В этой дебютной серии книг, автора бестселлера «Нью-Йорк таймс» Келли Армстронг, детектив отдела убийств из нашего времени оказывается в Викторианской Шотландии, в чужом теле и с убийцей на свободе.
20 мая 2019 года: Детектив отдела убийств Мэллори приезжает в Эдинбург дабы побыть со своей умирающей бабушкой. Вечером, во время пробежки, Мэллори слышит, как женщина зовет на помощь. Она забегает в переулок, где на нее нападают, и она теряет сознание.
20 мая 1869 года: Горничная Катриона Митчелл должна была наслаждаться отгулом на полдня, но той ночью ее обнаружили мертвой в переулке, где ее задушили… ровно за сто пятьдесят лет до того, как Мэллори была задушена на том же месте.
Придя в себя Мэллори обнаруживает, что находится в 1869 году в теле Катрионы, ей приходится быстро приспособиться к жизни горничной у гробовщика в викторианской Шотландии, несмотря на свое шоковое состояние. Вскоре она узнает, что ее босс, доктор Грей, подрабатывает судмедэкспертом и только что взялся за необычное дело — удушение молодого человека, похожее на нападение на нее саму. Она надеется, что поимка убийцы поможет ей вернуться в ее время, пока не стало слишком поздно.
«Раскол во времени» — это первая книга Келли Армстронг из чрезвычайно захватывающего цикла — сочетающего в себе романтику, детектив и фэнтези — с неожиданной развязкой и где «Чужестранка» встречается с «Алиенистом».
Келли Армстронг
Раскол во времени
Переведено специально для группы
˜"*°†Мир фэнтез膕°*"˜
Оригинальное название: A Rip Through Time
Автор: Келли Армстронг / Kelley Armstrong
Серии: Раскол во времени #1 / A Rip Through Time #1
Перевод: Natalifi, liuch, nasya29, VikAn, marmonn, viktoriaeboy
Редактор: Светланка Пачковская, ryshik80
Глава 1
Моя бабушка умирает, а я пью кофе. Я могла бы сказать, зачем же я оплачиваю услуги медсестер из хосписа. Я могла бы оправдаться тем, что Нэн спит и от меня все равно ничего не зависит. Я могла бы даже убедить себя, что если она и проснется, то никогда не обидится на меня за мое пятнадцатиминутное отсутствие. Но все это не важно. Я пересекла океан, чтобы быть рядом с ней в ее последние дни, а вместо этого нахожусь в эдинбургской кофейне, заказываю латте и чай, как будто это всего лишь очередной полуденный перерыв на кофе, как будто доктор не сказал мне тридцать минут назад, что человек, которого я люблю больше всего на свете, умрет еще до выходных.
Кафе переполнено, а персонала не хватает, страсти накаляются, люди ворчат и огрызаются, а мне хочется крикнуть им всем, чтобы они заткнулись и радовались дню, когда их худшее зло, что может с ними случиться — это пятиминутное ожидание. Вместо этого я разговариваю по телефону со своей мамой, склонившись над столиком, пытаясь хоть как-то уединиться. Посреди этого мучительно банального хаоса я говорю своей матери, что если она не сможет приехать сюда в ближайшие три дня, то она больше никогда не увидит свою собственную мать.
Я хочу выйти наружу, но я уже сделала заказ. Я хочу послать все к черту и пойти куда-нибудь в другое место, но бумажник остался в хосписе, а взятая с собой десятифунтовая банкнота уже превратилась в мелочь. Я хочу сказать маме, что перезвоню ей, но у нее лишь короткий перерыв в работе суда.
Я хочу, хочу, хочу… Я хочу так много, черт знает, чего.
«Ах если бы желания были лошадьми, нищие ездили бы верхом».
Я вспомнила, как эту фразу произносила Нэн, и тут же мои глаза застила пелена слез.
Сосредоточься, Мэллори. Утри нюни. Не здесь. Не сейчас.
— Я постараюсь сделать все, чтобы приехать, — говорит мама. — Если не смогу, то приедет твой отец.
— Папа не захочет, чтобы ты оставалась дома одна, если… когда… — Я не могу закончить фразу. Не могу.
Ее голос понижается до шепота, как будто я не единственная, кто ведет этот очень личный разговор в общественном месте. — Мы тоже не хотим, чтобы ты была там одна, Мэл.
— Это не так. Я с Нэн.
Она делает вдох. — И я очень, очень рада этому. Я…
— Два латте с куркумой, один масала-чай, один кофе сильной обжарки! — кричит бариста с раздражением, говорящим о том, что она уже не в первый раз объявляет мой заказ. Я едва слышу ее за низким ревом недовольства вокруг меня. А еще ее акцент. Возможно, каждое лето своего детства я проводила в Шотландии, но будучи тридцатилетней полицейской, преследующей карьерные цели, за много лет я была тут не дольше недели.
Я направляюсь вперед, прижимая телефон к уху. Мама все еще говорит, но я слушаю вполуха, сосредоточившись на том, чтобы забрать напитки и убраться отсюда к чертовой матери.
Я уже на полпути, когда мой телефон вибрирует. Беглый взгляд на номер заставляет меня выругаться себе под нос.
Это информатор, которая пропала месяц назад. Та, с которой я отчаянно пыталась связаться, опасаясь, что ее молчание не является добровольным.
Мне действительно нужно ответить на звонок, но я ни за что на свете не прерву маму, не тогда, когда ее голос дрожит от горя и страха. Я — спасательный круг для ее умирающей матери, и я не разорву его, чтобы ответить на рабочий звонок, каким бы срочным он ни был.
— Две порции куркумы! — кричит бариста.
— Мне, — говорю я, махая свободной рукой, когда подхожу к стойке.
— Я не буду мешать, — говорит мама.
— Извини, я просто захвачу кофе для медсестер. — Мой телефон продолжает вибрировать, пока я складываю чашки в картонный лоток. — Могу я перезвонить тебе через минуту?
— Лучше вечером, дорогая.
— Правда, я могу…
— Вечером, Мэл. Мне все равно нужно возвращаться в суд.
Она отключается. Я нажимаю кнопку ответа, чтобы ответить своему информатору, и ставлю последнюю чашку на лоток. Я открываю рот, когда поворачиваюсь, чтобы уйти… и врезаюсь в мужчину, стоящего прямо позади меня.
Лоток с кофе ударяется о его грудь. Я отшатываюсь назад как раз вовремя, чтобы не вылить на него четыре чашки горячей жидкости. Но капли все равно попадают на его белую рубашку.
— О Боже, — говорю я, поворачиваясь, чтобы поставить лоток. — Мне так жаль.
— Все в порядке, — отвечает он.
В Канаде такие заверения обычно произносят с теплотой. Здесь кажется, что они обязательны, произносимые с холодом в голосе, который всегда выводит меня из равновесия.
— Нет, не в порядке, — говорю я, протягивая ему пачку салфеток. — Позволь мне…
Он резко отпрянул назад. Можно подумать я собиралась его трогать.
— Я в порядке, — говорит он, и снова его слова холодны. Но никакого раздражения. Никакой злости. Только чувство ужасно занятого человека, который хочет, чтобы я перестала с ним разговаривать. Ну и пожалуйста.
Он подходит к стойке, делает заказ, берет салфетки и вытирает рубашку. Я колеблюсь, но пожилая женщина рядом со мной шепчет: — С ним все в порядке, дорогая. А теперь иди. Наслаждайся своим напитком, пока он не остыл.
Я киваю и бормочу слова благодарности. И тут я понимаю, что все еще держу в руке свой мобильный телефон. Я опускаю взгляд и вижу, что мой информатор повесил трубку.
Сейчас ночь. Моя бабушка спит. Медсестра предупредила, что она может никогда не проснуться, и я не уверена, что это плохо. Я хочу больше времени, гораздо больше времени, но она так измучена и испытывает такую сильную боль, что крошечная часть меня надеется, что она не проснется, а еще более крошечная часть задается вопросом, ради нее это или ради меня.
Я сказала медсестре хосписа, что собираюсь на пробежку, но на самом деле я убегаю так быстро, как только могу, и каждый звук шагов по тротуару вонзает кинжал вины в мое сердце. Я должна быть рядом с Нэн, а вместо этого я убегаю от ее смерти, как будто Жнец преследует меня по пятам.
Я на Грассмаркет. Я помню, как мама рассказывала мне, что во время учебы в университете она подрабатывала волонтером в приюте для бездомных. Его давно нет, и теперь вдоль улицы выстроились пабы. Она слишком оживленная для пробежки, даже в этот час. После возгласов неудовольствия и увертывания от туристов, я нахожу более тихую улицу с маленькими причудливыми магазинчиками, которые давно закрыты на ночь.
Я пробегаю мимо «приманки для туристов» с нарисованной на витрине петлей палача, которая напоминает мне, что когда-то Грассмаркет была местом казней. Нэн брала меня с собой к «Тени виселицы», когда ее впервые представили, наверное, лет десять назад. Там есть старая мемориальная доска в память о некоторых казненных, а во время реконструкции город установил рядом темные булыжники в форме виселицы. Ни Нэн, ни я никогда не были приверженцами истории, но, когда речь заходит о чем-либо макабричном, мы тут как тут.
Пока я вспоминаю, где именно находится это место, я улавливаю какое-то движение. Я поворачиваюсь так резко, что мои кроссовки скрипят. Передо мной простирается пустая улица.
При очередном движении я поднимаю взгляд на флаг табачной лавки, беззаботно развевающийся на ночном ветру.
Я выполняю круговые вращения плечами и делаю растяжку, упираясь одной ногой в фасад магазина. Я вдыхаю запах недавнего дождя и слабый запах сигар. Когда я прислушиваюсь, то слышу только ветер, гуляющий по узкой улочке.
Я наедине со своим горем, сожалением, яростью и чувством вины и последнее из упомянутого исчезает, когда я осознаю, насколько сильно мне нужна была эта пробежка. Шанс довести себя до изнеможения, позволив слезам высохнуть на моем лице. Возможность ослабить бдительность и собраться с мыслями, а затем вернуться, чтобы встретиться лицом к лицу с ужасом смерти моей бабушки.
Закончив растяжку, я бросаю взгляд на улицу и продолжительный выдох — почти с шипением, когда проходит сквозь зубы — вырывается у меня из груди. Как здесь красиво. Безмятежная, тихая, буквально западающая в душу, завораживающая красота. Так хочется задержаться, но я получила, чего хотела — частицу уединения, да и пришло время возвращаться.
Я перехожу на бег, когда слышу вскрик женщины. Моя первая реакция — вообще никакой реакции. Хоть это место и кажется тихим, но оно достаточно оживленно. Этот игривый возглас только заставляет меня тосковать по мгновению, которое пока недоступно моему восприятию. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз ходила в бар с друзьями.
Никто на смертном одре никогда не жалел, что проводил мало времени в офисе.
От наставления Нэн, сделанного на прошлое Рождество, у меня побежали мурашки по спине. Конечно, она была права. Если бы что-то случилось со мной сегодня вечером — случайное падение или пьяный водитель, — сожалела бы я, о том, что не попала в отдел тяжких преступлений? Или сожалела бы о том, что прошло шесть чертовых месяцев с тех пор, как я ужинала с друзьями? Прошел год с тех пор, как я ходила на свидание, и даже это было больше похоже на перепихон, чем на романтический вечер.
Я могла бы поклясться, что первый возглас прозвучал игриво, как у женщины, застигнутой врасплох другом, но, когда он раздается снова, это уже сдавленный крик. Крик восторга? Женщина, собравшаяся хорошо провести вечер, немного навеселе, развлекается с друзьями…
Возможно, но я все равно напрягаюсь, пытаясь услышать что-нибудь еще, на всякий случай.
Приглушенный шепот. Шарканье обуви по булыжникам. Затем тишина.
Я поворачиваюсь в сторону звуков, а моя рука машинально тянется к кобуре, которой разумеется у меня нет. Виной тому пять лет патрульной службы, в которой предпочтение отдавалось долгим ночам и неспокойным районам.
Звуки доносились из узкого переулка впереди. Я ускоряю шаг, а пальцы буквально зудят от отсутствия ножа, который я обычно беру с собой, когда бегаю по вечерам дома.
Вместо этого мои пальцы сомкнулись на телефоне. Я вытаскиваю его, собираясь позвонить 911.
911? Не та страна. Какой здесь номер экстренной службы? Черт возьми, я должна его знать. Уверена, что мама, бабушка и даже папа вбивали его мне в голову, когда я была маленькой. 511? Нет, это информация о дорожном движении. 411? Это справочная.
Мой большой палец скользит по экрану, но взгляд устремлен вперед. Надо понять с чем я имею дело, а уже потом искать местный номер.
Сжимая телефон в одной руке, я приближаюсь к концу переулка. В случае чего-то экстренного я наберу 911 и буду молиться, чтобы звонок перенаправили в местную службу спасения. Хотя я не думаю, что мне это понадобится. Чем дальше я иду, тем больше убеждаюсь, что сейчас прерву интимную близость. Свидание женщины в какой-то момент привело ее в изумление, и она вскрикнула. Они дурачились, а потом шептались друг с другом, а затем наступила тишина, когда они устроились в уединенном месте.
Это не означало, что я поверну обратно. Мне приходилось разнимать пары в темных переулках, потому что то, что я слышала, не звучало как по обоюдному согласию. И в половине случаев я была права.
Я проскальзываю в нишу магазина. При первом признаке взаимной страсти я исчезну. Однако я ничего не слышу. Может быть, они двинулись дальше, в поисках более уединенного места…
Всхлипы.
Я прижимаю руку к стене и наклоняюсь вперед, насколько осмеливаюсь, мои глаза полузакрыты, когда я напрягаю слух, пытаясь хоть что-то услышать.
Приглушенный звук, который я не могу разобрать.
Черт возьми, ну хоть что-нибудь.
Я достаю телефон, открываю браузер и успеваю написать половину фразы «Номер телефона экстренной службы Шотландии», когда раздается крик, прозвучавшее приглушенно слово, которое ни с чем не спутаешь.
«Помогите»
Затем еще один, крик недоумения и боли, и я срываюсь с места, прежде чем осознаю, что делаю. Я заскакиваю в переулок и…
Ничего.
Это скорее проулок, чем переулок, заставленный коробками и контейнерами для сбора мусора. Дорога уходит во тьму, и я мчусь по ней, следуя за всхлипываниями и приглушенными криками женщины, пока не достигаю угла, а там…
Пустой переулок..
Это узкий переулок с рядами магазинов вдоль него, и никого не видно.
Я вглядываюсь в темноту, освещенную единственной мерцающей лампой над дверью. Даже без лучшего освещения я абсолютно уверена, что здесь никого нет.
Должно быть, они ушли намного дальше. Пара просто продолжает движение, а я все неправильно поняла.
Я поворачиваюсь, собираясь идти назад, когда позади меня раздается вздох. Я в миг оборачиваюсь, поднимая кулаки, чтобы снова увидеть пустое пространство переулка.
Затем появляется мерцание. Смещение света. Вспышка василькового цвета, парящая, как дымка. Дымка превращается в платье. Длинное полупрозрачное платье. Проблеск светлых волос. Затем еще один вздох, пока силуэт смещается к стене, чтобы тут же исчезнуть, как только ударяется об нее.
Что за чертовщина?
Я часто моргаю. Проекция?.. Пожалуй. Какая-то видеопроекция для туристов. Молодая женщина в старомодном платье, сбитая с ног невидимым нападавшим. Я вглядываюсь в противоположную стену в поисках неисправного проектора.
Что-то промелькнуло позади меня. Уловила ли я шорох шагов по камню? Запах другого тела? Или просто колебание воздуха. Нэн назвала бы это шестым чувством, но я лишь знаю, что моя интуиция мне в этот момент приказала: — Повернись сейчас же! — и я подчинилась.
Я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда что-то приближается к моей голове. Я отклоняю голову в сторону и мельком замечаю грубую веревку, зажатую в руке мужчины.
Память выхватывает из мозга фразы мельком просмотренной статьи. Эдинбург. За последний месяц обнаружены два тела. Задушены. На их шеях старая веревка.
Искра осознания, которую заглушило гораздо более важное обстоятельство. На меня напали. Это вам не какой-то неисправный проектор с призрачным видео.
Моя рука врезается в его тело, и он отшатывается, кряхтя от боли. Его лицо поднимается, скрытое в тени темной толстовки. Затем капюшон наполовину откидывается назад и—
Это мужчина из кофейни. Мужчина, на которого я пролила кофе.
Если бы меня спросили, как он выглядит, я бы сказала, что не имею понятия. Я видела только его рубашку спереди, испачканную капельками кофе. Но я никогда не спрашиваю свидетелей, узнали бы они кого-нибудь, если бы увидели его снова, потому что в половине случаев они скажут «нет», но если я приглашу их на опознание, память вернется.
Вот и теперь. Я думала, что не видела его лица раньше, но как только он взглянул на меня — белый парень, лет тридцати пяти, обычное лицо, светлые волосы, темные глаза… Я его знаю. Вне всяких сомнений.
В переполненном заведении я пролила несколько капель кофе на его одежду и теперь он здесь, одетый в черную толстовку с капюшоном и с куском ветхой веревки в руке.
Это так глупо, но именно в этот момент я допустила ошибку. Моя нога взлетает вверх для удара, тут я узнаю его и колеблюсь. Он уклоняется. Я спотыкаюсь, пытаюсь выпрямиться, и в мгновение ока веревка оказывается на моей шее.
Я пытаюсь просунуть под нее пальцы, а в голове крутится вихрь из двадцати инструкций, голосящих в едином порыве о правильном порядке действий. Я учила женщин, как в любой ситуации можно отбиться от нападающего, а теперь я безрезультатно цепляюсь за веревку, которая уже обвилась вокруг моей шеи.
Все произошло так быстро.
Черт возьми, насколько же быстро все произошло. Часть меня проклинает то время, когда я со спокойствием в голосе декламировала очередной женщине принципы самообороны… Просуньте пальцы под то, что вас душит. Немного свободного пространства. Укус. Удар ногой. Кулаком. И кричите.
Кричать? Я не могу дышать. Как, черт возьми, я могу кричать?
Я вцепляюсь в веревку, но она уже впилась мне в шею и мои ногти лишь царапают ее. Я бью ногой назад. Удар сзади. Боковой удар. Удар с разворота. Я знаю их все, но моя нога ни разу не соприкоснулась с ним. Даже когда мне удается завести руку за шею, единственное, что я нахожу — это веревка.
Он не сказал ни слова. Не издал ни звука.
Мои кроссовки шаркают по камням, и мне нечем дышать. Мир окрашивается красным по краям.
Я задыхаюсь. Я сейчас умру, и я ни черта не могу с этим поделать.
Биться. Только это мне и остается. Сражаться любым возможным способом.
Моя нога, наконец, достигает цели. Жесткий удар. Мужчина кряхтит и пошатывается, а я снова обретаю равновесие. Я бросаюсь вперед, но он уже приходит в себя и сбивает меня с ног.
Мужчина снова дергает за веревку, как будто теряя терпение. Я ведь так долго умираю. Я поворачиваюсь, в конце переулка мерцают две фигуры. Молодая женщина с медово-белокурыми волосами и в васильковом платье, в то время как темная фигура сжимает руками ее горло.
Фигуры исчезают, и я снова борюсь, но теряю равновесие и могу только махать руками.
Мне очень жаль, Нэн. Мне жаль, что меня не будет с тобой. Я знаю, что обещала…
Мир погружается во тьму.
Глава 2
Я очнулась на кровати, которую назвать мягкой язык не поворачивается, но учитывая произошедшее, мне и каменный пол был в радость. Все лучше, чем деревянный гроб.
Под головой грубая подушка, на мне жесткое одеяло. Больница? Когда я приоткрываю глаза, боль пронзает мой череп, и я снова их закрываю.
В ребрах ощущение сдавленности, как будто их туго перевязали, но ничего не болит. На мне что-то похожее на больничный халат, который топорщится, когда я двигаюсь.
В комнате прохладно и сыро и чувствуется запах… камфоры? Это слово приходит на ум, хотя я даже не знаю, что это такое. Что-то из лекарств. Тогда, без сомнения, больница.
Без сомнения? Для больницы слишком тихо. Никаких шагов по линолеуму. Ни скрипа каталки или колес тележки. Ни пиканья медтехники, ни шепота голосов.
Я снова пытаюсь открыть глаза, но боль останавливает меня.
Я выжила. Это все, что имеет значение. Мужчина заманил меня этой проекцией, и я попалась на его удочку. Кто-то, должно быть, услышал шум и спас меня.
Тогда, в переулке, мне пришла на память статья, присланная коллегой, который также стремился к продвижению по службе. Согласно статье, в Эдинбурге были найдены два тела, возможно, первые шаги зарождающегося серийного убийцы.
Мой коллега пошутил, что, возможно, я могла бы расследовать это и стать криминалистом в Скотленд-Ярде. У меня не хватило духу сказать ему, что Скотленд-Ярда нет в Шотландии. Скажем так, у одного из нас больше шансов подняться по карьерной лестнице в правоохранительных органах, чем у другого.
Я только бегло просмотрела статью, в основном просто чтобы успокоить себя, что я не стану жертвой номер три. Жертвами были мужчина средних лет, убитый в полдень в своей машине, и пожилая женщина, убитая в своем саду. Поскольку орудие убийства — старая пеньковая веревка, это наводило на мысль о связи между ними, полиция подозревала, что есть связь и между самими жертвами. Целенаправленные убийства, а не действия серийного убийцы, мотивированные острыми ощущениями.
Туристке, вышедшей на пробежку, как бы вообще не должно ничто угрожать… Ну, если только она не пролила кофе на убийцу.
Я все еще пытаюсь переварить все случившееся. Я стала мишенью для убийства не потому, что у меня был полис страхования жизни или давняя вражда с соседом. На меня напали из-за бытового инцидента. Всего лишь случайность, за которую я искренне извинилась и попыталась загладить свою вину. До смешного обидно.
Что ж, теперь времени предостаточно, можно поразмыслить над этим и позже. Пока же шутка моего коллеги может стать реальностью. По крайней мере, та часть, где я помогаю в расследовании убийств.
У меня есть важная информация о серийном убийце. Лицо, запечатлевшееся в моей памяти. Мотив, каким бы абсурдным он ни был. Возможное местонахождение, поскольку рубашка мужчины без пиджака предполагала, что он работает в ближайшем офисе. Я знаю, как он выглядит, как выбирает своих жертв и где полиция может начать его поиски. Было бы гораздо лучше, если бы я узнала об этом как полицейский, а не как жертва. Неважно. По крайней мере, я не умерла.
Умерла.
Нэн.
Я приподнимаюсь на постели, моя голова и желудок взывают о помощи, пока я сглатываю желчь. Я давлюсь, и усилием заставляю желудок успокоиться. Если меня вырвет, они оставят меня в больнице, а мне нужно добраться до Нэн. Все остальное может подождать.
В комнате темно. Я моргаю, чтобы удостовериться, что мои глаза не закрыты. Нет, не закрыты. Голова гудит и мысли проносятся светлячками, словно искры, которые исчезают прежде, чем я успеваю их поймать.
Что-то не так.
В больничных палатах не так темно. Сколько раз Нэн ругалась по этому поводу? Даже среди ночи в них полно света.
Я не в больнице.
Я вскакиваю с кровати, проклятый халат сковывает мои ноги, и я чуть не падаю лицом на пол. Хотя мой наряд и ограничивает движения, но не запрещает. А когда мои глаза привыкают к темноте, я различаю полоску яркого света под дверью.
Я стою на грубом ковре, но через шаг оказываюсь на ледяной древесине. Я улавливаю запахи, которые не узнаю. В голове все время крутится «камфора». Это слово кажется мне старомодным. Может что-то из дома Нэн?
Нэн.
Я зажмуриваюсь. Прекрасно. Мои мысли превратились из лениво порхающих светлячков в пчелиный рой, жужжащий вокруг с жалами наготове.
Не спеши.
Шаг первый: открой дверь.
Я делаю еще два шага, прежде чем проклятый халат запутывает мои ноги, и я спотыкаюсь.
Почему, черт возьми, этот больничный халат доходит мне до щиколоток? Для того, чтобы этот вопрос сформировался, требуется больше времени, чем следовало бы, что доказывает, что мой мозг все еще затуманен. Я дергаю одежду. Она больше похожа на ночную рубашку, и под ней что-то есть, что мешает мне глубоко дышать. Я провожу руками по бокам.
Я ношу корсет?
Черт возьми, я ношу корсет и ночную рубашку. Еще какой-то парик — я чувствую волосы на спине там, где они обычно достают до плечей.
Я не в безопасности и не в больнице. Нападавший похитил меня, придушил до потери сознания и привел в какое-то… Я бы сказала «логово», если бы это не звучало как у злодеев из комиксов. Меня похитили, нарядили в халат, корсет и парик. Я вдруг пришла в ужас от ответа на вопрос: «Где, черт возьми, я?»
Может, в Эдинбурге и есть серийный маньяк, но не он на меня напал. Это совершенно другой вид нападения. Такой, от которого выворачивает желудок даже у опытных детективов.
Дыши, Мэллори. Просто дыши.
Я так и делаю. Я сдерживаю надвигающийся ужас и делаю глубокий вдох. Вернись к первому шагу. Попробуй открыть дверь.
Я делаю два шага по направлению к свету, но снова запутываюсь в одежде, и, пошатываясь, иду вперед, натыкаясь руками на что-то твердое, что выворачивает мне запястье и заставляет произнести череду проклятий.
Далекий вздох. Затем быстрые шаги.
Я отступаю, поднимая кулаки. Дверь распахивается, и яркий свет проникает внутрь, вызывая резкую боль в голове и заставляя прикрыть глаза, позволяя мне лишь мельком увидеть вошедшего. Это девушка, не старше двенадцати, освещенная ярким светом, ее контуры размыты из-за моей головной боли. Она держит что-то вроде игрушечного ведерка с песком.
Мой мозг отказывается нормально работать. Я вижу молоденькую девочку и, принимая во внимание тот ужас, что произошел со мной, я могу представить только то, что она должно быть является еще одной жертвой. Но она ведет себя как ни в чем не бывало, бродя по дому с игрушкой.
Я сглатываю и заставляю себя сохранять спокойствие.
— Привет, малышка, — говорю я странным голосом. — Я не знаю, где я, но не могла бы ты мне помочь…
Она кричит. Бросает ведро и мчится обратно по коридору. Я стою и смотрю ей вслед.
Только когда она убегает, мой разум заканчивает обрабатывать ее облик. Двенадцатилетняя девочка, шатенка, с карими глазами, небольшим количеством веснушек и худощавой фигурой. Ее волосы убраны под странную маленькую шапочку, которая подходила к платью, похожему на что-то из исторической драмы, простому и синему, с соответствующим белым фартуком.
Я смотрю на ведро. Оно сделано из деревянных реек с железными кольцами, а его содержимое растеклось лужей на полу — это парящая вода, от которой пахнет так же как и в моей комнате — лекарственный, вязкий запах.
Перевожу взгляд на холл. Это коридор с золотыми дамасскими обоями, которые я помню по дому моей прабабушки. Рядом с моей комнатой горит свет. Латунный светильник на стене, извергающий белое пламя.
Я делаю еще один шаг назад, натыкаясь на то, о что ударилась ранее. Это шкаф, в верхней части которого стоят керамические миска и кувшин, а также небольшое зеркало на подставке. Шкаф из темно-красного дерева, две двери закрыты латунным замком с выгравированным китайским драконом.
У меня скручивает живот и подступает тошнота. Меня похитили и бросили в чью-то больную фантастическую версию викторианского дома с бедным ребенком, которого заставили играть роль горничной.
Тошнота перерастает в гнев, когда я снова вдыхаю. Хорошо, что бы это ни было, я справлюсь, и я смогу помочь той девушке. Мне просто нужно понять, что происходит, и подыграть. Помочь ребенку; поймать этого ублюдка; спасти себя.
Выпрямляюсь, мой взгляд поднимается к зеркалу, к моему отражению в нем, и…
На меня таращится блондинка из переулка.
Глава 3
Я стою перед шкафом, уставившись на отражение белокурой девушки из переулка. Очевидный ответ — я смотрю на другую проекцию. Я даже не успеваю подумать об этом, потому что моя первая реакция — испуганно отпрянуть назад, но девушка в зеркале повторила мои движения.
Ее шея покрыта синяками, на виске повязка, словно ее ударили туда, и я тут же мысленно переношусь в переулок, слышу, как она задыхается и падает, вижу руки, сжимающие ее горло.
Девушке — я бы даже сказала, молодой девушке — не больше двадцати. Медово-светлые волосы, вьющиеся до середины спины. Ярко-голубые глаза. Среднего роста, с изгибами, еле сдерживаемые корсетом на груди.
Не я.
Это совершенно не я.
Я делаю глубокий вдох. Или пытаюсь, но корсет сковывает движения. Я смотрю вниз и вижу, что на мне платье. Хлопковое платье с длинными рукавами, похожее на то, что было на сбежавшей девочке. Когда я провожу руками по лифу, я чувствую жесткость под ним.
Кто укладывает раненую молодую женщину в постель в платье и корсете?
Я почти смеюсь над своим возмущением, как будто эта «девушка» — незнакомка, а я негодую от ее имени.
Эта незнакомка — я.
Послышались глухие звуки шагов на лестнице. Тяжелые шаги по скрипучему полу, и топот более легких. Я делаю туловищем движение вверх, словно собираюсь выскочить из платья, только чтобы резко вдохнуть. Затем подбираю юбки — фраза, которую у меня никогда не было причин использовать раньше, — и бегу к двери, закрывая ее до того, как люди достигнут верха лестницы.
Несколько мгновений спустя кто-то поворачивает ручку, а я прислоняюсь спиной к двери.
— Катриона? — говорит женщина. — Открой дверь.
Я закрываю глаза прижимаясь к двери, и понятия не имею, что делаю, но ясно только то, что я не хочу ни с кем встречаться, пока не выясню, что, черт возьми, происходит.
— Алиса, ты уверена, что она проснулась? — спрашивает женщина.
Голос девушки:
— Да, мэм. Она стояла на ногах и говорила, хотя то, что она сказала… Ее разум, должно быть помутнел от удара.
Женщина ворчит:
— Только этого не хватало.
Я с трудом разбираю акцент, который кажется более сильным, чем я привыкла в Эдинбурге. Мой мозг сглаживает ее речь в нечто, чей смысл я могу уловить.
— Катриона? — повторяет пожилая женщина.
Я прочищаю горло и играю роль словно в историческом романе, одновременно посылая слова благодарности моему отцу, профессору английского языка.
— Боюсь, я больна, мэм, — говорю я. — Можно я еще полежу в постели?
Я вздрагиваю. Я звучу как актриса уличного театра в исторической драме. Даже мой голос не мой. Это более высокий тембр, с сильным шотландским акцентом.
Когда в ответ тишина, я задаюсь вопросом, не переборщила ли я с «историческим романом».
Еще шаги. Эти громкие, шаркают подошвами по полу холла.
— Сэр, — говорит пожилая женщина.
— Что, черт возьми, происходит? — Мужской голос, резкий от раздражения, с более мягким акцентом.
— Это Катриона, сэр, — говорит девушка. — Она очнулась.
— Очнулась? — В голосе мужчины нотки искреннего шока.
Ручка дергается. Дверь приоткрывается на дюйм, прежде чем я ударяю по ней, заставляя ее закрыться.
— Она подперла дверь, сэр, — снова говорит девушка Алиса. — Она не в себе.
Мужчина бормочет что-то, чего я не разбираю, а пожилая женщина фыркает.
— Катриона, — говорит он твердо и отрывисто, словно обращаясь к собаке. — Открой эту дверь, или я открою ее за тебя.
— Я больна, сэр, и…
Дверь распахивается, отбрасывая меня вперед, когда в комнату входит мужчина. Ему около тридцати, он крупный и грубо сложенный, с квадратной челюстью и широкими плечами. Должно быть, он работает в конюшнях, судя по грязи на его мятой одежде. Взлохмаченные черные волосы. Темная тень бороды. Смуглая кожа. Грозный взгляд на его лице, который заставляет меня поджать колени, чтобы не отшатнуться.
Он проходит через комнату и раздвигает тяжелые портьеры, сквозь которые просачивается серый свет облачного дня. Затем он поворачивается ко мне.
— За каким чертом ты вылезла из постели? — говорит он. — Вернись туда сейчас же.
— Черта с два! — слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить, и его темные глаза расширяются.
Я на распутье. Так хочется закатить скандал, требовать ответов. Где я? Что происходит? Я уже поняла, что мое изначальное предположение оказалась ложным. Это не тот парень, который напал на меня, и это не историко-фэнтезийная игра какого-то больного убийцы.
Так что же делать? Я не знаю, но интуиция подсказывает мне подыграть. Плыть по течению. Получить ответы, не создавая проблем.
— Прошу прощения, — говорю я таким тоном, который никак нельзя назвать извинительным. — «Кажется, меня ударили по голове, и я не совсем в себе». И это еще мягко сказано. — Скажите, пожалуйста, кто вы?
— Я мог бы быть твоим работодателем, Катриона.
— Имя?
Тихий вздох, я оглядываюсь, чтобы увидеть маленькую девочку — Алису — смотрящую на меня выпученными глазами.
— Ваше имя, пожалуйста, сэр? — говорю я.
— Дункан Грей.
— Для тебя Доктор Грей, — фыркнула пожилая женщина. Я бросаю на нее взгляд. Судя по лицу, ей не больше сорока, но у нее волосы цвета стали и под стать свирепый взгляд.
— Это миссис Уоллес, — продолжает Грей. — Моя экономка.
— А я?
Его густые брови хмурятся. — Ты действительно не помнишь?
— Боюсь, что нет, сэр, из-за шишки на голове. Если бы вы любезно помогли мне, ответив на мои вопросы, я была бы вам очень признательна.
— Задавай свои вопросы мне, — огрызается миссис Уоллес. — У хозяина нет времени на твои глупости.
Грей отмахивается от нее, его взгляд по-прежнему устремлен на меня. Пристальный, оценивающий. Значит, врач? Я присматриваюсь к его рубашке и вижу, что то, что я приняла за грязь, — это чернильные пятна… Или мазок сажи… Стоп, это кровь?
Грей отстраняется. — Ты Катриона Митчелл. Девятнадцати лет. Горничная у меня и моей овдовевшей сестры, которая в настоящее время находится за границей.
— А это место? Это ваш дом, я полагаю. А город? Эдинбург, не так ли?
Миссис Уоллес продолжает свирепо смотреть на меня, в то время как Алиса наблюдает за мной со смесью ужаса и восхищения. Пока шли допросы, я вела себя исключительно вежливо, но, наверное, все же недостаточно для горничной викторианской эпохи.
Однако, если Грей и обижается, он этого не показывает. — Да, это мой дом. Да, он в Эдинбурге, — на губах появляется едва заметная ухмылка, — В Шотландии.
— А число, сэр?
22 мая.
Прежде чем я успеваю открыть рот, он добавляет: — Тысяча восемьсот шестьдесят девятого. Сегодня 22 мая 1869 года.
Глава 4
20 мая 1869 года Катриона Митчелл наслаждалась отгулом на полдня, но той ночью ее обнаружили в переулке, где ее задушили… ровно за сто пятьдесят лет до того, как я была задушена на том же самом месте.
Я проснулась в середине утра, и остаток дня прошел в тумане отрицания, пронизанном приступами расследования. В конце концов, я детектив. Столкнувшись с вопросом, я ищу ответы. Я также дочь адвоката. Я играю здесь обе роли — как детектив, я собираюсь состряпать дело, и как дочь своей матери, я пытаюсь его развалить.
Какие здесь могут быть варианты? Я вижу сон или это злой розыгрыш, а может меня накачали наркотиками до галлюцинаций. Пока все это не похоже на ответы и поэтому я не могу доверять своей интуиции. Первый шаг — найти что-то, что не соответствует периоду времени. Для этого я автоматически тянусь к своему телефону, чтобы начать сверять свое окружение с фактической историей. Но без мобильного телефона — или интернета — я должна полагаться на любительское знание викторианской эпохи, и в этом, разумеется, меня можно одурачить. Кроме того, если это сон, то он в любом случае соответствовал бы моим ожиданиям.
Тем не менее, я пытаюсь найти дыры в ткани этой реальности. Я смотрюсь в зеркало, на случай, если это какой-то трюк. Но я не уверена можно ли вообще такое провернуть, тем более, когда я опускаю голову вниз — я вижу чужое тело. Это возвращает меня к теории наркотиков и галлюцинаций.
Проверяю свои волосы. Это не парик и не наращивание волос. Моя внешность мне абсолютно не знакома, и нет ни единого шанса, что на мне какой-то особо-искусный макияж.
Затем проверяю свое нижнее белье — то еще приключение — на случай обнаружения современного белья в его слоях, что показало бы логическую несвязность в галлюцинации или сновидении. Не, белье точно не современное. А вот и труселя…
Стоп! А где на них промежность? Две боковины трусов вместе соединены, но открыты в районе промежности. Может я их порвала? Нет, по-видимому это предусмотрено выкройкой, и мне кажется, что я нашла наконец логическую несостыковку… но только до тех пор, пока мне не понадобилось воспользоваться ночным горшком с учетом всех слоев юбок, в результате чего я поняла почему на моем нижнем белье нет промежностей.
Также проверяю свои умственные способности. Проговариваю буквы алфавита в обратном порядке. Прохожу по прямой линии. Жонглирую словами из любимой мною поэзии. Я не нахожусь под наркотическим или каким-либо другим опьянением.
Очнувшись, я предположила, что преступник использовал видеозапись нападения на девушку, чтобы заманить меня в переулок. Игнорируем тот факт, что сейчас я в теле этой девушки. Так есть ли в моей версии логика? Парень из кофейни следил за мной. Какова вероятность того, что он включил видео на маршруте моей пробежки в надежде, что я услышу запись и отреагирую?
Нет. Я слышала именно Картиону. Я видела Катриону. Нападавший лишь воспользовался возможностью. Я любезно забежала в темный переулок, и такой удобный случай он упустить не мог.
Позднее утром Алиса приносит завтрак, но мне кусок в горло не идет — хочу разобраться, что происходит. Удается задать девочке пару вопросов, прежде чем она удирает. Грей быстро осматривает мою рану, а днем миссис Уоллес самолично доставляет обед, сдобренный порцией нравоучений (в основном о том, как мне повезло работать в этой семье), но я не расположена ни к тому, ни к другому: вяло выуживаю кусочки еды и полезную информацию. После заявления миссис Уоллес, что я вполне здорова, меня отправляют наверх, в уголок Катрионы.
С наступлением ночи я выскальзываю из своей комнаты и спускаюсь вниз. Кружу по бесчисленным ступеням словно во сне, пока, выглянув в окно, выходящее на улицу, не осознаю, что нахожусь в «таунхаусе». В Канаде это означает сравнительно небольшой дом, примыкающий к другим таким же. Дом, где я сейчас, величиной не уступает загородному мини-особняку: три этажа, мансарда, где спят горничные, и благоустроенный подвал с кухней и комнатой миссис Уоллес.
Пока я была без сознания, меня уложили в комнате для гостей на третьем этаже. Здесь же находятся спальни Грея и его сестры. На втором — столовая, гостиная и библиотека. Что на первом — понятия не имею: двери заперты, а найти что-нибудь похожее на отмычку не так-то просто.
Тщательно осматриваю доступные мне помещения. Я, действительно, в девятнадцатом веке. И кроме предметов, которые ожидала увидеть, встречаю и неожиданные, но, по размышлении, подходящие времени. Например, газовое освещение и угольное отопление. В моем воображении этот период ассоциируется со свечами и дровами. Не уверена, что когда-нибудь задумывалась над тем, что пришло им на смену, но почему бы не газ и уголь?
Обстановка… не хочу сказать «ужасающая». Это преувеличение. Небольшое. Но ее слишком много: картин, украшений, мебели, — и, похоже, яркие расцветки — пунктик викторианцев. От ряби в глазах спасает приглушенное газовое освещение в сочетании с плотными портьерами. Представляю, что в тот день, когда они получат электричество и узрят комнаты во всей красе, убегут с воплями и обожженными сетчатками. И опять же, я не такого ожидала, но подсознание твердит: «Да, это викторианский стиль».
Рыскаю по дому и ненавязчиво расспрашиваю Алису о жильцах. Грей и его овдовевшая сестра живут вдвоем. Из прислуги — миссис Уоллес, Катриона и Алиса; есть еще приходящий садовник мистер Талл, а также конюх Саймон.
Наличие прислуги и фешенебельного дома говорит о том, что семья относится к, я бы сказала, верхушке среднего класса. И, кстати, Грей на самом деле не врач. То есть, формально он врач (я нашла дипломы Королевского колледжа: бакалавра медицины и магистра хирургии), но вместо того, чтобы спасать жизни людей, он провожает их в мир иной. Он гробовщик и, похоже, продолжил семейное дело.
Этой ночью я оцениваю факты, привожу доказательства, а мой внутренний адвокат все их опровергает. В конечном счете, принять то, что случилось, помогла не моя профессия и не профессия моей матери, а Нэн. Она выросла в семье, где феям выставляли сливки, и любила собирать фольклор. Если бы Нэн спросили, верит ли она в такое, она бы ответила: «Не «не верю». Огромное количество слышанных ею историй не позволяло захлопнуть дверь в другой мир. Сомневаюсь насчет фей, но она допускала возможность существования того, что не могла объяснить наука: привидений, телекинеза и… путешествий во времени.
И потом, не могу же я сбросить со счетов слова образцового сыщика — Шерлока Холмса.
«Отбросьте все невозможное; то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался.»
Что-то случилось в том переулке. Двух женщин душили в одном месте, в один вечер с разницей в сто пятьдесят лет. Думаю, это были не отголоски моего сознания, я увидела само нападение на Катриону… через раскол во времени. Я услышала ее крики. Прибежала. А когда таким же образом напали на меня, время переплелось, и я вселилась в нее.
Получается, Катриона в моем теле лежит на больничной койке двадцать первого века? Смогу ли я вернуться обратно, если окажусь там, где мы поменялись?
Я вернусь туда. Однако сейчас никуда не деться. Днем я играла «смущенную и сбитую с толку жертву с травмой головы», что дало мне повод остаться в своей постели, выздоравливая, пока я разбиралась со своей ситуацией. В противном случае, я подозреваю, миссис Уоллес заставила бы меня работать, сразу как только я проснулась.
Как только я приняла путешествие во времени в качестве ответа, я направляюсь прямо к входной двери, прежде чем осознать, что понятия не имею, где я и как вернуться в этот переулок. Мой мозг настаивает, что это не проблема. Просто вытащить свой телефон и пусть GPS направит меня обратно на Грассмаркет. Ага…
Хотя входная дверь заперта, для открытия изнутри не требуется ключ, так что я не в ловушке. Но сначала я накоплю больше данных, а уже затем рискну выйти.
Миссис Уоллес уже заявила, что завтра я вернусь к своим обязанностям. Это нормально. Это единственный способ получить информацию, которая мне нужна, чтобы вернуться в проулок, где я прошла сквозь время. Игра в горничную — неизбежное зло, если я хочу избежать отправки в сумасшедший дом за странное поведение.
Здесь у меня есть еда, кров и работа, которая не может быть такой уж сложной. Все ожидают, что я буду «немного не в себе» после травмы. Пока я во всем разбираюсь, я буду такой же милой и скромной, как любая викторианская девица, такой же тихой, как и ожидают от служанки.
У меня есть миссия, состоящая из трех простых шагов:
Найти дорогу назад.
Вернуться к Нэн, пока не стало слишком поздно.
Рассказать полиции все, что я знаю, чтобы остановить убийцу.
Казалось, что была полночь, когда миссис Уоллес постучала кулаком в мою дверь. Я тянусь к телефону, чтобы проверить время, и кладу руку на пустую тумбочку.
— Уже почти пять, — говорит она, просовывая голову. — Ты собираешься лежать до рассвета?
— Извините, — говорю я. К счастью, мой голос приглушен, когда я перефразирую. — Извините, мэм. Кажется, я потеряла свой будильник.
Ее широкое лицо сморщивается:
— Свой что?
— Мой… — я кашляю. — Мой, эм… — как просыпаются викторианцы, если они не изобрели будильники? — Извините, мэм, — повторяю я. — Это больше не повторится.
Ее глаза сужаются, как будто я иронизирую. Отводит их и говорит:
— Убери свои ленивые кости с этой кровати. Я жду, что ты оденешься и спустишься вниз через четверть часа, иначе ты не получишь чай.
Она захлопывает дверь. Я стону. Из наших кратких разговоров стало ясно, что миссис Уоллес не фанат Катрионы. Я не знаю, является ли это конфликтом личностей или просто продуктом времени, когда у женщин так мало власти, что они используют ее друг против друга с ненужной бодростью.
Ненужная бодрость? Я улыбаюсь про себя. Даже мой внутренний диалог начинает звучать положительно в викторианском стиле. Это трюк, на самом деле. Неестественная речь. Пятидолларовые слова — спасибо папе, я знаю их много. И ради бога, не упоминай вещи до того, как они были изобретены. Конечно, проблема в том, что я не знаю, когда они были изобретены. В тысячный раз за два дня я ловлю себя на том, что тянусь к телефону. Я могла делать это с детства, и теперь я чувствую себя потерянной без этого легкого доступа к виртуальной вселенной данных.
Ты детектив, разберитесь.
Да, подумай, прежде чем сказать. Действуй осмотрительно. Я горничная. Никто не будет ожидать, что я буду говорить много. По крайней мере, я сохранила голос и акцент Катрионы. Это поможет. В противном случае каждое слово следует произносить с осторожностью и обдумыванием, пока я не буду уверена, что не имею в виду вещь, которая появится лишь через двадцать лет.
Я знаю одну вещь, которая не была изобретена. Центральное отопление. Как я обнаружила прошлой ночью, хотя дом в основном отапливается углем, в нем все еще есть пара дровяных каминов. В моей комнате есть небольшая угольная жаровня, которая, я уверена, прекрасно справится со своей задачей, как только я разберусь, как ею пользоваться.
Итак, в моей комнате холодно, несмотря на то, что я закрыла окно. В одеялах, слава богу, недостатка нет, но как только я отбрасываю одеяла, я словно захожу в морозильную камеру. Я тянусь к прикроватной лампе… только чтобы вспомнить, что она маслянная. Мои дрожащие пальцы изо всех сил пытаются зажечь ее.
В моей комнате есть газовое освещение, но миссис Уоллес вчера поймала меня на его использовании и устроила мне ад. Видимо, иметь газовое освещение и иметь право им пользоваться — разные вещи, по крайней мере, если ты простая домработница.
Мои апартаменты размером с комнату общежития колледжа, с узкой кроватью и крошечным окном. Спаленка или тюремная камера. Однако это отдельная комната с запирающейся дверью, и, судя по тому, что я видела в фильмах о комнатах для прислуги, мне дико повезло.
Я достаточно легко натягиваю форму. Я тренировалась вчера, так что сегодня утром это не заняло у меня целый час. Проклятый корсет — еще не самое худшее. Одежда, слой на слое.
Возможно, вчера я проклинала эти слои, но сегодня утром я с удовольствием натягиваю их. По крайней мере, они согреют меня. Может быть, дело в этом.
Далее идут мои утренние «омовения». Во всяком случае, я думаю, что это правильное слово. Звучит достаточно старомодно.
У меня есть старая подруга по колледжу, которая обожает любовные романы, и я пользуюсь любой возможностью, чтобы напомнить ей, что у этих лихих герцогов были бы желтые зубы и воняло потом. Судя по Грею и его персоналу, это неправда, и я не знаю, то ли в викторианской эпохе выше ли уровень гигиены, чем я ожидала, то ли он просто выше в доме врача.
Гигиена зубов не так страшна, как я опасалась. В туалетных принадлежностях Катрионы есть щетка с щетиной и порошок, которым я чищу зубы, надеясь, что не перепутала его назначение и не умру от отравления мышьяком. Конечно, не имея ни малейшего представления о том, что содержится в викторианском зубном порошке, я все равно могу от него упасть замертво, но, по крайней мере, мои зубы будут чистыми.
Я заканчиваю сборы расческой из щетины, мылом и чистой водой. Было бы еще лучше, если бы эта вода не была ледяной, но, по крайней мере, она меня будит.
Я все еще умываюсь, когда часы внизу бьют четверть часа.
Черт!
Я имею в виду «пропади ты пропадом». Э-э, нет, почти уверена, что это тоже не является исторически точным. На самом деле у меня сложилось очень сильное впечатление, что скромные молодые горничные не используют ненормативную лексику, по крайней мере, вслух.
Я мчусь в холл, и слышу удивленный писк, поворачиваюсь чтобы увидеть Алису, которая моргает, глядя на меня. Ладно, видимо скромные молодые горничные также не сносят коридоры. Я делаю быстрый реверанс в извинении, и ее глаза расширяются от шока.
Правильно, горничные не будут делать реверанс другим горничным. Это для хозяина и хозяйки дома. А реверанс в 1869 году вообще актуален?
Я машу Алисе, которая нерешительно поднимает пальцы.
Разве люди не машут руками в викторианской Шотландии? Черт возьми, это будет и вполовину не так просто, как я думала. Мне нужно избегать не только современной речи и упоминаний современности, но и современных жестов, современных обычаев, современного всего.
И чем дольше я буду об этом беспокоиться, тем позже я буду готова начать работу. Я подозреваю, что миссис Уоллес не шутила по поводу пропуска завтрака. Мне нужно только день-два помучиться «в сервисе», прежде чем у меня будет то, что мне нужно, чтобы попасть домой.
Я спускаюсь по лестнице на четыре этажа вниз на кухню в подвале. Это маленькая комната, пылающе жаркая и чистая, как операционная, с висящими ножами, как в фильме ужасов. От запаха свежего хлеба, горячего чая, жареной ветчины у меня урчит в животе, и я спешу к двери в «залу для прислуги», где мы едим.
— Вы ожидаете, что вам подадут чай, мисс Катриона?
И тут я вижу поднос на прилавке. Дымящийся чайник. Ломтики свежеиспеченного хлеба, крошечные серебряные и стеклянные мисочки со сливочным маслом и что-то маринованное. Также есть пустая тарелка для ветчины и яиц-пашот, которые готовятся на плите.
Я направляюсь к подносу, и мой желудок урчит от признательности. Я скажу так о Шотландии девятнадцатого века: еда оказалась лучше, чем я ожидала.
Я тянусь к подносу с завтраком, когда миссис Уоллес говорит:
— Я еще не закончила с этим. Пей свой чай и дай мне время доварить его яйца.
Его яйца.
Это завтрак Грея.
— Прошу прощения, мэм, — говорю я и сопротивляюсь позыву сделать реверанс. — А где я могу найти мою утреннюю еду?
Я следую за ее взглядом до чашки чая и куска свежего хлеба без масла. Перевожу взгляд с нее на скудную трапезу, надеясь на недопонимание.
Неа. Ну хотя бы не черствый хлеб и вода.
Я поглощаю еду, изо всех сил стараясь не пожирать ее как голодный зверь. Пересечение ста пятидесяти лет отнимает у человека много сил, а этот кусок хлеба только разжигает мой аппетит.
Как только он закончился, я поворачиваюсь к миссис Уоллес, чувствуя себя Оливером Твистом, протягиваю свою тарелку.
— Пожалуйста, мэм, можно мне еще кусочек?
— И пусть завтрак доктора Грея остынет? Ты получишь свою еду после того, как хозяин поест.
Должно быть, я смотрю с облегчением, потому что она машет рукой в сторону моей пустой хлебной тарелки:
— Ты решила, что я перестала тебя кормить? Я веду надлежащее домашнее хозяйство. Вам понадобится полный живот, если вы собираетесь выполнять свои обязанности. Хозяйка вернется через два дня, а вы бездельничаете, мисс Катриона.
Я была без сознания.
— Со вчерашнего дня нет, — она перекладывает яйца-пашот в крошечные серебряные чашечки. — Теперь отбрось лень и начинай работать.
Я направляюсь в сторону нуждающейся в уборке комнаты, надеясь что выбрала правильное направление.
Она прочищает горло:
— Ты ни чего не забыла?
Когда я оглядываюсь, ее взгляд останавливается на подносе с едой. Я перевожу взгляд с него на нее:
— Вы хотите, чтобы я отнесла это доктору Грею?
— Нет, я бы хотела, чтобы поднос подлетел к нему на крыльях пикси, но, поскольку ты здесь одна, я полагаю, это придется сделать тебе.
Я изображаю свой самый сокрушенный взгляд, опустив ресницы:
— Извините, мэм. Я знаю, что я на испытании. Мой разум все еще немного затуманен после происшествия.
— О, вот как ты собираешься этим воспользоваться? — она повышает голос до фальцета.
— Я немного запуталась, мэм. Если бы у меня был дополнительный день или два, чтобы отдохнуть…
Она сует поднос мне в руки:
— Радуйся, что ты все еще работаешь здесь после того, как позволила себе попасть в эту передрягу.
— Позволила задушить себя?
— Ты бродила по Старому Городу. Чего ты ожидала?
Старый город. Если я правильно помню, в ту эпоху это были трущобы. Так что же там делала горничная из зажиточной семьи?
Миссис Уоллес продолжает:
— Теперь отнеси этот поднос хозяину, пока он не остыл, и, как только он закончит с тобой, возвращайся сюда, и у меня, возможно, найдется для тебя завтрак.
Глава 5
Когда я поднимаюсь с подносом по лестнице, один запах становится сильнее других. Это что…? Я вдыхаю. От заварочного чайника доносится отчетливый запах кофе. Слюна щекочет уголки моего рта.
У них есть кофе в 1869 году? Я не против чая, но сейчас этот кофе пахнет соблазнительнее, чем весь завтрак вместе взятый. Я поворачиваю поднос, чтобы глубже вдохнуть пары, и думаю, не досчитается ли Грей нескольких глотков.
Я представляю, как миссис Уоллес выходит из-за угла и видит, как я пью прямо из кофейника хозяина. Может, если именно я приду забрать его, что-нибудь останется.
Ага, мой первый день в качестве горничной, а я уже опустилась до воровства остатков кофе моего хозяина.
Кстати, «хозяин»? Это правильное обращение? Я полагаю, это альтернатива, когда мы не можем обращаться к нему как к «его светлость» или как-то еще. И все же, черт возьми, я надеюсь, что мне не придется называть его «хозяин».
Спальня Грея находится на третьем этаже. Это три лестничных пролета вверх. Я продолжаю подниматься, напоминая себе, что мне нужна хорошая тренировка. Может быть, я смогу выйти на пробежку в свой перерыв. Когда я думаю об этом, мои длинные юбки цепляются за колени, и я смотрю вниз. Нет, ни каких пробежек в этом в этом костюме.
Лестница позади и…
Черт. Какая дверь его?
Слышу как стул царапает пол и выдыхаю.
Я могу сделать это. Детектив, помнишь? Следуй подсказкам.
Готовясь войти в комнату, я пытаюсь вспомнить, видела ли я или может читала такую сцену: горничная приносит завтрак своему работодателю. Это знакомо, но детали теряются в памяти. Информация, которую я никак не ожидал использовать, как ни странно.
Думаю, сначала я должна постучать. В любом случае, это кажется безопасным. Я делаю паузу, чтобы изобразить свое лучшее говорю-с-господином лицо. Скромность. Это ключ. Я горничная викторианской эпохи. Будь кроткой, и не поднимай взгляд. Будь увиденной, но не услышанной. Или это для детей? Достаточно близко.
Я стучу в дверь. Через мгновение раздается ворчание, которое, я думаю, означает «Входи». Я приоткрываю дверь, и слева от меня оказывается низкий столик. Я ставлю на него поднос и бормочу: «Ваш завтрак, сэр», и начинаю отступать.
— Куда, черт возьми, ты уходишь?
Я открываю дверь и вижу Грея за письменным столом. Он не полностью одет. Он порядочный человек, по крайней мере, по меркам двадцать первого века. Рубашка на пуговицах, в основном застегнутая. Викторианский аналог боксеров — нижнее белье до колен. Если это подштанники без промежности, как у меня, то именно эта часть хорошо скрыта его рубашкой. Длинные носки закрывают большую часть оставшейся кожи. Ну, один носок. Другой на полу.
Если бы он не сидел за письменным столом с ручкой в руке, я бы подумала, что прервала его во время облачения. Судя по всему, ему в голову пришла какая-то мысль и он отвлекся, чтобы записать ее.
— Что ж, — говорит он с нетерпеливой резкостью, — очевидно, мне нужны твои услуги, Катриона.
Я замираю. Сейчас, это сцена, которую я определенно читала в книгах. Симпатичная молодая служанка, вынужденная «ухаживать» за хозяином поместья.
О черт возьми, нет. Даже намек на это, доктор Грей, и я предпочту рискнуть на улице.
Он переводит взгляд с меня на темный камин, а затем снова на меня:
— Ну?
— Ох! Вы хотите, чтобы я разожгла огонь.
— Нет, мисс Катриона. Я хочу, чтобы ты согрела комнату своим солнечным темпераментом. Да, я хочу, чтобы ты разожгла огонь. Желательно до того, как я замерзну насмерть.
Ну, если тебе холодно, может быть тебе стоило закончить одеваться. Или разжечь свой чертов огонь.
Это именно то, что я сказала бы, если бы старший офицер захотел, чтобы я разожгла огонь, пока он околачивается полуголый. Ну, нет, я бы сказала ему надеть штаны, прежде чем пошла бы жаловаться на его задницу. Но Грей нанимает меня именно для этого. Я должна относиться к этому как к хорошей практике работы под прикрытием. Прикуси свой язык, проглоти свое отношение и играй роль.
— Я понимаю, что это твой первый день после возвращения к работе, — говорит он. — Я делаю поправку на это. Но я ожидаю, что завтра мой камин будет растоплен до того, как я встану с постели.
— Во сколько, сэр?
Его темные глаза сузились:
— Так же, как всегда. Пол шестого.
Вот радость. Видимо, теперь мне нужно вставать раньше пяти. Сразу после того, как я придумаю, как, черт возьми, это сделать без будильника.
Я бормочу что-то подходящее к ситуации и подхожу к камину.
Это дровяной камин, не угольный. Хозяин дома, видимо, больше ценит атмосферу, чем удобство. Хорошо, когда у вас есть персонал, чтобы разжечь его для вас.
Я смогу. Я была девушкой-скаутом и каждый год хожу с друзьями в поход. Ну, ходила, пока не стала слишком занята работой и была вынуждена отказать себе в ежегодном отдыхе. Год перерыва в разведении огня не имеет значения. Или это два года? Может три?
Блин. Я пустила все на самотек. Жизнь проходит мимо. Я исправлю это, когда вернусь. Устраню ущерб, прежде чем я перестану получать приглашения, прежде чем я пойму, что мне сорок и мне почему-то больше никто не звонит.
Сейчас, однако, нужно решить это. Просто разожги огонь.
Я смотрю на мешанину в камине, сплошной пепел и обгоревшие дрова. Затем следующие двадцать минут я трачу на чистку камина. Грей возобновил свою безумную писанину, настолько поглощенный своим занятием, что оглядывается лишь однажды, когда я роняю металлическую кочергу на каменный очаг.
— Я был бы признателен, если бы ты меньше шумела, Катриона.
Я бормочу извинения. Наступает тишина, и я думаю, что он вернулся к работе, но затем он сухо говорит:
— Я не думаю, что тебе обязательно чистить очаг своей юбкой.
Смотрю вниз. На мне униформа — белый фартук поверх темно-синего платья. Этот фартук больше не белый. Ни окружающая ткань. Я могла бы возразить, что он не из тех, кто может судить — я уже вижу чернильные пятна на его воротнике, но я подозреваю, что в этих отношениях недопустимы возражения.
Я выдаю:
— Я не в себе, сэр.
— Я заметил.
Я делаю глубокий вдох и принимаю решение. Рискованное.
— Моя память, кажется, пострадала из-за моего недомогания и я изо всех сил пытаюсь вспомнить мирские и обыденные задачи.
Он смотрит на меня так, словно я говорю по-гречески. Я повторяю свои слова, но с ними, вроде бы, все отлично. Подходяще высокопарно и старомодно. Может это мой акцент? Он сильнее, чем его.
— Я понимаю, что это неподобающе с моей стороны, стороны простой горничной, — говорю я, — но я вынуждена смиренно просить вас о терпении.
Еще больше морщин на лбу, теперь сопровождаемые чем-то вроде подозрения.
Я тороплюсь:
— Я не пытаюсь юлить, я не прошу, чтобы меня освободили от моих обязанностей, сэр. Я понимаю, что мое выздоровление доставило неудобства, нарушив бесперебойную работу вашего дома. Я просто допускаю, что время от времени мне может понадобиться напоминание о моих обязанностях, которые я выполню незамедлительно.
— Незамедлительно… — медленно повторяет он.
Разве это не подходящее слово? Звучит правильно.
Я продолжаю:
— Оперативно и эффективно, с тем усердием, которого вы ожидаете от своих сотрудников.
— Понятно… — в его взгляде замешательство, граничащее с недоумением. Я сделала что-то не так. Я просто не могу сказать, что это именно.
— Кроме того, — тороплюсь я, — прошу вас отнестись с терпением к любой идиосинкразии характера, которую я могу проявить. Как я уже сказала, я не ощущаю собственной целостности. Что, конечно, не является оправданием нерадивого исполнения.
Его взгляд пронзает меня, словно я тело на столе, готовое к вскрытию. Каким бы грубым ни был его вид, доктор Грей не глупый человек. Под этим взглядом, клянусь, я вижу, что его мозг работает быстрее, чем мой в мои лучшие дни.
Вот где я ошибаюсь. Что ж, это один из многих способов, которыми я ошибаюсь. Я чувствую свое превосходство над этими людьми. Я из двадцать первого века. Гораздо более просвещенная, чем они. Это бред, конечно.
У меня есть преимущества современного мира. Думать, что это делает меня умнее — полная противоположность просвещенности. Это как смотреть свысока на человека, у которого нет высшего образования, потому что он не может позволить себе поступить в колледж. Грей — врач с несколькими степенями. Он настолько образован, насколько это возможно в этом мире.
Действуй осторожно. Не относись к этим людям как к первобытным обитателям пещер. Не думай, что тебе легко их одурачить, только потому что ты из будущего.
Под этим пронзительным взглядом все, что я могу сделать, это вернуться к работе. Спрятаться в заботах по дому. Говорить меньше. Работать больше.
Я развожу огонь. Возможно, не так, как он привык, но результат есть. От огня исходит жар, я прибираю очаг, а затем начинаю пятиться из комнаты. Он ест одной рукой со своего подноса и пишет.
Я уже почти сбежала, когда он говорит:
— Катриона?
Я замираю.
— Возможно, сегодня воскресенье, но мне все равно нужно работать сегодня, — говорит он.
Мой взгляд скользит по лавине бумаг и книг, заваливших его стол и рассыпавшихся по полу.
— О, — говорю я. — Хотите, я приберу ваше рабочее место, сэр?
Когда его брови хмурятся, я собираюсь заменить «рабочее место» на что-нибудь более подходящее для той эпохи, но он уточняет:
— Прибрать?
— Протереть, — уточняю я. — Разложить ваши бумаги и книги так…
— Вы не должны трогать мои бумаги и книги… — он останавливается и, кажется, с большим усилием приводит свои черты в нечто более мягкое. — Да, очевидно, вы страдаете от помутнения разума, и я позволю вам некоторую растерянность. Но чего я не допущу, так это любого вмешательства в мои вещи, особенно в мое «рабочее место», как вы его называете. Оно уже организовано, спасибо.
— Как скажете, сэр, — бормочу я.
Его взгляд устремляется на меня, предполагая, что мой тон мог быть немного дерзким.
Я почти смеюсь. «Дерзкая» — слово, которое ко мне никто никогда не применял. Я подозреваю, что здесь оно часто используется, особенно когда имеешь дело со спесивыми женщинами.
Я прикусываю щеку, чтобы не засмеяться. Я могла бы стать спесивой женщиной. Это заманчиво, в смысле жизненной цели. Хотя, наверное, в этом случае моя хорошенькая задница оказалась бы на тротуаре.
Я ожидаю, что взгляд Грея потемнеет. Вместо этого он расслабляется и даже приподнимает плечо, что может быть наполовину пожатыми плечами.
— Мое исследование важно, Катриона, и оно организовано к моему удовлетворению.
Это прозвучало смутно вежливо.
Стоп, он сказал исследование? Какие исследования проводит гробовщик? Я смотрю на бумаги, испытывая искушение приблизиться на дюйм. Затем я вспоминаю, что меня ждет завтрак, и продолжаю свое отступление.
Он откашливается:
— Катриона? У меня сегодня назначена встреча. С людьми, которые ожидают, что я буду выглядеть презентабельно.
— Ах, — я оглядываюсь, приседаю и поднимаю с пола его потерянный носок. — Я так понимаю, вам это понадобится.
Его губы дергаются? Должно быть, это мерцание газового освещения.
— Я считаю, что мне нужно несколько большее, чем это.
Пожалуйста, не проси меня одеть тебя. Пожалуйста.
Пока я колеблюсь, он хлопает себя по щеке, покрытой щетиной. Затем он указывает на умывальник. Рядом лежит опасная бритва.
Я бормочу оправдания. Я даже не знаю, какие именно, я просто бормочу.
Его глаза холодеют:
— Я полагаю, это ты убедила мою сестру, что нам больше не нужны визиты к парикмахеру. Тебе за это дополнительно платят, и если ты используешь свое умственное затруднение, чтобы уклоняться от выполнения своих обязанностей…
— Я сказала, что нет, сэр, — говорю я, и это звучит как я, детектив Мэллори Аткинсон, говорит своему сержанту, что он ошибается. Когда глаза Грея сужаются, я меняю курс: — Это мои руки. Они действуют неуверенно после случившегося, так что, если вы не хотите, чтобы вам перерезали горло…
Это не смена курса.
Однако он всего лишь смотрит на меня. Смотрит очень близко, как испарина на линии роста волос.
— Может ли эта надбавка быть вычтена из моего жалования, сэр? — говорю я. — Если вы настаиваете, я попытаюсь побрить, но я действительно опасаюсь, что могу причинить вам вред.
Он отстраняется, уже поворачиваясь к своей работе:
— Иди. Возьми поднос. Я сам справлюсь.
Он бормочет себе под нос. Я беру поднос с завтраком и смотрю на опасную бритву. Мне нужно это выяснить. Насколько трудно это может быть? Худшее, что я могу сделать, это оставить его лежать в луже собственной крови, и через день или два это может показаться не такой уж плохой идеей.
Мне кажется, я сдерживаю фыркающий смех, но Грей поворачивается, его прищуренный взгляд острый, как бритва.
Бормочу что-то неопределенно извиняющееся, делаю реверанс и выхожу из комнаты.
Судя по всему, сегодня воскресенье. Я узнала это от Грея, но упустила из виду значимость этого в Шотландии девятнадцатого века. Воскресенье означает церковь. Хотя это дало бы мне время от работы по дому, я не могу рисковать, посещая викторианскую церковную службу. Я гарантированно сделаю что-то не так. Когда я жалуюсь на свою «больную голову», ворчание миссис Уоллес говорит о том, что Катриона не такая уж постоянная прихожанка. Пропуск будет означать пару часов в доме в одиночестве, и я не могу завидовать ей с этим коротким перерывом.
Кроме того, она не будет одна. Грей тоже не посещает церковь. В его случае я чувствую, что это нормально — кажется, никто не ожидает, что он поступит иначе. В любом случае, я не могу воспользоваться этим свободным временем. Мне нужна каждая минута этого дня, чтобы закончить работу по дому.
Будучи подростком, я проводила лето за уборкой домов, когда моя неопытность означала, что либо это, либо телефонный маркетинг. Пока я чистила чужой туалет, я успокаивала себя, что когда-нибудь найму людей делать это за меня. К двадцати годам я могла позволить себе еженедельную уборку, благо у меня была достойная работа и не было иждивенцев. Тем не менее, когда я надевала пару резиновых перчаток и брала в руки щетку, я возвращалась в мир, где я могла отключить свой мозг и положиться на мышцы и мышечную память.
Я нахожу утешение в уборке. Я начинаю дело, и покуда я занимаюсь им, я вижу результаты. Организованные полки. Сверкающие полы. Блестящие стены.
Вот так я начинаю свой день уборки. О, это сложнее, чем дома, где я могу нажать на кнопку своего робота-пылесоса. Даже труднее, чем когда я был ребенком, и домовладельцы прятали свой «хороший» пылесос и отдавали мне дрянной старый. Здесь нет пылесосов. Никаких чистящих средств в спреях. Нет даже резиновых перчаток. Я стою на четвереньках с жесткой щеткой и водой, наполненной каким-то чистящим средством, которое, я на девяносто процентов уверена, как позже выяснится, вызывает рак.
Я также трачу слишком много времени на телефон, чтобы запустить подкаст, возобновить чтение аудиокниги или даже послушать музыку. Это то, что я делаю, когда убираюсь, так же, как когда я тренируюсь, или за рулем, или в любое время, когда мои руки заняты, а мозг нет. Здесь мне нечего делать, кроме как бесполезно сверять время на моих несуществующих часах, которое проходит с мучительной медлительностью.
Тем не менее, тяжелая работа еще никого не убивала, верно?
К полудню я решаю, что тот, кто придумал эту фразу, никогда не работал горничной в девятнадцатом веке. Я не против уборки. Не против тяжелой работы. Но это никогда не заканчивается. Почисти это. Отполируй это. Принеси горячую воду. Вылей грязную воду. Заправь кровати. Подмети. Вытри пыль. Помой. О, и даже не заставляйте меня вспоминать о ночных горшках.
Полагаю, я должна быть благодарна за то, что меня забросило в эпоху с ванными комнатами. Вот были бы еще унитазы со смывом. Внизу нечто напоминающего унитаз стоит чаша, которую мы с Алисой по очереди опорожняем и чистим. Нам, оказывается, разрешают пользоваться удобствами; миссис Уоллес не устает напоминать Катрионе, какая это привилегия для прислуги — быть допущенной к семейному «клозету». Даже не хочу знать, какова альтернатива.
Когда я жалуюсь (самую малость), таская тяжелые ведра с водой, выслушиваю лекцию о том, что иметь в доме водопровод — одно удовольствие. Не приходится нагревать воду в камине и носить в ванную, как делала миссис Уоллес в свое время, которое — прикинула я — было всего лет пять назад. Да, газовое освещение, водопровод — относительно новые изобретения, но семейство Грей — сторонники технического прогресса. Миссис Уоллес с гордостью говорит, что они даже прикидывали возможность установки центрального отопления. Разумеется, угольного.
Я работаю от восхода до заката. Никакого отдыха. Никакого ланча. Нет, кормят меня отлично. Завтрак, неразогретый обед после возвращения миссис Уоллес из церкви, ужин, даже послеобеденный чай с кусочком пирога. Но никаких других перерывов; впрочем, предполагается, что и еду я должна поглощать как можно скорее. Кстати, завтра мои «полдня». По словам миссис Уоллес, каждые две недели у нас три таких выходных, и это, по-видимому выше нормы. Значит, завтра я смогу пойти в тот переулок и вернуться в свое время.
К восьми вечера я, наконец, покончила со всем делами, которые перечислила Алиса. Я не осмеливалась упоминать при миссис Уоллес свои «провалы в памяти» и прибегала к помощи Алисы, которая изумлялась каждому нашему разговору, но радовалась тайному сговору между нами. В обмен на помощь я предложила весь день выносить чашу из клозета. На лице девочки отразилось изумление… и недоверчивость. Возможно, все дело в гордости и нежелании уклоняться от своих обязанностей.
Я не знаю, как вести себя с двенадцатилетней девочкой, которая закончила школу (если вообще ходила туда) и уже начала работать.
Я знаю, что это не редкость для этого времени. Если и существуют законы о детском труде, они не распространяются на таких детей, как Алиса, занимающихся относительно безопасными профессиями. Но действительно ли ей лучше, чем работать на фабрике? По крайней мере, там она могла бы возвращаться ночью домой, к своей семье. Все, что у нее здесь есть, это капризная экономка и сбитая с толку горничная.
У меня такое ощущение, что Катриона была подругой Алисы. Я замечаю, как она смотрит на меня то с беспокойством, то с настороженностью. Ее «старшая сестра по службе» ведет себя странно, и она беспокоится. Если она потеряла своего единственного друга, то я должна быть этим другом, что было бы намного проще, если бы у меня был опыт общения с девочками-подростками. Я буду доброй. Я могу это сделать. Остальное… Что ж, надеюсь, завтра она вернет свою Катриону.
Выполнив поручения, я отправляюсь на кухню в надежде на чай перед сном. Миссис Уоллес с бешеной деловитостью готовит еду на вторник, когда возвращается «хозяйка». Что-то мне подсказывает, что хозяйка более суровая надзирательница, чем ее брат. Грей не звонил в служебный звонок весь день. Он ожидает, что домохозяйство будет эффективно работать вокруг него, предоставляя ему возможность заниматься своими делами. Судя по тому, как бесятся миссис Уоллес и Алиса, хозяйка дома — совсем другое дело.
— Вы не возражаете, если я вскипячу воду для чая, прежде чем лягу спать, мэм?
Она поворачивается ко мне:
— Спать?
— Д-да. Я закончила…
Я перечисляю свои задачи. Это занимает достаточно много времени, чтобы успеть вскипятить эту воду и, вероятно, заварить чай.
— А приемную? — спросила она.
Я киваю:
— Вытерла пыль, подмела и почистила серебро.
— Я имею ввиду погребальную приемную.
— Что? Ой. Место работы доктора Грея. Я должна что-то туда отнести?
Она смотрит на меня так, как будто я сошла с ума.
— Ты должна отнести туда себя. Там не убирали несколько дней, это твоя работа. У доктора Грея две встречи утром.
— Вы хотите, чтобы я убрала там сейчас?
— Нет, я хочу, чтобы ты убрала там завтра вечером, после его встреч. Пусть скорбящие семьи обсуждают своих усопших среди пыли и паутины.
— Да, хорошо, — увидев ее взгляд, я поправляю себя: — Да, мэм, вы правы, я прошу прощения за свое замешательство. Я прихвачу… возьму пальто и…
— Зачем тебе пальто? Если тебе холодно, ты согреешься сразу, как только примешься за работу, — она машет рукой. — А теперь прочь.
Глава 6
Когда миссис Уоллес сказала, что мне не нужно пальто, она имела в виду, что мне не нужно выходить на улицу. Похоронное бюро находится за запертой дверью на первом этаже. Войдя через парадную дверь, можно попасть в фойе с двумя дверями. Одна ведет в зал с дверью во двор, к лестнице в жилые помещения и к небольшой «служебной» двери в заднюю часть похоронного бюро. Вторая дверь без опознавательных знаков находится справа и ведет в похоронное бюро.
Я предполагаю, что когда Грей ожидает клиентов, они закрывают дверь в главный зал и открывают вторую, рабочую. Отсутствие указателя сбивает с толку, но мы находимся в жилом районе. Что-то мне подсказывает, что снаружи тоже нет вывески. Одно дело, когда сосед продает свежеиспеченные пироги, другое дело — хранение мертвых тел.
Когда я вхожу в дверь, первое, что я замечаю, это бесконечная чернота. Полосы того, что я думаю называется крепом, легкой, волнистой ткани, обвиваются вокруг колонн и дверных проемов, покрывают почти каждую поверхность, которую можно покрыть.
Слева от себя я нахожу то, что должно быть демонстрационным залом, с маленькими гробами, которые, как я сначала с ужасом думаю, предназначены для младенцев. Эй, уровень детской смертности в этот период просто ошеломляет. Потом я понимаю, что это образцы. Миниатюрные гробы. Или гробики. Или как они там называются. Есть и образцы надгробий, тоже в миниатюре. Когда я вижу альбом с фотографиями, я ожидаю траурных фотографий, этих жутких викторианских фотографий людей, позирующих с умершими родственниками. Вместо этого — образцы фотографий живых людей с памятными датами.
Оглядевшись вокруг, я не вижу ничего отвратительного, что у меня ассоциируется с викторианцами и смертью. Нет фотографий усобших близких. Никаких кукол, сделанных по подобию мертвого ребенка. Ничего мрачнее украшений для волос.
Впереди находится гостиная. Она выглядит как официальная гостиная, хотя цвета здесь гораздо более приглушенные, чем в буйных комнатах наверху. Кроме мрачного оформления, нет никаких признаков того, что это не просто гостиная с диваном, стульями и столами. Я подозреваю, что это сделано намеренно, чтобы любопытные прохожие видели только опрятный парадный салон. Тяжелые шторы обрамляют окно, выходящее на улицу. Газона нет. Это напоминает мне нью-йоркские дома, выходящие прямо на дорогу.
Я вытираю пыль и подметаю в приемной и демонстрационном зале. Они занимают больше половины площади. Здесь нет достаточно большой площади для проведения визитов и служб для близких. Я проверяю, вдруг там есть маленькая часовня или смотровая комната. Нет. Странно. Службы должны проводиться в другом месте.
Остается еще одна важная часть похоронного бюро: комната для подготовки. Я нахожу запертую дверь в задней части, которая, как я предполагаю, является офисом. Но затем открывается еще одна закрытая дверь, открывая кабинет, который на удивление опрятен. Не так аккуратно, как мне хотелось бы, но больше, чем я ожидала от Грея: только одна стопка книг на полу и несколько разбросанных страниц на столе. Также книга, которая, кажется, упала с переполненной полки. Она лежит на полу раскрытая, страницы согнуты. У меня чешутся пальцы, чтобы поднять ее, но я слышу, как он огрызается, что он положил эту книгу именно сюда, именно так, и мне, черт возьми, лучше не трогать ее.
Я закрываю дверь кабинета и делаю мысленную пометку выяснить, есть ли что-нибудь, что я должна сделать в офисе, вытереть пыль или что-то подобное. Затем я отступаю, чтобы закончить уборку выставочного зала и приемной.
Когда я закончила, я знаю, что должна отправиться в постель. Еще час назад я была готова лечь в гроб, чтобы немного отдохнуть. Теперь моя работа наконец-то закончена, и мой мозг так быстро работает, что я не думаю, что смогу заснуть, даже если попытаюсь.
Эта запертая дверь должна быть комнатой подготовки. Там же хранятся тела, ожидающие погребения.
Будучи офицером полиции, я сидела — или стояла — на вскрытиях. Мои коллеги всегда подшучивают надо мной, что я такой увлекающийся человек, что не упускаю возможности проявить себя ни в чем, даже в проведении вскрытий. Правда в том, что я искренне заинтересована.
Я даже видела бальзамирование. Я брала интервью у гробовщика по одному делу, и он был по уши в трупах, так что я разговаривала с ним, пока он работал. Я подозреваю, что это нарушает какой-то профессиональный кодекс конфиденциальности, но когда я выразила желание посмотреть на процесс, он с удовольствием продемонстрировал. Он также позвонил на следующий день, чтобы пригласить меня на свидание. Я отказалась, но не без чувства вины. Я подозреваю, что если вы напишете в профиле знакомств «гробовщик», это не принесет вам много правых взглядов.
Что касается приготовлений, то я находила их захватывающими. Вся эта работа, чтобы дать людям последний взгляд на их любимого человека, а они все равно будут жаловаться, что тетя Агнес никогда не носила такие волосы. Это напоминает мне о Нэн, но странным образом мысли о мертвых помогают утихомирить тараторящий голос, который шепчет, что моя бабушка, вероятно, уже мертва, вероятно, лежит в таком месте.
А что, если так? Будет ли это чем-то отличаться от того, что я вернусь с пробежки в тот вечер и узнаю, что она умерла, пока меня не было? Я бы чувствовала себя ужасно, если бы не была там, но я также должна признать, что мы сказали то, что должно было быть сказано. Я просто эгоистично хотела больше времени. Если ее больше нет, то ее тело может находиться в таком месте, но ее дух — нет, и память о ней — нет.
Я дважды проверяю дверь. Да, все еще заперта. Я осматриваю комнату в поисках чего-нибудь, чем можно взломать замок. Удивительно, как много таких наборов «младшего полицейского» поставляется с инструментами и инструкциями по вскрытию замков, как будто взлом и проникновение — это часть работы.
Я возвращаюсь в кабинет Грея и легко открываю ящик, ища…
Раздается сильный стук в дальнюю дверь, похоже, из передней части дома. Я захлопываю ящик, вздрагивая от того, что все внутри загрохотало. Я поспешно выхожу из похоронного бюро в главный зал. Снова раздается стук стаккато, и я понимаю, что он доносится не от входной двери, а от задней.
Может ли горничная открывать заднюю дверь или даже должна? Я могу попасть в дерьмо в любом случае. Выбор, значит, за мной. Что означает, что выбора вообще нет. Поздним вечером стучат в заднюю дверь похоронного бюро. Конечно, я хочу знать, кто это.
Но я все равно должна изображать хитрую горничную, поэтому я ставлю ногу за дверь и приоткрываю ее на дюйм, держа в спрятанной руке нож для писем.
Я заглядываю в щель и вижу мужчину, который гораздо больше соответствует моему мысленному образу викторианского джентльмена… и, возможно, моим друзьям, любящим романтику, тоже. Он одет в то, что я хочу назвать фраком, под ним жилет и накрахмаленная белая рубашка. Широкий галстук с драгоценной булавкой завершает образ. Он примерно ровесник Грея, у него песочно-каштановые волосы, бакенбарды и аккуратные усы. Несмотря на то, что волосы на лице не в моем вкусе, он красив в той обычной манере, которую я считаю лучшим видом симпатичности. Ничего броского, просто очень приятен для глаз.
Только через мгновение я замечаю, что мужчина не один. Позади него стоит парень, вероятно, не намного старше Катрионы, одетый в безошибочно узнаваемую полицейскую форму.
— Мисс Катриона, — пожилой мужчина улыбается, и между его передними зубами остается щель, очаровательная щель, которую, как я рада, не закрыл ни один современный ортодонт, — так приятно видеть вас на ногах. Я увидел свет и подумал, что это, должно быть, Дункан работает допоздна.
— Нет, сэр, — говорю я, скромно опустив взгляд, — это всего лишь я, заканчиваю свои дела. Хотите, я позову доктора Грея?
— Пожалуйста.
Я засовываю нож для открывания писем в рукав, распахиваю дверь и приглашаю их войти. Только когда двое мужчин вошли внутрь, я увидела повозку во дворе. И ногу, свисающую из нее.
О, боже. Это интересно.
— Я скажу доктору, что вы здесь, — говорю я. Затем я делаю паузу, — прошу прощения, сэр, но… — я потираю шишку на виске, — это привело меня в некоторое замешательство. Я знаю, что вы — коллега доктора Грея, что мы встречались раньше, и что вы работаете в полиции. Но ваше имя мне не известно.
Он только улыбается— скажите доктору Грею, что к нему пришел Хью МакКреди, — он показывает на молодого человека, — а это констебль полиции Финдли, которого, я думаю, вы знаете.
Глаза МакКреди блестят, и я бросаю взгляд на Финдли, который жестко кивает.
— Возможно, вы двое сможете поговорить позже, — говорит МакКреди.
— В этом нет необходимости, — говорит Финдли, его голос такой же жесткий, как и этот кивок.
МакКреди смотрит между нами и вздыхает, — так вот почему ты сегодня не работал, да? Небольшие проблемы между тобой и девушкой?
— Ничего страшного, сэр.
Значит, у Катрионы была какая-то романтическая связь с молодым констеблем? Это неловко, и я надеюсь, что ради меня у них произошла размолвка. Катриона сможет это исправить, когда вернется.
Я поворачиваюсь к пожилому мужчине, — инспектор МакКреди, не так ли? — говорю я, вспоминая, как правильно называются полицейских детективов в Шотландии.
Он усмехается. — Я не англичанин, леди. Я шотландский криминальный офицер.
Когда я колеблюсь, он говорит, — Детектив МакКреди.
Детектив. Тот же титул я использую в Канаде. Так будет легче запомнить.
— Спасибо, — говорю я. — Я доложу…
— Нет необходимости, Катриона. — Голос Грея прорезался сквозь мой, и я подняла взгляд, чтобы увидеть, как он спускается по лестнице. — Привет, Хью. Мне показалось, что я слышал твой голос.
— Нет, — говорит МакКреди. — Вы почувствовали шорох в воздухе, который говорит вам, что что-то происходит, что-то интересное. Я принес свежее интеллектуальное приключение для вашего мозга, так что если мы можем войти внутрь…»
Грей поворачивается ко мне. — Сегодня вечером ты мне больше не нужна, Катриона.
Я делаю четверной реверанс. — Спасибо, сэр. Я оставила тряпку для вытирания пыли внутри. Я принесу ее и выйду через другую дверь.
Помахав рукой Грею, я удаляюсь. Я исчезаю в похоронном бюро, иду к заднему входу для персонала, открываю дверь и снова закрываю ее достаточно громко, чтобы они услышали. Сомневаюсь, что они заметили — они уже снаружи, заносят тело. Пока они этим занимаются, я нахожу себе укромное местечко в тени.
Полуночный труп в похоронном бюро. Доставлен детективом полиции и его молодым констеблем. Это не похоже на надлежащую процедуру, и я очень хорошо представляю, что они задумали.
Похищение тела.
Много лет назад Нэн водила меня на специальную выставку в музее. Я помню удивительно яркую диораму, изображающую двух непорядочных людей, грабящих могилу: один копал, а другой держал фонарь. На надгробии сидел ворон и ждала голодная собака, как будто оба надеялись на кусочки, которые могут упасть с гниющего трупа.
Эдинбург был известен своими медицинскими школами, а этим школам нужны были трупы, которые было трудно достать в те времена, когда вы не могли — да и не хотели — пожертвовать свои тела науке. Целая профессия выросла вокруг предоставления таких образцов. Если я правильно помню, был печально известный случай с двумя местными парнями, которые поняли, сколько денег они могут заработать на продаже трупов, и решили пропустить всю часть «ждать, пока люди умрут».
Если грабеж могил — это один из способов получения тел, то это другой: использовать трупы тех, кого не хватятся. Полицейский друг Грея находит в переулке мертвого пьяницу и приносит его в свое похоронное бюро, как бы доставляя тело для нищенской могилы. Грей платит несколько шиллингов и передает труп своим друзьям из медицинского колледжа.
Я не ставлю под сомнение этичность того, что он делает. Но в современном мире я бы никогда не одобрила это. Мы и так относимся к неимущим как к одноразовым. Но если для развития медицинской науки требуются трупы, я буду снисходителена к ним до тех пор, пока мы не придем к тому дню, когда люди смогут пожертвовать свои тела науке.
Я прячусь не для того, чтобы осудить Грея, подтвердив свои подозрения. Я прячусь, потому что он не единственный, кто любит головоломки. Кажется, я разгадала эту. Теперь я перелистываю заднюю страницу книги, чтобы перепроверить свой ответ.
Грей помогает поднимать тело. Просто засучивает рукава и делает работу, что не удивляет меня в его случае, но удивило бы в случае любого другого человека его положения.
Они вносят тело человека через дверь во двор, затем через дверь для персонала и, наконец, через эту запертую дверь. Я бы подумала, что нужно иметь прямую дверь из похоронного бюро во двор, но, полагаю, это было невозможно, когда они переоборудовали семейный дом для размещения умерших.
После того, как констебль Финдли помогает, МакКреди хлопает его по спине и говорит, чтобы тот отдыхал до конца ночи, шутя, что у него есть время выпить пинту пива до закрытия публичных домов. Он также может дать ему шиллинг — или сколько там стоит пиво. Я знаю только, что молодой человек благодарит МакКреди и уходит без колебаний.
МакКреди ждет, пока Финдли уйдет. Затем он говорит, — Думаю, труп вывел его из себя, бедняга. Надеюсь, что нет. Он подает надежды, но это работа не для слабонервных.
Грей только ворчит в ответ, а затем раздается щелчок, как будто он запирает дверь.
Тяжелые шаги МакКреди пересекают пол. Я жду щелчка, когда он закроет дверь в комнату подготовки, но его не происходит, и когда я высовываю голову наружу, я вижу полуоткрытую дверь, свет изнутри льется наружу.
Спасибо, детектив.
Я жду, пока МакКреди заговорит, чтобы убедиться, что он в той комнате. Когда он что-то пробормочет, я крадусь и занимаю позицию за дверью, где я могу заглянуть в щель. Это не идеальный обзор. Я вижу ноги трупа, которые странно вытянуты вверх, как будто труп застыл в сидячем положении. Двое мужчин загораживают верхнюю половину трупа.
— По моему экспертному мнению, — говорит Грей, — причина смерти — убийство.
МакКреди резко смеется. — Ты всегда был умным.
Убийство? Это меня удивляет. Тем не менее, МакКреди упомянул об интеллектуальной загадке. Это нечто большее, чем похищение тела?
— Вы уведомили Аддингтона? — спрашивает Грей.
МакКреди ворчит что-то невразумительное и определенно нелицеприятное об этом Аддингтоне. Затем он говорит, — Мне нужно будет привести его в течение часа, так что работайте быстро.
Грей только ворчит. Металлический стук. Я заглядываю внутрь и вижу, как он склоняется над телом, тыча в него пальцем.
— По моей предварительной оценке, эта часть, похоже, была нанесена посмертно.
— Вы уверены в этом?
Грей издал низкий рык. — Нет, Хью, я совсем не уверен. Вот почему я назвал это предварительной оценкой. Вы получите надлежащее решение от Аддингтона.
— Если бы я ожидала от него чего-то приличного, тебя бы здесь не было.
— Я, конечно, буду здесь. Это моя лаборатория.
«Лаборатория»? Это, должно быть, викторианское слово для обозначения комнаты гробовщика. Это все равно не имеет смысла. МакКреди привел жертву убийства к гробовщику, а потом привел сюда коронера для вскрытия?
— Я бы согласился, что все это выглядит посмертно, — говорит МакКреди. — Мне нужно ваше профессиональное мнение.
— Вам не хватает веры в свои собственные суждения, — говорит Грей. — Это плохое качество для сотрудника уголовной полиции.
— Мне не хватает веры в мои медицинские знания, потому что я не медик, Дункан.
— Не нужно быть доктором, чтобы понять, насколько проще все это сделать, если ваша театральная собственность уже мертва.
— Театральная собственность?
— «Реквизит», как они называют это в наши дни. Да, это неуважительно по отношению к молодому человеку, но здесь нет никого, кто мог бы осудить меня за мою неумелую формулировку.
— Я имел в виду, почему вы называете его реквизитом?
— Потому что все это явно постановка. Так не поступают с телом, если не хотят передать какое-то послание.
— Или если только человек не сумасшедший.
— Безумцы все еще оставляют послания, возможно, даже больше, чем те, кто обладает рассудком. У меня нет мнения о психическом состоянии этого убийцы. Меня интересует тело, которое не так уж и интересно.
МакКреди брызжет слюной. — Как вы можете называть это «неинтересным»? Это самое странное убийство, которое я когда-либо видел.
Приходится крутиться и вытягивать шею, чтобы увидеть больше.
— Постановка интересная. Меня беспокоит убийство, которое ужасно банально. Простое удушение. — Грей поднимает что-то с помощью того, что похоже на пинцет. — Вы ищете плетеный грубый шнур. Конопляный, я полагаю. Скорее всего, веревка.
МакКриди поднимает что-то:
— Как эта?
Из его руки свисает старая веревка. Точно такая же, как та, что использовалась для моего удушения.
Глава 7
Я уставилась на веревку. Я перестаю вникать в их разговор. Просто смотрю, пока одно слово не выводит меня из ступора.
Клюв? Они что-то сказали про клюв?
Я, конечно, ослышалась, но этого неуместного слова оказалось достаточно, чтобы я пришла в себя и при этом чуть не рассмеялась. Жертва была задушена куском старинной веревки. Это потому что мы в одна тысяча восемьсот шестьдесят девятом? Но она вполне вписывается в эпоху. Да, старая, но в остальном, этому времени она подходит больше, чем моему.
Грей говорит что-то о том, что хочет снять еще одну веревку с ног жертвы, чтобы определить, зажаты ли они в таком положении. Это заставляет меня снова наклониться вперед, все еще безуспешно. Я вижу колени, которые подтянуты вверх. Я прищуриваюсь, пока не могу различить веревку, обмотанную вокруг лодыжек жертвы. Значит, он не окоченел сидя. Это было бы сложно — ему нужно было умереть сидя и каким-то образом не упасть со стула. Трупное окоченение — это временное состояние, которое начинается примерно через шесть часов после смерти и проходит примерно через сорок восемь часов.
Да, возможно, я не ходила на свидания уже больше года, но я хорошо знакома с принципами криминалистики, проведя слишком много ночей в обнимку с учебниками, надеясь, что когда-нибудь это поможет мне попасть в отдел убийств.
Когда Грей разрезает веревку, он держит ее ровно, а я качаюсь вперед, желая предупредить, что на ней остаются отпечатки его пальцев. Или анализ отпечатков пальцев еще не в ходу? Я не изучала историю криминалистики, не видя в ней практической пользы.
Что ж, жизнь научит.
Грей перерезает веревку, ноги жертвы остаются в том же положении, что указывает на окоченение. Он массирует одну, затем другую.
— Смерть наступила не менее восьми часов назад и не более тридцати шести. Я позволю Аддингтону измерить температуру ядра — он справится с этим.
МакКреди бормочет что-то нелицеприятное, предположительно, опять о коронере. Это будет коронер? Медицинский эксперт? Или просто врач с базовыми знаниями в области патологии?
— Скажите Аддингтону, что вам пришлось перерезать веревку, чтобы переместить его, — говорит Грей. — Я оставлю руки на месте.
Я вновь вглядываюсь, чтобы разглядеть руки жертвы, но МакКриди загораживает верхнюю часть тела.
— Перья целы? — спрашивает Грей.
Перья?
— Их было больше, — говорит МакКриди. — Отвалились, когда мы переносили его.
— Хмм. Думаю, их количество неважно. Не знаю, что они означают, но вам придется это выяснить. Крови нет, значит их тоже вставили после смерти.
Вставили? Перья? Я едва могу оставаться на месте, и твержу, что ко мне это не имеет никакого отношения. В этом мире, который надеюсь завтра покинуть, я — горничная.
Забудь о перьях, клювах и трупах в странных позах. Меня это не касается, и, вслед за Греем, я буду считать это обычным преступлением. Неинтересно. Не стоит моего внимания.
Так почему же я встаю на цыпочки, пытаясь рассмотреть тело?
— Пока хватит, — говорит Грей. — Аддингтон скоро будет здесь, не надо, чтобы он знал, что тело осматривали. А утром я тщательно исследую его.
— Не хочешь узнать, кто он?
— О ком ты?
— О бедолаге на твоем лабораторном столе.
— Ты его знаешь?
— Арчи Эванс. Приехал из Лондона несколько лет назад. Мнил себя корреспондентом. Писал о преступлениях для «Ивнинг Курант».
— Почему же, черт побери, ты сразу не сказал? Это может иметь значение.
— Я уже подумал об этом, Дункан. Эванс, возможно, освещал не ту историю. Слишком глубоко копнул там, где не следовало. Но это не имеет никакого отношения к способу смерти.
— Перья — голубиные. Голубь приносит сообщения. Писака распространяет новости.
— Было также одно перо ворона, — Маккриди достает часы из кармана. — Ох, видели сколько времени? Я должен спешить на встречу с доктором Аддингтоном.
— Не смей сейчас уходить, Хью. Где было это вороново перо?
— О, не беспокойся о таком неинтересном убийстве, Дункан. Я уверен, что у тебя есть головоломки получше, чтобы увлечь свой мозг. Я пошел.
Маккриди выходит из комнаты, а я перебегаю обратно в свое укрытие и слышу, как его ботинки топают по полу, а Грей шагает за ним, громко кипя.
— Не забудь оставь дверь отрытой к нашему приходу, — весело говорит Маккриди. — И не нужно нас дожидаться. Увидимся завтра.
МакКреди уходит. Грей следует за ним, все еще спрашивая о вороньем перышке. Я должна совершить побег сейчас. Уйти, пока есть возможность. Но даже когда я устремляю свой взгляд на заднюю дверь, мои ноги приводят меня к двери «лаборатории».
Я крадусь к двери, из которой вышли мужчины. Она плотно закрыта. Проскальзываю в лабораторию и подхожу к столу, чтобы взглянуть на тело.
Я видела растерзанные трупы, утопленников и другие зрелища, которые заставили меня пожалеть, что я уже позавтракала. Но этот ужасает совершенно по другой причине. Здесь нет крови. Ни следа крови. Нет даже ножевых ран.
Грей назвал это опорой. Вот на что это похоже. Реквизит из какого-то авангардного перформанса, призванного передать бог знает какое послание. Только в искусстве это не было бы настоящим телом. Вот откуда ужас.
Молодого человека поставили так, чтобы он был похож на птицу. Ноги связаны, ступни сломаны в позу насеста. Локти широко расставлены. Руки прикреплены к туловищу так, что руки образуют крылья.
Кажется, все сделано посмертно. Это вряд ли имеет значение. Это все равно гротеск.
Ряды перьев торчат из плеч молодого человека. Их проткнули через рубашку и вставили ему в плечи.
Тогда есть клюв. Похоже на маску из старой пьесы. Под старым я подразумеваю старомодное в том смысле, что оно вырезано из дерева, а не из пластика, напечатанного на 3D-принтере. Есть шнурок для крепления, но когда я подталкиваю клюв костяшкой, он остается зафиксированным. Приклеен? От этого меня бросает в дрожь, с другой стороны я, мрачный вурдалак, могу придумать куда более худший способ прикрепить клюв к лицу человека.
Это то, за что цепляется мой детективный мозг. То, что заставляет мои руки инстинктивно тянуться к моим несуществующим карманам за моим несуществующим телефоном, и мне не терпится сделать снимок для последующего изучения. Я вижу дальше гротеска постановки и должна нехотя восхищаться изобретательностью и отсутствием увечий. Я выросла в эпоху таких фильмов, как «Пила», я ее представитель. Я люблю ужасы и я ненавижу пыточное порно боди-хоррора. Убийце здесь удалось уловить суть этого, воздерживаясь от настоящей бойни.
Это не значит, что я восхищаюсь убийцей. Был убит молодой человек. Парень едва выглядит на двадцать, и, да, смерть кого угодна трагична, но я всегда буду чувствовать дополнительный укол горя по жизни, оборвавшейся так быстро.
Что сказал Маккриди? Эванс был репортером в криминальном отделе? Этот мальчик что-то совершил, и теперь он лежит в похоронном бюро. То, что с ним сделали, только усугубляет ситуацию. Это насмешка. Использовать его тело как холст, использовать его смерть как послание, как будто его жизнь ничего не стоила.
Постановка, чтобы выглядеть как птица. Голубь, сказал Грей. Я смотрю на перья и думаю взять одно для изучения. Маккриди сказал, что некоторые из них выпали, так что еще одного не хватятся.
Я сдерживаю свой импульс. Не мой цирк. Не моя обезьяна. Даже не мой век. Завтра я планирую уйти, и уж точно не стану тревожить тело жертвы убийства ради праздного любопытства. Потому что нет другой причины кроме праздного любопытства.
Если предположить, что это голубиные перья, символика проста. Как сказал Грей, голуби несут сообщения. Журналист распространяет новости. Что касается вороньего пера возле тела, ну вороны охотятся на голубей. Врановые имеют репутацию самых умных птиц. Так наш убийца видит себя. Они самые умные люди в комнате.
Вся творческая мысль, заложенная в постановке, загублена простотой сообщения. Это типично. В фильмах детективы сводят себя с ума, пытаясь понять, что пытается сказать убийца. Единственное воронье перо, оставленное у трупа. Что это может означать? Конечно, если мы ответим, что найдем убийцу. В реальной жизни это проклятое перо — просто перо, либо естественное, либо подброшенное убийцей, который полагает, что детективы будут настолько поглощены расследованием его значения, что не обратят внимания ни на какие реальные улики. Да, средний детектив просто кладет это перо в пакет для улик и добавляет его в список, признавая его существование, признавая, что оно, вероятно, ничего не значит.
Эти перья действительно что-то значат, но это неуклюжее послание, и я надеюсь, что Маккриди не потратит слишком много времени на его расшифровку.
Несмотря на всю постановку, способ убийства кажется достаточно простым. На шее следы от веревки. Я приоткрываю веко. Петехиальные кровоизлияния. Эванс был задушен.
Прямо как я.
Прямо как Катриона.
Мои пальцы перемещаются к заживающим синякам на шее, когда я смотрю на веревку. Потом резко качаю головой. Никакой связи с обоими покушениями на убийство нет. Мое случилось через сто пятьдесят лет. Катриона была задушена руками. Тот факт, что веревка похожа на ту, что использовалась на мне, — чистое совпадение, и мне нужно перестать видеть связи там, где их нет. Это…
Входная дверь захлопывается. Я разворачиваюсь. Я собиралась только взглянуть сюда, потому что Грей, кажется, лишь ненадолго вышел, оставив свет включенным, как будто намереваясь вернуться.
Нет времени уходить. Шаги пересекают комнату, направляясь прямо к сюда. Я оглядываюсь. Один стол. Одно тело. Полки инструментов и бутылок. Спрятаться негде.
Стол покрыт скатертью, но когда я отодвигаю ее в сторону, под ней сплошная древесина, шкаф с большим количеством ящиков. Я бросаюсь на другую сторону и прижимаюсь к ткани. Это плохое место, и ему нужно будет лишь наклониться, чтобы увидеть меня.
Входит Грей. Его туфли скрипят, когда он останавливается рядом с телом Эванса. Ворчание. Звон щипцов. Опять ворчание.
— Ты не интересен, — говорит он. — Необычно, но в остальном обыденно. Смерть от удушения. Скука смертная. Не стоит даже пытаться сопоставить волокна твоей плоти с теми, что на веревке, потому что твой убийца оставил ее у тебя на шее. Совершенно недостойно моего внимания.
Снова скрип обуви. Ворчание. Звон. Затем стук, как будто он бросает щипцы.
— Совершенно вне моей компетенции. Ты бы ничего не добавил к моим исследованиям. Ничего такого. Позволь доктору Аддингтону разобраться с тобой, а у меня рано начинается день.
С этими словами он выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Я жду, пока он не уйдет. Потом жду еще несколько минут. Я в соседней комнате, когда за дверью раздаются голоса. Маккриди и доктор Аддингтон. Я медлю, чувствуя желание снова спрятаться и подслушать.
Совершенно вне моей компетенции.
Я грустно улыбаюсь. У вас и у меня, доктор Грей, у нас обоих. А у меня еще более раннее утро, чем у вас. Ни у кого из нас нет времени удовлетворять праздное любопытство.
Я на цыпочках подхожу к задней двери и просачиваюсь как раз в тот момент, когда открывается передняя, и Маккриди ведет доктора внутрь.
Первое, что я сделаю, когда вернусь домой — подбегу к постели Нэн. Второе? Спать. Очень много сна. Будучи полицейским, я работала в двойные смены, и ни одна из них не утомляла меня так, как один день работы горничной. Когда Алиса будит меня на следующее утро, клянусь, я только что задремала.
Вставая с постели, я также знаю, что чувствуют мама и папа. В последнее время они стали шутить о своем возрасте и о том, что утром нужно несколько минут, чтобы включиться в утро, это как завести машину с холодным двигателем. Мои колени угрожают подогнуться. Мои плечи кричат. Я тянусь за бутылкой тайленола, которая лежит в ящике прикроватной тумбочки. Угу, ни тумбочки, ни тайленола.
Я с трудом ковыляю к умывальнику и обнаруживаю, что это вчерашняя грязная вода. Потому что у меня нет горничной, чтобы заменить ее для меня.
Я все равно использую эту воду. Конечно, поскольку я надеюсь, что сегодня меня здесь не будет, я могла бы сказать: «К черту все, набери чистой воды и опоздай на свою смену». И все же я хорошо знаю Катриону, девушку, у которой нет аварийного люка в другое время. Это как старая концепция мальчика для битья. Если я сделаю что-то плохое, она понесет наказание. Тогда мерзкая, холодная вода.
Я одеваюсь так быстро, как только могу, застегиваясь онемевшими пальцами, все время дрожа. Затем я, шатаясь, спускаюсь вниз, но все же выслушиваю лекцию об опозданиях. Прошло десять минут с тех пор, как пришла Алиса. Как быстро я должна одеться в пять слоев одежды и без молний?
Я терплю это, как раньше, когда проводила выходные с бабушкой и дедушкой по отцовской линии. Они жили на ферме и были полны решимости научить меня ценить тяжелую работу. Вместо этого я научилась тому, как пробиваться. Делать то, что мне говорят, и напоминать себе, что мой отец должен был делать это каждый день своей жизни, а мой срок в рабстве, по крайней мере, заканчивался в воскресенье вечером, когда он приезжал, чтобы забрать меня.
Срок этого рабства заканчивается в два. Ровно в два, как дважды сказала мне миссис Уоллес в то утро:
— Ни минутой раньше. Я знаю твои уловки, и сегодня они не пройдут.
Значит, у Катрионы были трюки? Может быть, она была не совсем тем кротким и бесхитростным существом, каким я ее себе представляла. Я не могу ее винить. Я считаю себя трудолюбивым, и я все равно попытаюсь улизнуть с этой работы на несколько минут раньше.
Катриона может сама уйти пораньше, но я не буду делать это от ее имени. Тот, кто обречен на эту жалкую жизнь, не заслуживает дополнительного наказания. Да-да, я прекрасно знаю, что в Шотландии викторианской эпохи есть люди, которые отдали бы свои клыки за ее работу, за обильную еду и личную спальню. Но всегда найдется кто-то в худшем положении, а моя жизнь на родине, принадлежащая к среднему классу, делает меня великой герцогиней по сравнению с бедной Катриной.
Я жду, когда часы пробьют два, и убираю свою метлу. К тому времени, как я прихожу на кухню, уже десять минут третьего, и когда миссис Уоллес сердито смотрит на меня, мне даже кажется, что она сердится на меня за то, что я поздно ушла.
— Ты вычистила очаг доктора Грея? — спрашивает она.
Я принимаюсь перечислять все, что я сделала, и с каждым словом ее глаза сужаются. В моем тоне нет сарказма, но она ведет себя так, как будто я умничаю.
— Знаешь, я ведь проверю, — говорит она.
— Не стесняйтесь… — я тяжело сглатываю. — Я имею в виду, я понимаю, мэм, вы можете это сделать.
— Ты что-то замышляешь, — говорит она, откладывая деревянную ложку. — Не думай, что я этого не вижу. Говоришь так красиво, делаешь всю свою работу, — она смотрит на часы и фыркает: — Я никогда не видела, чтобы ты задерживалась в свои полдня.
— Я знаю, что я немного не в себе, мэм, — говорю я. — Это удар по моей голове. Достаточно скоро я буду в полном порядке.
— Тебе лучше быть. Я не потерплю этих выходок, когда хозяйка вернется завтра.
— Я понятия не имею, что вы имеете в виду, мэм. — Я действительно не знаю. — Но я надеюсь придти в себя завтра.
Она ворчит, поворачивается и протягивает мне поднос с чайником и тарелкой кокосового пирога:
— Для хозяина в похоронном бюро.
Я не делаю попытки взять его.
— Моя половина дня началась в два.
— Да, и это было готово до двух. Чай сейчас остынет. Ты оставишь поднос на выходе. У хозяина было напряженное утро: одни похороны были готовы, а другие нужно было организовать. Он почти не ел во время обеда. Он слишком любит выпечку, это может его соблазнить. А теперь уходи.
Глава 8
Направляясь к двери, я понимаю, что на мне обувь для дома и нет пальто, а вид из окна показывает, что это вряд ли тот теплый майский день, который я ожидала бы в Ванкувере. Я остановлюсь у шкафа в передней… Ой, подождите, это викторианская эпоха, тогда стенных шкафов, по-видимому, еще не изобрели. Где хранят верхнюю одежду? В своих спальнях? В багаже Катрионы была более теплая одежда?
Смотрю на быстро остывающий чай. Сначала отнесу поднос Грею, а потом поднимусь наверх и разберусь с остальным.
В похоронном бюро тихо, единственный свет проникает сквозь открытые шторы, и в этот пасмурный день его очень мало. Я собираюсь позвать Грея, когда понимаю, что это, вероятно, не уместно для горничной.
Когда я вхожу, я улавливаю приглушенное проклятие из лаборатории. Дверь закрыта. Я стучу один раз и толкаю ее. Грей стоит рядом с телом Арчи Эванса. Кажется, он пытается что-то сделать рукой юноши, а окоченение еще не ослабло, поэтому конечность не поддается.
— Ваш чай, сэр? Миссис Уоллес попросила меня доставить его до того, как я уйду.
Он уставился на меня. Смотрит на тело, а потом снова на меня.
Я только что вошла, и увидела как он борется со вскрытым трупом. Грудная клетка бедняги взломана и грубо зашита. Я должна была выронить поднос и с криком убежать.
Немного поздно для этого.
— Это тот бедолага, которого привезли вчера?
Его брови хмурятся при слове «бедолага». Это английский, не так ли? Кажется опять прокололась.
— Я оставлю ваш чай на столе здесь. Если только вы не предпочтете, чтобы я отнесла его на ваш письменный стол.
— Я думаю, мой письменный стол, должно быть, чище.
— Верно.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти.
— Катриона? — говорит он. — Если у тебя найдется минутка, есть кое-что, что я хотел бы гораздо больше, чем чай.
Я кусаю губы, чтобы не фыркнуть, снова вспоминая историко-романтические романы моего друга. К счастью, я не получил ни одного из этих флюидов от Грея, поэтому я просто говорю:
— Мне нужно идти, сэр. Это моя половина дня. Но я могу уделить минутку. Кажется, у вас проблемы с беднягой, э-э, с рукой парня. Ее нужно подержать?
Он удивленно смотрит на руку покойника и снова на меня.
— Я провела некоторое время на ферме, — говорю я, и это правда. — Я не брезгливая.
— Я ценю это. Я мог бы использовать твою помощь. В прошлом месяце от меня ушел мой ученик, он решил, что похоронные услуги не для него. Я понятия не имею почему.
Грей не улыбается, но в его глазах достаточно самосознания, чтобы понять, что это шутка.
Ха, не думала, что в тебе это есть, Грей.
Это не совсем справедливо. Дункан Грей не соответствует стереотипу мрачного, изможденного гробовщика, упыря, бродящего по собственному похоронному бюро и охотящегося на скорбящих. Я еще не встречала распорядителя похорон, который соответствовал бы этому стереотипу. Но хотя я бы не назвала Грея мрачным, он точно не собирается пробовать себя в жанре стендап-комедии в ближайшее время. Если бы мне пришлось сыграть его в исторической драме, это было бы что-то среднее между «безумным ученым» и «задумчивым лордом с женой, запертой на чердаке».
— Не все созданы для такой работы, сэр.
— Я не могу себе представить предназначенных для этого людей, — бормочет он.
Он говорит достаточно тихо, чтобы я не слышала, но я не могу позволить этой двери закрыться, не попытавшись сунуть в нее свой нос. Любопытство — это профессиональное бедствие.
— Вы унаследовали этот бизнес, да? — говорю я. — Полагаю, что он тоже не был работой вашей мечты?
— Работа мечты…
Он обдумывает слова, и я понимаю, что снова была слишком современной, но он кивает, как будто полагая, что это всего лишь уникальная фраза.
В ответ на вопрос он пожимает плечами:
— Судьба подкидывает нам неожиданные расклады, и мы учимся играть картами, которые нам сдают.
— Я немного об этом знаю, — бормочу я. — Ваша семья всегда была при деле тогда? Похоронные услуги?
— Нет, но именно так мы заработали свое состояние, и поэтому мне надлежит продолжить традицию.
— Это было производство мебели? — спрашиваю я. — Я знаю, что именно так начинают многие гробовщики.
Легчайший намек на улыбку:
— Это так, но нет. Я не могу представить своего отца мебельщиком. Он инвестировал в частные кладбища и дружеские собщества, и он оказался успешным спекулянтом, поэтому он решил более тщательно посвятить себя бизнесу мертвых, — он смотрит на Эванса. — Поскольку ты не брезглива, не могла бы ты помогать мне в течение часа или около того?
Я делаю вид, что кусаю губу, а затем кротко бормочу:
— У меня полдня выходной, сэр.
— Да, да, я знаю. Обещаю, что не отниму у тебя больше часа и дам тебе два шиллинга за твои хлопоты.
Его тон каким-то образом умудряется быть одновременно властным и тактичным. Он пренебрежительно относится к выходному Катрионы, в конце концов, она служанка. Тем не менее, он понимает, что просит дополнительную работу и предлагает компенсацию. Делает ли это его хорошим работодателем для своего времени? Я могла бы точнее ответить на этот вопрос, если бы знала, сколько стоит шиллинг.
Полагаю, я должна быть благодарна ему за то, что он не приказывает мне остаться на весь день без дополнительной компенсации. Я подозреваю, что до шотландского аналога WorkSafeBC еще сто лет, чтобы иметь возможность туда пожаловаться на стандарты трудовой занятости.
Когда я не реагирую на предложение, он вздыхает:
— Действительно, всего час, Катриона. После этого у меня другие дела. Детектив Маккриди хочет, чтобы я… — он отмахивается от остальных объяснений. Будучи простой горничной, мне это не нужно. — Один час. Два шиллинга.
— Я лучше возьму время в обмен.
— В обмен?
— Вместо. Это местная фраза от туда, где я родилась.
Его брови хмурятся:
— Моя сестра сказала, что ты из Эдинбурга.
— Я могу депонировать дополнительный час, сэр?
— Депонировать… — бормочет он. — Это умное использование слова, Катриона. Чтобы положить лишний час в копилку своего свободного времени, да? Похоже, ты подобрала много странных фраз и их произношение, — идя через комнату за блокнотом, он почти не обращает внимание на окружающее. — Должно быть, это травма головы. Я слышал о таком. Форма афазии.
Ммм, да, это оно. Афазия. Что бы это ни значило.
Это еще один призрак улыбки?
— Я не буду утомлять тебя объяснением, но в сочетании со сдвигами личности это очень интригует. Я мог бы попросить тебя поговорить с моим товарищем из Королевского колледжа. Он изучает мозг. Не совсем моя область. Тем не менее, это интригует.
Он все еще лишь отчасти обращает внимание на детали. К счастью для Катрионы, ее начальника не особо интересуют ее «изменения личности» и «странные фразы и произношение». Он отклонил их как признак психической травмы и перешел к вещам, которые его действительно интересуют. В том числе, видимо, и этот труп.
— Хорошо, — произносит он, открывая блокнот. — Ты можешь депонировать два часа, если дашь мне один. Теперь, это будет не просто, но я попрошу тебя передвинуть труп и ассистировать мне в наблюдениях, пока я их записываю. Начни с протягивания руки с растопыренными пальцами.
Я делаю, как он говорит, получается неправильно, а потом снова пытаюсь, и все равно не так. После третьего раунда расплывчатых инструкций и произвольных жестов, за которыми последовал приступ разочарования, я говорю:
— Хорошо, вот. Вы сделайте что нужно, а я запишу.
Он останавливается. Смотрит на меня. Затем переворачивает блокнот:
— Прочитай верхнюю строку.
— Мертвый показывает пете… пете… не знаю, что там дальше написано, — лгу я. — Но если вы проговорите слова, которые я не знаю, я смогу их написать.
Он смотрит на меня так, словно это я лежу на смотровом столе.
— Моя сестра сказала мне, что ты неграмотна.
Я мысленно хлопаю себя по лбу. Грей не имел в виду, что мне не хватило образования, чтобы проговорить слово «петехиальный». Он сомневался в моей способности читать и писать. В конце концов, я горничная из девятнадцатого века.
Посылаю Катрионе молчаливое извинение и выпрямляюсь:
— Возможно, я исказила свои способности, чтобы получить эту должность, сэр. Я не хотела, чтобы миссис Уоллес подумала, что я важничаю. У меня были уроки в юности, и я умею читать и писать достаточно хорошо.
Из всех моих оправданий это кажется мне одним из самых разумных, но оно оказалось тем, из-за которого он внимательно меня изучает, как будто я пятилетний ребенок, который сказал самую возмутительную ложь.
— Это моя сестра наняла тебя.
Действительно? Вот где он проводит черту? Забудьте тот факт, что его девятнадцатилетняя горничная глазом не моргнула при виде гротескно инсценированного трупа или при обращении с упомянутым трупом; его подозрение вызвало то, что она забыла, кто ее нанял?
— Да, — говорю я. — Тем больше причин для меня не желать выглядеть так, как будто я становлюсь выше своего положения. Хозяйка дома может не захотеть нанимать образованную девушку.
Сейчас он действительно смотрит на меня, как будто у меня выросла вторая голова. Затем он отбрасывает перо.
— Тогда делай заметки. Я буду проговаривать то, что мне нужно.
Я держу ручку над страницей… и на нее падает капля чернил.
— Кажется, ваша ручка сломана, сэр.
Он видит каплю и вздыхает:
— Разве ты не пользовалась перьевой ручкой, Катриона?
Э, верно. Никаких шариковых ручек в девятнадцатом веке.
Он продолжает:
— На моем столе есть перьевая ручка, если хочешь, но автоматические перьевые ручки — это пишущий инструмент будущего, и было бы разумно научиться ими пользоваться.
Перьевая ручка? Я предполагаю, что это будет ручка, которую каждый раз необходимо окунать в чернила, в отличие от перьевой ручки, у которой есть капсула с чернилами. Я внимательно смотрю на эту. Вместо картриджа, который я есть в современной перьевой ручке, у этой есть небольшой резервуар, который, как я полагаю, необходимо заполнить.
Я проверяю перо на углу страницы и киваю. Мне нужно быть осторожной, но я думаю, что справлюсь.
Грей держит руку Эванса в нужном положении и проговаривает замечания, которые я записываю. Он подходит к голове жертвы и поднимает веревку, свернутую рядом с ней.
— Это использовалось, чтобы задушить его, а также было оставлено in situ, — он делает паузу и проговаривает «in situ» и объясняет, что это латинское слово означает «на месте» или «в изначальном положении». Затем он продолжает: — Поскольку мы знаем, что эта веревка использовалась, я могу исследовать следы, которые она оставила, и волокна, которые остались, и эти наблюдения могут быть полезны в других преступлениях, когда веревку изъяли.
— Чтобы найти орудие убийства.
— Орудие убийства, — он пробует фразу. — Да, именно так. Запиши эту терминологию, пожалуйста.
Он возвращается к своим наблюдениям, а я перевожу взгляд с него на тело. Когда он говорит, в его голосе появляются нотки, которых я раньше не слышала. Страсть. Страсть восторженного учителя, излагающего свой любимый предмет.
Вчера меня смутил Грей, гробовщик, осматривающий жертву убийства. Теперь я напоминаю себе, что он не просто гробовщик. Он также врач. И он использует эту профессиональную комбинацию для изучения криминалистики.
Для современной полиции сопоставление оружия с ранами так же очевидно, как снятие отпечатков пальцев или сбор ДНК. Ничего этого нет в викторианском мире. О, я уверена, что полиция начала сопоставлять оружие и раны, но, тем не менее, это только первые попытки, что делает Грея пионером в моей любимой науке.
Вот почему Маккриди притащил сюда тело Эванса. Чтобы Грей мог его осмотреть до того, как коронер начнет его разделывать, и, предположительно, чтобы Грей мог поделиться со своим другом догадками, которые Маккриди мог бы использовать в своем расследовании.
С этим Дункан Грей становится в тысячу раз интереснее.
— Как называется то, что вы делаете? — спрашиваю я. — Криминалистическая наука?
— Есть такое слово, используемое в медицине, — отвечает он. — Криминалистика. Оно используется для научных исследований, которые играют роль в судебной системе, — он делает паузу. — Судебная система означает суд, например, в уголовном процессе.
— Тогда это криминалистическая наука?
— Можно и так это назвать, хотя вряд ли это признанная дисциплина.
— Значит, это нечто новое? Идея того, что вы делаете? Сопоставление оружия с ранами и тому подобное.
Он смеется, и этот звук пугает меня. Когда я бегло оглядываюсь, он сильно отличается от человека, которому я служила последние два дня. Он расслаблен и спокоен, поглощен своей работой и забывает, что его ученик — лишь слуга. Более того, женского пола. Или, может быть, мое суждение несправедливо, и это не столько забывчивость, сколько безразличие. Мне интересно, и это, кажется, все, что имеет значение.
— Нет, — говорит он. — Это совсем не ново. У меня есть книга о таких научных исследованиях из Китая тринадцатого века, и она даже не первая в своем роде — только первая сохранившаяся.
— Серьезно?
Это очень современное восклицание должно заставить его поднять взгляд в удивлении, но его глаза только весело блестят.
— Что шокирует тебя больше, Катриона? Что наука такая древняя? Или что это не изобретение великой Британской империи?
— Что она такая древняя, — честно отвечаю я.
Когда я говорю это, его кивок жалует мне балл за то, что я не попала в ловушку колониалистского мышления. Именно тогда я замечаю оттенок его кожи. О, я, очевидно, и раньше заметила. Когда мы впервые встретились, я заметила, что он темнокожий, что ничем не отличалось от наблюдения о его росте или цвете глаз. И все же я не притормозила, чтобы осознать, что цветные люди здесь могут быть менее распространены. Я уверена, что они не так редки, как можно было бы предположить по голливудским историческим драмам, но все же это еще не в эпоха легких путешествий и иммиграции.
Каково было бы быть цветным человеком в викторианской Шотландии? Хуже, чем в современном Ванкувере, я полагаю, и даже в нем это не всегда легко, как я знаю от друзей. Как к нему относится внешний мир? Как Катриона относилась к нему? Мне нужно иметь это в виду. Если он кажется холодным или отстраненным, на это может быть причина. Однако сейчас он расслаблен, увлечен темой, которая явно его интересует.
Я продолжаю:
— Если эта наука такая древняя, почему мы еще не знаем всего этого? У нас было пятьсот лет, чтобы разобраться.
Снова эта едва заметная улыбка:
— Возможно, мы знаем, просто не в этом уголке земного шара. Или, может быть, потребность в этом возникла относительно недавно, по мере развития нашей судебной системы.
— Или потому что адвокаты становятся лучше, и полиции нужно усерднее работать, чтобы доказать свою правоту.
Его смех внезапный и резкий:
— Достаточно верно.
Я листаю блокнот.
— Значит, это для полицейской работы. Обследование следов орудия.
— Среди прочего. А теперь, пожалуйста, обрати внимание на повреждения под его ногтями.
Я наклоняюсь вперед, чтобы разглядеть темные синяки там, где ногти отделились от ложа. Я вздрагиваю:
— Его пытали.
— Пытали?
Услышав его тон, я отстраняюсь.
— Я имею в виду, возможно, кто-то сделал это с ним в качестве метода извлечения информации, подложив что-то ему под ногти. Было бы очень болезненно. Кажется, я слышала что-то подобное. Где-то.
— Я осведомлен о твоем происхождении, Катриона. Моя сестра рассказала мне всю историю. Я понимаю, что ты могла сталкиваться с подобным в своих криминальных кругах, так что не нужно лукавить.
Криминальные круги? Что ж, у тебя действительно интересное прошлое, Катриона.
Я киваю, опустив взгляд.
— Да сэр. Ну, тогда могу ли я предположить, что этого беднягу пытали?
— Можешь, тем более потому, что пытка объяснила бы это, — он открывает рот жертвы, чтобы показать отсутствующий зуб, десна все еще разодранная. — Врач, производивший вскрытие, предположил, что он был выбит в результате удара, но я не вижу никаких признаков травмы головы. Извлечение кажется наиболее вероятным. Я слышал о том, что его использовали при пытках во время войны, но не установил связи. Спасибо, Катриона. Теперь, если зуб был удален, то должен был быть использован какой-то инструмент. Давай внимательнее посмотрим на десны на наличие признаков этого.
И он продолжает, довольно живо осматривая жертву и размышляя о том, как мог быть удален зуб. Я делаю заметки, издаю должные звуки и посылаю еще больше извинений бедной Катрионе, которая вот-вот вернется и обнаружит, что от нее ожидают не только умения читать и писать, но и слушать не моргнув глазом о том, как ее работодатель размышляет о методах пыток.
— Вам нужно передать все это детективу Маккриди, — говорю я, когда он заканчивает осматривать рот и руки. — Это жизненно важная информация для раскрытия преступления.
— Это? Я не уверен, Катриона. Мы не знаем, чем пытали беднягу, так что это не поможет детективу Маккриди.
— Это поможет, потому что доказывает, что это не случайная жертва, — говорю я. — Его убийца хотел получить от него информацию.
Грей хмурится:
— Почему это?
Сначала я колеблюсь, а затем решаюсь. Что ж, вложил пенни, вложи и фунт:
— Есть две причины пытать человека. Одна из них — садизм: мучителю нравится причинять боль. Вторая, ну, практическая цель. Извлечение информации. Этот конкретный вид пытки предполагает последнее. Убийца повредил только три ногтя и вырвал один зуб. Я, вероятно, не должна говорить «только» — это все еще ужасные вещи, но дело в том, что он не сделал большего, что исключает садизм как мотив.
А теперь Грей открыто пялится на меня.
— Это имеет смысл, не так ли?
— Да… имеет. Что это был за термин, который ты использовала? Сад…изм? Связано с маркизом де Садом, я полагаю?
Я пожимаю плечами:
— Никогда не слышала о нем. Дело просто в том, что это пытка с целью извлечения информации, а не ради получения удовольствия для мучителя или… — я кашляю. — В общем дело в том, что это не случайное убийство.
— В таком случае постановка может оказаться более значимой, чем я предполагал. Я думал, что это просто для шока, привлечь внимание.
— Может быть, — говорю я. — Наверняка. Что нужно знать детективу Маккриди, так это то, что у жертвы было то, что хотел его убийца. Это важно.
— Да, важно. Отличная работа, Катриона. А теперь…
Часы бьют час, и он ругается себе под нос.
— Если вам нужно еще немного моего времени, сэр, я могу его уделить.
— К сожалению нет. Есть место, где мне нужно быть. Полиция будет делать заявление газетчикам по этому делу.
— Пресс-конференция?
Он не сбивается на очередной современной фразе, только пренебрежительно машет рукой:
— Какая-то новомодная идея от комиссара. Лично я боюсь, что это приносит больше вреда, чем пользы, но, к сожалению, полиция не подчиняется клятве Гиппократа.
Я фыркаю от смеха, он поворачивается, нахмурив брови, только для того, чтобы вспомнить, что он делает, и продолжает убирать свои инструменты.
— Если подумать, — говорит он, — тебе следует пойти со мной, Катриона, если ты идешь в ту сторону. Расскажешь детективу Маккриди свою теорию.
— Я думаю, что она будет иметь больший вес, если будет исходить от вас.
Он хмурится:
— Но это твоя теория.
Поработав в нескольких окружениях, где люди быстро приписывали себе заслуги в моих теориях или переформулировали их сразу после того, как я их озвучивала, и получали признание, я нахожу искреннее замешательство Грея освежающим, особенно учитывая период времени.
Если он не понимает, почему слова врача имеют больший вес, чем слова горничной, я не буду говорить ему. Хотя я подозреваю, что это не столько признак просвещенного мышления, сколько забывчивость привилегий, я все же поставлю ему за это балл. И, как бы я ни жаждала вернуться в свой мир, мне любопытна пресс-конференция о викторианском преступнике.
— Я присоединюсь к вам, сэр, если это уместно, но считаю, что теория должна исходить от вас. Для них ценно именно ваше мнение.
— Что верно, то верно. Я не стану упоминать о тебе. Но если эта деталь поможет расследованию, дам знать МакКриди, что идея была твоя.
Глава 9
Закончив убирать инструменты, Грей хватает свой пиджак, двубортный сюртук, который ниспадает чуть ниже бедер. Когда он надевает шляпу, ею оказывается настоящий шелковый цилиндр. На нем она выглядит удивительно хорошо, и совсем не так, как будто он собирается сорвать ее и вытащить кролика.
Когда он идет к двери, я спрашиваю:
— Мы не будем мыть руки, сэр?
Он смотрит на меня, а затем исследует свои руки.
— Они кажутся достаточно чистыми.
— Вы только что имели дело с разлагающимся трупом, — я гляжу на него с зарождающимся подозрением. — Если я скажу «теория микробов», что вы услышите?
Он хмурится:
— Новая теория из Германии?
Его глаза блестят, видя мою реакцию.
— Я дразню, Катриона. Я хорошо разбираюсь в теории заражения, а также в аргументах тех, кто предпочитает миазматическую теорию. Я сильно склоняюсь к первому. Я очень очарован работой доктора Пастера. Существует также новая теория доктора Листера из Глазго относительно использования карболовой кислоты. Я даже читал более ранние теории о возможности заражения через прикосновение, особенно захватывающий — отчет врача из Индии шестого века. Я пытался донести это до своих коллег-медиков, но они назвали это иностранной чушью.
Он шагает к маленькой туалетной комнате, в которой есть умывальник.
— Наверное, нам следует помыться, запах может быть отталкивающим. И я стараюсь не забывать мыть руки после контакта с телами на случай, если есть вероятность заражения.
Он жестом предлагает мне идти первой. Когда я чищусь, он говорит:
— Когда я был студентом-медиком, мои однокурсники справедливо требовали привилегии носить фартук хирурга на пенсии. Его никогда не мыли, и он был довольно жестким от крови и других телесных жидкостей. Они думали, что это доказательство их долгой и легендарной карьеры, но я всегда находил это…
— Ужасным, отталкивающим и крайне пугающим?
— Я собирался сказать «несколько нездоровым».
Королевство за бутылку дезинфицирующего средства для рук.
Я вытираю руки и поворачиваюсь к нему:
— Пока вы чиститесь, мне нужно сходить за обувью.
Он хмурится на ту, что у меня на ногах:
— Разве ты не обута?
— Это моя домашняя обувь.
Когда он хмурится еще сильнее, я сдерживаю вздох:
— Я полагаю, они подойдут. Однако мне нужно пальто.
— Ах, — он поднимает руку. — Я могу тебе с этим помочь.
Он заканчивает отмывать и вытирать руки, уходит в боковую комнату, роется в шкафу и вытаскивает…
Боже мой, это плащ-пальто Шерлока Холмса. Легкий твид с накидкой вокруг плеч и предплечий. Оно великолепно сшито, и я начинаю понимать, что это всего лишь обычный предмет одежды среднего класса в мире, где большая часть вещей до сих пор изготавливается вручную. Я уже тянусь к нему, но затем останавливаюсь.
— Оно не от клиента, не так ли? — спрашиваю я.
— Клиент?
— Из тех, что не живые.
Короткая пауза, затем полуфыркающий смех:
— Нет. Оно принадлежало моему ученику, тому самому, который ушел.
— Он не будет возражать, если я одолжу его?
— О, я совершенно уверен, что у него нет намерения вернуться. Это было весьма резкое расставание.
— Могу я спросить, что случилось? — спрашиваю, надевая пальто.
— Очень загадочно, на самом деле. Я получил труп из Королевского колледжа. Совершенно законно. Все необходимые документы и прочее. Я хотел проверить следы которое оставляет различное оружие.
— Оружие?
— В частности, топоры.
— Понятно.
Грей открывает передо мной входную дверь и выводит меня наружу.
— В Шотландии было совершено два убийства топором в течение месяца, что навело меня на мысль, что было бы полезно иметь возможность сравнить схемы ранений. Есть много видов топоров, особенно в сельской местности.
— Ага.
— Я попросил Джеймса придержать тело, пока я орудую топором. Первый удар был довольно неаккуратным. Видишь ли, это должен был быть свежий труп. Разлагающиеся ткани реагировали бы совершенно по-другому. Кроме того, в своем рвении я, возможно, отрубил трупу руку, которая, возможно, подлетела и стукнула Джеймса.
— Ага.
Мы вышли на улицу, и Грей продолжает вещать разговорным тоном, заставляя двух хорошо одетых дам быстро подобрать юбки и перейти дорогу.
— Полагаю, после этого он и ушел? — говорю я.
— И весьма резко.
— Может, и к лучшему. Похоже, он не понял истинной ценности науки.
Грей с сожалением кивает.
— Боюсь, что так. Заменить его будет чертовски трудно.
— Уверена, не все так безнадежно, сэр. Если позволите дать совет, первую беседу с претендентами проведите во время осмотра трупа. Попросите помочь. Возможно, они тут же убегут.
— Замечательная идея, Катриона.
— Всегда пожалуйста, сэр.
Нэн живет под Эдинбургом, так что, хотя я и проводила время в городе, не очень хорошо с ним знакома. Сама я, например, росла в пригороде Ванкувера и в самом городе хорошо знала лишь те места, где мы регулярно бывали. Я понимаю, что район, где я прошла — Грассмаркет, он находится в Старом городе, дом Грея — в Новом городе, но понятия не имею, как пройти от одного к другому.
В Эдинбурге моим главным ориентиром всегда был замок. Сложно проглядеть большой замок на холме. Как, например, СиЭн Тауэр в Торонто. Я могу сориентироваться по нему из любой точки города. Пока мы идем, я высматриваю верхушку еще одной достопримечательности — памятника Вальтеру Скотту. Я поднималась по всем его двести с лишним ступеням и, хотя это не СиЭн Тауэр, смогу увидеть его из разных частей города.
Грей живет в Новом городе. Это новая часть Эдинбурга… или новая в этот период времени. Эдинбург, будучи королевским городом, был окружен крепостной стеной, и хотя это отлично подходит для защиты, это ужасно для расширения. За своими стенами город теснился и рос ввысь. Где-то в викторианский период, очевидно, раньше этого времени, те, у кого были деньги, покинули Старый город и построили Новый город за холмом. Пока мы идем, я вижу, как Старый город возвышается на склоне, окутанный смогом угольного дыма, за что Эдинбург получил прозвище Старый дымокур.
Как только мы сворачиваем за угол, я запоминаю название улицы. Когда я вернусь в свое время, я хочу посмотреть, существует ли еще дом Грея. Роберт Стрит. Это короткая дорога, всего около дюжины домов. Справа от нас есть парк. Сады Куин-стрит?
После быстрой прогулки мы достигаем дороги, которую я определенно узнаю. Принсес-стрит. В современном мире это огромная магистраль. Здесь то же самое, достаточно широкая, чтобы могли проехать пять дилижансов. Тоже оживленная, с магазинами и отелями.
Я стараюсь не сильно не отвлекаться, когда оглядываюсь, вбирая в себя все это. Мне также нужно смотреть где я иду, желательно по обочине дороги, подальше от грязи, которая, я уверена, на пятьдесят процентов состоит из конского навоза. Тем не менее, я впитываю окружающее насколько могу, мысленно делая краткие заметки о местной моде. Есть и другие мужчины в цилиндрах и сюртуках, как Грей. Благородные женщины носят юбки более колокообразные, чем у меня, и… разве это тюрнюр? Он входит в моду или уходит из нее? Уходит, я надеюсь, с содроганием.
Мы пробираемся к Садам Принсес-стрит и пересекаем Старый город. Только пока мы идем, я понимаю еще одно преимущество похода с Греем. Это мой первый взгляд на город в этот период времени, и это дает мне время сориентироваться не только в пейзаже, но и в обычаях того времени. Я не могу позволить себе привлекать к себе внимание, пока не убегу обратно в свой собственный мир.
Это оживленный и пасмурный день, но все же это прекрасная прогулка, которую я крепко запомню из-за ее абсолютной новизны. Как будто прогуливаешься по самому тщательно продуманному старинному тематическому парку.
Мы покинули окружение городских домов и широких улиц Нового города и вошли в район густонаселенных многоквартирных домов и узких мощеных улиц Старого города. Теперь идти становится сложнее, так как мы поднимаемся в гору. В какой-то момент, когда я останавливаюсь, чтобы поправить ботинок, Грей спрашивает, все ли у меня хорошо. Я отвечаю, что я в порядке. У него есть конюх и, предположительно, лошади и карета, но он, кажется, предпочитает ходить пешком. Обычно я была бы признателена за это, но…
Да ладно, ни к чему деликатничать. Я не возражаю против подъема в горку, но не по такой грязи. На широких улицах Нового города, грязь и экскременты, по крайней мере, заполняли не все пространство. Здесь же, на узких дорожках, мне приходится ступать прямо в испражнения, и я не уверена, что «благодарить» за них нужно только животных. Меня спасают булыжники, хотя есть участки грязи, которые сложно обойти, и лужи сомнительного происхождения.
Я смотрю на свои забрызганные дерьмом ботинки и стараюсь не зареветь. Моя домашняя обувь. Прекрасные, еще недавно чистые ботиночки.
Бросаю взгляд на обувь Грея; может быть, она еще грязнее, он ведь не мечется из стороны в сторону, стараясь избежать нечистот. Ему это, конечно, ни к чему. Для чистки обуви у него есть служанка.
Я, кажется, привлекаю внимание прохожих. Или, вернее, Катриона. Неудивительно. Молодая, светловолосая и — как они тут могли бы выразиться — миловидная девушка. И все же взгляды скорее задерживаются не на красивом лице, а на элегантном пальто. Элегантном мужском пальто. Я туже стягиваю его. Прекрасное пальто. Я ловлю себя на мысли, что хочу стащить его к себе в двадцать первый век.
Я не единственная, кто привлекает внимание. Грей им тоже не обделен: на него бросают настороженные взгляды и робко отходят в сторону. Высоченный рост и мускулы, как у рабочего, которые не скрывает одежда джентльмена, производят впечатление. Но приглядываясь, я понимаю, что дело, опять же, не только в этом, и подавляю смешок.
— Сэр? — шепчу я.
Он поворачивается ко мне, и я указываю на его нерасправленный воротник. Он ворча, с раздражением поправляет. Следом обращаю его внимание на расстегнутое пальто. Пока Грей застегивается, шепчу:
— Может, стоит застегнуть верхнюю пуговицу, — и указываю на забрызганную кровью манишку.
Тоскливый вздох. Можно подумать, я заставляю его соблюдать столовый этикет на пикнике.
Даже после того, как он стал выглядеть более презентабельно, он продолжает притягивать эти беспокойные взгляды и быть причиной осторожных обходных маневров, и я вспоминаю свои прежние мысли о том, чем его опыт здесь, как цветного человека, может отличаться от известного мне. Когда я оглядываюсь, я вижу азиатскую пару, торгующую с потрепанной уличной тележки. В остальном, единственные цветные люди, которых я припоминаю на нашем пути в Новом Городе, не жители, а персонал — черный водитель кареты и восточноазиатский дворецкий, открывающий дверь для матроны. Тогда именно это настоящее отличие. Есть цветные люди, но я полагаю, что большинство из них находятся на службе или работают на тяжелой работе. Это не врачи и не гробовщики, и не импозантные и уверенные в себе мужчины в джентльменском одеянии. Именно это вызывает у людей беспокойство. Грей вышел из коробки, в которой его хотели бы держать. Это не так уж и отличается от дома, на самом деле.
Мы обнаруживаем полицейский участок Маккриди. Я предполагаю, что в городе есть главный участок, и это не он. У меня сложилось впечатление, что Старый город в этот период представлял собой многоквартирные дома и трущобы. Мое впечатление было ошибочным. Участок находится в рабочем районе, в окружении магазинов и сферы услуг. Я не узнаю его, но без конкретных достопримечательностей Эдинбурга я многое здесь не узнаю.
Грей проводит меня через боковую дверь полицейского участка, минуя стойку регистрации. Мы поднимаемся по лестнице и через один пролет оказываемся в помещении, похожем на зал суда. Ха, это интересно.
Прежде чем я успеваю осмотреться, Грей ведет меня в первую комнату. Я смотрю на немногих собравшихся и шепчу:
— Мы рано?
Он смотрит на карманные часы и качает головой:
— Почти вовремя. Это может начаться в любой момент.
Я хмурюсь, глядя на полдюжины репортеров, окружающих нас. Только трое держат блокноты наготове. Разве подобный случай не должен привлечь больше внимания? Возможно, люди в викторианской Шотландии не особо интересовались убийствами.
Оглядываясь, ловлю на себе растерянно-хмурые взгляды. Я понимаю, что я здесь единственная женщина, и держусь ближе к Грею, как бы объясняя свое присутствие.
Ну да, я здесь с этим уважаемым джентльменом. Симпатичное украшение для его руки. Не обращайте на меня внимания, добрый сэр.
Когда Грей что-то бормочет мне, я кидаю взгляд и вижу, как в дверь шагает седовласый мужчина. К нему присоединяется краснолицый мужчина лет сорока с задранным подбородком и напыщенной полуухмылкой. Оба поднимаются на неровную платформу.
— Где детектив Маккриди? — спрашиваю я, вставая на цыпочки, чтобы разглядеть переднюю часть толпы.
Грей лишь издает горловой звук, очень похожий на недовольное рычание. Прежде чем я успеваю спросить, что случилось, старший мужчина начинает. Он паршивый оратор, старший офицер, которому досталась эта должность за выслугу лет, а не за его лидерские качества. Он запинается во вступительном слове, а затем представляет криминалиста, ведущего это дело, парня, стоящего рядом с ним.
Я поднимаюсь на цыпочки, и Грей наклоняется, позволяя мне прошептать ему на ухо.
— Детектив Маккриди отстранен от расследования?
— Нет, — шепчет он мне на ухо. — Только лишь лишают общественного признания заслуг в этом деле.
Когда я хмурюсь, он уточняет:
— Они назначили ответственным более старшего офицера. Ему будет докладывать детектив Маккриди. Именно детектив Маккриди будет делать всю работу.
Хм. Некоторые вещи определенно не меняются.
Двое мужчин на трибуне блестяще справляются с тем, чтобы увлекательное дело казалось унылым, как помои, поэтому я сосредоточиваю свое внимание на кое-ком более интересном: на Грее. Я наблюдаю за его реакцией, пока мужчины говорят. Напряженное лицо, когда он слушает, тик раздражения на щеке, когда другой криминальный офицер хвастается, что найдет убийцу. Его тело напряжено, когда этот офицер хвастается всей информацией, которую он якобы лично почерпнул из осмотра тела, всей информацией, которую предоставили Грей и Маккриди.
Во всем остальном — это обычная пресс-конференция. Офицер по уголовным делам и его начальник разговаривают о деле. Журналисты задают вопросы.
Мы выходим, когда кто-то хлопает Грея по плечу, и мы оба поворачиваемся, чтобы увидеть Маккриди, опрятно одетого, как и прошлой ночью, непринужденно улыбающегося, с едва заметным напряжением в глазах.
— Я надеялся увидеть тебя там, наверху, — говорит Грей.
Маккриди пожимает плечами:
— Когда-нибудь.
— Этот человек — некомпетентный невежа. Двадцать лет назад он раскрыл одно дело и с тех пор спекулирует этим фактом.
— Это было не одно дело, Дункан, — говорит Маккриди, отводя своего друга в сторону.
— Да, три последовательных убийства, но только одно расследование, что делает это одним делом.
— Серийное убийство? — говорю я.
Грей хмурится:
— Серийное… Да, полагаю, это можно и так назвать.
— Катриона? — Маккриди говорит так, будто только что увидел меня. — Что ты вообще здесь делаешь? И что на тебе надето?
— Прекрасное пальто джентльмена, — говорю я. — Разве это не стильно?
Я верчусь, и уголок его рта приподнимается.
— Это было… около пяти лет назад. Но я осмелюсь сказать, что на тебе оно смотрится лучше, чем на юном Джеймсе. Это смелое заявление моде. Я одобряю.
Я делаю легкий реверанс:
— Спасибо, добрый сэр.
Ловлю его удивленно-растерянный взгляд. Видимо, я веду себя не так, как та Катриона, которую он знает.
Он качает головой и говорит:
— Что касается моего первого вопроса: что ты здесь делашь с Дунканом?
— Она помогала мне с лабораторными наблюдениями, — говорит Грей. — Я осмелюсь сказать, что она помогала лучше, чем Джеймс. Возможно, я доверю ей не только его пальто.
Я ожидаю, что Маккриди рассмеется, но вместо этого на его лице появилось напряжение.
Грей продолжает:
— Катриона сделала несколько собственных проницательных наблюдений.
— Она? Наша юная Катриона проявила небывалый интерес к вашей работе, я правильно понял?
— Это очень интересно, — говорю я. — Я не осознавала этого до сих пор.
Тон Маккриди холодеет:
— Понятно.
Мы направляемся наружу. Двое мужчин разговаривают несколько минут, а я оглядываюсь, готовясь уйти, когда Маккриди говорит:
— Катриона?
Я поднимаю взгляд и вижу, что нас только двое. Пытаюсь высмотреть Грея.
— Я отправил Дункана за пирогами, — говорит он. — Я хочу поговорить с тобой.
Он показывает мне за угол, и я уже собираюсь сказать, что мы должны сказать Грею, куда мы пошли, когда понимаю, так и задумано.
— Да сэр? — говорю я после того, как прошла за ним.
— Значит, ты обнаружила в себе внезапный интерес к научным изысканиям Дункана?
— Как я и сказала, это интересно.
Его лицо твердеет:
— Не держи меня за дурака, Катриона, и не забывай, кто привел тебя к Айле. Я верил, что ты можешь искупить свои грехи, а ты только и сделала, что доказала, что я очень плохо разбираюсь в людях.
Айла? Это имя миссис Уоллес? Нет, Грей сказал, что меня наняла его сестра. Должно быть, это она Айла.
Стоп, искупить грехи?
Верно. Грей действительно говорил что-то о преступном прошлом Катрионы.
Маккриди продолжает:
— Я не могу сосчитать, сколько раз я прикусывал свой язык, чтобы не рассказать Айле остальную твою историю. Те части истории, в которых, как я думал, не было твоей вины. Теперь я знаю больше. В твоей жизни не было Фейгина, Катриона. Это все ты. Единственная причина, по которой ты все еще работаешь, заключается в том, что Айла слишком добросердечна, нет, слишком упряма, чтобы смириться с поражением. А Дункан слишком поглощен своей работой, чтобы видеть тебя такой, какая ты есть. Но я вижу тебя и не позволю этого.
— Не позволишь что?
Его глаза сужаются:
— Я предупреждал тебя, чтобы ты не делала из меня дурака, Катриона. Ты должна должна быть честной, если у тебя есть хоть капля уважения ко мне. Ты не проявляла внезапный интерес к науке. Ты проявила внезапный интерес к человеку, стоящим за этой наукой.
Я таращусь на него. Затем меня осенило:
— Вы думаете, что я пытаюсь соблазнить доктора Грея?
— Я думаю, тебе понравилось твое пребывание в их гостевой комнате. Я думаю, это заставило твой коварный ум делать то, что у него получается лучше всего.
— Коварный?
— Не дразни меня, Катриона. Ты ступаешь на очень опасную дорожку. Если бы я рассказал Айле остальную часть твоей истории, и если бы миссис Уоллес перестала защищать ее от твоих худших проступков, тебя бы уже выкинули на улицу. Ты нацелилась на Дункана. Ты симпатичная девушка из приличной семьи, а Дункан очень занятой человек, у которого нет времени искать жену. Ты видишь лазейку.
Врач женится на своей горничной? Я хочу сказать, что кто-то перечитал любовных романов, но потом я понимаю, что это может быть не так уж невероятно. Грей не лорд и не граф, и, судя по тому, что подразумевает Маккриди, Катриона выросла отнюдь не в бараке. Она девушка из хорошей семьи, которая сделала неверный выбор, которая, возможно, хочет вернуться к своему прежнему статусу.
— Это не принесет тебе пользы, — продолжает Маккриди. — Именно это я хотел тебе сказать. Я мог бы предупредить, что слежу за тобой, и тебе лучше не дергаться в этом направлении, но мне не нужно беспокоиться. Мы оба знаем, какой он.
— А какой он?
Маккриди отстраняется, а его гнев немного рассеивается.
— Наглядный пример, Катриона, на случай, если ты сама не заметила этих вещей. В прошлом месяце мы были в трактире, и Дункан ввязался в драку.
— Доктор. Грей? — в моем голосе звучит искреннее недоверие.
— Не он ее начал, что, я должен упомянуть, делает этого человека скорее счастливее, чем достойнее. Он обожает искать предлог для хорошей схватки. В данном случае он появился у него после того, как получил удар ножом.
— Что?
Маккриди отмахивается от моего беспокойства:
— Он зашил себя позже. Опять же, не в том дело, что его кровь оставила узор на стене. Он начал его зарисовывать и сравнивать с раной и углом удара. Когда юная леди проявляла большой интерес к тому, что он делал, он довольно охотно объяснял ей это, так и не поняв, что ее совсем не интересует картина крови, а больше интересует его… — он кашляет, — его способность оплатить ее услуги.
— Ах, она была секс-работницей.
— Э… что?
— Леди с договорной привязанностью?
Он коротко смеется.
— Думаю, да. Хотя у меня такое чувство, что она договорилась бы об очень низкой цене за эту привязанность. Они всегда подходят Дункану. Но дело в том, что он был в неведении. Он никогда не обращает внимания на интерес со стороны представительниц прекрасного пола.
— Потому что он предпочитает мужчин?
Глаза Маккриди округляются, и он непонятно бормочет, прежде чем сказать:
— Нет, ему нравятся женщины. Но женщины, которые ему нравятся — это не миловидные продавщицы, не продавщицы пирогов и не обаятельные горничные, и уж точно не «леди с договорной привязанностью», как ты выразились. Он никогда не заметит твоего интереса, потому что не разделит его, и если ты заставишь его это заметить, он найдет тебе другую работу в течение недели. Ты неудачно выбрала цель, Катриона.
— Возможно, вы ошибаетесь насчет моего интереса, сэр.
Он фыркает:
— Значит, тебя действительно интересует наука о мертвых телах?
— Как вы сказали, я из хорошей семьи. Хотя я до сих пор скрывала это, у меня есть образование. И мозг, хотя вы, очевидно, так не считаете.
— О, я никогда не сомневался в этом, Катриона.
— Да, я вижу здесь лазейку. Лазейку для трудоустройства. Доктору Грею нужен помощник, и, поскольку я не брезгливая, я не вижу причин, по которым мне не следует желать эту должность. Да, это может потребовать некоторого преувеличения моего интереса к предмету, но это, все же, гораздо интереснее, чем оттирать ночные горшки.
Он разглядывает меня, и я уже могу сказать, что привела веский аргумент. Надеюсь, что Катриона согласится с этим, когда вернется.
— Хорошо, — медленно говорит Маккриди. — Я не буду мешать тебе стремиться к этой должности. Однако, если твое стремление будет направлено куда-то еще…
— Не будет, — говорю я с убеждением, которое, кажется, оседает в его разуме.
Он ведет меня обратно за угол, туда, где Грей уже прочесывает местность. Заметив нас, Грей широко шагает к нам с пирогами в руках.
— Какого черта вы там делали? — спрашивает он.
Он кажется искренне озадаченным, не в состоянии предположить естественную причину, по которой мужчина может завести хорошенькую служанку за темный угол. Тогда Маккриди прав, Грей не видит Катриону в таком свете. Какое облегчение.
Грей протягивает мне пирог, а затем объясняет мою теорию пыток с ногтями и отсутствующим зубом. Как и было обещано, он не упомянул меня как автора, но и себя тоже, формулируя свои слова таким образом, чтобы Маккриди предположил, будто это была идея Грея, но с возможностью исправить это позже. Я не могу представить, что Катриона будет заботиться о том, кто присвоит себе заслуги, но Грей изо всех сил старается быть справедливым, и я ценю это.
Когда Маккриди вызывают обратно в участок, Грей поворачивается ко мне:
— Теперь ты можешь приступить к своему урезанному полдня, Катриона, за который я компенсирую вдвойне.
— Спасибо, сэр. Прежде чем я уйду, могу я задать вам странный вопрос?
Одна бровь приподнимается с интересом.
— Конечно.
— Где меня нашли после того нападения?
— Где тебя нашли…?
— Я хочу пойти туда и проверить, не подтолкнет ли это мою память. Я не помню того вечера и хотела бы знать, что со мной случилось, — я бросаю взгляд в сторону полицейского участка. — Я полагаю, ведется активное расследование?
Он колеблется и темный румянец заливает его щеки. Он бросает взгляд в сторону участка, а затем дергает галстук, как будто тот вдруг стал слишком тугим.
— Э, да. Я имею в виду, нет, нет никакого расследования. Если бы ты погибла при нападении, то, конечно, было бы, но ты не погибла, и…
— И я всего лишь горничная.
Я ожидаю, что он будет отрицать это, но он говорит:
— Отчасти это, а отчасти потому, что в районе города, где тебя нашли, такие нападения происходят трижды за ночь. Возможно, не такие серьезные, как твое, но нападения происходят достаточно часто, поэтому полиция не вмешивается, если только нападение не приводит к убийству.
— Что, я уверена, является отличным сдерживающим фактором для местных воров, хулиганов и насильников.
Он еще больше краснеет.
— Э-э, да, что касается этого, ты не была… — еще один рывок за воротник. — Как лечащий врач, я чувствовал себя обязанным проверить наличие признаков вмешательства в…
— Мою добродетель?
— Да. Если бы это произошло, я бы настоял на расследовании, но это, похоже, не было целью твоего нападавшего. Кроме того, уверяю тебя, что я провел лишь самую аккуратную проверку.
— Это был медицинский осмотр, — говорю я. — Все в порядке. Теперь, независимо от того, ведется ли расследование, я хотела бы встряхнуть свою память, если это возможно. Я боюсь, что на меня напал кто-то знакомый мне, кто-то, кому я могла доверять.
Он хмурится:
— Не было никаких доказательств того, что это было что-то иное, кроме случайного нападения.
Так ли это? Детектив во мне не может не анализировать то, что я услышала той ночью. Первый крик прозвучал как игривый визг, как будто Катриона была удивлена кем-то, кого она знала. Кто-то, кого она хорошо знала? Или просто знакомый?
Опять же, не моя обезьяна. Не мой цирк. Если повезет, Катриона вернется сегодня и сможет сама назвать имя нападавшего.
— Вы скажете мне, где это произошло? — спрашиваю я.
— Я отведу тебя туда.
Я качаю головой:
— У вас есть дела поважнее, сэр.
— На данный момент нет. К тому же, как я уже сказал, это не место для молодой женщины. Я настаиваю на том, чтобы сопровождать тебя.
Глава 10
Грей не преувеличивал. Когда мы приходим туда, где напали на Катриону, у меня глаза на лоб лезут: какого черта здесь забыла девятнадцатилетняя служанка? По моим предположениям, на этом самом месте напали и на меня. Что за ирония: в наше время это словно срисованная с открытки туристическая улица, ступив на которую, попадаешь в прекрасный викторианский Эдинбург, на самом же деле не всякий викторианский бродяга захочет здесь оказаться. Узкая, мощенная булыжником дорога — чистенькая, притягательно старомодная в двадцать первом веке — сейчас настолько мрачная и затененная, что можно повесить указатель «Аллея Рукоприкладства».
Пока мы идем по району, я сопротивляюсь желанию затянуть юбки, как настоящая маленькая мисс. Мой хорошенький нос вздернут, кудри развеваются. Хотя я патрулировала современные жилые кварталы, это худшее из всего, что я видела в Ванкувере. Это настоящее убожество, с соответствующей вонью, место, которое напоминает мне, как всего несколько часов назад я признала, что некоторые люди с радостью возьмутся за работу Катрионы. Теперь я вижу тех людей, для которых служащая дочь была бы «выбившеюся в люди», гордостью семьи, отсылающей домой все шиллинги, которые она смогла сэкономить.
Катриона была не из этого района. Тогда что она здесь делала? Ответ, судя по всему, можно найти всего в нескольких шагах от того места, где было обнаружено ее тело.
Когда мы стоим в этом переулке, Грей указывает на написанную от руки табличку в ближайшем грязном окне:
— Ты была там, выпивала.
— Это паб?
Он откашливается:
— Сойдет за такое, но Хью, детектив Маккриди, говорит, что это известный притон…
— Порока?
Он выглядит пораженным.
— Нет, совсем нет. В этом нет ничего непристойного. Я собирался сказать «притон воров», но потом понял, что моя формулировка может быть оскорбительной.
— Нет, если я была вором.
— Да, но ты больше не одна из них. Итак, я полагаю, ты встречалась с бывшим земляком за выпивкой. Социальная активность.
Я смотрю в это грязное окно и стараюсь не содрагаться. Вам придется заплатить мне за то, чтобы я пила что-нибудь, что там подают.
Ладно, значит меня видели в том… заведении, — говорю я.
— Видели, что покидала его, — поправляет он. — Владелец не подтвердил, что ты была клиентом.
— Все же, это не исключено, что была. Потом я вышла, и меня толкнули в этот переулок, где меня ударили по голове и задушили. Или меня задушили, а удар я получила при падении.
Я снова погружаюсь в воспоминания, пытаясь точно вспомнить, что я слышала и видела. Смутная фигура душит Катриону. Она была в сознании, значит ударилась головой при падении.
Прекрати. Раскрытие нападения на нее — не мое дело. Мое дело — попасть домой. Это и есть моя единственная цель быть здесь.
Я начинаю идти по переулку и замираю. Я не хочу пересекать время, когда Грей здесь. Я обязана ему большим, чем это. Я окончательно останавливаюсь и машу ему рукой.
— Вы точно знаете где я упала?
Он качает головой:
— Тебя обнаружили только через несколько часов. Это был проходивший мимо констебль. Он узнал тебя — однажды он уже видел тебя с юным Финдли.
Констебль Финдли? Помощник детектива Маккриди?
Я открываю рот, чтобы спросить, почему я была с Финдли, но затем я вспоминаю вчерашний день, когда Маккриди, казалось, ожидал, что Финдли захочет поговорить со мной. Я думала, что это может быть романтическая размолвка. Они были одного возраста, и Финдли был бы хорошей парой для Катрионы.
Грей продолжает:
— Узнав тебя, этот констебль послал за мной, и я видел тебя здесь, прежде чем доставить домой.
— Никто не заметил моего отсутствия?
— Это был один из твоих коротких выходных.
Итак, у Катрионы была половина выходного дня, и в ту ночь, вместо того, чтобы лежать дома в постели, она была здесь, в этом пабе, возможно, встречаясь со старым коллегой, возможно, продолжая свои «преступные» дела.
Как детектив, я бы начала с этого. Бывший, или не очень бывший вор подвергается нападению, когда выходит из бара в криминально районе. Все же возможно, что это было случайное нападение, но, скорее всего, оно было связано с ее преступными деяниями. Она кого-то разозлила, или обманула, или даже просто отклонила предложение, классическое «еще одно дело».
Конечно, все это не имеет для меня никакого значения. Я бы с удовольствием раскрыла нападение на Катриону в качестве извинения за заимствование ее тела. Но даже если ответ чудесным образом упадет с неба, я сомневаюсь, что ее напавший ответит за это. Она всего лишь горничная, а это всего лишь физическое нападение в районе, где ночью такое может случиться с любым одиночкой.
Я полагаю, Катриона решила, что может позаботиться о себе. Совсем как детектив, которая вбежала в этот переулок сто пятьдесят лет спустя, в одиночестве, ночью, на крики женщины, попавшей в беду.
Похоже, мы обе не так хороши в уличных реалиях, как мы думали.
Я поворачиваюсь к Грею:
— Спасибо, сэр, что привели меня сюда. Думаю, я задержусь и посмотрю, вернутся ли какие-нибудь воспоминания.
— Оставить тебя здесь? — он в ужасе оглядывается. — Точно нет.
— Сейчас день, сэр. Я буду в порядке.
— В том самом месте, где на тебя жестоко напали и бросили умирать? Нет, осматривайся сколько хочешь. Я подожду.
Я не позволяю Грею ждать. Конечно, я не могу убедить его уйти. Маккриди ворчал, что сестра Грея упряма. Судя по всему, это семейная черта, и когда мужчина размера Грея решает где-то припарковаться, он остается припаркованным. Я не буду пытаться перемещаться во времени, когда он наблюдает, поэтому единственный способ выйти из сложившейся ситуации — притвориться, что я рыскаю вокруг, делая драматические паузы для глубокого размышления и более глубоких вздохов, прежде чем объявить, что ничего не вспомнила.
— Мы вернемся через рынок, — говорит он. — Я оставлю тебя там, чтобы ты могла сделала покупки.
— Покупки?
— Потратить часть своего квартального жалования.
— А на что мне потратить?
Он разводит руками:
— Конфи? Ленты? Новый капор? На что хочешь.
Конфеты и красивые бантики? Он действительно думает, что на это уходит зарплата горничной? В его защиту, возможно, он надеется, что это так. Ежедневные потребности Катрионы покрываются: еда, кров, униформа и тому подобное; и поэтому он ожидает, что жалование будет использоваться как карманные деньги.
Если бы я была горничной, я точно знаю, что бы я сделала со свом жалованием. Я бы копила деньги в надежде, что не буду драить ночные горшки на закате своих лет.
Хотя на самом деле у меня нет денег чтобы их потратить, я позволю Грею сопроводить меня на рынок. Как только он оставит меня делать покупки, я прокрадусь обратно в тот переулок.
Этот район известен как Грассмаркет, потому что раньше он был главным рынком Эдинбурга. Теперь это скорее мешанина из магазинов и многоквартирных домов, которые видели лучшие дни, черт, лучшие века. Но есть и открытое рыночное пространство с лавками, и туда мы идем.
Я ожидаю, что Грей поставит в самом начале рынка, но он, похоже, вполне доволен тем, что бродит рядом со мной. Точнее он довольствуется этим до тех пор, пока ему на глаза не попадется корзина со старинными книгами.
— Это трактат Паре о чуме? — бормочет он самому себе, уходя прочь.
— Спасибо, сэр! — говорю уму вслед. — Я сама найду дорогу домой!
К сожалению, звук моего голоса напоминает ему о моем существовании. Не отрывая взгляда от той книжной корзины, он делает два больших шага в мою сторону, роясь в кармане. Когда он подходит ко мне, он передает монету.
— За твою помощь, Катриона.
— Я думала, вместо этого мы договорились о выходном?
— Ты заработала и то, и другое, — слабая улыбка. — Потратьте это на то, что делает тебя счастливой.
Я даже не успеваю поблагодарить его, как он возвращается к книгам, оставляя меня пялиться ему в спину и думать, что из всех увлекательных событий в этом мире он может быть тем, о ком я буду больше всего жалеть, что не узнала лучше.
— Я найду тебя, когда вернусь домой, Дункан Грей, — бормочу я, когда он склоняется над тележкой со старыми книгами. — Я полагаю, ты делал удивительные вещи.
Я поднимаю свои пальцы в прощальном жесте, даже если он этого не видит, и спешу с рынка.
Я пробыла в нужном месте больше часа, шагая и блуждая, и в какой-то момент, когда проулок пустой, даже падаю на землю, как будто я могу проходить сквозь время именно таким образом. Я понимаю, что это абсурдно. Точно так же, как я понимаю, что весь этот план абсурдный.
Я пытаюсь вернуться во времени, возвращаясь в то место, где я совершила этот переход. Мой мозг говорит, что это логично, но я прекрасно понимаю, что это имеет смысл только потому, что я видела это в фильмах и читала в книгах. Чтобы вернуться в свое время, вы возвращаетесь в то самое место, на тот волшебный мост между мирами. Или вы идете туда и делаете то, что делали в прошлый раз, и это создаст переход. Может быть, это слово или фраза, действие или эмоция. Сделайте это, и оно откроет дверь во времени.
Это все равно, что сказать, что если я трижды постучу своими рубиновыми тапочками, то снова смогу вернуться домой. Я основываю всю свою теорию на воображении писателей-фантастов. Не ученых, потому что нет такой науки. Люди не могут путешествовать сквозь время. Поэтому писателям не нужно беспокоиться о том, чтобы «сделать это правильно». Они выдумывают все, что хотят.
Чтобы вернуться в свое время, дитя, ты должно найти место, где ты переместилось, с тем же положением планет, а затем съесть сто пятьдесят листьев тимьяна, по одному на каждый год путешествия.
Я знала, что это был нелепый план. И все же это было единственное, что у меня было, и какая была альтернатива? Опустить руки и смириться с жизнью горничной, когда прогулка по городу могла бы стать ключом к возвращению? Если так много писателей использовали этот конкретный троп, возможно, в нем была доля правды. Это как встретить вампира, держа в руках пузырек со святой водой, а не швыряя пузырек в него.
Я не знаю, что со мной случилось. Я не могу начать понимать это, потому что такой возможности не существует ни в одной известной мне реальности. Я подозреваю, что у современных ученых-теоретиков были бы идеи, но это не та тема, которую мне когда-либо приходилось исследовать. Я надеюсь, что какой-нибудь автор или сценарист провёл за меня исследование, и вся эта идея «вернуться в то место, где вы переместились» верна.
Однако я подозреваю, что то, с чем я столкнулась здесь, было разрывом в ткани реальности. Меня задушили на том же месте, в тот же день, в тот же момент, что и молодую женщину сто пятьдесят лет назад. Это вызвало какое-то пересечение проводов в космическом смысле, и мое сознание, моя душа или как бы вы ее ни называли, каким-то образом поменялось местами с сознанием Катрионы Митчелл.
Возможно ли отменить подобное? Я даже не могу представить себе отрицательный ответ. Отчаяние поглотило бы меня целиком, и я мог бы предпринять самые отчаянные действия, чтобы вернуться домой. Поставить себя в точно такие же условия. Умереть на этом месте и надеяться, что это перенесет меня домой, потому что я не могу представить, что застряну здесь навсегда.
Есть судьбы и похуже, чем быть служанкой в приличном доме. У меня есть работа, еда и крыша над головой. Есть даже возможность стать помощником человека, выполняющего работу, которую я нахожу увлекательной, работу, в которой я, несомненно, могла бы помочь. Но это лишь крохи, которых едва хватает, чтобы я не легла на это место и не задушила себя.
Да, в моей реальной жизни есть вещи, которые я хотела бы изменить, но мне нужен шанс сделать это. Мне нужно увидеть Нэн и рассказать ей обо всем этом до того, как она умрет. Дать ей возможность заглянуть в настоящее волшебство, прощальный подарок, последний секрет между нами, прежде чем она уйдет.
Я хочу внести и другие изменения. Работать меньше. Играть больше. Возродить дружбу. Влюбиться. Однако по сравнению с Катриной у меня была идиллическая жизнь. Перспективная работа, которую я люблю, уютная квартира, любящая семья и моя свобода. Самое главное, у меня была свобода. Я могла идти, куда хотела, делать, что хотела, быть тем, кем хотела. Это не мой мир, и я не хочу в нем оставаться.
Так что я буду поддерживать свой дух, говоря себе, что должна быть дверь. Что я могу вернуться, либо я разберусь с этим, либо вернусь, когда вселенная исправит свой сбой.
А пока я сделаю все возможное. Быть Катрионой Митчелл. Делать все, что в моих силах, чтобы эта роль стала моей. Быть версией этой девушки, с которой я могу жить и не сойти с ума. Кроме того, не вести себя так, чтобы меня заклеймили сумасшедшей. Сохранить свою тайну, слиться с ней и стараться изо всех сил.
Я прохаживаюсь по переулку в последний раз, как будто тысячный будет иметь значение. Когда звучат шаги, я напрягаюсь. Я не одна в этом проулке. Я уже получила свою долю любопытных взглядов. Я получила два предложения «пообщаться», прежде чем научилась быть занятой всякий раз, когда кто-нибудь проходил мимо. Тем не менее, это было достаточно безопасно. Каким бы плохим ни был район, сейчас все еще день, даже предложения были только о выпивке, хотя, естественно, предлагающие надеялись, что это приведет к большему. Не думаю, что кто-нибудь принял меня за секс-работницу, тем не менее, на звуки этих шагов я поворачиваюсь будучи напряженной.
Это женщина, может быть, лет двадцати. Темноволосая, со шрамом на щеке и прищуренным взглядом, который кидает вызов тем, кто осмелится спросить у нее, как она получила свой шрам.
— Ну, посмотрите эту маленькую кошечку, он прокралась назад, чтобы посмотреть, что осталось в миске для сливок. Я думала, что ты больше никогда не покажешься здесь, не после прошлой недели. Я слышала, кто-то преподал тебе урок. Это был сильно запоздалый урок.
Женщина улыбается, обнажая именно такие зубы, какие я ожидала от эпохи до регулярной чистки зубов. Потом я понимаю, что она говорит. Она знает меня, знает Катриону. И что-то еще.
— Вы не знаете, что здесь со мной произошло? — спрашиваю я. — Когда на меня напали?
— Все знают. Делают ставки на того, кто это сделал. Слишком много людей хотели твоей смерти. Я не могу сказать, что виню их, — она наклоняется вперед, зловонное дыхание омывает меня. — Если хочешь сделать свою ставку, мы можем поставить на мое имя. Обе заработаем немного денег.
Я качаю головой:
— Я не знаю, кто на меня напал. Я даже не помню, зачем я была здесь, — я постукиваю по исчезающему синяку на виске. — Я потеряла память.
От ее громкого смеха притаившаяся в углу крыса пищит и убегает.
— О, это твоя история? И такие милые манеры, — ее глаза сузились. — Что ты задумала?
— Я лишь хочу выяснить, кто пытался меня убить.
Ее глаза сузились еще сильнее.
— Не забывай, с кем ты разговариваешь, Мисс Кошечка. Я знаю все о твоем проницательном уме. Я становилась жертвой твоих махинаций столько раз, сколько помогала тебе их обстряпывать. Ты можешь одурачить парней, но я вижу твою суть за этим красивым лицом.
Прежде чем я успеваю заговорить, она недоверчиво уточняет:
— Это доктор?
— Вы о чем?
— Твой хозяин. Доктор Грей. Я слышала, он приходил за тобой, вылечил тебя. Ты решила последовать моему совету? Вот для чего нужна эта красивая речь, эти хорошие манеры? Ты наконец-то нацелилась на хозяина?
Она хлопает ресницами и продолжает с притворной улыбкой:
— О, добрый сэр, я ничего не помню с этой шишкой на черепе. Я всего лишь бедная невинная девушка, нуждающаяся в защите сильного мужчины, в защите сильного и богатого человека, — она хихикает. — Может, он и не настоящий франт, но у него прекрасный дом и хороший доход. Ни одна приличная дама не клюнет на него, так что почему бы не ты.
— Профессия доктора Грея вряд ли помешала бы ему найти себе настоящую даму.
— Его профессия? Она фыркает. — Ты действительно получила сильный удар по голове, если думаешь, что именно это их останавливает.
— Я получила сильный удар, и я понятия не имею, о чем вы говорите.
— Ты идиотка? Даже если ты забыла о скандале, один взгляд на этого человека наверняка оживит твою память.
Она хлопает себя по щеке и выгибает брови. Она имеет в виду, потому что он не белый? Как это связано с каким-то скандалом? Бьюсь об заклад, я знаю. Тон его кожи предполагает, что один из его родителей белый, а другой нет. Такой союз, вероятно, был бы шокирующим в эти дни.
— Как бы то ни было, — говорю я, — я не могу себе представить, чтобы доктору Грею не хватало женского общества. И нет, я не изменила свое мнение на этот счет. Я не уверена, что совершать променад по этому району — хороший способ получить его в свою постель.
— Променад? Вот, вот, ты сама говоришь как правильно воспитанная дама, — она смотрит на меня. — Я слышала, что ты из хорошей семьи, как бы ты это ни отрицала. Это может быть полезно. Отправляй маленькую Мисс Кошечку туда, куда не допускаются бродячие кошки.
Я качаю головой:
— Я просто пришла посмотреть, смогу ли я узнать, что со мной случилось. Если вам есть что добавить, буду признателена за информацию. В противном случае…
Она хватает меня за руку, впиваясь пальцами.
— Красивые слова и манеры — это прекрасно, но не надо со мной важничать. Не забывай, что я знаю вещи, из-за которых тебя вышвырнут из дома твоего прекрасного доктора.
— Да, — ворчу себе под нос. — Я слышала это раньше. Точнее сегодня.
Она выкручивает мне руку:
— Не шипи на меня, Катриона.
— И в мыслях не было, — говорю я, — и прошу прощения, если была груба. — Я делаю паузу. — Может быть, мы могли бы выпить, в память о старых временах.
Если у этой женщины есть что-то на меня, мне нужно быть милой. Кроме того, я бы хотела узнать больше о молодой женщине, в чьем теле я обитаю, и это мне кажется прекрасной возможностью.
— Выпить? — женщина хмурится. — Это шутка?
К счастью, выражение моего лица, должно быть, само дает ответ, потому что она отстраняется, по-прежнему пристально глядя на меня.
— Ты действительно потеряла память. Нет, кошечка, я не хочу пить. Я не усваиваю. Ты тоже, и этот совет я дам бесплатно. Потеряешься в бутылке, и вскоре ты будешь задирать юбки за добавку. Эта жизнь не для нас.
— Так что же для нас жизнь? — спрашиваю. — Забудьте о выпивке. Я могу задать вам несколько вопросов? — я достаю монету. — Я заплачу.
— Двумя шиллингами? За это ты можешь купить два слова.
Она показывает, как я полагаю, грубый жест, а затем протягивает руку.
Я кладу монету в карман.
— Сколько за большее?
— Я предложу тебе текущую цену за первоклассную шлюху. За фунт ты купишь двадцать минут моего времени, — она начинает уходить. — Ты знаешь где меня найти, кошечка.
— Нет, на самом деле не знаю.
Она смеется и указывает на бар-притон, где Катриона была замечена в ночь, когда на нее напали.
— Могу я узнать ваше имя? — окликаю ее.
Она поворачивается и протягивает руку. Со вздохом бросаю туда монету.
— Давина, — говорит она, сжимает руку и уходит.
Глава 11
К тому времени, как я возвращаюсь домой, я умираю от голода и пропускаю ужин. Я даже не уверена, что имела бы право на него в свой выходной день. Хотя я сомневаюсь, что Грей отказал бы мне в дополнительной порции, миссис Уоллес — совсем другое дело.
Стою у входа в темную кухню. Уже девятый час; экономка прибралась и ушла к себе в комнату. Где-то тут должна быть еда. Катриона взяла бы ее, не колеблясь ни секунды, и если я хочу, чтобы меня принимали за Катриону, тоже не должна медлить. Но я не могу сделать ни шага.
Я не Катриона. И не хочу быть ею.
Сначала, услышав о ее «криминальном прошлом», я была заинтригована и немного впечатлена. В конце концов, не такая уж и кроткая горничная. Вор не должен производить впечатления на полицейского, но я всегда хорошо разбиралась в обстоятельствах. Будучи патрульным офицером, если бы мне позвонили из-за того, что какой-то ребенок в двухсотдолларовых кроссовках стащил шоколадку, можете быть абсолютно уверены, я бы поговорила с ее родителями и написала об этом. Представьте, что подросток-беглец стащил презервативы, чтобы не обрюхатить свою девушку, и я бы указала ему на ближайший центр планирования семьи и убедила владельца магазина не предъявлять обвинения.
Я не осуждаю людей, переживших те трудности, которые изо всех сил пытаюсь понять. Сама же выросла в семье, принадлежащей к верхушке среднего класса, была единственным ребенком штатного профессора и партнера юридической фирмы. Мои родители, черт возьми, позаботились о том, чтобы я понимала, какими привилегиями обладаю, будь то выходные на ферме или будние дни в благотворительной столовой.
Я представляла себе Катриону девочкой, которая выросла, сражаясь за объедки. Жертва обстоятельств, сделавшая то, что должна была, и «дослужилась» до горничной в процветающем доме, принадлежащем порядочному человеку. Мне может показаться, что это не так уж много, но то была викторианская история успеха.
Вот только все пошло совсем не так, правда? Катриона выросла не в бедности Старого города. Это не значит, что она не избежала ужасов другого рода, но у меня такое ощущение, что девушка не обрывочная часть истории успеха, а скорее безжалостная преступница.
Может быть, в ней есть что-то большее. Может, даже если это не так, я не могу полностью винить ее, учитывая ограничения, с которыми она сталкивается в этом мире. Но знаю одно: я не хочу быть ею.
Если я временно застряну здесь, то стану Катрионой версия два. Грей упомянул, что повреждение мозга может вызвать изменения личности. Я помню случай с Финеасом Гейджем из курса психологии. Парню пронзили голову железнодорожным шипом, и это полностью изменило его личность. Хотя думаю, что такого рода сдвиг происходит только при фактическом повреждении мозга, если Грей, как врач, не знает лучше, я должна воспользоваться всеми преимуществами.
Да, удар по голове изменил мою личность. Это, по-видимому, сделало меня лучше говорящей и более воспитанной, что было бы забавно для любого, кто меня знает. Может, я и из привилегированной семьи, но при этом всегда была, можно сказать, немного грубоватой, больше любила пиво и начос, джинсы и кроссовки, девчонка грубоватого типа.
По иронии судьбы, по сравнению с Катрионой я такая милая горничная, какой ее и ожидала увидеть. Однако могу внести коррективы, приближающие меня к настоящему себе. У Катрионы явно было преимущество, и, следовательно, у меня тоже. У нее был ум, позиция, и здоровая доза уверенности в себе. Поэтому мне не нужно так сильно обуздывать эту сторону себя.
Как Катриона версия два, хочу ли я воровать из кладовой? Нет. Или это прекрасное оправдание. Правда в том, что, когда стою в дверях кухни, прежнее отчаяние возвращается. Я думаю о своей квартире, где единственным вопросом был бы, есть ли в холодильнике что-нибудь, что хочу съесть. В детстве мне даже не приходилось красть печенье тайком. У моих родителей была полка с закусками, подходящими для детей, и я могла угощаться сама. На прилавке у Нэн были фрукты и вездесущая банка из-под печенья. Даже родители моего отца, какими бы строгими они ни были, покупали маленькие коробочки с изюмом и крекерами с животными для моих визитов задолго до того, как я перешагнула возраст для того и другого.
Доступ к еде. Это глупая вещь, которая прямо сейчас приобретает огромное значение. Символ того, что у меня было и с чем я сталкиваюсь. Жизнь, в которой, если пропущу ужин, то останусь голодной до завтрака. Жизнь, в которой у меня в кармане нет монет, чтобы выскользнуть и купить что-нибудь поесть. Жизнь, в которой мне не позволено просто «ускользнуть», и даже если бы я это сделала, то не уверена, где найти ужин и будут ли мне рады, как одинокой молодой женщине.
Этот мир, может быть, и не ад, но это другой вид кошмара, в котором у меня отняли права и свободы, и я бессильна, чтобы дать отпор.
Возможно, это самое худшее из всего. Я хочу драться, но не могу, потому что это привело бы меня на улицу или в сумасшедший дом.
Будь хорошей девочкой. Делай, что тебе говорят. Не привлекай внимание.
Слова, на которых выросло так много других женщин. Чувства, которым меня никогда не учили. Я не знаю, как это сделать. Не уверена, что смогу.
Я хочу вернуться домой. Просто хочу вернуться домой. Мне нужно добраться до Нэн, если я смогу. Если она все еще жива. А если это не так? Были ли предсмертные часы, потраченные на отчаянные размышления о том, что случилось со мной, на мой уход, так и не узнав правды? И мои родители. О Боже, мои родители. Они были бы уведомлены о моем исчезновении и бросили бы все, чтобы улететь в Эдинбург. Вместо того, чтобы провести последние дни Нэн с ней, они потратили их на поиски меня? Сталкивались ли они с возможностью скорбеть по нам обеим?
Я что-то упускаю? С содроганием понимаю, что, возможно, я вовсе не пропала без вести. А могла бы бродить по современному миру… с Катрионой, которая управляет моим телом словно кукловод.
Что, если Катриона завладеет моим телом? Вор и мошенник в моем теле. С моей бабушкой. С моими родителями. Её нужно было бы только найти блуждающей и сбитой с толку, и кто-нибудь достал бы удостоверение личности из моего кармана и связался бы с моими родителями.
Какой вред она могла причинить? Как офицер полиции? Как единственный ребенок любящих и обеспеченных родителей?
— Катриона?
Услышав голос, я поворачиваюсь, чтобы увидеть Алису. Когда двигаюсь быстро, она сжимается, прежде чем выпрямиться.
Сколько раз видела, как она это делает? Как часто я поднимала руку, а девочка вздрагивала? Двигалась к ней, а она брала себя в руки? Поворачивалась к ней лицом, а она отстранялась?
Такая робкая малышка, подумала я. Боится собственной тени. Должно быть, такова жизнь девочек ее возраста, еще даже не подростков, а уже работающих. Но теперь, когда размышляю об этом, то понимаю, что слышала, как она разговаривала с миссис Уоллес. Видела, как она приносила кофе Грею, ее поведение было расслабленным и уверенным. Она не уклоняется от них. Не отступает от них. Только от меня.
Нет, только от Катрионы.
Алиса всегда быстро отвечала на мои вопросы. Стремиться помочь. Заботиться о моем благополучии. Я помню, как надеялась, ради нее, что ее «друг» вернется, когда я покину это тело.
Друг? Нет. Алиса не спешит быть полезной, потому что ей нравится Катриона. Она делает это, потому что боится ее. Потому что, вдобавок ко всем своим прочим очаровательным качествам, Катриона — задира.
Хочу спросить Алису, права ли я. Но как бы я это сделала?
Э-э, я тебя когда-нибудь била? Ущипнула тебя? Дала тебе пощечину? Просто… спрашиваю.
Мне не нужно спрашивать. Я чертов детектив. Могу следовать подсказкам, и тот факт, что я неправильно понимала раньше, только доказывает, насколько была рассеяна. Еще один курс психологии. Мозгу нравятся стереотипы, потому что они являются ментальными ярлыками. В повседневной жизни нам приходится обрабатывать так много данных, что мы слишком полагаемся на эти короткие пути.
В этом мире данные для меня непосильны. Поэтому я отключил ту часть себя, которую мне хотелось бы считать предвзято настроенной, и разложила все по полочкам. Мой работодатель из похоронного бюро будет мрачен и полон дурных предчувствий. Как человек со слугами, он будет невнимательным мудаком. Тело, в котором я обитаю, — это тело хорошенькой горничной-подростка. Она будет кроткой и незлобивой и не очень сообразительной. О, подождите, она была воровкой? Тогда она сделала это от отчаяния, девушка из трущоб, вынужденная воровать, чтобы заработать на жизнь. Двенадцатилетняя судомойка шарахается от меня? Она бедное и робкое создание. О, она тоже добра ко мне? Потому что мы сестры на службе, связанные обстоятельствами.
Сестры, да, в худшем из способов. Две девушки вынуждены жить вместе, одна из них в полной мере пользуется своим превосходством в размерах и положении. Такая сестра, которая заставляла меня радоваться, что я единственный ребенок в семье.
Катриона издевалась над Алисой. Из всего, что сделало мое тело-носитель, это расстраивает меня больше всего, и свинцовым грузом ложится на мое состояние, погружая его все глубже во мрак.
— Привет, Алиса. — Я говорю так ласково, как только могу, а она все еще напрягается, как будто эта доброта — уловка. Она не робкая девушка. Не такая уж боязливая. Просто та, кто научилась своим собственным уловкам, чтобы избежать наказаний, которых она не заслуживает, как дети, подвергшиеся насилию в любой период времени.
Я хочу кое-что сказать. Но не имею возможности. Могу только показать ей, что изменилась.
— Я пропустила ужин, — говорю я. — И не могу вспомнить, разрешено ли нам брать еду из кладовой. Есть ли что-нибудь, что могу взять?
Она смотрит на меня, и я вижу проблему. Катриона не просит — она берет. Может быть, в этом и есть весь фокус. Я съем что-то и буду винить Алису за то, что она сказала, что все в порядке.
— Неважно, — говорю я. — Я спрошу миссис Уоллес утром. Сегодняшний вечер переживу.
Я уже начала проходить мимо нее, когда она говорит:
— Нам разрешено взять любой оставшийся хлеб или булочки, так как миссис Уоллес испечет еще, когда встанет. Но сегодня вечером их нет. Она измучилась, готовясь к возвращению миссис Баллантайн, и думаю, что она, возможно, разогрела вчерашние булочки для хозяина. — Ее губы изгибаются. — Он был слишком отвлечен, чтобы заметить. Он всегда такой.
— О, хорошо, спасибо, что дала мне знать. — Я делаю паузу. — Я знаю, что задаю много глупых вопросов.
— Твоя память повреждена. Так говорит доктор Грей.
— Это так, но… — Я оглядываюсь вокруг, как будто убеждаясь, что мы одни. — Я боюсь дать ему понять, как сильно это повлияло. Понимаю, что кажусь сама не своя, и это потому, что я едва помню себя, но боюсь, что если хозяин узнает, он отошлет меня прочь.
Она хмурится.
— Доктор Грей бы этого не сделал. Он может попытаться изучить твой недуг, но если это станет чрезмерным, миссис Баллантайн остановит его.
— Возможно, но я все еще беспокоюсь. Поэтому ценю, что ты отвечаешь на мои вопросы, и прошу прощения, если я не похожа на того человека, которого ты знала.
Её взгляд остается настороженным, но она просто кивает в ответ.
Когда я встаю, чтобы уйти Алиса вздыхает. — Ты не должна ложиться спать голодной. В моей комнате есть печенье. Если доктор Грей оставляет его недоеденным, я забираю их себе, потому что миссис Уоллес все равно выбросит все в мусор. Ты можешь перекусить тем, что осталось сегодня.
— Только если одно. Спасибо тебе.
Алиса помогает мне с чаем и дает мне два печенья, которые остались после доктора Грея сегодня днем. Я еще раз благодарю ее и спрашиваю, как прошел ее день. Вопрос явно удивляет ее. Потому что все ее дни похожи на предыдущие? Или потому что Катриона никогда не задавала ей таких вопросов? Вероятно, последнее, но я ничего не могу поделать с ее недоверием сейчас.
Но что будет, когда она вернется? Потому что Катриона рано или поздно вернется. Я не могу рассматривать какие-либо другие варианты.
Но поскольку я все еще здесь, то у меня будет время научить Алису справляться с человеком, телом, которого я на данный момент обладаю и постараюсь не думать о том, что произойдет после.
Когда я вхожу в свою комнату, первое, что я вижу, это книга на моем комоде. Книга для коронеров автора Сонг Ци, в переводе У.А. Харланда. Я открываю ее и улыбаюсь впервые за несколько часов. Это книга китайского автора тринадцатого века по криминалистике, о которой упоминал Грей. Под ней сложенная записка. Я разворачиваю ее, чтобы увидеть каллиграфический почерк. Странно, когда личные привычки человека похожи на беспорядок, но почерк этого не отображает.
Катриона,
Это та книга, о которой я говорил, на случай, если ты захочешь ее прочесть. Пожалуйста, не чувствуй себя обязанной сделать это. На самом деле, я был бы разочарован, обнаружив, что ты заставила себя прочесть ее, вместо того чтобы признать, что тебе совершенно не интересно.
Его подпись неразборчива и это больше похоже на почерк настоящего доктора, что заставляет меня снова улыбнуться.
Хочу ли я прочитать эту книгу? Да, чёрт возьми. Я никогда даже не могла мечтать об этом, и мое сердце немного подпрыгивает от радости, когда я иду к кровати со своим печеньем и книгой. Я тянусь к своему мобильному телефону, чтобы использовать фонарик и…
Я смотрю на эту треклятую масляную лампу и устанавливаю ее рядом с кроватью. Когда я открываю книгу, я думаю, что мне нужно настроить пламя, чтобы не щуриться. Я вспоминаю, как однажды в поездке, на машине с другом, я пыталась читать в дороге, лишь в свете уличных фонарей. Меня предупреждали, что я испорчу зрение, читая в темноте. Я не уверена, что это произошло именно тогда, но я ношу линзы.
Нет, я носила линзы.
Я даже не осознавала, что больше не ношу их. Я смотрю через всю комнату, а затем вниз на книгу. Я вижу все прекрасно. Хвала Богу за эти маленькие милости — я думаю, что в этом мире, если горничная не наполовину слепа, она вряд ли получит очки.
Я устраиваюсь на кровати и открываю книгу на первой странице. Тут подпись.
Моему дорогому гениальному сыну,
Я нашла это в магазинчике, Дункан, и решила, что тебе должно это понравиться. Пожалуйста, не позволяй читать это своей сестре. Ты ведь знаешь, что потом ей будут сниться кошмары.
С любовью,
Мама
Теплота этих слов овевает меня. Когда я улыбаюсь, мои глаза наполняются слезами. Я не знаю эту женщину — я предполагаю, что она умерла, но ее слова, воскрешают в памяти воспоминания о собственной матери.
После окончания университета, я слышала, как другие говорят о том как будет разочарована моя мать, когда узнает, что не иду в юридическую школу. Какой позор! Какое разочарование! Я не обижалась на их слова. Я смеялась над ними, ведь знала свою маму, которая никогда ни к чему меня не принуждала, никогда не пыталась реализовать свои амбиции на мне. Так же как и мой отец, когда узнал, что я хочу изучать криминологию и социологию.
Да, я единственный ребенок, но мои родители никогда не взваливали на мои плечи груз своих надежд и мечтаний. Они нашли себя в собственной жизни и поощряли меня сделать то же самое. И эти строки заставляют меня думать, что с Греем было также.
Я снова думаю о моих собственных родителях. Через что они пройдут, если я никогда не вернусь? Через что я пройду, если больше никогда их не увижу? Я чувствую укол боли, но я полна уверенности, что вернусь к ним. Решимости сделать это, найти выход. Мое настроение снова поднялось, и поэтому я могу отложить грустные мысли в сторону и сосредоточиться на настоящем.
Я переворачиваю страницу, натягиваю на себя покрывало, беру печенье и начинаю читать.
Глава 12
— Что это? — гремит голос, и я подпрыгиваю, размахивая всеми четырьмя конечностями, от чего книга слетает с кровати, и прежде чем я могу прийти в себя, миссис Уоллес хватает ее. Домработница смотрит на обложку, а затем открывает книгу и снова смотрит.
Я собираюсь спросить, какая чрезвычайная ситуация привела ее сюда посреди ночи. Но затем я вижу свет в окне, просачивающийся сквозь занавески. И это означает, что сейчас не середина ночи, как я думала. Мы находимся на севере, и мы живем по летнему времени, что означает, что «рассвет» наступает около четырех часов утра в это время года.
Я потираю глаза и резко встряхиваю головой. Я до сих пор одета во вчерашнее, заснув читая.
Я смотрю за спину миссис Уоллес.
— Нет, — отрезает она, — Алиса не пришла будить тебя, потому что у меня было для нее более важное задание. Как только я поняла, что ты все еще в постели, я сама пришла за тобой и обнаружила, что ты ешь украденное печенье. Что достаточно плохо. Но это! — Она машет книгой. — Ты украла ее из библиотеки мастера?
Судя по ее тону, можно подумать, что я украла ее из сейфа. — Нет, я этого не делала…
— Все было плохо, когда ты украла серебро, — говорит она. — Теперь я жалею, что поймала тебя сама с одним из браслетов хозяйки. Они так и не узнали об этом. Но об этом они узнают. Обещаю.
Она снова машет книгой.
— Я не делала этого…
— Я прикрыла тебя, мисси. Я позволяла тебе верить меня в том, что этого больше никогда не повторится. Я должна была знать. Я должна была слышать ложь в твоем голосе, обман в твоих крокодильих слезах, но ради мисс Айлы я дала тебе последний шанс. Это последняя капля. На этот раз я поговорю с мастером.
— Поговорите с мастером о чем? — послышался голос из коридора.
Миссис Уоллес приходит в ужас. Затем она бежит — удивительно быстро, учитывая ее длинные юбки — и блокирует дверной проем, как бы защищая меня от взгляда Грея.
— Что вы делаете в этой части дома, сэр? — говорит она.
— Поскольку это мой дом, я считаю, что имею право быть в любой его части, — сухо отвечает он. — За исключением, конечно, чужих спален, поэтому я остановился в коридоре, чтобы озвучить свой вопрос. Что касается того, почему я вообще нахожусь в этой части дома, я рискнул отправиться на поиски кофе и услышал шум.
Миссис Уоллес оборачивается ко мне:
— Мастеру не следует выходить на поиски своего утреннего напитка.
— Возможно, — размышляет Грей, — но мастер вполне способен не только найти напиток, но даже сварить его самостоятельно.
Она смотрит на него с подозрением.
Он прочищает горло и говорит. — Это был очень маленький пожар.
Я ловлю невольную улыбку на губах миссис Уоллес, но когда она поворачивается ко мне, ее лицо становится каменным. Глядя на это изменение, я понимаю, что не слышала, чтобы экономка делала, что-то более чем насмешливо-суровый упрек в сторону Алисы. Другими словами, обычно она не та горгона, которую я видела. И я понимаю такое ее отношение, потому что Катриона это заслужила. Что ж, я избавилась от еще одного моего ошибочного суждения: угрюмая и строгая экономка, чрезмерно гордящаяся своим положением и властвующая над своим персоналом.
— Мастеру не следует выходить на поиски своего утреннего напитка, — повторяет она.
Я встаю с кровати. — Да, мэм. Извините, мэм. Кажется, мне трудно подняться без… без Алисы. Я засиделась за чтением слишком долго.
— Чтение? Она поднимает книгу. — Это действительно то, что ты хочешь сказать? Хорошо, — она поворачивается к Грею и опускает низко голову. — Я с сожалением должна сказать, сэр, что…
— Он сам одолжил мне ее.
Она стреляет в меня взглядом и ее лицо становится красным. — Не смей втягивать в это доктора Грея. Если ты ожидаешь, что он солжет из-за тебя…
— Я этого не делаю, и я прошу прощения за то, что перебиваю, мэм, но у меня не было возможности объяснить раньше, и я не хотела, чтобы доктор Грей думал, что я делаю что-то, чтобы смутить вас.
Я приглаживаю свое помятое платье и поворачиваюсь к Грею. — Миссис Уоллес нашла вашу книгу здесь, и она ошибочно предположила, что я украла ее, исходя из моего преступного прошлого. Кроме того, она уже ловила меня на краже раньше, и любезно дала мне второй шанс. У меня еще не было возможности объяснить, что вы одолжили мне книгу, или показать ей записку, которая сопровождала ее.
Я нахожу записку и передаю ее миссис Уоллес. — Я призналась в интересе к книге вчера, когда помогала доктору Грею, и он любезно одолжил ее мне. Я уснула слишком поздно, читая ее.
— А печенье? — не успокаивается она, а ее взгляд лишь скользнул по записке.
— Я взяла печенье, — говорю я. — И мне жаль.
— Откуда вы их взяли? — спрашивает Грей.
— Эм… в кладовой.
— Где именно?
Когда я не отвечаю, он поворачивается к миссис Уоллес. — Я уверен, что Алиса дала Катрионе печенье. Я заметил, что она украдкой забирает несъеденную еду с моего подноса.
Он оглядывает холл, словно убеждаясь, что Алисы там нет, хотя голос все равно понижает:
— Я говорил об этом с Айлой, и она сказала, что мне не следует заострять на этом внимание. Алиса нуждалась в прошлом, и поэтому ей привычнее хранить еду в своих покоях. В конце концов, это недоеденная пища, и от этого не будет никакого вреда. Я бы предпочел давать ей еду специально, для поддержания ее запасов, но Айла не хочет смущать девушку.
— У нее проблемы с продовольственной безопасностью, — киваю я. — Даже если она сейчас хорошо поест, ей будет гораздо спокойнее, зная, что у нее есть запас еды.
— Совершенно верно, — Грей переводит взгляд от меня на миссис Уоллес. — Урегулировали ли мы этот вопрос? Катриона ничего не украла. Не сделала этого и Алиса, которая только собирает недоеденную пищу.
— Как белка, — говорю я.
На его губах появляется еле заметная ухмылка. — Как белка. Теперь, если все улажено, у Катрионы есть некоторое время, прежде чем подать мой завтрак. Не спеши, но я буду рад получить кофе в первую очередь. Ты читала ее? — спрашивает он, указывая на книгу.
Я киваю. — Я прочла большую часть, прежде чем уснула. Я остановилась на главе «самоубийство с помощью холодного оружия».
Его брови поднимаются в удивлении. — Ты быстро читаешь.
— Нет, я просто засиделась допоздна, именно поэтому я все еще полностью одета. — Я касаюсь руками юбки. — Я даже не хочу думать, как выглядят мои волосы.
— Им не помешала бы щётка.
— Вы должны были сказать, что все в порядке. Соврать.
На его губах снова легкая улыбка, но миссис Уоллес заметно напрягается. Я надеюсь, что поняла характер хозяина. Мне кажется ему все равно, он не придерживается строгих правил, но даже если миссис Уоллес не обвинит меня во флирте, то уж точно в том, что я забыла свое место.
Я киваю миссис Уоллес. — Я оденусь так быстро, как смогу, мэм, и принесу доктору Грею его завтрак.
Она хмыкает, кладет книгу на мой комод, а затем уходит с Греем, закрыв за собой дверь.
Я забираю завтрак для Грея. Он работает в похоронном бюро, и я доставляю завтрак туда. Я надеюсь, что он предложит мне остаться и помочь, но он едва замечает, как я опускаю поднос. Он листает папки и рассеянно машет рукой:
— Просто поставь его туда, — и я подозреваю, что поднос все еще будет полон, когда я вернусь с его утренним кофе. Я вижу, что он осушил свою первую за день чашку, а крошки указывают на то, что миссис Уоллес приложила пару печенек, которые он съел.
Вернувшись в дом, я начинаю заниматься своими делами. Я прохожу мимо кухни, когда миссис Уоллес поднимает голову от плиты.
— Я хочу извиниться за свои обвинения, — строго говорит она.
— Я принимаю их. Я знаю, что не заслужила вашего доверия, но я намерена исправить это, — я делаю паузу, а затем продолжаю со слабой улыбкой. — Хотя я понимаю, что вам потребуется время, чтобы поверить, что это искренне, а не уловка перед очередным вероломным поступком. И меня действительно интересует библиотека доктора Грея. Вы знали, что у него есть первое издание Молль Флендерс? Мой отец…, - я прерываюсь тихим кашлем., - Я знаю людей, которые могли бы убить за это. Ну, не в буквальном смысле. Хотя, возможно, в буквальном.
Она молчит слишком долго, чтобы я поняла, что перестаралась. Слишком много от Мэллори, слишком мало от Катрионы. Я ищу путь назад, когда она говорит: «Последние дни ты ведешь себя совсем по-другому».
Я вздыхаю, возможно, слишком драматично, но это кажется мне похожим на Катриону. Наверное. — Все говорят мне об этом. Доктор Грей считает, что это следствие удара по моей голове. Все немного запутано. Я неправильно произношу слова, которые должна знать и использую выражения, которые никогда не использовала раньше. Возможно, это пройдет. Если нет? — я пожимаю плечами, — я сделаю все возможное, чтобы приспособиться.
Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, она говорит. — Ты хочешь немного чая? У меня есть партия булочек, которые не совсем получились, и я бы не хотела выбрасывать их в мусор. Алиса говорит, что они довольно хороши.
— Я была бы рада, — отвечаю я. — Относительно чая. Есть ли шанс, что удача сегодня на моей стороне и я могу попросить кофе? Или это только для доктора Грея?
— С каких пор ты пьешь кофе?
Я пожимаю плечами:
— Он хорошо пахнет.
— И отвратителен на вкус. Я поставлю кофейник и довольно скоро ты сама поймешь что я имею в виду.
По десятибалльной шкале от пойла на заправке до кофе ручной обжарки, этот кофе на три балла. Другими словами, да, запах у него лучше, чем вкус. Но почему-то я сомневаюсь, что Грей заставляет миссис Уоллес покупать все самое дешевое. Хотя его вкусы далеки от экстравагантных, все же они определенно хороши, что означает, что это, должно быть, лучший кофе, из широко доступных в настоящее время. Или, возможно, дело не в зернах, а в способе заваривания, похожем на капельницу. Интересно, смогу ли я соорудить приличную французскую прессу? Во всяком случае, так как я не пила кофе почти неделю, я подниму оценку до твердой пятерки и не откажусь от будущих предложений.
Я почти допиваю свою чашку, когда врывается Алиса.
— Что-то происходит в похоронном бюро, — говорит она. — В конюшне стоит повозка, и я услышала голос детектива Маккриди. А еще перед домом карета.
Я моментально оказываюсь в вертикальном положении. Очередное убийство? Если это так, Грею может потребоваться моя помощь. По крайней мере, я на это надеюсь, ведь в отличие от бывшего помощника Джеймса, я в состоянии присутствовать при вскрытии, особенно, когда альтернатива чистка каминов.
Я беру кофе и следую за Алисой вверх по двум лестничным пролетам в гостиную. Как только я вхожу в комнату, я останавливаюсь и смотрю на чашку. Разрешено ли мне приносить ее сюда? Я бросаю взгляд на Алису, но она уже прилипла к окну.
Я выглядываю. В похоронном бюро действительно переполох. Снизу раздаются голоса, впереди подъезжает карета. Она шикарная, хотя видны признаки износа. Я приглядываюсь когда хлопает еще одна дверь, и мы обе подпрыгиваем. Я натыкаюсь на Алису и, опасаясь вылить на нее свой кофе, выворачиваюсь и оказываюсь на коленях с чашкой, поднятой вверх, как мяч при тачдауне.
Алиса хлопает в ладоши. — Ты должна быть акробатом.
Я почти шучу, что я слишком стара для этого, когда вспоминаю, что это не так. Или, по крайней мере, не для моего нынешнего тела.
Это тело может быть и моложе, но я ощущаю, что взяла на прокат нечто неуклюжее. Сила Катрионы не та, к которой я привыкла. Я привыкла быть на ногах целый день, но сейчас эти ноги отказываются двигаться быстрее ходьбы. Мои руки могли поднять полное ведро воды, а эти устают орудуя в течение часа ручкой. Я даже не буду говорить о моей спине. Снимите с меня корсет и я с трудом смогу стоять с ровной спиной.
Я продолжаю думать, что мне нужно включить силовые упражнения в свой распорядок дня перед сном, что напоминает мне о днях, когда я когда я планировала пробежки в пять миль после работы, только чтобы упасть от усталости за порогом дома. Разум готов. Тело говорит: «К черту».
Я поднимаюсь с пола, когда раздается голос Грея. — Катриона? Катриона? Где дьявол, эта девушка?
— Здесь, сэр! — Алиса отвечает раньше, чем я.
Он врывается в комнату, его взгляд скользит по нам и останавливается на чашке в моей руке.
— Я была на перерыве, — быстро говорю я, — я услышала шум и пришла посмотреть, что случилось. Я не хотела приносить сюда горячий напиток.
— Я просто удивлен, что ты держишь эту чашку, как новорожденного котенка. Допей его или возьми с собой. Пришли за телом Эванса, как раз тогда, когда я обнаружил кое-что интересное.
Я собираюсь узнать подробности, когда входная дверь распахивается принося шум голосов и какой-то бурной деятельности. Я слышу, как женщина просит кого-то поставить куда-то багаж.
Глаза Грея расширяются от удивления, и он ругается под нос. Затем он шагает к лестнице.
— Айла, — зовет он, спускаясь вниз, — я думал, что ты вернешься сегодня вечером. Пожалуйста, не говори мне, что я забыл встретить тебя на вокзале.
Женский голос отвечает теплой мелодией:
— Нет, Дункан, ты не забыл. Ты часто поступал так в прошлом, так что я научилась самостоятельно добираться до дома. Однако, если ты чувствуешь себя ужасно виноватым, ты можешь расплатиться с водителем за меня.
Шлеп-шлеп, как будто Грей похлопывает себя по карманам.
Женщина драматично вздыхает:
— Или я сама с ним расплачусь, а ты, братишка, будешь мне должен. Теперь позволь мне тебя обнять.
Небольшая пауза, как будто они обнимаются, а затем тот же голос:
— А теперь можешь бежать назад к тому, что в данный момент завладело твоим вниманием. Рад тебя видеть, Айла. Хорошо доехала? Да, да, мы поговорим позже, дорогая сестра.
Я выглядываю вниз на лестничную клетку. Вижу, как бледная женская ладонь гладит Грея по руке, затем поворачивает его и слегка подталкивает к лестнице.
— Я не хочу сбегать, — оправдывается Грей. — Это просто…
— Что-то ужасно важное. Я понимаю. Прочь, уходи.
Когда Грей отходит, появляется Айла Баллантайн. Как и ее брат, она высокая и крепко сложенная, но на этом сходство заканчивается. У нее искусно сплетенная корона из медных волос со свисающими вниз локонами, молочно-белая кожа с веснушками и ярко-голубые глаза.
Красивая женщина. Это никогда не кажется комплиментом, но я имею в виду именно его. «Красотка» подразумевает мимолетную привлекательность. Катриона очень хорошенькая, и я понятия не имею, сколько в ней настоящей красоты, а сколько просто молодости. В свои шестнадцать лет Айла Баллантайн вполне могла и не быть самой привлекательной девушкой на танцполе, но я не сомневаюсь, что она будет ею в шестьдесят.
Айла одета в великолепное платье из голубовато-серой шерсти и темно-синего шелка. Приталенный корсет облегает талию глубже, чем мой, и на нем достаточно бантиков, чтобы взволновать пятилетнего ребенка, но все это ненавязчивые украшения, которые только обогащают платье. Юбка намного шире моей и идеально расклешена, как у модно одетых женщин, которых я видела в Новом городе. Для этого нужно больше нижних юбок? Думаю, я буду придерживаться своих менее модных нарядов.
Грей бормочет несколько слов, прежде чем Айла снова гладит его по руке и выпроваживает. Затем он почти проносится мимо меня по коридору, прежде чем остановиться столь резко, что его туфли скрипят.
— Мне нужна твоя помощь, — говорит он. — Следуй за мной.
— Тебе нужна Катриона? — спрашивает Айла, она расплатилась с извозчиком, а теперь снимала шелковые перчатки.
— Да, она помогает мне в моей работе. Я потерял Джеймса.
Еще один драматический вздох Айлы. — Я надеюсь, это не буквально, Дункан.
— Конечно, нет. Я имею в виду, что он ушел.
— Я могу осмелиться спросить почему?
— Я попросил его помочь. В конце концов, именно для этого я его нанял. Затем он сбежал, и Катриона временно помогает мне, — он машет мне рукой, чтобы я поторопилась, как будто я ребенок. — Я буду диктовать, а ты будешь делать заметки.
— Дункан? — говорит вслед Айла. — Я не люблю вмешиваться, но я должна заметить, что Катриона не умеет писать. Сейчас нет, но у меня есть надежда научить ее.
— Она и умеет и пишет. Хотя почерк у нее ужасный. Если ты хочешь чему-то ее научить, пожалуйста, пусть это будет каллиграфия.
— Катриона? — она смотрит на меня, одна перчатка все еще наполовину снята. — Ты знаешь буквы?
Я изображаю то, что, я надеюсь, является надлежащим реверансом.
— Да, мэм. Я должна извиниться за то, что скрыла это от вас, но я боялась, что вы подумаете, будто я пытаюсь взлететь выше своего положения.
— Взлететь выше своего…? — она выгибает бровь, глядя на Дункана. — Это Катриона, не так ли?
— Я боюсь, что я несколько изменилась, мэм, — говорю я, — из-за сотрясения мозга, которое я получила во время одного инцидента.
— Сотрясение мозга?
— Ээ, моя голова была… сотрясена. Кажется, это то самое слово. Хотя в последнее время я вытворяю какие-то странные вещи с речью, мэм. Соединяю неправильные слова и придумываю новые.
— Хорошо, — медленно говорит Айла, — это началось после того, как ты упала и ударилась головой?
— Я не уверена, что это было следствие падения. Возможно, перед тем, как душить, меня ударили тупым предметом по голове. Удар был достаточно сильным, чтобы вызвать длительное отсутствие сознания.
Ее взгляд метнулся к брату. — Ты ничего не хочешь сказать мне, Дункан?
— Я отправил телеграмму. Или я…, - он делает паузу и хмурится, а затем резко кивает. — Нет, я уверен, что написал ее и передал миссис Уоллес.
— Я поговорю с миссис Уоллес, — говорит Айла. — Я понимаю, что, возможно, она не хотела омрачать мой отпуск, но я надеюсь, что она не утаила это сообщение.
Взгляд, которым они обмениваются, говорит о том, что миссис Уоллес однозначно скрыла факт нападения. Хозяйка дома была в отпуске и домработница не собиралась беспокоить ее новостями, которые могли оторвать ту от отдыха. Уж точно не тогда, когда речь шла о горничной не заслужившей такого внимания.
Я прочищаю горло.
— Если вы не получили телеграмму, мэм, я этому рада. Я поправилась, и ваш отдых не был нарушен. Я упоминаю об этом только для того, чтобы объяснить сей долговременный эффект на мой словарный запас и, по-видимому, на мою личность.
— Я понимаю. Что ж, тогда я рада слышать, что Дункан нашел…
— Дункан? — входная дверь открывается и появляется голова МакКриди. Увидев Айлу он удивленно моргает, а затем спешит внутрь, приветствуя ее объятиями, и я могу предположить, что для этого века сие означает довольно близкое знакомство.
— Айла, когда ты приехала? — спрашивает он.
Она делает взмах рукой все еще в полу снятой перчатке. — Только что. Я даже не успела снять перчатки, когда узнала, что моя бедная горничная была практически задушена и получила удар по голове.
— Да, Катриона. Ей кажется стало лучше, — МакКриди берет по небольшому чемодану в каждую руку, — я подниму их наверх.
— Разве ты пришел не к моему брату? — говорит она, — По срочному делу в похоронном бюро?
— Эм, да. Конечно. Дункан, тебе нужно показать мне, то что ты нашел, прежде чем заберут тело.
— Тело? Айла оживляется. — Это убийство?
— Да, но…
— Иди, Катриона, — говорит Айла, — есть жертва убийства, которая требует внимания. Это ужасно захватывающе. Прошло несколько месяцев с тех пор, как у нас была последняя жертва убийства. Неудивительно, что Дункан, так взволнован, — она улыбается ему, — Это интересный случай? Скажи, пожалуйста, что это интересно.
МакКриди заграждает ей путь. — Нет, Айла. У Дункана есть Катриона, чтобы помочь. Ты не увидишь его.
Ее брови удивленно поднимаются. — Прошу прощения? Это прозвучало так, будто я что-то не должна делать или ты имел ввиду что-то другое?
Я прикусываю губу, пытаясь скрыть улыбку, когда лицо МакКриди краснеет от упрека в ее словах.
— Эмм, да. Не должна. Это то, что я имел ввиду. Ты не должна видеть тело.
— Но я могу это сделать и я сделаю.
Она начинает обходить его.
Грей прочищает горло. — Айла…?
Она продолжает идти. Грей громко вздыхает, следует за ней и протягивает руку мимо нее, чтобы прижать ладонью дверь.
— Хью прав, — говорит он, — после этого тебе будут снится кошмары.
Она смотрит между двумя мужчинами и гордо выпрямляется. — Позвольте мне напомнить вам, что я больше не ребенок, нуждающийся в вас двоих, чтобы защищать мои нежные чувства.
— Проблема в твоем слабом желудке, — говорит Грей, — и в твоем бурном воображении.
— Бурном? — возмущается она.
— Это не научный проект, Айла, — вздыхает Грей, — это жертва убийства.
Ее губы сжимаются. Ей это не нравится, тем более что ее брат действительно использует жертв убийств в качестве объектов научных исследований. Но я полагаю, что она не изучает судебную медицину, так что его точка зрения достаточно верна, чтобы добиваться того, что он вознамерился: заставить ее пересмотреть свое рвение увидеть тело.
Наконец, она взмахивает рукой. — Хорошо. Тогда от вас троих я буду ждать доклада. У вас же будет отчет? И если есть какие-то неизвестные вещества, подлежащие анализу, вы принесете их мне?
— Мы сообщим, и, конечно, все, что требует химического анализа, будет доставлено в твою лабораторию.
Глава 13
Мы с Греем ждем пока МакКриди отнесет чемоданы Айлы на третий этаж, а затем возвращаемся в бюро.
— Почему забирают Эванса? — спрашиваю я, когда мы спускаемся по лестнице.
Оба мужчины хмурятся в ответ.
Грей отвечает мне тоном терпеливого учителя. — Нам нужно перевезти его, прежде чем начнется процесс разрушения, это называется разложением. Тело станет достаточно сильно пахнуть, и лучше всего перевезти его в морг, так как похороны состоятся не раньше четверга.
— Неужели гробовщик ничего не может сделать, чтобы остановить процесс разложения? — говорю я, зная ответ на этот вопрос.
— Например сохранение тела в спирте? Для медицинского обследования — да, но я сомневаюсь, что семья возжелает купить десять галлонов виски, чтобы законсервировать его.
— Он мог бы это оценить.
Маккриди усмехается:
— Без сомнения, он бы оценил. Парень любил крепкие напитки.
— Так что же тогда вы делаете с телами? Подготавливаете их к погребению?
— Я ничего не делаю с телами, Катриона, — темные глаза Грея становятся еще темнее, — если ты слышала обратное…
— Я ничего не слышала, — быстро говорю я, — я только задалась вопросом о роли гробовщика по отношению к телу. Одевание? Сохранения приемлемого вида?
— У тебя очень странное представление о моей профессии. Одевание и внешний вид трупа полностью является обязанностью семьи или того, кого они нанимают. Я только посредник. Я освобождаю скорбящих от таких подробностей.
— Тогда вы организатор похорон.
Он поджимает губы и продолжает идти. — Да, я полагаю, это подходящая формулировка. Я руковожу всеми деталями самих похорон — процессией и службой, а также поставляю необходимое — гроб и участок кладбища.
Интересно. Для меня термин «гробовщик» всегда имел жутковатый оттенок, и я предполагала, что он описывает человека, который имеет дело с самим телом. Вместо этого современное название «организатор похорон» кажется более подходящим. Как организатор свадеб.
— Но если вы что-то нашли, разве вам не должно быть позволено дополнительно исследовать тело? — спрашиваю я. — Даже после того, как коронер выполнит свою работу, тело не всегда должно быть немедленно передано семье.
— Коронер? — брови Грея взлетают вверх. — Мы в Шотландии, Катриона.
— Но разве доктор Аддингтон…
— Полицейский хирург.
— Разве вы не можете получить лицензию полицейского хирурга, доктор Грей? Тогда можно было бы провести дополнительные исследования.
Грей напрягается. Прежде чем я успеваю извиниться за очевидную оплошность, Маккриди мягко говорит:
— У Грея есть медицинское образование, но он не может — э-э, не занимается медицинской практикой. Даже если бы и занимался, в Эдинбурге есть только один полицейский хирург. Это выборная должность. Полицейский хирург проводит вскрытие жертвы. Я осматриваю место происшествия и провожу внешний осмотр тела.
— Значит, вы знаете принципы криминалистики? Полагаю, это часть вашего полицейского образования.
МакКриди вопросительно смотрит на Грея.
— Она имеет в виду науку, которой я занимаюсь, — говорит Грей. — Криминалистика — так она это называет. Что касается образования, которое получает сотрудник уголовного…
МакКриди фыркает. — Слишком идеализируешь, Катриона. Суть моего профессионального образования заключалась в: «Ты умеешь орудовать дубиной? Да? Превосходно!»
— Хью шутит, — объясняет Грей, — но только отчасти. Как и со всеми новыми областями исследований, быть новым означает, что «криминалистическая наука» не была доказана к удовлетворению тех, кто против перемен. Большинство служителей закона, не ученые и не доверяют науке. Они раскрывают преступления путем допроса свидетелей, а не сопоставления отпечатков пальцев, оставленных подозреваемым, например, на оконной раме.
— Я все еще не верю во все это, — бормочет МакКриди.
— Напомни мне одолжить тебе трактат по этому поводу.
— Пожалуйста, не надо. Единственное, на что годятся эти статьи, так это помочь мне уснуть. Отпечатки пальцев это интересно, но они никак не могут помочь раскрыть преступление.
— Почему бы и нет? — вмешиваюсь я, — Отпечатки каждого человека разные, что делает их уникальным идентификатором.
Оба мужчины медленно поворачиваются в мою сторону.
— Эмм, я просто читала об этом, — бормочу я, — я думаю это так. Разве это невозможно?
Грей собирается прокомментировать, когда его внимание привлекает шум из смотровой. Он направляется к ней и распахивает дверь. Я думаю, он собирается устроить ад всем, кто там находится, но это всего лишь констебль Финдли, охраняющий тело Эванса от похищения. Молодой человек стоит в другом конце комнаты, увлекшись медицинским зажимом.
— Ты можешь идти, Колин, — говорит МакКриди. — Спасибо за помощь. Я надеюсь это зрелище не испортило твой аппетит.
Молодой человек выпрямляется, его взгляд падает на тело и после небольшого колебания подчиняется.
Финдли ловит мой взгляд и поднимает подбородок. Натянутое «мисс Катриона», и он проходит мимо.
— Что ты сделала с моим констеблем? — бормочет МакКриди, проходя мимо.
— Я, честно говоря, не помню, сэр.
— Я дразню тебя, девочка. Молодая женщина имеет право передумать, независимо от того, что думает мужчина по этому поводу. Он скоро придет в себя. Теперь за работу?
Когда мы подходим к телу Эванса, я понимаю, почему бедному Финдли было так неловко. Грудь Эванса была вспорота и раскрыта. МакКриди увидев это, резко останавливается и меняет курс, чтобы встать у стены. Если Грей и замечает, он игнорирует это.
— Эта находка — заслуга Катрионы, — говорит Грей, — или, как минимум, нашей с ней беседы вчера. Мы обсуждали книгу «Сонг Си», которую я взял для нее вчера вечером, в результате проблеск мысли в моей голове заставил подскочить меня посреди ночи и кое-что вспомнить. Затем я вернулся в кровать и тут же забыл об этом, пока сегодня утром не выпил кофе.
— Все должны восхвалять богиню кофеина, — бормочу я себе под нос. Оба мужчины оглядываются, но явно решают, что ослышались.
Грей продолжает: «Когда я вчера снова осмотрел тело, я обнаружил признаки повреждения гортани. Я предположил, что это было из-за удушения, лишившего тело воздуха, но, что-то не давало мне покоя, поэтому прошлой ночью, вспомнив о книге Сонг Ци, я обратился к разделу о том, как идентифицировать жертву утопления. Я снова вскрыл его и нашел это в его легких.
Грей поднимает флакон, как будто это Святой Грааль. Внутри находится непрозрачная жидкость.
— Слизь? — предполагает МакКриди.
— Вода, — говорю я, прежде чем могу остановить себя.
Грей улыбается мне. — Очень хорошо, Катриона. Это вода. В его легких было значительное количество воды, то есть он вдохнул ее незадолго до своей смерти.
— Значит, он умер вследствие утопления? — говорит МакКриди. — Не удушения?
— Вот в этом и вопрос. Я не уверен, что есть какой-то надежный способ определить это, хотя я, конечно, буду исследовать это дальше. И все же, я склоняюсь к тому, что причиной его кончины стало удушение. Но если это так, то как вода оказалась в легких? Конечно, я попрошу Айлу осмотреть воду, но, исходя из моего предварительного осмотра, я полагаю, что отсутствие частиц почвы указывает на бытовую воду.
— Есть признаки связывания? — спрашиваю я, подходя ближе, чтобы рассмотреть руки Эванса.
— Да, есть следы на запястьях и лодыжках.
— Тогда это пытка водой, — говорю я.
Оба мужчины смотрят на меня и их лица, говорят мне о том, что я снова наговорила лишнего.
— Эмм, я…, я не знаю подходящей терминологии, — бормочу я, — я имею в виду метод пытки, при котором жертве льют воду на рот и нос, чтобы вызвать у жертвы страх захлебнуться.
Они еще пристальней смотрят на меня, и я понимаю, что мое объяснение прозвучало слишком умно для Катрионы. Либо это, либо Грей думает о том, что в его доме есть кто-то с таким разносторонним познанием в пытках.
— Вызвать страх захлебнуться? — МакКриди улыбается, — это вряд ли похоже на пытку, Катриона.
— Вы в этом уверены? — я делаю взмах рукой в сторону Эванса. — Поменяйтесь с ним местами, а я возьму кувшин воды.
Он только смеется и качает головой:
— Я знаю, что Дункан строит догадки, что отсутствующий зуб и повреждение ногтевого ложа — это следы пыток, и, кажется, мы с тобой побежали в противоположные направления с упомянутой дубинкой. Я считаю, что он ошибается, а ты приняла эту теорию. Нет, Катриона, я соглашусь с возможностью пытки, но такого не достичь с небольшим количеством воды.
МакКриди смотрит на Грея в ожидании, что он тоже рассмеется. Вместо этого Грей задумчиво хмурится.
— Это интересная идея, Катриона, — говорит он.
МакКриди откашливается.
— Э-э, да, у меня не было намерения насмехаться. Мы можем расходиться во мнениях относительно обсуждаемых теорий, но мы не должны высмеивать их, и я приношу свои извинения, если это именно то, что я, кажется, сделал. Меня позабавила эта мысль, вот и все. Пожалуйста, Катриона, делитесь с нами такими идеями не опасаясь насмешек.
— Конечно, — говорит Грей, — хотя мне нужно будет еще подумать, но я рад приветствовать любые предположения. Вода в этом случае важна, и ее необходимо исследовать дальше. А пока я хотел бы записать с Катрионой все о его легких, а потом зашить и отправить его в морг.
Мы пьем чай в гостиной, после того, как забрали тело Эванса. Чай, который я сама подала, могу заметить. Я могла бы обидится на это. Я только что закончила делать заметки, помогая исследовать тело. Тогда они прислушались к моим наблюдениям. Но потом, это: «Катриона, не могла бы ты принести нам чай, пожалуйста?»
Это раздражает. Я детектив, черт возьми. Даже если они этого не знают, разве я не доказала, что я больше, чем просто горничная? Но все же я не могу не признать, что они все таки относились ко мне, как к чему-то большему.
Это напоминает мне о всех тех случаях, когда кто-то говорил мне, что мне повезло иметь напарника-детектива, который обращался со мной так же, как с напарником-мужчиной. Повезло? Иметь напарника, который относился ко мне как к равному? Если я выполняю свою работу так же хорошо, как мужчина, должно ли обращение со мной как с ним быть достойным похвалы? Этот факт лишь доказательство того, насколько испорчена система.
Здесь все иначе. Здесь я должна признать, что не могу ожидать, будто со мной будут обращаться как с мужчиной, потому что мы в световых годах от сексуального равенства, даже обсуждаемого во всех кругах, кроме маргинальных. Я, возможно, не очень разбираюсь в истории, но я осознаю, что здесь еще не дожили до права голоса женщин. Возможно даже до продвижения женского избирательного права.
Моя интуиция подсказывает, что мне повезло попасть в дом, где меня считают подходящим помощником судебного эксперта. К счастью, эти два человека учитывают мои наблюдения. Очевидно, что МакКриди — старый друг семьи. Также очевидно, что Айла — химик — ученый самоучка — и в этих стенах это считается нормальным. И я отдаю должное женщине, которая суетилась наверху, распаковывая вещи.
А считается ли это нормальным за пределами этих стен? Опять же, я корю себя за то, что не прослушала один или два курса истории в университете. Мои знания об этом периоде — это один большой кусок викторианской эпохи. Если я правильно помню, королева Виктория правила более шестидесяти лет. Это все равно, что смешать двадцать первый век с эпохой Второй мировой войны и назвать все это одинаковым. Я знаю, что Айла путешествовала без сопровождающего. Это нормально для женщин? Или только для вдов? Или она сама бросает вызов нормам и ожиданиям? Я понятия не имею. Все, что я знаю, это то, что Грей и МакКриди кажутся более открытыми для меня, чем я ожидала.
Что не мешает им ожидать, что я буду подавать чай… потому что мне за это платят. Я горничная, а не коллега. Я заканчиваю чай, забираю поднос и ухожу, а Грей обещает вызвать меня, если ему понадобится моя помощь с чем-то еще.
Грей не вызывает меня. Я жду весь день и весь вечер, как собака, прислушивающаяся к звуку голоса хозяина, к грохоту его сапог, к хлопку его двери. Я все это слышу, но что бы он ни делал, он справляется сам, а мне остается мыть и стирать.
Наступает обед и Грей с сестрой встречают его в столовой. Миссис Уоллес настаивает на том, чтобы прислуживать им, очевидно не доверяя мне, что означает, у меня не было возможности поговорить с ним об этом деле. После он исчезает в своих покоях прикрыв за собой дверь. Я предлагаю принести ему чай, но миссис Уоллес говорит, что он просил его не беспокоить.
Уже восемь вечера. Я задерживаюсь в гостиной. Мои дела давно сделаны, несмотря на перерыв. Сегодня у меня было меньше дел. Теперь, когда хозяйка вернулась, тяжелая уборка закончена. Я почти жалею, что не устала так же, как за последние пару дней. Я полностью пробудилась, мой детективный мозг взрывается. Это дело приоткрывает окно, ровно настолько, чтобы впустить сладкое дуновение свежего воздуха и увидеть возможности, выходящие за рамки тяжелой работы горничной.
Возможность прочувствовать работу полиции прошлого века. Возможность поработать с пионером криминалистики. Вот как я могла выжидать, не теряя себя в бессвязной бесконечной панике, что я никогда не вернусь домой, что Катриона может быть в моем теле, сея хаос в моей жизни, пользуясь теми, кого я люблю.
Тем не менее, это окно открывается, и я едва успеваю выглянуть, как оно захлопывается, и мне нужно ждать, пока Грей снова не откроет его. Как и в ожидании открытия двери между веками, я отдаюсь на милость судьбы, и у меня с этим не все в порядке. Я делаю свой собственный выбор. Я контролирую свою судьбу, насколько это возможно. Черт, я даже не хочу позволять кому-то еще вести машину. А теперь вселенная вырвала руль из моих рук, и, клянусь, я слышу, как она смеется над моим крушением надежд.
— Катриона?
Я оборачиваюсь и вижу в дверях Айлу. Я быстро разглаживаю платье и распрямляюсь.
— Прошу прощения, если меня здесь быть не должно, мэм. Мне показалось, что я видела что-то снаружи.
Она подходит ко мне и смотрит в окно.
— Ничего, — быстро говорю я, — подозрительный прохожий, вот и все.
— Ах, Катриона, ты можешь находится здесь. Поскольку, все похоже разошлись по своим комнатам, пожалуйста, присаживайся. Мы должны поговорить. Я очень огорчена, узнав о нападении на тебя.
— У меня все хорошо, спасибо. Есть только некоторые последствия этого, — указываю на синяк на виске, — я не буду беспокоить вас больше. Я уйду в свою комнату…
— Пожалуйста, садись, — ее голос сладок, но это ее «пожалуйста» — формальность под которой слышится приказ.
Я опускаюсь в богато украшенное кресло. Она занимает удобный диван рядом с ним.
— Расскажи мне об этой травме, Катриона, — говорит она. — Мой брат говорит, что ты была без сознания больше суток.
Я киваю.
Она явно ожидает, пока я продолжу. И продолжает ждать, пока часы отсчитывают секунды.
— Что вы хотите знать, мэм? — спрашиваю я, прерывая молчание.
— Все, что ты можешь рассказать мне. Хотя медицинские науки — прерогатива моего брата, я всегда ими интересуюсь, даже если мой предательский желудок не согласен, — ее улыбка легкая и насмешливая, но ее взгляд не отрывается от меня, такой же острый, как и у ее брата.
— Расскажи мне все о последствиях, — говорит она, — то, что ты испытала. Мне ужасно интересно, и я надеюсь, что ты удовлетворишь мое любопытство.
Удовлетворишь ее любопытство, черт возьми. В течение следующих тридцати минут Айла Беллантайн допрашивает меня, как подозреваемого в комнате допроса. Это подходящее описание, потому что она явно подозревает меня в чем-то.
Пока что все купились на мою историю. Удар по голове, спутавший мой разум и память. Грей, медицинский эксперт, принял это за чистую монету. А МакКриди и миссис Уоллес сомневаются, полагая, что «Катриона» замышляет какой-то обман, но они отступили, чтобы наблюдать и судить. Айла допытывается с неумолимостью острого как бритва скальпеля. Даже без ее скептически поднятой брови, я чувствую, как моя история разваливается вокруг меня, выпотрошенная ее вопросами.
— Ну хорошо. Это безусловно интересно, — говорит она, когда я заканчиваю.
«Разум — загадочная штука». Даже когда я произношу эти слова, мне хочется шлепнуть себя. Они до смешного банальны, и ее губы слегка дергаются. Тем не менее она говорит со всей серьезностью: «Это действительно так».
— Вам что-нибудь еще нужно, мэм?
— Нет, Катриона. Ты можешь наслаждаться остатком вечера.
— О, есть еще кое-что, — говорит она, прежде чем я успеваю встать.
Каждый мускул в моем теле напрягается, когда я стараюсь нацепить на свое лицо маску спокойствия, прежде чем повернуться к ней. Она принимает что-то похожее на маленькую таблетку из крошечной коробочки. Когда она кладет ее в рот, я улавливаю отчетливый запах мяты.
— Да, мэм? — говорю я, когда она закрывает коробку.
— Ты не заметила медальон, когда убиралась в моей спальне?
— Мэм?
— Мой медальон. Тот, который я ношу всегда, кроме тех случаев, когда я путешествую, — она ловит мой пустой взгляд. — Ах, да, твоя память.
Было ли это язвительно шуткой? Я так не думаю.
Она продолжает: «Это овальный медальон. Серебряный и довольно простого оформления, с жезлом Асклепия спереди.
— Жезл…?
— Посох, обвитый змеей. Это подарок от моего деда моей бабушке.
— Подарок ваших бабушки и дедушки, — говорю я, чувствуя, как тошнотворный страх расползается у меня внутри.
— Да. Это единственный медальон, который у меня есть, и, следовательно, если ты его видела, значит, это он.
— Я не убирала вашу спальню перед вашим приездом, мэм. Миссис Уоллес проветрила ее и запретила мне входить.
— Ну, если ты увидишь медальон, пожалуйста, дай мне знать. Еще не хватает нескольких украшений. Это кольцо и набор серег, подарки от моего покойного мужа.
Я в ужасе от ее слов и просто повторяю. — От вашего покойного мужа. Я понимаю почему вы обеспокоены, это должно имеет большую ценность для вас.
— Нет, — прямо говорит она, — только медальон. Моя бабушка подарила мне его на смертном одре в знак признания того факта, что у нас есть нечто общее. Она тайно выучилась на врача, но все же была признана не более чем помощницей моего дедушки. Я обучалась фармакологическим наукам, но у меня нет надежды, что меня признают кем-то большим, чем женщиной, балующейся травами.
Когда я молчу, она взмахивает рукой, принимая мое молчание за незаинтересованность. — Я говорю это только для того, чтобы ты поняла ценность этого предмета, Катриона. Меня не интересуют другие украшения. Только медальон, — ее взгляд встречается с моим, — если он вернется в мою спальню, я бы не стала спрашивать, как он туда вернулся. Я была бы только рада получить его обратно.
Я киваю и бормочу: Я понимаю.
— Я искренне надеюсь на это. А теперь, пожалуйста, наслаждайся остатком вечера.
Глава 14
Остаток вечера тратится на обыск комнаты Катрионы в поисках этого проклятого медальона. О чем вообще думала эта девушка? Миссис Уоллес должно быть уже ловила ее на краже из комнаты Айлы, и именно поэтому мне было запрещено проветривать комнату хозяйки до ее возвращения. И после того, как ее поймали и отпустили с предупреждением, Катриона крадет то, пропажу чего Айла гарантированно обнаружит.
Как она могла быть такой глупой?
Это не глупость. Чем больше я слышу о Катрионе, тем чаще вижу ее отражение в дюжине молодых преступников, которых я встретила в качестве копа. Имея степень в области криминологии и социологии, я прекрасно понимаю, как плохой старт может послать жизненный путь в неправильном направлении. Или как небольшой толчок может сориентировать его на лучшее.
На каждые четыре ребенка, с которыми я работала, всегда приходился один, которому я не могла помочь. И на каждые двадцать приходилась одна Катриона, подросток, который заявлял, что отчаянно хочет выбраться, и его глаза блестели от слез, когда он благодарил меня за то, что я связала его с социальными службами. Он хотел сделать лучший выбор. Он хотел преодолеть свое прошлое. И в ту минуту, когда он скрылся от моего взора, он уже обшаривал очередной карман или обирал очередного пьяного, а когда его ловили, говорил: «Пожалуйста, позвоните детективу Аткинсону. Она поймет».
Кажется я поняла. Поняла, что имею дело с профи.
Катриона. Она играла с МакКриди, чтобы получить эту работу. Она играла с миссис Уоллес, чтобы сохранить ее. Больше всего она играла с Айлой, которая приняла ее и дала ей шанс, а взамен Катриона украла самое ценное ее украшение. Она решила, что если миссис Уоллес выдаст ее на этот раз, она будет плакать и убеждать Айлу, что она дурное дитя, неисправимое, и ее следует вышвырнуть на улицу, но Айла обнимет ее и пообещает ей еще один шанс.
Я была на месте Айлы. Я знаю, как это больно, когда твоя доброта оплачивается скрытыми насмешками и закатыванием глаз, когда твой карман пуст. Это больно и унизительно. Тем не менее, все, что пострадало, это моя гордость. Я никогда не крала ничего ценного, тем более бережно хранимый медальон.
Медальон. Подарок на смертном одре от женщины, которая поняла Айлу так, как никогда не смогут понять даже самые лучшие родители. Связь, выкованная общими страстями и общими разочарованиями. Этот шип не смог бы поразить меня в сердце точнее, даже если бы целились специально.
Где, черт возьми, ты его спрятала, Катриона?
Я обыскиваю комнату так тихо, как могу. Первый тайник я обнаруживаю за фальшивой панелью, где она спрятала коробку конфет. Коробка наполовину заполнена приторными сладостями с крошечной карточкой, на которой написано: «Для милой миссис Баллантайн. С наилучшими пожеланиями, мистер Эдвин Перри».
Я ругаюсь себе под нос. Готова поспорить на свой билет домой, что Айла не отдавала подарок своего потенциального жениха Катрионе. Я представляю Катриону, лежащую на этой самой кровати, жующую конфеты и посмеивающуюся над этим простаком, который попросил передать подарок ее хозяйке.
За ящиком я нахожу второй тайник, в котором вскрытое письмо, адресованное Грею.
Я колеблюсь. Хотя мне неловко читать его личную почту, но я должна, чтобы понять зачем Катриона оставила это у себя.
Я разворачиваю письмо, и наружу вырывается запах жасмина. Это явственно указывает на отправителя женского пола.
Мой дорогой Дункан,
Я знаю, что ты полагаешь, что нам нужно прекратить встречаться, но я молю тебя передумать. Возможно, эти воспоминания изменят твоё мнение и снова подтолкнут тебя к моему порогу.
Я останавливаюсь после еще двух, прочитанных строк. Итак, делясь «этими воспоминаниями», она имеет в виду «позволь мне прислать тебе очень подробное описание нашего последнего секса». Что ж, надо отдать должное Грею — он определенно оставил ее желать большего. И заставил меня решить, что я не могу больше читать это.
Я опускаюсь к последним строкам и вижу, что у женщины есть не только имя, но и титул. Точнее, два титула, если включить слово «вдова», которое, кажется, предназначено, как напоминание Грею, что леди Инглис не девица и не чья-то неверная жена.
МакКриди упоминал, что Грея не прельщают симпатичные продавщицы и проститутки. По всей видимости, потому что ему нравятся женщины его возраста, которые не ждут от него ни денег, ни обязательств. Хотя они, очевидно, могут ожидать больше любовных свиданий, чем он готов позволить.
Катриона перехватила это сообщение. Она брала все, что выглядело интересно, например, коробку конфет. Или что-нибудь полезное, например, письмо для Грея, написанное женским почерком. Я в ярости от их имени. Для таких, как Катриона, порядочные люди — не что иное, как простофили, заслуживающие те неприятности, которые она может им преподнести.
Что же она может натворить, если она в моем теле? С моей семьей? Да, я все еще зациклена на этом, но я напоминаю себе, что мои родители не дураки. Если я вдруг начну злоупотреблять их доверием или просить большие суммы наличных, они поймут, что что-то не так, и не позволят Катрионе опустошить их банковские счета. Что бы она ни делала в моем теле, я смогу это исправить.
Я продолжаю поиск, пока не нахожу тайник номер три, и в этот момент я испускаю поистине захватывающую серию проклятий. Я потратила почти час, исследуя половицы, и все это время я закатывала глаза, бормоча, что я слишком мелодраматична, никто на самом деле не прячет вещи под половицами. Затем я нахожу расшатанные гвозди. Я вынимаю их, чтобы обнаружить самое тайное место Катрионы с выкидным ножом и черным мешочком.
Я достаю мешок и высыпаю содержимое на кровать. Я молюсь, чтобы это был кулон. Я почти уверена в этом. Мешочек звенел и весил, словно в нем были драгоценности.
Но это не они. Монеты. Деньги от продажи, украденных ею драгоценностей, это то что разбросано сейчас по кровати. Монеты, которые в сумме составляют 12 фунтов.
Вчера Грей дал мне монету в два шиллинга. Судя по тому, как Давина насмехалась над ее ценностью, могу предположить, что на такую сумму я могла бы купить себе порцию сладостей на рынке. Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказала, что эта сумма равна двадцатидолларовой купюре в наше время, по крайней мере, в отношении возможностей приобретения.
Если бы у меня была двадцатка, я бы купила себе мороженое или два, но не стала бы прятать это, как сокровище. Конечно, то, как я отношусь к двадцати баксам дома, будучи Мэллори Аткинсон, сильно отличается от того, как я отношусь к ним здесь, как Катриона Митчелл. Кажется, я припоминаю, что двадцать шиллингов равняются фунту, так что эта заначка стоила более чем в сто раз больше, чем Грей дал мне на карманные расходы.
Двенадцать фунтов. Небольшое состояние для горничной. И это должно быть то что осталось от медальона и тех украшений, что украла Катриона у Айлы.
Возможно, у нее был грандиозный план. Накопить достаточно денег, чтобы уйти с этой работы. Чтобы, например, заняться своим делом. Я бы уважала это, если бы она занималась чем-то вроде продажи цветов в выходные дни. Но это воровство у людей, которые этого не заслуживают, и я в ярости.
Я в ярости и я беспомощна что-либо сделать, чтобы исправить ситуацию. Никакая магия не превратит эти монеты обратно в серебряный медальон.
Вчера я, наконец-то, оправилась от своего расстройства из-за невозможности вернуться домой. Я старалась не поддаваться панике, говоря себе, что на самом деле не ожидала, что все будет так просто — прийти туда где все случилось и это сработает. Но надеюсь, что не останусь в этой викторианской эпохе навсегда.
Нэн проповедовала силу позитивного мышления. Но мама говорила мне, что вера ее мамы — прекрасный совет, который помогает, но лишь до того момента, когда останется только признать, что что-то пошло не так и смириться с этим. И мне не остается ничего, кроме как быть честной с собой. Разочарование от того, что я не вернулась домой, сокрушило меня, но я довольна тем, что предавалась отчаянию лишь один вечер, прежде чем встряхнуться и двигаться дальше. Тем не менее, сегодня утром именно слова моей матери доказали свою истинность, поскольку я вынуждена признать, насколько мое «подними голову и продолжай» было самообманом, подпитываемым временным всплеском силы воли.
Эта сила воли и это заблуждение испарились, когда я нашла мешочек с деньгами и потеряла свой шанс уладить отношения с Айлой. Она зацепилась за меня и не отступится так легко, как отступился МакКриди.
Неважно, принадлежит ли этот дом Грею. Это также дом Айлы и только ее пол не позволил ей унаследовать его, и моя интуиция подсказывает мне, что Грей считает его таким же своим, как и ее. Она хозяйка этого поместья, и она может надрать мне задницу так же легко, как и он. Ей будет даже проще, я уверена. Домашнее хозяйство — это зона ее контроля, а Грей ведет семейный бизнес и занимается практикой.
Суть в том, что без этого медальона я в полном дерьме, и с наступлением утра я ощущаю безысходность. Каждая частица уверенности, которую я приобрела, была потеряна. Еще одно доказательство того, что я так и не оправилась от разочарования, связанного с тем, что не вернулась домой: признание того, что мое отчаяние не имеет ничего общего с ситуацией с медальоном, а связано с ощущением беспомощности в этом мире. Проблема с медальоном только подчеркивает это.
Еще одно разочарование, когда я приношу поднос Грею, а он почти не замечает моего присутствия. Я надеялась, что он найдет для меня занятие. Настоящую работу. Я собиралась просить его, но он так занят писаниной, что мне остается только поставить поднос и отступить.
Этим утром я не получаю кофе, а когда, как можно ласковее, прошу о нем миссис Уоллес, она фыркает, говоря, чтобы я не зазнавалась. Я беру чай… и чашка выскальзывает из моих рук, конечно, экономка уверена, что разбила чашку нарочно, потому что она отказала мне в кофе.
Что касается Айлы, то она уезжает сразу после завтрака, который ей подает Алиса. У меня нет возможности поздороваться или оценить ее настроение. Она могла бы увидеться со мной, если бы захотела — этот дом вряд ли можно назвать особняком на пятьдесят комнат, — но она этого не сделала. Это показательно.
Я должна убирать спальню Грея, когда он уходит на работу. Однако в тот день даже в десять часов утра, его дверь остается закрытой. Я тихонько вхожу и вижу его сидящим и барабанящим пальцами по крышке стола. Он явно глубоко задумался, и я должна бесшумно взять его поднос и уйти, но я чувствую себя ребенком, у родителей, которого плохое настроение и мне нужно выяснить причину.
— Могу я принести вам свежий кофе, сэр? Этот уже остыл.
Он отмахивается от меня и я беру нетронутый поднос. Я подхожу к двери, когда он говорит: Возможно, джем?
— Джем, сэр?
— Джем и хлеб. Чай с мёдом. Надеюсь это поможет мне сосредоточиться.
— Низкий уровень сахара в крови. Это сработает.
Он хмурится и я понимаю, что мои слова ему ничего не говорят. Уверена, что из всего сказанного его привлекло только слово «кровь».
— Я имею ввиду, что замечаю, когда пропускаю завтрак, тоже не могу сосредоточиться.
Кажется он слушает вполуха. Я не расстраиваюсь, поэтому что это больше чем все наше общение за целый день.
— Я принесу вам хлеб и много джема, чай с большим количеством мёда, — я делаю паузу, — я вижу вы очень заняты, сэр. Возможно, вам нужна какая-то помощь? Возможно, я могу делать заметки?
— Сегодня я не буду отвлекать тебя от твоих обязанностей, Катриона, — отвечает он, качая головой.
Отвлеки. Пожалуйста.
Эти слова едва не слетают с моего языка. Сначала я сдерживаю их, потому что формулировка слишком дерзкая, но эта пауза дает мне время осознать истину того, что он говорит. Если я не делаю свою работу по дому, то кто? Миссис Уоллес? Алиса? Просить у него работу по делу означает перекладывать свои обязанности горничной на плечи других.
Чёртова дилемма.
Давай зайдём с другой стороны.
— Я закончила книгу, которую вы позволили мне прочесть. Спасибо вам это это, сэр.
— О? — это привлекает его внимание. — Уже?
— Это было очень познавательно. Вы заметили, что Сонг Ци упоминает, что искал под ногтями следы бамбуковых щеп, указывающих на пытки? Я отметила страницу, если вы хотите показать ее детективу МакКриди. А пока, может быть, есть еще одна книга по криминалистике, которую я могла бы прочитать?
— Добро пожаловать в мою библиотеку, Катриона.
Это не совсем то на что я надеялась, но он не прогнал меня, а это значит, что Айла ничего ему не рассказала.
— Спасибо, сэр. И все таки если я могу вам чем-то помочь, я сделаю все чтобы успевать выполнять свои обязанности по дому, не перекладывая на других.
Пока он колеблется я сдерживаю дыхание.
Он проводит по подбородку, покрытому щетиной. — Я не думаю, что ты вспомнила, как нужно брить.
Мои надежды разрушены, но мой мозг начинает судорожно соображать. Смогу ли я справиться с этим? Это сделало бы его счастливым и дало бы нам время поговорить, дало бы мне время доказать, что я искренне интересуюсь его практикой, и что я бы стала отличной заменой сбежавшему ассистенту Джеймсу.
Вот только я понятия не имею, как пользоваться бритвой и вполне могу порезать ему горло.
Чёртова дилемма.
Он потирает щетину и я невольно любуюсь его сильным подбородком, изгибом губ и пальцами, запачканными чернилами.
Письмо. Я так сильно старалась забыть это проклятое письмо. Мне сейчас совершенно не нужно вспоминать его подробности.
Да, Грей привлекательный мужчина. Да, он интересный. Но он, черт возьми, мой босс. Господи, прошу, помоги мне забыть это письмо.
— Катриона?
Я отвожу взгляд и делаю легкий реверанс. — Извините, сэр. Я думала о том, как сильно мне бы не хотелось отказываться от такой простой просьбы, но я боюсь, что если я возьму бритву, мы можем неожиданно обнаружить брызги крови, пригодные для исследования.
Его смех настолько неожиданный, что я подпрыгиваю на месте.
— Я понимаю, — говорит он, — но если ты вспомнишь, как пользоваться бритвой, я буду признателен. Мне не хотелось бы расширять штат прислуги, из-за этой единственной проблемы.
— Я постараюсь вспомнить, как это делать, сэр.
— Пожалуйста, сделай это. О, и говоря о персонале, Саймон собирает для меня газеты за день. Пожалуйста, принеси их мне немедленно. Меня интересует, что пресса говорит о нашем убийце.
О нашем убийце? Это интересно.
— Могу я прочесть газету после вас, сэр? Мне тоже интересно.
— Конечно, — отвечает он и возвращается к своим размышлениям, созерцая стену еще до того, как я ухожу.
Глава 15
Я протираю пыль в гостиной, когда слышу в коридоре топот сапог. Я боюсь этого шума, потому что это означает, что кто-то пришел с улицы и принес грязь на вымытые мною полы. Я не могу просто сказать: К черту, я их уже мыла. Нет, мне придется взять ведро и снова вымыть пол, прежде чем миссис Уоллес заметит грязь.
Все, что нужно сделать это снять свои проклятые сапоги или туфли у дверей, как делают канадцы. Я помню, как мы впервые посетили американских друзей, и я увидела, как они не снимают уличную обувь дома. Что за варвары ходят по дому в той же обуви, что и на улице, по грязи, собачьему дерьму и бог знает чему еще?
По крайней мере, я должна отдать должное любому неканадцу за то, что у него есть здравый смысл снимать слишком грязную обувь. Но не в викторианской Шотландии, где люди ходят по дорогам нагруженными повозками с лошадьми, а затем оставляют все это на моих чистых полах. Почему? Потому что есть я. Я существую, чтобы отмывать эту грязь.
— Значит, они не врали, — говорит мужской голос с деревенским акцентом, — ты действительно воскресла из мертвых.
Я поворачиваюсь, чтобы увидеть молодого человека. Он явно уже вышел из подросткового возраста, у него копна темно-каштановых волос, заостренные черты лица и улыбка, которая отражается в его серо-голубых глазах.
— Даже не поздороваешься со мной, Кет? — спрашивает он. — Видимо требуется нечто большее чем удар по голове, чтобы ты забыла свою обиду на меня.
Тут я замечаю стопку газет в его руке.
— Саймон, — говорю я, стараясь, чтобы это не звучало, как вопрос.
— Ну, я рад, что ты не забыла мое имя, — он входит в гостиную и кидает стопку бумаг на столик сбоку. — Это для доктора Грея. Нужно, чтобы он получил их, как можно быстрее. И…, - он озирается вокруг, а затем понижает голос, — я знаю, что ты недовольна мной, Кэт, и я хотел бы, чтобы было иначе. Я скучаю по нашим разговорам.
Его ухмылка становится шире, но я стараюсь не отступать ни на дюйм. Боже милостивый, Катриона, скольких мальчиков ты поймала на завязки своей шляпки?
Саймон встряхивается. — Но как бы я ни скучал по тебе, Кэт, я не передумаю. Колин Финдли — хороший человек, и я не допущу, чтобы ты его обидела ради забавы и нескольких шиллингов.
— Констебль Финдли?
Его брови поднимаются. — Ты знаешь другого?
— Нет, просто…, - я прочищаю горло, — напомни мне, почему мы расходимся во мнениях по поводу констебля Финдли.
Он выгибает одну бровь, и я постукиваю по виску. — Моя память, помнишь?
— Мы «в ссоре», как ты выразилась, потому что бедняга одурманен и одного твоего взгляда достаточно, чтобы он бегал за тобой, одаривая красивыми безделушками, только для того, чтобы ты затем их продала. И это не правильно.
— Было бы правильнее, дать ему, что-то взамен этих красивых безделушек?
Лицо Саймона становится серьезным, когда он встречается с моим взглядом. — По правде говоря, да, Кэт. Тогда это было бы, по крайней мере, честно. Плохо играть с человеком, который этого не заслуживает и я не изменю своего мнения на этот счет. Если ты хочешь и дальше навещать меня на конюшне, прекрати водить его за нос.
Я останавливаю себя, прежде чем сказать, что больше не флиртую с Финдли. Это правда, но я также не собираюсь «навещать» Саймона в конюшне.
Затем я обдумываю наш разговор и замолкаю. — Ты сказал, что я продаю любые подарки, которые он мне дарит.
— Не притворяйся, что это не так, Кэт. Ты хвасталась этим две недели назад.
— Да, но куда я их продаю?
Он хмурится. — В ломбард.
— Ты знаешь, какой? Я когда-нибудь говорила?
— А почему…, - он коротко смеется, — потеряв часть своих воспоминаний, ты забыла, куда закладывала свои безделушки. Я не могу тебе помочь в этом.
— Не можешь или не хочешь?
— И то, и другое, — он хлопает по стопке бумаг, — отнеси их доктору Грею и оставь бедного Финдли в покое.
Я киваю, а он качает головой и уходит, оставляя после себя грязь.
Итак, я начинаю получать информацию о любовной жизни Катрионы.
Кажется, их связь с Саймоном мимолетная. Подозреваю, что их отношения были более целомудренные, чем в версии «друзья с привилегиями» двадцать первого века. О, я уверена, что между неженатыми подростками достаточно секса, но я также уверена в том, что в викторианской эпохе был сдерживающий факт в виде отсутствия надежного контроля рождаемости, да и улыбки Саймона были скорее кокетливые, чем похотливые.
Между тем, она заигрывает с констеблем Финдли, который осыпает ее подарками, но она не намерена выходить за рамки флирта. Или намерена? Могла ли Катриона строить планы, которыми она не делилась с Саймоном? Намеревалась ли она заарканить молодого офицера в качестве мужа? Для нее было бы шагом вперед, не так ли?
Судя по тому, как одевается МакКриди, детективы здесь получают приличную зарплату. Не заоблачную, но он не женат, у него нет иждивенцев, поэтому он может позволить себе потратить немного больше на пошив одежды, точно так же, как я могла позволить себе квартиру — пусть и крошечную, но в самом дорогом городе Канады.
Катриона принимает подарки Финдли и его ухаживания, играя застенчивую девушку, которая не способна на на что большее, чем подержать его за руку до дня свадьбы. Она, конечно, не собирается говорить об этом Саймону. Они могут быть случайными партнерами, но ни один парень не хочет слышать, что девушка только с ним, в то время как она играет с кем-то другим.
Что произошло между Катрионой и Финдли? Наверняка, что-то произошло, учитывая его холодность по отношению к ней. Неужели, она намекнула ему на обручальное кольцо, а он отказался, не будучи заинтересованным в поиске невесты? Или же он сделал шаг, а она отвергла его?
Ничто из этого не должно иметь для меня значения. Я не Катриона, и ни один из молодых людей меня не интересует, оба примерно на треть моложе меня. Все это выглядит, как мыльная опера. Кроме того, что друг-с-привилегиями — это коллега, а жених-без-привилегий — помощник МакКриди, а это значит, что я не могу избежать встречи ни с одним из них. Единственное, что мне необходимо это держать обоих на расстоянии вытянутой руки и я не думаю, что это будет проблемой, учитывая, что оба огорчены мисс Катрионой.
Я сопротивляюсь желанию прочесть газеты, прежде чем отнести их наверх, к Грею. Тут несколько газет плюс отдельные листовки и брошюры, которые я принимаю за рекламу, пока не вижу, что они посвящены убийству Арчи Эванса. Хм. Я просматриваю один «флаер», пока поднимаюсь по лестнице. Это большой отдельный лист, на котором подробно описано преступление по информации от «очевидца». Согласно написанному, Эванс был зверски убит, его конечности «насильно превращены» в птичьи крылья и сложены «таким образом, что писатель не осмеливается описать, так велик его ужас». О, и они были привязаны к телу.
Рассказ был напечатан на дешевой бумаге. Однако заголовок гласит, что статья написана «Лучшим репортером криминальной деятельности в Эдинбурге». Другая статья — это такой же вымышленный отчет об убийстве. Это как если бы я сказала сценаристам: «Эй, какого-то парня убили и сделали похожим на птицу», а остальное дорисовало бы их воображение. Всего лишь фантазии, из которых создали картину гораздо более кровавую и зловещую, чем каким на самом деле было это убийство.
Я читаю второй рассказ, когда дверь Грея распахивается. Я стою перед ним, в одной руке газеты, а другая поднята, чтобы постучать в дверь. Он опережает меня.
— Я считал, что это для меня.
— Ах, да. Извините, сэр.
Он приглашающе взмахивает рукой:
— Катриона, положи их на мой стол, пожалуйста. Ты можешь остаться и дочитать начатое, если хочешь. Я полагаю, тебе бы этого хотелось?
На его губах появляется ухмылка и это немного раздражает. Она добродушная и снисходительная одновременно, как будто предназначенная для ребенка. Затем я мельком замечаю себя в его зеркале и вижу девушку-подростка, выглядящую как доярка, с румяно-розовыми щеками, медово-русыми волосами и женственными изгибами.
В этом мире связь тридцатилетнего мужчины и девятнадцатилетней помощницы предполагает два варианта: либо я для него лакомый кусочек, либо умная девушка, которую он поощряет на получение знаний. Грей, к счастью, придерживается второго варианта. Он общается со мной, как с ребенком, потому что для него так и есть.
Я делаю реверанс. — Это очень любезно, сэр. Я оставлю вас, как только дочитаю.
Он указывает рукой на стул. — Здесь достаточно газет, чтобы мы не поссорились из-за этого. Я был бы признателен за твои мысли, после прочтения.
Я невольно распрямляю плечи. — Спасибо, сэр.
— Надеюсь, что ты сможешь заметить, нечто новое, своим не замыленным опытом взглядом.
Я вынуждена прикусить язык. Очень сильно прикусить. Я смиренно опускаю глаза. — Возможно, сэр. Мне льстит, что вы можете ожидать от горничной мнения по данной теме.
— Каждому есть что добавить, Катриона. Не сбрасывай себя со счетов. При достаточном обучении ты могла бы стать настоящим маленьким детективом. Кажется, у тебя талант в этом.
— Если вы так считаете, сэр.
Чтение этих проклятых статей — упражнение для моей сдержанности. Я пытаюсь удержать себя от анализа рассказа о преступлении и не давать комментарии, которые оставят Грея в недоумении.
Я лишь наблюдатель в этом мире. Я не могу рисковать и вызвать подозрения людей. Единственное, что я могу это предположить, что Эванс подвергался пыткам, но не могу переусердствовать.
По правде говоря, как бы я ни хотела похвастаться знаниями, я не уверена, что могу это сделать. В статьях нет ничего, чего бы мы еще не знали. Ну ничего от правды. Даже газеты пестрят выдумками. Один журналист, который утверждает, что знал Эванса лично, говорит, что он был «необычайно красивым молодым человеком с кудрявыми волосами и с лицом ангела». Парень на столе Грея был бородатым, с прямыми волосами.
— Все это домыслы, — говорю я. — Даже в газетах.
— Конечно.
— Но почему? Ведь была пресс-конференция и я там почти никого не видела.
Грей пожимает плечами, его глаза не отрываются от статьи. — Зачем беспокоиться о ее посещении, когда они могут сочинить что-то более интересное? Они кузнецы слова, создающие свою историю для удовлетворения аудитории.
— А это? — я поднимаю одну из отдельных страниц. — Это чистая выдумка.
— Да, и, вероятно, написаны под псевдонимом. Им не сойдет с рук такой уровень инсинуаций и зловещих подробностей в обычной прессе.
Он смотрит на меня поверх своей газеты. — Я знаю, что листовки выходят из моды, но я удивлен, что ты никогда их не читала.
— Зачем кому-то их читать?
— Предположительно по той причине, по которой они написаны. Развлечение. Преступления — прибыльное дело. Моя сестра не раз угрожала превратить мои дела в романы, чтобы разбогатеть. Думаю, она шутила, но на самом деле я не уверен.
Я просматриваю ступку газет и несколько брошюр, в которых все также много вымышленных деталей. — Дело привлекло много внимания.
Он склоняет голову на бок. — Я предполагаю, что это сарказм.
— Разве?
Он низко смеется, а затем улыбка пропадает с его лица. — Я не хочу издеваться, но ты, очевидно, не разделяешь увлечение публики подробностями убийств, и поэтому это показалось большим вниманием. На самом деле все наоборот.
— Почему? Это уникальное убийство.
— Слишком своеобразное, а потому непонятное.
— Объясните, — я кашляю. — Я имею в виду, пожалуйста, объясните свои мысли, сэр, если вас не затруднит.
— Оно уникально в своей постановке. То, с каким творчеством исполнена смерть бедняги Эванса завораживает. Какой человек до такого додумается? Я не алиенист, но даже я не могу не удивляться такому подходу. Это почти, смею сказать, художественно.
— У убийцы есть свое видение. Или же его мучают внутренние демоны, и это его способ выразить свое состояние. Через насилие.
Глаза Грея загораются, и я чувствую себя студентом, дающим правильный ответ. — Совершенно верно. Это делает убийство и убийцу удивительно интересными для меня, и, по-видимому, также и для тебя. Однако, для рядового гражданина убийству Эванса не хватает страсти. Это убийство со смыслом, а потому довольно скучное. Нет отрубленной конечности, которую нужно найти. Это не кровавые преступления, и как таковые они…
Я изображаю зевок и его лице появляется улыбка, от которой мое сердце замирает.
Грей наклоняется вперед, продолжая говорить. — Они скучны. Вот почему мы читаем это, — он поднимает одну из брошюр. — Писатели делают все возможное, чтобы работать с тем немногим, что у них есть.
— Чего от них ждут люди? — спрашиваю я. — Крови и резни?
— Вот в чем вопрос, Катриона, и его тебе следует обсудить с моей сестрой, которая интересуется тем, какие преступления привлекают или не привлекают общественное внимание. И как только она считает, что у нее есть ответ, появляется исключение. Кровь и резня, как ты выразилась, это определенно, то что продают газеты и брошюры. И ты вряд ли найдешь на первых полосах дела, о том, как человек упал с лестницы и умер от внутренних повреждений.
— Возможно, у человека с лестницы интересная история? Возможно, перед смертью он собирался жениться или ждал рождения своего первого ребенка или что-то в этом духе?
— История, да, это, безусловно, играет свою роль. Насильственные и трогательные случаи смерти. Убийство невинных матери и ее дитя. Подающий надежды молодой человек, найденный мертвым с простреленной головой и мозговым веществом на потолке. Пожилая женщина с перерезанным горлом, ожидающая первой встречи с правнуком. Айла может рассказать много примеров самых трагических смертей, которые едва привлекли внимание общественности. Кроме того, необходимо учитывать конкурирующие события. Я сам следил за одним особенно громким случаем четыре года назад, когда все остальное пропало из прессы, поглощенное иностранным убийством, — он делает паузу, словно ожидая догадаюсь ли я, — расстрелом американского президента.
— Линкольн?
На его губах появляется ухмылка. — Ты действительно не следишь за новостями, не так ли? Да, убийство Авраама Линкольна. В том месяце даже самые ужасные смерти не попадали на первую полосу. Кроме того, существует проблема урбанизации…
Он замолкает и отстраняется с едва заметной улыбкой. — Я, пожалуй, избавлю тебя от этой лекции.
— Нет, пожалуйста. Продолжайте, — я встречаюсь с ним взглядом, — мне интересно.
— Короткая версия, или это займет весь день. Хотя убийство не назовешь чем-то новым, но это стало гораздо более распространенным явлением именно в городах, где можно надеяться избежать правосудия так, как это сложно сделать в глубинке.
— Где все знают о делах друг друга.
— Да. В городе мы более незаметны. Некоторые даже говорят, что высокая плотность населения порождает апатию. Слишком много людей, о которых приходится беспокоится. Если ты посмотришь на убийства пятидесятилетней давности, каждое из них становилось всеобщей сенсацией. Жажда узнать подробности была велика. Люди могли месяцами рассказывать историю о том, как они однажды обедали с убийцей в трактире. Если жертву убивали в амбаре, этот амбар мог быть разобран и продан за большие деньги, так как каждый хотел получить свой кусок. Но по мере роста городов и увеличения числа убийств…
— Люди стали пресыщенными. Им нужны истории, которые вызывают эмоциональный отклик, будь то ужас или сочувствие. Убийство Арчи Эванса бесстрастно и бескровно. Это привлекает некоторое внимание, потому что оно странное, но это не вызывает ужаса.
Он откладывает свою газету. — В них ничего нет. Я знал это, но хотел быть тщательным. Моя задача… Наша задача найти улики, которые помогут детективу МакКриди, и, если мне повезет, некоторые из этих улик также окажутся полезными для моих исследований, — он проверяет свои карманные часы. — Кстати, о Хью, он должен прийти на ланч, чтобы обсудить дело, и если ты будешь так любезна подать его, то сможешь присоединиться к нам и послушать.
И в качестве особого угощения, маленькая Катриона, ты можешь присоединиться к нам после того, как удовлетворишь все наши прихоти.
Да и это снова огорчает меня, но Грей не старший офицер, ожидающий, что женщина-детектив будет приносить кофе и пончики на собрании штаба. Он мужчина, ожидающий от своей сотрудницы выполнения ее работы, но в то же время поощряющий ее, не относящиеся к основной работе, занятия.
Я принимала участие всего в нескольких спецоперациях, и теперь жалею, что у меня так мало опыта работы под прикрытием. Сейчас мне бы не помешало умение слиться с окружающим пространством. Я Катриона. Я горничная. Меня позвали обслуживать Грея, и мне чертовски повезло, что он позволил мне присоединиться к их разговору за обедом.
И он не заставляет меня сидеть где-то в углу с обедом, предназначенном для слуг. Мне дают место за столом, предлагая разделить с ними их роскошную трапезу. Я не хочу вспоминать шокированное лицо Алисы, когда она видит меня здесь, и я не хочу даже думать, что об этом скажет миссис Уоллес.
Что касается разговора за обедом, хотя Грей и говорит, что его единственный интерес в этом деле — судебно-медицинская экспертиза, это явно неправда. МакКриди не относится к нему, как к простому криминалисту. Не имея напарника-детектива, МакКриди делится идеями и обсуждает теории со своим старым другом.
И я также заметила, что в этих вопросах он полагается не только на Грея. Когда МакКриди прибыл на обед, его первый вопрос: Где Айла? а когда Грей ответил, что ее не будет, МакКриди не смог скрыть своего разочарования.
Мужчины обсуждают дело. Айла проанализировала воду и считает, что она питьевая и что это определенно пресная вода, а не соленая, и отсутствие посторонних частиц говорит о том, что она не из стоячей воды, типа лужи или озера. Они до сих пор не пришли к единому мнению, но похоже моя гипотеза о пытках водой была отвергнута.
Затем МакКриди делится с Греем последними новостями. Они опросили людей, живущих рядом с парком, где нашли Эванса. Один человек сообщил, что видел человека в маске и в черном плаще. Также есть парень, который настаивает на том, что видел, как на землю приземлился огромный ворон и превратился в человека.
— Молодые люди, с которыми жил Эванс, до сих пор отказываются со мной разговаривать, — жалуется МакКриди, — считают меня врагом, — он закатывает глаза. — Это компания молодых радикалов, убежденных, что полиция существует только для того, чтобы лишать их прав.
— Как и любые подростки, — бормочу я слишком тихо, чтобы они могли разобрать слова, но МакКриди оглядывается на звук моего голоса. — Ты согласна с ними, Катриона?
— Я согласна с тем, что у некоторых людей могут быть веские основания опасаться полиции. Причем это не обязательно те кто занимается преступной деятельностью, но и те кто в прошлом подвергались несправедливым преследованиям. Плохой человек, может найтись в любой организации, но у полицейских есть власть разрушить чью-либо жизнь.
— Но это необоснованно, ровнять меня с кем-то.
Я пожимаю плечами. — Возможно, для них опасения оправданы. Они не знают вас, но и вы не знаете их ситуацию и их опыт с законом. Если они радикалы, то этот опыт, вероятно, был негативным. Полиция является врагом для протестующих, потому что и полиция часто рассматривает их как врагов.
— Звучит так, как будто у тебя есть некоторый опыт в этом деле.
— Я никогда не была тем, кого вы бы назвали радикалом. Хотя я знаю некоторых из них. Чтобы заставить их говорить с вами, потребуется время, чтобы убедить их, которого у вас нет. Я бы предложила вам послать кого-то, с кем они могут свободно разговаривать. Возможно, меня.
Грей хмуриться. — И почему бы им говорить с тобой? — он делает паузу, — да, конечно, ты упоминала о знакомстве с радикалами.
МакКриди закатывает глаза. — Они будут говорить с ней, потому что она молодая девушка, а они компания шумных молодых людей. Это очевидно для кого угодно, кроме тебя, Дункан.
— Нет, — резко говорит Грей, — я не согласен, потому что это означает, что мы ожидаем от нее, использование своих женских уловок.
— Я нормально отношусь к флирту, — отвечаю я, — помогите мне придумать историю и я выведаю все то, что вы хотите узнать.
Глава 16
В тот день я взяла на себя свою первую викторианскую тайную миссию. Я шокирована тем, как легко МакКриди согласился. Еще одно доказательство того, что полицейская деятельность сильно отличается в этом времени. Ему не нужно было согласовывать операцию с руководством. Он даже не требовал подписать отказ от претензий. Он вообще не колебался, когда я предложила это.
Он слишком полагается на дилетанта. Он даже не попросит меня записывать беседу для суда. Конечно, я должна помнить, что в Шотландии полиция существует всего около пятидесяти лет. Это все еще Дикий Запад в полицейской деятельности, но все же я немного впечатлена тем, что они так далеко продвинулись, с «сотрудниками уголовной полиции» и вообще в расследовании убийств.
Грей тоже не пытается меня остановить. Он только убеждается, что меня устраивает ситуация. Он дает мне понять, что я могу отказаться в любой момент, и если что-то пойдет не так, никто не будет держать на меня зла. Тем не менее, он настаивает на том, чтобы сопровождать нас, хотя подозреваю, что, по крайней мере отчасти, это просто предлог, чтобы оставить свою роль кабинетного следователя и отправиться на дело.
МакКриди присоединится к нам в Старом городе вместе с констеблем Финдли. Грэю нужно сначала уделить внимание клиенту, и к тому времени, когда он заканчивает, мы уже опаздываем, так что он решает взять карету.
Забираясь внутрь, я осматриваю салон. Он полностью черный, вплоть до металлической отделки.
— Это катафалк? — спрашиваю я.
Грей бросает на меня взгляд, устраиваясь на сиденье напротив.
— Ты видишь место для гроба, Катриона?
— Не сложно приспособить. Положите несколько досок для перевозки усопших, а затем откиньте сиденья.
— Почему-то я уверен, что мои гости не оценят путешествие в чем-либо, используемом для перевозки мертвых.
Я пожимаю плечами.
— Меня бы это не побеспокоило.
— Запах мог бы.
Я вроде как должна посмеяться над этим. Но это чистая правда, если тела еще не бальзамируют.
Он усаживается на свое место.
— Что касается кареты, да, она довольно мрачная. Она используется в похоронных процессиях. Катафалк, который, я уверен, ты видела, имеет стеклянные бока, чтобы было видно гроб. Эта же используется для родственников скорбящих, но целесообразно использовать ее и в своих целях, поскольку она гораздо более высокого класса, нежели я бы приобрел для себя лично.
Я смотрю в окно, пока мы едем, и, как бы мне не нравилась приятная пешая прогулка, сегодня я рада ехать в карете. Шотландия славится пасмурной и дождливой погодой, но в Эдинбурге вы получаете бонусом ветер. Сегодня ветер отвратительный, задувающий эту морось прямо мне в лицо, и я чувствую себя так, словно вернулась в Ванкувер в ноябре. Я стараюсь не думать о том, как сейчас дома — солнечно и тепло, пляжи начинают заполняться людьми. Тем не менее, хотя мне может не нравиться погода в Эдинбурге, сам город компенсирует это своими великолепными яркими садами и зелеными насаждениями рядом с закопченными средневековыми зданиями.
Когда мы прибываем в нужный район, МакКриди и Грей решают отсидеться в пабе в компании с отличным горячим пуншем. А кто будет сопровождать меня к логову радикалов? Похоже, это будет констебль Финдли, парень, который делал все возможное, чтобы не замечать меня.
Прекрасно.
Мы оставляем Грея и МакКриди в теплом пабе, а сами идем пешком к месту проживания Эванса. Саймон уехал на карете домой — я не могу подъехать к ночлежке в блестящей черной карете. Мы должны идти, и, кажется, идти молча. Я прохожу два квартала, прежде чем поворачиваюсь к Финдли. Пора с этим покончить.
— Я знаю, что сделала что-то, что расстроило вас, — говорю я, — но из-за удара по голове не помню, что именно. Я должна попросить вас рассказать мне, чтобы могла принести вам свои извинения.
— Я не хочу это обсуждать.
Он натягивает шляпу, спасаясь от ветра. Он одет в гражданское и теперь больше похож на обычного мужчину, даже юношу немногим старше самой Катрионы.
Я не хочу ввязываться в этот разговор. Последнее, что мне нужно, это ухажер, пытающийся возродить «наши» отношения. Тем не менее, если я хочу помогать Грею в этом деле, то мне нужно решить все вопросы с Финдли.
— Что бы не произошло между нами, пожалуйста, знайте, что я сожалею. Я не была хорошим человеком, и мне потребовалось столкнуться со смертью, чтобы понять это. Если я причинила боль кому-то, включая вас, то мне очень жаль.
Он лишь ворчит.
— Я просто хочу сказать…
— Вы же не собираетесь оставить меня в покое, не так ли? Отлично. Я не обижен, Катриона. Я разочарован, вот и все. Детектив МакКриди пытался предупредить меня о вашем прошлом, но я сказал ему, что он ошибается.
— И он не ошибся, — мягко говорю я.
— Вот и все. Мы выяснили все, что должны.
— Мне жаль. Искренне жаль.
— Вы выставили меня дураком, — огрызается он. — Я мог потерять свою должность. Вы прекрасно знаете, как усердно я работал, чтобы получить ее.
— Вы едва не потеряли свою должность, потому что…
Он ускоряет шаг, спасаясь от моросящего дождя.
— Я поверил вам, когда вы сказали, что вам интересна моя работа. А вам нужна была только информация, которую смогли бы передать своим друзьям.
Черт возьми, Катриона. Когда я уже думаю, что ты не могла бы пасть ниже, ты снова убеждаешь меня в обратном. Вот почему она флиртовала с Финдли. Не из-за подарков. Не из-за надежды получить обручальное кольцо. А для того, чтобы получить информацию, которую можно продать.
Постой.
Насколько он зол?
Достаточно зол, чтобы устроить ей засаду в переулке?
Я осторожно говорю:
— Мне жаль, что я подняла эту тему. Я действительно потеряла память. Это нападение…, - я вздрагиваю, — меня почти убило.
Говоря, я наблюдаю за его реакцией в поисках хотя бы проблеска вины. В его глазах нет ничего, кроме искр гнева.
— Да, — согласился он, — когда я узнал, что на вас напали, я поклялся себе, что привлеку нападавшего к ответственности. Я начал задавать вопросы, рыскать по Грассмаркету и знаете, что обнаружил? Вы продавали информацию, полученную от меня в ту ночь, когда на вас напали.
Получается, Финдли узнал о предательстве Катрионы только после нападения. Неудивительно, что он так зол. Он собирался найти преступника, но обнаружил, что нравившаяся девушка его обманула, а напали на нее в момент предательства.
На Катриону напали, когда она продавала информацию.
Это полезная информация. Я знаю, что она была в пабе на рынке. Теперь я знаю, почему.
— И вам нечего на это сказать, да? — спрашивает Финдли.
— Я… я не знаю, как мне на это реагировать, кроме как извиниться со всей искренностью. Я обидела многих людей, включая вас. Мне жаль, — я встречаюсь с ним взглядом, — очень, очень жаль.
Он отводит взгляд и резко говорит:
— Давайте покончим с этим.
Адрес приводит к городскому дому, зажатому в шеренгу таких же как этот. На нескольких висит табличка: «СДАЕТСЯ КОМНАТА». У этого в окне табличка, вежливо сообщающая: «МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМНАТЫ МИССИС ТРОУБРИДЖ ДЛЯ МОЛОДЫХ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ».
Когда МакКриди сказал, что Арчи Эванс жил в доме с другими молодыми людьми, я представила себе современное обустройство, когда группа парней вместе снимает жилье. Что глупо в викторианские времена. Если в доме не будет женщины, они начнут голодать, умирая в постели, на которой не меняли простыни в течение года. Хорошо, да, я уверена, что есть самодостаточные викторианские холостяки, но я подозреваю, что слишком многие будут похожи на Грея, поджигающего кухню, пытаясь приготовить кофе. Кто-то всегда делал это за них. Решением, естественно, является пансион, где хозяйка может помочь преодолеть этот неудобный разрыв между уходом от мамы и приобретением жены.
Я поднимаюсь по ступенькам и, прежде чем постучать, открываю корзинку, которую держу так, чтобы показать пироги с мясом. Затем проворно стучу и жду. Когда никто не отвечает, я снова стучу.
Я слышу мужской голос из-за двери:
— Кто-нибудь откройте эту проклятую дверь! Топот сапог, а затем дверь распахивается, и я вижу молодого человека на год или два старше Катрионы. Он в помятой одежде и без галстука, что в это время можно считать, что он открыл дверь будучи без одежды. Он смотрит сначала на меня, затем на пироги и обратно. Затем ухмыляется.
— Кто-то заказал пирожок? — кричит он внутрь дома.
— Простите? — говорю я.
В ответ он просто моргает.
— Вы сейчас назвали меня пирожком? — спрашиваю я.
Его рот открывается, а взгляд падает на пироги в моих руках.
— Я имел ввиду выпечку.
— Ну да, конечно.
Другой молодой человек появляется позади первого и хлопает его по плечу.
— Не обращайте внимания на этого болвана. Он просто уже пригубил бренди. Кстати, я Генри.
Этот молодой человек носит галстук и выглядит менее растрепанным. В его глазах я вижу блеск, который хорошо понимаю. Он понял ситуацию и теперь думает, что он мой спаситель, и я должна упасть к нему на грудь от признательности.
— Я слышала новости об Арчи. Я хотела выразить соболезнования. Могу войти? Предполагаю, что миссис Троубридж дома и сочтет это уместным.
— Она где-то здесь, — Генри подмигивает, — она обычно прячется, когда мы возвращаемся домой с занятий.
Он проводит меня через пустой коридор и машет рукой в сторону открытой двери. В комнате полдюжины молодых людей. Двое занимаются армрестлингом, двое других подбадривают их и делят между собой выпивку. Пятый растянулся на полу с учебником, а парень, который открыл дверь, вернулся к чтению чего-то, что определенно не является учебником, учитывая, что на обложке изображена очень пышногрудая женщина в нижнем белье.
Это викторианская версия дома братства.
Когда я захожу, все шестеро поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Все шестеро медленно оценивают меня, а тот, кто читает пошлый журнальчик, даже не удосуживается скрыть обложку. На самом деле, он старательно демонстрирует её, чтобы убедиться, что я увижу. Да, это определенно братство.
— Ну, ну что у нас здесь, — говорит один из пьющих, неуверенно вставая на ноги. — Томас сказал что-то о пирожках? Пожалуйста, скажите мне, что ваши товары продаются. Не слишком дорого, надеюсь. В конце концов, я бедный студент.
Генри поднимает руку.
— Ничего подобного. Эта молодая девушка пришла засвидетельствовать свое почтение. Она принесла нам пироги.
Я делаю неглубокий реверанс.
— Мне было очень жаль слышать о смерти Арчи. Я знаю, что вы все в трауре, но я хотела принести эти угощения для вас.
Я делаю шаг вглубь комнаты, придавая своим чертам подобающее выражение печали.
— Я не могу поверить, что его больше нет, особенно таким ужасным образом.
Один из сидящих юношей фыркает:
— Его задушили.
— Вы не считаете это ужасным макабром? Инсценировка, чтобы он выглядел, как птица?
— Макабр? — громко смеется Томас, юноша, открывший мне дверь. — Какие необычные слова исходят из вашего красивого рта. Где вы выучили их? На факультете бульварных ужасов?
— Да, макабр, — говорит тот, кто единственный из всех присутствующих занимался учебой, — она правильно подобрала слово. Боюсь, что мы имеем дело с сумасшедшим. Я слышал, что один из них сбежал из психиатрической лечебницы.
Я предполагаю, что он насмехается надо мной, но его лицо серьёзно, и двое его соседей по комнате кивают.
— Возможно — говорю я, — и все же…, - прикусываю губу, — я не должна этого говорить, но я дьявольски любопытна.
Томас поднимает брови.
— Дьявольски любопытна? Действительно?
Я нацеливаюсь на молодого человека с учебником. Он читал его небрежно, поверхностно, как будто выполнял обязательство, и сейчас, как только представился повод, он бросил свое занятие.
— Я слышала…, - начинаю я.
Они все слегка сдвигаются в мою сторону, чтобы послушать.
Моя цель закрывает свой учебник.
— Слышали что, мисс?
— Ходят слухи, что бедного Арчи пытали. Это было не случайное убийство. Его убийца что-то от него хотел, — я делаю паузу для пущего эффекта, — точнее информацию.
В комнате проявляются отчетливые перемены, нечто осязаемое в воздухе. Томас поднимается со своего места и делает шаг ко мне.
— Это то, что вы слышали? — говорит он.
От его тона я, полагаю, должна была отступить, опустить взгляд, пробормотать, что, быть может, я ошибаюсь. Вместо этого я фокусируюсь на нем как лазер, эти перемены в воздухе говорят мне, что я наткнулась не только на викторианский дом братства. МакКриди назвал их радикалами, даже если я не видела никаких признаков этого.
— Ходят такие слухи, — говорю я, — хотя я не могу представить, что кому-то могло понадобиться от бедного Арчи. Я знаю, что он писал о местных преступлениях для «Эдинбургского вечернего куранта». Я могу только предположить, что какой-то негодяй решил, что он слишком много знает, и убил его за это.
Молодые люди обмениваются взглядами.
— Наверное, так оно и есть, — спокойно говорит Генри, — мы всегда говорили Арчи, что ему нужно быть осторожнее с такой опасной работой. У него была привычка болтать, когда следовало бы придержать язык.
Готова поспорить, что так оно и было.
Я осматриваю комнату, как будто я не только потеряла смысл того, что он говорит, но и интерес. Мыслить — это так сложно для моего женского мозга.
Осматриваясь, я замечаю что-то рядом с диваном. Короб, наполненный газетами и листовками, похожими на брошюры о преступлениях, которые Саймон принес для Грея. Рядом с ящиком лежит ужасно уродливая расшитая подушка, и я делаю вид, что сосредоточилась на ней.
Я подхожу к подушке и прикасаюсь к ней, бормоча, что у нее такой красивый дизайн. Между тем я украдкой просматриваю брошюры в этой коробке. Затем моргаю, пытаясь скрыть удивление. МакКриди назвал этих мальчиков радикалами. Он также сказал, что они ненавидят полицию, и поэтому я предположила, что речь о студентах-активистов левых взглядов. Но то, что я вижу в этой коробке, слишком знакомо.
За месяц до отъезда в Эдинбург я работала над делом о преступлении на почве ненависти и помогала проводить обыск в квартире одного из подозреваемых. На жестком диске его компьютера я нашла огромное количество мемов для распространения. Неописуемо уродливая ненависть, такая, что если бы я показала ее кому-нибудь из своих друзей, они бы поклялись, что это ненастоящее, что это принадлежит другому столетию, потому что в наши дни никто так не думает. То, что я вижу в этой коробке — викторианский эквивалент. Брошюры, кричащие об «иностранной угрозе, вторгшейся в гордые шотландские земли».
Я резко поднимаю голову, прежде чем кто-нибудь заметит, на что было направлено мое внимание и поворачиваюсь к молодым людям. Никаких эмоций на моем лице. Этому навыку я научилась в своем первом деле, связанном с сторонниками превосходства белой расы. Не позволяйте им видеть как вам противно, если только это не послужит вашей цели. Здесь не тот случай.
Я хватаю корзинку с пирогами.
— Да, я боюсь, что бедный Арчи всегда говорил слишком много, и это, несомненно, могло быть причиной его убийства. Интересно, однако…
Череда проклятий заставляет меня повернуться, чтобы увидеть Томаса, выглядывающего в окно.
— Там полицейский констебль.
— Что? — Генри подходит, чтобы посмотреть. Он добавляет к проклятиям:
— Неужели он думает, что мы не узнаем его без его формы? Удивительно, что мы не почувствовали его запах оттуда.
Я подхожу и вижу Финдли, стоящего на другой стороне дороги. Да, он не в форме, но его осанка и сканирующий все вокруг взгляд, выдают его.
— Этот парень — констебль? — говорю я. — Он выглядит слишком молодо.
Томас разворачивается на каблуках, быстро надвигаясь на меня, и я делаю шаг назад.
— Ты привела его сюда.
— Ч-что?
— Мы должны были понять это сразу. Просто посмотрите на ее желтые волосы, — он хватает за локон, прежде чем я успеваю увернуться. — Она немка. Может быть, русская, — Томас ухмыляется. — Русская, держу пари.
— Разве я говорю по-русски?
Он хочет меня ударить. Весь его вид буквально кричит об этом, но мой мозг все еще медленно реагирует. В наши дни ударил бы, но сейчас викторианские времена, а я прекрасная девушка, прибывшая выразить соболезнования. Конечно же, он не посмеет.
Но он посмел. Или точнее попытался, и я проклиная свою нерасторопность, все же уклоняюсь от его пощечины. Он этого никак не ожидает, и его лицо краснеет от гнева, но он быстро приходит в себя и снова замахивается. Но в этот раз не для пощечины, а для правого хука.
Не имея возможности убежать, я вместо этого блокирую удар, моя рука взлетает, чтобы остановить его руку, пироги падают на пол, когда кто-то охает. Я думаю, они так отреагировали, потому что этот парень атакует меня. Или, может быть, даже потому, что я уронила чертовы пироги. Но затем я вижу лица, повернутые в мою сторону, потрясение на них, и я ловлю свое отражение в стеклянной дверце шкафа, и я вижу себя. Мэллори. О, это тело Катрионы, но выражение лица — мое, холодная ярость, которая ошеломляет всех, кроме парня, напавшего на меня.
Томас видит этот взгляд, видит, как я блокирую его удар, и пытается ударить меня в живот. Я почти совершаю ошибку, желая оттолкнуть его ногой. Ошибка, потому что я ношу юбки в четыре слоя. Мое колено поднимается и упирается в ткань. Вместо этого я хватаю и выкручиваю его руку, разворачивая от себя. Затем толкаю его. Он врезается в изящный боковой столик, с грохотом опрокидывая его.
Распахивается дверь и появляется седовласая женщина. Должно быть это та самая «прячущаяся» миссис Троубридж, из ехидного замечания Генри. Когда она врывается внутрь, Томас вскакивает, отряхивая манишку.
Я устремляюсь к ней, широко раскрыв глаза от притворного ужаса. Она поднимает руку, чтобы остановить меня, а затем упирает руки в бока.
— Что это такое, девочка?
— Я… я… толкнула его, мэм. Мне очень жаль. Я пришла, чтобы отдать дань уважения бедному Арчи. Этот молодой человек обвинил меня в том, что я иностранка, и попытался ударить меня, и я бросила пироги, а затем он попытался ударить меня снова, поэтому я толкнула его.
— Иностранка? — говорит она, как будто это самая важная часть моего рассказа. Она грозно смотрит на Томаса. — Ты не в себе? Как эта бедная девочка может быть иностранкой?
Он открывает рот, но не произносит ни слова.
— Даже если иностранка, а это не так, нет причин бить ее. Этого безобразия не будет в моем доме. Ты извинишься и заплатишь ей за пироги.
— Заплатить ей? — скрипит он.
— Извинись и заплати ей вдвое больше за угощение, или ты можешь начать паковать чемоданы. Девочка пришла, чтобы отдать дань уважения и это больше, чем кто-либо из вас сделал. Бедный Арчи был убит, а вы делаете вид, как будто ничего не произошло. Когда семестр закончится, я хочу, чтобы многие из вас съехали.
В ее голосе звучит удовлетворение, как будто она хотела, чтобы они съехали на какое-то время, и рада такому оправданию. Они не казались слишком расстроенными из-за Эванса, и ее слова доказывают, что так и есть. Вместе с комментариями Томаса о том, что Эванс не знает, когда следует держать рот на замке, у меня есть разумная теория о том, почему Эванса пытали. Кто-то определил его как самое слабое звено в этой группе, наиболее склонное к разговорам.
Я больше ничего не узнаю от соседей Эванса, но миссис Троубридж — другое дело. На данный момент она мой единственный потенциальный источник информации.
Извинения Томаса не особо неискренние. Однако он заплатил, и я пытаюсь отдать монеты миссис Троубридж за столик. Это приносит мне дополнительный бонус, ее взгляд смягчается, и она хлопает меня по руке и говорит, что я хорошая девочка, но нет, молодые парни сами заплатят за столик.
Когда она провожает меня к двери, Финдли нет в моем поле зрения. Я благодарю миссис Троубридж и выхожу на улицу, чтобы найти его.
Глава 17
За мои усилия я вознаграждаюсь согревающим напитком. Но не горячим пуншем, к сожалению. Хорошо, на самом деле, я не знаю из чего состоит пунш, но звучит это восхитительно. Но Катрионе он не положен. Также как и не положено согреть свои кости в маленьком теплом пабе. Катриону ведут в приличное кафе, чтобы угостить за труды, но, черт возьми, я хочу алкогольный напиток и пылающий камин.
Кроме того, я не могу не заметить, что человек, который больше всего наслаждается этим местом, это тот, кто его предложил. Грей практически подпрыгивает, рассматривая пирожные на витрине. Не обращая внимания на крошечные сэндвичи и булочки со смородиной на нашем подносе, он сразу переходит к пирожным и тарталеткам, а когда заканчивает со своими, начинает разглядывать оставшиеся.
Финдли быстро отдает свои пирожные, как будто взгляд Грея — это приказ свыше. МакКриди вздыхает и отдает ему одно из своих пирожных. Я делаю вид, что не замечаю, как Грей смотрит на птифуры, которые МакКриди купил мне отдельно в знак признательности за мои «усилия». Они мои, черт возьми, и я съем все до крошки, даже если мне придется подавиться ими.
Что касается расследования, то, похоже, когда МакКриди назвал молодых людей радикалами, это было не потому, что он неправильно понял природу их компании. По его мнению, радикал — это любой человек, пытающийся создать проблемы, как по достойным, так и по отвратительным причинам. Положительные радикалы борются за такие вещи, как санитария. Отрицательные борются против таких вещей, как иммиграция.
— Я полностью поддерживаю иммиграцию, — говорит Финдли, это его первые слова с тех пор, как мы сели за стол, — она расширяет и укрепляет нашу страну.
— Я согласен с этим, — бормочет Грей, — хотя не понимаю, почему ты смотришь на меня, когда говоришь это.
Пристыженный молодой человек опускает взгляд. — Я… я не имел ввиду… то, что я хотел сказать, не подразумевало под собой оскорбления. Вы человек со средствами, образованный и уважаемый.
— Лучше остановись, парень, — советует МакКриди, — Доктор Грей такой же шотландец, как и я. Он родился здесь.
— Во что бы не верили эти молодые люди, — вмешиваюсь я, — важно лишь то, связано это с убийством или нет.
— Как может быть иначе? — говорит МакКриди. — Если молодого человека пытали, а я начинаю верить, что Дункан был прав в этом, то это должно быть связано с убийством. Информация, которой он располагал связана с этими радикалами.
— Но объясняет ли это инсценировку с птицей? — говорит Грей. — Можем ли мы предположить, что это то, что в детективных романах называется ложной уликой? Что-то, что должно отвлечь нас от истинных намерений убийцы?
— Голубь, — пробормотал Финдли.
МакКриди поднимает голову, держа в руке поднятую чашку с чаем, он переглядывается с Греем.
Финдли снова опускает взгляд.
— Я могу ошибаться, сэр, но я подумал, что голубь может означать голубя-доносчика. Информатора.
МакКриди улыбается.
— Это гениально, мой мальчик. Отличная проницательность.
— Спасибо, сэр.
Грей кивает.
— Хью прав. Это отличная теория. Если бы это было так…
Обсуждение продолжается. Я разрезаю один из своих птифуров на две части и передаю половину Грею, который так радуется этому, что я не могу не улыбнуться. Затем устраиваюсь поудобнее, чтобы присоединиться к разговору; впервые с момента появления здесь я чувствую себя счастливой, словно оказалась дома.
Весь остаток дня занимаюсь домашними делами, работаю с обеда и до вечера. Алиса пытается помочь мне принести уголь. Я говорю ей «нет». Миссис Уоллес говорит, что серебро пока не нужно полировать, но я настаиваю. Это моя работа, и я покажу, что могу делать ее и помогать доктору Грею, по крайней мере, до тех пор, пока я не зарекомендую себя достаточно, чтобы Айла решила, что я нужна ее брату.
Что действительно движет мной в тот вечер, так это сама Айла. О, она не наблюдает за мной. Не осуждает меня. Ее даже нет дома, и в этом вся проблема. Ее не было весь день, и я предчувствую беду. Миссис Уоллес ожидала ее возвращения к ужину, а Айла прислала записку, что ужинает вне дома, что, похоже, удивило миссис Уоллес. Когда дверь открывается после восьми, я застываю, каждый мускул в моем теле напряжен и я надеюсь, что Айла просто поднимется в свою спальню.
Вместо этого, слышу ее шаги, направленные в столовую, где я полирую серебро.
— Катриона?
Я поворачиваюсь и вижу ее в дверях.
— Я бы хотела поговорить с тобой в библиотеке, пожалуйста, — говорит она. — Заканчивай с полировкой, на сегодня хватит.
Я неохотно возвращаю тряпку на место и стараюсь не плестись в библиотеку, как заключенный, ожидающий приговора.
— Пожалуйста, закрой дверь, Катриона.
Я так и делаю, а когда поворачиваюсь, обнаруживаю, что она сидит за столом, словно создавая между нами деревянный барьер.
Я смотрю на мягкое кресло, в котором мечтала свернуться калачиком с книгой в руках. Потом отвожу взгляд от кресла и сажусь на стул с жесткой спинкой.
— Удалось ли тебе найти мой медальон, Катриона?
Внутренне я дрожу. Но внешне выгляжу настолько печальной, насколько могу.
— Нет, мэм. Нет, но у меня не было времени на поиски. Я подумала, что он мог упасть…
— Давай откажемся от этой шарады, где мы обе притворяемся, что понятия не имеем, что случилось с моим медальоном. Притворяемся, что ты стала святой с тех пор, как детектив МакКриди привел тебя ко мне. Я не ожидала мгновенного исправления, Катриона. Я считаю себя более умной, нежели, какая-то наивная матрона, которая дает нищему ребенку монетку и шокирована тем, что ее карманы обчистили. Мое рождение поставило меня на три ступеньки выше тебя, на этой лестнице жизни. И я тянусь вниз, чтобы дать шанс, в котором тебе отказала судьба. Вот и все.
Она складывает руки на столе.
— Я не ожидала, что ты сразу же откажешься от своих старых привычек. Прошло полгода, прежде чем Алиса перестала обчищать карманы наших гостей. Я не ругала ее. Я просто оказала ей необходимую поддержку, чтобы она, наконец, смирилась с тем, что ее жизнь здесь обеспечена, что ей не нужны эти гроши, чтобы выжить.
Айла проводит рукой по лицу.
— Теперь я говорю точно так же, как те, над кем я стремлюсь возвыситься, матроны, так самодовольно заявляющие о своей доброте и милосердии. Я устала, Катриона, я расстроена, и я пытаюсь объяснить тебе то, что ты и так должна знать, потому что ты не десятилетний ребенок. Я знаю, что ты уже крала. Я знаю, что миссис Уоллес поймала тебя и не сказала мне. В этом доме мало что происходит, о чем я не знаю. Я знаю, что ты украла мой медальон, и я больше не буду скрывать этого обвинения. Он у тебя, и я хочу его вернуть. Это не то, когда Алиса крадет монеты, это легко восполнить. Верни его, и мы больше не будем говорить на эту тему.
— Я… — я делаю глубокий вдох, — я не сомневаюсь, в том, что это я украла его, мэм и я перевернула всю комнату в его поисках. Я надеялась найти его, только не смогла вспомнить, как взяла его и куда положила.
— Из-за удара по голове.
— Да, мэм. Моя память хуже, чем я говорила, боясь потерять свою должность, но я чувствую себя не вправе скрывать это от вас.
— Твоя память повреждена, но ты четко помнишь, как правильно говорить и даже лучше, чем раньше. Твой словарный запас значительно расширился, дикция стала лучше, и ты внезапно обнаружила у себя способность читать и писать. Такое впечатление, что удар по голове улучшил твою память, а не повредил ее.
— Я понимаю, что это может показаться странным, — говорю я, — но я подозреваю, что дело не в том, что я вдруг вспомнила о манерах или словарном запасе. Скорее, я забыла, что должна играть какую-то роль. Очевидно, моя жизнь до этого была такова, что я научилась скрывать свое воспитание и образование, боясь показаться выше своего положения.
— И ты продолжила скрывать это умение от меня, из боязни, что я подумаю, будто ты важничаешь.
— Э…, - я помню, как сказала подобное Грею, и он явно был в замешательстве. Теперь, когда я говорю с Айлой, я понимаю причину. Также теперь, я поняла, что когда Алиса исчезает на полдня, она делает уроки. Я видела, как миссис Уоллес читает, и я подозреваю, что Саймон тоже умеет читать.
— Я давно подозревала, что ты могла солгать о своей неспособности читать и писать, Катриона. Это Шотландия, в конце концов. Твое оправдание всегда выглядело странно.
Ладно, возможно, не только в этом доме слуги умеют читать и писать. Действительно ли Катриона была исключением? Или она солгала?
Я откашливаюсь.
— Я не помню, почему решила скрыть это. Наверное, думала, что притворяться выгодно. Как заметил доктор Грей, у меня ужасный почерк, и если бы вы попросили меня писать для вас письма, как это делала бы горничная…, - я запинаюсь, понимая, что мое оправдание становится еще более нелепым с каждым словом.
— Я не знаю, что мне думать, — говорю я наконец.
— Ты только знаешь, что из-за травмы головы ты едва помнишь себя прежнюю и чувствуешь себя совершенно другим человеком.
— Да. Именно так.
Она складывает руки на столе.
— Ты знаешь, где я была сегодня, Катриона? Консультировалась с экспертами в области неврологии. Мой брат может быть медиком, но работа мозга его не интересует. Ну, только если этот мозг не разбрызган вокруг мертвого тела. Он, несомненно, прочитал какую-то журнальную статью об изменениях личности из-за травмы головы, и поэтому решил, что это объясняет твое изменение, потому что это удобно.
Она постукивает по богато украшенной деревянной шкатулке.
— Вот что мой брат любит делать с неудобными и несущественными проблемами. Собирает их в коробку и отбрасывает в сторону, чтобы сосредоточиться на значимых вещах. Его служанка стала другим человеком? Это странно, но она по-прежнему наполняет его чашку кофе и убирает его дом, так что это не имеет значения. Она вдруг научилась читать и писать? Тоже странно, но теперь она умеет делать заметки, а это весьма полезно. Однажды, когда мы были детьми, я решила разыграть его. Каждый день я что-то передвигала в его комнате по ночам. Я планировала обвинить в этом призраков. Вот только мой брат не обращал внимания на передвинутые предметы, пока я не вытащила его комод на середину комнаты, и он не ударился об него ночью. Хотя он и замечал, что предметы перемещаются, но пока они не причиняли ему неудобств, он предполагал какую-то логическую причину и продолжал жить дальше. Хью шутил, что даже если бы Дункан обнаружил, что это призраки, он бы только обработал эту информацию и продолжал жить дальше, пока они не причиняли ему беспокойства.
Я ничего не говорю. Я знаю, к чему все идет, и не тороплю события. Я слишком занята тем, чтобы придумать, как из этого выпутаться.
— Мой брат считает, что травма головы — это логичное объяснение, поэтому он аккуратно засунул это в коробку и пошел дальше. Он не видит ничего плохого в том, что у нашей служанки появилась новая личность, если она будет гораздо более удобной. Но я вижу вред, Катриона, потому что я вижу обман. Ты что-то замышляешь. Я не хотела безосновательно обвинять тебя, поэтому проконсультировалась с экспертами, и все они заверили меня, что то, что я описала — невозможно. Ты ударилась головой. У тебя не было реальных повреждений мозга, не тех, которые наблюдаются при изменении личности. Проще говоря, ты лжешь.
Я молчу. Мне нужно время, чтобы переварить это обвинение, успокоится, прежде чем дать ответ. Когда это происходит, я медленно говорю:
— Возможно ли, мэм, что хоть я и обманываю вас, то мои мотивы безобидны? Если моя встреча со смертью заставила меня осознать…
— Неправильность своих поступков, и теперь ты раскаиваешься и стала другим человеком? Как Эбенезер Скрудж после встречи с тремя рождественскими призраками?
— Понимаю, что вы смеетесь надо мной, мэм, но я действительно хочу стать лучше, и, возможно, хотела бы забыть, кем была раньше. Я просто пошла неверным путем, пытаясь переложить все на травму головы.
— Значит, это правда? Что это новая Катриона Митчелл? А не личина, натянутая на себя, чтобы казаться хорошей?
Я хмуро смотрю на нее.
Она откинулась в кресле.
— Ну же, Катриона. Ты считаешь меня настолько наивной? На тебя напали в Грассмаркете, где тебе не следовало находиться. Я была в отпуске, и ты воспользовалась этим. Ты ввязалась во что-то, что едва не привело тебя к смерти. Когда ты очнулась, ты испугалась, что мой брат выставит тебя прочь. А если нет, то уж точно, когда я вернусь. Возможно ли, что ты исправилась? Переломный момент после возможной смерти? Да, но ты представляешь нам почти неузнаваемую Катриону. Воспитанную, но не заискивающую. Уверенная в себе, но не надменная. Умная. Трудолюбивая. Уважительная по отношению к миссис Уоллес. Добра к Алисе. И вместо привычного отвращения к работе на гробовщика, ты проявляешь большой интерес к его занятиям, даже читаешь переведенный труд тринадцатого века о его работе.
— Я читала потому что мне было интересно.
— Это не ты, Катриона. Если только ты не сможешь доказать существование подменышей. Человеческая девушка, которая изгнала своего двойника-фею и вернула себе свое законное место.
— Я…
— Ты пробыла здесь достаточно долго, чтобы оценить, какую девушку мы больше всего хотели бы видеть в нашем доме, и ты призвала свое воспитание и образование, чтобы стать ею. Вот и все.
— Это не так, мэм.
— Нет? Это новая Катриона, да? Не травма мозга, а трансформация? — она не дает мне времени ответить. Смотрит мне в глаза и говорит: — Тогда верни мой медальон к утру, или начинай паковать чемоданы.
Глава 18
Я сама виновата. Попалась. Айла раскусила мое вранье о травме головы. Она все поняла, а я, торопясь исправить это, загнала себя в ловушку. Есть только один способ выбраться из этой неразберихи.
Найти медальон.
Ранее сегодня я спросила у Саймона название ломбарда Катрионы. Он не знал, но Давина знала. Она предложила мне двадцать минут своего времени за «соверен», который, кажется, равен фунту. Я думаю, что это большие деньги, но они есть у Катрионы. Я могу использовать их, чтобы купить информацию о Катрионе и узнать название ломбарда. Затем буду молиться, чтобы медальон остался в лавке, и использую незаконно нажитые деньги Катрионы, чтобы выкупить его.
Я верю Айле. Как и ее брат, она кажется мне человеком слова. Она говорит, что оставит меня, если я верну ей медальон, и я верю, что так и будет. Это не значит, что она поверит, что я начала жизнь с чистого листа, но она даст мне время, необходимое для того чтобы доказать свои намерения.
Когда я только появилась здесь, я была уверена, что правильно оценила ситуацию. Я делала оценку, основываясь на каждом фильме о викторианской эпохе, который когда-либо видела, каждой книге, которую когда-либо читала. С первого взгляда у меня сложилась определенная картинка. Врач-холостяк и его убитая горем вдовствующая сестра, живущие вместе с несколькими слугами. Ничего ужасно интересного, и ничего такого, чего бы я не видела раньше, в комплекте с застенчивой молоденькой горничной и горгоной экономкой.
За исключением того, что доктор — гробовщик и новичок в области судебной медицины, а сестра — тоже ученый и, если я правильно понимаю, не так уж сильно убита горем. О, а слуги? Очевидно, что не только у меня есть криминальное прошлое. И я думаю, причина этому Айла. Она не благодетель, стремящийся «перевоспитать» преступников. Она также не леди Баунтифул, открывающая свои двери для обездоленных. Как она сама говорила, она предоставляет безопасность, убежище и возможность начать все сначала, если этого захотят ее подопечные. Моя задача состоит в том, чтобы доказать, что оказавшись на грани смерти Катриона, наконец-то, готова использовать этот шанс. И начнет она с того, что вернет медальон.
Я переодеваюсь в бледно-сиреневое платье, нахожу пальто и сапоги для прогулок. Нож Катрионы отправляется в мой карман. Затем выскальзываю через заднюю дверь в темноту. Облака рассеялись, ночь ясная, над головой звезды.
Здесь есть сад, который я сначала обозвала «просто сад», а позже, поняв, что в нем нет ни цветов, ни овощей, решила, что он лекарственный. Теперь, зная, что Айла химик, я останавливаюсь у сада, чтобы рассмотреть его поближе. В этот момент я замечаю череп и скрещенные кости, «ох-как-предусмотрительно» выгравированные на запертых воротах. Ладно, стало намного интереснее.
Нет времени на расследование. За садом находится то, что миссис Уоллес именует конюшнями. Теперь, когда я впервые увидела все это вблизи, это довольно очаровательно. Грей и Айла живут в городском доме. Так где же они держат своих лошадей и карету? В конюшнях. Ряд конюшен вдоль задней части участка, на их собственном переулке, с другими конюшнями через переулок для домов на дороге позади их. Интересно, как это выглядит в современном мире. Конюшни превратились в гаражи? Или «мьюз-лейн» теперь отдельная улица, а конюшни переродились в дома?
Я прохожу мимо конюшен, когда натыкаюсь на фигуру в темном капюшоне. Я отшатываюсь назад, кулаки поднимаются сами собой. Шипение, а затем искра пламени освещает Саймона. Он видит мою боевую стойку и смеется.
— Ожидаешь, что тебя подкараулят в твоем собственном дворе, Кэт?
— Какого черта ты делаешь, шатаясь здесь в темноте?
— Шатаюсь? — его брови удивленно изогнулись, а губы дернулись в ухмылке. — Я кормил лошадей, он махнул рукой в сторону конюшни.
Теперь я вижу, что капюшон это всего лишь шапочка на его темных волосах. Он одет в длинный плащ, который выглядит слишком дорого для кормления в нем лошадей. Кроме того, разве это не делается днем?
Я помню, что говорила Айла об Алисе. Если и у Саймона криминальное прошлое? Если это так, то не может ли означать, что Катриона не единственная, кто не полностью отошел от дел?
— Я могу спросить то же самое у тебя, Кэт, — продолжает Саймон. — Куда это ты собралась в такой час?
— Я закончила свои дела. Мое время — мое дело.
— Согласен. Я просто надеюсь, что ты не «скрываешься», потому что планируешь создать всем проблемы.
— Нет.
— Тогда ты не будешь возражать, если я пойду с тобой.
Я уже было хочу ответить отказом, но проглатываю резкие слова. Саймон с подозрением относится ко мне, и я это заслужила, а точнее Катриона. Его полуулыбка похожа на смесь веселья и раздражения, словно он поймал младшую сестру на попытке сбежать на свидание.
— Может быть, в другой раз? — говорю я, поднимая глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я не нарываюсь на неприятности, Саймон. Я пытаюсь выбраться из них.
Беспокойство касается его темных глаз.
— Еще одна причина, чтобы позволить мне присоединиться к тебе, не так ли?
Я качаю головой.
— Не сегодня. Пожалуйста. Все будет в порядке.
Хотя он явно не хочет меня отпускать одну, он не спорит, просто предупреждает, чтобы я держалась подальше от Грассмаркета. Но именно туда я и направляюсь, но я бормочу что-то вроде согласия. Затем он следует за мной до переулка и смотрит, как я ухожу.
Когда оборачиваюсь, чтобы проверить идет ли он следом, его уже нет, но вижу, как подол его длинного черного плаща развевается на ветру, хлопая, как крыло птицы. Я огибаю угол в конце улицы и сворачиваю на дорогу, которая возвращает меня на Роберт-стрит.
Я оглядываюсь через плечо, топот сапог заставляет меня остановиться. Я отступаю в тень домов тень. Кто-то идет в другом направлении, по этой стороне Роберт-стрит.
Сейчас едва ли девять. Точно не ведьмин час. Однако такое ощущение, что уже темно, сумерки наступают раньше, в эпоху до перехода на летнее время. Это напоминает мне предместья, когда солнце садилось и улицы пустели, а люди разбредались по своим дворам. Жуткая тишина опустилась на вереницу городских домов. Днем здесь гораздо тише, чем на Принсес-стрит или Куин-стрит, но здесь есть кареты, несколько тележек для доставки, случайные пары или тройки жителей, вышедших на прогулку, возможно, горничная или жених, проносящиеся мимо. Мерцающий газовый свет рябит за темными окнами. Иными словами — тишина и спокойствие. За исключением того человека, который сейчас остановился у дома 12 на Роберт-стрит. Дом Грея.
Я приостанавливаюсь, чтобы оценить его. В викторианскую эпоху люди были ниже ростом. Кажется, я где-то слышала об этом, но сначала подумала, что это неправда. Ранее я оценила рост Грея около шести футов и трех дюймов, он возвышается надо мной и на добрых четыре дюйма выше МакКриди и его констебля. А сегодня я была в гостиной, когда миссис Уоллес обмеряла Алису для нового платья. Я бы предположила, что Алиса ростом около пяти футов двух дюймов. Но оказалось, что в ней четыре фута одиннадцать дюймов. Я, может быть, на два дюйма выше. Это делает Грея ростом около шести футов.
Мужчина, остановившийся возле лестницы дома, рост около пяти футов восьми дюймов. Хорошо сложен. Одет в длинное темное пальто, не такое, как у Саймона. На нем шляпа, перчатки и ботинки. Он выглядит так, как будто идет к своему дому, одежда соответствует этому богатому району. Простой житель, вышедший на прогулку?
Мужчина отворачивается, похлопывает себя по карманам, как будто что-то ищет. Или же он заметил меня и пытается скрыть свое лицо.
У меня паранойя. Я нервная сегодня. Сначала Саймон, а теперь какой-то невинный человек заставляет меня подпрыгивать, как будто я уже в Грассмаркете.
Я выглядываю и снова смотрю на мужчину. Он смотрит в другую сторону, но даже так, со спины, он выглядит знакомым. Когда я пыталась рассмотреть его лицо, то оно было скрыто в темноте. Сейчас же, смотря на него со спины, кажется, что его фигура, одежда и даже поза, просто кричат мне о узнавании этого человека, словно удостоверение личности. И в какой-то момент, ответ приходит ко мне сам собой.
Детектив МакКриди.
Я хмурюсь и сильнее прищуриваюсь. Мужчина имеет аналогичное телосложение. Одет примерно также. Тот же цвет волос, и я вижу намек на бакенбарды.
Это он. Я уверена в этом. Так почему же я стою здесь, говоря себе, что я, должно быть, ошибаюсь? Нет причин, по которым это не мог бы быть МакКриди. Он работает с Греем. Еще не поздно для визита, особенно когда в похоронном бюро горит свет.
Словно услышав мои мысли, МакКриди подходит к двери. Он пришел, чтобы поговорить с Греем. Ничего странного в этом нет. Ничего тревожного… за исключением того, что Грей вот-вот откроет дверь, выглянет и заметит меня. Я спешу в другую сторону, мои мягкие сапоги стучат по дороге. Вскоре я скрываюсь за углом, делаю передышку, чтобы сориентироваться и приготовиться к километровой прогулке до Грассмаркета.
В дневное время этот район Грассмаркета — тот самый, который заставляет людей ускорять шаг и беречь свои кошельки, ощущая легкое чувство вины за столь предосудительное отношение к бедному району. Ночью эти предположения оправдываются, как и любые попытки спрятать ценные вещи и смотреть только себе под ноги. Возможно, есть районы и получше, но это место просто кричит об опасности.
Я не так обеспокоена, как могла бы. Я уже работала в аналогичных районах в своем времени и точно знаю, что лай может быть намного страшнее чем укус. Здесь нужно соблюдать основные правила предосторожности. Не выставлять на показ ценности. Не привлекать внимания. Действовать так, будто для вас это норма находится здесь. Катриона принадлежит этим местам, поэтому я поднимаю подбородок и уверенно шагаю вперед. Хотя по дороге я слышу всякого рода предложения, но они кажутся больше насмешливыми, чем реальными.
Я направляюсь прямо к бару, на который указал Грей. Подхожу к двери и стучу. Внутри люди смеются и разговаривают, но никто не отвечает. Я пробую ручку. Заперто. Частный клуб, значит. Пожалуйста, не говорите мне, что есть секретный стук.
Я снова стучусь, громче. За грязным окном двигается тень. Затем деревянная дверь со скрипом приоткрывается на дюйм, прежде чем ее останавливает ботинок, и мужской голос говорит:
— Нет.
— Я…
— Я знаю кто ты, и мой ответ — нет. Тебе здесь не рады. Проваливай.
— Мне нужно поговорить с Давиной.
— А мне нужно поговорить с королевой Викторией. Но ни того, ни другого не произойдет сегодня вечером.
— Она сказала, что я могу поговорить с ней, если заплачу. Я готова заплатить.
Раздается нечто похожее на хрюканье, а затем:
— Я передам сообщение.
— Могу я войти…
— Ты будешь ждать по крайней мере, в десяти шагах от моей двери. Теперь иди.
Глава 19
Как только я понимаю, что Давина не спешит на встречу со мной, я иду к тому месту где подверглась нападению. Место преступления. Ищу какие-либо улики, понимая, что их давно уже нет, если они и были. Поэтому сосредотачиваюсь на попытке вспомнить, что слышала или видела в ночь нападения. Присутствие на месте преступления могло подтолкнуть мою память к какой-нибудь подсказке, но этого не случилось.
Когда Катриона закричала, ее визг показался мне скорее игривым. Я решила, что она знала нападающего, но это также могло быть своеобразной защитой. Незнакомец выходит из тени, а она пытается притвориться, что скорее удивлена, чем напугана.
Затем был приглушенный шепот разговора. Сердитый? Отчаянный? Спокойный? Черт возьми, я даже не уверена, что они вообще разговаривали.
Я только видела, как ее душили, но человек, душивший девушку, оставался в тени. Это все. Все, что у меня есть, и это ровно столько, сколько у меня было информации до этого.
Я возвращаюсь на свое место возле бара. Вскоре, слышу, как часы пробивают десять тридцать, а я все еще жду, чтобы поговорить с Давиной. И только тогда понимаю, что человек, открывший мне дверь не сказал, что Давина в баре. Я также осознала, что даже если у меня будет название ломбарда, то он скорее всего закроется, когда я доберусь до него.
Забудь о Давине. Я уверена, что ломбард находится в этом районе. Я могу вернуться завтра и проверить каждый. Да, Айла дала мне срок и да, мне нужно будет сбежать с работы, но я не знаю, что мне еще делать.
Мне нужно понять, что делать если все пойдет к чертям. У меня есть деньги Катрионы. Я верю, что Айла выплатит мне зарплату, когда я уйду. Также у меня есть внешность Катрионы, которую можно использовать.
Я выживу. Я так часто повторяю эту мантру, что начинаю напевать ту диско-мелодию. Это все, что я могу сделать. Вот и удержись от привлечения внимания. Сначала хожу по улице, только чтобы напомнить себе, что секс-работниц не просто так называют гулящими девками. Затем прохожу немного дальше и пытаюсь расположиться у входа в переулок, но каждый раз, когда отвожу взгляд от него, волосы на шее начинают шевелиться, как будто сзади подкрадывается потенциальный злоумышленник. Там никого нет, и все же я не могу избавиться от этого чувства, поэтому снова выхожу на свет.
Сейчас я вспоминаю свой телефон, по меньшей мере, дюжину раз. Я хочу выглядеть занятой, это всегда выход. Я достаю телефон и раскладываю пасьянс или просматриваю новости. Без этого я просто не знаю, как выглядеть занятой. А потом я нахожу обрывок газеты, сложенный в кармане пальто Катрионы. Это старая газета, в ней рассказывается об ужасном убийстве четырехлетней давности, когда на горничную напали на рабочем месте, перерезали ей горло, а ее убийцу повесили.
Мой детективный мозг набрасывается на это. Если Катриона сохранила брошюру, должна быть связь между ней и преступлением. Очевидно, что она связана с бедной женщиной из статьи и поклялась отомстить убийце, и держит это в кармане, чтобы напомнить ей об этом.
Но это имело бы гораздо больше смысла, если бы в брошюре не говорилось, что мужчина был пойман сразу, а затем казнен. Хотя есть вероятность, что это важно, у меня есть ощущение, что Катриона использовала эту историю для той же цели, что и я: отвлечение.
Я стою на улице и при лунном свете читаю листовку снова и снова, пока не запоминаю ее наизусть.
Что я и поняла из этой брошюры, так это то, что за такого рода истории викторианцы готовы выложить пенни, чтобы прочитать. Ужасное убийство молодой женщины среди бела дня, убитой за то, что она осмелилась критиковать мужчину. Согласно, написанному, услышав новость о смерти девушки, ее мать сошла с ума, и женщину пришлось поместить в психушку.
— Тебе лучше не отрывать меня по пустякам, кошечка.
Я поднимаю глаза и вижу Давину появившуюся рядом со мной.
— Мне было так хорошо дома, в тепле, — она протягивает ладонь, — я надеюсь, что эта встреча стоит моего времени. Или же, я вернусь обратно.
Я вытаскиваю соверен, и ее глаза сверкают.
— Все-таки нашла свой кошелек, не так ли?
— Я нашла это. Это все, что у меня есть, и это купит мне двадцать минут твоего времени, верно?
— Зависит от того, что ты хочешь. Я стою не дешево.
— Все, что мне нужно, это ответы, — я оглядываю слабо освещенную, узкую улицу. — Мы можем поговорить в другом месте?
Ее смех эхом отражается от каменной кладки домов.
— Ты считаешь меня глупой, кошечка? Нет, мы поговорим прямо здесь, и каждая минута промедления — это минута твоего времени.
Я отдаю монету.
Она вытаскивает потускневшие карманные часы. — У тебя осталось пятнадцать минут.
— Что? Я заплатила за…
— Каждая секунда, которую ты меня раздражаешь, стоит тебе минуты. Уже четырнадцать.
— Мне нужно знать, где я закладываю свои безделушки. Я продала кое-что, чего не должна была брать, и моя хозяйка требует вернуть это.
Она хихикает.
— Кошечка была поймана на краже сметаны, не так ли? — она крутит монету между пальцами. — Возможно, я продала себя слишком дешево.
Я не должна была показывать свою уязвимость. Нет чести среди воров. Как же часто, зная это, я настраивала одного подозреваемого против другого.
— Все не так страшно, — говорю я. — Я строю планы по переходу на новую должность. Попасться сейчас просто не лучший ход. Но, да, я бы хотела вернуть то, что взяла, если смогу.
— Дядюшка Довер, — говорит она, — старик дает тебе больше, потому что ты ему нравишься.
Я оглядываюсь по сторонам.
— Где находится этот ломбард?
Она вздыхает и показывает пальцем в нужную сторону.
— Спасибо, — говорю я. — Я использовала часть моего времени, но я надеюсь, что ты сможешь рассказать мне о том, что я делала той ночью, когда на меня напали.
Она протягивает руку.
Я киваю на ее часы.
— У меня осталось восемь минут.
— Одна информация стоит дороже другой. Эта была ценной для тебя, не так ли?
Ее глаза алчно блестят, когда она ухмыляется.
Я хочу получить информацию о Катрионе. Мне это может понадобиться, если раскрытие ее убийства вернет меня домой. Но единственные деньги, которые у меня есть, это деньги на выкуп медальона. Я быстро подсчитываю. У меня осталось два фунта. Еще девять в моей комнате — я не была настолько глупа, чтобы принести все в этот район. Ломбард почти наверняка закрыт. Я могла бы заплатить Давине за дополнительную информацию, а затем вернуться утром, чтобы купить медальон.
Что, если Айла выгонит меня до этого? Что делать, если я не смогу вернуть медальон, и она выгонит меня после этого? В любом случае, мне понадобится каждая копейка, которую сумею сохранить.
Я словно играю в азартную игру. Ставлю на то, что получу медальон и завоюю доверие Айлы, а не на то, что информация Давины приведет к нападавшему на Катриону, которая, исходит из слабой надежды, что именно это вернет меня домой. Один путь — прямой, другой — извилистый, тернистый и возможно приведет меня к тупику.
Давина взмахивает рукой и поднимает бровь.
— Мне становится холодно, кошечка.
— Мне нужно будет вернуться с деньгами.
— Ты знаешь, где меня найти.
Черт возьми, я сегодня на взводе. Я твержу себе, что все в порядке. У меня есть нож Катрионы. Я держусь подальше от переулков и темных углов. И все же не могу избавиться от паранойи, которая впервые появилась возле дома Грея. Чувство, что опасность крадется за мной, так близко словно тень. Да, и если я помирюсь с Айлой, возможно, мы сможем вместе сочинять страшные сказки.
Знаю, что веду себя глупо. Также знаю, как полицейский и женщина, что глупость не является оправданием для беспечности. Если у меня есть выбор из двух улиц, я выбираю ту, что лучше освещена, даже если более темные переулки могут сократить мой путь.
Ранее я предположила, что на Грассмаркете, есть районы поприличнее. Ломбард находится в одном из них. Это не совсем Новый город, но, по крайней мере, здесь я могу перестать сжимать нож. Здесь также более оживленно, люди выходят из пабов и магазинов, слоняются по улице. Я ускоряю шаг и молюсь, чтобы ломбард был еще открыт. Я вижу вывеску «Дядюшка Довер» в переулке, как раз когда колокола бьют одиннадцать в магазине появляется тусклый свет.
Я спешу к ломбарду и стучу в окно. Когда приближаю лицо к стеклу, чтобы заглянуть в окно, улавливаю движение, а затем свет фонаря замирает. Я стучу громче.
— Хочешь продать свою жемчужину, девочка? — говорит голос позади меня. — Я куплю ее у тебя.
Это трое пьяных мужчины, идущих мимо. Я внутренне готовлюсь к борьбе, но они просто проходят мимо, смеясь. Я снова вглядываюсь в окно и стучу. Потом я вспоминаю, что Давина говорила, о том, что ломбардщику нравилась Катриона.
Я кричу:
— Мистер Довер, сэр? Это я. У меня самое срочное дело.
Я не называю своего имени — сомневаюсь, что Катриона использовала бы свое настоящее имя. Надеюсь, что мой девичий голос привлечет его внимание. Я выбиваю по двери легкое тук-тук-тук, что надеюсь звучит женственно.
Когда свет фонаря начинает двигаться, я неуверенно машу рукой и спешу к двери. Мгновение спустя в замке поворачивается ключ.
Будь Катрионой, напоминаю я себе, подходя к двери. Как бы ни было соблазнительно просто изображать отчаявшуюся горничную, с широко раскрытыми, полными слез глазами, я не могу облажаться. Не спеши. Оцени ситуацию.
Я знаю, как это сделать, черт возьми. Я полицейский. Просто почему-то начинает казаться, что я оставила эту часть себя в современном мире. Сейчас у меня другая жизнь, другая Мэллори.
Будь Катрионой. Будь Мэллори. Оцени происходящее и возьми под контроль.
Дверь открывается лишь немного, ломбардщик выглядывает, чтобы убедиться, что поблизости нет бандита. Когда дверь распахивается, вижу мужчину моложе, чем я представляла. Опять стереотипы. Я представила этот магазин, как и любой другой в старом романе — ломбард в темном переулке. Ожидала, что, войдя туда, увижу пыльную и грязную страну чудес, полки и шкафы, переполненные мечтой антиквара. Хозяином окажется старик с моноклем для разглядывания рубинового кольца тетушки Гертруды, которое я должна продать, чтобы купить еду для своего больного ребенка.
Нет. Ему около тридцати пяти. Грузный и краснощекий, с бакенбардами, которые не сравнятся с бакенбардами МакКриди. Его взгляд не поднимается выше моего декольте, и, видя это, я услужливо расстегиваю пальто, откидывая волосы, как будто в этом есть необходимость. Его взгляд так и не покидает моего декольте. Разве «декольте» — это подходящее для этого времени слово? Как бы то ни было, этому викторианцу оно похоже по вкусу. У Катрионы нет ни одного платья, которое демонстрировало бы ее лодыжки, но все-таки оба бесформенных платья демонстрируют ее щедрые активы.
— Мисс Кэтрин, — говорит он, — что могло привести вас к моей двери в этот час?
Я резко вздыхаю, что заставляет грудь Катрионы подпрыгивать.
— Я совершила ужасную ошибку, мистер Довер. Продала то, что должна была сохранить. Это просто ужасно, — я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я надеюсь, что вы еще не продали это.
— Я тоже надеюсь, что не сделал этого.
Он суетится, протягивая ко мне руки. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он просит мое пальто. Здесь не слишком тепло, чтобы снимать его, но он хочет позаботиться обо мне, и это я могу позволить ему это. Я передаю пальто.
Пока он вешает пальто, я осматриваю магазин. Он соответствует моему мысленному образу лучше, чем его хозяин. Я не вижу никаких драгоценностей. Со стеклянными окнами он, вероятно, запирает их. В основном это винтажный эквивалент современного ломбарда. Вместо бывшей в употреблении электроники и украшений здесь предметы повседневного обихода, такие как одежда и инструменты. Все, что представляло для людей ценность, что им нужно было продать, чтобы дожить до следующей зарплаты или чтобы профинансировать вредную привычку. Я почувствовала характерный запах сладкого дыма снаружи, как будто в одном из близлежащих зданий располагался еще один главный элемент викторианской мелодрамы: опиумный притон.
Проходя внутрь, я вижу нечто похожее на стойку кассира банка укомплектованную разделителями. Чтобы дать толику уединения тем, кто смущен своей нуждой. Там три секции, как бы для трех клерков, в каждой одна ручка и один блокнот ломбардных билетов.
— Теперь, скажите, что вы хотите вернуть? — спрашивает он.
— Медальон. Он довольно уникален.
— Тот, что с жезлом Асклепия. Тебе повезло, Кэтрин. Приходил студент из медицинской школы, он присматривался к нему. Сказал, что вернется, когда у него будут деньги. Предложил мне за это фунт.
Я предполагаю, что викторианские ломбарды работают как современные. Вы можете либо продать им что-то, либо оставить это в качестве залога, после чего вы или выкупите это с процентами, или он продаст это. Уверена, Катриона выбрала продажу. Этот мужчина сообщает мне, что мне требуется заплатить больше, то есть покупка плюс проценты. И у него есть покупатель. По крайней мере, так он утверждает, но и я и Катриона знаем такие трюки.
— О…, - выдыхаю я. — Это гораздо больше, чем я могу себе позволить, — я вздыхаю, позволяя моей груди подняться в корсете. — Какая жалость. Я была готова заплатить почти вдвое больше, чем вы мне дали, — я бросаю взгляд на свое пальто. — Но я также понимаю, что вы должны следовать своим деловым интересам, и я не виню вас за это, — я снова возвращаю взгляд к нему. — Если только вы по-прежнему готовы продать его мне за чуть меньшую цену, чем он предложил, тот покупатель. Это мгновенная продажа, с оплатой этой самой ночью, не зависящая от возвращения бедного студента, студента, который, как я могу предположить, оказался здесь из-за нехватки денег?
Довер улыбается и опускает подбородок.
— Вы правы, мисс Кэтрин. Очень тонкая мысль. Так редко можно встретить красивую девушку с таким острым умом.
— Не так редко, как вы могли бы подумать, сэр. Некоторым из нас просто приходится притворяться дурочками. Я бы предпочла этого не делать.
Он еще ниже опускает подбородок.
— И я восхищен этим. Считаю, что мы можем прийти к какой-то договоренности. Давайте начнем переговоры с одного фунта.
Глава 20
Я получаю медальон, и после этого у меня в кармане даже остаются деньги. Довер флиртует, но не делает неприличных предложений в обмен на медальон.
За пределами магазина сопротивляюсь желанию вынуть медальон, чтобы лучше рассмотреть. Я едва изучила его внутри ломбарда, но достаточно, чтобы убедиться, что он соответствует описанию Айлы. Было бы трудно продать столь странное изделие с символом змеи. Не совсем обычный дизайн для женских украшений.
Пока я иду, не могу не вспоминать историю, рассказанную Айлой. Это интересная семейная легенда. Она сказала, что ее дедушка подарил медальон бабушке, потому что она не могла стать врачом на практике, а лишь в теории. Было ли это простой подачкой? О, жаль, что ты не можешь стать врачом, дорогая, но зато у тебя будет красивый медальон с символом медицины. Или же это было в качестве утешения?
Легко заглянуть в прошлое и предположить, что лишь немногие женщины хотят получить работу или образование. Как раз те «особенные», которые «не такие, как другие девушки». Это чушь. Айла и ее бабушка могли не быть нормой, но только потому, что кто-то вдохновил их мечтать о большем. Кто-то сказал, что они заслужили использовать свой острый ум так, как считают нужным.
Я могу быть благодарной за то, что Грей не развратник и не буйный шовинист, но очевидно, что это его воспитание, и я не думаю, что оно настолько уникально, как может показаться. Пока у женщин были мечты, всегда находились мужчины, которые их поддерживали, и это может быть сентиментально с моей стороны, но я не могу не надеяться, что дедушка Айлы был одним из них, и этот медальон символизировал…
Звук прерывает мои мысли. Я останавливаюсь посреди дороги и оглядываюсь. Сейчас на улицах все стихло. Не знаю, как долго я пробыла в ломбарде, но когда вышла, была слишком погружена в свои мысли, чтобы как следует понять происходящее вокруг.
Оглядевшись, вижу, что все пабы закрыты. Неужели они закрываются в одиннадцать? Теперь мне понятно, почему улицы были заполнены людьми, когда я шла к ломбарду.
Я видела несколько пьяных гуляк на улице, но затем свернула за угол, и теперь я совершенно одна в этом узком переулке. Все магазины закрыты, а в окнах квартир уже не горит свет.
Я снова слышу этот звук. Как будто кто-то плачет. Я прищуриваюсь и смотрю на верх, в темные окна домов. Все окна закрыты, здесь безопасность важнее свежего воздуха. Стон достаточно громкий и ничем не приглушен, он доносится из узкого переулка слева от меня.
Еще один всхлип, похожий на детский, и когда я его слышу, ощущаю страх, ползущий вверх по моему позвоночнику.
Я была здесь раньше.
Ранее я думала, что одинока на этих темных, пустых улочках, до того момента, когда услышала шум в переулке. Понимаю, что возможно это ловушка. В тот вечер в двадцать первом веке я была чертовски уверена в себе. Я была полицейским. У меня был телефон. Со мной ничего не могло произойти.
Но все-таки произошло. Если бы я не провалилась сквозь время, меня могли бы найти мертвой на следующее утро. Задушенной серийным убийцей.
Мои пальцы непроизвольно тянутся к горлу. Этот женский и детский крики смешиваются, окутывая меня туманом нереальности.
Что, если это путь домой?
Не может быть чистым совпадением, что я снова нахожусь на Грассмаркете ночью и слышу такие же крики. Возможно, проход снова открылся, указывая мне путь назад.
Или он мог открыться в совершенно другое время, которое заманит меня в еще одну ловушку.
Хочу ли я попасть в другое место?
Нет. У меня есть медальон Айлы, и причина, по которой я так старалась вернуть его, в том, что я не хочу идти куда-то еще. Если я не могу быть дома, я хочу быть там, где я сейчас, в доме, где я в безопасности и с возможностью получения чего-то большего для себя.
Пока я колеблюсь, стоны продолжаются, сопровождаемые хныканьем и тихими криками.
Возможно, девушка на самом деле в опасности. Возможно, это разрыв в другое время и есть шанс, что в мое собственное. Но это также может быть ловушкой. Черт, в средневековой Шотландии это может быть ребенок, изображающий плач, чтобы заманить меня в ловушку.
Я достаю нож и прижимаю его к пальто. Щелчок и лезвие выдвигается. Затем делаю самое спокойное выражение лица, на которое только способна, и шагаю в этот темный переулок.
Я невольно медлю, как только заворачиваю за угол. Свет уличных фонарей сюда не доходит, как и лунный свет. Я могу лишь разглядеть кучу женской одежды на земле. Всхлип эхом разносится между высокими стенами.
Неужели я делаю это?
Неужели отказываюсь от шанса вернуться домой, шанса, который может не скоро представиться снова. Нет.
Я вскрикиваю и бегу к бесформенной куче, говоря:
— Детя? Ты ранена?
Я не успеваю произнести последнее слово, как останавливаюсь. То, что находится на земле, может быть просто кучей женского тряпья, а может быть реальным человеком, нуждающимся в помощи. Но не сомнения заставляют меня остановиться, а листок лежащий поверх ткани и слово, написанное на нем.
КАТРИОНА
Я просто стою и моргаю, чувство нереальности происходящего окружает меня. Когда темная фигура выходит из тени, я поворачиваюсь, чтобы увидеть мужчину в черном плаще, держащего верёвку. Мой взгляд сосредотачивается на ней. Он приподнимает удавку и прошедшей недели словно не было, я снова в том переулке, а у убийцы все та же старая веревка.
Это моя погибель. Сначала бумага с именем Катрионы. Потом веревка. А еще шок от «это не может быть правдой», который заставляет меня среагировать на долю секунды позже.
Так же, как и в прошлый раз.
Это невозможно. Невозможно.
Нереально. Невозможно. Но это происходит. Это либо сон, либо моя дорога назад. Если эту веревку закинут на мою шею. Если она затянется вокруг моего горла. Если я буду задыхаться и потеряю сознание, то очнусь в Эдинбурге двадцать первого века, живой и здоровой.
Это путь домой. Все это кричит мне мой мозг, испуганная часть моего сознания, которое я подавляла с тех пор, как очнулась здесь четыре дня назад. Та маленькая девочка, которая просто хочет вернуться домой, к своей бабушке и родителям, чего бы это ни стоило. Каждый раз, когда она поднимается во мне, рыдая от отчаяния, я заталкиваю ее обратно, но теперь она кричит во весь голос.
Все правильно. Просто позволь этому случиться.
Мое сердце обливается кровью из-за этой маленькой девочки, испуганной и бессильной части меня самой. Но она — голос страха, трусости и отчаяния, и прислушаться к ней значит сдаться. Я скорее рискну умереть, чем жить такой жизнью.
Веревка спускается, и мое тело напрягается. Несколько мгновений шока и срабатывает инстинкт самосохранения.
Моя свободная рука взлетает вверх и делает то, чего я не смогла сделать в прошлый раз. Я хватаю веревку и крутнувшись ударяю ножом в тело, завернутое во все черное, позади меня. Лезвие вонзается в его бок, и я слышу, что-то между стоном и удивленным вскриком убийцы.
Он отклоняется назад, рука прижата к боку. Вряд ли это смертельная рана. У меня никогда раньше не было причин применять нож, и, видимо, у меня не слишком получается. Я бью ножом наискось, но он легко блокирует удар. Я снова нападаю, почти с облегчением от того, что мне больше не нужно использовать нож. Я бью кулаком по его лицу. Пинаю, и да, это ошибка из-за юбок, но мне удается поднять их достаточно быстро, чтобы достать его ударом с разворота, который швыряет его в стену.
Когда он отлетает назад, что-то выпадает из его пальто и планирует на брусчатку. Ярко-синее перо с характерным рисунком глаза.
Перо павлина.
— Этого не может быть, — шепчу я, смотря на него. — Серьезно? Ты тот ублюдок, который убил Арчи Эванса? — мой взгляд скользит по его одежде. Все черное, включая маску и плащ.
— Ворон, черт возьми. Ты просто хренов стервятник.
Он уставился на меня, я вижу его глаза. Они могут быть темно-синими, карими или зелеными, а здесь слишком темно, чтобы определить их цвет, но это не имеет особого значения сейчас. Он убийца, которого мы ищем. Поэтому имя Катрионы написано на листке. Поэтому я ощущала слежку в течении всего вечера. Ему нужна Катриона. Она следующая жертва, но не потому что она это я, а потому что ее смерть это послание мужчинам, разыскивающим его.
Он стоит, растерянно моргая, затем произносит:
— Ты.
Одно слово, произнесенное шепотом.
Крик в переулке. Веревка на моей шее. Сто пятьдесят лет назад Катриона находится в том же месте. Руки на ее шее. И я попадаю в ее тело.
Но я была не одна в этом переулке.
Что если и мой убийца попал в тело этого убийцы?
Вот почему крик привел меня в этот переулок. Это не совпадение, нет. Мой нападавший, должно быть, тоже слышал крики, которые привели меня в этот переулок двадцать первого века. Он повторил это, используя плач ребенка, чтобы заманить незадачливую служанку.
Однако мой современный говор, мой современный настрой в комбинации с активным сопротивлением, подвели его к тому же пониманию, что и меня.
Он понял: я не Катриона. Я та женщина, которая последовала за криками в переулок.
Мы оба здесь.
Мы оба сделали прыжок во времени.
Но возможно ли это? Что если я делаю поспешные выводы?
Важно ли это сейчас? Нет, не когда, этот парень, кем бы он ни был, пытается меня убить.
Он бросается на меня. Я бью ножом, попадаю ему в руку, брызжет кровь. Прежде чем успеваю нанести новый удар, он неповрежденной рукой бьет по моей, от чего я роняю нож. Он делает несколько шагов ко мне, и я бью его. Один удар. Второй.
Я поднимаю колено для удара, но, конечно, ничего не происходит, оно застревает в складках юбки. Эта ошибка дает ему время ударить меня кулаком в челюсть. Я отшатываюсь назад. Он пытается ударить меня снова, но я бью его в живот так сильно, что рвется платье. Он отшатывается, отплевываясь.
— В чем дело? — говорю я. — Не такая беспомощная жертва, как ты ожидал?
Он наносит удар. Это мне за излишнюю самоуверенность. Он бьет меня в живот достаточно сильно, но я снова набрасываюсь на него и тогда слышу грохот сапог в тишине переулка.
— Что это? — кричит кто-то. — Кто там?
— О, слава богу, — кричу я своим девичьим голоском. — На меня..
Нападавший перебивает меня, отступает в тень, поднимает руки и кричит:
— Она пыталась меня ограбить. Обещала немного развлечься, а потом порезала меня.
Двое мужчин идут по переулку, их взгляды устремлены на меня.
Я снова пытаюсь заговорить, но нападавший снова перебивает разглагольствуя о том, как на него напала эта «девка», как обманула его, ударила ножом, смотрите, видите его руку?
Один из мужчин хватает меня. Я отступаю назад, но ударяюсь о стену. Он хватает меня за лиф и прижимает к себе, из его рта воняет пивом. Он большой и мускулистый, сложен как чертов кузнец.
Убийца еще что-то бормочет. Потом наклоняется, чтобы подобрать что-то с земли.
— Нож! — кричу я. — У него нож!
— Твой нож у меня, девочка, — говорит друг кузнеца, размахивая клинком. — Острая штука, вся в крови этого бедняги.
Я открываю рот, но кузнец ударяет меня о стену головок, так что я теряю сознание. Но теряю его не надолго, в следующее мгновение понимаю, что там уже стоит констебль, а убийца скрылся.
— Ч-что происходит? — с трудом произношу я, моя голова болит. — Где он? Он убийца. Убийца-ворон.
— Убийца-ворон?
Раздаются взрывы смеха.
— Там перо, — говорю я, — перо павлина. Там, на земле. Смотрите.
Констебль смотрит. Я тоже. Нет никакого пера. Вот что схватил убийца — не нож, а перо. Он также взял бумагу с именем Катрионы.
Кузнец поднимает меня с земли, сжимает рукой мое горло, заставляя меня задыхаться и брызгать слюной.
— Ты порезала человека, — говорит он, — Заманила его в этот переулок и напала. Ты знаешь, что случается с девками, которые думают, что могут помахать ресницами, а потом убить человека за несколько шиллингов? Тебя ждет виселица, — он бросает плотоядный взгляд на меня сверху вниз, — Если только ты не хочешь дать нам повод отпустить тебя.
— Нет, нет, — говорит констебль. Ему около сорока, широкоплечий и усатый. — Этого не произойдет. Она заплатит за свое преступление по закону, — он подходит к кузнецу. — Ее нужно сопроводить в полицейский участок.
Мужчина колеблется, его взгляд падает на мое декольте. Констебль достает деревянную дубинку, держит ее наготове — тонкая угроза.
— Отпусти ее, Билл, — говорит друг кузнеца. — Нам не нужны неприятности.
Билл поворачивает голову и сплевывает. Затем он отступает назад, отчего я оседаю на землю.
— Хочешь ее — забирай, — говорит Билл и уходит, махая своему другу рукой. — Но тебе придется самому доставить маленькую дьяволицу в полицейский участок.
Констебль провожает их взглядом. Затем поворачивается ко мне. Он не говорит ни слова, только предупреждающе поднимает дубинку. Я сопротивляюсь желанию рассказать ему о произошедшем, оправдать себя. Я не думала убегать. Я далеко не уйду, и это только усугубит ситуацию.
Я встаю и поднимаю руки.
— Просто скажите, куда нужно идти.
Он указывает дубинкой дорогу, и я иду в том направлении.
Глава 21
Вскоре я понимаю, что решение не убегать было хорошей идеей. Мы не успеваем добраться даже до конца переулка, как к нам навстречу выходит молодой констебль. Мне хочется спросить, как им удается так быстро реагировать не имея раций, но моему профессиональному любопытству придется подождать. Как только второй констебль присоединяется, я снова рассказываю о произошедшем. Я не сопротивляюсь аресту. Я не сопротивляюсь сопровождению в участок. Я просто пытаюсь объяснить, что случилось.
Теперь я не говорю о том, что нападавший был вороном-убийцей. Реакция на это заявление, в прошлый раз заставила меня молчать. И без пера у меня не нет доказательств. Я сообщу эту информацию МакКриди и Грею.
Вместо этого рассказываю, как слышала крики и пошла проверить, но нашла кучу тряпья. И потом на меня напал человек в маске с веревкой. И что у меня был нож, которым я ударила его, чтобы защититься. А после пришли двое мужчин.
— Я не видел никакой маски, — говорит старший констебль.
— Вы видели его лицо? — спрашиваю я.
Младший констебль сильно тычет меня дубинкой в спину.
— Следи за своим языком. У тебя уже достаточно проблем. Ты призналась, что порезала человека.
— Потому что он напал на меня. Он пытался задушить меня.
— Мы этого не знаем. Мы знаем, что ты призналась в нанесении ему ножевых ранений.
Я закрываю рот, у меня нет аргументов против этого. Я расскажу это кому-то старшему или же МакКриди.
Я понятия не имею, чего ожидать от полицейских в эту эпоху. Черт возьми, хотя я бы никогда не призналась в этом вслух, но в большинстве случав, я не знаю, чего ожидать от полицейских в мою собственную эпоху.
Здесь я симпатичная девятнадцатилетняя девушка, которую ведут по темным и пустым улицам два полицейских. Мне повезло, что старший не согласился на предложение того кузнеца.
— Я горничная доктора Дункана Грея, — говорю я.
— Продолжай пугать этим себя, — говорит младший констебль. — Возможно, тебе стоило оставаться в Новом городе. Когда твой хозяин узнает, где ты была, я готов поспорить, что ты будешь в полной заднице.
— Я прошу, чтобы вы связались с ним. Пожалуйста, сэр. Либо с доктором Греем, либо детективом МакКриди, он его друг, и он также знает меня.
Младший констебль рычит и снова тычет в меня.
— Что это должно означать? Звучит, словно ты угрожаешь нам.
— Нет, сэр. Я не знакома с процедурой арестов, и я только надеюсь, что с моим хозяином можно связаться, чтобы он знал, где я нахожусь.
— Ну, я не знаю никакого детектива МакКриди и никакого доктора Грея.
— Она имеет в виду Хью МакКриди, — говорит старший мужчина. — Он криминальный офицер. Доктор Грей — упырь, который режет тела, говоря, что это ради науки.
— Она работает на него? — младший тычет в меня дубинкой сильнее. — Я знаю твоего хозяина. Если бы он не был каким-то там якобы ученым, его бы уже притащили на виселицу за то, что он делает.
Я открываю было рот, чтобы защитить Грея, но понимаю, что это не поможет, поэтому бормочу:
— Я не знаю, что вы имеете в виду, сэр. Я всего лишь горничная.
— Горничная монстра, — говорит пожилой мужчина. — Вот что случается, когда кто-то пытается выдать такого типа за приличного джентльмена. Проливается кровь.
Такого типа?
Я застываю на месте.
— Что вы имеете в виду…
— Ты понимаешь, о чем я, а если нет, то тебе следует быть осторожнее с выбором того, на кого работать. Он настоящий ублюдок, во всех смыслах этого слова. Бедная миссис Грей. Я знал ее отца, знал хорошо. Он вылечил мне сломанную руку, когда я был мальчишкой, и он никогда не брал с моей матери ни пенни. Хороший человек, и у него была хорошая дочь. А потом этот ее муж привел домой своего ублюдка, словно ребенка, которого нашел на улице. Да еще и полукровку. Кто знает, что за женщина была его мать.
Двое мужчин ворчат между собой, размышляя о матери Грея.
Мать Грея, которая не является матерью Айлы. Я вспоминаю подпись в книге, за которую и полюбила миссис Грей. Ее муж привел в дом своего ребенка от другой женщины, а она воспитала его, как собственного, поняв, что ребенок не виноват в сложившейся ситуации. Она была действительно, прекрасной женщиной.
Вот что Давина имела в виду, когда говорила о скандале. Она постучала по лицу и сказала что-то об этом, как бы напоминая мне. Но она не имела в виду скандал, связанный с цветом кожи Грея. Она имела в виду скандал, который объяснял, почему у него такой цвет кожи.
Хотя я уверена, что Грей может стерпеть предрассудки из-за цвета своей кожи, но это еще и вечное напоминание о его незаконнорожденном статусе.
Я понимаю, что мы уже дошли до полицейского участка, только когда оказываемся перед ним. Я слишком погружена в свои мысли. Я мельком замечаю вход, который похож на любой другой вход из каменной кладки — всего лишь дверь в бесконечном ряду пристроенных зданий вдоль узкой улицы.
В следующее мгновение меня вталкивают через дверь в тускло освещенное помещение, пропахшее сигарным дымом и потом. Однако, когда мои глаза привыкают, обстановка кажется мне более знакомой, чем все места, где я бывала в этом времени. Я запросто могу представить, что это небольшой полицейский участок двадцать первого века, расположенный в старом здании в центре города.
В центре стоит письменный стол, за ним сидит офицер в форме. Скамейки и стулья повсюду. Два констебля болтают между собой, направляясь на смену. Крики и грохот доносятся откуда-то снизу, предположительно из камер, где пьяницы и хулиганы собрались после вечера в пабе.
Констебли ведут меня, когда один из выходящих мужчин останавливается перед нами.
— Снова ты? — говорит он. — Я думал ты мертва.
Я оглядываюсь вокруг, но он смотрит прямо на меня.
— Ты горничная Грея, не так ли? — допытывается он, — Та, которую задушили неделю назад. В последний раз я слышал, что ты мертва.
— Я была без сознания почти два дня. Но я выздоровела и вернулась сегодня вечером в надежде получить подсказки о личности нападавшего, — а про себя говорю: так как полиции наплевать. — На меня снова напали. Я думаю, что это был тот же самый человек.
Мой младший констебль закатывает глаза.
— О, не говори мне, что она проделывала это раньше. Сказала, что на нее напал мужчина в переулке?
Незнакомый констебль качается на пятках.
— На нее напали. Я тот, кто нашел ее. Ты все еще можешь увидеть следы от синяков на ее шее и след от удара на виске.
— Спасибо, за то что нашли меня, — благодарю его я. — Однако, как я уже сказала, на меня снова напали.
Он качает головой.
— Не умеешь держаться подальше от неприятностей, не так ли?
— На меня напали.
— На этот раз она ударила мужчину ножом, — вмешивается младший констебль. — Ударила его дважды.
— Он напал на меня, — повторяю я, — Пытался задушить. Как и в прошлый раз.
Глаза старшего констебля сужаются.
— Дважды в неделю? Тедди прав. У тебя действительно неприятности.
Я прикусываю язык.
— Позвольте мне поговорить с…
— Ты будешь говорить с тем, с кем мы позволим тебе поговорить, — перебивает меня младший констебль.
Все остальные кивают и после этого меня уводят.
Я останусь здесь на ночь и изо всех сил пытаюсь убедить себя, что это уникальный жизненный опыт, и я должна в полной мере воспользоваться этим случаем. Сколько людей из двадцать первого века могут провести ночь в викторианской тюрьме? Черт возьми, в современном мире туристы заплатили бы за это.
Всего сто долларов за то, чтобы провести ночь в исторической средневековой камере, воссозданной специально для вас! Уникальный опыт! Посмотрите, каково было быть схваченным на улице и брошенным в тюрьму, с ведром вместо унитаза и крысами, бегающими по полу!
Отлично. В моем воображении здесь был бы туалет и умывальник. И конечно, никаких крыс. Но, ко всему прочему, я еще и получаю двух сокамерниц. Одна из них психически ненормальная и кричит на меня, брызгая слюной, при этом называя меня Молли. Вторая пьяна и полна решимости прижаться ко мне. И в ее волосах ползают вши.
Когда что-то кусает меня за ногу, я смотрю вниз и вижу блоху. Я вскакиваю и шлепаю по ней, что веселит пьяную женщину. Через час я перестаю дергаться при каждом укусе. Через два я забиваюсь в угол, подтянув колени, дрожа от холода, отвращения и страха, который грозит перерасти в полноценный ужас.
Когда я решила не убегать от констебля, я отбросила страх перед ночью, проведенной в тюрьме. Я была слишком самоуверенна. Я думала, что могу с этим справиться.
Я не могу с этим справиться. Человек двадцать первого века во мне в ужасе от происходящего. Повсюду грязь, крысы, блохи и даже вши. Это больше, чем я могу вынести.
Прямо напротив нашей камеры находится мужской изолятор, там сидит парень, который продолжает шуметь, поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него и совершаю ошибку. Я прилагаю все усилия, чтобы не закричать, когда он смотрит на меня, потому что у него отсутствует нос.
О, конечно, я пытаюсь рассуждать рационально. Это просто то, как выглядит нищета на самом деле. Эти бедные люди, грязные, кишащие паразитами, а их разум и тело разъедены алкоголем, психическими заболеваниями и сифилисом. Это трагедия, и я должна помнить об этом, а не психовать, как какая-то истеричка, забившаяся в угол, в страхе коснуться чего-то мерзкого.
Но все доводы в мире не работают, пока по мне ползают блохи и вши, а я изо всех сил стараюсь не смотреть на человека без носа. А тут еще и крысы, подкрадывающиеся все ближе, эти наглые переносчики заболеваний, ждущие, когда я отвлекусь, чтобы укусить.
Я пытаюсь сосредоточиться на других вещах. На меня напал убийца-ворон, тот самый человек, которого мы ищем. Возможно, он может быть тем парнем из двадцать первого века, который пытался убить меня. Сосредоточься на этом. Думай об этом и проведи ночь, не думая о том, что тебя окружает сейчас.
Я не могу. Пытаюсь, но не могу сформировать ни одной связной мысли, все мое сознание поглощено ужасом моего окружения. Я в тюрьме. Одна. Сейчас у меня даже нет проклятого медальона, той самой вещи, ради которой я так рисковала. Офицеры конфисковали медальон вместе с ножом и оставшимися монетами, и я сомневаюсь, что увижу все это снова. А значит я потеряла свой шанс все исправить с Айлой.
Ночь бесконечна. Затем наступает утро, и я испытываю жажду и голод, и еще мне нужно пописать, но под ведром огромная лужа, и я не знаю, как это сделать, не вступив в нее. Я разрываюсь между надеждой поесть — даже хлебом и водой — и осознанием того, что я не осмелюсь прикоснуться к какой-либо еде.
Мы находимся в подвале, и тут нет окон, но гомон в участке говорит мне о том, что уже утро. Топот ног над головой сначала удвоился, а затем и утроился. Кто-то приходит за заключенным и упоминает «фискального прокурора», и я мысленно набрасываюсь на это, вспоминая, что так здесь называют главного прокурора. Я слишком довольна собой, что вспомнила об этом, что доказывает, что я еще не сошла с ума.
Констебль забирает пьяную женщину, говоря, что пришел ее муж. Она кричит, что не хочет уходить, и пытается ухватиться за меня, пока ее тащат. Я пытаюсь спросить, передал ли кто-то сообщение доктору Грею, но проходящие мимо офицеры даже не смотрят в мою сторону, как будто я одна из пьяных заключенных, выкрикивающих всякую чушь.
Вскоре я уже готовлю себя еще к одной ночи, проведенной в этой дыре. Никто явно не собирается связываться с Греем или МакКриди. А если они все-таки сделали это, то, вероятно, Грей умыл руки. Я чувствую себя бродячей собакой, оставленной в приюте.
Затем я слышу шаги Грея, как бы нелепо это ни звучало. Распознаю шаги? Как та собака, которая слышит своего хозяина? Это смешно и отвратительно, и все же я мгновенно вскакиваю на ноги, разглаживая свое платье.
Затем я вижу его, и мой желудок скручивается.
Я стала лучше понимать Грея с тех пор, как очнулась в его доме. Сначала он казался отстраненным и холодным, иногда раздраженным, иногда мрачным и решительным. Но эта маска давала трещину, по мере того, как он расслаблялся рядом со мной, увлеченно обсуждая работу, осматривая раны или с блаженством поглощая кремовое пирожное. И все же Грею было трудно сохранять суровость, когда у него на лице пятна от чернил, волосы в беспорядке, и все это стоя в одном носке.
Сегодня этот мужчина, входящий в тюрьму, совсем другой. Он безупречно одет, так же безупречно, как обычно МакКриди. Волнистые темные волосы уложены и причесаны. Он чисто выбрит, и его взгляд холоден. И этот взгляд самое худшее. Даже когда он глубоко погружен в свои мысли, в темных глазах Грея есть блеск — признак того, что в его голове множество мыслей. Сейчас его взгляд пустой, когда он уверенно идет рядом с молодым констеблем.
Я слышу шум, выглядываю в коридор и вижу двух офицеров, оба в штатском, вышедших из своих кабинетов и наблюдающих за происходящим. Еще один спускается по лестнице и замирает на месте. Они пришли посмотреть на зрелище. Только зрелище — это не я. Это доктор, который разделывает трупы и называет это наукой, но мы все знаем, что за этим кроется, не так ли? Он просто больной ублюдок.
Я вижу это в их взглядах, таких же холодных, как его. В ухмылках на лице. Я хочу сказать им, что когда-нибудь такие люди, как Грей, изменят их профессию. Работа таких людей, как он, поможет полиции ловить преступников, которые при иных обстоятельствах остались бы на свободе. И, что не менее важно, она позволит им оправдать тех, кто должен быть на свободе, — невиновных, на которых указывают косвенные улики, но которые опровергаются с помощью судебной медицины.
— Это она? — хрюкает офицер, ведущий Грея к моей камере.
— Так и есть, — отвечает Грей.
Констебль открывает дверь, и я иду вперед с таким достоинством на которое только способна. Прежде чем успеваю выйти, констебль останавливает меня.
— Ты уверена, что хочешь пойти с ним? — спрашивает констебль. — Это не обязательно. Возможно, эта клетка тебе больше по вкусу.
Он кидает взгляд в сторону Грея.
— Я хотела бы уйти с доктором Греем, пожалуйста, — говорю я.
— Ну, тогда выходи. Я слышал, некоторым девушкам нравится такое. В тебе тоже есть что-то от нечисти, не так ли? — его взгляд переходит на кровь на моем платье.
— Позаботься о том, чтобы у доктора не кончились трупы для практики. Из тебя получился бы симпатичный труп для экспериментов.
Я ожидаю, что Грей что-нибудь скажет. Но я недооцениваю, насколько он привык к такому обращению и насколько хорошо он понял, что попытки ответных выпадов бесполезны. Выражение его лица остается нейтральным, как будто констебль любезно прощается со мной.
Когда я подхожу к Грею, он даже не смотрит в мою сторону. Просто поворачивается на каблуках, чтобы уйти.
— Нет-нет, — говорит констебль, — Нам еще нужно подписать кое-какие бумаги. Подождите там, — он указывает на открытую дверь.
Грей входит, пересекает комнату и останавливается на другой стороне, игнорируя стулья, предпочитая стоять.
Когда констебль уходит, я говорю:
— Я просила детектива МакКриди о помощи, сэр. Я надеялась, что он сможет уладить это дело.
— Он это сделал, — голос Грея тихий и колючий, его взгляд прикован к двери. — Он убедил их, что ношение ножа в этом районе было разумной мерой предосторожности. Тот факт, что мужчина сбежал, сделал это дело очень сложным, и прокурор решил не заниматься им.
— Я считаю, это был убийца-ворон, сэр. Он был одет в черное, от маски до плаща. У него была веревка, похожая на ту, что нашли на первой жертве. Когда мы боролись, он обронил павлинье перо, но забрал его, прежде чем уйти.
Я надеюсь, что это привлечет его внимание. Я увижу лучик жизни под толстой коркой льда. Он смотрит на меня долгим взглядом, а затем отпускает, его рот упрямо сжимается.
— Вы думаете, что я лгу, — шепчу я, — потому что я слышала, когда детектив МакКриди сказал, что свидетель описал черный плащ, и я видела веревку в вашей лаборатории.
— На данный момент не имеет значения, что я думаю. Главное, что ты свободна. Полиция связалась с детективом МакКриди, который убедил их не выдвигать обвинений.
— Тогда почему не он пришел освобождать меня?
— Он пытался. Они настаивали на том, чтобы я пришел и взял на себя ответственность за тебя сам.
Я открываю, а затем закрываю рот.
Прости, пожалуйста. Вот что я хочу сказать. Мне очень жаль, Дункан.
В этот момент он не Грей, и даже не доктор Грей. Не только босс Катрионы. Я впервые вижу его как личность, не определяемую его ролью в моей жизни. Это похоже на первый раз, когда встречаете учителя вне школы, и вы в шоке от осознания того, в обычной жизни он не только учитель.
Это человек, который был унижен из-за меня. Унижен перед теми самыми людьми, которым он пытается помочь, теми, которые требуют его присутствия, только, чтобы они могли поиздеваться над ним.
Как полицейский, я уже имела опыт попыток помочь кому-то, кто не хочет помощи от «таких, как я». Здесь все намного хуже, потому что в моем случае я знаю, что у многих есть причины не доверять полицейскому. Здесь же мучители Грея просто считают его жутким и странным, а каждый, кто подвергался издевательствам в школе, прекрасно знает, каково это.
Грей вырос с этим. Потому что он незаконнорожденный. Потому что он не белый. Можно предположить, что жизнь уже приучила его к унижению. Но это не так. Я вижу, как он возводит вокруг себя стены, защищаясь.
Он продолжает дело своей жизни, несмотря на насмешки и издевательства. В какой-то момент он сказал: «К черту их мнение» и решил делать то, что хочет. Я восхищаюсь им, но я не настолько наивна, чтобы предполагать, что его не задевают эти уколы в его адрес
— Извините, — говорю я наконец, потому что не могу не сказать хотя бы этого.
В этот момент его подбородок дергается, губы сжимаются сильнее и он сухо отвечает:
— Это не имеет значения.
Они изменят свою точку зрения. Я хочу сказать ему это. Я хочу сказать ему, что тысячи будущих детективов оценят работу, проделанную им и многими другими. Тысячи невинных людей выйдут на свободу благодаря ему, а для сотен тысяч жертв восторжествует справедливость.
— Когда-то все будет по-другому, — бормочу я себе под нос.
Он резко поворачивает голову и хмурится, но я не думаю, что он услышал мои слова. Он просто на взводе и как будто ожидает насмешки. Я расправляю плечи и открываю рот, чтобы сказать, что он делает потрясающую работу, даже если мое мнение мало что значит.
Не успеваю я заговорить, как констебль снова появляется, ухмыляясь.
— Все готово. Теперь просто следуйте за мной. Я собираюсь провести вас в обход. Не хотелось бы, чтобы вы слишком близко подходили к моргу. Вдруг увидите что-то, что вам понравится.
Рот Грея сжимается. Я продолжаю надеяться на его острый ответ. Я знаю, что он способен на это. Но он выбирает молчание в качестве своей защиты, и все, что могу сделать, это следовать за ним.
Глава 22
После позорного шествия мимо кабинетов в подвале, мы поднимаемся по лестнице, а затем продолжаем идти мимо кабинетов уже на первом этаже. Все вывалились, чтобы посмотреть. Грей идет, его взгляд устремлен вперед, а я иду рядом с ним. Когда он резко останавливается, я прослеживаю за его взглядом и вижу знакомую фигуру, сидящую в приемной.
Грей ускоряет шаг.
— Айла. Я думал, что…
— Сказал мне, чтобы я оставалась дома?
— Нет, я сказал тебе, что могу справиться с этим сам.
— Конечно, можешь, — говорит она спокойно. — Но я никогда не была в этом конкретном месте и хотела взглянуть на него, вдруг могу что-то сделать от имени королевского женского общества по благоустройству полицейских участков. Я думаю, что здесь не помешали бы новые стулья. Возможно, цветы для стойки регистрации.
Она шутит, это очевидно. Я прикусываю щеку, чтобы не улыбнуться, а Грей закатывает глаза, но слегка расслабляется. Однако офицер рядом с нами обращает на это серьезное внимание.
— Новые стулья были бы как нельзя к месту, мэм, — говорит он.
— Я уверена, что вам многое может пригодиться, — говорит она, — особенно крысолов. Мне кажется, я видела, как что-то мохнатое юркнуло там, — она бросает взгляд в сторону. — Это интересное здание, однако. Явная историческая ценность.
— Это так, мэм.
Она поворачивается ко мне.
— Я взяла на себя смелость забрать твои вещи, Катриона. Теперь мы можем уйти.
Я киваю, она берет меня за руку и выводит на улицу, а Грей следует за нами. В тот момент, когда за ней закрывается дверь, она поворачивается к брату.
— Я собираюсь пригласить Катриону на чай, — говорит она. — Я знаю, что у тебя есть дела. Мы встретимся дома.
Грей колеблется.
— Я не думаю, что вы найдете приемлемую чайную в этой части города.
— Тогда мы найдем не приемлемую.
Он выдерживает паузу, его взгляд переходит с Айлы на меня, прежде чем он говорит:
— Хотя я уверен, что Катриона провела не слишком приятную ночь, я не совсем уверен, что она заслуживает чая.
Я напрягаюсь. Это почти рассмешило меня. Я не заслуживаю чая? Не самое выдающееся оскорбление.
Но дело не в этом. Дело в недоверии, скрытом в этих словах. Он не уверен, что на меня действительно напали. А если и уверен, то, возможно, думает, что я это заслужила, по крайней мере, в том смысле, что на меня напали дважды, и это не может быть простым невезением. В любом случае, он уже не считает меня человеком, которому стоит доверять, а особенно оставлять наедине с собственной сестрой.
— Я настаиваю, Дункан, — говорит Айла, а затем добавляет более мягко: — Пожалуйста.
Я снова ощущаю неловкость в их отношениях. Айла — старшая сестра, но она полагается на Грея как на «мужчину в доме», даже когда этот дом в равной степени и ее тоже.
Теперь, когда я знаю их более глубокую личную историю — он ее сводный брат, незаконнорожденный, позорное пятно — меняет ли это моё отношение? Нет. Они ведут себя как обыкновенный холостяк и его старшая овдовевшая сестра, без всяких «сводных братьев и сестер» или «неудобных обстоятельств». Это хорошие отношения, которым стоит позавидовать.
— Если ты настаиваешь, — говорит он.
Она встречает его взгляд, ее голос становится мягким, когда Айла отвечает:
— Да. Спасибо за понимание.
— В нескольких кварталах отсюда есть приличная чайная. Вы можете дойти туда пешком — здесь безопасные улицы. Затем поймайте, пожалуйста, экипаж до дома.
Он достает монеты из кармана, это заставляет ее криво улыбнуться.
— Нет необходимости платить за мой кэб, Дункан, — прежде чем тот успевает сомкнуть кулак, она выхватывает одинокий соверен из числа мелких монет, на его ладони. — Но если ты настаиваешь…
Они обмениваются улыбками.
— Увидимся дома. Я понимаю, что дела по дому это твоя ноша, но я хотел бы обсудить…, - он бросает быстрый взгляд на меня.
— Конечно.
Он показывает в какую сторону нужно идти, чтобы найти чайную, а затем предлагает проводить нас, но Айла шутливо отталкивает брата. Он уже собирается уходить, когда останавливается.
— Ты нашла свой медальон, — говорит Грей, и я резко оборачиваюсь, чтобы увидеть медальон на ее шее.
Она кивает.
— Нашла.
— Хорошо. Я слышал, что ты потеряла его, и я был обеспокоен.
— Его положили не на свое место, вот и все.
Они прощаются, и мы с Айлой идем в другом направлении.
— Вы забрали медальон из участка, — говорю я. — Я беспокоилась, что он мог пропасть, — я оглядываюсь на Грея, его длинные ноги уже унесли его за пределы слышимости. — Из-за него я оказалась в участке.
— Я знаю.
Мне кажется, или ее лицо стало таким же суровым, как у брата, а голубые глаза стали холодными?
Я хочу что-то сказать и открываю рот.
— Это была последняя капля, Катриона, — говорит она, не отводя взгляда. — Поэтому я позвала тебя, чтобы сказать это перед тем, как ты вернёшься в дом. Ты вернешься, чтобы собрать свои вещи. Если ты сделаешь это без истерик, не беспокоя моего брата или миссис Уоллес, не расстраивая Алису…
Она возвращает мне нож Катрионы вместе с несколькими монетами, которые были в моих карманах. Затем протягивает соверен, который взяла у Грея.
— Это месячное жалованье. Я удвою его, если ты не будешь очередным враньём пытаться отстоять свою позицию. Это конец, Катриона. Я не могу доверять тебе, и я не могу допустить твоего присутствия в своем доме.
— Но… но я вернула медальон.
— Ты вернула? — она поворачивается ко мне, ее брови от удивления поднимаются вверх. — Ты считаешь меня дурой? Ты пыталась продать мой медальон. Вот почему на тебя напали прошлой ночью. Либо ты блеснула им не перед тем человеком, либо пыталась не тому продать.
Я внутренне вздрогнула. На меня напали в старом обиталище Катрионы, с медальоном Айлы на шее и она решила, что несмотря на ее вчерашние мольбы в библиотеке, о возвращении медальона, Катриона отправилась продать его.
— Я продала его до нападения, — пытаюсь объяснить я. — В ломбард. После нашего разговора я отправилась, чтобы вернуть медальон. И я сделала это. Я забрала его незадолго до нападения.
— Ломбард?
— Эм, это место куда люди продают свои вещи.
— Я знаю, что такое ломбард, Катриона. Я имела в виду, что, если это твоя история правдива, то ее легко доказать. Отведи меня туда, и я поговорю с владельцем. Мы посмотрим, подтвердит ли он твою историю.
— Я никогда в жизни не видел эту девушку, — говорит Довер, когда мы стоим в его ломбарде, — и, конечно, не покупал у нее этот медальон. Очевидно, что такая вещь могла быть украдена, возможно, у ее хозяйки. Я честный человек, который дает деньги взаймы беднякам за их вещи в трудные времена. Я не торгую краденым товаром.
— Конечно, нет, — говорю я, — но я исказила факты, когда пришла к вам с нуждой.
Его глаза сузились при слове «исказить», как будто он не знает этого слова и предполагает, что-то нехорошее.
— Я солгала, — объясняю я, — я сказала, что это медальон моей бабушки, и мне пришлось его продать, чтобы кормить ребенка. Потом я сказала, что мой брат дал мне денег, чтобы я выкупила медальон. Нет никакого ребенка. У меня нет брата. Я солгала, и мне жаль, что я обманула вас, сэр. Правда в том, что я украла его у своей хозяйки, а потом пожалела об этом. Вы никак не могли знать, что это краденое.
Довер не принимает моих оправданий. Либо он будет выглядеть обманщиком, либо дураком, а он не хочет быть ни тем, ни другим, особенно перед такой приличной дамой, как Айла.
Когда мы, наконец, уходим, я говорю:
— Я предупреждала вас, мэм. Он не признается, что купил краденое даже случайно, боясь полицейского расследования. Вы ведь смогли понять, что он лжет, не так ли?
— Нет, Катриона. Я не смогла, а это значит, что либо он говорит правду, либо я не умею распознавать ложь. Полагаю, что ты продавала ему товар раньше и надеялась, что он согласится на вашу историю в расчете на будущее сотрудничество с тобой.
— Тогда зачем мне пытаться отговорить вас от разговора с ним?
Она выгибает бровь.
— Ты серьезно думаешь, что попытка отговорить меня от разговора с ним сработает в твою пользу? Ты надеялась отговорить меня, а когда поняла, что это не сработает, надеялась, что он солжет.
Мы продолжаем идти, и мой мозг работает в поисках решений. Никто не любит, когда из него делают дурака, но именно так я поступила с Айлой. Она думает, что я не боялась потерять свою должность, потому что мой работодатель — глупая, богатая женщина, воображающая себя филантропом. Пролей я несколько слез и соври, и что бы ни случилось, я бы сохранила свою работу, благодаря ее наивности.
— Ты упакуешь свои вещи, — продолжает она. — Я дам тебе два фунта, и это мое последнее предложение. Мы возвращаемся домой, ты собираешь свои вещи и уходишь. Варианты? — она смотрит на меня, а затем отворачивается. — Я не думаю, что тебе понравилась эта ночь в тюрьме. Суды не испытывают сочувствия к слугам, которые воруют у своих хозяев.
— Я этого не делала, — я почти выкрикиваю эти слова. — Я знаю, что вы мне не верите, мэм. Мне не нужны эти деньги. Я уйду без скандала, если придется. Деньги не нужны. Но есть ли какой-то способ, которым я могу всего этого избежать? Я откажусь от зарплаты. Я возьму любую дополнительную работу. Я буду работать без выходных…
— Нет. Мне жаль, Катриона, но ты уходишь сегодня и без рекомендаций. Я не могу лгать будущим работодателям. Я бы посоветовала тебе взять два фунта.
— Неужели нет ничего…
— Ты ничего не сможешь сказать мне, чтобы убедить. Ты ничего не сможешь сделать. Никакие сказки не оправдают тебя.
Бывают моменты, когда вы понимаете, что собираетесь сделать что-то невероятно безрассудное и ужасно опасное. Но вам все равно. Это как совершить прыжок прежде, чем посмотреть вниз. Это как смотреть, видеть яму с кипящей лавой и прыгнуть, потому что разъяренный слон несется прямо на вас, и когда остается лишь очень маленький шанс, что вы приземлитесь на крошечный островок посреди моря лавы.
— А как насчет правды? Не сказок. Правды.
Она вздыхает.
— Пожалуйста, возьми два фунта и не оскорбляй меня больше своей ложью. Я более разумная, чем ты думаешь.
— Вот почему я собираюсь сказать вам правду, и если вы не поверите, а я уверена, что не поверите, тогда я прошу только об одном. Оставьте свои деньги. Я уйду тихо. Но что бы я ни сказала, обещайте, что не отправите меня в Бедлам?
Ее губы подрагивают, совсем чуть-чуть.
— Бедламская лечебница находится в Лондоне, Катриона.
— Ну, тогда в какой-нибудь эдинбургский аналог. То, что я собираюсь вам рассказать, заставит вас серьезно усомниться в моей вменяемости, и мне нужно, чтобы вы пообещали, что не поместите меня в психушку. Вы можете просто сказать, что вы мне не верите, и позволите уйти.
Она закатывает глаза и уверяет меня, что шотландские психушки совсем не похожи на английские, потому что если они шотландские значит, очень продвинутые. В конце концов, я все-таки заставляю ее согласиться. Что бы я ни сказала, она не будет вызывать парней в белых халатах.
— Нам нужно где-то присесть, — предлагаю я. — Так мне будет проще рассказать обо всем.
Я смотрю по сторонам. Мы на улице Старого города, забитой повозками, каретами и людьми.
Айла снова вздыхает.
— Не хочешь ли ты чего-нибудь перекусить, Катриона?
— Здесь есть патио?
— А..?
— Столики для посетителей на открытом воздухе?
Она продолжает просто смотреть на меня.
Я смотрю, как проезжающая мимо тележка расплескивает грязную воду на витрину магазина. Ниже, в переулке, парень открыто мочится на стену.
— Эм, да, понятно, — безнадёжно искать нечто подобное здесь. — Тогда тихое кафе?
Она взмахивает рукой, чтобы я шла за ней, и я практически бегу, стараясь поспевать за ее быстрыми шагами.
Глава 23
Мы находимся на улице, которую я знаю как Королевскую милю — дорога между Эдинбургским замком и дворцом Холируд. В двадцать первом веке это девятый круг ада для туристов. Даже в нынешней эпохе улица уже может похвастаться множеством магазинчиков и рядами уличных торговцев. По дороге Айла останавливается у уличной колонки и дает мне носовой платок, чтобы я «немного привела себя в порядок». Резонно, особенно если учесть, что я провела ночь в тюремной камере.
Я смотрю, как ребенок набирает воду ведром из небольшого каменного бассейна, наполненного водой.
— Итак, холера. Как продвигаются исследования по этому вопросу?
Айла вскидывает бровь.
— Вода. Холера. Какая связь?
Теперь у нас обеих удивленный вид.
— А, ты слышала о работе доктора Сноу? — она не ждет ответа, просто кивает и говорит: — Он предполагает связь между некоторыми болезнями, в частности, распространение холеры по воде. Ты можешь быть уверенной, что это безопасно. Это Шотландия.
Я окунаю платок в проточную воду, умываю лицо, а затем как могу, вытираю платье. Когда я пытаюсь вернуть платок, Айле она отмахивается от него и я убираю платок в карман. День становится теплее, я снимаю пальто и несу его в руке, пока мы идем к кафе.
Я просила уединения, и Айла берет кабинку в шумном кафе. Это позволит нам говорить, не боясь быть услышанными в главном зале кафе.
Стол достаточно большой, чтобы вместить шестерых, и я сажусь в самый дальний угол, прекрасно понимая, что быстрое обтирание платком не слишком улучшило мой внешний вид, даже для кафе среднего класса. Айла сначала присаживается рядом со мной, а потом пересаживается напротив. Да, видимо, я ужасно воняю.
Она заказывает чай и поднос с мясом, сырами и хлебом. Это будет моя первая еда со вчерашнего дня, а ведь время уже близится к полудню. Думала, что не смогу есть перед разговором, который мне предстоит, но как только чувствую запах хлеба сразу же набрасываюсь на него, и мой желудок перестает урчать.
— Окей, — Айла вопросительно поднимает бровь, реагируя на незнакомое слово. Я сопротивляюсь желанию заменить его, но время быть собой. Быть Мэллори.
— Я собираюсь рассказать вам свою историю, и как бы странно она не прозвучала, просто позвольте мне закончить ее, хорошо? Это все, о чем я прошу. Дайте мне ее рассказать.
Она коротко кивает, не поднимая глаз от чашки, в которую наливает чай. Она явно ищет в себе силы, чтобы попытаться выдержать любую слезливую историю, которую выдумает ее горничная. Леди, вы даже не представляете.
— Отмотаем время назад, ровно на неделю. Я прилетела в Эдинбург, чтобы побыть с моей бабушкой. Она лежит в больнице, у нее рак, осталось жить примерно две недели, что возможно, может означать, что она уже…, - я тяжело вздыхаю, — я стараюсь не думать об этом.
Лицо Айлы — это что-то между удивлением и крайним удивлением.
Я продолжаю:
— Сейчас я скажу целую кучу слов, которые не будут иметь для вас никакого смысла. Просто примите это. Итак, неделю назад. После целого дня, проведенного у постели бабушки, я поняла, что стоит сделать перерыв. Я решаю пройтись по Грассмаркету, сейчас там в основном пабы, рестораны и все такое. Теперь это безопасный район, но, в любом случае, я вряд ли бы побоялась туда идти, потому что я коп.
— Коп?
— Офицер полиции. Вообще-то, детектив. Короче, я была достаточно самонадеянной, потому что патрулировала самые преступные районы Ванкувера. Чего мне было бояться?
— Ван..?
— Это канадский портовый город. Западное побережье. В 1869 году это был торговый пост. Может быть, форт? Прогуливаясь по Шотландии, по Старому городу, я видела, как средневековые здания используются под жилье, и это казалось мне диким, потому что в Ванкувере, если зданию больше ста пятидесяти лет, мы бережем его, чтобы сохранить, как историческую ценность.
Она непонимающе смотрит на меня, ожидаемо. Я могла бы сократить свою историю, убрать современные детали, но тогда, как я смогу убедить ее? Я должна говорить, как человек двадцать первого века. Я расскажу ей эту историю, как рассказала бы кому-то другому, пусть даже для нее это слишком сложно.
— Как я уже сказала, я стала самонадеянной. Я услышала крики женщины, и мне показалось, что она в беде, а я ведь коп, верно? Я не могу просто проигнорировать это. Я направилась в переулок и увидела блондинку в старомодном голубом платье. Она казалась мне полупрозрачной. Я думала, что это проекция, устроенная для туристов. Убийство молодой красотки в викторианском Эдинбурге! Я решила, что все это постановка для туристов, которую забыли отключить. Но не успела выйти из переулка, как на меня напали. Я дралась изо всех сил, но парень успел накинуть удавку мне на шею. В конце концов, я потеряла сознание, а очнулась в незнакомом доме, надеясь, что это не логово убийцы. Когда посмотрела в зеркало, передо мной была та самая блондинка из переулка. Я — блондинка из переулка. В ее теле. В ее доме. В ее времени.
Я останавливаюсь и вижу, как Айла крепко сжимает чашку в руках.
Я делаю глоток из своей и откидываюсь назад.
Когда тридцать секунд проходит в молчании, я спрашиваю:
— Я могу сначала собрать свои вещи, прежде чем вы выставите меня?
Она ловит мой взгляд.
— Ты хочешь сказать, что ты из будущего?
На моем лице появляется гримаса.
— Я старалась не использовать именно эти слова. Это словно клише из какого-то фильма.
Она не реагирует. Как будто я ничего сказала, или она не слышала меня за своим мысленным диалогом, кричащим ей, чтобы она бежала, пока сумасшедшая горничная не напала на нее.
— Послушайте, — я прерываю ее мысленную дискуссию, — я не жду, что вы мне поверите. Я понимаю. Это была моя последняя попытка. Что мне было терять, верно?
— Ты детектив полиции. Из Канады. В году..
— Две тысячи девятнадцатом. Это сто пятьдесят лет от сегодняшнего времени, если это, конечно, имеет значение. На меня напали там же, где и на Катриону только с разницей в сто пятьдесят лет. Две женщины были задушены в одном и том же месте. Не спрашивайте, как это произошло или почему. Я бы с удовольствием выяснила это, но не думаю, что мне удастся разгадать эту загадку, детектив я или нет.
— Тебя зовут?
— Мэллори Элизабет Аткинсон. Элизабет в честь моей бабушки, которая умирает от рака.
Я на мгновение замираю, пытаясь говорит ровно, прежде чем продолжить:
— Мама родилась в Шотландии и приехала в Канаду после университета. Она училась в Эдинбургском университете на юридическом факультете. Семья отца родом из Шотландии, но они эмигрировали… ну, в общем, это было примерно сейчас. Мама и папа познакомились на вечеринке в честь ночи Бернса в Ванкувере. Это празднование дня рождения Робби Бернса, ну, ношение килтов, хаггис на обед и питье виски, чтобы избавится от вкуса хаггиса.
— Твоя мать изучала право, — говорит она, как будто только это зацепило ее внимание.
— Она адвокат по защите. Партнер в юридической фирме. Отец — профессор английского языка в университете, преподает английскую классическую литературу. Диккенс, Бронте, Харди…
— Чарльз Диккенс — это литература?
— Эй, он один из моих любимых авторов.
Пока она переваривает услышанное, я пью чай.
— Сколько тебе лет? — спрашивает она.
— Мне исполнилось тридцать в марте.
Айла явно удивлена, и я не могу не улыбнуться.
— Да, тридцать в моем мире — это нормально для женщины. Когда средняя продолжительность жизни превышает семьдесят лет, ты получаешь дополнительное время, прежде чем тебе нужно повзрослеть.
— Значит, ты замужем? Дети?
Я качаю головой.
— Я могу сказать, что мне помешала карьера, что отчасти правда, но думаю, что если бы встретила достойного мужчину, то могла бы быть. Но я уверена, что когда-нибудь выйду замуж. Дети — это совсем другое дело. Женщины могут пойти в колледж, получить высшее образование, устроиться на потрясающую работу, но это не изменит биологию. Время для рождения ребенка уходит и…, - я пожимаю плечами, — я стараюсь не думать об этом слишком много. Есть другие варианты на случай, если я захочу завести ребенка позднее, замужем я или нет.
Когда в ответ она молчит, я наклоняюсь вперед.
— Если вы хотите проверить меня, не стесняйтесь, но если вы просто хотите поиздеваться над моим рассказом, то мы можем это пропустить? Пожалуйста? Скажите мне, что я просто сумасшедшая, и мы пойдем разными путями. Только сделайте мне одолжение. Когда я найду дорогу домой, и Катриона вернется, надерите ей задницу.
— Надрать ей…?
— Извините. Позвольте мне попробовать еще раз. Пожалуйста, мэм, прислушайтесь к моим словам и не позволяйте этой девушке оставаться в вашем доме.
Ее губы подрагивают от улыбки.
— Вообще-то, мы так не выражаемся.
— Вы предпочитаете «вышвырнуть ее задницу на обочину»?
— Это гораздо живописнее.
— Но, увы, здесь такое выглядит чем-то диким, особенно для женщины. Когда я говорю здесь подобное, то чувствую себя ребенком в гостях у родителей моего отца, а они угрожают вымыть мне рот с мылом за «черт» или «дерьмо». Мне обязательно нужно выучить викторианские ругательства. Представляете, если я скажу Грею: «Какого дьявола здесь происходит?», — я невольно улыбаюсь, представляя его реакцию.
Я качаю головой и встречаюсь взглядом с Айлой.
— Хотя, возможно, для настоящей Катрионы это нормально. Если я появлюсь на вашем пороге прежней Катрионой, то вы должны прогнать ее. Она крала у вас. Я нашла ее тайник с деньгами. Также я нашла коробку конфет, которую вам прислал какой-то поклонник, и письмо, которое леди прислала вашему брату, и которое, кстати, вам лучше не читать.
— Письмо?
— Самого скандального характера, — говорю я, понижая голос.
Когда она хмурится, я говорю последнее:
— Дело в том, что вы сделали все, что могли для Катрионы, — я отодвигаю свой стул, — и, кстати говоря, для меня вы тоже сделали многое. Спасибо за завтрак, но я не могу больше злоупотреблять вашим гостеприимством. Могу я забрать свои вещи? — кашлянула, — извините. Могу я забрать свои вещи, мэм?
Она не отвечает, и я клянусь, что слышу, как часы отбивают секунды тишины.
Наконец, Айла нарушает тяжелое молчание:
— Если ты не Катриона, то как получила мой медальон?
Я коротко рассказываю, но ее лицо все также непроницаемо. Затем она говорит:
— А нападение прошлой ночью? Это было связано с моим медальоном?
Я беру паузу, а затем медленно говорю:
— Я услышала чьи-то крики. Очевидно, это заставило меня вспомнить о том, как на меня напали в моем времени, но я все равно пошла проверить, на случай, если это был еще один разрыв во времени, который мог бы отправить меня домой. Но это была ловушка. Парень пытался задушить меня, как и раньше. Я боролась и на этот раз была лучше подготовлена. У Катрионы был нож, и я взяла его с собой, я ударила нападавшего им. Я боролась с ним, но потом появились два парня, и это спасло его.
— Спасло его?
— Да, они решили, что это он жертва. Он воспользовался этим и сбежал.
Он — убийца-ворон. Тот, кого ищут ваш брат и Хью МакКриди.
Я останавливаюсь на этом, хотя возможно, все намного хуже, потому что подозреваю, что он может быть тем, который напал на меня в моем мире. И что я не просто переместилась во времени, но еще и привела с собой серийного убийцу из двадцать первого века. Я не говорю ей об этом. Я даже не знаю, что с этим делать.
Мгновение спустя Айла оплачивает счет и выходит. Я рискнула последовать за ней. Она ловит карету. Экипаж, как называл это Грей, и как я помню из книг о Шерлоке Холмсе. Еще будучи подростком я считала, что это британский вариант, означающий просто большой кэб.
Мы стоим на тротуаре, ожидая когда экипаж остановится перед нами. Я колеблюсь, но все-таки следую за Айлой, и она не останавливает меня. Как только карета трогается, женщина устремляет взгляд в окно, погруженная в свои мысли, словно она одна.
Когда мы проезжаем через парк в Новый город, я кашлянула.
— Я соберу свои вещи и не скажу ни слова миссис Уоллес или Алисе, не беспокойтесь.
— Нет.
— Вы хотите, чтобы я попрощалась? Хорошо. Или вы имеете ввиду, что сами вынесите мне вещи?
— Ты останешься. Пока что. Я…, - она смотрит на меня, — я не знаю, что делать с твоей историей. Мне нужно время, чтобы подумать. По крайней мере, до завтра у тебя будет крыша над головой.
Она делает паузу, а ее глаза сужаются.
— Но если ты действительно полицейский детектив из двадцать первого века, зачем тебе так стараться удержаться на должности горничной? Уверена, что это ниже твоего достоинства.
Я пожимаю плечами.
— Я подрабатывала уборщицей в доме один год во время обучения. В будущем это нормально. Подростки берутся за такую работу, чтобы получить немного карманных денег. Никогда не думала, что буду делать это снова, но какая у меня была альтернатива? Пойти в полицейский участок и предложить свои профессиональные услуги? Я собиралась вернуться домой и думала, что, возможно, в этом мне поможет расследование нападения на Катриону. Ну или просто ждать, когда чертовы планеты удачно для меня встанут. Надеюсь, это произойдет скоро. А пока мне просто нужна крыша над головой, и я готова драить полы, чтобы получить ее.
— Если то, что ты утверждаешь, правда, это должно быть очень трудно, — говорит она, и ее голос смягчается, — быть оторванной от своей семьи, от своего мира.
— Я думаю, что есть какая-то причина, по которой я здесь, верно? Значит, должен быть путь назад.
— Конечно, — отвечает Айла, но это звучит не слишком уверенно. Это просто крохотная надежда, и мы обе это понимаем.
— Пока что я сосредоточила свое внимание на насущном. Я бы хотела остаться на своей работе и надеюсь, что вы дадите мне еще один шанс. Но понимаю, что если даже это случится, ваш брат будет не в восторге. У меня сложилось впечатление, что он уже сыт по горло мисс Катрионой.
— Я могу справиться со своим братом.
Кажется, Айла собирается погрузиться в свои мысли, но обращается ко мне.
— Ты помогала Дункану в исследовании. Если ты детектив полиции…
— Да, поэтому я, честно говоря, и помогаю. Он делает потрясающие вещи. Я видела, как к нему относится полиция. В будущем это изменится. Большинство из нас не могут представить себе раскрытие убийств без судебной медицины. Если мне что-то и нравится в этом времени, так это возможность увидеть раннюю работу полиции и расцвет криминалистики.
Она замолкает, глубоко задумавшись, а затем резко вздыхает.
— Дункан, — пробормотала она, разворачиваясь ко мне, — что бы ты ни делала, не говори ему ни слова об этом. Я не знаю, является ли твой рассказ бредом, обманом или невероятной правдой, но я не смогу спасти тебя, если ты попытаешься убедить его в этом. Он человек науки.
— А наука не может объяснить путешествия во времени с заменой телами. Даже в моем мире.
— Позволь мне разобраться с моим братом, и что бы ни случилось, ничего ему об этом не говори.
Глава 24
Когда мы приезжаем в городской дом, Айла жестом указывает мне следовать за ней. Мы поднимаемся по лестнице на чердак. Она открывает запертую комнату, которая, как я предполагала, предназначена для хранения вещей.
На самом деле, это лаборатория. Полки заставлены коробками, мензурками, все подписано. Также есть маленький столик, заваленный бумагами и газетами. Однако, большую площадь комнаты занимает длинный стол.
— Что ты видишь? — спрашивает она, указывая на аппарат на столе.
— Вы гоните самогон. Круто, — я ловлю ее взгляд, — Шутка. Но это именно так выглядит для меня. Самогонный аппарат из фильма о вражде деревенских жителей, действие которого происходит среди угольных шахт Кентукки времен Гражданской войны.
— Ты же осознаешь, что я ничего из этого не поняла.
— Да, именно поэтому это так весело говорить, — я подхожу и касаюсь одной из мензурок, — Это похоже на способ получения алкоголя. Не спрашивайте меня, как это работает. Я получила тройку по химии.
— Ты изучала химию?
— Не по своей воле. Это часть школьной программы, — я ухмыляюсь. — Средняя школа — это североамериканский термин. Я не помню, как это называется здесь. Это период обучения в школе, примерно с тринадцати до восемнадцати лет.
— У нас есть средняя школа на Калтон-Хилл. Дункан учился там. Я слышала, что она использовалась в качестве модели для подобных школ в Америке. Ты посещала такое заведение? Твои родители, должно быть, были довольно обеспечены.
— Так и было, но все ходят в среднюю школу. Это обязательно. Колледж и университет — это по желанию. Я думаю, примерно половина населения получили высшее образование.
— Половина населения?
Я пожимаю плечами.
— В основном средний и высший класс. К сожалению, это не бесплатно. Либо ваши родители должны быть в состоянии позволить себе это, либо придётся брать кредиты, ну или получить стипендию, академическую или спортивную. Мои родители платили за мою учебу. У меня был шанс получить стипендию по софтболу, но она покрывала лишь часть стоимости, и не для того университета, который я хотела поступить, поэтому я отказалась от нее.
— Что ты изучала?
— Криминология и социология.
— Криминология? Это то, чем занимается мой брат? Или это изучение полицейских методов работы?
— Ни то, ни другое, — я достаю табурет и сажусь на него, — криминология — это изучение преступного поведения. Все, от выявления предсказуемых моделей до понимания глубинных причин действий преступника.
Она так внимательно смотрит на меня, как будто ей приходится читать по губам.
— Изучение причин преступного поведения, — задумчиво повторяет она, — а чтобы ты тогда сказала о своей собственной ситуации?
— Предполагаю, что вы имеете в виду Катриону, потому что я никогда не крала, — я опираюсь одним локтем на лабораторный стол, — я не эксперт, и не знала настоящую Катриону… только то, что я о ней слышала.
— Тогда проанализируй ее на основании того, что ты знаешь.
— А, тест. Проверка глубины моего безумия. Хорошо., - я поудобнее устраиваюсь на стуле. — Очевидно, Катриона из приличной семьи, это означает, что она стала преступницей не из-за нужды. Я могу предположить, что она сама выбрала этот путь, но не могу быть уверенной без дополнительных данных. Какой была ее жизнь до этого? Как прошло детство? Семья среднего класса не означает идеальную жизнь. Если она подвергалась насилию — физическому или сексуальному — она могла сбежать и заняться преступностью, чтобы заработать на жизнь. Но она не отказалась от этого, когда пришла работать к вам. Возможно, потому что ей это нравится? Она проявляет явные социопатические наклонности, но для диагноза нужен психиатр. Странно, что она не тратила свои деньги. Она их копила. Чтобы в будущем избежать жизни в качестве домработницы? Не могу сказать, что я ее не понимаю. Вероятно, она страдает нарциссическим расстройством — амбиции в сочетании с отсутствием способности сопереживать другим. Она видит в других людях лишь средство для достижения цели.
Айла внимательно смотрит на меня и молчит некоторое время.
— Все это чистые домыслы, — говорю я, — как я уже сказала, у меня недостаточно данных.
Когда она все еще молчит, я спрашиваю:
— Скажите мне, что именно в моих словах не имеет смыла в вашем времени, и я смогу объяснить.
— Нет необходимости — отвечает она, — понятия, которые я не понимаю, я могу объяснить в контексте. Я все еще не понимаю, что с тобой произошло, но не могу продолжать говорить себе, что ты придумываешь все это.
Я ничего не говорю в ответ. Я просто сижу и жду. Наконец, она говорит:
— Я… Я принимаю это. Возможно, ошибаюсь, но принимаю это. И теперь мы должны определить наши следующие действия.
Мы долго обсуждаем и, в конце концов, решаем, что я останусь в роли горничной. Айла недовольна этим. Она считает меня социально равной, и ей кажется неправильным, что я буду драить полы. Но я не вижу в этом несправедливости.
Для меня это не классовый вопрос. Я не заслуживаю лучшего только потому, что у меня есть происхождение или образование. Если я не мою полы, то причина в том, что я работала не покладая рук, чтобы достичь своего положения в профессии. И все же, если бы мне пришлось, даже в современном мире, я бы чистила туалеты… но при этом надрывала бы задницу, чтобы получить работу по душе.
Сейчас эта должность — просто необходимость. Это просто удача, что я оказалась в эксцентричной семье, готовой не замечать изменения в моей речи и поведении. Я могу уйти из этой семьи, и скажем, найти работу продавца в магазине, что номинально лучше работы горничной, но уверена, что буду уволена в первый же день, когда не смогу отличить один фунт от трех фунтов.
Поскольку Айла верит в мою историю, у меня есть больше, чем просто безопасное место, чтобы остаться. У меня также есть кто-то, кого я могу попросить о помощи в этом времени.
Мы заключили сделку. Я буду продолжать работать, а она, в свою очередь, облегчит свою совесть, позволив мне задавать вопросы.
— Мы будем работать вместе и постараемся найти путь домой для тебя, — говорит она. — И если тебе когда-нибудь понадобится кто-то, с кем можно поговорить — представляю, как тяжело быть вдали от дома и привычного тебе мира — я здесь, чтобы выслушать.
— Я ценю это, — мягко говорю я.
Но остается один нерешенный вопрос.
— Ты должна работать на моего брата, — говорит она, — ему нужен помощник, а ты не просто грамотный ученик. В твоем времени ты равна Хью МакКриди, да?
— Теоретически, да. Но я не могу сказать это доктору Грею.
— Но ты можешь помогать ему под видом ученика.
Я осторожно отвечаю.
— Если вы имеете в виду его исследования, то возникает вопрос, как много я могу ему рассказать, не рискуя раскрыться. Поверит ли он мне вообще? А я уверена, что он не поверит, пока я Катриона.
— Я не прошу тебя подталкивать исследования моего брата. Он может сделать это сам. Ты понимаешь в этом и можешь помочь ему больше, чем кто-либо другой. Ты также сможешь помогать Хью и Дункану с этим делом.
Верно. Дело. Вероятность, что убийца, которого они ищут, может быть серийным убийцей двадцать первого века. И факт в том, что я не могу сказать им об этом. Я даже не могу сказать Айле, пока не буду уверена в своей правоте.
Но если он современный убийца, то я, как сотрудник правоохранительных органов, ни за что на свете не смогу продолжать играть в горничную. Он не облажается, оставив улики. Черт, они не смогут использовать большинство улик, которые он может оставить. У этого парня в заднем кармане сто пятьдесят лет знаний. Просто пролистайте Netflix и вы найдете больше информации о серийных убийцах, чем смог бы раскопать самый упертый викторианец. Все способы, с помощью которых другие убийцы выходили сухими из воды. И также все способы, которыми их ловили.
— Я бы хотела работать с доктором Греем, если это возможно. Но что-то мне подсказывает, что после вчерашнего вечера он не будет рад моему возвращению.
— Предоставь это мне, — говорит она.
Айла уходит поговорить со своим братом. И я до сих пор не совсем уверена, насколько у них равноценное право голоса. Тот факт, что Грей предлагает Айле деньги даже на проезд в экипаже, намекает на то, что она не богатая вдова. С другой стороны, она явно дразнит его по этому поводу, значит она вовсе не без гроша за душой.
Думаю негласная договоренность между ними выглядит так, как я предполагала с самого начала. Я считаю, что Грей явно не в поисках будущей миссис Грей, а Айла овдовела, она бездетна, и вернулась в семейный дом, чтобы вести хозяйство для своего брата. Поэтому, как бы он не относился ко мне сейчас, если она скажет, что не хочет меня увольнять, то он вряд ли будет упорствовать.
По возвращению, она приглашает меня в библиотеку.
— Он успокоится, — говорит Айла, закрывая за мной дверь.
Я беру ведро, щетку и иду к камину, чтобы поработать, пока мы разговариваем.
— Пожалуйста, не делай этого, — говорит она.
— Камин нужно почистить, а у Алисы достаточно хлопот.
Она продолжает молчаливо настаивать, но я отмахиваюсь от нее и говорю:
— Значит, я права. Доктор Грей недоволен мной. Это потому, что его заставили прийти в полицейский участок? Это было унизительно.
Она вздыхает и усаживается в кресло за столом.
— Дункан не стал бы обвинять тебя в этом. Проблема в том, что, хотя мой брат кажется погруженным в себя, но он время от времени поднимает голову, чтобы проанализировать мир вокруг. На тебя дважды напали. Первое он мог бы списать на стечение обстоятельств, но во второй раз?
— Это доказывает то, что я вовлечена в преступную деятельность, которая может поставить под угрозу его домочадцев, включая вас.
— Он говорит, что ты утверждала, что нападавший — убийца, которого они ищут.
Я перестаю оттирать сажу.
— Он думает, что я лгу.
— Это был один и тот же человек?
— Да.
Она наклоняется вперед.
— Он случайно решил напасть на горничную, помогавшую его же поймать? Я могу наслаждаться захватывающей мелодрамой, где каждый человек и событие связаны по чистой случайности, но этого не может быть.
— Я согласна. Это не совпадение. Я рассказала доктору Грею о павлиньем пере, которое исчезло. Но я не сказала ему о записке, потому что она тоже исчезла. Убийца забрал и то, и другое.
— Записка?
— Я зашла в этот переулок и увидела ворох одежды, похожих на лежащего на земле человека. Поверх тряпья был лист бумаги с надписью «Катриона». Убийца надеялся, что это меня испугает, выведет из равновесия и позволит ему напасть неожиданно. Но у меня было чувство, что за мной следили в ту ночь, и теперь понимаю, что это не было паранойей. Убийца нацелился на меня.
Она хмурится.
— Нацелился на тебя? Или Катриону?
— Катриону. Предположительно, потому что она горничная доктора Грея, а доктор Грей работает с детективом МакКриди. Мне не нравится эта теория. Но я знаю, что напавший на меня это убийца-ворон, и он знал на кого напал — на Катриону, служанку доктора Грея.
Я откладываю щетку и продолжаю рассуждать:
— Другая версия: тот, кто напал на меня, выдавал себя за убийцу-ворона. То, во что он был одет, совпадает с тем, что видел возможный свидетель, но мне нужно будет еще раз просмотреть газеты и брошюры, чтобы выяснить, что именно попало в газету, что объяснило бы, как убийца-подражатель мог узнать, что надеть.
— Я могу послать Саймона за последними газетами.
— Буду благодарна. Что касается павлиньего пера, то оно подходит. Для Эванса оно было голубиное, как для доносчика, а для Катрионы — гордый и тщеславный павлин.
— Возможно ли это…? — начинает Айла.
Миссис Уоллес стучит в дверь. Когда Айла откликается, она открывает дверь и говорит:
— Сообщение, мэм. Пришел посланник от мистера Брюса.
Айла велит экономке привести посыльного в гостиную. Затем поворачивается ко мне.
— Не вовремя, но есть дела. Я бы хотела поговорить об этом подробнее после того, как Саймон принесет нам газеты. Возможно, мы могли бы расследовать это дело, ты и я вместе.
— Как женщины, которых не воспринимают всерьез мужчины, решившие действовать самостоятельно?
— Как это часто бывает.
Уже вечер, когда Алиса приносит сообщение, что доктору Грею требуется моя помощь в похоронном бюро, я едва не отшвыриваю метлу и мчусь к лестнице. Спустившись туда за секунды, обнаруживаю, что там темно и пусто. Очевидно, помощь требуется в уборке, так как я пренебрегала этим в последние несколько дней.
Как только понимаю, что я одна, мне становится не по себе от осознания того, насколько здесь пусто и тихо. Убийца-ворон еще недавно пытался задушить меня. Записка, которую он оставил, говорит о том, что он знает, кто я, а значит, если он захочет закончить работу, то будет точно знать, где меня найти.
Я поднимаюсь наверх, чтобы взять нож, прежде чем приступить к работе. Спустя какое-то время слышу, как поворачивается ручка двери и вскакиваю, надеясь, что это Грей. Вместо этого вижу Айлу с кипой газет.
— Это всего лишь я, — говорит она с улыбкой, — не выгляди такой явно разочарованной.
— Извините, но если вы с газетами, то я рада вас видеть.
Айла явно удивлена.
— Я не уверена, что это комплимент.
— Вы понимаете, о чем я. Ваш брат избегает меня и пока он не прекратит, я застряла здесь с этим, — я машу тряпкой, которой вытирала пыль, — я говорила, что не против, но это не значит, что это интереснее, чем осматривать ножевые ранения.
— Дункан придет в себя. Сейчас он зол, а тебе нужно набраться терпения.
Мы переходим в кабинет Грея, я сажусь в кресло, пока она раскладывает газеты.
— Я не виню его за его злость, — вздыхаю я, — в полицейском участке я слышала историю его рождения.
Ее губы сжались.
— Да, наш отец появился однажды ночью с ребенком, который едва научился ходить. Мне тогда было всего три года, и это мое самое раннее воспоминание: маленький мальчик на руках у отца, который говорит моей матери, что ребенок его, а его собственная мать умерла, и теперь она должна его воспитывать.
— Это…, - я качаю головой, — нет слов.
— О, а у меня есть несколько. Такое не является чем-то неслыханным, но как бы то ни было, это скандал и непростительное оскорбление для моей матери. Однако, это не имело никакого отношения к Дункану, поэтому она воспитывала его как своего, что было почти столь же скандально.
— Она должна была изображать злую мачеху и заставлять его спать в комнате для слуг?
— Очевидно, это было бы более приемлемо для общества, но для нее Дункан был ее ребенком, таким же, как и остальные.
— Остальные?
Она садится в кресло за стол Грея.
— Дункан — самый младший. Потом я. У нас также есть старшая сестра, которая замужем и приезжает, но очень редко. У нас также есть старший брат, который должен был унаследовать бизнес, но уехал на континент еще до того, как отец успел остыть в могиле.
— Оставив доктора Грея управлять бизнесом.
— Да, Дункан не выбирал эту профессию, но она дала ему возможность заниматься исследованием смерти, и я смею предположить, что он получает от этого гораздо больше удовольствия, чем от обычной хирургической практики. Его всегда интересовала наука.
— Скорее исследователь, чем практик. Тогда как ваша химия более практична? Или она тоже ориентирована на исследования?
Ее губы подрагивают от улыбки.
— Мне кажется, ты превращаешь наш разговор в нечто вроде допроса, инспектор. Ты слишком многое хочешь узнать, но я подыграю тебе. Моя профессия аптекаря включает в себя как продажу лекарств, так и изучение новых рецептур. Это создает для меня проблемы в профессиональном плане. Женщины могут заниматься своим ремеслом, как природные целители, используя травы и ступку с пестиком, но когда речь заходит о настоящей химии, возникают сложности. Моя продукция в основном продается через третьих лиц, таких как мистер Брюс, который сам по себе химик, но не очень хороший.
— Поэтому он покупает ваше лекарство и выдает его за свое собственное. Надеюсь, вы делаете надбавку за это.
Она улыбается.
— Я обязана. Эта надбавка за улучшение его профессиональной репутации.
— И вы делаете это с тех пор, как ваш муж умер? Или вы всегда это делали?
Она качает головой.
— Ты хочешь узнать все грязные подробности, не так ли? Ну что ж, хорошо. Давай покончим с этим. Я вышла замуж молодой. И вышла по глупости. За красивого одноклассника Дункана, который поразил меня, в основном потому что настаивал, что мой семейный скандал не имеет для него значения.
— Не слишком высокая планка.
— Низкая планка, — пробормотала Айла, — да, это должно быть самая низкая планка для жениха, но все же он единственный, кто ее преодолел.
Я хмурюсь не совсем понимая.
— Я уверена, что ваш отец был не единственным мужчиной в этом мире с незаконнорожденным ребенком. Это все потому, что он привел его в свою семью?
Она смотрит на меня, а затем на дверь.
— Это не…, - она откашливается, — дело не в факте существования Дункана, а в том, что мы приняли его как равного, учитывая его…, - еще одно покашливание, — уникальное наследие.
— Потому что он цветной.
— Вы так это называете? Я не хотела бы, чтобы для этого вообще был специальный термин. Наша мать приняла его, и мы последовали ее примеру. Ну, или только я и наш старший брат. Поначалу, сестра тоже принимала его, пока не обнаружила, что общество воспринимает ее гораздо лучше, если она дистанцируется от своего сводного брата и порицает нашу привязанность к нему.
— Черт. Ладно. Теперь это не кажется такой уж низкой планкой, которую нужно преодолеть. Я не думала, что это будет для вас настолько большой проблемой.
— Для Дункана это гораздо сложнее и всякий раз, когда я сталкиваюсь с критикой за то, что приняла его, я напоминаю себе, насколько хуже ему. Так что да, принятие меня в качестве невесты, поставило Лоуренса в очень выгодное положение. Ну и конечно, он был красив, остроумен и умен, а если Дункан и предостерегал меня в отношении жениха, то я считала, что мой младший брат проявляет чрезмерную заботу, и это было ужасно мило с его стороны. Все стало гораздо менее мило, когда Дункан попытался вмешаться в наши отношения и привлек на свою сторону нашу мать, чем заставил меня сбежать.
— Оу.
— Да, так и есть. Я также вспоминая себя тогда, сокрушаюсь. Дункан разглядел нутро Лоуренса, как и моя мать, а я оказалась замужем за выпускником медицинской школы, который надеялся, что моя богатая семья поддержит его истинное призвание исследователя дикой Африки.
— Э-э-э.
— Поразительно, но они этого не сделали и, как оказалось, это была моя вина, потому что я была недостаточна убедительна в своих уговорах. В конце концов, он сообщил, что я в долгу перед ним, ведь он женился на мне несмотря на семейный скандал.
— Мудак.
— Я предполагаю, что это оскорбление и могу добавить к этому намного больше. Дело в том, что, когда мой отец умер, а наш старший брат уехал в Европу, Дункан все-таки дал Лоуренсу деньги, необходимые для поездки в Африку, при условии, что он не станет ожидать, что я буду сопровождать его, и это устраивало нас обоих. Я вернулась в семейный дом и начала свою работу, которая позволяла Лоуренсу оставаться в Африке.
— Отличное использование денег в этом случае.
— Лучшее использование. Так продолжалось до тех пор, пока я не получила известие о смерти Лоуренса. Он, однако, любезно оставил мне все свои долги, которые я почти закончила погашать только два года спустя.
Вот почему Грей так легко дает деньги на расходы Айлы. Именно поэтому она отшучивается, но не отказывается. Между ними существует негласное соглашение, что, каким некомфортными не были их финансовые взаимоотношения, их приоритетом стало избавление от любого воспоминания ее муже-мудаке.
— Можем ли мы начать наше расследование сейчас? — спрашивает Айла, размахивая газетами, — или у тебя есть еще вопросы?
— У меня так много вопросов, но да, есть убийца, которого нужно поймать. Посмотрим, что мы сможем найти.
Глава 25
Мы не нашли никаких указаний на то, что свидетель, описавший «человека в черном плаще и маске», разговаривал с репортерами. Айла говорит, что на пике популярности свидетель мог рассчитывать заработать небольшое состояние на продаже своей истории, но это время прошло, и писатели поняли, что вряд ли имеет значение, цитируют они верный источник или нет. Придумывание всякого дерьма работает не хуже, если не лучше.
За последние несколько дней авторы сообщили, что некоторые люди видели убийцу. Все они являются анонимными источниками и видели примерно такое: «человек с птичьими крыльями» или «человек, покрытый перьями». Как будто убийца разгуливает по улице в костюме птицы.
Пока я обсуждаю это дело с Айлой, часть моих мыслей занята анализом подозрений того, что убийца-ворон — это человек, который напал на меня в Эдинбурге двадцать первого века.
И есть один из вопросов, на который Айла может помочь мне с ответом. Если он попал в тело напавшего на Катриону, как он узнал, кто он здесь, в этом времени?
— Какое удостоверение личности вы носите с собой?
Айла отрывается от чтения.
— Удостоверение?
— Идентификация. У вас нет водительских прав, потому что еще нет автомобилей. Я думаю, что и паспортов еще нет. Вы же не прыгаете в самолеты и перелетаете из страны в страну. Возможно, номер медицинского полиса? Хотя я не думаю, что и это уже существует.
— Тебе это действительно нравится.
— Что нравится?
— Дразнить меня словами и понятиями, которых я не знаю. Ты знаешь, что я попрошу объяснить каждое из них, а потом ты потребуешь взамен какую-то личную информацию. Это очень умная игра.
— Возможно, если бы я вообще собиралась, что-то объяснять, но простите, не могу. Эффект бабочки.
Она смотрит на меня с укором.
— Эффект бабочки. Это старая история — старая для меня, еще не написана для вас. Она рассказывает теорию о том, что если человек путешествующий во времени не будет осторожен в своих действиях, то это может привести к концу света. Простое убийство бабочки в прошлом может уничтожить мир в будущем.
— Это абсурд.
Я пожимаю плечами.
— Согласна, поэтому я не слишком беспокоюсь о том, чтобы случайно не наступить на насекомых. Но мне нужно быть осторожным с тем, что я могу принести в прошлое.
— Ты говоришь, что не будешь рассказывать мне о достижениях будущего, чтобы я не изобрела что-то на пятьдесят лет раньше и не стала слишком богатой?
— Ну, вас могут, например, сжечь за колдовство.
— Мы не сжигали ведьм уже более ста лет. Мы их просто топим, и то только в маленьких английских деревнях, которые, как ты понимаешь, находятся в Англии.
— Я думала, что суды над ведьмами проходили в основном в Шотландии. Почти уверена, что именно шотландцы…
— Фи, — она машет на меня рукой и насмешливо улыбается, — ты отвлекаешь меня от цели.
— А вы отвлекаете меня от моей. Идентификация. Что вы берете с собой, когда выходите на улицу?
— Зачем нам носить с собой удостоверение личности? У нас есть свидетельства о рождении, но мы не носим его в кармане.
— Что произойдет, если полиция потребует доказать, что вы та за кого себя выдаете?
— Почему они должны это делать? — она с шумом складывает газету. — Ты хочешь сказать, что в твоем времени полиция требует, чтобы люди доказывали, кто они такие? Это звучит, как тирания.
— Эм, возможно. Просто я подумала, о том, что Катрионе просто повезло, что ее узнал кто-то. Поэтому я задумалась об идентификации. Что люди берут с собой, когда выходят на улицу?
— Зонтик.
Я смеюсь.
— Хорошая шутка.
— Я беру с собой сумочку, в которой немного денег, но в основном блокнот, карандаш, носовой платок…
— А как насчет ключей?
— Для чего?
— От входной двери.
— Зачем мне ключи? Она никогда не запирается, кроме как на ночь, и если бы я собиралась прийти домой после наступление темноты, миссис Уоллес оставила бы дверь открытой для меня.
Я уже собираюсь спросить, безопасно ли это, когда отвечаю на свой собственный вопрос сама. Это престижный район в Новом городе, его жители запирают свои двери на ночь, но они не беспокоятся о том, что кто-то вломится в дом в полдень.
Итак, если бы мой нападавший прыгнул в тело нападавшего Катрионы, как бы он узнал, кто этот парень в этом мире? Или он не стал бы заморачиваться просто украв то, что ему нужно?
Мои пальцы чешутся от желания схватить телефон и начать делать заметки.
— Я бы хотела блокнот, — говорю я, — или просто бумагу и ручку. Есть какие-нибудь запасные?
— Проверь верхний ящик. Тебе придется использовать бумагу, пока я не дам тебе все необходимое. Если ты и найдешь здесь чистые листы бумаги, то я бы настоятельно не рекомендовала брать их. Мой брат знает каждую, которая у него есть, и если даже они не заняты записями, он заявит, что оставил ее специально, потому что она как раз подходящего размера и там подходящая бумага для диаграмм, или набросков, или еще чего-нибудь.
— Не брать пустые листы у доктора Грея. Поняла. Я не буду ничего одалживать. Учитывая прошлое Катрионы, так будет лучше.
Я дергаю верхний левый ящик. Кажется, он застрял, и, прежде чем Айла успевает сказать «Попробуй другой», я дергаю сильнее, и коробка на столе соскальзывает по полированной поверхности. Я делаю рывок, чтобы схватить ее, падаю со стула, но приземляюсь на свой хорошо амортизированный зад, удерживая коробку.
Айла хлопает в ладоши.
— Молодец. Поразительное проявление ловкости.
— Было бы более впечатляюще, если бы я не упала на задницу. Катриона сильная, но она совсем не гимнаст. Я предполагаю, что спорт не является частью жизни викторианской девушки.
— Господи, конечно, нет. Как рожать детей, когда вы такой встряской сместите утробу?
— Утробу?
— Конечно. Если кто-то занимается спортом, она перемещается в теле.
— И потеряется?
На ее губах появляется ухмылка.
— Предположительно. Ну, или сместится с нужного места. Да, область анатомии продвинулась настолько, что врач больше не беспокоится о блуждающих матках, но наука и общественное мнение редко развиваются с одинаковой скоростью. Женщинам рекомендуется заниматься только легкими видами спорта, такими как прогулки по саду.
— Звучит не очень.
— Думаю, да. Но я подозреваю, что у нас разные мнения по этому поводу.
Я начинаю вставать, но обнаруживаю, что коробка приземлилась на меня вверх дном, и, когда поднимаюсь, содержимое высыпается мне на юбку.
Я качаю головой и переворачиваю шкатулку, великолепную вещь с инкрустированной перламутром раковиной на крышке. Складываю все обратно, предмет за предметом, не торопясь, потому что они явно ценные и деликатные. Нет, я не тороплюсь, потому что я любопытная.
Мой мозг детектива хочет хорошенько рассмотреть этот странный набор предметов, которые Грей так бережно хранит. И они действительно странные. Коготь большой кошки в виде броши. Горсть древнеримских монет. Украшенный гребень для волос, вырезанный из слоновой кости. Эмалевый скарабей, инкрустированный драгоценными камнями. Еще несколько предметов, которые не могу сразу идентифицировать.
— Интересные вещи, — говорю я, складывая все в коробку, — Доктор Грей, полагаю, любит путешествовать.
Айла качает головой.
— Это моего отца. Некоторое время он был армейским врачом, так познакомился с моей матерью — ее отец был врачом. Путешествия ему нравились. Профессия же, в меньшей степени. Женитьба на моей матери дала ему доход, необходимый для того, чтобы уйти со своего поста и вместо этого заниматься вложениями.
— Доктор Грей упоминал, что ваш отец вкладывал средства в частные кладбища.
— Да и в похоронный бизнес в целом. Хотя это не самая престижная работа, она очень выгодна, особенно если у вас есть умение продавать людям более грандиозные похороны, чем они могут себе позволить.
— Это не похоже на вашего брата.
Она нежно улыбается.
— Это вовсе не идеи моего брата, бизнес достаточно процветающий, а вложения приносят прибыль, так что Дункану не нужно быть похожим на отца, к его и моему большому облегчению.
Я ставлю шкатулку обратно на стол.
— Тем не менее, он хранит вещи отца, как сокровища на своем столе.
Она показывает на меня пальцем.
— Ты опять лезешь не в свое дело.
— Профессиональная привычка.
— Или очень хорошее оправдание. Наша мать дала Дункану эту шкатулку, в которую сложила все, что нашла среди вещей отца, когда он умер. Предметы, которые, возможно, имеют связь с его матерью.
— Его родной матерью. Которая умерла.
— Предположительно. Мы сомневались в этом. Мама боялась, что отец мог забрать ребенка у матери, но он не хотел говорить об этом. Не говорил и о матери Дункана. Ни имени. Ни одного факта о ней. Мы подозреваем, что она, по крайней мере, изначально была уроженкой Индии, но это чистое предположение. Наш отец ничего не рассказывал.
— Как будто стер ее.
Айла оглядывается, ее глаза встречаются с моими, когда она кивает.
— Все, именно так. Стёр. Как будто по рождению или происхождению она не имела значения. Это больше всего расстроило маму. Больше, чем измена. Больше, чем факт того, что она вырастит его внебрачного ребенка. Он просто стёр её.
Она вздыхает.
— Это гораздо больше, чем я хотела сказать. С тобой слишком легко говорить. Это должно быть помогает тебе, как детективу.
— Хорошо, что я не люблю сплетничать с соседями. Хотя, как это сделать, если я их никогда не встречала.
— Они не самые приятные личности. Я бы не рекомендовала пробовать, — она поднимается и идет к шкафу. — Теперь, когда ты получила бумагу и ручку, могу я предложить выпить?
Она поднимает то, что выглядит как бутылка виски.
— Будешь?
— Да, пожалуйста.
Немного опьяневшая, поднимаюсь по лестнице в свою комнату. Слишком много ступенек, особенно для человека, только, что употребившего виски. Я ругаю виски, кладя руку на дверную ручку и замечаю полосу света под дверью.
Я замираю. Уверена, что не оставила свет включенным. Миссис Уоллес прочитала мне лекцию о стоимости газа и о том, что я должна использовать масляные лампы и свечи, когда это необходимо. Я также заметила, что Грей без проблем оставляет гореть свет повсюду. Я могла бы повозмущаться по этому поводу, потому что думаю, что он или Айла не знают о том, что персоналу запрещено пользоваться светом. Это решение миссис Уоллес, которая следит за эффективным ведением хозяйства. Я также слышала, как она довольно громко ворчала, когда ей приходилось, бегая по дому, погашать свет после Грея.
Я продолжаю наблюдать за полосой света, которую пересекают тени. У этого человека фонарик. Нет. У него свеча или лампа. Здесь еще так много деталей повседневной жизни, которые мне нужно запомнить. И теперь я думаю, что вместо того, чтобы лезть в личную жизнь Айлы и Грея мне действительно следовало бы задать этот самый насущный из вопросов: как, черт возьми, я должна проснуться в 5 утра без будильника? Я не могу продолжать просить Алису о помощи.
В данный момент «будильник», который мне, очевидно, сейчас не нужен, находится за моей дверью. В моей комнате есть замок, и миссис Уоллес сообщила мне, что в этом мне невероятно повезло. Уединение — редкий дар для слуг. Это также означает, что у того, кто находится в моей комнате, есть ключ.
Я уверена, что это миссис Уоллес. Вряд ли Грею понадобилось бы тайком обыскивать мою комнату, чтобы доказать, что я зло, пустившее корни в его доме.
Я уже собираюсь открыть дверь, но страх охватывает меня.
Если убийца-ворон все-таки из моего времени, то он знает, что я не Катриона. И он будет подозревать, что я знаю, что он не из девятнадцатого века. Это делает меня угрозой. Это означает, что я могу быть в опасности. Айла буквально только что сказала мне, что их чертова входная дверь не запирается, пока все не уйдут спать, а Грей точно не спит.
Я оглядываюсь вокруг в поисках оружия. Мой взгляд падает на дверь в лабораторию Айлы, но она заперта — для нашей безопасности, я полагаю. Затем вспоминаю, что нож уже у меня. Да, я определенно слишком много выпила. Я вытаскиваю нож.
Я слышу, как в моей комнате открывается ящик. Кто-то обыскивает его.
Я обдумываю все варианты. Но все же решаюсь и как можно тише приоткрываю дверь. Фигурка склоненная над мои комодом намного меньше, чем я ожидала увидеть.
Алиса.
Я смотрю, как она роется в ящике. Девушка достает серебряную щетку и подносит к огню, поворачивая туда-сюда. Затем, с довольным ворчанием, она кладет ее на место. Эта щетка может быть самой ценной вещью здесь. Значит, она не ищет что бы украсть. Алиса лишь хотела убедится, что щетка не принадлежит хозяину или хозяйке.
Алиса выдвигает ящик до упора и проникает внутрь. С криком изобличителя вытаскивает письмо. Только когда она начинает вытаскивать бумагу из конверта, я вспоминаю, что это: письмо леди Инглис к Грею.
О черт, нет. Все должны рано или поздно узнать про пестики и тычинки, но я не хочу, чтобы этот ребенок получил об этом информацию таким образом.
— Стой на месте, — говорю я, входя в комнату, — я выхватываю письмо из ее рук, — это адресовано не тебе.
— Оно также адресовано не тебе, — резко отвечает Алиса. Когда я шевельнулась, она вздрагивает, ожидая удара, но девушка не шелохнулась и твердо подняла подбородок. — Это принадлежит доктору Грею.
— Принадлежит, — говорю я, — и поэтому никто из нас не должен его читать. Очевидно, я украла его, хотя понятия не имею, зачем. Это просто письмо от друга.
Когда я протягиваю руку, чтобы положить его на место, она снова вздрагивает. Я медленно кладу письмо на место. Пора разобраться с этим.
— Я била тебя, Алиса, не так ли? До нападения.
Она упрямо поджимает губы.
— Да, — отвечаю я сама, — наверное, да, хотя я не помню, — я отступаю назад и сажусь на край кровати, — я больше никогда этого не сделаю. Если я сделаю, то…
Я вздыхаю.
— Ну, если я это сделаю, если снова стану прежней Катрионой, и если это случится, надеюсь, миссис Баллантайн уволит меня. В противном случае, ты должна сказать ей. Неважно, что скажет Катри… я, ты всегда должна говорить взрослому, когда кто-то причиняет тебе боль. Взрослому, которому ты доверяешь, а я полагаю, что ты доверяешь миссис Баллантайн.
Она не отвечает.
— Я похожа на себя прежнюю, Алиса? — спрашиваю я.
Она качает головой.
— Потому что я уже не такая, как была раньше.
— Или ты просто притворяешься. Ты обманула хозяина, а теперь обманула хозяйку. Миссис Баллантайн — хорошая женщина, и она хочет помочь, а ты просто подыгрываешь ей. Так говорит миссис Уоллес.
— Миссис Уоллес умна, — признаю я, — имеет смысл подыграть, чтобы втереться в доверие, согласна.
— Значит, ты признаешь это?
— Я признаю, что это была бы хорошая причина. Но почему бы не использовать ее раньше? У меня есть ощущение, что миссис Баллантайн всегда была добра ко мне. Я права?
— Ты обманула ее. Обманывала с самого начала, чтобы потом важничать перед нами.
Я откидываюсь назад, опираясь ладонями о кровать.
— Ну, тогда не знаю, как доказать, что я действительно изменилась. Я, ведь, изменилась, не так ли? Я не помню многого из своего прошлого, и теперь чувствую себя другим человеком. Совершенно другим.
— Слишком другим, — говорит она, — Ты кажешься совершенно другим человеком, и миссис Уоллес это не нравится, так что мне тоже. Либо ты лжешь, либо одержима.
— Одержима? — подавляю смех, от этой мысли, что слова Алисы в каком-то смысле близки к истине. — Ты когда-нибудь слышала, чтобы одержимый человек стал лучше, чем он был раньше?
— Тогда, возможно, ты подменыш. Это ребенок феи, которого кладут в постель к человеку.
— О, я знаю все о феях. Моя бабушка рассказывала мне эти истории. Если бы я была подменышем, я была бы вернувшимся человеком, не так ли? Феи украли меня в младенчестве и заменили злым ребенком фей, но теперь я вернулась и прогнала его.
Она обдумывает это, а затем уже с интересом смотрит на меня.
— Так вот что произошло? — спрашивает она со всей серьезностью, и я сдерживаю улыбку, напоминая себе, насколько глубока вера в фей здесь, в этой стране, в это время.
— Я понятия не имею, что произошло, — говорю я, — только то, что я не та, кем была, а эта кажется более лучшая версия себя прежней, поэтому я буду оставаться ею до тех пор, пока смогу. А если я снова стану такой, как была, то я предупредила миссис Баллантайн, чтобы она отослала меня подальше.
— Она согласилась?
— Согласилась, и поэтому тебе не нужно бояться меня. Если я причиню тебе вред, то это буду прежняя я, и ты должна сразу же рассказать об этом миссис Баллантайн. Понятно?
Она кивает, настороженно глядя на меня.
— Сейчас, я предлагаю, чтобы ты поискала доказательства того, что мои изменения — это уловка. Я не уверена, что ты надеешься найти, конечно. Может быть, записку с моими признаниями? Ты можешь продолжить поиск. Мне удалось найти только мешочек с деньгами, конфеты, отправленные миссис Баллантайн, ухажёром, и это письмо. Вдруг ты найдешь, что-то еще.
Она продолжает недоверчиво разглядывать меня.
— Я серьезно, — говорю я, возвращаясь на кровать и беря книгу. — Ищи в свое удовольствие. Ты можешь найти больше доказательств того, что прежняя Катриона была негодяйкой и воровкой, но не того, что я лгу сейчас.
Она смотрит на меня еще мгновение, а потом начинает искать.
Глава 26
Я радуюсь, что Алиса ничего не находит. Была бы не рада, если бы она нашла, но я довольна потому, что мой навык обыска прошел испытание. Очевидно, что Алиса что-то прятала в своей жизни, и она проводит больше часа, обыскивая мою комнату. Она пропускает ту незакрепленную половицу. Проверяя пол, не видит красноречивых знаков, и я показываю их ей. Не имея планов стать вором, я ничуть не обеспокоена тем, что она знает о самом тайном месте Катрионы. Кроме того, я пьяна, так что мое суждение может быть немного неадекватным. По крайней мере, я недостаточно пьяна, чтобы рассказать ей правду о себе.
Она уходит, удовлетворенная тем, что я не представляю угрозы для этой семьи, и я отправляюсь спать. Но мысли не дают мне уснуть. Даже если убийца-ворон не понял, что я на самом деле не Катриона, он все равно нацелился на меня. Он знает, что я горничная Грея. Он может прийти, чтобы закончить работу. А если он из двадцать первого века и думает, что я знаю, что и он тоже? Он обязательно попытается меня убрать.
Я не могу перестать думать о том, что сказала Айла, что миссис Уоллес запирает двери только на ночь. Она когда-нибудь забывает? Вероятно, никто не знает, забыла ли она закрыть дверь или намеренно оставила ее открытой для Грея. В последний раз я видела Грея за ужином и понятия не имею, вернулся ли он.
Дело в том, что тот, кто напал на меня, может попытаться закончить дело, а я сплю в доме без двойного замка и системы безопасности.
Я кладу нож под подушку.
И все равно не могу заснуть сегодня ночью.
Возможно ли, что убийца-ворон — это тот серийный убийца, который пытался задушить меня в 2019 году в Эдинбурге? У меня руки чешутся схватить телефон и начать записывать заметки, прорабатывая доводы за и против этой теории. Мне следовало бы взять пару лишних листков из кабинета Грея, но я не хотела испытывать судьбу.
Давай начнем с возможных аргументов против моей теории. Самый очевидный — тот, который я рассмотрела ранее. Как бы он выжил в этом мире? Как выяснил, в чье тело он вселился? Как бы он смог приспособиться? Хотя это не невозможно. Мне же удалось. Мне сложно, но я справляюсь. Он может сделать то же самое, особенно с двойным преимуществом — быть в мужском теле и быть из Эдинбурга.
Я практически отчаиваюсь найти веские аргументы против убийцы из современного мира, поэтому временно переключаюсь на противоположное. На признаки того, что он может быть убийцей двадцать первого века.
Во-первых, веревка. Она привлекла мое внимание, как только Грей снял ее с тела Эванса. Что-то внутри меня всколыхнулось от узнавания. Это объяснимо, но это все еще остается доказательством в пользу моей теории. И тот убийца и этот предпочитают пользоваться веревкой.
Ловушка — следующий очевидный факт в пользу моей теории. Меня заманили в темный переулок, привлеченную криками женщины, находящейся в опасности. Не могла ли тогда и Катриона быть завлечена таким же образом?
Потом был момент во время драки, когда он, казалось, узнал меня. Узнал настоящую меня, жертву, которая дала отпор в современном мире. Я боролась за свою жизнь и не заботилась о том, что говорю или веду себя не как викторианская горничная. Это и современные приемы самообороны заставили его удивиться. Момент дежавю для нас обоих.
Достаточно ли этого?
Моя мать-адвокат сказала бы, что нет. Этого недостаточно, чтобы осудить его в «преступлении» на основе его принадлежности к моему нападавшему-современнику. Однако этого было бы достаточно, чтобы королевский прокурор вызывал его на допрос. Достаточно, чтобы обвинить его, пока я собираю больше улик для суда? Возможно. Но здесь это не имеет значения. Вопрос только в том, достаточно ли этого, чтобы я придерживалась сей теории. Да, достаточно.
Есть ли что-нибудь в убийстве Эванса, что указывает на то, что его убийца не из моего времени? Отпечатки пальцев или другие очевидные судебно-медицинские улики могли бы намекнуть на убийцу из викторианской эпохи. Сейчас уже слишком поздно проверять это в случае с Эвансом, но я припоминаю, что напавший на меня прошлой ночью был в перчатках, плюс капюшон, который помешал вцепиться в волосы. Тем не менее, это также могло быть просто частью его маскировки, поэтому я не могу принимать это как аргумент.
В инсценировке или способе убийства нет ничего, что указывало бы на современного или викторианского убийцу. Мне придется провести более тщательный анализ, когда у меня будет бумага и ручка. Я не привыкла к мысленному анализу.
Что насчет пыток? Тоже нет. Старое доброе «шило под ногти» датируется, по крайней мере, тринадцатым веком, судя по книге, которую мне одолжил Грей. И я расследовала дело шестимесячной давности, где использовали такую пытку. Это не дает зацепку относительно того из какого века убийца. Хотя…
Я сажусь в постели.
Вода, обнаруженная Греем в легких Эванса, в сочетании с повреждением легких и следами фиксации предполагает пытку водой. Я такое видела, да и знакомые копы говорят, что в основном это началось после новостей о таких пытках в заливе Гуантанамо. Это бескровный и эффективный метод пытки. Один только МакКриди рассмеялся. Лить воду на лицо? Каким образом это могло быть пыткой? Любой, кто хоть раз попадал под воду, знает насколько это ужасно. Даже если ваш мозг понимает, что вы не утонете, ваше тело реагирует первобытной паникой.
Грей не закатывал глаза так сильно, как МакКриди, но тоже отмахнулся от этого предположения. Означает ли это, что пытка водой является современным методом пыток? Почти наверняка нет. Если и есть способ устрашить другого человека, то кто-то нашел его тысячелетия назад. Тем не менее, недоверие Грея и МакКриди в сочетании с мнением всех, кто искал в интернете «пытка водой» после инцидента в заливе Гуантанамо, говорит мне, что это не то же самое, что втыкать щепу под ногти. Это не то, что они могли бы прочесть в книге или новостной статье. Но если вы современный убийца, ищущий бескровных пыток? В этом случае пытка водой заняла бы первое место в вашем списке.
Если это тот же самый убийца, то мне нужно подумать о другом. О кое-чем, что я забыла, будучи захваченной вероятностью того, что я доставила современного убийцу в викторианскую Шотландию.
Я попала в тело Катрионы, когда ее душил потенциальный убийца. Логично предположить, что мой потенциальный убийца оказался там же?
В теле убийцы Катрионы.
Найди его, кем бы он ни был, и ты поймаешь убийцу-ворона.
Следующее утро начинается, как и ожидалось. Алисе поручено отнести Грею завтрак, то есть я остаюсь в своей собачей конуре, как провинившийся щенок. Затем он уходит на работу, а я убираю его спальню. Айла уходит еще до завтрака на какое-то мероприятие.
Я убираюсь в спальне Грея, в голове прорабатывая последствия моей теории, когда безошибочно распознаю его шаги на лестнице. Он торопится, и я оглядываюсь по сторонам, чувствуя странное желание спрятаться, как будто меня собираются поймать там, где я не должна быть. Но я все же продолжаю вытирать пыль, предполагая, что он забежит, схватит то, что ему нужно, и снова выбежит. Вместо этого он останавливается в дверях.
— Ты, — говорит он.
— Да, я вытираю пыль в вашей комнате, сэр. Мне не сказали, что мне не следует…
— Я тебя везде искал. Идем.
Он нетерпеливо взмахивает рукой в сторону двери. Я колеблюсь секунду, но этого достаточно, чтобы заставить его крикнуть:
— Катриона!
— Иду, сэр.
Он почти сбегает по лестнице вниз, и я думаю, что мы идем в похоронное бюро, но вместо этого он открывает заднюю дверь. Я ломаю голову, пытаясь вспомнить, что могла забыть сделать во дворе, но этой частью занимается Саймон и садовник, работающий неполный рабочий день, мистер Талл.
Когда из конюшни появляется карета, Грей ворчит и машет мне рукой.
— Сэр? Если мы уходим, мне нужно сменить сапоги и надеть пальто.
Его взгляд я читаю как: «Только не это». Не то, чтобы меня слишком волновало то, что я запачкаю грязью домашнюю обувь. Меня пугает волнует предчувствие, холодком пробегающее по моей спине.
Айла уехала, а Грей вдруг захотел прокатиться со мной в карете. Неужели он уволит меня, пока сестры нет дома, а сам скажет, что я уволилась?
— В карету, Катриона, — это явный приказ, — сейчас же. У нас мало времени.
Мало времени до возвращения Айлы?
Я хочу настоять на том, чтобы все-таки надеть пальто, в надежде потянуть время, но Грей уже держит дверь кареты, и его выражение лица говорит о том, что даже двухминутная задержка выведет его из себя.
Я забираюсь внутрь. Грей называет адрес Саймону, и мы уезжаем.
Когда мы съезжаем с Принсес-стрит в узкие переулки Старого города, я с тревогой смотрю на Грея.
— Могу я спросить, куда вы меня везете, сэр?
Он не отвечает. Кажется, даже не слышит. Он смотрит на улицу и хмурится. Затем обращается к Саймону, сообщая ему, где нас высадить.
— Доктор Грей? — я вновь делаю попытку.
Он резко поворачивается ко мне.
— Опиши человека, который напал на тебя, пожалуйста.
— Ч-что?
Его бровь выгибается, указывая на нетерпение.
— Нападение прошлой ночью. Ты думаешь, что это мог быть тот же человек, который напал на тебя в первый раз?
Я колеблюсь. Да, это тот же самый нападающий, в каком-то смысле, но я уже говорила, что не помню своего нападающего в первый раз. Я хочу сказать ему, что это тот же самый парень, чтобы он знал, что преступления связаны. Но что, если он проверяет меня? Проверяет, изменю ли я показания о первом нападавшем?
Я медленно отвечаю.
— Если в тот первый раз и видела нападающего, то я этого не помню.
Он наклоняется вперед.
— Это может быть один и тот же человек?
— Я… я не исключаю такой возможности, сэр. На меня напали в переулке и душили. Этот человек пытался сделать то же самое, но с помощью веревки. Если это был тот же убийца, он мог понять, что это более эффективно, чем душить руками.
Он откидывается на сиденье и погружается в свои мысли. Проходит не менее двух минут, прежде чем он резко спрашивает:
— Опиши последнего нападавшего.
— Он был одет полностью в черное, включая какую-то маску.
— Как театральная маска?
Я качаю головой.
— Это была черная ткань прорезями для глаз и, предположительно, для рта, хотя было слишком темно, чтобы я могла это разобрать. Из-за темноты я не смогла разглядеть цвет его глаз. На нем была черная маска, пальто, похожее на плащ, черная рубашка и брюки. Мужчина. Рост от пяти футов восьми до пяти футов девяти дюймов. Одиннадцать или двенадцать фунтов.
— Это довольно точно.
Проклятье. Меньше полицейского, больше домработницы.
Я делаю глубокий вдох, прежде чем продолжить:
— Я уверена, что это тот человек, которого вы ищете. Убийца-ворон.
Я ожидаю, что он начнет спорить или обвинять в обмане, но не собираюсь сдаваться. Я скорее нанесу ущерб своим отношениям с Греем нежели поврежу расследованию.
Но он не обвиняет меня, только что-то ворчит себе под нос. Затем говорит Саймону остановить карету у обочины, и мы выходим.
Я оглядываюсь вокруг. Это оживленная улица, замок возвышается над скалистым холмом позади нас. Слева от себя я вижу вывеску, которая заставляет меня остановится, потому что вижу на ней свою собственную фамилию. Это вывеска Джеймса Аткинсона, столяра, рекламирующего свои услуги по изготовлению столярных изделий. Это грубое каменное здание кажется полуразрушенным, но с новой крышей. Рекламные листовки покрывают одну часть стены.
Я все еще разглядываю окрестности, когда понимаю, что потеряла своего хозяина. Он быстро идет по узкой дороге, и я бросаюсь к нему. Как только догоняю его, он говорит, словно не заметив моего исчезновения.
— Опиши перо.
— Какое…?
— Павлинье перо, — нетерпеливо уточняет он.
— Точно. Оно выглядела как…, - я замолкаю, прежде чем сказать, что оно выглядело как павлинье перо. — Оно было коротко обрезано. Чтобы поместилось в пиджак, я полагаю. Меньше фута длиной. В основном это был глаз, и он было немного потрепанным. Но цвета были очень яркие.
— Опиши.
— Цвета? — я вспоминаю образ. — Зеленый и синий с оранжевым глазом. Это выглядело лишком красочно. Неестественно.
— Павлиньи перья обычно такие и есть.
— Да, но это необычно. Возможно, оно было окрашено.
— Как ты его обнаружила?
Грей сворачивает за угол, прежде чем я успеваю ответить, и мне приходится почти бежать, чтобы догнать его.
— Перо выпало, когда мы боролись, — отвечаю я. — Мне не удалось, как следует рассмотреть человека, он старался оставаться в темноте. Люди, которые появились даже не заметили, что на нем была маска. А может потому, что их внимание было приковано ко мне. Потом он наклонился, и я подумала, что он подбирает мой нож, поэтому я крикнула предупреждение. Но, как оказалось, один из моих так называемых спасателей поднял мой нож, а нападавший просто ушел и забрал перо с собой.
Грей хмыкает.
Я делаю глубокий вдох перед признанием.
— Там также был листок бумаги с моим именем.
Он останавливается так резко, что я едва успеваю устоять на ногах.
— Я решила не упоминать об этом, потому что вы, очевидно, не поверили мне про историю о пере.
Затем я рассказываю ему, как меня заманили в ловушку, и как увидела свое имя на клочке бумаги, предположительно, чтобы дезориентировать меня перед нападением.
— Считаю, что я стала мишенью, потому что я ваша горничная, возможно, даже как ваша временная помощница. Если убийца следит за ходом расследования, он мог также знать, что я помогала детективу МакКриди с допросом приятелей Эванса. Однако это не похоже на первое убийство, поэтому не знаю, что предположить, — я делаю паузу, — если только он не планировал пытать меня, чтобы получить информацию о расследовании. Задушить меня до потери сознания, отвезти куда-нибудь, а потом пытать.
Грей только резко кивает. И продолжает идти.
Мы снова поворачиваем за угол. Это более тихий район, жилой, со зданиями, которые в свое время были городскими домами высшего и среднего класса, но превратились в переполненные доходные дома после того, как богатые жители перебрались за старую средневековую стену в Новый город.
Впереди слышатся голоса. Звучит свисток. Кто-то кричит, и мужской голос рявкает команду. Прежде чем я успеваю спросить, куда мы опять идем, мы сворачиваем за еще один угол этого лабиринта улиц, и я вижу толпу впереди. Узкая дорога перекрыта, констебль свистком указывает телегам повернуть назад. Это напрасное усилие. Толпа такая плотная, что ни одна телега не может проехать, и констебль остается спорить с возчиками, которые не собираются возвращаться; они хотят видеть, что происходит, тем самым только усиливая общую суматоху.
Грей шагает вперед. Он тянется назад, чтобы взять мой локоть, и, кажется, удивлен, что я иду рядом с ним, распихивая людей, чтобы пройти. Но он все-таки хватает меня за локоть, чтобы нас не разлучила толпа, состоящая, из как минимум двадцати человек, находящихся перед нами. О, есть и несколько женщин, но большинство из них стоит позади, мужчины забывают о своем рыцарстве, когда их одолевает любопытство.
Вскоре я радуюсь хватке Грея. Он достаточно высок, чтобы быть на голову выше толпы людей и он не стесняется использовать свои габариты, чтобы пройти. Он ведет себя как человек своего класса, ожидая, что его будут слушаться. Это действует гораздо лучше, чем мои тычки, толчки и удары локтями, и вскоре мы пробираемся, оставляя за собой шлейф бранных слов в наш адрес. Когда мы выходим из толпы вперед, констебль пытается нас остановить.
— Он со мной, — крикнул кто-то.
Я узнаю голос МакКриди, хотя по-прежнему не могу его разглядеть. На самом деле мы в своеобразном круге, который огражден полицейскими, и в нем только представители полиции и несколько людей, которые, кажется, только что прорвались за черту. Из-за класса или статуса этих нарушителей констебли не осмеливаются их выдворить.
Боже правый, только не говорите мне, что это место преступления.
Мой левый глаз начинает нервно дергаться, когда я вижу, как люди затаптывают следы. Все мои силы уходят на то, чтобы не закричать, чтобы они свалили с места преступления.
Неужели никто не слышал о локализации места преступления? Нет, Мэллори, не слышали, потому что они едва начали использовать полицию для раскрытия преступлений. Протокола не будет еще десятилетия, даже после того как они узнают о важности отпечатков пальцев и других улик.
Констебль пропускает нас. Пока он это делает, другой наклоняется к нему, чтобы что-то прошептать, и я улавливаю слова:
— Это же серый упырь.
Первый офицер бормочет:
— По-моему, он не выглядит серым, — и они оба хихикают.
— Хватит, — прерывает их строгий голос.
Я оглядываюсь и вижу, как констебль Финдли злобно смотрит на двух старших офицеров. Грей взмахивает рукой, как бы говоря о том, чтобы он не обращал внимания на оскорбление. Финдли кивает и ведет нас в центр событий, где я останавливаюсь, удивленно моргая.
Возле ступеней дома лежит мертвая женщина, рядом калитка, предположительно ведущая во внутренний двор. Но не это заставляет меня замереть. И не то, что она просто лежит там, а вокруг толпятся люди, некоторые наклоняются, чтобы получше рассмотреть, как будто она экспонат в музее восковых фигур.
Экспонат в музее восковых фигур.
По мне пробегает холодок, потому что описание пришедшее мне было, как нельзя точным. Я уже видела эту сцену раньше, и мне требуется лишь мгновение, чтобы определить когда и где. Это один из тех мрачных музейных экспонатов, на которые меня приводила Нан. Я не могу точно вспомнить, была ли это специальная выставка в настоящем музее или скорее туристический музей восковых фигур. Однако я точно помню именно эту сцену.
Женщина лежала у ворот, ведущих в конюшню. Ряды домов, которые некогда выглядели приличными жилыми домами, теперь превратились в доходные дома. В музейном экспонате говорится, что она пролежала там всю ночь, а позже люди признались, что прошли мимо и предположили, что она была пьяна или спала на улице. В конце концов, для этого места это норма.
Улица называлась Бакс-Роу, каким-то образом сокращенно от Дакинг-Понд-Роу, потому что поблизости находился пруд, используемый для наказания погружением. Это деталь из той выставки, деталь, которая всплывает сейчас, которую мой молодой мозг припомнил оттого, что я хотела знать, что такое «наказание погружением».
В конце концов, кто-то провел расследование. Была обнаружена мертвая женщина, еще теплая, лежащая на спине. У нее было перерезано горло. Позже медицинский эксперт обнаружит еще кое-что. Синяки на лице, как будто ее ударили. Колотые раны в паху и животе. Органы не пропали. Но это произойдет позже, с другими жертвами.
То, что я вижу здесь, в Эдинбурге 1869 года, это одно из воспоминаний, которые, казалось бы, давно исчезли, но всплыли сейчас в мельчайших деталях, словно снимок, на который я смотрю.
Я уже видела это раньше.
Все воспроизведено идеально, начиная с жертвы — седеющей брюнетки лет сорока и заканчивая юбки сбившейся вокруг ее ног.
В какую-то долю секунды я думаю, что то, что я увидела в двадцать первом веке, было воссозданием этого самого убийства. Нет. Это не то же самое убийство. Оно просто похоже на него. Воспроизведено настолько детально, насколько убийце это удалось. Воссоздание убийства, которое не произойдет еще двадцать лет.
Тот музейный экспонат был посвящен Джеку Потрошителю. А это женщина убитая в Бакс-Роу.
Первая из пяти будущих жертв.
Глава 27
Полли Николс. Имя, которое сразу приходит на ум. Я бы не стала ставить на него все свои сбережения, но я бы без сомнения выкрикнула его на «ночи пустяков» (прим. пер. Есть такая забава, «ночь пустяков»: Собираться в местном баре или ресторане раз в неделю, чтобы повеселиться, посоревноваться, проверяя свои случайные знания».
В средней школе я увлеклась Потрошителем. Это было как раз в то время, когда обдумывала свои планы стать детективом, убедившись, что это больше, чем детская мечта. Джек Потрошитель — самое известное нераскрытое дело в истории, поэтому я с головой ушла в него как будущий детектив. В конце концов, я поняла, что это было небольшое забавное упражнение, но, в конечном счете, бесполезное занятие. В то время это был настолько ранний период в истории криминалистики и детективной работы, что можно было только слепо строить догадки об убийце, основываясь на предпочитаемой теории.
Передо мной лежит точная копия убийства Полли Николс. За двадцать лет до того, как Полли Николс умрет.
Вот доказательство, которое мне нужно. Доказательство того, что парень, который пытался убить меня две ночи назад, из двадцать первого века. Он решил подражать самому известному серийному убийце всех времен.
Чертов ублюдок.
Я посылаю мысленный поток проклятий, пока Грей ведёт меня к телу.
Не трачу ни минуты на размышления о том, почему убийца так поступил. Я знаю почему. Я помню, как была в комнате Грея, просматривая эти газеты и брошюры, ожидая гораздо большего внимания от прессы. Убийца, по всей видимости, тоже этого ожидал.
Всем было наплевать. Нет, на самом деле. Журналист, задушенный и инсценированный так, чтобы быть похожим на птицу? Хм. Следующего, пожалуйста.
Так что он решил продолжить. Следующий уровень. Вы хотите больше? Как насчет хорошенькой горничной, убитой в переулке? Но я помешала ему, а вот это — моя награда.
Возможно, ее смерть не имеет отношение к его неудаче со мной, но я почему-то чувствую ответственность. Убийца явно планировал убить молодую и симпатичную жертву, в надежде, что это даст ему то внимание, на которое он рассчитывал. Тем более я связана с детективом, преследующего его.
Я сделала больше, чем обидела его. Я пережила его нападение, дважды, и поэтому он переосмыслил свой план и решил повернуть на сто восемнадцать градусов. Значит, он не зациклен. Им не движет страсть к определенному виду убийства. Он изобретателен. И здесь он может себе позволить нечто гораздо более кровавое, чем делать из своих жертв птиц.
Он ворует из будущего. Кража славы самого известного серийного убийцы всех времен. Это умопомрачительно умно, и я не отдаю ему ни на йоту должного, потому что, видя эту бедную женщину, все, что я могу сделать, это внутренне неистовствовать на бессмысленность ее убийства, выбранного только потому, что она имеет внешнее сходство с Полли Николс.
Что произойдет во времена Джека Потрошителя? Убьет ли он таким же способом Полли Николс? Возможно, новости об этом убийстве так и не дойдут до Лондона, но если дойдут, то пройдет совсем немного времени, прежде чем кто-то увидит связь и назовет самого известного серийного убийцу в истории простым подражателем. Этот убийца станет оригиналом.
Когда подхожу к телу, я останавливаюсь, чувствуя взгляды на себе. Поднимаю глаза, чтобы увидеть шокированные лица людей. Женщина, по виду горничная, приближается к телу. Я игнорирую эти взгляды и изучаю толпу. В публичных убийствах, особенно серийных, это основной протокол. Осмотр и идентификация толпы. Мои пальцы чешутся, чтобы сделать фотографии с мобильного телефона, на случай, если убийца там, злорадствует и дрожит от волнения, видя, какой шок вызывает его преступление. Ему было бы легко затеряться в этой толпе. К сожалению, я ничего не могу сделать, кроме как внимательно осмотреть лица тех, кого вижу.
Ты здесь?
Я порезала руку нападавшему и нанесла удар ему в бок. Было бы проще его обнаружить если бы люди в этом времени носили меньше одежды. Даже, когда на улице ярко светит солнце, мужчины все равно укутаны в пиджаки и даже пальто. В следующий раз буду целиться в лицо.
Даже если убийцы здесь нет, я уверена, что мое собственное присутствие не останется незамеченным. Газеты будут упоминать светловолосую горничную, которая сопровождала небезызвестного доктора Грея. Если убийца не осознавал, что я была замешана в этом деле раньше, он узнает об этом сейчас.
Чудесно.
Да, это подвергает меня опасности, но я уже встречалась с ним, и я готова. Я поймаю его, если смогу, или все же увижу его лицо, если не смогу.
Последний медленный взгляд на толпу. Затем я склоняюсь к телу. Я забыла, что я Катриона Митчелл. Я становлюсь детективом Мэллори Аткинсон, прибывшей на место преступления. Я становлюсь на колени в футе от ее головы. Когда кто-то в ужасе выкрикивает предостережение, я вздрагиваю, понимая, что делаю. Прежде чем я успеваю отползти назад, рука Грея ложится мне на плечо, останавливая.
— Не позволяйте девчонке видеть это, — слышится голос, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как МакКриди несётся к нам, — бедная женщина сильно изуродована.
— И Катриона понимает это, но все же пожелала внимательнее изучить тело, — спокойно говорит Грей, — она наблюдательные, и у нее железный желудок. Если она хочет посмотреть, позволь ей.
МакКриди ворчит, но не запрещает мне делать то, что я собиралась. Его забота была только о моих женских чувствах. Мысль о том, что гражданский, а тем более горничная, в принципе не должна находиться на месте преступления, кажется, не приходит ему в голову. Кажется, это никому не приходит в голову, судя по тому что происходит вокруг.
— Сколько времени у меня есть? — спрашивает Грей МакКриди.
— Посыльного отправили за Аддингтоном вскоре после того, как я послал за тобой, — говорит МакКриди почти шепотом. — Я продержался столько, сколько мог. Я знаю, что тебе нравится видеть жертв на месте преступления, но в данном случае, — он бросил взгляд на мертвую женщину, — мне показалось разумным сделать это. Кроме того, есть перо.
Его взгляд направлен влево, и я следую за ним, чтобы увидеть перо, зажатое под плечом жертвы. Павлинье перо.
— То самое? — шепчет мне Грей.
Я отклоняюсь в сторону, чтобы лучше рассмотреть перо. Его рука хватает мою, и это ощущение поражает меня. Он быстро отступает и бормочет извинения, а затем говорит:
— У нас мало времени. Перо можно будет осмотреть позже.
— Похоже то же самое, — отвечаю я.
— Я приношу извинения за то, что не поверил тебе, — МакКриди кажется искренне раскаивается.
— Я бы тоже усомнилась во мне в сложившихся обстоятельствах.
Я возвращаюсь к телу. МакКриди садится на корточки рядом с нами, чтобы послушать.
— Я боюсь, что у меня мало времени, чтобы провести исследование в качестве урока, — говорит Грей, вынимая щипцы из кармана, — я расскажу о своих выводах позже. Однако, пожалуйста, делайте свои собственные выводы, вы оба и не стесняйтесь озвучивать их вслух.
Он протягивает мне щипцы. Я беру их автоматически. Затем делаю паузу и протягиваю их МакКриди.
Детектив качает головой.
— Я буду только наблюдать. Мой желудок не такой железный, как твой.
Я жду, чтобы увидеть, где начнет осмотр Грей. В конце концов, он врач. Он начинает с шеи и использует щипцы, он быстро осматривает ее, прежде чем спуститься к животу.
Я беру на себя обследование травм шеи. Ее горло не просто перерезали. Оно было разрезано до позвонков. Это самое первое, что я обнаруживаю и подавляю в себе ужас, чтобы найти силы исследовать тело дальше.
— Следы колебаний.
Я не хотела говорить это вслух, но Грей вздрагивает, как будто я закричала об этом. Он поворачивается, чтобы посмотреть на шею жертвы.
— Повтори, Катриона.
Я делаю небольшую паузу, а затем отвечаю:
— Вот эти порезы, сэр, — я указываю на них, — они указывают на то, что убийца колебался. То есть, его взмахи были нерешительными.
— Ему потребовалось решимость, чтобы довести дело до конца? — спрашивает МакКриди.
— Возможно, — говорит Грей, — я заметил следы. Я не был уверен, как их интерпретировать, но «колебание» кажется хорошим вариантом. Спасибо, Катриона, — он постукивает щипцами под ухом жертвы. — Ты заметила эти ссадины?
— Нет. Они указывают на удушение, я полагаю? Задушили, а потом перерезали горло?
Я тянусь, чтобы открыть ее глаза, но останавливаю себя.
— Что ты собиралась сделать, Катриона?
— Мне кажется, в той книге что-то говорилось о том, что признаки удушения можно заметить по белкам глаз.
Намек на улыбку, и он согласно кивает. Щипцами Грей приподнимает веки жертвы, и я вижу красный цвет кровоизлияния. Итак, я обещала, что не буду подталкивать его исследования, но я все-таки это делаю.
— Продолжай вести наблюдение, Катриона, и пожалуйста, вслух, пока я осматриваю повреждения брюшной полости.
— Я не хочу вас беспокоить, сэр.
— Если ты говоришь правду, то позволь заверить, что я способен слушать тебя и при этом сосредоточиться на своей работе. Однако, если ты чувствуешь, что я оказываю на тебя давление, то можешь воздержаться от высказывания своих замечаний.
Я обреченно смотрю на МакКриди, который улыбается мне и подбадривает: «Продолжай».
— Она была убита не здесь, — говорю я, потому что точно знаю, что убийца ни за что на свете не смог бы найти подходящую жертву в нужном месте, чтобы устроить свою инсценировку. — На земле мало крови. Я видела, как убивают животных, и поэтому могу представить возможное количество крови.
— Тебе не нужно объяснять, как у тебя появились эти знания, Катриона. Я не буду предполагать, что это из личного опыта убийства, если ты не объяснишь.
— Это все лишь на основании личного опыта. Я ведь дважды чуть не стала жертвой этого, — за это получаю короткую улыбку от обоих мужчин и продолжаю: — Вы захотите найти место убийства, не так ли? Там должно быть много крови, — я делаю паузу, — если только кровь не осела после удушения. Вы можете сказать, сколько времени прошло между удушением и перерезанием горла?
— Возможно, я смогу попытаться это сделать, если мне позволят получить тело после вскрытия.
— И если Аддингтон при вскрытии не изуродует его еще больше, — бормочет МакКриди.
— Осмотрите края раны, и вы увидите, что они совершенно бескровное, — говорит Грей, продолжая осматривать брюшную полость. — По моей предварительной оценке, она была убита в другом месте, путем удушения, а затем принесена сюда, где и была проведена работа ножом. Кровь, как вы правильно заметили, к тому времени должна была осесть, что привело к ее отсутствию здесь, на месте преступления. Хью? Можешь показать Катрионе, как это проверить?
МакКриди как можно осторожнее стягивает с плеча жертвы платье и указывает на оседание крови, что подтверждает теорию.
— Мы даже можем сказать, как она лежала после смерти по этому отпечатку, — продолжает Грей, — для этого нам нужно ее раздеть, чего мы, очевидно, здесь делать не будем. А теперь иди посмотри…
— Сэр? — это голос Финдли, спешащего к МакКриди, — я заметил карету доктора за углом.
— Молодец парень, — говорит МакКриди, — у тебя зоркий глаз.
Финдли смотрит вниз и качает головой. Затем он украдкой смотрит на меня, когда мы отходим от тела.
— Вас это не беспокоит, мисс Катриона? — спрашивает он. — Смотреть на это?
— Не беспокоит, если я напоминаю себе, что осмотр необходим, чтобы найти ее убийцу, — отвечаю я.
— Полагаю, это верно, — он снова смотрит на труп и сглатывает, — я никогда не видел такого зверства.
— Это исключительный случай, — вмешивается в разговор МакКриди, — нет ничего постыдного в том, что на это трудно смотреть.
— Постарайтесь не думать о теле как о человеке, — советую я ему, — вам это понадобится, когда вы будете расследовать ее смерть, но пока отложите это в сторону, если сможете.
Финдли пристально смотрит на меня, явно не ожидая этих слов от Катрионы, и я размышляю, не зашла ли я слишком далеко, когда Грей говорит:
— Катриона очень проницательна. Предмет позади нас — это улика. Человека теперь не существует, как такового. Вы почтите ее память, раскрыв убийство, и вам не стоит беспокоиться о том, что вы можете нанести оскорбление, исследуя ее останки.
Грей и МакКриди отходят, чтобы поговорить, оставляя меня с Финдли.
— Я слышал о нападении на вас в среду вечером. Я знаю, что детектив МакКриди сначала сомневался в вас, но он рассказал, что перо доказывает вашу историю. Я хотел сказать, что мне очень жаль, и я надеюсь, что с вами все в порядке.
— Да, спасибо. В порядке, — я снова осматриваю толпу, потом возвращаюсь к Финдли. — Мне жаль, что я так с вами поступила. Вы хороший полицейский.
Он замирает, и я понимаю, что он мог подумать, что я издеваюсь над ним.
— Это прозвучало покровительственно. Я прошу прощения. Я говорю искренне. Вы хороший офицер, и я поняла, что поступила плохо, мне жаль. Если из-за того, что я сделала, произойдёт нечто плохое, я признаю свою вину. Я скажу детективу МакКриди, что украла ваши записи и именно так получила информацию.
Он отводит взгляд в сторону, а затем произносит голосом в котором чувствуется стыд:
— Это была моя ошибка.
— Нет, не ваша, и я исправлю ее, если понадобится. Я серьезно, и говорю это не в надежде возобновить вашу привязанность. — Боже милостивый, нет. — Я только пытаюсь загладить свою вину.
Я снова изучаю толпу.
— Если позволите дать вам совет, обращайте внимание на лица в толпе. Убийца может быть здесь.
Он обдумывает мои слова и очень пристально смотрит на меня.
— У вас есть способности к этому. Возможно, даже больше, чем у меня.
Это ревность? Не похоже. Просто наблюдение.
Я пожимаю плечами.
— Я вращалась в преступных кругах. Я знаю их мысли. Это просто еще один способ вести расследование. Мне кажется, что убийца хочет привлечь к себе внимание, сначала странным убийством, а теперь кровавым. Если это так, то возможно он может быть здесь, чтобы увидеть, в каком все ужасе от его преступления?
Когда он не отвечает, я говорю:
— Это было всего лишь предположение. В конце концов, я всего лишь горничная.
МакКриди подходит к нам вместе с Греем.
— Я подумал, что возможно, следует обратить внимание на толпу, — говорит Финдли МакКриди, — поскольку убийство было зверским, возможно, что убийца может быть здесь, наблюдая за нашим ужасом?
МакКриди улыбается.
— Это отличная идея, Колин. Да, пожалуйста, сделай это.
Финдли кивает мне в знак благодарности и уходит к толпе.
Карета, запряженная двумя лошадьми, грохочет по дороге, и когда мы поднимаем взгляды на нее, МакКриди начинает ворчать:
— Конечно, Аддингтон впихнет свою карету даже туда куда ее невозможно впихнуть.
Он действительно впихнул, но только за счет того, что все пешеходы разбежались по боковым улицам и переулкам, в ответ сотрясая кулаками вслед проезжающему кучеру.
— Даже если он сюда заедет, как он собирается выехать обратно?
— Легко, — говорит МакКриди, — Аддингтон подождет, пока мы переместим тело и уберем место преступления, чтобы он мог продолжить движение.
Я стараюсь не кричать от ужаса. Место преступления собираются уничтожить, чтобы коронер мог посетить его в своей личной карете.
Пока я глазею на это безобразие, покалывание на затылке заставляет меня еще раз осмотреть толпу. Я встречаюсь глазами. Мужские глаза, много злости, как будто оскорблены моим присутствием здесь, в центре. К сожалению, там присутствуют глаза большинства прочих офицеров.
Привыкайте к этому, парни. Женщины на местах преступления не всегда будут лежать на земле с перерезанным горлом.
Кучер подъезжает, как можно ближе и спрыгивает с места, чтобы открыть дверь, словно для королевской особы. Я удивлена, что ему не пришлось кланяться.
Из экипажа вылезает мужчина. Ассистент или интерн врача. Ему около двадцати лет, долговязый и рыжеволосый. Он достает черную медицинскую сумку своего босса. Затем закрывает дверь и направляется к нам.
— МакКриди, — говорит он голосом, слишком глубоким и сердечным для своего возраста.
— Доктор Аддингтон.
Я щурюсь от солнца, думая, что могла ошибиться насчет его возраста, но мое первое впечатление не меняется по мере того, как он приближается. У него румяные щеки, а лицо без морщин, говорящее о том, что ему, вероятно, еще не исполнилось и тридцати.
— Грей! — восклицает он, — что ты здесь делаешь?
В его тоне нет злобы. Нет и сарказма. Его голос мягкий с искренней симпатией человека, приветствующего уважаемого коллегу.
— Я услышал о смерти и подумал, что это редкая возможность понаблюдать за жертвой убийства на месте.
— Отличная идея, — он хлопает Грея по руке, и тут в голосе Аддингтона появляется нотка снисходительности. — Теперь мой вопрос: МакКриди, почему никто не сообщил мне, что доктор Грей на месте, и мне не нужно приходить.
— Поскольку вы являетесь полицейским хирургом, сэр, я обязан вызвать вас. Кроме того, я подумал, что вы, как и Дункан, захотите увидеть тело лично.
— Зачем? — Аддингтон едва смотрит на тело женщины, — если вы хотите знать мое мнение, детектив, бедная леди мертва, — он смеется над собственной шуткой. — Доктор Грей, возможно, никогда не занимался медициной, но даже он мог сказать вам это.
Я чувствую, как Грей застывает. И вот оно. Причина этой снисходительности Аддингтона. Он — «правильный» врач, а Грей — нет.
— Вы должны были послать кого-нибудь сообщить мне, что доктор Грей здесь, — укоряет МакКриди Аддингтон, — я как раз принимал пациента, когда прибыл ваш посыльный. Куда удобнее было бы закончить с ним и выпить чашку чая, прежде чем отправиться в дом доктора Грея, чтобы провести осмотр.
— Ваше удобство — моя самая большая забота, доктор Аддингтон, — отвечает МакКриди.
Аддингтон хлопает его по руке.
— Вот и прекрасно. А теперь давайте посмотрим, сможете ли вы убрать этот беспорядок, чтобы моя карета могла проехать, и, если повезет, я смогу покинуть это жалкое место, прежде чем вонь навсегда пропитает этот костюм.
Он поворачивается к Грею.
— Было бы просто замечательно, если бы вы доставили ее в свою смотровую.
— Там вы хотите осмотреть ее тело — спрашивает МакКриди, — у доктора Грея, а не в морге полицейского участка?
Аддингтон вздрагивает.
— С какой стати мне хотеть обследовать ее там? Офис доктора Грея гораздо лучше оборудован и гораздо более комфортабельный. Мы же об этом договаривались, МакКриди.
— Я только уточняю, — пробормотал МакКриди, — чтобы я мог передать ваше решение своему начальству, которое может посчитать, что вердикт мог быть другим.
— Каким? Она мертва. Убита. Ничего особенного в этом нет. Я буду ждать в кабинете доктора Грея.
Так вот как Грей занимается экспертизой тел. Они договорились с Аддингтоном, который живет в Новом городе и хочет иметь престиж полицейского хирурга, но не испытывать неудобств, связанных с проведением вскрытий в настоящем полицейском участке. Умно.
— Доктор Аддингтон, — говорит Грей, когда мужчина начинает возвращаться в свой экипаж, — могу ли я просить вас о снисхождении, позволив мне осмотреть тело на месте преступления. Для моих исследований.
— Конечно, конечно. Она ведь никуда не денется, правда? Просто отодвиньте ее с дороги, чтобы моя карета могла проехать.
Грей открывает рот, чтобы возразить, но Аддингтон продолжает:
— Тогда я загляну к вам домой, скажем, через час? О, и поскольку пропустил утренний чай, не могли бы вы попросить вашу экономку приготовить его? И если бы вы могли попросить вашу очаровательную горничную принести поднос, я был бы вам очень признателен, — он подмигивает Грею. — Я давно ее не видел, и мне не хватает вида этой восхитительной девушки.
Он удаляется, насвистывая, не дожидаясь ответа.
— Пожалуйста, скажите мне, что он говорил об Алисе, — хнычу я.
МакКриди улыбается и фыркает.
— Нет, он имел в виду тебя.
— Он что не заметил, что я стою прямо здесь?
— Доктор Аддингтон не видит ничего, что не хочет видеть. Включая, в половине случаев, правильную причину смерти, — МакКриди бросает на меня взгляд, — прежде чем ты спросишь, он недолго проработал на своем посту. Прежний полицейский хирург был отличным человеком, достойным этой должности. Но он ушел на пенсию, а у доктора Аддингтона есть связи, благодаря которым он был избран, несмотря на свою некомпетентность. Тем не менее, в этом есть преимущества и для нас.
Я поворачиваюсь к Грею, но он уже у тела, которое сдвинули, чтобы пропустить Аддингтона.
МакКриди подмигивает.
— Пора возобновить наш не совсем обычный урок.
Глава 28
Итак, я снова достойна благосклонности Грея. Сам он так не говорит. Он не присоединяется к извинениям Маккриди за то, что подверг сомнению мою историю нападения. Его извинения выражаются в действии, и с того момента, как он услышал про перо, его недоверие пошло на убыль, и я снова его помощник.
Он осматривает тело, уделяя время объяснению того, что он делает, а также следит за своими карманными часами. Затем тело жертвы грузят на тележку.
И вот тогда появляется сестра жертвы.
Время выбрано не случайно. В то время как МакКриди, казалось, был полностью сосредоточен на работе Грея, он был многозадачен: получив предварительную идентификацию личности, МакКриди уже отправил офицеров на поиски ближайших родственников. Они нашли сестру и привезли ее на место происшествия, и я… я мало что скажу об этом, кроме того, что искренне надеюсь, что убийца не находится в толпе, и не питается ее горем.
Конечно я в ужасе от мысли о том, чтобы привести ближайших родственников на фактическое место преступления, но МакКриди следит за процедурой, где эффективность является ключом: провести опознание как можно быстрее. К его чести, когда он понимает, что сестра прибыла, он спешит к тележке и сам покрывает тело, обнажая только лицо. Я съеживаюсь от возможного внесения посторонних частиц с одеяла, но он спокоен, а загрязнение места преступления и улик вряд ли является проблемой в мире, в котором пока не берут пробы частиц вещества с места преступления.
Что касается меня, я помогаю единственным возможным способом — держусь подальше от тележки, оставив бедную женщину в ее горе.
Я наклоняюсь и рассматриваю павлинье перо, когда Грей подходит и хватает его, от чего я вздрагиваю. Но потом понимаю, что не будет сбора ДНК или проверки отпечатков пальцев и все же я внутренне протестую.
— Это то же самое, да?
— Если это не конкретно то самое, то очень похожее. — отвечаю я. — Тут еще что-то, какое-то пятно на месте среза. Похоже на чернила.
— Потому что это и есть чернила, — говорит он.
— Ах, верно. Трудно найти павлиньи перья, которые просто лежат неподалеку, поэтому он обошелся ручкой из павлиньего пера. Такое окрашивание делает его дешевым или дорогим?
— Дешевым, — говорит он, — некачественное перо, окрашенное.
— И потрепанное, — говорю я, — тогда, оно, наверное, не новое. Где можно купить подержанное перо павлина?
Его губы изгибаются в улыбке.
— Теперь ты хочешь отнять работу у бедняги Финдли? Мне стоит уступить тебя Хью?
— Я рассуждала, — бормочу я. — Но если вы не заинтересованы в рассуждениях…
В его глазах появляется озорной блеск.
— Я даже слишком заинтересован в рассуждениях, как сказал бы Хью. Не то чтобы он жаловался на то, что я играю в детектива. Он вполне доволен моими умозаключениями, хотя это не мешает ему ворчать по этому поводу.
— Скажите ему, что вы консультирующий детектив.
В ответ он выгибает бровь.
— Шерлок Холмс? — говорю я.
Выражение его лица говорит мне, что я снова опередила время. Или отстала. Я сбилась со счета.
— Хью! — кричит Грей, размахивая пером, когда МакКриди отходит от телеги с телом жертвы. — Можем ли мы взять это на экспертизу?
Я открываю рот, чтобы выразить протест, но МакКриди пожимает плечами.
— Если хотите.
Грей просто прикарманивает улики, а я подавляю хныканье.
— Есть также перо ворона, — сообщает МакКриди. — Оно было под ее телом. Оно вам тоже нужно?
— Да, пожалуйста, — Грей поворачивается ко мне: — Хорошенько отмоем руки прежде, чем отправиться домой?
— Да, сэр, если позволите.
— Давайте сделаем это и после найдем себе экипаж. Хью? Ты пообедаешь с нами?
— Я никогда не откажусь от приготовленной миссис Уоллес еды.
Мы обедаем, пока Аддингтон проводит вскрытие со своим помощником, который оказывается пожилым парнем, точно таким, каким я ожидала увидеть самого Аддингтона. Я принесла их поднос и стерпела выразительные взгляды Аддингтона, а затем поспешила обратно, чтобы подать обед. Мы приступили к полуденной трапезе из супа и холодного жареного гуся, когда Айла вернулась.
— Я как раз к обеду, — заявляет она, входя в дом, — Хью, как я рада тебя видеть.
МакКриди вскакивает на ноги, чтобы взять пальто и выдвинуть для Айлы стул. Но когда она уже собирается сесть, он задвигает стул обратно.
— Нет, — заявляет он, — ты не можешь присоединиться к нам, Айла.
— Если это шутка, Хью, то я слишком голодна, чтобы посмеяться, — она берется за стул, но он удерживает его на месте.
— Мы обсуждаем убийство, — говорит МакКриди.
Ее взгляд падает на меня, прежде чем переместить на брата.
— Я поняла. Что ж, я рада, что Катриона снова помогает тебе, Дункан, но в убийстве Арчи Эванса нет ничего, чего я не знаю из газет, и это было явно бескровное убийство.
— Произошло второе убийство. Оно другое.
— Какое, другое?
МакКриди делает паузу, а затем выпаливает:
— Кровавое.
— Насколько кровавее? — она отмахивается от собственного вопроса. — Ничего страшного. Я полна решимости присоединиться к этой трапезе и этому разговору, что бы там ни случилось с бедным человеком.
— Женщина, — уточняет МакКриди, — возможно, проститутка.
Айла хмурится в ответ.
— Против нее было совершено насилие?
— Нет, никаких признаков. По крайней мере…, - он смотрит на Грея, который качает головой. — Насилия не было. Но убийство ужасное. Это было очень жестоко, и ты не захочешь обсуждать это во время еды.
— Разве это не мне решать? Я вполне способна уйти, если почувствую себя дурно.
— Ты чертовски упряма, чтобы просто уйти.
— Ее горло было перерезано, — не выдерживаю я, — до костей. На животе множественные удары ножом, также удары нанесены эээ… ниже живота.
МакКриди возмущённо вскрикнул:
— Катриона!
Я спокойно помешиваю ложкой свой крем-суп.
— Я считаю, что миссис Баллантайн — взрослая женщина, с которой неприемлемо обращаться как с ребенком. Если она хочет участвовать в разговоре, который может вызвать у нее ужас, то это ее выбор, не так ли? Теперь она знает суть разговора. Она может принять собственное решение.
— Спасибо, Катриона, — говорит Айла резко дергая стул, вырывая его у МакКриди.
Детектив посмотрел на Грея в поисках поддержки, но Грей только пожимает плечами, разрезая гуся на кусочки в своей тарелке.
— Девушка права. Айла теперь знает, что случилось с женщиной, и выбор за ней. Я бы настоятельно рекомендовал, — он бросил взгляд на сестру, — чтобы она не смотрела на тело, но в остальном я принимаю ее выбор.
— Понятно, — говорит Айла, садясь. — А теперь расскажи мне об этой бедной женщине.
Жертвой, как подтвердила ее сестра детективу МакКриди, является некая Роуз Райт. Овдовела и жила со своей сестрой, той, которая пришла опознать тело.
— Она секс-работница? — задаю вопрос, когда МакКриди заканчивает объяснять.
МакКриди едва не поперхнулся гусем.
Айла закашлялась, очевидно, изо всех сил стараясь удержаться от смеха.
— Я знаю, что у тебя проблемы с выражениями, Катриона, но мы обычно не используем это слово, это не слишком вежливо.
— Работник? — я невинно смотрю на нее, от чего она не может сдержать смех.
Грей только качает головой, улыбка играет на его губах.
— Хорошо, — сдаюсь я, — она проститутка?
В этом словом нет ничего кардинально плохого. Как сотрудник полиции, я была обучена использовать «секс-работница», чтобы избегать клейма, связанного со словом «проститутка». Точно такое же клеймо, как я понимаю, прилагается к слову «секс» в этот период. Конечно, судя по тому, что я прочитала в письме Леди Инглис, викторианцы занимаются и наслаждаются сексом. Они просто не говорят об этом. Как же им не просто.
Я все-таки решаю объяснить.
— Тот факт, что Роуз взяла деньги за свое время, не означает, что это ее основное занятие. Я знала женщин, которые продавали свои услуги, только если им действительно нужны были деньги. У них была работа, но эта работа не всегда могла оплатить их счета.
— Катриона права, — говорит Айла. — Хотя эта женщина, возможно, занималась проституцией, не надо полагать, что это делает ее проституткой, и даже если это так, пожалуйста, не порицайте ее за это.
— Я бы не стал этого делать, Айла, — говорит МакКриди, и в его голосе появляется мягкость. Их глаза встречаются, и она кивает в знак признательности.
— Я пока не могу ответить на этот вопрос, — продолжает МакКриди. — Я не хотел опрашивать бедную сестру рядом с телом. Это будет первым, что я сделаю сегодня днем. Общение с семьей жертвы.
— Могу ли я пойти?
— На беседу? — спрашивает детектив удивленно.
Я колеблюсь. Спросила, не подумав. Ну, хорошо, я подумала, но лишь о том, что было бы неплохо поговорить с ее семьей и друзьями.
У меня есть информация, которой нет у МакКриди. Теперь я точно знаю, что этот убийца из моего времени. Я знаю, что он копирует Джека Потрошителя. Я знаю, что между убийцей и Роуз Райт может быть связь в том случае, если он следует своему шаблону необходимости в персональной связи с жертвой.
Проблема, конечно, в том, что нет абсолютно никаких причин «Катрионе» участвовать в допросе.
— Я думала, что смогу помочь. Может быть, я могла бы быть вашим секретарем?
— Женщина-секретарь?
— Это девятнадцатый век, Хью, — язвительно говорит Айла, — женщинам может быть запрещено заниматься многими профессиями, но они вполне способны быть кем угодно, например, секретарем.
— Я не спорю с этим, — оправдывается МакКриди. — Но я думал, что Катриона понадобится, чтобы помочь Дункану с осмотром тела.
Грей берет кусочек сыра, его лицо ничего не выражает.
— Если Катриона предпочла бы помочь тебе — а ты нуждаешься в ней — тогда я понимаю. Моя работа не так интересна, как твоя.
Я разрываюсь между желанием помочь Грею или убедить МакКриди взять меня с собой, чтобы послушать и, возможно, помочь с опросом свидетелей.
Я хочу помочь исследовать тело Роуз, только сделать это по возвращению. Но это невозможно.
Выбери, что-то Мэллори.
На самом деле, выбора у меня нет. В долгосрочной перспективе я должна быть нужной Грею и поэтому тихо отвечаю:
— Я не подумала о теле, сэр. Я бы предпочла остаться с вами, если вы не против.
Айла едва заметно кивает мне, одобряя, затем говорит:
— Как насчет обсудить интервью? Хотя я знаю, что Хью вполне способен справиться с этим самостоятельно, но мы, возможно, сможем придумать какие-то вопросы, которые он не рассматривал.
— Конечно, — соглашается МакКриди. — Я всегда рад принять помощь. В конце концов, — подмигивает он Айле, — я тот, кто получает зарплату, и тот, кто будет пожинать плоды. Безвозмездная помощь всегда приветствуется.
— О, ты обязательно заплатишь за это, — говорит Айла. — У меня есть небольшой список опасных химических веществ, которые я не могу получить самостоятельно. Полицейский, однако, не будет иметь таких трудностей с получением их у химика.
МакКриди улыбается:
— Считай, что это сделано.
После обеда Маккриди проводит допрос. Не тот, что планировал с семьёй жертвы, а с предыдущей жертвой — со мной.
Можно было бы подумать, что это важнее обеда. Можно было бы подумать и о том, что, будучи чуть не убитой серийным убийцей, спасаясь благодаря своей смекалке и кулакам, я получу еще немного, о, я не знаю. Сочувствие?
Эй, Катриона, кажется, тебя действительно едва не убил человек, которого мы ищем. Почему бы тебе не взять выходной? Отдохнуть. Расслабиться. Чем мы можем помочь тебе? Освежающий напиток, может быть? Тарелка печенья?
Мы устраиваемся в гостиной, и МакКриди заявляет:
— Значит, Катриона все-таки сбежала от нашего ворона-убийцы.
— Что? — говорит Айла, опускаясь на стул.
Естественно, только потому, что меня будет допрашивать полиция, не значит, что мне нужна приватность или что-то в этом роде. Мне, в сущности, все равно. Но да, немного странно уединяться в гостиной, как будто мы сейчас выпьем рюмочку прекрасного портвейна, может быть немного поиграем в шарады, а вместо этого…
Я объясняю Айле:
— С телом было найдено павлинье перо, которое соответствует тому, которое уронил мой нападающий. Доктор Грей попросил меня описать его до того, как мы прибыли на место происшествия, чтобы сравнить мое описание с пером на теле жертвы и убедиться в правдивости моих слов.
Я не виню Грея за недоверие. Стандартная практика, даже если он этого не осознает.
— Это была хорошая идея, Дункан, — одобряет МакКриди.
— Я мог бы стать хорошим…, - Грей смотрит на меня, — детективом-консультантом?
МакКриди смеется.
— Вы можете называть себя, как хотите, до тех пор, пока это не подразумевает сокращение моей зарплаты. И да, похоже, это тот самый убийца. Я бы сказал это он, но мы всегда должны оставлять место для сомнений, если таковые существуют, — он смотрит на меня. — Не в обиду Катрионе.
— Никакой обиды. Все нормально до тех пор, пока никто не сомневается в том, что на меня напал убийца.
— В этом нет никаких сомнений, — говорит МакКриди. — Я еще раз извиняюсь за прежне недоверие. Теперь, не могла бы ты рассказать о событиях того вечера?
Я обращаюсь к Айле.
— Думаю, что должна быть честной, относительно того, что делала в тот вечер. Если позволите?
Я вижу, как она колеблется. Мне не хотелось бы рассказывать о том, что пыталась вернуть украденный мною же медальон. Но я не могу лгать, это может испортить дело.
Айла кивает.
— Хорошо. Я хотела бы, во-первых, сказать, что вопрос решен, и я полностью убеждена в решимости Катрионы использовать свой второй шанс, который ей подарила жизнь. Я не держу на нее зла за это и за любые другие ее прошлые поступки.
— Ну, а теперь я действительно хочу знать, что ты там делала, — начинает МакКриди.
И я рассказываю. Как и у меня, настроение обоих мужчин мгновенно меняется: возмущение МакКриди и аура гнева Грея.
— Твой медальон? — говорит МакКриди. — Она украла медальон твоей бабушки?
Айла вскидывает руки.
— Прежняя Катриона украла его. Та, что сидит с нами, не помнит об этом и, поняв, что она сделала, предприняла необходимые шаги, чтобы вернуть медальон. Опасные шаги, которые чуть не стоили ей жизни.
МакКриди продолжает ворчать, но его гнев быстро пройдет. Он мгновенно вспыхивает и также быстро остывает, как говорила моя няня. Но Грей… Я смотрю на него и чувствую тяжесть гнева. С ним все не так просто, как с МакКриди.
— Есть ли что-нибудь еще, о чем мы должны знать, Катриона? — спрашивает он, и, наконец, этот холодный взгляд обращается ко мне.
Айла хочет что-то сказать, но я успеваю первой.
— Я, честно говоря, не знаю, сэр. Миссис Баллантайн сказала о пропаже медальона, и, зная, что я крала вещи в прошлом, я испугалась, что взяла и его. Я предположила, что если украла его, то наверняка сдала в ломбард. К счастью, так оно и было. Могут быть и другие вещи, которые взяла до нападения. Возможно, я могла соврать или сделать, что-то плохое раньше, но после нападения — нет. Ничего подобного я не делала.
— Значит, ты была честна с нами по всем вопросам после нападения?
— Дункан, — мягко говорит Айла, — это совершенно неправильный вопрос. Позволь мне перефразировать с поправкой на частную жизнь Катрионы. Ты украла что-нибудь после нападения? У нас или у кого-то еще?
— Только чашку кофе, — я смотрю на Айлу, отвечая, — с подноса после завтрака доктора Грея. Он оставил немного кофе в кофейнике.
Айла изо всех сил пытается подавить улыбку, ее голос старательно серьезен, когда она говорит:
— Я думаю, что ничего страшного, если тебе будет позволено пить кофе.
— Спасибо.
— После того происшествия вы лгали о чем-либо, связанном с вашей работой или вашим положением члена этого дома?
— Насколько мне известно, нет. Возможно, я сказала что-то, что не было правдой, потому что не помню правды, но я не лгала намеренно.
— После нападения ты сделала что-нибудь, что могло бы нанести вред любому члену этой семьи?
— Нет.
Айла смотрит на брата, когда МакКриди шутит о том, что она устроилась на работу адвокатом. Его гнев уже прошел. Грей молчит. Он не собирается говорить, что принимает мои слова за чистую монету — я же не подключена к полиграфу. Но он больше не смотрит на меня с вызовом, и это лучшее, на что могу надеяться.
Продолжаю свой рассказ. МакКриди впечатлен тем, как я сопротивлялась, и дразнит, что у Айлы должен быть собственный нож, с чем она полностью соглашается, и он понимает, что это была опасная шутка. Затем небольшая перепалка, когда он пытается отговорить ее от этого, а она строит планы поспешного приобретения.
Грей поднимается на ноги.
— Ты вбил ей в голову эту идею, Хью, и от нее уже не избавиться. Лучшее, что ты можешь сделать — это научить ее, как им пользоваться.
— Использовать нож? — детектив задыхается от возмущения.
— Ты бы предпочел револьвер? — задумчиво говорит Айла. — Хотя, теперь, когда ты упомянул об этом..
— Я не упоминал об этом! Ты сама это сказала.
— Мне бы понравился револьвер. Один из тех крошечных, которые американские дамы носят в своих сумочках.
— Они не носят пистолеты в своих сумочках, Айла. Ты читала слишком много этих своих романов.
— Но он может поместиться в сумочку, не так ли? Это отличная идея, Хью. Спасибо, что предложил.
— Я не предлагал этого!
Грей кашлянул:
— Пожалуйста, продолжайте эту оживленную дискуссию без меня. У меня есть тело, о котором нужно позаботиться.
Он поднимается и подходит к двери, прежде чем посмотреть на меня. Когда его брови вопросительно поднимаются, я выдыхаю с облегчением. Хорошо, он, возможно, еще не простил меня за медальон, но не настолько зол, чтобы запретить мне посещать смотровую.
Я киваю и спешу за ним.
Глава 29
Аддингтон ушел, и Грей от этого в ярости. Темное облако гнева, нависшее над укравшей медальон Катрионой, смещается на новую цель. Аддингтон должен был подняться наверх и поговорить с МакКриди, прежде чем уйти. По-видимому, это и была настоящая причина, по которой МакКриди обедал здесь. Он ждал доклада Аддингтона. Аддингтон и его помощник закончили вскрытие и оставили записи, набросанные неразборчивым почерком.
— Он предоставит отчет позже, не так ли? — спрашиваю я, пока Грей сверлит взглядом заметки.
— Отчет? — уточняет он, не поднимая глаз.
— Э-э… — я подыскиваю слово. «Коронер» здесь не используется, «патологоанатом» — это слишком для Катрионы. — Отчет, который полицейские хирурги составляют после вскрытия. Существует такой, не так ли?
Пожалуйста, скажите мне, что такой существует.
— Он подпишет свидетельство о смерти с указанием причины, — отвечает Грей. — В противном случае он будет делать записи для предъявления в суде. Детектив МакКриди получит устный отчет, но ему придется побегать за Аддингтоном, чтобы получить его. Это непростительно.
— А может…? — я прочищаю горло. — Я знаю, что у вас нет лицензии на медицинскую практику…
Его плечи напрягаются.
Я тороплюсь.
— У меня нет намерения никого оскорбить, сэр. Я только собиралась сказать…
— Хирургия, — говорит он, — не медицина. Я одновременно изучал медицину и хирургию, но планировал заниматься последним.
— Хорошо. Пусть хирургия. Тем не менее, тот факт, что у вас есть ученые степени, означает, что вы, по крайней мере, так же квалифицированы, как Аддингтон, независимо от того, имеете ли вы лицензию или нет. Я понимаю, что юристам нужен полицейский хирург для дачи свидетельских показаний, но не могли бы вы сами проводить вскрытия, в его присутствии?
Фыркнув, Грей швыряет бумаги на стол и идет к выходу из кабинета:
— Аддингтон никогда бы на это не согласился.
Колебание, а затем он оглядывается, опуская подбородок.
— Это отличная идея, Катриона. Я не отрицаю этого. Мы с детективом МакКриди обсуждали это, то есть мы обсуждали возможность присутствия обоих на вскрытии, которое является довольно рутинным. Криминальные вскрытия иногда даже проводятся в хирургических театрах.
— Но больше свидетелей означало бы, что больше людей осознают, что Аддингтон — чудак, совершающий ошибки.
Грей хмыкает и распахивает дверь в комнату для осмотра.
— У Аддингтона слишком хорошие связи, чтобы детектив МакКриди мог спорить с его методами. Мы должны просто быть благодарны за то, что можем подтвердить его работу постфактум. А теперь давайте сделаем это.
Мне не требуется много времени, чтобы понять истинный корень гнева Грея. Да, его раздражает, что Аддингтон ушел, не поговорив с МакКриди. Но что действительно взбесило его, так это предварительный отчет. В нем Аддингтон указал перерезанное горло как причину смерти. Но это не так. Как мы догадывались ранее, и Грей подтверждает это сейчас, Роуз Райт умерла от удушения.
Убийца задушил ее, перенес тело и оставил перед теми воротами, а уж затем перерезал ей горло и ударил ножом в живот. Это могло быть ради удобства — бескровное убийство с добавлением увечий на постановочной сцене. Однако я не могу рассказать им о постановке. Не могу сказать, что убийца перенес туда тело, потому что оно имеет сходство с местом, где через двадцать лет будет убита женщина. Грей предполагает, что убийца задушил ее в более уединенном месте, а затем выставил напоказ в более оживленном, и я должна согласиться с этим.
— Могу я предположить, сэр? — спрашиваю я, пока он измеряет раны на животе.
— Безусловно. Это процесс обучения, Катриона. Задавай вопросы и делай рискованные предположения.
— Я думаю, что он задушил ее, потому что ему нравится убивать таким образом. Подкрадываться к жертве со спины и душить ее веревкой. Это означает, что они его не видят, но это также означает, что и он не видит их. Не смотрит им в лицо, когда они умирают.
Грей замирает и смотрит на меня.
— Интересно. Ты веришь, что его трогает их смерть?
— Ммм, я так не думаю. Я бы предположила, что это применимо только в тех случаях, когда вы сожалеете о необходимости кого-то убить. Он же предпочитает убить. Дело не в чувствах, а в отсутствии чувств. Он делает это не потому, что ему нравится процесс убийства. Он наслаждается охотой на своих жертв, победой, успехом и любой связанной с этим дурной славой, но его не волнует сам акт убийства. Он делает это быстро и качественно.
Я делаю паузу, но Грей говорит:
— Продолжай.
— Арчи Эванс умер бескровной смертью, буквально и фигурально, как вы сказали. Всем было наплевать. Чтобы заставить их волноваться, он дал им то, что, по его мнению, они хотят, — я машу в сторону Роуз, — это.
Его голова наклоняется.
— Значит, ты считаешь, что он жаждет внимания?
— Продуманная постановка Арчи Эванса указывает на это, не так ли?
— Да, указывает. Такова была моя собственная теория, поэтому на днях мне понадобились эти газеты, — он смотрит на Роуз. — Ему не удалось достичь желаемой степени известности, и поэтому он решился на это.
— Эскалация.
Он сжимает губы.
— Да, эскалация. Отличное слово. Кажется, у тебя есть способности к этому, Катриона.
— Если вы намекаете, что я слишком близко понимаю мысли убийцы, то я спала, когда убили Роуз. Кроме того, я недостаточно сильна, чтобы задушить кого-то размером с Арчи Эванса.
— Ах, но ты отбилась от убийцы. Я считаю, что ты недооцениваешь свои силы. Нет, я не подозреваю тебя в этих убийствах. Убийца должен был быть достаточно крупным, чтобы доставить тело на место происшествия, так как тележка привлекла бы внимание. Следовательно, это не могла быть ты. Если только ты не получила сверхчеловеческую силу в качестве побочного эффекта потери памяти, — он смотрит на меня. — Не получила?
Я улыбаюсь.
— К сожалению, нет, хотя, похоже, я вполне способна таскать ведра с мыльной водой, — я смотрю на него. — Как далеко вы могли бы нести женщину ее размера?
Его ошарашенный вид заставляет меня смеяться.
— Я не намекала, что это вы, сэр. Я имею в виду, что вы крупнее человека, который напал на меня в переулке. Вы кажетесь вполне физически здоровым. Кажется, детектив МакКриди упомянул что-то о склонности к дракам.
— Ложь, ложь, гнусная ложь. Однако, я понял вашу мысль. Как далеко я мог бы унести эту женщину? Это отличный вопрос, — он смотрит на нее сверху вниз. — Тот, на который лучше всего ответить с помощью экспериментов. К сожалению, она не в том состоянии, чтобы висеть у меня на плече.
— Да и у меня нет желания бегать за вами, собирая ее внутренности.
Это вызывает у него истеричный смех.
— Такое неуважение к науке. Ты почти так же плоха, как и твой предшественник, юный Джеймс, он смотрит на нее. — Как ты думаешь, сколько она весит?
— Сто тридцать, — отвечаю я. Когда его брови взлетают вверх, я исправляюсь: — Э-э, девять стоунов.
— Меня удивляет не единица измерения, а скорость твоей оценки. У тебя хорошо это получается.
— Раньше я работала на карнавале, угадывая вес.
Его глаза искрятся интересом.
— Действительно работала?
— Это была шутка, сэр. А такая профессия существует?
— Конечно. Она чрезвычайно популярна, прежде всего как способ узнать вес того, у кого нет весов.
Я не уверена, шутит он или нет, поэтому издаю неопределенный звук.
— Сколько ты весишь? — спросил он.
Я поднимаю брови в притворном ужасе.
— Джентльмен никогда не спрашивает даму о таких вещах.
Его растерянный вид говорит мне, что это не тот неприличный вопрос, каким он станет через сто пятьдесят лет.
— Мне нужны весы, чтобы быть уверенной, — говорю я. — Наверное, столько же.
Я ловлю его взгляд и поднимаю руки:
— О, нет, если вы предлагаете…
— Я должен каким-то образом провести эксперимент. А ты мой помощник.
— Нет.
— Ради науки.
В его глазах появляется блеск озорства отчего мое сердце делает кульбит. О, нет. Нет, Мэллори. Это безумие. А еще это приведет к разочарованию, потому что когда он смотрит на тебя, то видит своего помощника и подростка, не более.
— Хорошо, — говорю я со вздохом. — После того, как вы закончите проверять работу доктора Аддингтона, вы можете проверить, насколько далеко вы могли бы унести труп моего веса. Желательно, чтобы я сама при этом не была трупом.
— Ради науки.
Я улыбаюсь, качая головой, и мы возвращаемся к работе.
Нет никаких сомнений в том, что Роуз была задушена. Грей подтверждает это, найдя признаки, которые позволяют ему сделать заключение. Сначала убийца задушил ее, а уже затем нанес ножевые ранения, идентичные ранам на теле Полли Николс. И это значит, что я не единственная здесь изучала преступления Потрошителя.
Затем я предполагаю, что убийца не сразу перешел к убийствам в стиле Потрошителя, потому что считает Джека халтурщиком. Мясником, разделывающим жертв для максимальной резни и шока. О, я знаю теории о том, что Потрошитель был врачом, но с Греем я могу видеть живого хирурга девятнадцатого века за работой, и я могу расспросить его под предлогом текущего преступления. Хотя это немного сложнее, потому, что у этой жертвы, в отличие от более поздних жертв Потрошителя, не были удалены внутренние органы. Впрочем, Грей не из тех парней, которые подозревают мотивы любого, кто ищет знания.
Он говорит, что хирург безусловно знает расположение органов. Врач — должен знать, но его опыт зависит от того сколько практики он имел и в каком месте обучался. И что возможно, тот же мясник, может иметь больше представление об анатомии, по крайней мере, в состоянии сопоставить размещение органов свиньи и человека.
Таким образом, Потрошителю вовсе не обязательно было быть хирургом, чтобы извлекать органы из человеческих тел. И в смерти Роуз нет хирургического мастерства. Два пореза на ее горле, один в два раза длиннее другого. Один длинный жестокий удар в живот и несколько более мелких ударов плюс два в пах. Это настолько простая разделка, что настоящий мясник обиделся бы на такое сравнение, полагаю.
Я думаю, что этот убийца изначально хотел добиться большего, чем Джек Потрошитель. Он хотел быть известным. Быть прославленным. И ему это не удалось, потому что, откровенно говоря, всем было наплевать. По крайней мере, не до такой степени, чтобы он попал на страницы истории. Это может произойти, если он продолжит в том же духе. И наша работа заключается в том, чтобы убедиться, что этого не произойдет.
Когда он ударит снова? Я должна знать, верно? Да, я изучала преступления, и все же, это не было зубрежкой хронологии громких судебных дел. Меня интересовали факты, а не даты. Я точно знаю, что вся серия убийств Потрошителя длилась всего месяц, а это значит, что он может взять свою следующую жертву в любой момент. Этот убийца будет следовать схеме, а он ее знает. Я уверена в этом.
Я делаю пометки, пока Грей перечисляет наблюдения. Убийца правша, судя по направлению порезов. Порезы неровные, как я и отметила ранее, что подтверждает мое мнение о том, что убийца колебался. Колотые раны нанесли ножом с тонким лезвием. Нет никаких признаков того, что для перерезания горла использовался другой нож. Однако в ране на шее Грей находит волокно веревки, которое он рассмотрит под микроскопом Айлы, чтобы сравнить с веревкой из предыдущего убийства.
Грей также исследует тело на наличие посторонних волокон и волос, сказав, то МакКриди считает это бесполезным, но сам Грей, прочитавший французское исследование, считает, что волокна и волосы, оставленные на месте преступления подлежат анализу. На теле жертвы нет даже волос жертвы, и я говорю, о том что убийца убрал их. В ответ Грей соглашается, но я убеждена, что он не понимает причины почему убийца решил удалить волоски, ведь в это время они не могут быть как следует изучены и исследованы.
Это все, что Грей может получить от осмотра тела. Затем наступает та часть, где он проверяет, как далеко он может меня унести. Он делает несколько захватов, прежде чем я предлагаю использовать хват пожарного, конечно, без использования этого современного термина. Он согласен, что это самый эффективный метод.
Со мной, перекинутой через плечо, Грей ходит по похоронному бюро, он начинает уставать, насчитав двести шагов, и это впечатляет. Затем немного отдышавшись, он решает подняться по лестнице. Мы поднимаемся на второй этаж, когда Айла открывает дверь и выходит в коридор. Я извиваюсь, чтобы встать на ноги, но Грей только усиливает хватку и указывает движением подбородка, сестре отойти в сторону.
— Ты преграждаешь нам путь, — говорит он, как ни в чем ни бывало.
Она обходит его, чтобы посмотреть на меня.
— Не уверена, что хочу знать, но все-таки, что вы делаете?
— Это ради науки, — беспомощно отвечаю я.
— Понятно. А можно поточнее?
— Убийца сначала задушил Роуз, затем перенес ее тело и только потом нанес ножевые раны, — отвечаю я. — Она весит примерно, как я, а убийца, которого я видела, немного меньше, чем доктор Грей. Что дает нам возможность представить, как далеко он мог ее унести.
— Вверх по лестнице?
— Я хочу учесть вероятные подъёмы в пределах города, — отвечает Грей. — Кроме того спускаться с ношей не так сложно, как подниматься.
— Э-э-э. Что ж, не позволяйте миссис Уоллес увидеть, как ты таскаешь Катриону, перекинутую через плечо. Я содрогаюсь, представляя, что она подумает.
— Я объясню.
— Нет, пожалуйста, не делай этого. Закончите свой эксперимент, и я жду вас в библиотеке на чай.
— Это приказ? — спрашивает Грей.
— Да. Я пригласила Хью присоединиться к нам, чтобы мы могли услышать его новости о деле и… и поделиться вашими.
— Мы очень заняты, Айла. Я не уверен, что у нас есть время на чай.
— Сегодня утром я купила пирожные. Также будет кофе для Катрионы, так что ей, больше не придется довольствоваться твоими остатками.
— Я не допивала кофе из его чашки, — оправдываюсь я, — но это не значит, что мне не хотелось.
— Особенно сейчас?
Ее глаза блестят от смеха, и я рада, что перекинута через плечо Грея, поэтому могу скривить лицо в гримасе и закатить глаза ей в ответ.
Она смеется и похлопывает меня по плечу.
— Кофе и чай, пирожные и лимонный торт. Пять часов в библиотеке. Не опаздывайте.
Глава 30
Во время разговора с МакКриди я понимаю, что приняла верное решение остаться с Греем. Опрос родственников ничего не дал, не помогли и вопросы, которые мы придумывали совместно.
— Я знаю, Дункан предположил, что Эванса пытали, — говорит МакКриди, потягивая чай, — что подразумевает связь между этими двумя мужчинами. Но если такая связь с Роуз Райт и существует, то я понятия не имею, что это может быть. Ее сестра — респектабельная дама. Прачка. Роза помогала, когда была… Ну, когда могла. Она любила выпить и часто была не в форме, чтобы помогать сестре по утрам, если вы меня понимаете.
Он имеет в виду, что Роуз была алкоголичкой, и из-за сильного пьянства она редко могла подняться с постели до полудня. Заманчиво посмотреть на кого-то вроде Роуз и сравнить с ее трудолюбивой и «респектабельной» сестрой, но обычно это непросто, и я отдаю должное МакКриди за то, что он копнул глубже.
Роуз была на десять лет старше своей сестры. Она была замужем, счастлива в браке и работала на фабрике. Пятеро детей. Единственные двое, выжившие в младенчестве, умерли во время эпидемии холеры 1856 года вместе с ее мужем. Доктор прописал ей лауданум, чтобы успокоить «нервы». Поразительно, как смерть всей семьи в течение недели привела ее к депрессии.
От лауданума Роуз перешла к алкоголю, в итоге потеряв работу и дом, а затем перебралась жить к младшей сестре, где помогала со стиркой и детьми. Она выходила по вечерам несколько раз в неделю, подметала полы в местных магазинах, а затем выпивала с друзьями.
Роуз на самом деле не убирала магазины по вечерам. МакКриди достаточно легко подтвердил это. Она занималась сексом за деньги и зарабатывала достаточно для ночной выпивки, а приносила домой шиллинг или два, всегда извиняясь, что не больше. Я могу представить, как она планировала принести все заработанные монеты сестре, ограничившись лишь одной рюмкой.
Один рюмка, чтобы снять остроту, изгнать призраков и повысить самооценку. Одна превратилась в две, которые превратились в пять. И то, что она вернулась домой хоть с чем-то, есть свидетельство ее силы воли, или любви к сестре.
Печальная жизнь с трагическим концом.
Была ли связь с убийцей? Моя интуиция говорит, что ему это нужно. Но в этом случае ему также нужна была женщина, которая бы достаточно близко подходила на роль Полли Николс, чтобы подражать Потрошителю. Может быть, этого было достаточно. Если было бы что-то еще, то это была быть мимолетная встреча, как та, что была у нас в кофейне.
Я копаю слишком глубоко. Я знаю это. Зациклилась на связи с жертвой. Зацепилась за связь с Джеком Потрошителем. Это отвлекающие факторы. Мне нужно избавиться от них и сосредоточиться на истинной связи. На том, что имеет значение.
Наш убийца вселяется в тело того, кто пытался задушить Катриону неделю назад. Забыть, кто внутри этого тела. Забыть о его мотивах. Найти несостоявшегося убийцу Катрионы, и тогда я смогу остановить его до того, как погибнет еще одна Роуз.
Наш убийца — это мой неудавшийся убийца в теле покушавшегося на Катриону убийцы. Кто захочет убить Катриону? Я думаю, что проще ответить на вопрос «кто бы не стал». Она воровала у тех, кто пытался ей помочь, таких как Айла и Грей. Ссорилась с теми, кто ей доверял, вроде Саймона. Предала тех, кто ухаживал за ней, как Финдли. Запугала Алису. Бесконечно огорчала миссис Уоллес. Обманула своих союзников, таких как Давина. И это только те люди в ее жизни, которых я знаю.
Являются ли какие-либо из этих поступков мотивами для убийства? Будучи полицейским, я поняла, что это гораздо менее полезный вопрос, чем можно было бы подумать. Я знала людей, которые убивали партнера, чтобы избежать жестокого обращения, и некоторые все еще настаивали на том, что это не было уважительным мотивом для убийства. Я также знала парня, который убил своего соседа за шумные званые обеды, и женщину, которая пыталась убить конкурента по работе. Ни в том, ни в другом случае я даже отдаленно не видела мотива убийства, но они все же пытались убедить в этом присяжных.
Мне нужно узнать больше о Катрионе. Поговорить с Давиной. Также поговорить с Айлой. Узнать предысторию Катрионы у Айлы и узнать у Давины, чем Катриона занималась в последнее время, даже если на это уйдут все монеты в моем тайнике.
Тем не менее, я чувствую, что вот-вот окунусь в кишащие акулами воды, пытаясь найти единственную акулу, которая это сделала. Я глазею на потолок, мысленно перебирая данные и чувствую, как меня тянет в двадцати направлениях, пока я работаю со связанными за спиной руками.
Я видела, как душили Катриону, но, как бы я ни ломала себе голову, я ничего не могу вспомнить о ее убийце, кроме ощущения, что это был мужчина. В противном случае дополнительные связи лишь еще больше усложнят преступление, и мне придется постоянно распутывать эти нити, прежде чем они безнадежно запутаются.
Что касается «связанных рук», то здесь я не детектив. Не криминалист. И не констебль. Черт, я даже не мужчина. Несмотря на то, что и в современном мире мне это мешало, тут есть существенная разница: одно дело, когда тебе приходится плыть по реке против течения, и другое дело, когда тебя вообще не подпускают к реке.
Мне нужно расследовать преступление. Я подхожу для этой задачи, потому что убийца пришел из моего мира, о чем не могу рассказать следователю. Но я не могу спланировать день по своему желанию. Завтра я встану и отнесу Грею его кофе, и, если мне повезет, он будет держать меня в курсе расследования МакКриди, и, может быть, я добавлю два цента, но это все.
Я хочу сказать Айле, что мне нужно несколько выходных, чтобы я могла пойти и заняться расследованием.
Куда пойти? Как расследовать? Для этого мне понадобится МакКриди, и у меня нет никакого разумного объяснения, чтобы он позволил мне влезть в активную часть его расследования.
Я поговорю с Айлой, уговорю ее помочь мне получить больше доступа к расследованию.
Могу ли я рассказать ей о связи между убийцей Катрионы и моим убийцей двадцать первого века? Я не уверена. Мне нужно больше информации, и я должна действовать осторожно.
Спутанные нити затягиваются все туже, и от этого у меня кружится голова. Мне нужна бумага и ручка, чтобы привести мысли в порядок. Когда часы бьют полночь, я вполне уверена, что все уже в постели, поэтому пробираюсь по черной лестнице на второй этаж и направляюсь в библиотеку. Я крадусь по холодным полам, когда скрипит доска, и я замираю.
Что, если кто-нибудь застанет меня в библиотеке в этот час? Я не могу постоянно просить Айлу вытащить меня из очередной передряги.
Я говорю себе, что слишком остро реагирую. Если меня поймают, возьму книгу. Мне разрешено брать их, и вполне естественно идти за книгой в такой час, если не получается уснуть.
Я наклоняю голову, прислушиваясь, но дом замер. Я продолжаю путь в библиотеку. Подумываю зажечь лампу, но вместо этого просто приоткрываю шторы настолько, чтобы поймать лунный свет.
Сначала взять книгу. Это будет выглядеть правдоподобно, если кто-то войдет.
Проблема здесь в том, что в ту минуту, когда я начинаю просматривать книжные полки, я теряюсь в возможностях, каждая книга шепчет, чтобы ее сняли с полки. Викторианская фантастика, о которой, я не сомневаюсь, не слышал мой отец, современные произведения, потерянные со временем. Научные и исторические тексты всех видов, каждый из которых обещает познакомить с теориями и мыслями прошлого, их великолепные пергаментные страницы укрыты кожаными обложками.
Я игнорирую все эти искушения и направляюсь прямо к полке с текстами, которые могут заинтересовать подающего надежды криминалиста. Я достаю переведенную французскую книгу. Общая система токсикологии, или Трактат о ядах Матьё Орфила. Я сопротивляюсь желанию открыть ее, затем кладу на стол, чтобы схватить, если кого-нибудь услышу.
Я отодвигаю стул у письменного стола, когда раздается шорох, словно кто-то осторожно открывает дверь, и я встаю на ноги, сжимая в руках книгу.
Снова воцаряется тишина, но пока я стою там, держа книгу, по моему позвоночнику пробегает струйка осознания, та же самая, которую я ощутила сегодня, стоя рядом с телом Роуз и задаваясь вопросом, не мог ли убийца быть в толпе.
С книгой под мышкой я проскальзываю к двери. Бросаю взгляд на том в кожаном переплете и взвешиваю для понимания, можно ли использовать его в качестве оружия, если это не просто член семьи. Я не хочу, чтобы меня застали крадущейся с кочергой в руках. Также не хочу встречаться с убийцей, вооружившись только книгой по судебной токсикологии.
Черт возьми, я должна была взять нож. Я возвращаюсь к камину и беру кочергу. Книга в одной руке, кочерга в другой. Я смогу объясниться, сказав, что услышала подозрительный шум.
Проскальзываю в холл. Пробираясь по нему, проверяю каждую комнату, но задернутые шторы не позволяют разглядеть ничего, кроме очертаний мебели. Я выхожу в холл и размышляю, а затем направляюсь к лестнице. Когда ставлю ногу на первую ступень, раздается скрип, который исходит не из-под моих ног. Я вглядываюсь в темноту внизу. Ничего.
Я жду еще мгновение, напрягая слух. Когда становится тихо, напоминаю себе, что это старый дом, склонный к скрипам и стонам.
Э-э, нет, Мэллори, этот городской дом, возможно, и был историческим зданием в твое время, но в этом мире ему пятьдесят или шестьдесят лет. Благодаря прочной конструкции он подвержен скрипу не больше, чем моя квартира в будущем.
Тем не менее, любой дом может шуметь, и это, должно быть, то, что я слышала, потому что он затих и остается таковым.
Я продолжаю спускаться по лестнице с кочергой в руке, не слыша ничего, кроме одного-двух скрипов половиц под моими собственными ногами. Внизу останавливаюсь, чтобы посмотреть по сторонам, а затем шагаю к входной двери. Проверяю ее. Заперта. Иду к задней двери. Тоже заперта.
Спокойно. Это просто кто-то из домочадцев, пожелавший стакан воды среди ночи.
Я возвращаюсь в библиотеку и выдвигаю ящик стола, когда уверена, что слышу щелчок где-то в доме. Замираю. Затем встаю со своей книгой в руке. На полпути к двери понимаю, что оставила ящик открытым.
Я колеблюсь, но все-таки снова выхожу в гостиную и прислушиваюсь.
Отлично, я стала параноиком. Двери заперты. Никого постороннего нет. Я просто слышала эхо, отразившееся от высоких потолков, когда открывала ящик.
Последний взгляд в темный коридор, и я отступаю к столу. Лезу в ящик, где, как знаю, Айла хранит бумагу. Далее следует ручка, вынутая из держателя на рабочем столе. Это великолепная серебряная ручка с гравировкой, комбинированная с механизмом, от которой у моего отца потекли бы слюнки. Это второй раз, когда я думаю о нем за последний час, и каждое воспоминание вызывает ласковую улыбку, за которой следует волна паники.
Моему отцу очень понравилась бы эта ручка.
Когда вернусь домой, попытаюсь найти нечто подобное в антикварном магазине.
Что делать, если я не вернусь домой?
Что делать, если Катриона сейчас находится в моем теле?
Что делать, если я больше никогда не увижу своих родителей?
Делаю глубокие вдохи, чтобы успокоить мое бешено колотящееся сердце. Как там говорится о долгих, темных ночах души? Колдовской час, когда все мои худшие страхи воплотятся в жизнь, начиная с убийцы в доме и заканчивая тем, что я никогда больше не увижу своих родителей.
Не могу контролировать последнюю часть, за исключением того, что раскрытие убийства Катрионы может быть ключом к открытию врат. Может быть, я перенеслась во времени, чтобы остановить ее убийцу, прежде чем он нанесет новый удар. За исключением того, что это уже не тот парень, и я проделываю действительно дерьмовую работу, чтобы остановить его.
Я массирую виски, возвращаюсь к столу и снова сажусь.
Подношу ручку к чистой странице, чтобы застыть точно так же, как наверху. С чего начать? Какова начальная нить? Нынешние убийства? Первоначальная атака на Катриону? Или второе нападение — то, с которым я столкнулась, которое требует, чтобы убийца знал, что она помогает Грею и МакКриди?
Хватит. Не важно с чего начинать. Просто запиши все, что у тебя есть.
Убийство. Первая жертва. Арчи Эванс. Убит потому что владел информацией, которая нужна убийце. Что он знал?
Подождите.
Подождите секундочку.
Мы проверяли соседей Эванса по дому, пытаясь определить, чего хотел от него убийца. За что его пытали. Казалось, это было связано с антиэмигрантским движением соседей по дому. За исключением того, что это не заинтересовало бы современного убийцу. Каковы бы ни были его собственные убеждения, он преследует Эванса не для того, чтобы добыть информацию об антиэмиграционном движении девятнадцатого века.
Чего он хотел?
Он убил Эванса в течение двух дней после прибытия в этот мир. Он едва успел переместиться. Чего бы он хотел? Чего он мог хотеть?
Я вспоминаю свой первый день, когда я оказалась здесь. Когда проснулась в кровати наверху. Очнулась в чужом мире и теле. Чего я хотела тогда?
Ответов.
Кто я? Где оказалась?
Мне удалось получить ответы у Грея, прикинувшись, что ничего не помню.
Убийца не мог хватать каждого встречного и, прикинувшись потерявшим память, надеяться, что кто-то даст ему ответ на его вопросы.
Где я? Какой сейчас год? Какой день?
Черт возьми, он мог бы получить эти ответы, просто купив газету.
Какую информацию ему не удалось бы получить так просто?
Кто я?
Человек, в чье тело вселился убийца, знал Эванса. Он был связан с ним таким образом, что это означало, что у него была информация, необходимая убийце.
Кто я? Где живу? Чем зарабатываю на жизнь?
Ему не нужно было бы пытать Эванса для этого. Изобрази удар по голове и спроси, а если Эванс что-то заподозрит, тогда может убить его. Пытки означали, что ему нужно было больше.
Что мне нужно было, когда я только появилась здесь?
На самом деле, всё. Это было похоже на то, как если бы тебя бросили в чужую страну, где ты едва знаешь местный язык.
Как просыпаться по утрам? Каковы мои обязанности? Как я могу выполнять эти обязанности: где швабра, вода, мыло?
У меня был свой безопасный кокон, дом, полный порядочных людей, которые относились ко мне снисходительно. И все же мне нужно было больше, намного больше, все то, что я все еще выясняю, включая информацию об этом теле, в котором я оказалась. К счастью, сейчас у меня есть Айла, но те первые дни были постоянным облаком страха, что меня раскроют, потому что я ни черта не знала о Катрионе, и «проблемы с памятью» только завели меня далеко.
У убийцы было два варианта. Живи как человек, в чьем теле он оказался, или начни все сначала. Жить как этот человек — означало иметь дом, имущество и работу, но это также означало понимать жизнь этого человека так, как я не сделала с Катрионой.
Это то, чего он хотел от Эванса. Не просто «кто я?», а суть этого вопроса — расскажите мне все, чтобы я мог полноценно жить этой жизнью.
Откуда я родом? Что мне нравится? Как мне себя вести? Кого я знаю?
Вот почему ему нужны были пытки. Он схватил Эванса с намерением получить от него как можно больше, а затем убить его, чтобы замести следы и возобновить свою погоню за славой серийного убийцы.
Это означает, что потенциальный убийца Катрионы знал Эванса. Знал его достаточно хорошо, чтобы признать в нем источник бесценной информации.
Мне нужно узнать больше об Эвансе. Он жил со студентами. Был ли он тоже студентом? Может быть, на полставки? Подождите, МакКриди сказал, что он англичанин. Может быть, он приехал учиться в Эдинбург?
Он писал для газеты. Вечерний Курант. Работал ли он в офисе, с коллегами, или внештатно дома? Мне нужно будет спросить Айлу.
Я лихорадочно пишу, когда улавливаю отчетливый звук шагов.
Хватаю кочергу, подхожу к двери и вглядываюсь в темноту. Тишина.
Да пропади оно пропадом! Мои нервы ни к черту или же там кто-то есть. Я выхожу в гостиную.
— Эй? — Произношу я, потому что к этому моменту, если это просто Алиса, крадущаяся вокруг, чтобы посмотреть, что я делаю, я бы предпочла иметь дело с ней, чем постоянно отвлекаться.
Я иду по коридору мимо гостиной и столовой, но никого не нахожу.
— Если там кто-то есть, то я читаю в библиотеке, — услужливо сообщаю я, предполагаемому убийце.
Вздыхаю, крепче сжимая кочергу и возвращаюсь в библиотеку. Вернувшись к столу, останавливаюсь и оглядываюсь по сторонам. Ничего. Я кладу кочергу на рабочий стол, в пределах досягаемости, а затем выдвигаю стул, когда за моей спиной скрипит половица.
Глава 31
Я поворачиваюсь как раз в тот момент, когда фигура в темном плаще выскакивает из-за шторы. Он закрывает мне рот ладонью. Я толкаю его локтем в ребра, а затем поворачиваюсь и врезаю кулаком ему в живот.
Прежде чем он сгибается пополам, я мельком вижу мужчину среднего роста в черной маске. Затем понимаю, что «маска» — это темные волосы, падающие на лицо, когда он сгибается пополам от боли. Я хватаю его за волосы и приподнимаю голову.
— Саймон?
— Сдаюсь, — хрипит он, поднимая руки. — Я признаю поражение, прекрасная дева.
— Какого черта? — говорю я, когда он разгибается, держа руку на животе.
— Превосходно, Кэт, — хрипит он, пытаясь отдышаться. — Я полагаю, что заслужил это, пытаясь напугать тебя.
— Выпрыгнув из-за занавески? И это спустя два дня после того, как меня едва не убили?
Он смотрит на меня с сомнением.
— Два дня? Прошла неделя.
— Два дня назад на меня снова напали, и я провела целую проклятую ночь в тюрьме за то, что отбивалась от нападавшего, — я возвращаюсь к столу и убираю записи.
— Я ничего не слышал об этом, — оправдывается он, — я приношу свои извинения, Кэт. Я также благодарен, что остался жив, — говоря это, он потирает живот и корчит гримасу. — Кто научил тебя так драться?
— Это всего лишь опыт, приобретённый от двух покушений за последнюю неделю.
— Я не сомневаюсь и опять же, приношу свои извинения. — Он переводит взгляд на мои записи. — Что ты пишешь?
— Ничего.
Саймон делает несколько попыток вырвать из моих рук листы, но когда понимает, что я не намерена их отдавать, останавливается. Он присаживается на край стола, пока я прячу записи в лифе платья.
— Что ты здесь делаешь?
— Эм, это дом, в котором я работаю?
— Я имею ввиду почему ты внутри? Ночью. Как ты попал сюда?
— Открыл дверь ключом. Потому что это… дом, в котором я работаю. Я пришел на поиски еды. Я поздно встал и проголодался.
— Кухня двумя этажами ниже.
— Да, но я услышал, как кто-то двигался, когда был на лестнице. Пришел посмотреть, кто это был, и предупредить, что я в доме, чтобы не напугать.
— Вместо этого ты решил испугать меня?
— Потому что ты особенная. — Он ухмыляется. — Ты бы видела свое лицо. А теперь, если ты закончила допрос, у меня есть предложение.
— У-угу.
Он наклоняется и шепчет:
— У меня в комнатах есть маленькая палочка.
Это викторианский эквивалент приглашения в его комнату посмотреть его гравюры?
— Я не думаю, что мне нужно видеть твою палку, — говорю я. — Не сегодня.
— Увидеть мою палку? — он брызжет слюной. — Насколько сильным был этот удар по твоей голове? Я имею в виду, что у меня есть маленькая палочка опиума.
Я моргаю, прежде чем мне удается сказать:
— Нет, спасибо. В последнее время у меня и так достаточно проблем с сохранением ясности ума. Этот удар по голове подействовал на меня сильнее, чем я ожидала.
Я сосредотачиваю свое внимание на нем:
— Ты говорил, что у тебя нет идей, кто мог напасть на меня, ты не против, если я задам несколько вопросов? О себе. Так сказать, заполню провалы в памяти.
— Почему бы мне быть против? Ты говоришь, так будто просишь одолжения у незнакомца, Кэт. Мы ведь друзья, не так ли?
— Так и есть, но мне неловко признавать потерю памяти. Это заставляет чувствовать себя чудаковатой.
Это его отрезвляет, голос понижается.
— Мы никогда не должны испытывать таких чувств рядом друг с другом. Мир дает нам достаточно поводов для этого. Ты можешь спрашивать, что хочешь, и я отвечу столько, сколько смогу, и не буду судить за твои вопросы. — Он встречается со мной взглядом. — Никакого осуждения. Не между нами. Да?
— Да. Спасибо.
Мы спускаемся на кухню, где находим вчерашний хлеб и масло, а Саймон заваривает чай. Тогда я задаю ему вопрос. Начинаю с того, что расспрашиваю его о моем прошлом. Он не может здесь помочь — Катриона ничем из этого не делилась. Также он ничего не знает о ее подельниках. В этом случае он не хотел знать подробностей. Мне нужно будет поговорить с Давиной.
Если Катриона знала своего нападавшего, это показывает, что она была знакома с Эвансом через кого-то. Возможно, другого человека и не было, если все трое знали друг друга лично.
Соседи Эванса по комнате предположили, что он продавал информацию об их группе. Кому? Там могла быть связь между Эвансом, продающим секреты своей группы, и Катрионой, продающей полицейскую информацию Финдли. Могли ли они продавать одному и тому же человеку? Или связаны в одной и той же сети? Эванс дружит с кем-то в том мире, кого он использует, чтобы продавать свою информацию, и Катриона разозлила, или предала, того же человека, который пытался убить ее за это.
Это моя связь?
— Ты знаешь молодого человека по имени Арчи Эванс?
Саймон замирает и смотрит на меня.
— Эм, да. Парень, которого убил ворон-убийца. Ты помогла доктору Грею с его телом, не так ли? По крайней мере, Алиса так сказала. Этого ты тоже не помнишь?
— Я имею ввиду, знал ли ты его до того, как он был убит?
— На что ты намекаешь, Кэт? — он прищуривается, спрашивая.
— Я просто хочу знать, была ли я знакома с ним, потому что он показался мне знакомым.
Саймон расслабляется и пожимает плечами.
— Он писал для Вечерних Курант. Я читал тебе его статьи, возможно, упоминал его фамилию.
— А я когда-то говорила о нем?
— Нет, я такого не помню.
— Он жил с группой радикально настроенных студентов. Они против иностранцев и вообще против любого, кто не похож на них.
— Ты предполагаешь, что могла общаться с такими, как они?
— Надеюсь, что нет, но я не помню.
Он отрицательно качает головой.
— У тебя много недостатков, но фанатизм не один из них. Мы тогда вряд ли могли бы стать друзьями.
Что ж, засчитаем одно очко в пользу Катрионы. Но я также должна задаться вопросом, насколько хорошо Саймон на самом деле знал Катриону. Он кажется милым ребенком, и когда упомянул Алису, казалось, что любит ее. Знал ли он, что Катриона издевалась над ней? Сомневаюсь в этом, что заставляет меня задуматься, действительно ли группа Эванса могла быть ключом, и Катриона просто знала достаточно, чтобы скрыть свой фанатизм от Саймона. В конце концов, она была мастером показывать людям то, что они хотели видеть.
Этим я врезалась в кирпичную стену. У Саймона для меня ничего нет, и я болтаю еще немного, не желая, чтобы он чувствовал себя допрошенным и отвергнутым, прежде чем зевнуть и заявить, что давно пора спать.
Я вижу проблеск зацепки в нити, соединяющей Арчи Эванса с его убийцей и, возможно, с Катрионой. Это осознание заставляет меня проснуться как раз перед тем, как часы внизу пробьют пять. Я вскакиваю с постели с первыми лучами солнца, одеваюсь, выбегаю в коридор и тут же сталкиваюсь с бедняжкой Алисой, которая идет меня будить. Быстрое извинение, а затем бегу вниз по лестнице, чтобы начать свой день с того, что заберу поднос с завтраком для Грея. По словам миссис Уоллес, он уже встал, и я отказываюсь от утреннего хлеба и чая, чтобы отнести поднос в его комнату.
— Не хотелось бы, чтобы кофе хозяина остыл, — говорю я, выхватывая из рук ворчащей миссис Уоллес поднос.
Я поднимаюсь по лестнице так быстро, как могу, не опрокинув кофейник. У дверей Грея я останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Затем стучусь и жду приглашения войти.
Грей усердно работает, и эта картина заставляет меня улыбаться. Тут не просто «тяжелая работа до 6 утра», что для него нормально. Дело в том, что он, кажется, не сильно усердствовал с остальным: лишь перекатился с кровати на стул вместе с одеялом, которое сейчас было накинуто на плечи.
— Могу ли я надеяться, что под этим вы хотя бы одеты, сэр?
Он лишь хмыкает, что значит оба варианта возможны. Ставлю поднос и разжигаю огонь. Сейчас я намного лучше в этом разбираюсь, моя внутренняя девушка-гид сияет от гордости. Теперь я успеваю подготовить камин перед тем, как он ляжет спать, что также оказывается полезно когда он не работает в предрассветные часы, разжигая камин самостоятельно.
Я быстро справляюсь, и к тому времени он позволил одеялу упасть, чтобы показать, да, он пристойный, его рубашка почти застегнута. Он стряхнул одеяло, не переставая писать. Я беру одеяло и начинаю складывать. Он хмыкает, что, кажется, означает, что он сам сделает это, но я продолжаю аккуратное его складывать, а затем поднимаю носки и раскладываю их. Этим утром я стала прислугой месяца по той же причине, по которой я примчалась с его завтраком.
Когда я решаю, что была достаточно усердной, чтобы ослабить его защиту, я спрашиваю:
— Можем ли мы обсудить это дело, сэр?
Он продолжает писать, и мои надежды рушатся. Я не отступаю, собираясь спросить вновь о возможном времени, когда он будет готов поговорить об этом, но он вставляет ручку в держатель и поворачивается ко мне в своём кресле.
— У тебя есть какие-то мысли?
— Да, сэр. Я хотела бы вернуться к первой жертве, Арчи Эвансу, — отвечаю я с энтузиазмом.
На это он хмурится.
— Эвансу?
— Мы еще не установили цель пыток. Какую информацию пытался получить убийца? Это ведь говорит о том, что Эванс знал своего убийцу.
Он хмурится еще больше:
— Да?
— Да. — Тут я запинаюсь, потому что не могу сказать Грею, чего, по моему мнению, хотел убийца, и как это доказывает личную связь. — Я считаю, что мы должны рассмотреть очень высокую вероятность того, что они знали друг друга.
Его взгляд скользит обратно к бумаге, и я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.
— Я полагаю, что это возможно, — медленно произносит он. — Почему бы тебе не подумать об этом, Катриона, и представить свою теорию детективу МакКриди за чаем сегодня днем.
— Сегодня днем?
— Да. — Грей уже возвращается к своей работе. — Как бы я ни хотел заняться этим делом пораньше, мне нужно подготовить документ, и я опаздываю. Надеюсь, у меня будет время для расследования за чаем. Пожалуйста, предупреди мою сестру на случай, если она захочет присоединиться к нам.
С этим он возвращается к своей работе, тем самым отсылая меня.
Я вытираю пыль в библиотеке, затем пишу записку Айле, умоляя ее дать мне отгул на полдня, чтобы заняться расследованием. Также прошу полчаса ее времени, чтобы я могла получить совет о том, как действовать дальше. Знаю, что я хочу делать. Но не уверена, как это сделать в эту эпоху.
Я прилагаю записку к ее подносу с завтраком, который, как она предпочитает, остается за дверью после стука. Я не успеваю спуститься по лестнице, как слышу:
— Катриона?
Я спешу обратно и нахожу ее в коридоре. Она машет мне рукой, приглашая к себе.
Комната Айлы размером с комнату Грея. Обе достаточно велики, но я не ожидала от этого дома просторной опочивальни. Все помещения этого городского дома довольно четко разделены по назначению. Вы готовите на кухне, едите в столовой, сидите и встречаете гостей в гостиной, занимаетесь и читаете в библиотеке, спите в спальне. И Грей, и Айла выкроили уголок в своих спальнях: у него есть письменный стол для работы, а у нее — шезлонг для чтения. Стол Грея кажется втиснутым, там недостаточно много места для него, как будто Грей упорно настаивает на добавлении еще одной функции к тому, что должно быть простой спальней. Шезлонг Айлы вписывается гораздо лучше. Что у них общего? Обе спальни выглядят так, будто на них обрушился небольшой торнадо.
Я начинаю подбирать брошенный халат, но она отталкивает меня от него и сажает на стул. Затем она продолжает раздеваться. Я изо всех сил стараюсь не смеяться над этим. Викторианцы имеют репутацию ханжей, и в некоторых вещах это вполне заслуженно, но у них нет проблем с демонстрацией гораздо глубокого декольте, чем я бы решилась продемонстрировать в наши дни, и у них, по-видимому, нет проблем с тем, чтобы раздеться перед членом семьи того же пола.
С непростой одеждой и отсутствием молний — это все еще время, когда люди статуса Грея и Айлы могли ожидать, что камердинер или горничная помогут им помыться и одеться. Айла, кажется, не ждет помощи, но она раздевается и одевается так, как если бы привыкла делать это на глазах у других женщин.
Я замечаю, что ее нижнее белье отличается от моего. Вместо многослойных нижних юбок, которые носит Катриона, у Айлы легкая конструкция, похожая на клетку, чтобы добиться той же расклешенной юбки. Вероятно, легче, но я думаю, что буду придерживаться более теплых нижних юбок.
Я также замечаю еще кое-что. Ее отброшенные панталоны тоже имеют разрез между ног, но они хотя бы застегиваются на пуговицы. Я с удивление смотрю на это и решаю, что у меня есть новая цель викторианской моды — пуговицы на панталонах.
Она оглядывается через плечо:
— Я полагаю, ты не знаешь, как затягивать корсет? Я полагаю, даже осмелюсь сказать — надеюсь, в ваше время они не используются?
Я встаю.
— Угу. Ну, кроме как для игр.
— Игр?
— Костюмированные игры…эээ…интимного характера.
— Зачем кому-то хотеть…, - она качает головой, — нет не отвечай.
— Эй, это сексуально, — смеюсь я, — и на самом деле они не такие неудобные, как я думала. В некоторых книгах, которые я читала, говорилась, что корсеты едва ли не орудие пыток.
— Это потому, что и близко ты не зашнуровываешься так туго, как это делала Катриона. Раньше мне было интересно, как она двигалась в нем. Хотя я подозреваю, что ее целью было не столько уменьшение талии, сколько увеличение…
— Ее буферной полки? — заканчиваю я, от чего Айла смеется.
— Да, — говорит она, — хотя у меня никогда не было впечатления, что она использовала это, чтобы добиваться парней.
— Не, — говорю я, — для Катрионы это было отвлекающим фактором. Тебе многое может сойти с рук, когда парни пялятся на твою грудь. Я никогда не осознавала, насколько сильно, пока у меня внезапно не появилось это, — я показываю на свое декольте. — Это и дар, и проклятие. Я постараюсь использовать свою новую силу с умом.
Я сильно затягиваю ее корсет.
— Нормально?
— Достаточно хорошо для меня, так как я не ищу себе пару, и у меня нет потребности, или активов, чтобы отвлекать. Она поднимает чехол для корсета и стягивает его через голову.
— Теперь объясни мне эту зацепку, которую вы ищете.
Она так похожа на своего брата, что я невольно улыбаюсь, и перестаю улыбаться, вспомнив его реакцию на мой довод.
— Катриона? — окликает она и после минутного молчания продолжает: — Или я должна называть тебя Мэллори? По крайней мере, когда мы наедине?
— Я помню, что слышала цитату о том, что нет звука слаще, чем звук нашего собственного имени, и, черт возьми, мне странно приятно его слышать. Но из соображений безопасности нам, вероятно, следует придерживаться Катрионы.
— Я вполне способна не оступиться. Значит, Мэллори. Итак, зацепка. Ты не спешишь ею поделиться. Почему?
— Потому что твой брат отверг эту идею.
— Мой брат не знает, что ты детектив.
Это так, но и она также не знает всей истории.
Я подумываю рассказать ей, что привела с собой убийцу. Но если я скажу ей, обязана ли она рассказать об этом своему брату? Не наврежу ли я их отношениям, если поделюсь с ней подробностями расследования, которые она не может рассказать? Это достаточно веская причина, чтобы скрывать от нее эту информацию? Я все еще не уверена. Лучше подожду до тех пор, пока утаивание информации не поставит под угрозу расследование.
Конечно, есть и другое решение этой проблемы. И оно нравится мне гораздо больше, чем хранить секреты от Айлы.
— Может быть, нам стоит рассказать обо мне доктору Грею, — начинаю я. — Тогда он отнесся бы к моим теориям более серьезно.
— Мы не можем, — говорит она, — не сейчас. Пожалуйста. Мне нужно найти способ убедить его в правдивости твоей истории. Я исхожу из того, что абсолютное доказательство невозможно, и он будет бороться с этим. Более того, это будет отвлечением, которое он не может себе позволить. У него есть это дело, невероятно важное для Хью, а также документ, невероятно важный для самого Дункана.
Она пристально смотрит на меня.
— Если бы речь шла только, чтобы убедить его, что ты не Катриона, я бы попыталась сделать это ради расследования. Я не могу. Это обнаружит возможность прохождения через время, это открывает бесконечные возможности, и он не сможет просто игнорировать этот факт.
Когда я не отвечаю, она продолжает:
— Когда мы росли, наша мать всегда называла мозг Дункана буйным щенком. Дайте ему игрушку, и он будет яростно атаковать. Помашите перед ним более яркой, блестящей игрушкой, и он бросит первую, чтобы преследовать вторую. Это то, с чем он борется всю свою жизнь. Он должен заставлять себя фокусироваться на чем-то одном и не отвлекаться на обещания другого. У него невероятный ум, но он требует невероятной дисциплины.
Я понимаю, что она имеет ввиду. В современном мире это можно назвать легкой формой СДВГ (СДВГ — Синдром дефицита внимания и гиперактивности). Но я не уверена, что ему следует это контролировать, не в его возрасте. Грей может изо всех сил стараться не отвлекаться, но, судя по тому, что я наблюдала, как только он находит свою цель, он крепко за нее держится. Иначе он был бы сегодня со мной, расследовал это дело, а не заперся со своей бумагой.
Беспокойство Айлы попахивает синдромом старшего брата. Она до сих пор не верит, что ее младший брат может делать что-то самостоятельно, желает решить проблемы за него. Тем не менее, я здесь новичок, и даже предположить, что она нянчится с ним, означает предположить, будто я знаю этого человека лучше. Но это не так, я просто думаю, что могла бы, как человек со стороны, видеть его более ясно, мой взгляд не искажен прозрачными слоями его более молодых личностей.
— Пожалуйста, Мэллори, — говорит она. — Поверь, я знаю, как думает мой брат. Мы расскажем ему. Как только его работа будет закончена, или когда расследование зайдет в тупик. А до тех пор я разберусь с любыми сомнениями относительно твоих доводов. Итак, зацепка?
— Я думаю, что первая жертва, Арчи Эванс, знал убийцу.
Я привожу свои аргументы, избегая говорить о том, что мучитель Эванса, возможно, был человеком из будущего. И мои доводы слабы без облечения правды, и Грей был прав отмахнувшись от моей теории. Если Айла сделает то же самое, я признаюсь ей, но она только говорит:
— И что ты собираешься делать с этим?
— Нужно узнать об Эвансе. Нужно исследовать его комнату, но я больше не могу появляться на глазах у его соседей по комнате. Я сожгла этот мост.
— Могу я спросить почему? — спрашивает Айла, застегивая блузку.
— Их главарь заставил меня разбить об него стол.
— Заставил тебя?
— Все вышло неудачно. Однако, я подружилась с хозяйкой дома, которую похоже достали эти маленькие засранцы. Надеюсь, она и есть мой пропуск в дом и, возможно, в комнату Эванса. Мне просто нужно несколько свободных часов и эээ… указать направление. А также совет, чтобы я не наговорила чего-нибудь грубого или странного, из-за чего мне пнут под зад.
— Другими словами, ты хочешь чтобы я пошла с тобой.
— Нет, мне просто нужен…
— Напарник. Тот, кто понимает этот мир и поможет тебе. Тот, кто не «сжег мосты» с друзьями Эванса и тот, кто может получить от них информацию.
— Я не думаю, что…
— Да и…, - она лукаво смотрит на меня и улыбается, — и также тебе нужен отгул на полдня, не так ли, мисс Катриона? Полдня, которые может разрешить только хозяйка дома.
— Ты шантажируешь меня, чтобы я взяла тебя с собой?
— Да, конечно. Теперь соберись, а я сообщу миссис Уоллес, что мне понадобится твоя помощь с покупками.
Глава 32
Итак, я пошла играть в викторианского детектива с Айлой. Если бы на меня надавили, я бы признала, что счастлива от ее присутствия рядом со мной. Да, полезно иметь кого-то, кто знает город и обычаи, и еще лучше, что я могу облажаться и нуждаться в помощи. Но еще она мне нравится, и пока я в этом времени, хотелось бы узнать ее получше. Она также единственный человек в этом мире, с которым я могу быть собой. Так что, да, я рада, что мы вместе, даже если я беспокоюсь, что это не совсем безопасно. Вот почему я бы пошла одна, если бы у меня был шанс.
Мы идем в Старый город. Если нам понадобится извозчик, мы наймем его по дороге домой, но стоял великолепный день с редкими солнечными лучами. Прогулка также дает нам возможность сначала заглянуть в небольшой магазин на Принсес-стрит, который обслуживает «дам» Нового города. Это викторианский эквивалент The Body Shop или Sephora, где есть все, от кремов до косметики. Однако «косметика» — это не тушь и помада. Судя по тому, что я видела, этого мало. Вместо этого у них есть крошечные ампулы, рекламируемые как косметические средства, вроде ртути для ресниц. Или вы можете осветлить свои веснушки и солнечные пятна с помощью сульфата свинца. Айла указывает на них и уверяет меня, что тоже их избегает — преимущество практикующего химика.
Я беру баночку крема для рук, который пахнет чайной розой, и продавщица клянется, что мои руки будут гладкими как шелк. Почему-то я подозреваю, что это обещание не распространяется на потрескавшиеся руки горничной, но если я собираюсь потратить часть наличных в своем кармане, лосьон для рук находится в верхней части моего списка самых разыскиваемых вещей. Когда переворачиваю банку в поисках списка ингредиентов, продавщица смотрит на меня с таким прищуренным взглядом, которого я не видела с тех пор, как Мэллори в раннем подростковом возрасте забредала в MAC Cosmetics со своими друзьями.
Даже после того, как я поставила банку, она продолжает смотреть на меня. Подходит Айла, и я шепчу:
— Я пропустила табличку «Горничным запрещено»?
— Нет, но возможно, что ты здесь не в первый раз.
— Ах, верно. Кошечка Легкие Пальцы снова наносит удар.
— Кроме того, да, это не тот магазин, который часто посещают слуги, — она наклоняется к моему уху: — И тебе не нужен этот крем. Это завышенная цена и почти наверняка фальшивка. Позволь мне придумать что-нибудь для тебя дома.
— Я могу приготовить это сама? Под присмотром?
— Конечно, — говорит она с улыбкой. — Я тоже рада поделиться моей работой, как и мой брат. Хотя я подозреваю, что мою ты найдешь гораздо менее интересной. Если тебе нравится запах этого крема, то здесь мы закончили. Теперь у нас есть подарок для хозяйки пансиона.
Она относит банку продавщице, которая упаковывает ее в самую изысканную упаковку. Айла что-то бормочет, а женщина улыбается и штампует на упаковке замысловатый логотип магазина. Затем мы уходим.
По дороге я спрашиваю Айлу о Катрионе. Это тупик. Она ничего не знает о девушке, кроме того, что та, похоже, из семьи среднего класса. Катриона больше ничего не сказала о себе ни Айле, ни МакКриди. Мне остается надеяться, что Давина знает больше.
Мы подходим к пансиону и проскальзываем к черному ходу, который, по мнению Айлы, ведет к кухне и личным покоям хозяйки.
Прежде постучаться, Айла роется в своей маленькой сумочке в поисках жестянки и протягивает ее.
— Мятные леденцы?
Я смотрю на крошечные леденцы. Они размером с Тик Так, но больше похожи на обезболивающее.
— Да. Это всего лишь мятные леденцы, — отвечает она. — Я делаю их сама.
Я беру один. Это интересная консистенция, нечто среднее между твердой карамелью и быстро растворяющейся мятой. Крепкий, но с приятным вкусом.
Айла выхватывает два и затем стучит.
Она выбрала подарок с умом. Как только миссис Троубридж видит печать магазина, она замешкалась, прежде чем пригласить нас. Я объясняю, что ужасно переживаю из-за сломанного стола и беспорядка, случившегося на днях, и что хотела принести ей небольшой презент в виде извинения. Не думаю, что ей нужно мое оправдание. Черт, я даже не уверена, что она слышит меня, пока она не втолкнула нас внутрь.
В течение двух минут я обыскиваю комнату Эванса, пока Айла развлекает хозяйку. Айла заметила, что миссис Троубридж выращивает укроп, розмарин и пиретрум, которые, по-видимому, являются средством для лечения артрита, и это дало Айле источник беседы. Она объяснила, что ее юная подруга, я, надеялась увидеть комнату «бедного убитого парня» и засвидетельствовать свое почтение, и между получением подарка и поиском кого-то, с кем можно поговорить о траволечении, хозяйка была слишком счастлива, чтобы подвергать сомнению странную просьбу. Она заверила меня, что мальчики на занятиях, и меня никто не побеспокоит.
У Эванса была своя комната, хотя она даже меньше моей. Мне потребовалось двадцать минут, чтобы провести тщательный обыск. Я нашла учебники, все засунутые в пыльный угол, предполагающие, что он был недавним выпускником. Один порнографический роман, спрятанный там, где его не найдет хозяйка. Одну трубку для гашиша, часто используемую, последний раз — недавно. Остаток внутри предполагает наличие опиума.
Эта трубка наводит на мысль, но я пока отбрасываю ее в сторону. Роюсь в одежде и туалетных принадлежностях, но не нахожу там ничего спрятанного. На видном месте лежит альбом с вырезками из его газетных статей. Просматриваю, а затем кладу альбом в сумку, которую взяла с собой для нашего предполагаемого похода по магазинам. Да, я чувствую укол совести, беря альбом, который захотела бы получить его семья, но у меня нет времени читать здесь, и я сомневаюсь, что смогу порыться в старых газетах в библиотеке… если здесь есть публичная библиотека. Кроме того, прошла неделя со дня смерти Эванса, и не похоже, чтобы кто-либо пришел забрать его вещи или попросил их упаковать.
И только к концу обыска нахожу что-то действительно интересное. Я проверяю куртки Эвана, когда слышу шорох бумаги. Обшариваю все карманы. Пустые, если не считать облепленного ворсом надкусанного хамбага (сваренные вкрутую полосатые традиционные сладости) и одинокого пенни.
Я снова охлопываю куртку. Определенно слышу шорох. Раскладываю куртку на кровати и проверяю швы, пока не нахожу небольшой распоротый участок. Я вспарываю его еще немного и просовываю пальцы, чтобы найти сложенный лист бумаги.
Разворачиваю листок. Это набросанный список из пяти адресов. Два верхних были вычеркнуты. Рядом со следующим стоит дата, несколько дней назад, со знаком вопроса.
Когда я складываю записку, замечаю надпись на обратной стороне. Разглаживаю. Написано совсем другим почерком, и когда я вижу что там, я моргаю, затем читаю еще раз.
Катриона Митчелл.
Родилась в 1850 году в Эдинбурге. Возможно, фамилия ненастоящая. Не обращай внимания на любые судимости Митчелл, начиная с 1865 года. Они у меня есть. Мне нужно что-то, чем я смогу отплатить этой девице за предательство.
Я снова перечитываю записку, обдумывая ее, когда слышу на лестнице топот ботинок. Быстро засовываю бумагу в лиф, затем беру блокнот с тумбочки, проверяю почерк и засовываю его в сумку.
Выхожу из комнаты, когда один из соседей Эванса поднимается по лестнице. Это тот, кто вчера занимался, и кто пытался обуздать остальных.
Он моргает, глядя на меня в тусклом свете.
— Какого черта ты здесь делаешь… — он останавливается и тычет пальцем в сторону лестницы. — Возвращайся назад. Томас в гостиной.
Я киваю и протискиваюсь мимо него. Затем спускаюсь по лестнице и влетаю на кухню, где Айла пьет чай с миссис Троубридж.
Айла начинает улыбаться мне, а затем с шумом поднимается.
— Моя дорогая девочка. Ты выглядишь испуганной, — она подходит и ободряюще похлопывает меня по спине. — Должно быть, это было так трудно для тебя. Я знаю, ты была сильно привязана к юному Арчи.
Записка, которую я нашла, ввела меня в смятение, и в сочетании с тем, что меня чуть не поймали в комнате, я, вероятно, немного побледнела. Скорее всего, Айла думает, что я изображаю горе для миссис Троубридж.
— М… мне нужно подышать свежим воздухом, — говорю я. Поворачиваюсь к хозяйке и делаю реверанс. — Большое вам спасибо за вашу доброту, мэм. Надеюсь, я не доставила вам хлопот.
— Вовсе нет, дитя. Мне так приятно знать, что у Арчи был друг, который скорбит по нему. — Она бросает взгляд в сторону суматохи в передней комнате, когда мальчики возвращаются после учебы. — Ему следовало бы пожить подольше. Он был милым парнем.
Айла прощается и записывает что-то на клочке бумаги, обещая миссис Троубридж, что это будет «именно то, что нужно» для ее артрита. Затем она выводит меня за дверь, и мы уходим.
Только когда мы сворачиваем за угол и останавливаемся, я передаю Айле записку, которую нашла. Она читает ее, а затем смотрит на меня.
— Катриона снова наносит удар, — бормочу я. — Заводит друзей, куда бы она ни пошла.
— Я не уверена, на кого я больше злюсь — на нее за то, что она попала в такие передряги, или на этого молодого человека за его мстительность. Значит, Арчи знал Катриону?
— Это не его почерк. — Я показываю ей книгу с его записями. Затем переворачиваю записку. — Эта сторона, с адресами, была написана им самим. Но не оборотная сторона. Это кто-то просит его раскопать компромат на Катриону.
— Он написал адреса после получения этой записки.
— Точно? Но записка была спрятана. Информация о Катрионе вряд ли волнует его соседей по дому. Я думаю, он скрывал адреса, что наводит на мысль, что написал их первыми. Кроме того, она была сложена вместе с адресами внутри, и нет никаких признаков того, что ее когда-либо складывали в другую сторону.
Она изучает записку.
— Ты права. Это ужасно умно.
— Ничего особенного, просто детективная работа. Это говорит о том, что он обсуждал с кем-то эти адреса. А затем этот человек сделал запись о Катрионе на противоположной стороне листа и, конечно, Эвансу нужно было сохранить эти записи.
Она кивает, пока мы идем, и продолжает кивать, как будто обдумывая это. Я тоже погрузилась в свои мысли. Если я мысленно отойду от связи в записке между Катриной и Эвансом, там будут полезные данные о ее прошлом. Возможно, я смогу использовать это, чтобы выяснить, кто пытался ее убить.
Затем, не оглядываясь, Айла как бы небрежно произносит:
— Чего ты мне недоговариваешь, Мэллори?
Я не отвечаю.
После паузы продолжает:
— Ну, я должна быть благодарна за то, что ты не пытаешься лгать, что ничего не скрываешь. Ты должно быть шокирована связью между убийцей и Катрионой. Разве это не невероятное совпадение? Ты ведь сама говорила, что не бывает совпадений, а это значит, что у тебя есть объяснения этому.
— Я хотела бы проверить этот адрес, — указываю на третью запись, рядом с которой вопросительный знак и дата.
— Правда? Или просто уходишь от ответа?
— Правда. Хотя у этого есть дополнительная привлекательность, позволяющая мне уклониться от вопроса, на который пока не хочу отвечать. Да, я лишь слегка удивлена связью между Эвансом, Катрионой и третьим лицом.
— Значит этот третий — убийца?
Я протягиваю бумагу.
— Где это? И не пытайся утаить ответ ради моей безопасности, иначе я просто подойду к тем парням, сверкну грудью и очень мило спрошу.
Она фыркает:
— Почему-то я не могу себе представить, как ты «сверкаешь» своей грудью или мило спрашиваешь.
Я опускаю взгляд.
— Пожалуйста, сэр, может вы могли бы мне помочь. Я пытаюсь найти дом моей пожилой тети, которая недавно переехала, и кажется, что меня послали совершенно не в тот район. Я всего лишь бедная доярка из деревни, совсем одна в большом городе и так напугана. — Я прочищаю горло. — Ладно, последняя часть, возможно, перебор.
— Зависит от того, нужны ли тебе указания или карета с сопровождением.
— И колени, чтобы сидеть на них?
Она давится смехом.
— Да, я полагаю, что карета была бы, к сожалению, переполнена, заставив тебя устроиться на коленях. — Она качает головой и берет записку. — Это примерно в полумиле ходьбы. Пойдем со мной.
Мы стоим перед магазином игрушек, и я пялюсь на него так, словно мне снова шесть лет, и я стою перед подобным местом в Нью-Йорке. В детстве этот крошечный магазинчик разочаровал бы меня по сравнению с яркими и красочными магазинами, к которым я привыкла, но, став взрослой, я испытываю настоящую ностальгию по миру, который видела только на рождественских открытках и в праздничных фильмах. Место викторианской магии, с марионетками, танцующими в витрине, и поездом, готовым пыхтеть вокруг базы.
— Каплан, — бормочет Айла, глядя на вывеску, — разве это не то, против чего выступали друзья Эванса?
— Магазина игрушек?
— Эмигрантов.
Я непонимающе смотрю на нее.
— Владельцы — русские евреи-эмигранты, — говорит она.
Я собираюсь спросить, знает ли она их. Затем до меня доходит: название магазина. Да, если напрячься, я, наверное, смогу распознать Каплан как еврейскую фамилию, но для меня это ничего не значит. Не следует предполагать, что кто-либо с еврейской фамилией обязательно является эмигрантом. Или не следует предполагать это лишь в том случае, если находишься в Ванкувере двадцать первого века.
Тогда я задаю другой вопрос:
— Откуда ты знаешь, что они русские?
— Я оговорилась, — отвечает она. — Они могут быть из славянских стран. Они также могут быть ранними эмигрантами. У меня есть подруга, дед которой бежал из России после казни Григория Пятого. Как она говорит, из огня да в полымя, но, по крайней мере, это казалось в половину менее опасным для жизни. Дело в том, что это устоявшийся бизнес, работающий под откровенно иностранным именем, и поэтому он мог привлечь внимание друзей Арчи Эванса.
Я хмурюсь, разглядывая магазин.
— Я удивлена, что он работает, ведь сейчас Шаббат.
Она удивленно вскидывает брови.
— Это ведь не воскресенье, Катриона.
— Для евреев Шаббат — это суббота.
Эмоция похожая на грусть проскальзывает по ее лицу.
— Ах. Я этого не знала. Моя подруга никогда особо не делилась со мной своей верой. Боюсь, это отметило бы ее как чужую, даже со мной. Если бы они закрывались в субботу, они бы стали чужаками, — она кивает в сторону магазина. — Так что они не закрываются. А по субботам может быть очень многолюдно. Некоторые местные фабрики стали разрешать своим рабочим уходить после полудня, чтобы провести выходные со своими семьями.
— Угу, мы еще не в эре двухдневных выходных.
— Хм?
Я качаю головой:
— Ничего важного. Что касается магазина, находящегося в списке Эванса, мы знаем, что эта группа выступает против эмиграции. Мы знаем, что он кому-то продавал информацию об их деятельности. Если это место было мишенью, возможно, это то, что он продавал.
Я прохожусь по списку.
— Какой из них еще есть поблизости?
— Последний — через квартал.
— Давай взглянем.
Глава 33
Мы находимся напротив следующего адреса. Как и магазин игрушек, он находится в одном из лучших районов Старого города. Этот адрес является частной резиденцией в закрытом районе. Айла покупает две свежих буханки хлеба в ближайшем магазине, затем мы поднимаемся по лестнице к нужному адресу и стучим в дверь. Дверь приоткрывается. После паузы женщина с ребенком на руках открывает ее до конца, продолжая глядеть на нас с подозрением.
— Да? — говорит она.
— Мы ищем миссис Райан, — говорит Айла. — Нам дали этот адрес.
— Здесь нет никакой миссис Райан, — отвечает женщина с сильным ирландским акцентом и начинает пятиться.
— Подождите! — говорит Айла. Она улыбается малышу. — Поскольку у нас нет настоящего адреса миссис Райан, мы не можем доставить ей этот хлеб. Может быть вы возьмете его?
Женщина изучает Айлу, прищуривает глаза. Затем черты ее лица расслабляются, она качает головой и бормочет:
— Нет, спасибо, мэм. Вы должны найти свою миссис Райан.
Дверь закрывается, и мы спускаемся по лестнице, чтобы постоять во дворе.
— Значит, не эмигранты, — говорю я. — И мне кажется, или она вела себя странно?
Айла пристально смотрит на меня мгновение. Потом она смеется.
— Они, безусловно, были эмигрантами. Разве ты не слышала ее акцент?
— Они ирландцы. Это не одно и то же, верно?
— Это безусловно одно и то же, — она засовывает батоны в мою сумку. — У нас может быть какое-то количество эмигрантов из Восточной Европы и других частей света, но Великий голод привел сюда толпы ирландцев, и многие шотландцы были не рады их видеть.
— Великий голод? О, это Картофельный голод?
Она кивает.
— Прошло двадцать лет, но все еще есть место предрассудкам. Вот почему она так настороженно отнеслась к принесённому нами хлебу. Я думаю, вероятно поэтому эта семья в списке. Покажи мне его еще раз?
Айла говорит, что первые два адреса находятся в районе, который нам небезопасно посещать в одиночку, но один адрес из списка находится по дороге в Новый город.
Когда мы добираемся до нужного района, я вижу вокруг кишащие людьми трущобы.
— Хм, ты сказала, что другие адреса мы не должны посещать одни. Разве они хуже этого?
— Да, хуже.
Я смотрю по сторонам, пытаясь представить.
— Есть районы со зданиями высотой десять этажей, без воды и канализации. Одно из таких зданий на Хай-стрит рухнуло, когда Дункан учился. Семьдесят семь жителей. Тридцать пять погибших. Лектор повел своих учеников-медиков к месту аварии, но не для того, чтобы помогать раненым. Это было просто очередным упражнением. Тела все еще лежали под обломками здания, и Дункан…, - она резко вздыхает, — это сильно повлияло на него.
Она смотрит на меня.
— Я знаю, что мой брат может показаться отстраненным и прямодушным, но он по-прежнему каждый год отправляет деньги семьям погибших. Анонимно, конечно. Даже я не должна знать.
— Значит ничего не меняется? — я развожу руками. — Все по-прежнему?
— Что-то делают. Расчищают трущобы. Ты увидишь уведомления на домах. Здания сносят, а людей просто выселяют. Никакой компенсации. Никакой помощи. Их гонят, как крыс. Конечно, мотивируя тем, что все это для их же блага, и все что им нужен этот небольшой толчок.
Горькая ирония звучит от ее слов. Значит, и в этом времени ничего не изменилось. Бедным просто нужен пинок под зад, чтобы отнести их к среднему классу.
— Нужда, она давит, — продолжает Айла, оглядываясь по сторонам. — В прямом смысле этого слова. Я вижу это, я, как Дункан на месте тех развалин. Раздавленная. Я хочу бежать к каждой двери с одним из этих батонов, убедиться, что сегодня вечером у всех есть еда в животе. Но что потом? Возможно, вместо одного батона на всех я могла бы опекать семьи и заботиться об их нуждах. Однако большинство этого не хотят. Другим такая помощь не подойдет, они растворяются в бутылке спирта или опиумной настойки, в зависимости от того, что притупляет эту боль, — она машет рукой на многоквартирные застройки.
Мой взгляд падает на девочку около пяти лет, одетую в лохмотья, в ее руках огромная кипа белья. Затем я замечаю мужчину, подпирающего косяк, он пьян или одурманен, в его глазах пустота.
— В твое время все лучше? — спрашивает Айла, с надеждой в голосе. — Пожалуйста, скажи, что это так.
— Местами лучше, — отвечаю я, — но не так хорошо, как следовало бы. Там, где я живу, в Ванкувере, у нас много бездомных. Люди, живущие на улицах. Даже после многих лет патрулирования я не смогла избавиться от желания помогать. С некоторыми получилось, но этого никогда не казалось достаточным. Большинство отказывались от приюта или клиники. Пристрастились к наркотикам и алкоголю, как ты и говоришь. Или страдают психическими заболеваниями. Много психических заболеваний. И потом, для некоторых это выбор, как бы трудно это ни было представить. В конце концов, мне пришлось признать, что, как бы я ни хотела помочь им всем, они люди, а не бездомные кошки.
— Не бездомные кошки, — Айла задумчиво повторяет мои слова, — Да, это то, что мне пришлось понять, и это было трудно.
Она достает мятную конфету из своей жестянки.
— Возьми Алису. Когда Хью привел ее ко мне, моим побуждением было удочерить ее. Нанять ребенка работать в моем доме? Точно нет. Хью выступал против удочерения, и это может быть худшая ссора, которая у нас когда-либо была. Дункан не вмешивался, но попросил меня нанять Алису на месяц, прежде чем принимать какие-либо решения, и я довольно скоро поняла свою ошибку. Для меня быть таким ребенком, усыновленным в благополучной семье, было бы воплощением мечты. История из романов. И все же Алиса убежала бы, если бы я предложила это. Она хочет зарабатывать себе на жизнь, а все остальное попахивает благотворительностью и обязанностями. Я обучаю ее, и ей это очень нравится, и я надеюсь облегчить ей жизнь, в которой мечты возвышаются над ее реальным общественным положением. Но это медленный процесс.
— И она все-таки не бездомная кошка.
— Да, это так, — Айла криво улыбается.
Мы поднимаемся по шатким ступеням в квартиру размером в половину моей маленькой квартиры в Ванкувере. В квартире проживают две ирландские семьи и их дети. Одна из женщин убирает, а другая ухаживает за самыми маленькими детьми, а старшие помогают отцам, занимаясь пошивом у окна.
Квартира… Я стесняюсь использовать слово «убожество». Оно может означать, что они живут в собственной грязи, а это совсем не так. Они сделали все возможное из того, что могли, но никакая чистка не сотрет древесную и угольную копоть, осевшую на каждой поверхности, и никакая полировка единственного окна не рассеет мрак.
Я все думаю о той тюремной камере и о том, как я провела ночь в углу, сжавшись в ужасе, ожидая возможности сбежать. Эти люди не могут сбежать. Я видела тяжелую жизнь в Ванкувере и знала, что за дверями многоквартирного дома в Старом городе я найду условия, при которых самое худшее будет выглядеть как роскошная жизнь. Но я еще не готова к этому, и, к своему стыду, мне не терпится снова выйти на улицу.
— Я рада, что они взяли хлеб, — бормочет Айла после нашего ухода.
— Я заметила, что у одного из младенцев круп.
Женщина продолжает говорить о том, какие лекарства могла бы отправить, и возьмут ли они также корзину с другими вещами. Я все еще в слишком сильном шоке, чтобы понять ее слова. Слишком сильный шок, чтобы переварить то, что я вижу чуть позже.
Мы идем по улице, и я поворачиваюсь на крик позади меня. Это просто мужчина кричит на пробегающего мимо ребенка, толкающего женщину. Но когда я поворачиваюсь, кто-то выходит с боковой дороги, а затем быстро отступает, пятясь назад. Одно это не привлекло бы моего внимания, улица запружена снующими людьми. Я не знаю, почему заметила это, что свидетельствует о моей озабоченности, потому что, когда приходит узнавание, я не могу поверить, что это заняло даже долю секунды.
— Подожди здесь, — говорю я Айле, возвращаясь к перекрестку.
Я всматриваюсь, пытаясь увидеть отступившую в сторону фигуру с темными волосами, среднего роста. Улица многолюдна, но я должна была увидеть его, но я не вижу.
Возвращаюсь к Айле, когда она направляется в мою сторону.
— Ты вызывала Саймона…?
Я останавливаюсь на полуслове, качая головой. Сейчас не двадцать первый век, когда она может послать смс Саймону, чтобы он забрал нас.
— Есть ли какая-то причина, по которой тут может быть Саймон? — спрашиваю я.
— Саймон?
— Ты просила забрать нас в этом районе?
— Конечно, нет. Если мы захотим поехать домой, то просто наймем экипаж. Ты хочешь сказать, что видела Саймона?
Мы вместе возвращаемся к перекрестку. Его нет, и никаких признаков его присутствия.
— Возможно, это был кто-то похожий на него? — предполагает она. — Он симпатичный молодой человек, но не необычный в своей внешности.
— Это был Саймон. Он заметил, что я оглянулась и скрылся из виду.
— Это очень странно, — говоря Айла хмурится.
— Могут ли у него быть дела здесь? Причина, по которой он может быть в этом районе?
— Нет, сегодня во второй половине дня похороны. Он должен быть в конюшне, чистить карету.
Мы идем молча, Айла не начинает разговор, позволяя мне погрузиться в свои мысли, пока двигаемся обратно в Новый город.
Ранее мое внимание привлекла трубка для гашиша Эванса. Буквально прошлой ночью Саймон предложил мне опиум. Я установила связь, но не продолжила ее, как если бы обнаружила, что они оба любят играть в гольф. И все же общее хобби означает возможность пересечения их жизненных путей.
Двое молодых людей примерно одного возраста, оба употребляют опиум. Не совсем надежная связь. Но есть Катриона. Тот, кто написал записку, что сейчас в моей сумке, знал некоторые подробности ее прошлого, те, которыми можно поделиться с друзьями.
Катриона и Саймон — друзья. Вероятно, также имеют место романтические отношения, пусть и случайные, и человек, который, скорее всего, убьет женщину, является ее партнером. И все же мне трудно представить подобное от молодого человека, с которым я вчера пила чай.
За исключением того, что если убийца прыгнул в тело Саймона, то сейчас это не Саймон. Я бы никогда не встретила настоящего Саймона.
Если бы убийца знал, что Катриона и Саймон были друзьями, порой с привилегиями, он мог бы сыграть эту роль. И он бы знал это, если бы это был один из тех лакомых кусочков, которые он получил от Арчи Эванса.
Саймон утверждал, что не знает, где Катриона продавала украденное, ничего не знает о ее прошлом или ее сообщниках. Его оправдание, что он не вмешивался в эту часть ее жизни, имело смысл, но это также могло быть тем, что таким образом современный убийца прикрывает свои пробелы в знаниях о Саймоне.
Катриона умела предавать своих друзей. Например, продать, как она сделала с констеблем Финдли и, судя по тому, что говорила Давина, она делала это со многими другими.
Айла нанимает работников, у которых были проблемы с законом. Включает ли это Саймона? Скорее всего. И хотя у меня также сложилось впечатление, что он пытался увести Катриону от той жизни, я должна помнить, что если Саймон убийца, то Саймон, которого я знаю, не тот, кого знала Катриона, и я не могу полагаться на его слова.
Мог ли убийцей стать Саймон? Ему нужно знать Эдинбург достаточно хорошо, чтобы играть извозчика, но он, по-видимому, из современного мира и может во всем разобраться. Если бы у него был хоть какой-то опыт обращения с лошадьми, он мог бы ухаживать за ними и убирать конюшни так же, как я могла бы справиться с ролью горничной. Он живет над конюшнями и редко заходит в дом. Или этот Саймон редко появляется… возможно, потому, что он сводит к минимуму общение с людьми, которые знают настоящего Саймона.
Если Саймон убийца, он точно знает, что я помогала с делом. Он легко мог нацелиться на меня. Черт, он наблюдал, как я уходила в ту ночь, когда на меня напали. Я вышла через заднюю дверь и наткнулась на него, одетого в темную одежду.
А еще я столкнулась с ним прошлой ночью, когда он спрятался в библиотеке и прыгнул на меня. Выскочил, чтобы напугать? Так он утверждал, но что, если бы я не отбивалась от него? Была ли у него в кармане веревка? Не для того ли он пришел в дом, чтобы убить меня во сне? У него есть ключ.
Что, если Саймон знал Эванса по, возможно, общему пристрастию? Мог ли Эванс продавать свою информацию Саймону? Возможно, нет. Это пресловутый отвлекающий маневр. Эванс с какой-то целью продавал кому-то информацию, и, зависая с Саймоном, попросил того написать информацию о Катрионе на бумаге, которая была у Эванса.
Катриона предала Саймона, и он хотел скомпрометировать ее. Как ее друг, он знал, что компромат существует. Эванс был журналистом, он мог покопаться в жизни Катрионы. Могло получится так, что ситуация обострилась и Саймон следил за Катриной и увидел, что она делает нечто еще более паскудное по отношению к нему. В ярости Саймон задушил ее.
Затем убийца из моего мира завладел телом Саймона и вступил в контакт с Эвансом. Убийца увидел информационный кладезь, выпытал у Эвана все, что тот знал о Саймоне, а затем убил.
Глава 34
Я обдумываю все это, пока мы идем. У Айлы, очевидно, есть опыт общения с людьми, которые теряются в мыслях: и ее брат, и она сама, я полагаю, поэтому она распознает мою задумчивость и оставляет меня с моими мыслями.
— Могу я спросить о Саймоне? — спрашиваю, когда пересекаем Парламентскую площадь. — С тех пор, как ты вернулась из отпуска, он не показался тебе другим?
— Другим?
— Может он ведет себя странно? Я говорила с ним несколько раз. Кажется, он водил дружбу с Катрионой.
— Они друзья.
— Больше, чем друзья, я полагаю. Что немного неловко.
Она выгибает брови:
— Больше, чем друзья? Это как?
— Романтические отношения, может быть? Или просто дурачились вместе время от времени. Друзья с привилегиями в викторианском стиле.
Я ожидаю, что она посмеется над выражением, но она хмурится:
— Саймон?
— Да. Ты так не считаешь? Должно быть, они это скрывали. Думаю, так и было. Добрачный секс здесь запрещен, верно?
— Предполагается что так, но связи между конюхами и служанками — обычное дело. Они вряд ли стали бы этим щеголять, но я сильно сомневаюсь, что здесь была какая-то любовная связь. Только не с Саймоном.
Я подумала, она собиралась сказать, что у Катрионы были другие романтические интересы, что, я знаю, правда. Когда вместо этого она говорит «Саймон», я на миг замираю.
— Он гей?
Айла еще больше хмурится:
— Он довольно веселый парень.
— Неправильное слово. Он квир?
— Квир? Странный? Нет, совсем не странный.
— В третий раз повезет. Гомосексуал?
Это заставило ее покраснеть, чего не было при упоминании добрачного секса. Она быстро оглядывается и, понизив голос, уводит меня в сторону.
— Я полагаю, что это более приемлемо в вашем мире, и я рада это слышать.
Принимаю к сведению.
— Оскар Уайльд уже предстал перед судом?
— Оскар кто?
— Это и есть ответ на мой вопрос. Он один из самых известных писателей викторианской эпохи и один из моих любимых авторов. Когда он начнет писать, ты должна будешь прочесть его книги и посмотреть его пьесы. Тем не менее он будет осужден за непристойность. За гомосексуализм.
Айда тяжело вздыхает.
— И все это в нашем будущем. Прелестно. Что касается Саймона…, - она оглядывается по сторонам, — это действительно важно?
— Все, что ты скажешь о нем, важно.
Айла ничего не сказала, и мы уже пересекли Хай-стрит, прежде чем она снова заговорила:
— Я воздерживаюсь от очевидной реакции, которая состоит в том, чтобы воскликнуть, что ты не можешь подозревать Саймона в этих убийствах на основании, мягко говоря, твоего предположения, будто ты видела, что он следил за нами.
— Я действительно видела, что он следил за нами.
— Тем не менее, я полагаю, что есть что-то существенное, о чем ты не хочешь сообщать мне. Я надеюсь, что причина не в том, что ты пытаешься пощадить мои чувства. С меня хватает заботы Хью. Несколько инцидентов в детстве, и я навсегда заклеймена, как слабонервная.
Она делает еще несколько шагов, прежде чем продолжить:
— Возможно, последний инцидент был далеко не в детстве, но то была полностью вина Дункана. Никто не ожидает, зайдя на территорию семейного бизнеса, увидеть, как родной брат играет с отрубленной головой.
— Играет?
Она вздрагивает, вспоминая.
— Изучает его. Но мне казалось, что он разговаривал с ней, но я знала, что в комнате был еще и Хью.
Я расхохоталась:
— Увы, бедный Йорик?
— Да, только у этого черепа все еще было лицо, что делало его еще хуже. Я потеряла сознание, в первую очередь из-за жары и тесноты корсета, поскольку собиралась на вечеринку в саду. Сотрясение мозга было довольно легким, и кошмары прекратились через несколько недель, но любой бы подумал, что я травмирована на всю жизнь, услышав, как Хью рассказывает эту историю.
— Эй, если ты не против ночных кошмаров и обмороков, я не буду стоять у тебя на пути. Нет, я сдерживаюсь не из-за беспокойства о твоих чувствах. Я не хочу объяснять свою теорию из-за твоего брата и детектива МакКриди. Чтобы рассказать им об этом, нам нужно сначала объяснить путешествие во времени. Так что рассказав, я поставлю тебя в неловкое положение.
— В то самое неловкое положение, в котором ты уже находишься.
— Да, но это не мой брат и не мой друг.
— Я бы хотела взять на себя эту ответственность, Мэллори.
Я открываю рот, чтобы возразить, затем закрываю его. Айла живет в мире бесконечных непреодолимых стен и запертых ворот: «Имя тебе женщина, и поэтому ты не пройдешь». Защищая ее, я делаю то же самое, что она делает с Греем, но для нее это ощущается по-другому, и мне нужно поставить себя на ее место и понять это.
Если она решила пойти на этот риск, имею ли я право отказать ей? Особенно, если мое умалчивание может навредить расследованию, лишить меня человека, с которым я могу обсуждать свои идеи? Ранее я пообещала себе, что когда эта тайна поставит под угрозу расследование, я поделюсь ею. Мы достигли этой точки.
— Хорошо, — наконец отвечаю я, когда мы приближаемся к садам, ведущим к Новому городу. — Могу я попросить, чтобы мы сначала закончили обсуждение Саймона? Поверь, у меня есть веская причина подозревать его, ответь на мои вопросы, а потом я расскажу.
Когда она колеблется, я продолжаю:
— Даю тебе слово, Айла. Это не уловка. Я бы предпочла задать эти вопросы до того, как моя теория повлияет на тебя.
— Хорошо. Я доверяю тебе и докажу это, поделившись информацией, которую я бы никогда не рассказала никому из наших домочадцев, включая моего брата. Когда дело доходит до прошлого моих работников, я делюсь этим с Дунканом только в том случае, если оно касается его напрямую.
— Принцип необходимого минимума.
— Именно. Он должен знать, что Катриона воровка, а Алиса карманница. Ему не нужно знать, что Саймон был… — она прочищает горло. — Он попал в беду из-за того, что якшался с мужчинами. Пожилыми гомосексуальными мужчинами.
— Он был секс-работником? — озвучиваю свою догадку.
— На самом деле, нет. То есть я так не думаю, в самом строгом смысле, и если он и принял деньги, то это ничем не отличается от продавщицы, принимающей ренту от состоятельного поклонника. Саймон… — она кашляет в перчатку. — Прошу прощения, если я отступлю, что должно показаться тебе ужасно странным. Я считаю себя женщиной мира, но я знаю, что мир выходит за рамки моего опыта с ним. У Саймона был друг, молодой человек, не столь красивый, но очень обаятельный и словоохотливый. Я считаю, что они были просто друзьями, но в любом случае это не мое дело. Они вдвоем увлеклись переодеванием в девушек, в пару очень хорошеньких и очаровательных девушек, которые часто посещали театры и тому подобные заведения и флиртовали с мужчинами, которые точно знали, кто они такие, и с удовольствием участвовали в спектакле. Были сформированы связи к финансовой выгоде Саймона и его друга. Это не тот мир, в котором я живу, но я не вижу в нем никакого вреда.
— Все были довольны.
— Да, — она сворачивает на Принсес-стрит и говорит еще тише: — Проблема возникла, когда друг Саймона избавился от привязанности, которая становилась все более тревожной. Он нашел нового благодетеля, а его старый благодетель убил и его, и его нового любовника.
Мне следовало выглядеть шокированной, и я издаю подходящий звук, но я видела подобное раньше. Друг Саймона сбежал от токсичных отношений, и его за это убили. Слишком банальная история, независимо от периода времени.
Айла продолжает:
— Это грозило разразиться скандалом, особенно если учесть, что убийца был человеком с высоким положением в городе. Полицию подкупили, чтобы она смотрела в другую сторону. Боюсь, они были только рады умыть руки в этом вопросе. Однако им нужен был козел отпущения, и их взгляд упал на Саймона.
— Дерьмо.
— Ему было восемнадцать, сын ирландского эмигранта, и он был вовлечен в то, что они считали «девиантным» поведением. Он избежал виселицы только потому, что один из его бывших любовников имел достаточно влияния, чтобы помочь ему, и, к счастью, не побоялся вмешаться. Этот человек знает Хью, а через него узнал о моих методах найма, поэтому я взяла Саймона в конюхи. Не берусь сказать, что хорошо его знаю, но совершенно уверена, что он выбрал ту прежнюю жизнь по собственной воле, следуя своим склонностям.
— Это значит, что ему нравятся мужчины, а не хорошенькие горничные.
— Да. Он, как ты говоришь, водил дружбу с Катрионой. Я не видела ни намека на что-то большее.
Я задаю больше вопросов. Катриона и Саймон недавно ссорились? Может спорили? Не то, чтобы Айла знала об этом, кроме того, ее не было дома месяц, а Грей редко замечает домашние драмы.
Кажется ли Саймон другим? Айла описывает его как тихоню, а это не тот парень, с которым я разговаривала. Ей он кажется самим собой, но они мало пересекаются. Он больше общается с Греем, который не самый наблюдательный парень, когда дело касается его работников.
Это как раз тот момент, когда мне нужно рассказать все Айле, и мы дважды обходим квартал вокруг дома. Во время первого круга я выкладываю ей свои мысли о том, что убийца — это парень, который напал на меня в двадцать первом веке, которого перебросило в тело напавшего на Катриону, а также то, что и мой убийца и его новое тело — это Саймон. Второй круг проходит в тишине, пока она обдумывает услышанное.
— В этом есть смысл, — медленно произносит Айла, когда мы выруливаем на дополнительный круг. — Инициирующим событием является нападение, происходящее в два периода. Две женщины подверглись нападению двух мужчин аналогичным образом в одном и том же месте. Если ты переместилась в Катриону, логично предположить, что твой нападавший мог переместиться и в ее нападавшего.
Я не отвечаю. Она все еще погружена в свои мысли, и мы доходим до следующего угла, прежде чем она задаёт вопрос:
— Ты знаешь что-нибудь о человеке, который напал на тебя в твоем времени?
— Я видела его лицо, но это не поможет. Он был серийным убийцей, убившим двух человек. Задушил их веревкой, такой же как и в моем случае. Я видела его ранее в тот день, в кофейне. Я пролила на него кофе.
Ее брови взлетают вверх.
— Это была моя вина. Я отвлеклась, пытаясь сделать слишком много дел одновременно и столкнулась с ним. Я извинилась, чувствуя себя ужасно, но он отмахнулся от меня, а затем выследил и попытался убить.
— Это кажется чрезмерным.
— В моем мире людей потрошили и четвертовали за меньшее, — смотрю на нее. — Шучу, конечно. Это была не столько чрезмерная реакция на пятно от кофе, сколько оправдание. Некоторые серийные убийцы убивают без разбора, потому что речь идет о действии, а не о жертве. Для других речь идет о жертвах, выборе людей, которые напоминают им о маме или о девушке, которая им отказала, или о чем-то еще. А с этим парнем это была игра. Он позволил своим жертвам самостоятельно выбирать, так сказать. Если кто-то разозлит его самым обычным образом, сможет ли он выследить и убить его?
— Рассудительное, — бормочет она. — Именно так вы с Дунканом назвали убийство Арчи Эванса. Методичное и рассудительное, лишенное страсти и кровожадности.
— Если бы мне пришлось строить предположения, основываясь на убийствах в мое время и здесь, я бы сказала, что мы имеем дело с парнем, который считает себя умным. Его движущей силой является эго. Он хочет, чтобы это сошло ему с рук, и, поскольку он не обязан убивать каким-то определенным образом, он может избегать шаблонов и связей, которые могли бы его раскрыть. Затем он прибывает сюда, перед золотым веком серийных убийц.
— Золотой…? — она качает головой. — Я даже не хочу знать, что это значит. Предположительно, они становятся более распространенными.
— Для многих людей в наше время первый серийный убийца не нанесет удара еще двадцать лет. Он не был первым, но до сих пор остается самым известным. Этот парень приходит сюда и думает, что может украсть его славу. Быть умным и запоминающимся. Но никто не обращает внимания. Поэтому он идет другим путем. Повторить эти убийства, опередить Потрошителя.
— Потрошителя? — еще одно качание головой. — Я определенно не хочу об этом спрашивать.
— И не нужно. Дело в том, что он воспроизвел известное в будущем убийство и, несомненно, продолжит эту серию убийств, а это значит, что нам нужно остановить его.
— Согласна.
— Мы узнали друг друга во время того нападения, — говорю я. — Я полагаю, что он знает, кто я, и я знаю, кем он был. Проблема именно в «был». У него есть преимущество.
— И ты думаешь, что он теперь Саймон?
— Я предполагаю, что он мог стать Саймоном. Мне нужно от тебя либо доказательство того, что парень в теле Саймона — это Саймон, либо дополнительная поддержка идеи, что это не так.
— Честно говоря, я не могу сказать ни того, ни другого, Мэллори. Я мало общалась с ним в эти последние несколько дней.
— Тогда следующим моим шагом будет поиск доказательств. Я не собираюсь общаться с ним напрямую, это опасно, если он убийца, потому что убийца понимает, что я тоже не Катриона. Возможно ли, что миссис Уоллес знает Саймона лучше, чем ты?
— Да, но она… не любит Катриону.
— О, я знаю. Я справлюсь. Я поговорю с ней и, возможно, с доктором Греем, если получится, а затем, когда у меня появится идея получше, я попрошу тебя отправить Саймона с поручением, чтобы я смогла обыскать его комнату. Ты сможешь это сделать?
— Легко.
— Отлично.
Глава 35
Я нахожусь дома уже час и все еще не разговаривала с миссис Уоллес. Сначала я сказала себе, что мне нужно придумать хитрые вопросы. Затем решила, что должна заняться домашним хозяйством, чтобы она не роптала на то, что я уклоняюсь от своих обязанностей. Правда в том, что мне нужно время подумать, потому что мне не нравится такое решение головоломки.
Все сходится. Я знаю, что мой убийца из двадцать первого века обитает в теле убийцы Катрионы из девятнадцатого века. Я знаю, что он пытал Арчи Эванса за что-то, и в этом могу ошибаться, но я не ошибаюсь в том, что Эванс расследовал дела Катрионы от имени кого-то, кто мог быть достаточно разгневан, чтобы убить ее.
Возможно ли, что записка в кармане Эванса не от убийцы? У Катрионы определенно было множество врагов. Но это означало бы, что убийца случайно схватил и пытал друга кого-то еще, кого Катриона обидела. Да, это было бы адским совпадением, и, как и Айле, мне такие совпадения не нравятся.
Саймон подходит. Он дружит с Катриной. Она все еще на своей преступной дорожке. Девушка вовлекает его во что-то, и это выходит ему боком, или Катриона передергивает все иначе, и он пытается ее убить.
Что не так с этой версией? Саймон не был ни вором, ни карманником, ни преступником. Он был парнем-геем, который переодевался девушкой, чтобы флиртовать с мужчинами и найти себе сахарного папочку.
Это соответствует тому, что я знаю о Саймоне больше, чем думала сначала. Я интерпретировала флирт, но не могу сказать, что это было нечто большее, чем мои стереотипные выводы о близких отношениях между красивым молодым человеком и хорошенькой молодой девушкой. У Саймона не было проблем с ее отношениями с констеблем Финдли. Он даже отчитал ее за то, что она неправильно повела себя с Финдли. Он также отчитал ее за то, что она не отказалась от воровства. Что касается того, что я вижу в нем другую сторону, чем Айла, значит ли это, что он другой парень… или он просто другой с другом и с работодателем?
Опиумная связь все еще беспокоит меня. Обнаружение его сегодня в жилом квартале определенно беспокоит меня. Я уверена, что видела его. Я уверена, что он отступил, когда заметил меня.
Я почти закончила вытирать пыль в библиотеке, когда мне в голову приходит возможное объяснение. С пыльной тряпкой в руке, спускаюсь в похоронное бюро. Вхожу и нахожу Грея погруженным в бумажную работу. Он поднимает взгляд, когда я закрываю за собой дверь.
— Разве у вас сегодня не было похорон? — спрашиваю я.
Он моргает, и я понимаю, что сегодня слишком долго общалась с Айлой. Мне нужно переключаться, прежде чем я заговорю с кем-либо еще в этом мире.
Я делаю легкий книксен.
— Извините, сэр. Я пришла убраться, ожидая, что кабинеты будут пусты, так как миссис Баллантайн сказала, что сегодня похороны.
— Завтра. Она перепутала дни.
— Тогда, если мне будет позволено быть столь наглой, сэр, могу ли я спросить, не давали ли вы Саймону полдня выходного? Или, может быть, отправили его с поручением в Старый город?
Он колеблется.
— Я видела Саймона в Старом городе, сэр, и он, похоже, преследовал миссис Баллантайн, что настораживает… если только вы не посылали его для этой цели.
Он медленно откладывает перо, выдыхает сквозь зубы, а затем проводит рукой по волосам, размазывая чернила по лбу.
— Можно я скажу прямо, Катриона?
Я плюхаюсь в кресло перед ним, настолько, насколько возможно «плюхнуться», имея на себе несколько слоев юбок.
Он говорит медленно, словно подбирая слова:
— Насколько я понимаю, моя сестра простила тебя за медальон, и я знаю, что на тебя напал убийца, которого мы ищем. Я не хочу показаться недоверчивым.
— Но миссис Баллантайн — ваша сестра, а я еще не зарекомендовала себя, и поэтому вы позаботились о ее безопасности. Вы услышали, как мы уходили, и попросили Саймона следить за нами, чтобы убедиться, что ей ничего не угрожает с моей стороны.
— Да, — он выпрямляется. — Прошу прощения, если ты обиделась.
— Не обиделась, — я делаю паузу. — Я также приношу свои извинения за то, что прервала вас, сэр. У вас есть основания для вашего недоверия. Я заметила Саймона и забеспокоилась, когда он, казалось, следил за миссис Баллантайн.
— Ты беспокоилась относительно Саймона?
Я пожимаю плечами.
— Я подозрительный человек, и это было подозрительное поведение. Я рада, что мы это прояснили, — я встаю. — Увидимся за чаем?
— Да, и спасибо за понимание моей предосторожности, Катриона.
Едва я оказываюсь в холле, как задняя дверь распахивается, и Айла врывается внутрь, закрывая ее за собой. Она не видит, пока не оборачивается и не замечает меня, стоящую со скрещенными руками.
Еще одна особенность газового освещения? Оно скрывает некоторые вещи, такие как румянец на моем лице. Айла торопится ко мне и шепчет:
— Это не Саймон. Я имею в виду, что человек, который выглядит Саймоном, на самом деле Саймон.
— Ты обыскала его комнату? — я повышаю голос.
— Конечно, нет. Я ж не детектив. Я говорила с ним.
— Ты…?
Грей высовывается из двери бюро:
— Все хорошо?
Я поворачиваюсь и полуприседаю:
— Извините, сэр, я говорила миссис Баллантайн, что она ошиблась насчет сегодняшних похорон и что вы пригласили ее на чай с детективом МакКриди. Мы уединимся наверху, чтобы не мешать вашей работе.
Он направляется обратно в похоронное бюро, и я сердито смотрю на Айлу, убеждаясь, что нахожусь под светом, чтобы она могла видеть выражение моего лица. Затем тащу ее на три лестничных пролета на чердак. Только когда за мной закрывается дверь лаборатории, я позволяю себе взорваться.
— Ты допрашивала Саймона? Самостоятельно?
— Ты сказала, что не можешь его расспрашивать, и я согласилась. Поэтому я сделала это сама, — она садится на стул. — Я была очень осторожна.
— Он мог быть убийцей.
— Он не убийца.
— Ты не могла знать… — я прикусываю язык. Это вернет нас туда, где мы были раньше, когда Айла обвиняла меня в том, что я опекаю ее. Нам нужно будет поговорить об этом. Долгая дискуссия об опасности того, что она только что сделала, и о том, что она не сыщик-любитель из викторианского романа.
Мне нужно сказать это так, чтобы это не выглядело, будто я считаю ее ребенком, и я сейчас не в том душевном состоянии, чтобы успешно вести этот разговор. Я вернусь к нему, когда успокоюсь.
Беру паузу на несколько секунд, чтобы прийти в себя, затем говорю:
— Я бы хотела, чтобы ты сначала предупредила меня, но мы можем обсудить это позже. Значит, ты пообщалась с ним?
— Я была весьма умна в разговоре, я бы так сказала.
Я сдерживаю желание сказать, что «умна» — это не то слово, которое я бы использовала, описывая обращение к потенциальному убийце без поддержки. Но ее лицо сияет восторгом успеха, и я не могу заставить себя затушить его порывом реальности. Позже сделаю это. А пока ставлю себя на ее место, на ее строго очерченную роль, все те стены и баррикады, которые не может разрушить для нее даже прогрессивная семья.
Я пробила дыру в одной из этих стен, дав возможность заглянуть за ее пределы. Проблеск азарта и приключений. Могу ли я винить ее в том, что она скучала по зыбучим пескам и крокодилам, а видела только мерцающий тропический рай?
Ей нужно будет увидеть этих крокодилов и эти зыбучие пески, чем раньше, тем лучше. Но я не могу относиться к ней как к ребенку. Она выдающаяся и способная женщина.
— И что ты сделала? — спрашиваю я, зная, что она этого ждет.
— Я пошла в конюшню и нашла его внутри, он чистил лошадей. Я попросила Саймона выйти наружу. Это показалось мне более безопасным, чем говорить с ним внутри.
Косой взгляд в мою сторону, и я нехотя признаю ее предосторожность кивком.
Она продолжает:
— В качестве оправдания я указала на шатающийся булыжник, чтобы не показалось подозрительным, что я позвала его на улицу. Затем похвалила его за прекрасную работу, которую он проделал, починив дорожку в моем саду, за то, что теперь она стала совершенно гладкой, и я больше не зацепляюсь пятками за камни.
— Ага.
— Он совсем растерялся, так как вообще не ремонтировал дорожку. Потом напомнил мне, что это работа садовника, и хотя он будет рад рассказать мистеру Таллу о шатающемся булыжнике, лично у него нет возможности сделать с этим ничего больше, чем временный ремонт.
— И?
— Я сказала, что да, я хотела только, чтобы он рассказал мистеру Туллу о камне. Что касается садовой дорожки, я заявила, что у меня сложилось впечатление, будто он помог с этим мистеру Туллу. Он сказал, что нет, в тот день у нас было двое похорон, но он рад, что работа меня удовлетворила.
— Что доказывает, что он действительно Саймон.
— Вполне. Самозванец согласился бы починить булыжник и приписал бы себе помощь в саду. Следовательно, это Саймон, хотя я все еще обеспокоена тем фактом, что ты видела, как он следил за нами.
— Это заслуга твоего брата. Чем больше я рассматривала Саймона как подозреваемого, тем меньше это мне нравилось. Я могла бы объяснить все, кроме встречи с ним сегодня, и у меня появилась догадка на этот счет.
— Догадка, что это Дункан приглядывал за нами, — ее рот сжимается. — Это на него не похоже. Он способен опекать, но он знает, что я хожу в Старый город в одиночку.
— Он защищал тебя не от сомнительного района. До тех пор, пока он думает, что я Катриона, которая украла медальон, зная, что он очень дорог тебе, он не будет мне доверять.
— Вопрос, который мы решим, как только он разберется со своим документом, — она поднимается. — Тогда все в порядке. Мы решили все вопросы о Саймоне? Связывало ли его с Арчи Эвансом что-то еще?
— Гашишная трубка.
— Э…
— Используется для курения опиума, и я нашла в ней остатки вещества.
Ее губы дергаются.
— Я знаю, что такое гашишная трубка, Мэллори. Я не настолько отгорожена от реального мира. Мое замешательство проистекает от характера связи. У Эванса была трубка, принадлежащая Саймону?
— Нет, но они оба употребляют опиум.
— И…?
Я пожимаю плечами:
— Я не говорю, что они единственные два молодых человека в Эдинбурге, которые его употребляют, но так они могли познакомиться. Может быть, в опиумном притоне.
— Опиумный притон, — медленно произносит она.
— Не то время?
— Нет, все верно, но… видишь ли, опиум не является чем-то незаконным.
— Что?!
Она подходит и сжимает мое плечо.
— Бедняжка Мэллори, из столь отдаленных времен, когда сладкий опиум был вне закона.
Она замечает мое выражение лица и смеется:
— Я дразню тебя. Хотя опиум имеет свое применение, он вызывает сильное привыкание, будь то для личного использования или в качестве обезболивающего.
— Но это законно?
— Как и алкоголь, который, я могу утверждать, разрушил больше жизней. Нет, если Саймон балуется, то это незначительное и нерегулярное употребление. Я не видела никаких признаков расстройства. Считай, что это ничем не отличается от молодого человека, выпивающего пинту-другую в трактире, и он равной вероятностью мог встретить Эванса там.
Саймон вне подозрений, что возвращает меня к исходной точке. Кто душил Катриону в том переулке? Кто из ее длинного списка врагов наконец сорвался? Это водит меня по кругу, потому что я знаю только то, что у нее есть враги. Черт бы побрал эту девчонку, почему она не вела дневник?
«Дорогой дневник,
Сегодня сын мясника пригрозил удавить меня за то, что я ворую из его недельной выручки. Хи-хи! Как весело!
Мне очень нужно поговорить с Давиной. Мне противна сама мысль о том, чтобы иметь дело с ее дерьмом, и я ненавижу отдавать ей, как я знаю, небольшое состояние за ее информацию, но мне нужно перестать оправдываться, стиснуть зубы и покончить с этим. Я сделаю это сегодня вечером. Выскользну, убедившись, что хорошо вооружена, буду предельно внимательна, и собираюсь вернуться домой до закрытия пабов.»
Тогда стоит посмотреть на записку из комнаты Эванса с другой стороны. Сейчас нужно забыть об угрозе Катрионе и вернуться к списку адресов. Когда убийцей казался Саймон, я могла не видеть очевидной связи с адресами эмигрантов, поэтому отмахнулась от записки как от косвенной улики. Так случилось, что Саймон просто написал ее на обратной стороне бумажки с теми адресами, которыми Эванс поделился с третьим лицом. Но если убийца — не Саймон, то совпадение все еще случайно?
Эванс делился или продавал информацию о своих соседях. Почему адреса? Они были целью? В этом есть смысл. Его соседи-мудаки собирают адреса, чтобы натравить на них местных жителей, провоцируя преступления на почве ненависти или чего-то другого.
Первые два адреса были вычеркнуты. Исключены из списка возможных? Или с ними уже «разобрались»? У магазина игрушек была дата. Было ли это датой, когда они собирались действовать?
С кем бы Эванс поделился этим? И почему? С другой группой, желающей опередить их? Соперничающее профашистское братство? Как больное испытание для новичков — кто сможет поджечь больше эмигрантских домов и предприятий?
Маловероятно. Не похоже, что в городе всего пять эмигрантских домов и предприятий. Возможно, это не Ванкувер, но даже если включить ирландцев, бежавших от Картофельного голода, то эмигранты составляют пять процентов населения. Это означает, что каждое двадцатое домохозяйство подходит под их определение чужаков. Их вполне можно найти самостоятельно, не покупая список у какого-то репортера.
Итак, в чем суть этого списка?
Я помню дату рядом с магазином игрушек. Эта дата уже прошла, и на магазине не было никаких следов повреждений. Это наводит меня на мысль, и если я права, то еще один элемент мозаики, витающий в воздухе и кажущийся бессмысленным, встанет на место.
Мне нужно подтвердить свои подозрения. Смогу ли я добраться до магазина игрушек и успеть к чаю? Я сверяюсь с часами. Меня поджимает время, очень поджимает, но потом магазин будет закрыт, а каждый потерянный день — это еще один шанс для убийцы взять свою следующую жертву в стиле Джека Потрошителя.
Я спешу в библиотеку и быстро пишу записку для Айлы. Я не пытаюсь найти ее — она захочет присоединиться ко мне, и тогда я действительно опоздаю к чаю. Беру несколько монет из тайника Катрионы и ухожу.
Глава 36
Магазин игрушек — это поистине страна чудес. Снаружи он выглядит как элитный магазин в современном мире, где игрушки на самом деле предназначены для взрослых, чтобы выставить их в качестве причудливых акцентов или разместить высоко на полках в детском саду, где грязные руки не смогут до них дотянуться. Но когда захожу внутрь, вижу настоящих детей, суетящихся под пристальным, но добрым взглядом продавца.
Продавец — женщина около тридцати лет. Темноволосая, темноглазая и полноватая. Она улыбается троице девочек, разглядывающих полностью шарнирную деревянную куклу.
— Вы можете потрогать ее, если хотите, — говорит она. — Давайте. Возьмите на руки. Посмотрите, как двигаются руки и ноги.
Я подхожу к прилавку, и она улыбается мне, но это рассеянная улыбка, ее внимание приковано к детям, она наслаждается зрелищем их чуда. Я тоже делаю паузу, чтобы насладиться этим, и чувствую тяжесть монет в своем кармане.
Я достаю монеты, протягиваю их и шепчу:
— Этого хватит? — кивая в сторону девочек.
Женщина смотрит на монеты, ее лицо загорается, но потом она замирает, настороженно глядя на меня.
— Я действительно хочу, — говорю я, — если этого хватит.
Она кивает и выходит из-за прилавка, наклоняется к девочкам, шурша юбками, и что-то шепчет им. Они смотрят на меня, их глаза расширяются. Она обращает их внимание на трех кукол поменьше, не таких причудливых. Девочки кивают утвердительно. Они возьмут по одной маленькой кукле вместо одной большой, чтобы никого не обидеть.
Продавщица заворачивает каждую куклу в чистую газетную бумагу так же тщательно, как продавщица в Новом городе заворачивала крем для рук в ткань. Затем она дарит по одной упакованной кукле каждой девочке. После чего продавщица наклоняется к ним и говорит:
— Вы должны сказать своим родителям, что в магазине игрушек была добрая женщина, которая купила их для вас, и если у них возникнут вопросы, они могут поговорить со мной.
Девочки не смотрели на меня с тех пор, как впервые взглянули в мою сторону, и теперь все три пробормотали неловкое «спасибо», прежде чем побежать к двери с упакованными куклами в руках. Перед тем, как уйти, одна из них скороговоркой говорит мне: «Вы очень красивая, мисс», другая заявляет: «Мне нравится ваше платье», а третья только хихикает и машет рукой. Затем они покидают магазин и бегут по улице.
— Это было очень любезно с вашей стороны, — говорит продавщица, возвращаясь за прилавок, чтобы отсчитать мне сдачу.
Когда она возвращает мне монеты, я останавливаю ее:
— Этого было достаточно?
Она улыбается.
— Достаточно. Мы не делаем здесь шикарных игрушек. Только простые и прочные игрушки для тех, кто может выделить пенс или два для своих детей. А таких не так много, даже в этом районе.
Ее диалект и акцент — чисто шотландские, поэтому я осторожно спрашиваю ее:
— Вы из семьи Каплан?
Она напрягается, и в ее голосе появляется нотка раздражения:
— Я говорю не так, как вы ожидали?
— Нет, я просто уточняю, потому что у меня есть сообщение для семьи Каплан, и я бы не хотела ошибиться с адресатом.
Теперь весь ее вид показывает обеспокоенность, а взгляд метнулся к двери, которая, как я предполагаю, ведет в мастерскую. Сквозь дверь доносится приглушенное постукивание мастера за работой.
— Не такого рода сообщение, — быстро говорю я. — Я нашла этот магазин в списке адресов, что, как я опасаюсь, может указывать на угрозу. Адреса эмигрантов, написанные теми, кто может желать им зла.
Она расслабляется
— А, тогда ладно. Что ж, большое спасибо за предупреждение, но полиция уже была проинформирована и помешала тому, что задумали эти хулиганы.
— Даже так?
Она прислоняется к стойке.
— На прошлой неделе приходил офицер уголовной полиции предупредить нас, что в указанный день могут быть неприятности. Он заставил патрульных весь вечер дежурить неподалеку, а мой муж и мой отец спали здесь, в магазине. Это уже не первый раз. Мы живем здесь с тех пор, как я родилась, и до сих пор находятся те, кто нам не рады.
— Мне жаль это слышать.
— В этом районе нам рады, потому что люди знают нас, они покупали у нас игрушки, когда сами были маленькими детьми. И все же подобные неприятности достают нас из других районов. Мы научились защищаться, но на этот раз полиция выполнила свой долг. Они нашли молодых людей, которые шатались по городу, намереваясь принести нам беду, и вспугнули их.
— Это хорошо.
Она улыбается:
— Очень хорошо. Мы были весьма рады.
Я перепроверяю и убеждаюсь, что дата, о которой беспокоилась полиция, та самая, что указана в записке Эванса. Так и есть.
— Я очень признательна, что вы донесли до нас эту информацию, — она обводит рукой магазин. — Пожалуйста, возьмите что-нибудь в знак благодарности. Все, что пожелаете.
Я качаю головой:
— Спасибо, мне достаточно того, что вы избежали угрозы.
— Нет ли в вашей жизни детей, которые хотели бы получить игрушку? — уговаривает она.
— Нет, — отвечаю я, — детей нет…
Я лениво оглядываю магазин, когда мой взгляд падает на деревянную шкатулку.
— Ах, — она улыбается, — может тогда себе?
Женщина берет шкатулку с полки. Она довольно простая и поблескивает хорошо полированными деревянными боками. Когда я открываю крышку, шкатулка играет мелодию, которую я не узнаю. На внутренней стороне крышки — жестяная пластинка с изображением девушки с зонтиком, идущей по пешеходному мосту.
— Не для меня, — говорю я, — но в доме, где я работаю, есть горничная.
— Значит, вы в услужении? Какой добрый поступок для крошечной работающей девочки! — она начинает заворачивать шкатулку, прежде чем я успеваю запротестовать. Я все еще пытаюсь, но она говорит: — Я настаиваю. Она стоит меньше, чем куклы.
Я в этом не уверена, но позволяю ей завернуть шкатулку и передать мне.
— Могу я спросить еще кое-что? — спрашиваю я. — Если бы я снова столкнулась с подобной информацией, я бы хотела передать ее в соответствующее ведомство. Я не решалась обратиться в полицию, потому что, как вы сказали, они не всегда беспокоятся о таких вещах. Похоже, этот конкретный офицер уголовной полиции — другое дело. Могу я узнать его имя?
Ее улыбка сияет:
— Конечно, это детектив МакКриди.
Детектив МакКриди, который приходил в дом Грея в ту ночь, когда на меня напали. Он тогда отвернулся, как будто что-то забыл. Или как если бы он заметил меня, последовал за мной в Старый город и напал на меня.
Несмотря на то, что есть несколько вопросов, на которые я хотела бы получить ответы от нашего друга офицера уголовной полиции, я не трачу больше двух секунд на то, чтобы всерьез рассматривать его на роль убийцы.
Как бы много я ни знала о Катрионе, мне трудно полностью вжиться в ее образ. Единственная причина, по которой кто-то купился на мою игру, это оправдание в виде удара по голове. Самозванец-убийца мог бы пытать Эванса, чтобы получить информацию о жизни его нового тела, но есть предел тому, как долго он сможет дурачить друзей. Грей и Айла знают Хью МакКриди с детства. Они были близкими друзьями большую часть своей жизни. Я не могу представить, что самозванец сможет провернуть такое.
Хотя есть и другая связь. Та, что отправила меня в магазин игрушек. Подсказка, которую я видела, занимаясь расследованием, казалось бы бессмысленная, получив толчок, обрела смысл.
Что МакКриди сказал об Эвансе в ту первую ночь, когда Грей работал над его телом? Что Эванс работал в криминальном районе. Единственное, что это значило в тот момент, это объяснение того, откуда МакКриди его знает. Но когда я подумала, с кем Эванс мог поделиться этими адресами, ответ был «с полицией». Это бы объяснило, почему дата прошла, а в магазине все в порядке.
Если Эванс работал в криминальном районе, он должен был общаться с полицией, а я знала, что он общался с МакКриди.
Из того, что я знаю о МакКриди, он — хороший коп. Если бы он получил список целей, он бы поступил правильно, предупредив их. Вот почему я пошла в магазин: чтобы проверить, права ли я, что тот, кто получил этот список, МакКриди или его коллега, уведомил владельцев магазина игрушек, которые, в свою очередь, могли бы сказать мне, кто из полицейских их предупредил.
Теперь у меня есть ответ. С ним очевидным подозреваемым становится сам МакКриди. Очевидный, однако, не означает «единственный», и у меня есть гораздо более лучшая идея о том, кто получил имена и передал их МакКриди.
Я проскальзываю в заднюю дверь дома. Для этого нужно обогнуть квартал и войти через двор, но тогда я могу прокрасться на второй этаж, поправить одежду и затем спокойно войти, надеясь, что не опоздала.
Часы пробили четверть часа. Итак, я опоздала на пятнадцать минут. Черт, мне нужны карманные часы. Слышу как чайные чашки щекочут фарфоровые блюдца. Иду в гостиную и делаю реверанс в дверях.
— Прошу прощения за опоздание, — говорю я. — Мне нужно было выполнить одно поручение, и я надеялась вернуться до чая. Я извинюсь перед Алисой и миссис Уоллес за то, что им пришлось прислуживать вместо меня.
— О, проходи и садись, — отвечает Айла. — Я объяснила миссис Уоллес, что послала тебя с поручением, а Алиса, кажется, была рада подать чай в обмен на большую тарелку с подноса.
Я кладу свой пакет на соседний столик.
— У меня для нее тоже есть подарок из магазина игрушек.
Айла бросает на меня взгляд, предупреждая, чтобы я не говорила слишком много, но я игнорирую ее и сажусь, не беря с подноса никаких лакомств.
— Детектив МакКриди, — говорю я. — Я должна быть честной с вами и признать, что провела краткое расследование в отношении первой жертвы, Арчи Эванса.
Чай МакКриди выплескивается, когда его чашка со звоном падает на блюдце.
— Что?
— Не одна, — быстро уточняет Айла. — Я сопровождала ее.
— Это не делает ситуацию лучше.
— Я отправил Саймона следить за ними, чтобы обеспечить их безопасность, — произносит Грей.
— Et tu Brute? (лат. «И ты, Брут?»)
Айла закатывает глаза:
— Никто не вонзал тебе нож в спину, Хью. У Катрионы была теория, которая показалась Дункану неправдоподобной, и поэтому я сопровождала ее в дом юного Арчи. Дункан удивился нашему уходу и послал Саймона. Но он не знал, что мы проводим расследование.
— Потому что вы не должны проводить расследование. Вы — химик. Она — горничная.
— И они раскрывают преступления, — бормочу я себе под нос. Когда они слышат меня, я прочищаю горло. — Это могло бы стать интересной детективной фантастикой.
МакКриди свирепо смотрит на меня.
— Нет. Знаете, почему? Потому что вы не детективы.
— Лучшие детективы — это дилетанты, — язвительно парирует Айла. — Это знает каждый читатель.
Когда взгляд МакКриди становится еще свирепее, она продолжает:
— Однако, еще лучше было бы иметь команду любителей в помощь профессиональному детективу. Овдовевший химик, бывшая воровка-горничная и доктор медицины, ставший криминалистом. Все они помогают умному и красивому криминальному офицеру, который не нуждается в их помощи, но относится к ним весьма снисходительно.
— Теперь ты издеваешься надо мной, — рычит МакКриди.
Лицо Айлы смягчается.
— Немного подтруниваю, но не насмехаюсь, Хью. Я понимаю, что в нашем рвении мы могли переборщить, и я прошу прощения.
— Как и я, — вторю. — Все, чего я хотела, это доказательств, чтобы либо отвергнуть мою теорию, либо поддержать ее, прежде чем довести ее до вашего сведения. Однако, то, что мы нашли…
Я рассказываю ему о списке адресов. Я не предъявляю записку — не могу, ведь на оборотной стороне идет речь о Катрионе. Я рассказываю ему, как мы посетили три адреса и поняли, что, учитывая факультативную деятельность соседей Эванса по комнате, это, вероятно, был список целей для травли. Потом, когда мы вернулись домой, я поняла, что должна была предупредить хозяев магазина игрушек, поскольку в записке они были особо выделены. Но затем выяснила, что их уже предупредила полиция в лице самого МакКриди.
— Эта информация поступила от Арчи Эванса? — спрашивает МакКриди.
— Я так понимаю, вы получили ее не напрямую.
— Вряд ли, иначе я бы не чувствовал себя так глупо, как сейчас, не понимая, что радикальная группа, нацеленная на этих бедных людей, была той же самой радикальной группой, с которой жил Эванс. В свою защиту скажу, что, к сожалению, таких организаций много, и хотя ваш визит включил эту группу в мой список для более тщательного изучения, в тот раз я не подумал, что это может быть та же самая группа, как и то, что Эванс может быть нашим информатором.
— Потому что констебль Финдли не сказал вам этого.
Его голова резко поворачивается в мою сторону.
Я бормочу:
— Констебль Финдли упоминал что-то такое.
— Хм. Ну, я бы предпочел, чтобы он этого не делал, но да, это был молодой Финдли.
Вот почему соседи Эванса знали, что Финдли полицейский. Не потому, что он был похож на него, а потому что они действительно узнали его.
— Пожалуйста, не говорите констеблю Финдли, что я рассказала вам о том, что он это упоминал. Я бы не хотела, чтобы у него были неприятности. Я полагаю, он не сказал вам, от какой радикальной группы это исходило, опасаясь выдать Эванса.
— Который к тому времени был мертв, — ворчит МакКриди.
— Да, мертв, но его репутация продолжает жить, и я могу понять констебля Финдли, который никоим образом не хочет запятнать ее.
МакКриди вздыхает.
— Я понимаю. Да, Колин внедрился в некоторые из этих радикальных групп по моей просьбе, так как он подходящего возраста для этого задания. Он знал Эванса по репортажам этого молодого человека. Когда Эванс приходил и вынюхивал, я отправлял Колина общаться с ним, чтобы мне самому не приходилось этого делать. Колин, должно быть, использовал этот контакт, чтобы превратить Эванса в информатора. Умный парень.
— Да, — бормочет Грей. — Но это также могло стать причиной смерти Эванса.
МакКриди вздрагивает.
— Узнав, что Эванс информирует полицию, убийца сначала пытал, а затем убил парня за это. А после почувствовал вкус к убийству и не насытившись, нашел новую жертву — проститутку.
Айла бросает на меня взгляд.
Я прикусываю язык и сохраняю нейтральное выражение лица. Мне неловко кивать и делать вид, что его теория имеет смысл, хотя я знаю обратное. Я знаю, так нельзя относится к коллеге-офицеру. Остается надеяться, что, доказав свою новую гипотезу, найду способ убедить его в личности убийцы, чтобы он смог произвести арест и завершить дело.
— Я рада слышать, что на работе у констебля Финдли все хорошо, — осторожно начинаю я. — Он кажется многообещающим молодым детективом. И я беспокоюсь о нем. С ним все хорошо?
— Ты спрашиваешь о том, оправился ли он, после того, как ты разбила ему сердце?
— Хью, — негодует Айла, — я уверена, что женщина и мужчина могут изменить свое решение, и ты это прекрасно понимаешь.
Щеки МакКриди слегка краснеют от смущения.
— Катриона не помнит о своих отношениях с Финдли. Она только справляется о его благополучии. У него все в порядке?
МакКриди пожимает плечами.
— Вполне. Он всегда был спокойным парнем. В последнее время он стал немного рассеянным, забывчивым, и он часто извиняется за это. Я знаю, что он любил Катриону, и поэтому понимаю его меланхолию. Я не виню тебя, Катриона. Айла права. Я могу дразниться, но это твое право — прекратить отношения, и я рад, что ты сделала это до того, как они стали более серьезными, — он отпивает глоток чая. — Это стало бы гораздо тяжелее для всех участников, — еще один глоток. — А теперь вернемся к теории об Эвансе…
Грей и МакКриди продолжают обсуждать эту теорию. Мы с Айлой молчим, так как можем сделать только хуже. Однако, мужчины не замечают молчания или же принимают его за согласие. Мы допиваем чай, и они уходят, разговаривая о дальнейших действиях, позабыв о нас.
Когда они уходят, Айла садится поближе ко мне и шепчет:
— Констебль Финдли?
Я киваю.
— Тебе он кажется прежним парнем?
— Не знаю. Я давно не видела его. Как и сказал Хью, он тихий мальчик. Хью выбрал его из всех констеблей, как только Финдли присоединился к отделению. Он не произвел впечатления на остальных детективов, но Хью разглядел в нем что-то. Он говорил, что Финдли просто нужно немного уверенности в себе.
— Тихий и застенчивый.
— Да. Я знаю, что Хью поощрял его присоединиться к приглашению мужчин выпить пива после работы, но требовались усилия, чтобы уговорить его. Он всегда держится особняком.
— И он ухаживал за Катрионой?
Айла вздыхает и качает головой.
— Я была против. Однако, Хью не хотел вмешиваться. Он думал, что отношения помогут им обоим. Катриона вытащила юного Финдли из его скорлупы, он же в свою очередь мог добавить стабильности и серьезности в жизнь Катрионы. Я боялась, что Катриона использует неопытного Финдли в своих интересах, но Хью никак не мог понять, какой ущерб она могла нанести молодому человеку с очень ограниченными средствами.
— Ну, во-первых, она продавала подарки констебля. Саймон рассказал мне об этом. Также она вполне могла продавать информацию, которую от него получала. Информацию полиции.
Она делает еще один, более глубокий вздох и заметно напрягается.
— Но если ты допускаешь, что убийца находится в теле констебля Финдли, то разве это не говорит о том, что именно настоящий Финдли пытался убить Катриону?
— Именно это я и подозреваю.
— О, мой…, - она откидывается на диван, положив руку на грудь. — Я не могу в это поверить…
Она сглатывает комок в горле.
— Позволь мне перефразировать. Могу ли я поверить, что Катриона довела молодого человека до убийства? Особенно такого неискушенного в сердечных делах, предав его, бросив и выставив дураком? Да. Но это не снимает с него вины за нападение. Убийство оправдано только в целях самообороны и если нет иного пути. И тем не менее, я чувствую жалость и чувство ответственности по отношению к этой ситуации.
— Что бы ни сделала Катриона Финдли, это не оправдание ее убийству. Однако, есть мотив, и он трагичен. Мы должны признать это, и не обвинять Катриону. А ты и детектив МакКриди не должны винить себя за случившееся. Никто из вас не мог этого предвидеть. И если эта теория верна, ее еще нужно доказать. А когда я получу доказательства, то найду способ убедить остальных.
— Ясно. Завтра ты планируешь обыскать квартиру Финдли?
— Если мне удастся узнать его адрес.
— Это просто. Я скажу Дункану, что хочу отправить корзину с провизией в знак признательности, как он делает для эмигрантов Эдинбурга, — Айла поднялась со своего места. — И завтра же мы сможешь обыскать его квартиру.
Глава 37
Я лгала Айле. Хотя, только наполовину. Я действительно намерена осмотреть квартиру Финдли. Просто не стану ждать до утра.
Отчасти это объясняется нежелание брать её с собой. Я не могу рисковать оказаться в затянувшегося споре, который могу проиграть. Более того, я придерживаюсь плана, и не имею ни малейшего понятия, что это за план.
Убийца теперь копирует Джека Потрошителя. Он выбрал первую жертву, и он найдет вторую точно через определенное количество дней. Этот ублюдок ничто иное, как точность. Я слышу неутомимый тик-так того самого часового механизма, который был бы гораздо полезнее, если бы я могла увидеть его проклятое лицо.
Было ли между первым и вторым убийством Потрошителя два дня? Пять дней? Неделя? Я изнуряла свой разум, пытаясь вспомнить эту информацию, но ничего не пришло на ум. Я лишь знаю, что следующее убийство будет еще более жестоким. Они все будут еще ужаснее. Время идет, и на другом конце его — бомба, и я не могу спать, зная, что еще одна невинная женщина может погибнуть.
Я борюсь с этим импульсом. Разве нет другого пути? Я ударила убийцу дважды. Почему бы не проверить это на Финдли? Найти предлог схватить его за руку и посмотреть, дернется ли он. В дешевой романтической литературе это было бы решением, но в реальной жизни это недостаточно хорошо. Я могу использовать эти раны от ножа в качестве доказательства, возможно, чтобы убедить МакКриди, но мне нужно больше информации.
Не лучше ли будет осмотреть квартиру Финдли завтра, пока он на работе? Ведь известно, что он не склонен выходить вечером. Да, но это касается именно самого Финдли, а не того, кто живёт в его теле, того, кто будет охотиться за своей следующей жертвой, вне зависимости, убьет ли он ее сегодня ночью или нет.
Но если он планирует найти жертву сегодня ночью, я могу опоздать, чтобы остановить его. Верно, но а что, если это будет завтра ночью? Я не знаю, сколько времени потребуется, чтобы убедить МакКриди в том, что его констебль — убийца.
В конце концов, нет никакого разумного аргумента против. Все это заглушается тиканьем часов. Мне нужно попытаться получить ответы сегодня ночью, чтобы, правда или нет, я могла двигаться дальше к следующему шагу.
Я не жду до поздней ночи. Я прячу пальто за кустом у задней двери. Потом читаю в своей комнате, пока не наступает полная темнота, прежде чем спуститься вниз.
Я стою на ступенях, проходя мимо второго этажа, когда открывается дверь.
— Катриона?
Это Грей.
— Прошу прощения, если помешала вам, сэр. Я знаю, что уже поздно. Мне захотелось перекусить, и я подумала, что могу посмотреть, не оставила ли миссис Уоллес что-то в кухне.
— Отличная идея, — отвечает он, входя в лестничное пространство. — Я совсем забыл попросить печенье, прежде чем она ушла спать. Мы нападем на кладовку вместе.
Я медлю, но прежде чем придумаю оправдание, он уже проходит мимо меня. Иду за ним вниз, в кухню. Как только мы оказываемся там, он направляется прямо к небольшому деревянному ящику, открывает его и садится на стул.
— Сэр? — обращаюсь к нему. — Здесь остался кусочек торта.
Он так резко поворачивается, будто я обнаружила книгу о методах отпечатков пальцев XVI века, и мне приходится сдерживать улыбку, протягивая тарелку. Он берет ее, затем останавливается, смотрит на нее и открывает ящик.
— Мы поделим его, — говорит он.
— Это не обязательно, сэр.
Он находит нож и снова медлит над кусочком торта, будто застрял между желанием быть справедливым и желанием съесть его целиком.
Я беру нож из его рук, шепча:
— Если позволите.
Отрезаю себе менее четверти.
— Этого мне достаточно. Я оставлю вас наедине со своими мыслями…
— Не спешите. Съешьте свой торт, Катриона. Я хочу поговорить с вами
Когда я замедляю шаг, он нахмуривается. Затем выражение испуга пробегает по его лицу.
— Если вы думаете, что я что-то нехорошее задумываю, заверяю вас…
— Нет, нет. Вы не вызываете у меня никаких опасений на этот счет, доктор Грей.
И это проклятая печаль.
Эта мысль приходит нежеланно, и я отталкиваю её с таким же ужасом, какой только что ощутил он. Тем не менее, я не могу отрицать даже маленького укола сожаления, что Грей смотрит на меня и видит только свою молодую прислугу, в то время как я смотрю на него, опершись о столешницу, перекусывающего тортом, волосы спадающие на лоб, открытый воротник, чернила пятна на одном щеке…
Я вздыхаю про себя и выпрямляюсь.
Прежде чем я могу заговорить, он произносит:
— Хорошо. Я знаю, что мне неудобно искать ваше общество, когда вы — молодая леди у меня в услужении, но вам никогда не придется беспокоиться об этом. То, что я хочу обсудить, — это дело.
Мне приходится держать себя в руках, чтобы не вздрогнуть.
Серьезно, Грей? Серьезно? Вот уже неделю каждый раз, когда я слышу твои проклятые шаги, мое сердце замирает, надеясь, что ты, наконец, придешь, чтобы обсудить дело. И ты хочешь это сделать сейчас? Когда мне нужно уйти — быстро, — прежде чем я упущу свой шанс обыскать квартиру Финдли?
— Я хотел бы извиниться, — продолжает он. — Не за мое недоверие. Это вы заслужили, даже если это была прошлая версия вас, которая это заслужила, но я пытаюсь преодолеть свои предубеждения.
— Спасибо, сэр. Но…
— Прошу прощения за то, что не достаточно признал ваш вклад в это дело. Ранее я с Хью исключал вас из беседы, и это не первый раз, когда мы так поступали. Это непростительно. Вы себя доказали снова и снова, и я продолжал относиться к вам, как к горничной, а не как к помощнице. Этот недочет исправляется сейчас. Я обсужу это с Хью. Вы — неотъемлемая часть этого расследования.
И снова он говорит именно те слова, которые я так долго желала услышать… в самый неподходящий момент.
— Я хочу сказать… — начинаю я.
— Если мы собираемся работать над этим делом как команда, — продолжает он, не замечая моего вмешательства, — то мы должны вести себя как команда. Я хочу быть более открытым с вами, Катриона. Посвещать вас, а не оставлять в ощущении, что вы должны красться и расследовать в одиночку. Я понимаю, почему вы это делали. Я хочу, чтобы вы знали, что это не обязательно. Если у вас есть теории, которые вы хотите проверить, скажите мне, и я не отмахнусь от вас, как это сделал сегодня утром. Мы будем расследовать их вместе.
Я открываю рот. И захлопываю его. Грей извиняется за то, что игнорировал меня. За утаивание информации. За то, что не делился со мной теориями.
И что я делаю? Игнорирую его. Скрываю информацию. Не делюсь с ним теорией — жизненно важной теорией, которая меняет всё расследование.
У меня есть, что сказать вам, доктор Грей.
Айла ошибается. Я понимаю, что она не хочет отвлекать Грея от его работы. Она боится, что моя правда будет слишком для него сейчас. Я не согласна. Он должен это услышать. Он должен услышать всё. Он открыл мне дверь, и я не могу её закрыть перед ним.
Мои губы открываются снова. И снова я их закрываю, потому что здесь я сталкиваюсь с самой ужасной из дилемм. Айла доверяет мне. Она протянула руку дружбы. Я собираюсь отвергнуть новую подругу из-за её брата.
Не так ли?
Нет? Я уверена? Ведь я только что признала, что мне нравится Грей? Насколько моё желание рассказать ему правду в этот самый момент важно для дела… и насколько это важно, чтобы он не сердился на меня, когда узнает?
Ценю ли я свои отношения с Греем больше, чем отношения с Айлой? Надеюсь, что нет, но я не буду рисковать. Нет никакой причины сказать ему правду о себе прямо сейчас. Я поговорю с Айлой завтра. Я буду тверда, и если не смогу убедить её, то хотя бы не предам её доверие. Она узнает, что я намерена рассказать ему.
— Хотите ли вы этого, верно, Катриона? — спрашивает Грей, с куском торта у губ, брови сведены в знак беспокойства. — Может быть, я неправильно оценил ваш интерес к делу?
— Вовсе нет. Я рада услышать, что вы планируете допустить меня в ход расследования. Спасибо.
— Это просто то, что вы заслуживаете, Катриона. Нам следует быть более открытыми друг с другом, если мы собираемся работать вместе, будь то в моей лаборатории или над этим делом.
Я киваю и беру кусочек торта, чувствуя, как он рассыпается во рту, словно пепел.
«Прекрати. Ты разберешься с этим. Все будет в порядке,» — прошептала я сама себе.
— А теперь, — продолжает Грей. — У вас есть время обсудить дело?
Я притворно зеваю.
— Хотелось бы, сэр, но…
— Это был очень долгий день. Я понимаю. Завтра, хорошо?
— Да. — Я взглянула на него. — Завтра я бы хотела поговорить с вами. У меня есть теория, которую вы, по-моему, должны услышать.
— Превосходно. Я с нетерпением завтра, — отвечает он.
Глава 38
Я оставляю Грея на кухне, где он возится, вероятно, ища еще торт. Поднимаюсь наверх и выхожу через заднюю дверь. Самая большая опасность здесь — Саймон, живущий в комнатах над конюшней, но свет у него не горит, как будто его нет. Тем не менее, я все же тщательно скрываюсь в тени, чтобы быть уверенной, что он меня не услышал и не вышел посмотреть, что я делаю. Затем спешу к конюшне и быстро мчусь вдоль переулка.
Мне жаль, что я оставляю Грея позади. Мне еще больше жаль, что я оставляю Айлу, особенно после того, как именно она достала нам адрес. Мне нужно разобраться с этим. Обсудить варианты и найти компромисс, который не поставит ее под угрозу или не усыпит её внимание. Конечно, если я права относительно Финдли, нам не придется об этом беспокоиться. МакКриди возьмет верх, и убийца Катрионы будет пойман, и — скрестив пальцы — я выполню свое предназначение и буду отправлена сквозь вселенную к своему собственному времени.
В последнее время я мало думала об этом. Здесь, конечно, есть дело, занимающее все мои мысли. И я начинаю осваиваться в этом мире. Обживаюсь и чувствую, как он охватывает меня, сверкая возможностями. Есть вещи, по которым я буду скучать, но это не то место, которому я принадлежу. Моя семья, моя работа, мои друзья — и, надеюсь, моя бабушка — ждут на той стороне, и я вернусь к ним, со складкой прошедшей недели в памяти, великолепным приключением сквозь века.
Я отгоняю свои мысли, торопясь вперед. Уличные фонари все еще горят, люди направляются домой после вечерних посиделок, медленно прогуливаясь в приятный субботний вечер, когда часы стремятся к полуночи.
Финдли живет здесь, в Новом городе. Это не должно вызывать удивления. Наше расследование все время ведет нас в Старый город, будто там проживают все, кто не богат. Однако это далеко не так. Новый город отличается от Пойнт Грей в Ванкувере, где дом нельзя приобрести за два миллиона. Это больше похоже на пригород, где можно потратить два миллиона, но также можно приобрести квартиру за четверть этой суммы или снять хорошую квартиру на цокольном за меньшую цену, чем в самом Ванкувере.
Последнее — это то, что снимает Финдли. Квартира на цокольном этаже в полумиле от дома Грея и Айлы. По моим наблюдениям, городской дом семьи Грей находится чуть выше середины по стоимости недвижимости в Новом городе. Тот, где снимает квартиру Финдли, находится на другой стороне этой середины. Это половина ширины городского дома на Роберт Стрит, с очень незаметным знаком «КОМНАТА В АРЕНДУ» в переднем окне.
Слабые огни светятся на первом, втором этаже и чердаке, а третий остается темным. Если предположить, я бы сказала, что владельцы живут на нескольких этажах — возможно, на первом и втором, и сдают остальные. Молодой человек на зарплату констебля мог бы позволить себе подвал, если бы экономил и действительно хотел жить в Новом городе.
Проблема с квартирой в подвале в том, что я не могу определить, находится ли Финдли дома. Спереди нижний этаж полностью погружен во мрак, без видимых окон. Я обходила улицу к конюшням, где подсчитывала городские дома, чтобы найти нужный.
Такие менее обеспеченные дома не имеют отдельных конюшен. Кажется, есть конюшня для лошадей и небольшой дворик за каждым домом. Это делает подъем наверх сложным. Я рада, что выбрала пальто бывшего ассистента Джеймса, темно-серого цвета и длины, которое скрывает меня в тени. Я также взяла шляпу из скромного гардероба Катрионы. При дневном свете это ярко-синяя и довольно стильная шляпа, что наводит на мысль о подарке, который она спрятала, чтобы сбыть при первой же возможности. В любом случае, шляпа выполняет свою функцию, скрывая мои светлые волосы, а поля тенями закрывают лицо.
Есть наружная дверь в подвал с лестницей в сад. Рядом с ней темное прямоугольное отверстие, вероятно, окно. Часы в одном из городских домов пробивают полночь, и, словно по сигналу, несколько ярких огней погасают, включая тот, что на главном уровне здания Финдли.
Я жду несколько минут, чтобы дать тем, кто внутри, время лечь спать. Затем крадусь вперед, придерживаясь кустов и низкого забора, пока не подхожу достаточно близко, чтобы убедиться, что это действительно окно.
Припадаю на землю и опускаю полы шляпы, блокируя лунный свет. Окно остается темным, без намека на свет внутри. Нащупываю свой нож и сжимаю его в одной руке, продолжая двигаться, пока не окажусь у окна. Затем я наклоняюсь и заглядываю внутрь. Полная темнота. Если Финдли дома, он уже лег спать.
Смею ли я вломиться, пока он спит? Да. Я собираюсь рискнуть, потому что уже приняла, что самое худшее, что может произойти, вовсе не так уж страшно.
В худшем случае, Финдли оказывается дома, слышит и ловит меня. Если он не убийца, то я, как Катриона — бывшая возлюбленная, которая его предала — могу притвориться, что пришла умолять о прощении, проникая к нему ночью, чтобы предложить больше, чем просто извинения.
А если Финдли — самозванец-убийца? Ну, этот самозванец знает, что я такая же, как он, и если он поймает меня в своем доме, то наверняка воспользуется возможностью убить. Хотя это и не идеально, я не слишком беспокоюсь, что он добьется успеха. Я заранее спланировала возможность проникновения в дом, пока он там, и у меня есть пара примитивных методов защиты в моей сумке. Он больше не сможет застать меня врасплох. Не идеальная ситуация наступит, если мы будем драться, и я захвачу его для МакКриди. Как я объясню это? Подставить репутацию Финдли против репутации Катрионы, в итоге я, наверняка, проиграю.
Нет, если Финдли — убийца, и он поймает меня, я буду драться, а затем сбегу и расскажу Грею правду. Пусть Грей и МакКриди берут это на себя.
Все варианты учтены, мой следующий шаг — попасть в квартиру, что кажется смехотворно простым. Когда мои родители покупали мне все эти «наборы для молодого детектива», я вскоре обнаружила, что мои навыки взлома замков не работают ни на чем, кроме самых простых замков, как в ванной или на старых замках в доме Нан. Ни одна детская игрушка не научит вас открывать современный замок с мертвым болтом. Но она открывала эти двери у Нан.
Это означает, что десятилетняя Мэллори Аткинсон, оттачивая свои навыки взлома замков на дверях своей бабушки, неосознанно готовилась стать детективом XIX века. Я легко открываю эту дверь в подвал.
Оказавшись внутри, я оглядываюсь, ища свет. Внутри холодно и темно. Следующий шаг — слушать признаки жизни. Только тиканье часов. Затем наклоняюсь, чтобы проверить, из чего сделаны полы. На мне мягкие домашние тапочки, но они все равно издают тихий звук на твердых полах. И хотя я могла бы их снять, я предпочла бы не бежать в носках. «Детектив-путешественник во времени убегает от убийцы, чтобы быть побежденным скользкими викторианскими чулками» — не та эпитафия, которую я хочу оставить в этом мире.
По тому, что я вижу, полы похожи на подвал в таунхаусе — покрашенные деревянные с множеством ковров. Я проверяю шаги на дереве. Если я буду неосторожна, это вызовет скрип, но я не планирую быть не осторожной.
Я тихонько отворяю дверь, оставляя ее приоткрытой, на случай неожиданной необходимости быстро убежать. Затем достаю коробку спичек, которые подхватила из кухни. В коридоре царит темнота, и мне необходим этот свет, чтобы ориентироваться. Я держу спичку, чтобы осветить коридор с несколькими закрытыми дверями. Это не идеально, но если хозяин спит, я предпочла бы, чтобы его дверь была закрыта.
Продвигаясь вдоль коридора, останавливаюсь у каждой двери, чтобы послушать, что происходит внутри, а затем приоткрываю ее. За первой дверью находится крошечная кухня, за второй — гостиная. Дверь третьей комнаты украшена табличкой «АРЕНДОДАТЕЛЬСКИЙ СКЛАД.». Несмотря на это, я все равно ее открываю, чтобы убедиться, что это действительно склад. Следующая комната также представляет собой склад. Видимо, это действительно маленькая квартира, половина которой используется хозяевами.
Остается еще одна комната, которая расположена спереди дома. По-видимому, здесь нет даже туалета. Вот вам и жизнь в викторианском подвале. Я уделяю особое внимание последней двери, которая, должно быть, ведет в спальню. Когда, наконец, приоткрываю ее, чтобы заглянуть внутрь, я тихо произношу «Спасибо» вселенной. Комната пуста. Финдли не дома.
Я возвращаюсь к входной двери, которая ведёт на улицу. Очевидно ранее здесь была лестница, но сейчас доступ к ней был закрыт. Я закрываю наружную дверь и прислушиваюсь.
Теперь, когда я точно уверена, то кроме меня здесь никого нет, то решаюсь зажечь свечу, которую принесла с собой. Я даже унесла с собой маленький подсвечник, такой, который можно было встретить в старом готическом доме, когда робкая девушка крадется сквозь темные коридоры под дрожащим светом свечи.
Моя первая остановка — кухня. Там находится окно, так что мне нужно ускориться, на случай возвращения Финдли, чтобы он не увидел свет в окне. Это будет легко, потому что в кухне практически ничего нет. Буквально ничего. Финдли, кажется, не ходит выпивать с друзьями, но и готовить дома тоже не намерен. Тут только основные продукты и ничего более.
Я закрываю дверь кухни, чтобы через окно нельзя было увидеть свет. Приходится задуматься о кладовках. Если бы я хотела что-то спрятать, было бы это хорошей или плохой идеей? Все зависит от того, как часто хозяева что-то из них достают. Если Финдли самозванец, он не знает об этом, так что я предполагаю, что он не рисковал бы.
Что же я хочу найти? Этот вопрос не отпускал меня с того момента, как впервые пришла мысль об обыске квартиры Саймона над конюшней. Что я могу обнаружить в подтверждение, что жилец — настоящий путешественник во времени из двадцать первого века? Это, кажется, так просто. Просто обращаешь внимание на себя. Как кто-то, просматривающий вещи Катрионы, мог бы понять, что она из будущего? В двух словах: он бы не понял. Я не привезла с собой ничего. И он тоже. И ни один из нас не почувствует себя достаточно уверенно в этом мире, чтобы завести дневник.
Если судить по моей комнате, никто бы не мог догадаться, что я из будущего. Так что давайте поставим вопрос наоборот. Как кто-то узнал бы, что я не Катриона? Снова короткий ответ: он бы не узнал, потому что мне нужно быть Катрионой. Я еще не дошла до стадии сохранения ее вещей или приобретения таких, которые больше соответствуют моему вкусу. В моей комнате есть только один признак того, что я не Катриона: французская книга о ядах. Даже это едва ли является доказательством. Черт, может, Катриона читала бы это, если бы хотела кого-то убить.
Подождите. Нет. Есть еще что-то, что выдало бы меня, и я понимаю это только сейчас. Мои заметки по делу. Я прячу их под той доской пола. Да, Алиса знает, где это, но если бы она нашла записи, она не придала бы им значения — в конце концов, я помогала Грею и МакКриди с расследованием. Но если бы убийца вошел в мою комнату, желая доказать себе, что я не Катриона, эти заметки очень ему бы помогли.
Здесь я ищу похожий явный признак. Но то, что я нахожу, совсем другое.
Как полицейский, мне приходилось достаточно часто осуществлять обыски, чтобы уметь проанализировать комнату и определить, куда сначала стоит обратить внимание. В гостиной это, конечно же, диван — старый, изодранный предмет, вполне сравнимый с находкой на старом блошином рынке.
Я тщательно осматриваю его заднюю часть, ищу какие-либо дыры или повреждения. Проверяю каждую подушку. Затем переворачиваю его, чтобы обнаружить разрыв, который был увеличен в размерах. Моя рука медленно проникает внутрь, пальцы осторожно щупают. И, наконец, я достаю небольшой блокнот.
Я открываю первые страницы и вижу почерк, очень похожий на тот, что был на обратной стороне записки Эванса — информация о Катрионе. Я вынимаю записку из кармана, чтобы проверить. Да, тот же почерк.
Это записи Финдли. Молодой и рьяный констебль, стремящийся совершенствовать своё мастерство, тщательно описывает каждый аспект дела, особенно когда МакКриди находит связь или находит улику. Личное руководство по тому, как стать детективом, и глядя на это, я вижу свое отражение в этих страницах. Я была таким констеблем. После помощи в деле, я бы писала эти записи на компьютере и исследовала все, что я не понимала. Учась сама быть детективом.
Я перелистываю страницы. Треть страниц уже написана другим почерком. О, это не заметное изменение. Его можно было бы не заметить, если бы автор, допустим, спешил или писал на неудобной поверхности. Но я не вижу этого. Я вижу, что кто-то пытается подражать оригинальному почерку, пока почерк не начинает совпадать.
На этих страницах писатель больше не описывает свою работу; он описывает свою жизнь. Мой дедушка — с боковой линии моего отца — болел болезнью Альцгеймера и вёл дневник точно так же. Напоминания самому себе, которые становились всё более горестными, по мере того как болезнь вгрызалась в него. Сначала это были обычные записи, как я бы могла делать в своём планнере. Визит к стоматологу — спросить о верхнем моляре слева. Вынос мусора теперь первые и третьи недели месяца. Новое место парковки — 18А. Но затем это стало больше. Имена людей, которых знал мой дедушка. Напоминания выполнять ежедневные задачи, как принятие душа. И, наконец, напоминания о себе, о том, кем он был.
Вот, что я вижу здесь. Это более поздние записи. Множество заметок о том, кем был Финдли, все о нем, его работе и о тех, с кем он мог сталкиваться ежедневно. Есть пустые места, куда мошенник может вернуться и заполнить пробелы. Есть целая страница о МакКриди, начиная с его имени и внешности, и нескольких личных деталей, часть из которых я знаю, большинство нет — живет один, никогда не женился, был помолвлен, трудоголик, амбициозен, враждебен богатому семейству. Позже добавлено ещё больше, от домашнего адреса МакКриди до того, как он пьет чай и его отношений с другими.
Я смотрю на страницу, и мое дыхание перехватывается настолько, что мне нужно немного времени, чтобы успокоить свое бешено бьющееся сердце. Это то, что я искала. Больше, чем я смела надеяться. Это похоже на то, что самозванец действительно вел дневник своих приключений во времени.
Первая часть книги — это записи констебля Колина Финдли о том, как стать детективом. Вторая часть — это записи самозванца о том, как стать констеблем Колином Финдли.
Глава 39
С этим дневником я уверена не только в том, что убийца из двадцать первого века в теле Финдли, но и в том, что я была права относительно его мотивов пыток над Эвансом. В ранних записях я вижу ту самую детализацию и случайные факты, которые Эванс мог бы знать, если бы был дружен с Финдли. Это именно тот род информации, который он не мог бы получить за кружкой в местном пабе.
Что я знаю о вашем начальнике? Что за вопрос, приятель?
Этот поток информации требовал большего. Он заставил беднягу, охваченного страхом и болью, напрячь свой разум, чтобы найти что-то ещё.
Подожди! Ты говорил, что твой начальник не ладит со своей семьей. Что он из богатой семьи, и что-то случилось. Ты не говорил, что именно, но это был какой-то мимолетный комментарий.
Вот, что я вижу на этих страницах. Расскажи мне все, что я говорила о детективе МакКриди. О моем сержанте. О своих коллегах, друзьях и даже арендодателях. Каждую мелочь, какая бы она ни была.
Здесь еще больше. Те же моменты, о которых мог бы рассказать мой дедушка, отмечая свою повседневную жизнь и ритуалы. Что происходило в голове Эванса, когда Финдли задавал эти вопросы? Самые обыденные и очевидные аспекты обычной жизни, от одежды до обычаев и ценности валюты. Все те же вопросы, над которыми я сама борюсь. Вопросы незнакомца о чужой стране. Путешественника во времени в новую эпоху.
Если существует хоть малейший шанс, чтобы я прочитала эти записи и придумала другое объяснение, как раннюю потерю памяти, он уничтожается самим содержанием, с такими словами, как «трудоголик». Это написано кем-то из моего мира. Тем самым ублюдком, который пытался меня убить, а потом оказался в теле Финдли.
Мой нападавший из двадцать первого века находится в теле констебля Колина Финдли. Это значит, что Финдли находится в его теле? Возможно, но это не имеет значения для этого дела. Это просто пустые размышления.
Раньше, когда я рассматривала Финдли как один из вариантов, я удивлялась всему, что он, по-видимому, знал — его комментариям о МакКриди, его работе, Грее, и все это казалось подлинным Финдли. Все это здесь. Нет ничего, что он упоминал, даже в косвенной связи, чего бы я не видела на этих страницах.
Это Финдли. Я уверена. И я в его квартире.
Я чувствую движение у задней двери и выглядываю в окно кухни. Все еще темно и тихо.
Я спешу в спальню. У меня уже есть то, что я пришла искать, но это не помешает мне найти еще. И я нахожу. Этот парень может считать себя умным убийцей, оставляя чистые места преступления, которые бы даже озадачили современную судебно-медицинскую команду, но он не умеет скрывать более косвенные улики.
Я предполагаю, что это больше связано с его эго, чем с небрежностью. Если МакКриди найдет записную книжку Финдли, он никогда не поймет ее значения. Финдли мог бы утверждать что угодно, от проблем с памятью до практики в расследовании, изучая детали наблюдений и воспоминаний.
Но понять это смогла бы только женщина, которая встретилась с самозванцем. Это гарантирует ее безопасность. В конце концов, она не детектив или что-то подобное.
Я бы поставила все деньги, которые Катриона заработала нечестным путем, на то, что самозванец даже не нашел того, что я обнаруживаю. Это конверт, спрятанный не под его матрасом, а прикрепленный к самому матрасу, так что, когда его поднимают, его не видно, если исследователь не осмотрит низ матраса. В списке дел Финдли с МакКриди, кто-то из преступников должен был прятать так улики, и он это запомнил.
Я достаю конверт и нахожу внутри две записки. Обе написаны мелким почерком, каждая буква напечатана с тщательностью, словно кем-то с сомнительной грамотностью.
«Уважаемый Констебль Финдли,
Твоя маленькая кошечка тебя предаёт. Ты думаешь, что она так заинтересована в твоей работе. Все те вопросы, что она задаёт! На самом деле, она интересуется… продажей каждой твоей тайны.
Если хочешь узнать больше, оставь десять шиллингов у бармена по адресу ниже.
Друг».
Давина. Я уверена в этом. Она называет Катриону кошечкой, а подпольный бар находится на улице, которую она упоминает.
Катриона предала Финдли, а Давина предала Катриону.
Я проверяю конверт, но в нем только это. Странно так скрывать. Тщательный обыск матраса и под кроватью подтверждает, что ничего не выпало.
Продолжая обыск спальни, я нахожу вторую записку с таким же почерком, сложенную и лежащую прямо на комоде вместе с монетами и, кажется, списком покупок — несколькими товарами, которые Финдли должен был купить. Другими словами, содержимое опустевшего кармана, включая следы пыли.
Это то, что было у Финдли в кармане в ту ночь, когда он пытался убить Катриону. Вещи, которые самозванец счел несущественными, но оставил, на всякий случай.
Записка в том же почерком, что и спрятанная. От Давины.
«Дорогой констебль Финдли,
Спасибо вам за вашу щедрость. В четверг вечером приходите по тому же адресу, где вы это оставили, подождите снаружи, и я предоставлю вам доказательство. Вы услышите орущую кошечку своими ушами.
Друг».
Я прочитала записку дважды. Потом опустилась на кровать и прочитала ее еще раз. Четверг, вечер. Та ночь, когда напали на Катриону. Финдли пришел в пивной бар и ждал снаружи. Катриона была внутри, вызванная на встречу с Давиной. Обе женщины выходят. Давина ведет с ней разговор о том, как она использует полицейскую информацию, которую получает от Финдли. Затем он…
Что он сделал дальше? Последовал за ней? Подождал, пока Давина уйдет? Столкнулся с Катрионой?
Я не знаю, и это не имеет значения. Он услышал все, и попытался убить ее. И Давина знала об этом. Если она сама не видела нападения, она по крайней мере знала, что произошло. Она подставила Катриону, и Катриону задушили менее чем в пятидесяти футах от нее. Она не могла не знать, почему и кем, и ей наверняка было невероятно смешно, когда я пришла просить ее хоть о какой-то информации.
«Потеряла память, кошечка? Какая досада. Заплати мне, и я ее верну.»
К счастью, я не встретила ее сегодня вечером и не заплатила за дополнительную информацию. Она бы провела меня за нос. Она, черт возьми, ни за что не призналась бы, что продала Катриону Финдли, а он попытался убить ее за это.
Я возвращаю записку на место, где нашла ее. Убийце самозванцу неизвестно, что это, не найдя также первую записку, и даже если и найдет, он не поймет ее значения. Я понимаю, и вместе с запиской из кармана Эванса это наведет МакКриди на след Финдли, как на нападавшего на Катриону. Мне просто нужно уважительное обоснование для того, чтобы МакКриди обыскал квартиру и нашел улики.
Будет ли записка из комнаты Эванса достаточной? Она в блокноте Финдли, который я уверена, что МакКриди…
Звук заставляет меня вздрогнуть. Это не моё предупреждение. Он исходит из передней части дома. Звук копыт, бегущих по дороге, что вовсе необычно. Меня поражает, насколько они громкие. Гораздо громче, чем можно было ожидать сквозь толстую стену.
Я задуваю свечу, крадусь к тому концу спальни и вижу окно. Это маленькое, обычное подвальное окно, чтобы пропускать немного света или воздуха. Но оно закрыто, потому что кто-то, Финдли или самозванец, заслонил его темной тканью в качестве самодельной шторы.
На тротуаре снаружи окна раздаются шаги. Тяжелые сапоги. Не удержавшись, я поднимаю край ткани, чтобы заглянуть. Если Финдли вернется домой после охоты в Старом городе, он пройдет мимо дома, прежде чем обойдет его, направляясь к входу в амбар.
Однако это не он. Просто хорошо одетая пара идет домой, немного пошатываясь, как будто они были у соседей на посиделках. Прежде чем я опустила угол ткани, движение привлекло мое внимание. Через дорогу. В темной одежде, спрятавшийся рядом с кустом.
Фигура по ту сторону дороги, наблюдает за домом. За этим домом. Потому что я не заметила, что здесь чертово окно. Самодельная занавеска не совсем успешно скрывает весь свет, и я подозреваю, что свет свечи привлек его внимание. Я уверена, что это Финдли, пока фигура не двигается, и тогда замечаю рыжие волосы. Мой взгляд опускается ниже, и я вижу черные юбки. Женщина, одетая целиком в черное, как на похоронах. Но она не в скорби, хотя, вероятно, у нее еще остался этот наряд.
— Айла, — бормочу я, опуская занавес.
Она за мной следит? Нет, это не имеет смысла. Если бы она следила, она прошла бы через задний вход. С передней стороны нет входа. Она здесь по той же причине, что и я — потому что у нее есть этот проклятый адрес. Она наблюдает за домом, возможно, пытаясь определить, находится ли здесь Финдли.
Моё сердце заколотилось от злости. Айла стоит у передней части дома, и если Финдли пройдет мимо, он увидит её, потому что она далеко не так хорошо спряталась, как ей кажется.
Как же я ошиблась. Я должна была поговорить с ней. Действительно должна была.
Я постоянно утешаю себя мыслью, что неплохо справляюсь в этом мире, жду момента, когда вернусь домой, и при этом сохраняю спокойствие. Но это лишь обман. Это расследование — единственное, что помогает мне удержаться от паники и страха перед мыслью, что я никогда не смогу вернуться. Я плыву на поверхности, пытаясь не утонуть.
Здесь совсем не так уж плохо. Я познакомилась с Греем и МакКриди, людьми, увлечёнными интересными делами, и, возможно, могу помочь им. О, если Грей не доверяет мне после того, как я украла ожерелье у Айлы? Ну, это обидно, но пока я не смогу восстановить этот контакт, у меня есть ещё союзник: сама Айла. Она так же увлечена, как и её брат, и сейчас, когда мне пришлось признаться ей в правде, она стала моим верным союзником. Это было мне крайне необходимо. Больше, чем я могла себе представить. И когда она обиделась на мои предостережения, я отступила. Мне было страшно потерять её доверие, как потеряла доверие Грея. Я не могла себе этого позволить. Ни ментально, ни эмоционально, и вот я попалась.
Достаточно самобичевания. По крайней мере, я увидела её, и я могу исправить свою неосторожность, прежде чем она пострадает.
Я ещё раз зажгла свечу. Последний взгляд на спальню Финдли, чтобы убедиться, что всё на месте. Я шагаю к двери, но вдруг слышу тихий стук сработавшего предупреждения — кто-то открыл заднюю дверь.
Бесшумно я метнулась к окну, чтобы еще раз выглянуть. Айла всё ещё там. Это означает, что человек, угодивший в мою ловушку, — жилец апартаментов: самозванец Финдли. Убийца, овладевший его телом.
Есть два варианта. Спрятаться и затем бежать или столкнуться с ним. Если бы я была в одном из детективных рассказов Айлы, вопроса бы не было. Я детектив. Герой этой истории. Я не могу прятаться и сдать его в руки полиции. Какой это будет конец? Скучный. К тому же, в реальности, это безопасный вариант.
Тихо выскользнуть и отдать свои доказательства было бы очевидным ответом, если бы я только могла передать все свои доказательства. Если бы мне не пришлось изворачиваться в объяснениях, которые включают путешествие во времени, и надеяться, что этого хватит МакКриди, чтобы арестовать своего же полицейского — своего протеже.
Если я потерплю неудачу, убийца выберет следующую жертву. Если только потерплю неудачу, и подставной Финдли узнает, что я выдала его МакКриди, я стану его следующей жертвой. Я уже в его списке.
Я могла бы закончить это сейчас. Я знаю, что мужчина в теле Финдли — убийца. Я знаю, что сам Финдли пытался убить Катриону. Я могла бы спокойно жить, если пришлось бы убить его. Погасить любые сомнения, которые могли бы возникнуть по поводу того, заслуживает ли настоящий Финдли этого, потому что в этом мире он бы получил смертную казнь за убийство Катрионы.
Я могу спрятаться. Поймать его врасплох. Убить его. Сбежать.
Меня часто интересовал вопрос — с чисто теоретической точки зрения — смогу ли я совершить убийство и остаться невидимой. Как детектив, у которого интерес к убийствам, у меня есть преимущество. «Преступление страсти», без подготовки? Нет. Я бы допустила ошибку. Все допускают. Но преднамеренное убийство? Возможно. В этом мире — абсолютно. Они не готовы к моему уровню опыта, не больше, чем к опыту серийного убийцы в теле Финдли.
Вот моя теория превращенная в практику. Я могу забрать все, что обнаружила, все, что узнала, убить Финдли и убежать.
Это как вариант… и я серьезно не рассматриваю его больше, чем на мгновение. Если мне пришлось бы убить его, чтобы спасти других — или себя — я бы это сделала. Но у меня всё ещё есть одна проблема здесь. Айла.
Если Грей не поверит мне, я скажу МакКриди правду, и Айла подтвердит мои слова. Он послушает Айлу, возможно, даже больше, чем Грей. Я видела, как он смотрит на неё. В их отношениях есть история. Невзаимная история? Или просто неудача в общении? Не имеет значения. Если Айла поддержит меня, МакКриди пересмотрит своё мнение.
Я буду прятаться. Убегу.
Принятие этого выбора занимает примерно три секунды. Даже в это время я не стою столбом у двери спальни. В любом случае — столкнуться или убежать — мне нужно начать с того, чтобы спрятаться, и я уже делаю это, размышляя.
В комнате только кровать и шкаф. Ничего больше. Нет гардероба — в этом мире функцию этого выполняют шкафы. Залезть под кровать означает попасть в ловушку. Даже укрывшись за ней, я останусь в неудобном положении. Поэтому прижимаюсь к стене рядом со шкафом и прислушиваюсь.
Прислушиваюсь к шагам которых нет.
Моя сигнальная ловушка определенно сработала. Дверь скрипнула, открываясь. Я подумала, что услышала пару шагов. Затем тишина.
Нашел ли самозванец Финдли ловушку? Всё было устроено просто. Дверь открывается, промежуток в петле расширяется, гвоздь падает на пол. Если человек услышит и найдет его, он подумает, что это просто упавший гвоздь. Ничего необычного.
Он попытается выяснить, откуда он упал? Пожалуйста, не будь мистером Умельцем. Будь таким же жильцом, каким была я, который бы положил гвоздь в сторону и сообщил бы об этом хозяину в сообщении.
Вероятнее ли мужчина попробует починить это сам? Мой отец бы это сделал, несмотря на то, что мама знает, где хранится молоток, и как его использовать.
Ещё варианты? Финдли понимает, что это предупреждение. Или что у него есть какие-то свои способы узнать, если кто-то войдет в квартиру в его отсутствии.
Я достаю нож. Не открываю его. Просто стою, держа его наготове, и ругаю себя за то, что у меня нет другого оружия. Ножи — это не лучший вариант. Он подойдёт, если мне просто нужно напугать убийцу, пока я бегу, но если мне придётся сделать больше…?
Меня не заставят сделать больше. Я справлюсь. Мне просто нужно пройти мимо него.
Чёрт возьми, почему бы ему не прийти домой, когда я находилась бы на кухне или в гостиной? Где-нибудь, где у меня была бы возможность проскользнуть мимо него. Здесь есть окно, но я не настолько глупа, чтобы думать, что смогу забраться туда и выбраться через него, пока он не войдёт.
Единственный выход. Дверь. Которая находится на другой стороне от Финдли.
Я затаила дыхание, прислушиваясь. Тишина. Затем скрип половой доски.
Хорошо, он не пытается найти причину упавшего гвоздя. Он знает, что здесь кто-то есть.
Я сжимаю свой нож. Следует ли мне его раскрыть? Или пробиться к выходу, не прибегая к обороне?
Что если у него есть свое оружие? Тогда мне определенно понадобится мое.
Я собираюсь открыть его, когда замечаю что-то в углу. Это едва заметно в темноте, но похоже на…
Это дубинка? О, да. Финдли хранит полицейскую дубинку в своей спальне, как я храню бейсбольную биту.
Я напрягаю слух. Кажется, в квартире тихо. Затем я слышу едва уловимое скольжение ботинка. Он на полпути по коридору. Я делаю один осторожный шаг, наклоняюсь и тянусь, пока мои пальцы не касаются дубинки. Они задевают дерево и начинают сжиматься, но я не попадаю точно, и движение заставляет дубинку опрокинуться. Резко сгибаюсь, и она стучится о стену, когда я хватаю её.
Взяв дубинку, отскакиваю обратно на своё место, прижимая её к груди. Нет возгласа из коридора. Нет топота ног. Он услышал меня. Он должен был, и всё же он продолжает своё бесшумное приближение.
Охотник, преследующий свою добычу.
Я складываю нож в карман и поднимаю дубинку, сжимая рукоять. Она деревянная, гладкая от времени. Есть ребристый участок для захвата и изношенный кожаный ремешок, чтобы обмотать вокруг запястья. Вес отличается от современной дубинки, и я проверяю её, готовясь.
Следующий звук так тих, что я почти уверена, что мне кажется. Скольжение по полу. Прямо у двери. Поворот в комнату.
Я прижимаюсь к шкафу, и когда задерживаю дыхание, кажется, что могу услышать его дыхание. Затем ещё один тихий шаг. Ещё один.
Он знает, что я здесь. И он знает, что у меня всего два места, где я могу спрятаться.
Глава 40
Я тихо вытаскиваю монету из кармана. Затем бросаю ее в сторону кровати. Я хочу, чтобы Финдли бросился к движению. Чтобы реагировал и двигался без размышлений.
Он этого не делает.
Снова слышен шорох. Я вжимаюсь в угол между стеной и шкафом настолько, насколько могу. Тогда вспоминаю о своей юбке. Я не ношу обтягивающее коктейльное платье. У меня длинные юбки поверх слоев подъюбников, и они не поместятся в этот угол вместе со мной. Я думаю о том, чтобы подтянуть их, но это вызовет и шум, и движение.
Забыв о юбках, я задерживаю дыхание. Поднимаю дубинку. Готова.
Появляется силуэт. Фигура в черной одежде, с черными волосами. Финдли приближается к кровати. Затем я вижу едва заметное движение в мою сторону, его лицо поворачивается, проверяя заднюю часть шкафа, прежде чем сосредоточится на кровати.
Я бросаюсь вперёд и замахиваюсь. В последнюю секунду он отклоняется. Дубинка попадает ему в плечо вместо черепа. Она всё равно должна сильно ударить, заставив его отступить. Я чувствую твёрдый удар. Но он едва шатается, и прежде чем я могу приготовиться для следующего удара, он хватает меня.
Я размахиваю дубинкой. Пинаюсь. Я даже отпускаю чертову дубинку из одной руки и бью кулаком. Это не должно быть так сложно. Я уже сражалась с самозванцем Финдли, и у него был шанс только тогда, когда у него была верёвка, стягивающая мне шею.
Тот парень, с которым я столкнулась раньше, был неудачным бойцом, все его удары неуклюжи, как у кого-то, кто никогда не сталкивался с кем-то большим, чем школьный хулиган. Это совершенно иное. Этот парень схватывает дубинку, уклоняется от моих ударов, игнорирует мои пинки, и с этим чертовым платьем на мне я не могу делать больше, и прежде чем я понимаю, что происходит, я оказываюсь у стены с рукой, зажимающей мой рот.
Он одной рукой держит мою дубинку, а другой прикрывает мне рот, но иначе меня не удержать. Я отпускаю дубинку и готовлю кулак для удара… и вижу его четко, выходящего из тени.
Светло-коричневая кожа. Темные глаза. И лицо, по крайней мере, на три дюйма выше, чем я ожидала у Финдли.
— Дункан? — прошептала я, мой голос приглушен его рукой. Он, кажется, не замечает — или не слышит — знакомого обращения. Он просто кивает головой, как бы ждущий, чтобы я согласилась.
Я киваю, и он опускает руку и отступает.
— Что вы здесь делаете? — шепчу я.
— Идем. — Он отмахивается и глядит в сторону коридора. — Констебль Финдли скоро вернется. Я пришел предупредить об этом. Пабы закрылись, и он возвращается.
Мои глаза широко открываются, в голове возникают десятки вопросов, но я закрываю рот и киваю.
— Он не в пабе, но да, я только что собиралась уходить. Миссис Баллантайн находится возле дома.
Его брови нахмуриваются, лицо мрачнеет.
— Ты привела мою сестру?
— Э-э, нет. Вы же следили за ней?
— Конечно, нет. Я следил за тобой. Ты явно спешила покинуть это место ранее сегодняшнего вечера, и я предположил, что ты собиралась следовать за новой уликой. Вот почему я заговорил с тобой — обещая изменить все, чтобы тебе не приходилось делать такие вещи в одиночку. Но, очевидно…
Он отступает, и в этом движении я вижу его боль.
Черт побери, Дункан. Прости. Я искренне сожалею.
— Простите…
— Нет нужды, — говорит он, слишком быстро, чтобы это было искренним. — Ты еще не доверяла мне. Я еще этого не заслужил. — Он направляется к залу. — Нам следует добраться до моей сестры. Она слишком безрассудна.
— Не безрассудна, — произношу я, спеша за ним. — Просто сжата рамками приличия. Она женщина и поэтому, когда ей выпадает приключение, она не готова с ним справиться.
Он поворачивается, чтобы взглянуть на меня, и я понимаю, что использую свой голос Мэллори. Я машу рукой в сторону зала.
— Мы поговорим позже, сэр. У меня есть… есть вещи, о которых я должна вам рассказать, но сейчас нам следует добраться до Ай… миссис Баллантайн.
Мы проходим два шага. Затем я внезапно останавливаюсь, так что он врезается в меня.
Я поворачиваюсь.
— Там записи. Я могу быстро их взять. Мне просто нужно, чтобы вы увидели, где они спрятаны, чтобы вы могли сказать детективу МакКриди.
— Поскольку я нашел вас здесь, я не уверен, как это что-то доказывает. Вы могли их здесь спрятать.
Я чертыхнулась себе под нос, а затем решительно двинулась вперед.
— Забудь про записи. Обсудим их, когда найдём вашу сестру.
— Ты в порядке, Катриона? У тебя странный голос.
— Я расстроена, сэр. Встревожена своими находками и беспокоюсь о миссис Баллантайн.
Мы подошли к двери. Я махнула рукой, чтобы он подождал, пока выгляну наружу. Ничего особенного — только лестница. Мы выскользнули из комнаты, и я первой поднялась, оглядывая двор.
Мы побежали к дороге и двинулись по ней. Грэй шагал размашисто, а я едва поспевала за ним, переходя на бег.
— Вы сказали, что знали о моих замыслах? — осторожно спросила я, больше чтобы заставить его заговорить. Он старался выглядеть естественно, но я чувствовала напряжение. То, что я не доверилась ему, задело его, даже если он делал вид, что это не так.
На мгновение он, казалось, собирался отмахнуться от моего вопроса. Затем сказал:
— Было что-то, о чём ты нам не говорила. Что-то о констебле Финдли. Ты что-то выяснила сегодня, и у меня сложилось стойкое впечатление, что ты не доверила бы эту информацию детективу МакКриди.
— Это не так.
— Нет? — Он бросил взгляд на меня, когда мы сворачивали за угол. — Да, возможно, я ошибся. Ты не доверяла ни детективу МакКриди, ни мне.
— Я подозревала констебля Финдли, а он очень близок с детективом МакКриди, поэтому я хотела убедиться в своих подозрениях, прежде чем рассказать ему.
— Именно это я и предполагал, — сказал он. — Я следил за тобой, видел, куда ты направляешься, и, поскольку встреча казалась маловероятной, я понял, что ты расследуешь дело констебля Финдли. Я сдерживаюсь, чтобы не читать тебе лекции о том, насколько это было опасно. Я знаю, ты не ребёнок, хотя кажешься мне очень юной. Но ты явно умеешь постоять за себя, как доказала при нападении на днях и как доказала сегодня вечером.
— Сегодня вечером я не слишком хорошо справилась, — пробормотала я. — Детектив МакКриди не шутил, когда говорил, что вы умеете драться.
Он пожал плечами, слегка расслабляясь.
— Это умение я приобрёл с ранних лет. Пока моя бывшая школа не начала принимать иностранных студентов, я был там аномалией, а некоторые люди не любят аномалий. Они принимают отличие за слабость. Я научился учить их обратному, иногда с помощью оценок, иногда с помощью кулаков. Проблема, как говорила моя мать, в том, что мне это стало слишком нравиться.
Я улыбнулась.
— Ну, у вас это хорошо получается, что, несомненно, помогает.
— Да, и поэтому, как коллега по боевому искусству, я скажу, что ты тоже явно имеешь подготовку. Ты бы справлялась намного лучше без этих проклятых юбок.
— И не говорите.
Он расслабился ещё больше, даже позволил себе легкую улыбку. Я собиралась что-то сказать, когда мы свернули за угол, и я резко остановилась.
Айла исчезла.
— Катриона? — спросил Грэй, нахмурившись.
Я подобрала юбки и побежала. Он последовал за мной, и я помчалась к тому месту, где видела её в последний раз.
— Она была здесь, — сказала я.
— Ты уверена? — Он всматривался через улицу и сам ответил на свой вопрос. — Да, это тот самый дом. Не паникуй. Она просто вернулась домой. Она увидела, как мы повернули за угол, или услышала наши голоса и сбежала. Мы найдём её дома, слегка запыхавшуюся, притворяющуюся, что была там всё это время. Да, не нужно паниковать.
Я не упоминаю, что он уже сказал это дважды. Эти слова он скорее произносит для себя, нервно расхаживая и пристально осматривая улицу.
— Если только она не услышала нашу стычку в квартире, — говорит он. — Возможно, она пришла тебе на помощь и обошла с другой стороны. Проклятье. Мы будем бегать кругами в поисках её, а она уже дома. Я уверен, что так и есть.
Я слушаю его лишь вполуха. Хожу взад-вперед по тротуару, обдумывая ситуацию. Да, Айла бы убежала, если бы услышала нас. Мы не шептались, как только вышли на улицу. Да, она могла услышать грохот или стоны из квартиры — трудно вспомнить все звуки, когда анализируешь драку.
— Я побегу домой, — говорит Грэй. — Я одет так, чтобы двигаться быстрее. Независимо от того, дома ли она, я вернусь с экипажем. А ты осмотри заднюю часть дома. Смотри…
Он внезапно прерывается:
— Ты так и не сказала, нашла ли доказательства вины констебля Финдли.
— Он тот, кто напал на меня в первый раз. Я в этом уверена.
— Что?
— Он думает, что я его предала. Женщина, которую я считала подругой, рассказала ему и заманила его той ночью в паб, где я была. Я нашла доказательства в его комнате. Да, вы идите домой за экипажем, а я осмотрю задний двор.
— Если Финдли пытался убить тебя, что ты собираешься делать?
Я стою на том месте, где видела Айлу, размышляя. Вряд ли самозванец мог подкрасться к ней сзади. В этом вся особенность таунхаусов — здесь нет боковых проходов, чтобы подобраться незаметно. И также нет боковых проходов, где она могла бы спрятаться, поэтому она была как на ладони.
Айла нашла это место между передними ступенями и кустом. Оно позволяло ей видеть прямо через улицу, на то, что она, должно быть, поняла — в отличие от меня — было окном в квартире Финдли. Я не заметила окно из-за занавески. Она не видела моего света и решила, что затемнённое окно означает отсутствие Финдли дома.
Возможно, она укрылась здесь, обдумывая следующий шаг? Если так, то обошла ли она квартал, чтобы войти через подвальное окно?
Если она действительно пошла сзади, то нам нужно добраться до неё и предупредить её. Так почему я не прошу Грея сделать это? Почему я не говорю ему, что побегу к его таунхаусу, проверю её и приведу Симона с экипажем?
Потому что я стою там, где стояла она, и у меня дурное предчувствие. Совсем дурное.
Она может видеть таунхаус Финдли отсюда. Что она не может видеть? Того, кто приближается с этой стороны дороги.
— Проверьте переулок! — приказываю я.
Его брови поднимаются от неожиданности приказа. Я должна отступить, но я так отвлечена, что бросаю на него суровый взгляд, как коллега-детектив. Наши глаза встречаются, и я чувствую мгновенную связь. Он моргает и отшатывается.
— Кто-то из нас должен проверить, — говорю я. — Быстро. До возвращения Финдли. Я хочу ещё раз осмотреться здесь. Это меня тревожит.
— Что именно?
— Пожалуйста, проверьте заднюю дверь, сэр. — Я снова встречаюсь с ним взглядом, надевая маску Катрионы. — Мы не хотим, чтобы миссис Баллантайн оказалась там, если он вернётся.
— Да, конечно. — Он смотрит вниз по улице. — Ты будешь в безопасности?
Я достаю нож из кармана.
— Ну, тогда, — говорит он. — Я должен быть благодарен, что ты попыталась использовать дубинку против меня вместо этого.
— Ножи оставляют много следов. К тому же они оставляют характерные раны.
Он подавливает смешок и затем убегает. Я наклоняюсь, чтобы осмотреть землю. Нет следов там, где стояла Айла. Если бы её вытащили силой, остались бы отметины в земле, а их нет.
Я параноик. Она услышала нас и убежала. Ночь тихая, а Грей говорит не самым тихим голосом.
Она в порядке. Просто…
Мой взгляд останавливается на что-то в кусте. Я тяну это и замираю от ужаса.
— Дункан! — кричу я, а затем быстро поправляюсь. — Доктор Грей!
Он был не дальше пятидесяти футов и повернулся, прибегая обратно еще быстрее. Я подняла то, что нашла. Женская черная перчатка.
— Она была в кусте, — говорю я. — Это её?
Он выхватывает перчатку из моих рук и выворачивает манжету. Инициалы Айлы вышиты там нитью цвета слоновой кости.
— Она могла снять перчатки, — говорю я. — А потом уронить одну в спешке. Но она была спрятанной в кустах. Как будто она специально её туда положила.
Как будто её застал врасплох самозванец. Как будто её силой убрали с места. Не тащили, а заставили уйти под угрозой насилия. Она хочет оставить след. Засовывает перчатку в куст.
Я говорю себе, что это глупо. Кто бы нашел эту перчатку?
Я, когда мы бы поняли, что она пропала, и догадались, куда она могла пойти. Это слабая надежда, но у неё не было другого выбора.
Грей шагает в другую сторону, и я думаю, что он оставляет меня позади. Он проходит около десяти футов и наклоняется. Поднимает что-то, похожее на маленькую белую таблетку. Я подхожу ближе и вижу, что это один из Айлиных мятных леденцов.
— Это Айлы, — говорю я. — Она любит мятные леденцы.
— Нет, — говорит Грей, его голос рычит, когда он идёт по тротуару. — Она их совсем не любит.
Я бегу, чтобы догнать его, и оба мы осматриваем тёмную землю в поисках ещё одного белого пятна.
— Это не её? — спрашиваю я. — Похоже на её. Она делает их сама, и они довольно специфические.
— Это её, — бормочет он. — Наследие от её проклятого мужа. Однажды он сказал ей, что у неё плохой запах изо рта. Но это был не из-за ее рта, это были её химикаты. Но она это восприняла…
Она решила, что у неё галитоз, и развила привычку постоянно сосать мятные леденцы. Нервная привычка.
Я замечаю ещё один леденец и перехожу на бег. Наклоняюсь, но это всего лишь белый камень. Затем вижу ещё один леденец, в нескольких футах от первого.
— След из хлебных крошек, — говорю я.
Грей не отвечает. Он обдумывает, что это значит. Что его сестру похитил убийца.
Хотя он этого не знает. Он знает, что Финдли душил Катриону, но это не обязательно делает его убийцей. Я ничего не упоминала о том, что Финдли может быть серийным убийцей, и сейчас рада этому. Одного взгляда на его лицо, напряженное от страха и гнева, достаточно, чтобы понять, что этого достаточно. Он боится за неё, но сохраняет ясность ума, удерживая панику.
— Зачем он её забрал? — говорит он.
Я вздрагиваю.
— Ч-что?
— Если бы Финдли застал её, когда она вломилась в его квартиру, он бы разозлился, и мы знаем, что у него нрав убийцы. Но если он застал её через дорогу? Моя сестра исключительно умна. У неё было бы оправдание наготове, если бы кто-то спросил, почему она там ошивалась.
Я продолжаю искать на земле.
— Катриона?
Я наклоняюсь к тому, что, как я знаю, является галькой, поднимаю её и тут же отбрасываю. Когда я выпрямляюсь, его рука ложится мне на плечо, хватая и поворачивая меня к нему лицом.
— Что ты от меня скрываешь? — спрашивает он. Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, его лицо темнеет. — Финдли был замешан в делах с Эвансом. Ты не расследовала его как человека, который напал на тебя. Возможно, это то, что ты нашла, но не то, что подозревала. Мы уже установили это.
— Мы ничего не установили, сэр, кроме того, что ваша сестра оставляет след, что указывает на её похищение и опасность.
— Ты! — кричит он, так громко, что я вздрагиваю.
Он идет мимо меня, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть пожилого мужчину, разговаривающего с кем-то через окно. Мужчина поворачивается, и даже отсюда я вижу, как он щурится на этого высокого, широкоплечего человека, марширующего через дорогу. Он не отступает и не морщится. Просто щурится, будто не понимает, что видит.
Я подбираю юбки и бегу через дорогу.
— Добрый вечер, сэр, — говорю я, прежде чем Грей успевает сказать что-то еще. — Прошу прощения за резкость приветствия моего господина. Мы ищем одну особу, и он сильно обеспокоен её безопасностью.
Грей бросает взгляд через плечо, который ясно говорит, что ему не нравится, что я вмешиваюсь. Я отвечаю ему жестким взглядом. Он беспокоится за Айлу и злится на меня за то, что, справедливо считает, я что-то от него скрываю. Он вот-вот обрушит этот гнев на потенциального свидетеля, и я не позволю ему это сделать.
— Ах, — говорит мужчина, кивая. — Предполагаю, вы ищете свою жену? Рыжеволосую даму в траурной одежде?
— Да, — отвечаю я, прежде чем Грей успевает его поправить. — Это моя госпожа.
— Ваша госпожа должна оставаться дома, — раздается голос из окна. Это женский голос, хотя я не вижу её через мутное стекло. — Она пьяна.
— Она нездорова, — говорит мужчина. — Я бы не стал спекулировать на причине, и так как она была в трауре, я бы сказал, если бы это было опьянение, у неё есть причина, бедная женщина.
— Что заставило вас сказать, что она казалась нетрезвой? — спрашиваю я.
— Она не могла идти, — резко отвечает женщина внутри. — Ей помогал добрый молодой констебль.
Грей напрягается.
— Что?
— Мой господин хочет спросить, не могли бы вы рассказать нам больше? — говорю я. — Ей помогал молодой человек в форме констебля?
— Он был не в форме, но я знаю его, — говорит женщина. — Он живёт через пять домов. Однажды помог мне с дверью, когда та заедала. Такой милый молодой человек.
— Скажите, в какую сторону они пошли? — спрашиваю я. Грей уже ушёл, шагая через дорогу.
Из окна лениво высовывается рука, указывая направление.
— Пожалуйста, — говорю я пожилому мужчине. — Если это тот молодой человек, о котором мы думаем, среднего роста, примерно моего возраста, с тёмными волосами, наша госпожа может быть в опасности.
Женщина фыркает и что-то бормочет себе под нос, но у мужчины нахмуриваются брови.
— Они пошли за угол, милая, — говорит он. — До конца улицы, а затем повернули направо. Я действительно подумал, странно, что он так спешил, но решил, что он заботится о приватности бедной леди.
Я тут же ухожу, выкрикивая слова благодарности на ходу.
Глава 41
Я поднимаю юбки и бегу к углу. Не кричу Грею. Он сам разберётся, а я не собираюсь устраивать сцену и спорить. Он догоняет меня, когда я наклоняюсь и замечаю ещё одну мятную конфету.
— Господин видел констебля Финдли и миссис Баллантайн, поворачивающих сюда, — говорю я, когда Грей подходит.
— Пьяная, — бормочет он. — Видят женщину, с которой грубо обращаются, и предполагают, что она пьяна.
— Он мог накачать её хлороформом, чтобы она казалась пьяной. — Я бросаю на него взгляд. — Это возможно? Хлороформ как седатив? Или это только в книгах?
Он смотрит на меня и бормочет:
— Да, это возможно, как ты выразилась. Каждая молодая женщина должна знать это ради своей безопасности.
Мы продолжаем идти, рассматривая землю в поисках следующей конфеты. Сколько ещё она сможет бросить? И куда, чёрт возьми, он её ведёт?
Я озвучиваю свой последний вопрос:
— Есть ли где-нибудь поблизости уединённое место? Парк?
Длинные шаги Грея уже унесли его на десять шагов вперёд.
— Примерно в полумиле отсюда, да. А что касается того, куда он её ведёт, ответ очевиден, не так ли? К себе в квартиру. Мы зря тратим время, обходя квартал. Не хочу оставлять тебя позади, Катриона, но я иду вперёд. Твои юбки и рост мешают тебе, а моя сестра в опасности.
Я подавляю глупое желание обидеться на его замечание о моём «росте». Он уже побежал.
— Ты ошибаешься, Дункан, — бормочу я себе под нос. — Если бы он вёл её туда, он бы пошёл в другую сторону. И он не потащит её в дом, полный людей.
Я нахожу ещё одну мятную конфету на углу, который только что повернул Грей. Поднимаю её и вижу его в пятидесяти футах, глядящего на меня и на тёмный переулок. Он возвращается.
— Проклятье, — бормочет он. — Я не могу бросить тебя.
— Спасибо…
Он продолжает, будто не слышал меня.
— Ты явно являешься целью Финдли, и я не могу оставить тебя позади.
— Идите вперёд, — говорю я. — Я сама о себе позабочусь. Но он не отвёл её в свою квартиру.
Я бегу к следующей конфете. Эта лежит на дорожке в саду за таунхаусом. Я стою над ней и смотрю на тёмный дом.
— Почему все ставни закрыты? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня, как будто я спрашиваю, почему луна светит ночью.
— Потому что… — Он ругается и бежит к задней двери. Я бросаюсь и хватаю его за куртку.
— Осторожно, — говорю я. — Если Финдли здесь, ему нельзя знать, что мы рядом.
— Сохранить элемент неожиданности. Да.
— Ставни?
— Они закрыты, потому что владельцы уехали на длительное время.
— И любой, кто увидит закрытые ставни, поймёт это. Это как открытое приглашение для воров, не так ли?
Или для серийных убийц, ищущих место, где можно пытать своих жертв.
— Дверь там, — говорю я, указывая. — Та же планировка, что и в его квартире. Он взломал её. Вероятно, подвал.
Лучшая звукоизоляция.
Я продолжаю:
— Я могу открыть дверь. Я попрошу вас встать на страже там. Ищите свет через ставни. Слушайте звуки. Сообщите мне, если что-то услышите.
Как свидетельство его состояния, что он больше не задаёт вопросов своей горничной, дающей ему указания. Он просто кивает, взгляд сосредоточен на доме, и затем перемещается на позицию.
Я жду, смотрю на окно, выискивая любые изменения в цвете. Оно остаётся тёмным, никакой свет не пробивается сквозь щели ставней. Он, наверное, затемнил его даже с закрытыми ставнями, не рискуя. Это указывает на то, что именно сюда самозванец привёл Айлу — мятная конфета на вершине ступенек подтверждает это.
Неужели именно здесь он пытал Эванса? Притворился, что ведёт своего друга к себе в квартиру, а привёл его сюда? Эванс бы не отличил один подвал таунхауса от другого. Он бы пошёл за Финдли внутрь.
Когда Грей готов, я подкрадываюсь к лестнице. Раньше я была осторожна. Теперь в десять раз осторожнее. Раньше худшее, что могло случиться, это то, что он мог напасть на меня. Теперь у него Айла. Если я ошибусь, она заплатит за это.
Я проверяю замок. Он такой же, как и другой. Я беру металлические стержни из кармана, чтобы его вскрыть. Затем останавливаюсь, думаю, протягиваю руку в перчатке и поворачиваю ручку. Дверь открывается.
Финдли не запер её. Почему? Он сумел затащить Айлу — возможно, полубессознательную — внутрь, и это было бы сложно, когда она такая же высокая, как и он. Закрыть дверь после этого было бы последним, о чём он думал. Я сомневаюсь, что он видел в этом смысл. Кто будет красться сюда? Наверняка не брат его жертвы и горничная?
Я показываю Грею, что дверь не заперта. Он спускается по лестнице. Мне не нужно говорить ему двигаться тихо. Он освоил это, когда прокрался в квартиру Финдли, что заставляет меня думать, что он делал больше, чем просто помогал МакКриди с криминалистикой.
Открываю дверь так медленно, что это причиняет боль, и клянусь, что Грей скрежещет зубами от разочарования. Я напрягаюсь, чтобы прислушаться. Раздаётся приглушённый голос. Голос Финдли, значит, он доносится через дверь или стену. Я киваю и открываю дверь до конца, и мы прокрадываемся внутрь.
Закрыв за нами дверь, Грей проходит мимо меня. Я дико машу, чтобы он остановился, и к моему облегчению он это делает. Я подкрадываюсь и, не говоря ни слова, он наклоняется, чтобы я могла шептать ему на ухо.
— Он разговаривает с ней, — шепчу я. — Это значит, что с ней всё в порядке. Нам нужно действовать осторожно. У нас есть время.
Челюсть Грея напрягается. Ему это не нравится. На таком близком расстоянии я чувствую и его страх, и напряжённую энергию, как сжатую пружину. Он хочет ворваться туда и освободить свою сестру. Но он знает, что я права, и потому только коротко кивает.
Я щурюсь, глядя вдоль коридора. Планировка такая же, как и у Финдли, хотя здесь дом на одну семью, подвал кажется в основном складским помещением. Однако его голос доносится с нашей правой стороны, из того, что было кладовкой в его квартире. Обе двери вдоль этой стены закрыты. Свет пробивается из второй. Я показываю её Грею и получаю ещё один короткий кивок. Он уже заметил это.
Когда мы двигаемся, голос Финдли становится яснее.
— Я спрошу тебя ещё раз, Айла, — говорит он. — Чем занимается твоя горничная?
Голос Айлы слаб, но твёрд.
— И я скажу ещё раз, что я не знаю. Ты знаешь её лучше, чем я. Она всегда что-то замышляет, не так ли?
— Кто послал тебя в мою комнату? Детектив МакКриди? Твой брат?
— Ни тот, ни другой. Я нашла адрес в комнате Катрионы. Я волновалась. Как ты знаешь, она бывшая воровка, и я боялась, что адрес может означать её будущую цель.
Тишина. Но в этой тишине я ловлю маленький вдох, и мой желудок сжимается. Она не добровольно даёт эти ответы. Он её пытает. Каждый раз, когда Айла не даёт ему то, что он хочет, он что-то делает, и она подавляет крики.
Самозванец продолжает:
— МакКриди приходил к вам на чай. Вы обсуждали дело. Он сказал, что это был только чай, но я знаю лучше. Он доверяет Грею. Использует его и берёт на себя заслуги, держа меня в стороне.
— Я уверена, ты мог бы присоединиться к нам, если бы попросил.
— Я просил. Он придумывал отговорки.
Чтобы защитить Финдли. Да, МакКриди использует помощь Грея, но он делает это не для того, чтобы взять на себя заслуги. Он делает это, чтобы воспользоваться любыми ресурсами, которые помогут раскрыть преступление.
Я помню ту первую ночь, когда МакКриди быстро отправил Финдли с монетой за пивом. Так он давал ему правдоподобное оправдание, если кто-то из департамента усомнится в том, что МакКриди привлекает Грея к расследованию.
Знал ли настоящий Финдли, что его отстраняют? Заботило ли его это? Самозванцу это точно не нравилось, потому что его держали подальше от центра расследования… расследования преступлений, которые он совершал.
— О чём он говорил? — продолжает Финдли.
— О расследовании.
Резкий вдох. Её сарказм заслужил более суровое наказание, и на этот раз Грей слышит это. Его подбородок поднимается, глаза устремлены на дверь. Когда Айла всхлипывает, Грей начинает двигаться вперёд.
Я хватаю его за куртку, но он вырывается. Я бросаюсь и хватаю его снова, оттаскивая назад. Он оборачивается ко мне, лицо искажено гримасой.
— Ты хочешь, чтобы твою сестру убили? — шепчу я, оттаскивая его подальше от двери.
Взгляд на его лице заставляет меня напрячься в ожидании удара. Это убийственный взгляд, словно это я держу его сестру в заложниках, угрожая её жизни.
— Прости, Дункан, — шепчу я, оставляя свой голос Катрионы. — Прости, что не могу позволить тебе пойти к своей сестре. Финдли не просто пытался задушить меня. Он убил Арчи Эванса. Убил Розу Райт. Пытал Эванса. Изуродовал Райт. Если ты распахнёшь эту дверь, он причинит ей боль. Я не позволю тебе распахнуть эту дверь. Понимаешь?
Он смотрит на меня, ярость уходит с его лица, уступая место… О, черт, я даже не знаю, что её заменяет. Я только знаю, что в этот момент я вижу не хозяина Катрионы, а человека внутри. Я вижу его, и он видит меня, и он моргает, а потом качает головой, как будто отгоняя это.
— Пожалуйста, послушай меня, Дункан, — шепчу я. — Что бы ты ни сделал потом — уволишь меня за неподчинение или выбросишь на улицу — мне всё равно. Мне важно, что твоя сестра в той комнате, с человеком, который убьёт её, если мы его напугаем.
Он удерживает мой взгляд. Держит его так крепко, что трудно не отвести глаза. Его подбородок чуть опускается. Затем он смотрит на дверь.
— Нам нужен отвлекающий манёвр, — шепчу я. — Отвлечь Финдли от неё, не давая ему понять, что кто-то в квартире. Я могу это сделать. Когда он откроет дверь, ты будешь ждать…
Я замолкаю. Мой взгляд направлен на дверь. Минуту назад самозванец допрашивал Айлу. Но теперь он замолчал.
Я делаю осторожный шаг к двери, затаив дыхание и прислушиваясь, напряжённая в ожидании приглушённого звука боли. Вместо этого поворачивается ручка.
Я отступаю, расправляя руки, чтобы защитить Грея. Он обычный человек, и это как в одной из тех видеоигр, где полицейские должны обезвреживать стрелков, не убивая мирных жителей. Этот принцип вбит мне в голову. Защищать мирного жителя.
Это работает намного лучше, если мирный житель хочет быть защищённым. Я отступаю, поднимая руки, с ножом в руке, и вдруг за мной никого нет. Для парня размеров Грея он двигается, как чертов призрак. Ручка поворачивается, и как-то он уже передо мной, и я отступаю в тень, как беспомощная дева.
Финдли выходит. Он слышал шум, да? Наш шепот, должно быть, был громче, чем я думала. Это очевидный ответ. Но нет, Финдли выходит, дверь открывается, заслоняя большого парня, бросающегося на него, и на мгновение кажется, что дверь ударит Грея в лицо. Нет, не ударит. Потому что именно в этот момент Финдли что-то слышит или чувствует. Он почти небрежно оборачивается. И видит Грея.
Глава 42
Это тот самый момент. Тот, когда самозванец растеряется от шока, а Грей спасёт положение, просто своим грозным видом в темноте. Всё происходит именно так. Самозванец отступает, глаза широко раскрыты. Грей хватает его за грудки и поднимает с земли… и самозванец вздрагивает, пригибая голову, как будто пытаясь избежать удара. Затем самозванец наносит удар. Я вижу блеск металла в последнюю секунду. Молоток направляется прямо к виску Грея. Прежде чем я успеваю открыть рот, он врезается ему в лоб.
Грей падает. А что делаю я? Ничего. Я остаюсь на месте, и это одно из самых трудных испытаний в моей жизни.
Атака произошла так быстро, что у меня не было времени выскочить из тени. Я по-прежнему нахожусь там, где стояла, в тёмном углу, с ножом в руке. Когда Грей падает, я готовлюсь выскочить и напасть. Но мне не дают этого шанса. Грей падает, и в следующую секунду самозванец оказывается за открытой дверью, скрытый от меня.
Я всё ещё могла бы рвануть вперёд. Это самое трудное — осознать, что я выбираю не делать этого. Самозванец не видел меня. Я не невидимка. Но по сравнению с Греем, я словно в тени. Всё, что он видел — это Грея, бросающегося на него, и между шоком от этого и радостью от того, что он его перехитрил, он не подумал искать кого-то ещё.
Теперь самозванец за дверью, берет Грея за плечи, тащит его в комнату, а я остаюсь в тени.
— Посмотри, кто пришёл тебя спасти, — говорит Финдли Айле. — Тебе повезло. Мне не нужно тебя пытать. Посмотрим, заговоришь ли ты, когда твой брат будет страдать.
Дверь закрывается медленно. Так медленно, что у меня есть время проскользнуть на другую сторону и поймать её носком ботинка. Я жду, когда Финдли заметит это.
Давай же, подлец. Ты уже пропустил второго человека в коридоре. Ты не можешь не заметить, что дверь не закрывается.
Я хочу, чтобы он это увидел. У меня наготове нож. Он подойдёт, чтобы проверить дверь, и я застану его врасплох.
Но он не проверяет дверь. Если он заметил, что она не совсем закрылась, ему всё равно. Он упивается своим успехом, смеясь над тем, что теперь у него есть рычаг давления на Айлу, рычаг, который, возможно, избавит его от необходимости пытать её, что ему явно не по душе. Я не хочу знать, что он планировал делать с тем молотком, но, возможно, он собирался использовать его для чего-то вроде раскалывания ногтей.
Теперь он говорит Айле, что будет пытать Грея и заставит её смотреть, и в его голосе слышится садизм, но я знаю лучше. Его радость исходит от уверенности, что он добьётся своего без пыток. Описания будет достаточно, чтобы она сломалась.
— С чего мне начать? — говорит он. — Для доктора руки — очевидный выбор, но мне кажется, что доктор Грей больше ценит свой мозг. Это был довольно сильный удар по его голове. Что, если…?
— Прекрати, — говорит Айла. — Пожалуйста.
Она переигрывает со своими всхлипываниями, но Финдли верит. В конце концов, она бедная вдова викторианской эпохи. Удивительно, что она до сих пор не упала в обморок.
Я приоткрываю дверь. Затем становлюсь так, чтобы заглядывать внутрь. Узкая полоска обзора достаточна. Грей без сознания на полу. Финдли стоит на одном колене рядом с ним, подняв молоток, чтобы снова ударить по голове Грея. Я вижу только юбки Айлы — она, кажется, сидит на стуле чуть в стороне.
— Расскажи, что произошло на чаепитии сегодня, — говорит Финдли. — Что знает МакКриди? Что та маленькая корова ему рассказала?
Маленькая корова? Это обо мне? Хм.
— Катриона ничего не знает, — говорит Айла.
Финдли поднимает молоток. У меня перехватывает дыхание, но он просто держит его над головой Грея.
— Кажется, ты сомневаешься, что я это сделаю, — говорит он. — Печально. Видишь ли, суть повторяющихся ударов по голове в том, что они непредсказуемы. Твой брат бы тебе это рассказал, если бы мог. Если я ударю его в то же место снова, это определённо вызовет повреждение мозга. Это также может убить его. И мне всё равно. Это ясно, Айла? Мне всё равно, умрёт ли он. Просто ещё одно тело в моей коллекции.
— У детектива МакКриди есть зацепка по делу Арчи Эванса, — выпаливает Айла. — О том, почему его могли пытать.
— Пытать? Кто сказал, что его пытали?
Айла замолкает. Чёрт. Как мало МакКриди рассказал своему констеблю?
— Я… я не знаю, — говорит Айла. — Должны быть какие-то доказательства…
— Это была она, не так ли? Катриона?
— Наша горничная? — голос Айлы повышается в убедительном недоумении.
— Она помогала ему. Я знаю, что он сопровождал её, когда она играла в детектива.
— Возможно, но, как я уже сказала, Катриона не имеет к этому никакого отношения.
Молоток опускается. Я вижу, как он летит, слишком быстро, чтобы быть поддельным ударом, и я распахиваю дверь и бросаюсь на Финдли. Он отступает. Возможно, снова притворяется. Мне всё равно. Главное, что его молоток больше не нацелен на голову Грея.
— Хотел поговорить со мной? — говорю я, пока он вскакивает на ноги.
Он ругается сквозь зубы.
— Это значит «нет»? — спрашиваю я, размахивая ножом. — Клянусь, я слышала своё имя. Ну, что-то вроде того, по крайней мере.
Он стряхивает с себя гнев и находит в себе силы для насмешки.
— Типичная американка. Удивительно, что ты не закричала «йиппи-кай-ей».
— Я не американка, — отвечаю я. — Ты не слышал, как я извинялась за пролитый кофе? Могла бы и кленовый лист на лбу себе нарисовать.
Мы стоим друг против друга. Между нами пять футов. Грей с одной стороны, Айла с другой. Грей без сознания. Айла связана и благоразумно молчит. Любой из них может стать целью, поэтому я встала между ними. У самозванца молоток, и хотя это не пистолет, я не собираюсь попадать под его удар.
— Кажется, ты рвёшься поговорить со мной, — говорю я. — Ну, по крайней мере, поговорить обо мне. Немного одержимо. Довольно жутко, если честно. Но это ты, как я понимаю. Крайне жуткий.
Я болтаю, оцениваю и отвлекаю его, но что-то из сказанного задевает его неожиданно глубоко, он бледнеет. Ладно, тогда.
— Поведение типичного серийного убийцы, — продолжаю я. — Я надеялась на что-то лучшее. По крайней мере, более интересное. Пожалуйста, скажи мне, что ты не мочился в постель и не мучил маленьких животных.
Этот удар идёт мимо, его лицо расслабляется, возвращается ухмылка.
— Значит, ты полицейская? — Его смех раздаётся как лай гиены. — Я так и думал, по тому, как ты обращалась с телом, по всем этим разговорам о поиске убийцы в толпе.
Чёрт. Я забыла об этом. Он наблюдал за мной в тот день так внимательно. Не был сбит с толку моими действиями. Изучал их. Вот почему он расспрашивал Айлу обо мне. Он понял, что я коп. Современный коп. Это делало меня опасной.
Он ухмыляется.
— Это должно быть так унизительно для тебя. Полицейскую убивает серийный убийца. Ты даже не охотилась за мной. Просто вышла на пробежку. Тебя схватили, как любую глупую корову.
— Знаешь, что действительно унизительно? Серийный убийца-путешественник во времени, поверженный девчонкой в этом платье. — Я показываю на себя. — Попробуй бороться с преступностью, будучи девятнадцатилетней викторианской горничной. Это намного сложнее, чем убивать людей, будучи викторианским констеблем. У тебя были все преимущества, и ты всё равно облажался.
Он бросает в меня молоток.
Айла кричит предупреждение, но я уже прыгаю в сторону. Молоток всё равно задевает моё плечо, разворачивая меня. Затем раздаётся выстрел. Я думаю, что ослышалась. Должна ослышаться. Дырка от пули в стене говорит, что мне это не показалось.
Самозванец ругается, и я вижу, как он держит револьвер. Это антиквариат — или будет им в моё время. А сейчас это, наверное, новейшая модель. Он снова поднимает его, перезаряжает, и я бегу, уклоняясь и прячась, не давая ему возможности для точного выстрела.
— Теперь ты не такая смелая, да? — кричит он, топая за мной. — И не такая отважная.
Я пробегаю мимо выхода, сворачивая в другую комнату. Мне нужно отвлечь его от Айлы и Грея, лёгких мишеней для его пистолета и ярости.
А что потом? Я пришла с ножом на перестрелку. Чёрт возьми, откуда у него пистолет? Откуда угодно, ведь он современный убийца. Он вооружится лучшим оружием, и это будет пистолет. Я не ожидала этого, и это моя ошибка.
Я ныряю за угол. Он не торопится, каждый его шаг звучит как грохот, когда он идёт по коридору.
— Ты не выбежала через дверь? — кричит он. — Ты действительно жалкая. Посмотрим, в какой комнате ты можешь быть? Может быть, в этой?
Он заходит в комнату, где я прячусь.
— Теперь, если бы я прятался здесь, где бы я был?
Он останавливается и хихикает.
— Я вижу твой ботинок.
Он идёт к старому дивану, из-за которого выглядывает мой брошенный ботинок. Я притаилась за креслом с ножом в руке. Один шанс. У меня будет доля секунды, прежде чем он поймёт трюк. Я напрягаюсь, наблюдая, как он входит в комнату. Ещё шаг. Ещё два шага…
Тень маячит позади него. Внезапное движение. Это Грей, он с силой размахивает молотком, но всё ещё оглушён, он прикладывает слишком много усилий, и молоток попадает в плечо самозванца вместо головы.
Самозванец пошатывается, но остаётся на ногах, ствол пистолета взлетает вверх, и выстрел с такой близкой дистанции он не сможет промахнуться. Его палец на спусковом крючке, Грей стоит на другом конце этого ствола.
Я вылетаю из своего укрытия. Втыкаю нож в спину самозванца, целясь в сердце. Один шанс. Это всё, что у меня есть. Нож проскальзывает между его рёбрами. Я отпускаю нож и хватаю его за руку, прежде чем он успеет выстрелить. Не знаю, пытался ли он, но не успел, и пистолет выпадает, когда Грей отбрасывает его назад.
Самозванец начинает падать. Я отпрыгиваю в сторону, и он падает, ударяясь о рукоятку ножа, нож проникает в его грудь. Он падает на пол, лицо искажено гримасой. Затем всё его тело начинает биться в судорогах, как при эпилептическом припадке. Он дёргается раз и замирает на мгновение. Когда его глаза открываются, я уже на полу, прижимаю его, на случай если рана не так смертельна, как я рассчитываю.
Он смотрит на меня. Его рот открывается.
— Катриона?
Моё собственное сердце замирает. Это тот же голос, но это не тот человек.
— Колин, — говорю я.
— Ты… ты убила меня? — говорит он.
Я склоняюсь над ним.
— Ты пытался сделать то же самое со мной.
— Я… я… — Его лицо искажено от боли, он вздрагивает. — Это была идея Арчи. Всё Арчи. Он сказал, что мы должны напугать тебя. Оглушить. Привести в подвал возле моих комнат. Напугать тебя. Наказать тебя.
— Ты офицер закона, — говорю я. — Ты приводишь преступников к правосудию. Ты не вершишь его сам.
— Арчи ударил тебя, но ты не потеряла сознание. Ты напала на меня. Я должен был защитить себя.
— Душа меня? — Я глотаю свою ярость и заставляю себя сказать, — Я сожалею о том, что сделала с тобой, Колин, но я не заслуживала такого.
— Ты простишь меня? — его голос едва слышен, как шёпот. — Ты должна простить меня.
Я не хочу. Но ужас в его глазах заставляет меня выдавить эти слова.
— Я понимаю, что ты делал то, что считал нужным.
Его рот открывается, и я не слышу, что он говорит, потому что вдруг понимаю, что здесь есть ответ. Ответ, который я отчаянно ищу.
— Колин? — говорю я. — Где ты был?
— Ушёл, — шепчет он. — Я ушёл.
— Ушёл в другое время? В другой мир? Ты был другим человеком? Где ты…?
Прежде чем я успеваю закончить, он выдыхает, и затем он действительно уходит, унося ответ с собой.
Глава 43
Мы дома. Сейчас два часа ночи. Айла и я в её комнате, пьём чай, который принесла миссис Уоллес, бросая тревожные взгляды на Айлу и обвиняющие — на меня. Она не имеет понятия, что произошло, видя только, что её хозяйка вернулась домой в грязном платье и с лицом, обмякшим от шока, пережив какое-то испытание, и меня, взъерошенную и окровавленную, но Айла настаивает на том, что всё в порядке, что я спасла ей жизнь. Может быть, так и есть, но миссис Уоллес уверена, что жизнь Айлы не понадобилось бы спасать, если бы она не была со мной.
Она не ошибается в этом.
Грей настаивал, чтобы мы сразу же пошли домой, оставив Финдли мёртвым и место преступления без охраны. Мой собственный шок подтверждает, что я позволила ему это сделать. Вариантов у нас не было: мы были окровавлены и избиты и должны были добраться до дома, прежде чем нас увидят и заподозрят, что Грей убил Финдли. Он не мог просто позвонить МакКриди и вызвать его на место происшествия.
Все молчали по пути домой. Айла и я были в шоке, а Грей всё ещё был ошеломлён от удара, время от времени останавливаясь на перекрёстка, словно не зная, куда идти. К тому времени, как мы добрались до дома, он пришёл в себя и сказал нам, что сообщит МакКриди, что Финли — убийца-ворон, но он, похоже, был «не в своём уме». Он предложит МакКриди посмертно обвинить его только в похищении Айлы и нападении на нас, когда мы пришли её спасать.
Это означает, что МакКриди останется с двумя убийствами, которые он никогда официально не раскроет. Это пятно на его карьере. Что хуже? Признать, что его собственный констебль совершил убийства, которые он расследовал.
Недостаточно доказательств, чтобы привязать убийства Арчи Эванса и Розы Райт к Колину Финдли. У МакКриди есть выбор: пятно на карьере или её полное разрушение. Он заслуживает лучшего, но первое придётся устроить.
Что касается того, что Финдли был «не в своём уме», это предположение Грея. Ранее я хотела рассказать ему правду. Теперь дело раскрыто и без этого. Он был без сознания и не слышал разговор между мной и самозванцем.
Стоит ли мне всё же рассказать ему о себе? Я хочу, но не уверена, для его блага или для своего. Мне нужно обсудить это с Айлой.
Я не получила ответа, который хотела, — узнать, куда делся Финдли, что позволило бы понять, находится ли Кэтриона в моём теле. Вернулся ли убийца в своё тело? Убила ли я Финдли только для того, чтобы вернуть настоящего убийцу на другую сторону, где он сможет продолжить свои злодейства?
Я не знаю. Но, возможно, я получила другой ответ.
Как мне вернуться домой? Мне нужно умереть в этом мире.
Если Катриона умрёт, я смогу вернуться домой. Или это теория. Если только убийца не вернулся в своё тело вовсе. Если его сознание не застряло где-то между мирами.
Думать об этом больно. Больно голове и больно душе.
Я ходила на место, где перешла в этот мир, и я всё ещё здесь.
Я нашла нападавшего на Катриону, даже убила его, и я всё ещё здесь.
Теперь ответ кажется таким: убить Катриону, чтобы я могла вернуться в своё тело, в своё время. Я не могу это сделать. Мне всё равно, что она сделала, — как я сказала Финдли, это не оправдывало её убийства. Я не могу её убить. Значит ли это, что я застряла здесь и никогда больше не увижу свою семью?
Пожалуйста, пусть это не будет ответом.
Пожалуйста.
— Я должна извиниться, — говорит Айла, потягивая чай, пока я сижу, погружённая в мысли. С тех пор, как мы вернулись, мы не разговаривали. Она пригласила меня в свою комнату и приняла настойчивость миссис Уоллес приготовить поднос с чаем, а потом мы замолчали.
— Ты меня предупреждала, — говорит она. — Я не послушала.
Я заставляю свои мысли вернуться в нужное русло.
— Я недостаточно тебя предупреждала. Я собиралась, но струсила.
— Струсила?
— Стала трусом. Я говорила себе, что мне нужно тебя предупредить ради твоей безопасности, но потом откладывала это. Искала оправдания. Обещала, что сделаю это позже. — Я смотрю на неё. — Я понимала, что все всегда говорят тебе, что ты не должна, и не хотела быть ещё одним человеком, воздвигающим стены. Мне нужно было понять, как объяснить опасность, не отталкивая тебя. Это объяснение, но не оправдание. Прости.
Она качает головой.
— Это была безвыходная ситуация. Ты указывала на ловушки на пути, а я видела стены. Я говорила себе, что знаю об опасности и что достаточно разумна, чтобы быть осторожной. В конце концов, я стояла на открытой улице в приличном районе. Что могло пойти не так?
Она вздрагивает, и её голос становится тише, когда она говорит:
— Это случилось так быстро. Я должна была что-то сделать, и мне стыдно, что я не сделала.
— Прекрати. Серьёзно. Тебе нечего стыдиться. Я коп, которого душил серийный убийца. То же самое. Я знала, что делаю, но всё произошло так быстро.
— Ты всё равно его остановила.
Я корчу гримасу.
— После того, как он убил двух человек, похитил и пытал тебя.
— Моя гордость единственная по-настоящему пострадавшая.
Я встречаю её взгляд.
— Это неправда. У тебя будут кошмары. У тебя будет травма. Даже если он не нанёс твоему телу серьёзного вреда, он нанёс вред здесь. — Я стучу пальцем по голове.
Её глаза блестят, когда она опускает взгляд.
— Это было самое ужасное. Боль была незначительной, но я знала, что впереди будет хуже, и я была… — Она снова вздрагивает. — Напугана. Если бы ты и Дункан не пришли…
— Мы пришли. А если бы не пришли, ты бы обманула его и сбежала. Я в этом уверена.
— Я буду говорить себе это. А теперь нам нужно обсудить твою ситуацию. Ты не можешь оставаться горничной.
Я выдыхаю.
— Честно говоря, я думаю, что это лучшее решение. Конечно, если хочешь нанять временную служанку, чтобы подменять меня, когда я помогаю твоему брату, это нормально, но мне всё равно нужна официальная работа, и «служанка» подходит лучше всего.
— У тебя будет официальная работа. Ассистентка Дункана. Ты будешь помогать ему, а через него — Хью.
— Да, я не уверена, что детектив МакКриди захочет моей помощи после всего этого. И я не уверена, что кто-нибудь поверит, что это настоящая работа для девятнадцатилетней девушки.
Прежде чем она успела ответить, я выпалила:
— Финдли вернулся.
— Что?
— В конце, когда его тело умирало, он вернулся в него. Возможно, это единственный путь домой для меня — убить Катриону. А я никогда не смогу этого сделать, так что… — я сглатываю. — Я в ловушке.
— Это то, что ты чувствуешь? — осторожно спросила она. — В ловушке в этом ужасном месте?
Я колебалась. Потом сказала:
— Зависит от дня. От часа. Иногда я увлекаюсь происходящим здесь и чувствую себя счастливой, но потом вспоминаю о своей семье, своих друзьях. Мой страх, что Катриона там и причиняет вред моим близким. Я не смогла получить ответ от Колина. Когда я спросила, где он был, он просто сказал «ушёл» и затем ушёл сам.
Она кивает.
— Прошу прощения, если я показалась настойчивой. Мне нравится, что ты здесь. Я бы хотела посетить твоё время, но если бы не смогла вернуться? Да, я бы чувствовала себя в ловушке, какой бы чудесной ни была бы эта эпоха, кто бы там ни жил.
— Именно так. Если бы я могла вернуться домой в любое время, это было бы иначе.
— Мы что-нибудь придумаем. Найдём способ вернуть тебя домой. У меня есть несколько идей…
Стук в дверь прерывает её. Она морщится от этого вмешательства и неохотно произносит:
— Войдите.
Дверь распахивается, и на пороге стоит Грей с непроницаемым лицом.
— Дункан, — Айла поднимается, — как всё прошло с Хью?
— Ты знала? — спрашивает он, всё ещё стоя в дверях, наполовину скрытый в тени.
— Знала…? — медленно произносит она.
— Ты должна была знать.
— Ты имеешь в виду констебля Финдли? Да, Катриона и я обсуждали эту возможность…
— Сначала я был без сознания, — говорит он, будто её слова ничего не значат. — Когда я очнулся, был ошеломлён и решил, что лучше лежать и притворяться, что я всё ещё без сознания. Я слышал, что он говорил. Мужчина, который не был Колином Финдли.
У меня сжимается живот, и я поднимаюсь на ноги.
— Я могу объяснить.
— Теперь ты будешь объяснять? — Его взгляд обрушивается на меня, свет выхватывает его глаза, и они ледяные. — Теперь, когда у тебя нет выбора? — Он снова поворачивается к Айле. — Ты знала.
— Она… — начинаю я.
— Я говорю со своей сестрой. Задаю вопрос, на который не требуется ответа, потому что я видел её лицо, когда ты говорила с тем мужчиной. Она не была ни сбита с толку, ни удивлена. Я сказал себе, что мне это показалось. Что я был ещё частично без сознания и галлюцинировал. Поэтому я ничего не сказал раньше. Я был ошеломлён, всё ещё разбирался в этом. Но когда я ушёл, чтобы позвать Хью, мой разум прояснился, и я не мог отрицать услышанное. Вы сделали из меня дурака. Обе.
— Это была я, — говорит Айла. — Я запретила…
— Нет, — твёрдо говорю я. — Это был мой выбор.
Она сердито смотрит на меня, но Грей её перебивает:
— Я хочу поговорить с Катрионой наедине. — Он снова бросает холодный взгляд на сестру. — Я настаиваю.
Я соглашаюсь, хотя Айла продолжает протестовать. Бросаю ей взгляд, говорящий о том, что я хочу это сделать. Ему нужно поговорить со мной без её защиты.
Я иду за Греем к двери.
Глава 44
Грей продолжает идти по коридору, затем спускается на первый этаж. Он ведёт меня в похоронный салон и закрывает дверь. В тишине мы идём в приёмную.
— Какой год? — наконец, спрашивает он.
Я моргаю.
— Ты путешествовала во времени. Из какого года?
Я опускаюсь на диван.
— Вы хотите проверить меня. Хорошо, давайте.
— Нет, я не проверяю тебя. Моя сестра уже сделала это. — Он делает паузу и прищуривается. — Это то, что сказала Айла? Что я не поверю тебе? Что я слишком узколоб, чтобы принять такое?
— Я предпочла бы не впутывать Айлу в это. Пожалуйста. Что бы она ни сказала или сделала, я взрослый человек, — я опускаю взгляд. — Несмотря на внешность. — Я встречаю его взгляд. — Как я уже сказала наверху, я сама сделала выбор.
— Включая то, с кем поделиться этой тайной. С Айлой. Не со мной.
Я вздыхаю. Это не выводит Айлу из игры. Но я продолжаю:
— Я сказала ей, потому что она собиралась выгнать меня. Это был шаг отчаяния.
— Отчаяния…? — Он качает головой. — Ладно. Вопреки тому, что Айла могла тебе сказать, я верю твоей истории, во-первых, потому что уверен, что она проверила тебя, а во-вторых, потому что я слышал тот разговор. Ты не пыталась убедить убийцу в какой-то невероятной истории. Он уже знал её, потому что, если я правильно понимаю, он из твоего времени. Теперь я спрашиваю, какой год.
— Две тысячи девятнадцатый. Он напал на меня в том же месте, где на Катриону напал Финдли, сто пятьдесят лет назад. Всё, что я помню, это что меня душили, и я оказалась в теле Катрионы, а он оказался в теле её предполагаемого убийцы, чего я не знала, пока он не напал на меня на той неделе.
— Значит, ты знала, что это был констебль Финдли?
— Нет, я знала, что мой нападавший был тем, кто пытался убить Катриону в первый раз. Он знал, что я не Катриона.
— Когда?
— Когда он напал на меня во второй раз. Он ожидал увидеть Катриону. Моя речь и манера борьбы показали ему, что я та женщина, на которую он напал в наше время. Это дало ему преимущество. Мне пришлось выяснить, кто душил Катриону, чтобы остановить убийцу Арчи Эванса и Роуз Райт.
— Ты знала всё это прошлой ночью, когда мы говорили. Айла знала твою тайну тоже — она должна была знать, что объясняет, почему сестра позволила тебе остаться. Я пытался поговорить с тобой на кухне. Я подчеркивал свою готовность рассмотреть любую предложенную тобой теорию. И ты… — Его челюсть напрягается. — Ты решила иначе.
Ты отвергла меня.
Вот что он имеет в виду. Так он себя чувствует. Я отвергла его попытки не романтического, но личного и профессионального сближения, и он обижен.
Конечно, он обижен. Я бы тоже обиделась.
— Я сделала выбор, — говорю я. — Я бы хотела сделать другой, но… — Нет способа выкрутиться, не подставив Айлу, чего я не сделаю. — Это тот выбор, который я сделала. Убедиться, что Финдли — тот самый человек, а затем рассказать вам всё. Мой приоритет был остановить его.
— Потому что ты полицейский.
— Детектив. Полицейский департамент Ванкувера.
Его взгляд становится ещё более холодным, голос тоже.
— Должно быть, тебе это казалось забавным, все мои комментарии о том, какой хороший детектив из тебя выйдет, похвала, будто ты ребёнок, показывающий таланты.
— Нет, я просто думала, что вы очень добры ко мне, и я это ценила.
— Но не настолько, чтобы доверить мне правду.
— Это не связано с доверием, доктор Грей. Я не могла рисковать, рассказывая вам или детективу МакКриди правду, если это не было абсолютно необходимо, потому что я не могла остановить убийцу из сумасшедшего дома.
— Я бы не сделал этого с тобой.
— А что бы вы сделали?
Его челюсть напрягается, как будто ему не нравится ответ, и он отвечает:
— Не знаю.
— Я мучилась, думая, рассказать ли вам. Я планировала сделать это в первую очередь утром. Если я ошиблась, то я ошиблась, и я прошу прощения за это.
Он коротко кивает, и я понимаю, что потеряла здесь многое. Слишком многое.
Сделала бы я другой выбор, если бы могла?
Рассказала бы я Грею на кухне, если бы у меня был второй шанс?
Нет. Это больно — больнее, чем должно, — но я должна была выбрать между потерей доверия Грея и Айлы, и я не променяла бы её доверие на его.
— Надеюсь, ты оставите меня, — говорю я, — по крайней мере, как Катриону-домработницу. Желательно, как вашего помощника, но это зависит от вас. Я застряла здесь, пока не найду способ вернуться домой, и сделаю это, как только смогу понять как.
— Да, уверен, что мы кажемся тебе очень отсталыми и провинциальными, — холодно говорит он.
— Совершенно нет. Но у меня там жизнь.
— Сколько тебе лет?
— Примерно столько же, сколько и вам. Тридцать.
— На год моложе. У тебя, должно быть, есть семья. Муж. Дети.
— Нет и нет, и если это кажется странным, посмотрите в зеркало. У меня есть карьера, и она занимает много времени. Слишком много, возможно. Но у меня всё равно есть жизнь в двадцать первом веке. Родители, бабушка, друзья, работа. Это временно.
— Конечно.
Опять повисает тишина, и я чувствую её тяжесть. Я хочу продолжать извиняться, но знаю, что это не поможет. Ущерб нанесён, и он не будет исправлен за час. Это делает разговор ещё более неловким, когда я прошу остаться в его доме после того, что, по его мнению, является предательством доверия.
Нет, это чувствуется как отвержение. Дункан Грей, уверена, не легко заводит друзей. Он научился защищаться от обид и ран, и, сделав шаг навстречу, чувствует себя отвергнутым. Он осторожно открыл дверь. Я не захлопнула её. Я сделала хуже — проигнорировала её. Ушла, как будто её и не было. Это не то, что произошло, но именно так он чувствует.
— Пока я здесь, я бы хотела помочь, — говорю я. — Если смогу. Как я уже сказала, я готова притворяться домработницей ради крыши над головой и еды на столе. Но если вам действительно нужен помощник…
— И что мне на это сказать, Кат… — Он замолкает. — Как тебя зовут?
— Мэллори. Мэллори Аткинсон.
— Что мне на это сказать, детектив Аткинсон? Что я не позволю тебе помочь мне, когда ты явно можешь это сделать? Когда ты идеально подходишь, чтобы помочь мне продвинуть науку, которой я посвятил свою жизнь? Как это охарактеризует меня?
— П-простите. Я просто имела в виду, что понимаю, что вы чувствуете… — я ищу слово, которое не заставит его ещё больше закрыться, настаивая на том, что он вовсе не чувствует обиду.
— Я солгала. Ввела в заблуждение. Утаила улики от расследования. Я могу защитить свои поступки, но признаю, что сделала всё это, и потому вы, возможно, не захотите работать рядом со мной.
— Да, не захочу, — коротко отвечает он. — Не буду притворяться. Я видел в тебе ребёнка, девушку, которая пытается улучшить себя. И до сих пор вижу её, но теперь это женщина моего возраста, профессиональный офицер закона, и она была такой всё это время, а я чувствую себя… — он вдыхает, словно готовится к признанию, — чувствую себя дураком. Мне следовало остановиться и задуматься, как это моя домработница вдруг научилась читать и писать и проявляет такой талант в моих исследованиях и детективной работе.
— Потому что «Она явно путешественница во времени» не придёт никому в голову, — отвечаю я легко, пытаясь разрядить обстановку, но его выражение не меняется.
— Возможно, нет, но я чувствую себя очень растерянным и мне нужно время, чтобы привыкнуть к… — он смотрит на меня. По-настоящему смотрит, как раньше этим вечером, когда, казалось, видел не Катриону, а меня. На этот раз он резко отступает и качает головой.
— Я привыкну, — говорит он, голос всё ещё ледяной. — Между тем я не могу отказаться от любой помощи, которую ты можешь предложить.
— Я буду осторожна, — говорю я. — Не буду рассказывать вам ничего о судмедэкспертной науке, что могло бы нарушить ход истории.
Он качает головой, расслабляясь немного.
— У тебя интересное представление о науке. На днях ты упомянула отпечатки пальцев. Учёные утверждают, что отпечатки пальцев могут быть идентификаторами. Они изучают этот феномен с тех пор, как я родился. Это не значит, что полиция готова использовать это. Я не могу просто передать то, что ты мне скажешь. Мне нужно доказать это, что займёт годы, и они всё равно не станут использовать это при моей жизни. Однако, это может помочь в расследовании дел Хью.
Когда я не отвечаю, он продолжает:
— Тебе придётся сохранить должность домработницы, чтобы объяснить, почему ты живёшь в доме неженатого мужчины. Это было бы слишком неприлично для моего ассистента, даже с тем что здесь проживает моя сестра. Конечно, мы не будем требовать от тебя выполнения этих обязанностей.
— Вам нужно будет поручить мне кое-какие задания, чтобы поддерживать видимость. Только без чистки ночных горшков, пожалуйста. Наймите кого-нибудь другого для этого, — сказала я, пытаясь разрядить обстановку.
Он кивнул, хоть и несколько сухо.
— Как пожелаешь.
Тиканье часов вдалеке затягивает паузу. Я хочу сказать больше. Намного больше. Но сейчас не время. Еще нет. Когда раздается стук в дверь, мы оба с облегчением вздыхаем.
Грей быстрым шагом выходит из похоронного зала. Я спешу за ним, чтобы увидеть, кто пришел в такой час.
Когда Грей распахивает заднюю дверь, там стоит МакКриди, и на мгновение время возвращается назад, и я снова открываю дверь, чтобы впервые встретить офицера. Я полусознательно жду, что за ним окажется Финдли, и, осознав, что этого больше никогда не случится, чувствую острую боль. Печаль о потере многообещающего молодого офицера смешивается с гневом за то, что он пытался сделать с Катрионой.
— Дункан, — говорит МакКриди. Он выглядывает из-за Грея и кивает. — Катриона. У тебя была насыщенная ночь, не так ли, девочка?
Я что-то невнятно мямлю и киваю.
— Знаю, что время уже позднее, — продолжает МакКриди. — Но мне нужно поговорить с тобой, Дункан. Это касается дела.
Грей отходит, пропуская его внутрь.
Когда МакКриди входит, он смотрит на меня.
— Тебе не нужно задерживаться с нами, девочка. Ты заслужила хороший отдых.
— Нет, — говорит Грей. — Думаю, она захочет присоединиться к обсуждению. Как мой помощник в таких расследованиях.
— Спасибо, сэр, — говорю я.
Мы возвращаемся в гостиную похоронного зала.
— Детектив, хотите чаю? — спрашиваю я.
— Это не обязательно, — говорит Грей до того, как МакКриди успевает ответить. — Если понадобится, мы сами его приготовим. Садись.
В последнем слове чувствуется явный приказ, и я усаживаюсь в кресло.
— В чем проблема, Хью? — спрашивает Грей, прислонившись к стене, скрестив руки.
— Кроме того, что мой констебль убил двух человек и пытался убить Айлу? — Он делает паузу. — И Катриону, конечно.
Грей выпрямляется.
— Прошу прощения. Я не хотел быть резким. Я очень устал и чувствую себя не в своей тарелке.
Взгляд МакКриди скользит между мной и Греем, словно он ощущает источник напряжения.
— Понимаю. Ты также получил удар по голове, что может объяснить довольно запутанное объяснение, которое ты дал, когда пришел ко мне. Я еще не успел полностью проснуться, и все время твердил себе, что твоя история станет более ясной, когда я окончательно проснусь. Однако я позаботился о теле Колина и осмотрел место происшествия, и могу лишь сказать, что твой рассказ становится еще менее понятным. Именно поэтому я здесь.
Я бросаю взгляд на Грея, чей взгляд устремлен в пол-оборота к окну.
— Дункан? — спрашивает МакКриди. — У тебя есть что-то еще, что нужно мне рассказать? Что-то, что лучше объяснит, что случилось этой ночью? Что-то, что также расскажет мне, кто действительно убил Колина, потому что я знаю, что это был не ты. Неужели ты думаешь, что я так плохо разбираюсь в твоих исследованиях, что поверю в твою историю после того, как увидел рану?
— Я убила Колина, — говорю я. — Я понятия не имела, что доктор Грей намеревался взять вину на себя. — Я бросаю на Грея сердитый взгляд, но он не смотрит в мою сторону.
Я продолжаю:
— Я ударила Колина ножом в спину, потому что он наставил пистолет на доктора Грея.
— Это не делает эту историю более понятной.
— Но это правда.
— И снова, это не делает ее более понятной. — Он смотрит на Грея. — Если есть что-то еще, я бы очень хотел это услышать.
Тон МакКриди приятный, его слова — простая просьба. Он не спрашивает, доверяет ли ему Грей. Не напоминает ему об их дружбе. Тем не менее, Грей вздрагивает, как будто МакКриди угрожал уйти и никогда не вернуться.
Грей не тот человек, который легко заводит друзей. Нет, это не так. Он не тот человек, которого другие легко принимают в друзья. Ранее этой ночью он пригласил меня в свой круг, и для него я отвергла это приглашение, посчитав его «недостойным» моего секрета. Собирается ли он теперь сделать то же самое с МакКриди?
Я могу надеяться, что в этот момент Грей поймет, что я действительно молчала из страха, и чтобы защитить его. Что если он сохранит мой секрет от МакКриди, это будет по той же причине. В любом случае, его взгляд стреляет в мою сторону, и я понимаю, что скрывать секрет не вариант. Это его старый и самый надежный друг. Если мы все будем работать вместе, я не могу просить Грея лгать для меня МакКриди.
— Нам нужно кое-что вам рассказать, — говорю я.
МакКриди явно выдыхает, как будто, несмотря на свое поведение, он боялся, что не достоин нашего секрета, и видя эту реакцию, я понимаю, почему Грей чувствовал то же самое. Мы можем хранить секреты, чтобы защитить других, но они всегда будут чувствовать, что мы не доверяли им достаточно, чтобы поделиться.
МакКриди хлопает себя по бедрам.
— Ладно тогда. Я чувствую, что этот вечер станет еще более интересным.
— Можно так сказать, — бормочет Грей.
— Точно, — говорю я. — И хотя вы сказали мне не приносить чай, думаю, я возьму бутылку виски из вашего стола, доктор Грей. У меня есть чувство, что детективу МакКриди это понадобится.
— Какую бутылку виски в моем столе? — говорит Грей, его глаза сужаются. — Ты ведь не убирала мой кабинет, не так ли?
— Упаси бог. Айла и я просто потягивали из вашей бутылки.
МакКриди неожиданно смеется, и я иду за скотчем. Покидая комнату, я выдыхаю, чувствуя, как напряжение уходит с моих плеч.
Я еще не уладила все с Греем. Вовсе нет. Но я это сделаю. Я исправлю все с Греем и найду способ вернуться домой. А пока я нашла здесь свое место, и думаю, что мне оно очень понравится.