Ульф Черноголовый, так меня зовут здесь. Раньше у меня было другое имя, но это, пожалуй, мне больше по вкусу.

Я – хирдман, то бишь дружинник Хрёрека-ярла, Инглинга, которого еще называют Хрёреком Соколом. Мое законное место – на пятом слева руме главного Хрёрекова драккара, тоже именуемого Соколом. Красным. Пятый рум – не самое почетное место, но для меня – в самый раз, потому что весло здесь немного короче и полегче носовых, а я – мужчина скромных пропорций. Если сравнивать со стреднестатистическим викингом.

Что, впрочем, не мешает мне быть в норманской среде уважаемым человеком и более того, заполучить в невесты самую красивую (кто усомнится – обижу!) девушку датского острова Сёлунд. Правит данным островом величайший из норманских героев конунг Рагнар Лодброк, под чьим предводительством мы ныне и путешествуем. В направлении Франции. С неблагородной целью эту страну ограбить.

Лоцманом нашим в этом доходном (как мы все надеемся) предприятии работает полномочный посол аквитанского короля Пипина и сын аквитанского графа (по-ихнему – виконт) Жерар, который едва не стал причиной моей безвременной и очень неприятной смерти.

Впрочем, я его не виню. Парень не виноват, что прихоть судьбы одарила меня потрясающим сходством с одним из приближённых французского короля Карла Второго, прозванного Лысым. Ну да, того самого Карла Лысого, сына Людовика Первого Благочестивого и внука Карла Великого, которого мы и собираемся обидеть.

Впрочем, не мы первые. До нас его неоднократно обижали собственные братья Лотарь и Людовик, а он, в свою очередь, тоже наобижал массу народа. Например, вышеназванного Пипина, короля Аквитанского. Увы, во все времена и при любом социальном строе объем материальных благ всегда меньше, чем количество желающих эти блага заполучить. Так было и в двадцатом веке, в котором я появился на свет, так же – и в веке девятом от Рождества Христова, в коем мне дано отныне радоваться жизни.

– Селение, – шепнул Руад. – Что будем делать, братья?

Варяг говорил по-датски, чтобы молодой Скиди тоже понимал, о чем идет речь.

Я осторожно выглянул из-за кустов. Ага! Вон луг, отделенный примитивной изгородью. По лугу разбросаны серые клубки шерсти – овцы. Вон пастух… с собачкой. Ветер дует на нас, так что пока собачка – не проблема. За лугом, повыше – какие-то строения. А еще повыше… Кажется, крепость?

– Может, это – Нант? – предположил Руад.

Варяг слышал об этом городе от «наших» аквитанцев. Нант, Анжер, Тур, Орлеан… Эти слова были музыкой для обветренных ушей викингов. Богатые города, набитые сокровищами церкви и монастыри… Каждый из тех, кто двинул в поход вместе с Рагнаром, был уверен, что по возвращении будет есть на золоте и спать на шелке. Мечты сбываются?

– Не думаю, что это – Нант, – произнес я, разглядывая далекие стены. – Мелковат. Но разведать не помешает.

То, что мы видели перед собой, выглядело неплохо. Мирная картина. Поля, виноградник, на лугу овцы пасутся. Чуть подальше из-за рощи не крест ли виднеется? Хорошо бы. Крест – это здешняя церковь? Нет, скорее монастырь. Церкви не строят наособицу. Тем более что в городке, до которого по прямой меньше двух километров, тоже церковь имеется. Даже я сквозь кулак могу вполне отчетливо крест разглядеть. Прямой крест. Католический. Впрочем, других тут и нет. А монастырь – это славно. Моим братьям понравится.

Так я думал тогда, потому что не знал, что такое – норманы в монастыре. В моих мыслях были только слава и добыча, что, впрочем, для викингов – одно и то же. Показать свою доблесть, заслужить одобрение друзей и ярла, острее ощутить себя членом команды. Непобедимой команды. Ну и на выходе – вернуться и бросить к ногам моей прекрасной невесты здоровенную кучу драгметаллов. В общем, я ощущал себя великим охотником в богатом дичью лесу. А вернее было бы – мясником на бойне.

Мои товарищи изучали городок.

– Воин, – сказал Рулаф, зрение которого было получше, чем у меня. – На стене.

– Точно! – жарким шепотом поддержал Скиди. – Не меньше трех. Я видел три блеска.

– Молодец! – похвалил Руад. – Я разглядел только одного.

Скиди зарумянился от похвалы.

Только я, слепошарый, не разглядел ничего. Зато у меня работает соображалка.

– Раз они в шлемах, значит, ждут нападения.

– Да ну! – пренебрежительно фыркнул Руад. – Это же франки. Они трусливее своих овец. И глупее. Наденут коровью шкуру с нашитыми железками – и думают, что от этого стали воинами.

– Что предлагаешь?

– Давай скрадем этого трэля, – жест в сторону пастуха овечьей отары, – да все у него и выспросим.

– А собака?

– Ты убьешь ее стрелой.

Ну да, ярл назначил меня старшим, значит, мне и достанется самое интересное. То есть самое рискованное.

– А если взвизгнет?

Вон по дороге телега тащится. И пара местных оборванцев на ближайшем поле что-то возделывает.

Если они увидят меня, нехорошо получится.

«Скрытность», – нас напутствовал ярл. Найти и доложить. Никаких драк.

– Сделаем по-другому, – на правах старшего решил я. – Сейчас я сниму доспехи и подойду к пастуху без всяких хитростей.

– Так он тебя и подпустит! – усомнился Руад.

– А почему нет? Или я похож на викинга? – Я стянул с головы шлем и взлохматил волосы.

– А может – я? – вмешался Скиди.

– Ты-то как раз похож. – Четырнадцатилетний Скиди был с меня ростом, а в плечах, пожалуй, и пошире. Здоровенный громила вырастет.

Не дожидаясь пока Руад подыщет еще какие-нибудь доводы против моей идеи, я начал разоблачаться. И уже по ходу сообразил, что если кто и способен сойти за простого землепашца в нашей компании, так это именно я. Потому что по въевшейся привычке выходца из двадцать первого века никогда не упускал случая позагорать. А вот мои друзья – нет. Потому загар у них был – ну примерно как у офисных работников. Лицо и кисти рук. Хорошенькие из них получились бы крестьяне… С бледными предплечьями и икрами.

Ну да ладно. Свернув бронь, оружие, ценности и прочее в увесистый тючок, я вручил его Скиди:

– Береги, дренг! Потеряешь – ввек не откупишься.

Паренек нагло ухмыльнулся:

– Когда тебя франки зажарят, я всё себе возьму. Добрая будет добыча!

Хряп! – Подзатыльник молодому прилетел от Руада быстрей, чем я рот открыл.

– Язык вырву! – посулил варяг.

До Скиди дошло, что мы не на пиру, и он скромно потупился. Теперь, если что пойдет не так, неудачу припишут его хулительным словам. Такие вот викинги суеверные ребята.

Я еще раз взлохматил гриву, напихал в бороду и волосы всякого растительного мусора и двинул на разведку.

– Самое слабое место франкских крепостей – это сами франки! – заявил Хрёрек-ярл. – Молодец, Ульф! Вторую долю добычи ты заработал. И если всё так, как ты изобразил, то самим нам его не взять. Тут нужно не менее тысячи воинов. Таран нужен, лестницы…

– Таран сделаем, деревьев хватает, – подал голос Ольбард. – И лестницы тоже. Но насчет тысячи воинов ты прав, – наш кормчий задумчиво поглядел на продукт моего творчества – слепленный из мокрого песка макет монастыря-крепости. – Сами, может, и возьмем, но многие наши под стенами лягут. Нам нужны союзники. Может, Бьёрн?

– Нет, – качнул головой ярл. – Нам не нужен Бьёрн, потому что мы ему не нужны.

– Точно! – поддержал Хрёрека Ульфхам Треска. – Бьёрн пошлет нас в самое опасное место, а если мы откажемся, возьмет монастырь без нас. Я бы поговорил с Хальфданом. Хальфдан Рагнарссон – человек чести. И жаждет славы. А еще у него только шесть кораблей. Без нас ему трудно будет.

– А если он сам позовет брата?

– Кто? Хальфдан? Делиться славой?..

В горячем обсуждении о взаимоотношениях братьев Рагнарссонов я не участвовал. Некомпетентен. Но – прислушивался.

Вообще-то Рагнарссоны были на редкость дружным семейством. Несмотря на амбиции и агрессивность, унаследованные от отца, братья-ярлы никогда не конфликтовали. Во всяком случае – на людях. Рожденные разными мамашами и весьма отличные по темпераменту, Рагнарссоны были, безусловно, выдающимися особями породы «скандинавский викинг» и, как следствие, жуткими индивидуалистами. Но вот – не ссорились! Может, причина в папе-вожаке? А может – в той удивительной психологической гибкости, которая позволяла сотне безбашенных головорезов месяцами тесниться на узкой палубе драккара – и не вцепиться друг другу в глотки. Готов поклясться, что мои гуманные современники из техногенной эпохи в аналогичных условиях пересрались и передрались бы максимум через сутки.

Хольды спорили, но дискуссия явно клонилась в пользу Хальфдана.

Не станет младший Рагнарссон делиться славой ни с кем из братьев. С отцом – может быть. Но Лодброк вместе с основными силами сейчас далеко.

– Я буду говорить с Хальфданом, – подвел итог дискуссии ярл. – Со мной пойдет Ульф. Готовьте ялик.

Пока мы занимались своими делами, братья Рагнарссоны заканчивали грабеж Ванна. Добычу взяли невеликую. Для города. Хотя и город такой… Одно название. Ни стен толковых, ни домов солидных… Так, поселок городского типа.

Однако кое-что наскребли. И «наскребанное» следовало поделить по чести. Чем и занимался Бьёрн Железнобокий.

А его младший брат тем временем квасил с друзьями-соратниками.

Вот на этот пир мы и прибыли.

Хальфдан Рагнарссон разместился на палубе большого кнорра, который был его флагманом. Выбор судна, менее пригодного для боя, но зато намного более вместительного, явно демонстрировал отношение Хальфдана к походу. Разместился Рагнарссон с комфортом: на палубе был поставлен шатер. Судя по вытканным на нем коронованным львам и крестам, прежде сей респектабельный родственник палатки принадлежал кому-то из христианских светских лидеров.

В шатре Хальфдан был не один, а с дюжиной дружбанов и десятком «трофейных» девок.

Услыхав о том, что мы надыбали богатый монастырь, младший Рагнарссон тут же протрезвел. Выставил девок. Выгнал из шатра наиболее пьяных соратников и приготовился узнавать подробности.

От меня.

Но я не спешил. Скушал фазаново крылышко, с удовольствием приложился к чаше с вином, сырку опробовал. Благословенная земля – Франция. Конечно, пиво я тоже люблю. Но продукты виноделия – предпочитаю. По водочке тоже соскучился, но ее пока не придумали. Надо будет заняться на досуге. Самогонный аппарат – дело нехитрое. Как мне кажется…

Викинги, их было четверо, не считая нас с Хрёреком, меня не торопили. Здесь так не принято. Даже нанятый скальд, и тот сначала покушает, а потом запоет. Ну ладно, надо и совесть иметь. Я доглодал фазана, запил отменным красным и начал повествование.

Отправились вчетвером. Славные ярлы и славные мы. То есть рыжебородый красавец Тьёрви и я. Родись хёвдинг Тьёрви в двадцатом веке в США – быть бы ему великим актером. Есть такие люди, что с первого взгляда внушают к себе расположение. Если пожелают. Или – ужас. Опять-таки, если пожелают.

Хотя в данном случае внушить ужас было несложно. У бедного гонца и так чуть глаза не выскочили, когда из темноты выступил Тьёрви и принял повод утомленной лошадки.

Франк как-то сразу сообразил, что плечистый здоровяк в кольчуге, с золотой гривной на бычьей шее не может быть конюхом. Разве что – конюшим королевского двора. Но уж никак не постоялого.

Конюх, правда, тоже терся поблизости: держал факел.

Тьёрви вынул гонца из седла и легонько шлепнул по запыленной физии. От соприкосновения с доской-дюймовкой (самая подходящая аналогия для ладони викинга) голова гонца мотнулась, как боксерская груша, а ноги франка, и без того нетвердые, превратились в желе. Однако гонец не упал, а только захрипел. Любой захрипит, когда его держат на весу за горло.

Впрочем, душить его Тьёрви не собирался. Точный пинок, наработанный многолетней игрой в четырехкилограммовый мячик, – и гонец обвис у меня на руках.

– Веди себя правильно – и тебя не убьют, – сказал я ему по-английски и направил его в сторону дома.

Не знаю, понял он или просто угадал, но виснуть на мне перестал и поковылял в заданном направлении.

В доме хорошо. Тепло. Нет сыплющей с неба мороси, и пахнет не мокрой землей и навозом, а рыбной похлебкой, свежим хлебом и жареным поросенком.

Вся эта благодать шикарно сервирована на выскобленном добела столе, за которым вальяжно расположились ярлы, попивая винцо и ведя неспешную беседу. По-датски, разумеется. О да, викинги умеют ценить свежую пищу и комфорт. Кто угодно научится этому, четверть жизни уминая скудный морской паек.

Поступательное движение гонца закончилось у ног Хальфдана-ярла, когда колени франка с глухим стуком провзаимодействовали с утоптанным земляным полом.

– Это кто? – поинтересовался Хальфдан, с удовольствием обгладывая поросячье ребрышко.

– Гонец к Карлу-конунгу, – ответил я.

– Вот как? – Младший сын Рагнара с интересом оглядел трясущегося франка. – Откуда знаешь?

– Сам сказал.

Так и было. Гонец сообщил о своем статусе, едва въехал в ворота. Видимо, рассчитывал на особое отношение. Правильно рассчитывал. Не назовись он сразу, Тьёрви бы его просто прикончил.

– И что же он везет?

– Что за вести ты везешь? – поинтересовался Хрёрек-ярл, прихлебывая молодое красное винцо. По-франкски поинтересовался. Акцент у него, насколько я мог судить, был чудовищный, но словарный запас – вполне пристойный. Как раз для допроса. Ярл наш вообще был полиглотом. Даже по-латыни разумел. Натыркался, когда еще юнцом ездил с посольством тогдашнего верховного конунга данов к германцам. Знать латынь – очень полезное качество для викинга. Как-никак католические монахи – его главная «паства».

Гонец вытащил из-за пазухи свернутый в трубочку кусок пергамента.

Хрёрек даже разворачивать его не стал. Читать по-франкски он не умел. Хальфдан, как выяснилось, тоже. Тогда пергамент взял я. Послание было написано на латыни. Я понял лишь отдельные слова, но латынь чем хороша? Читать ее можно, даже не понимая содержания. Так что я читал, а Хрёрек – понимал.

– Это о нас, – сказал ярл. – Просят у конунга Карла помощи. Мол, нас очень много. И мы – очень страшные.

– Это мы и сами знаем, – Хальфдан швырнул ребрышко на пол и взял с блюда другое. – Присаживайся к столу, Ульф, перекуси. Потом сменишь Тьёрви.

– А с этим что? – Я кивнул на гонца.

Хальфдан взял со стола глиняный кувшин с вином, взболтнул и опрокинул его содержимое себе в глотку. Затем, не вставая, метнул пустой кувшин в стоящего на коленях франка.

Кувшин разлетелся вдребезги. Франк повалился набок. Из его головы хлестала кровь.

– С этим – всё, – сказал младший Рагнарссон и рыгнул. – Эй, трэль, еще вина!

Когда ярлы заявили, что желают провести разведку, я думал, что мы будет двигаться скрытно. Примерно так, как действовали все наши разведывательные группы.

Я ошибся.

Мы – кто? Простые викинги. Рядовые труженики весла и топора. Ныне же я путешествую вместе с элитой скандинавского мира. Хальфдан и Хрёрек – высшая аристократия. Инглинги. Королевская кровь. Да что там королевская – божественная[2]. Даже старине Тьёрви я и то не ровня. Конечно, хёвдинг – это звание, а не титул. Вроде генерала. По наследству «хёвдингство» не передается. Однако вспомним анекдот о том, почему сын полковника не может стать генералом. Правильно. Потому что у генерала есть собственные дети. Тут, правда, не столько протекция играет роль, сколько честь семьи. От сына славного отца все вокруг ожидают неменьших подвигов. И сам сын тоже не лысым пупсом себя мнит, а героем будущих саг. Да и генетика – несколько поколений геройских предков – подмогнет. Так что за детей Тьёрви можно быть спокойным.

А вот я, признаться, несколько мандражировал. Потому что ярлы ни от кого не собирались прятаться. Двинулись прямо по дороге. В полном вооружении (что характерно – своем собственном), ни от кого не скрываясь. Как по родной Дании.

Единственное, что мы сделали для маскировки, – накинули франкские плащи. Трофейные, разумеется. И кони, естественно, тоже были трофейные.

Четыре отлично вооруженных всадника с запасными лошадьми, нагло ехавшие посередине дороги, ни у кого из встречных не вызывали подозрения. Простолюдины поспешно убирались с нашего пути. Многие даже валились носом в грязь – на всякий случай. Ну да, здесь не принято разглядывать благородных господ, если не хочешь схлопотать плетью по глазам.

Один раз нам повстречался какой-то местный шевалье со свитой из пяти кое-как экипированных ополченцев. Этот тоже поспешно уступил нам дорогу. Правда, с коня слезать не стал, просто поклонился, получил в ответ четыре надменных кивка и, удовлетворенный, отправился своей дорогой.

Готов поклясться: он даже и не заподозрил, с кем его свела судьба. Норманы – это кто? Грязные язычники с всклокоченными бородами, в окровавленных одежках и с недоеденным тельцем христианского младенца в зубах. Мы же – респектабельные рыцари, которые никого не грабят и не режут, а просто едут себе с надменным видом, заняв всю проезжую часть. Доспехи на нас вполне типичные. У Хальфдана нагрудник с Георгием Победоносцем, у меня – пояс с аналогичной пряжкой. У Тьёрви тоже какой-то вооруженный святой на медальоне шлема. Мечи – типично франкские, щиты (на которых – «защитные» руны) в чехлах… На беглый взгляд – натуральные благородные шевалье. Да какие там шевалье – шевалье не в кольчугах да панцирях, а в кожаных куртках с нашитыми железками щеголяют. Так что, на беглый взгляд, мы – натуральные графья. А пристально разглядывать таких, как мы, – чистое самоубийство.

Хотя нет, с графьями я переборщил. Франкские вельможи без свиты не путешествуют.

День прошел без инцидентов.

Заночевали мы в какой-то деревеньке. Выбрали лучший дом, без лишних слов выставили из него хозяев, съели их ужин и выспались в их постелях. То есть – ярлы в постелях, а мы с Тьёрви – на полу, на сене. Так даже и комфортнее – без клопов.

Еще один день в дороге – и вечером мы увидели монастырь. А еще раньше услышали звон его колоколов.

Я уже был готов к тому, что ярлы поедут прямо к воротам. Но до этого не дошло. Наглость у викингов прекрасно сочетается с осторожностью и предусмотрительностью.

Ярлы и Тьёрви спешились и ушли на разведку. Я остался сторожить коней.

– Мы не можем оставить его за спиной, – сказал Хрёрек, и Хальфдан согласно кивнул.

Видимо, я еще не знал о местной тактике всё, что требуется, потому что, с моей точки зрения, этот городишко с жалкими двумя сотнями гарнизона, кучкой кое-как экипированных франкских солдатиков не представлял ровно никакой опасности. Я помнил, как сотня викингов вдребезги расколотила значительно превосходящий по численности отряд, оборонявший Плесков. А ведь в Плескове, помимо ополчения, к тому же имелась профессиональная дружина князя Довгана[4]. Для франков хватило бы и половины. Если считать командующего гарнизоном рыцаря с оруженосцем. А без них, уверен, хватило бы и трех десятков хирдманнов. Да эти франкские ополченцы дали бы деру от одного только вида дюжины викингов!

Нас же было в совокупности почти тысяча.

Но командирам виднее.

Ранним утром наше войско появилось в видимости городских дозорных.

А еще затемно группы рейдеров провели зачистку территории. Скрытность – один из наших козырей. Враг думает, что мы болтаемся в устье Сены, и еще только-только собирает войско, а мы уже идем по Луаре. Король франков срочно двигает недоукомплектованное войско к Руану… А Рагнар уже под Парижем. Или типа того.

По крайней мере в теории, то есть в рассказах моих бывалых соратников, всё выглядело именно так. Толковая тактика, но я рад, что мне не пришлось участвовать в зачистках.

Мы остановились в отдалении от стен. Стены были сложены из камня, но такое ощущение, что камень этот рубили совсем для других целей. Кривоватые какие-то получились укрепления.

Остановились мы достаточно далеко. Чтобы нас нельзя было достать из лука или баллисты, буде таковая найдется в этом городишке. Затем из рядов нашего воинства выдвинулись человек двадцать с поднятым на копье щитом. Белой изнанкой наружу.

В компании парламентеров был и я. Возглавлял посольство Хрёрек. Тут не принято поручать опасные миссии подчиненным.

Ярл дунул в рог. Над заборолом появился местный рыцарь.

Кстати, вблизи я понял, что строили этот городок всерьез и надолго. Но очень давно. Но бурные времена не прошли для крепости даром. В целости остался только фундамент, а вот стены – чистый новодел куда худшего качества. Впрочем, с разбега на них тоже не вскарабкаешься. Если сами не сдадутся, придется попотеть.

– Так это же мой пастушок! – воскликнул я, увидав знакомую фигурку, окруженную полусотней мелких лохматых овец. Очень кстати!

– Сколько же там, внутри, добра! – плотоядно осклабился Стюрмир, в очередной раз продемонстрировав разницу моего менталитета и типичного подхода викингов. Я вижу противника – и прикидываю, насколько он опасен. Викинг видит доспехи, прикидывает их стоимость – и радуется. А то, что там, внутри ценной брони, – кто-то сидит, это непринципиально.

Начать нашу тактическую операцию предстояло Вихорьку. Идея была не моя – Тьёрви. Вихорька никто не спрашивал. Но он мог бы и отказаться. Тогда отару погнал бы кто-нибудь из «юнг». Пацанчик взялся всё сделать сам, хотя я честно попытался объяснить ему, насколько это опасно.

– Ты возьмешь меня с собой? – спросил Вихорёк. – Потом, когда вы победите?

– Если будет кого брать, – проворчал я, и паренек засиял от счастья.

Теперь нам оставалось только дождаться вечера.

– К воронам тебя, Железнобокий! Я – свободный ярл и делаю, что пожелаю! Отдай мне мое, Рагнарссон!

Хрондю Красавчик. Рожа кирпичного цвета и такой же кирпичной формы исполосована грубыми шрамами. Говорят: с белым медведем пообнимался. Происхождение – свей. Призвание – злодей. Профессия – разбойник. Точнее – «морской» ярл. Что, впрочем, одно и то же.

Граф Ламберт Нантский. Вернее, бывший Нантский. Король Франции Карл лишил Ламберта этого законного владения. Послал, как говаривали в мое время, в дальнее сексуальное путешествие. Без выходного пособия.

Естественно, граф обиделся. И рассердился. Но дать волю своему гневу не рискнул… до нашего появления. А тут такой прекрасный повод!

Вот что обида делает с человеком! Графу было глубоко пофиг, что мы – язычники и чужестранцы. Оскорбленное самолюбие (и тоска по утраченному имуществу) сжигало его изнутри, напрочь испепелив все мысли о загубленной душе и прочих мелочах. Какая на хрен душа, когда речь идет о целом графстве!

Дикие язычники и добрый христианин Ламберт нашли общий язык легко и непринужденно. Выпили, закусили, обсудили детали. Условия договора были просты, как закуска датского рыбака. Всё, что будет взято, – наше. Всё, что останется, включая сам город Нант и окрестности, – Ламбертово.

По-моему, граф был готов еще и приплатить, лишь бы воткнуть шило в задницу ненавистного короля Карла и подлых нантцев, не поддержавших графа в его законных, как он полагал, правах.

Но приплачивать графа не заставили. Он и так внес неплохую долю в общий котел. Свою личную дружину в количестве трехсот головорезов. И замечательную идею о том, как задрать его неверной женушке подол. Под «женушкой» подразумевался Нант, а под «подолом» – солидные каменные стены, вставшие над правым берегом Луары.

Городок сей назывался Тур. Надо полагать, не потому, что являлся объектом туризма, а совсем по другой причине. Причина эта вздымалась над нами во всей своей грозной красе, вертикально щурясь прорезями бойниц. А туризм в этом мире пока не зародился. Если, конечно, не считать туристами нас, несколько тысяч отважных мореплавателей с севера, чьи кораблики безмятежно располагались на берегу Луары.

Однако вернемся к городу Туру. С ним мы, пожалуй, оказались в пролете. Внезапного набега не получилось – франки успели запереться.

Вчерашний штурм защитники отбили играючи. Правда, в атаку ходили не основные силы, а, так сказать, вспомогательные войска – сборная солянка под предводительством дюжины «морских» ярлов.

В атаку они кинулись совершенно самостоятельно и без санкции «главнокомандующего» Бьёрна. При взятии Нанта им, аутсайдерам, достались жалкие опивки с чужого пира, и теперь парни намеревались грабить в первых рядах. Сами понимаете: кто успел, того и тапки.

Типичный норман свиреп, жаден и дик. Чистопородный викинг никого не боится и ни перед кем не останавливается. Он привык к тому, что, когда они с братвой врываются в населенный пункт с одной стороны, население этого самого пункта со всех ног бросается в другую.

Но с Туром вышло иначе. Наверное, потому, что – крепость. Стены со всех сторон. Да еще и реки вдоль периметра. Бежать некуда.

Наш ярл в штурме не участвовал, хотя мы появились на сцене театра военных действий одними из первых, потому что главная наша ударная сила, Рагнарссоны, то ли замешкались, то ли решили дать порезвиться союзникам. А скорее всего знали, что собой представляет Тур.

Знал и Хрёрек. Поэтому в сторону городских стен он даже и не взглянул. Разбил наш доблестный хирд, две большие сотни головорезов, на автономные группы человек по десять – и отправил исследовать турские посады.

Меня, после недолгого колебания, определили в группу варягов Трувора Жнеца. Колебания ярла были вызваны тем, что я – названый брат и будущий зять Свартхёвди Медвежонка, а следовательно, теперь куда ближе к датчанам, чем к варягам, с коими меня роднил лишь общий язык словенского корня. С точки зрения Хрёрека – так себе «родство». С другой стороны, я с самого начала входил в боевое подразделение варягов…

Словом, ярл спросил меня, с кем я пойду, а я, не раздумывая, назвал Трувора. Свартхёвди Медвежонок из солидарности присоединился ко мне. Трувор не возражал. Кто же откажется от помощи квалифицированного берсерка? Мой ученик Скиди тоже отправился с нами.

Зачистка посадов для викинга – дело привычное. Но очень скучное, если жители посадов успели слиться, кто куда. Одни – в крепость, другие – в окрестные поля-леса. Само собой, все ценности либо унесли с собой, либо упрятали в тайники. В свободном доступе оставили только самое громоздкое: вроде стариков и вкопанных в землю горшков с прогорклым, совсем уж несъедобным маслом. Всё мало-мальски годное в пищу прятали: зарывали, увозили… Во Франции, как уже было сказано, дела с продовольствием обстояли неважнецки. Пока паны в лице сыновей-наследников короля-императора Людовика Благочестивого дрались, здешние холопы потихоньку мерли с голодухи.

Нам, однако, повезло. Недалеко от местного рынка мы обнаружили что-то вроде скотобойни с изрядным запасом относительно свежих, то бишь еще без червей, мясопродуктов, а глазастый Рулаф ухитрился высмотреть в дорожной грязи ценную информацию: сравнительно недавно с этого двора угнали большую партию скота. Причем в сторону, противоположную крепости.

Лично я видел лишь грязюку, в которой по щиколотку тонули сапоги. Но следопыт из меня – как таран из фекалий дезинтерийного больного, а Рулаф – природный охотник в хрен знает каком поколении.

По-любому, нам уже повезло. Наш хирд, несколько сотен бравых воинов, при благоприятных обстоятельствах сжирает полтонны мяса в день. А сколько продуктов нужно тысячам головорезов объединенной армии Бьёрна Железнобокого, и говорить нечего. Сложность добывания пищи стала второй причиной, по которой армии Рагнара и Бьёрна разделились. Первой причиной, естественно, было желание захапать побольше.

Но вопрос продовольствия был очень актуален. Причем в идеале «продукт» должен быть живым. Холодильников-морозильников здесь нет. Наилучший способ консервации мяса – оставить его до времени на своих-четверых. Так что заполучить полсотни овечек, коровенок или бычков было нам не менее интересно, чем раздобыть килограмм серебра.

Охранять, вернее, сообщать другим группам, что мясной склад – наш, оставили аж четверых бойцов. Для убедительности. Оповестить Хрёрека о находке Трувор отправил Скиди. Пацанчик был очень недоволен, но я цыкнул, и Скиди подчинился. Конечно, пареньку хотелось отправиться с нами в продуктовый рейд, но Трувор был прав: хоть Скиди по правам и полноценный дренг, но по классу пока недотягивает. Приняли его в хирд под впечатлением блестящей победы Скиди в поединке с матерым викингом. И только потом выяснилось, что до настоящего дренга ему еще расти и расти. Но ярл сказал уже свое слово, и обратного хода нет. Тем более нет никаких сомнений, что через год-полтора Скиди поднимется до нужной квалификации. Если останется жив. Но об этом должны позаботиться старшие товарищи. То есть мы.

С Трувором двинулись восемь воинов. Мы с Медвежонком, Витмид, Рулаф с Руадом, эсты Крыыт и Мянд и племянник Трувора от старшей сестры (это важно: дядя по матери у варягов иной раз ближе, чем отец), длинный, тощий и чрезвычайно опасный вьюнош по имени Харра Стрекоза. Прозвище вполне заслуженное: обоерукий мечник орудовал клинками почти так же быстро, как стрекозка – крылышками.

Двинулись – это мягко сказано. Мы побежали. И держать такой темп нам предстояло долго.

Рулаф сказал: наши клиенты покинули базу вскоре после рассвета. То есть часа три-четыре назад. Местный скот может без проблем двигаться со скоростью неторопливого пешехода. Следовательно, бежать нам предстоит тоже часа три-четыре.

В нашей команде я был наихудшим бегуном, поэтому меня поставили в середину. Медвежонок без лишних слов отобрал у меня копье. Ему без разницы, что два копья тащить, что три. А щит мой забрал Мянд.

Я не спорил. Как боец я безусловно круче Мянда. И вполне могу посоревноваться в беге с настоящими волками. Но – налегке. Мы – одна команда и отлично знаем достоинства и недостатки друг друга.

Дорога вывела нас за пределы посада и круто устремилась вверх. Через полчаса, оглянувшись, я мог бы любоваться панорамой: городом меж двух рек и доброй сотней кораблей, заполонивших эти реки.

Но любоваться было некогда. Надо было пободрее переставлять ноги.

Примерно через полкилометра мы свернули с главной трассы на дорогу «местного значения». Наше стадо погнали именно по ней.

Оказавшись на узкой «проселочной» дороге, мы перестроились в цепочку и протопали еще километра два. Ничего интересного на пути не попалось. Разве что парочка местных крестьян. Мы обогнули их лесом.

В этом, кстати, одно из отличий варягов от норманов. Тот же Ульфхам Треска встречных просто зарубил бы. И оттащил в кусты.

Норманы – практичные люди. Без сантиментов.

Варяги же предпочитают мирных жителей щадить. Если есть возможность. Не много чести убить пахаря.

Оп! Пока я на бегу предавался мыслям о гуманизме варягов, бежавший первым Витмид сцапал двоих детишек.

Махонькие, лет по пять-шесть, замурзанные, взлохмаченные, похожие на двух ёжиков. Сидели в кустах: вероятно, собирали какие-нибудь ягоды. Увидели чужих, замерли. Как зверушки… Их бы и не заметили, но кто-то из малявок не выдержал, пискнул…

Витмид держал их за рубашонки и вопросительно посмотрел на Трувора. Поспрошать бы надо, раз уж поймали. Размеры стада, количество сопровождающих, давно ли прошли…

Идея правильная, но вот беда: с французским у нас – проблема. Переводчиком был Вихорёк, но пастушонок остался на драккаре.

Знатоков французского в нашей нынешней команде не было.

– Дайте мне попробовать, – не очень уверенно предложил я и присел на корточки рядом с мальчонкой. Господи, тощенький какой! Ножки как спички. А как перепугался, галчонок. Аж губы побелели. И трясется мелко-мелко. Наверняка родители про норманов рассказывали. Мол, вырвались дьяволы из преисподней… Если бы его медведь схватил, и то меньше бы испугался.

Я полез в сумку, вытащил завернутый в холстину кус пчелиных сот со старым засахарившимся медом. Вынул нож, чтобы отрезать… Детеныш затрепыхался, глазки вообще закатились… Блин, не подумал. Быстро отмахнул дольку, спрятал нож, а сладкое сунул мальцу прямо в ротик. Он сначала не понял, потом облизнулся, изумленно уставился на меня…

– Ешь, – произнес я по-французки. – Ты. Вкусно.

Мой словарный запас – слов двести. Грамматика с синтаксисом – вообще на зачаточном уровне.

Да, сладеньким их нечасто балуют, сразу видно. И тут малец меня удивил. Оторвал часть пайки и отдал девчушке. Ну молодец! На таком нервяке, а подумал о сестренке.

Купил меня карапуз.

– Отпусти его, Витмид, – распорядился я.

Варяг разжал пальцы. Мальчонка дернулся всем телом. Бежать. Но глянул на сестренку (ее Витмид держал по-прежнему) и остался на месте, заработав еще один бонус. Хотя удрать бы ему всё равно не удалось. Среднестатистический варяг пробегающую мимо кошку за шкирку поймать может, не то что какого-то мальца.

– Бояться нет, – сказал я и погладил его по спутанным волосенкам. Он опять перепугался. Зажмурился, головку в плечи втянул… Но жевать не перестал.

– Ты видеть люди, овцы, коровы? Шли здесь. Ты видеть?

Пацанчик подумал и быстро кивнул.

– Овцы?

Кивок.

– Коровы?

Еще кивок.

– Свиньи?

Нет, свиней не было.

Наши тем временем устраивались на земле. Привал. В строю – только Витмид, контролировавший детей, и Харра, которого Трувор оставил на страже.

– Люди? Много? Сколько? – Я для наглядности позагибал пальцы. – Раз, два…

Внезапно пацанчик ожил, заговорил быстро-быстро…

– Не понимаю… Говорить быстро не надо…

В итоге выяснилось следующее: стадо действительно было. Овцы и коровы. Возможно, с быками, я не уточнял. Много-много. Людей тоже много. Больше, чем нас. С оружием. Прошли часа два-три назад. Это я прикинул по положению солнца.

Гнали скот туда, где живет много больших людей и где большой забор. Более точно установить не удалось. Дефицит слов.

– Спроси его, где их селение? – потребовал Крыыт.

– Зачем?

– Ты спроси!

На вопрос: где живешь, малец ответил неопределенно. Видно, не хотел выдавать своих. Еще один бонус, с моей точки зрения. С моей, но не Крыыта.

Я перехватил руку с ножом в сантиметре от пацанчикова уха.

– Сдурел?

– А то я не вижу, что он не хочет говорить.

– А ты бы на его месте сказал?

Эст удивился. А при чем тут он? Ну да. Есть источник информации. И стандартная средневековая методика ее получения. Только на кой хрен мне знать, где живет семья малышей? Судя по их прикиду, его родичи отнюдь не жируют.

– А мне его родичи и не нужны, – сказал Крыыт. – Если он скажет, где живет, значит, о том, что нам нужно, тоже не соврал. Если его немного порезать, он скажет правду.

– А если тебя немного порезать, Крыыт, ты станешь немного красивее, – сказал я.

Развалившийся на травке Свартхёвди гоготнул.

– Это так, – подтвердил он. – Но чтобы сделать красавца из тебя, братец, «немного» не обойдешься.

Крыыт тоже ухмыльнулся. Он не садист. И с чувством юмора – нормально. Допрос веду я. И как это делать – решать мне.

– Это всё, Волчок? – поинтересовался Трувор. – Тогда хватит валяться. – Витмид, заканчивай и побежали.

Витмиду дополнительных объяснений не потребовалось. Он знал, что нужно сделать. Все знали. Кроме меня. Я бы тоже сообразил, но после истории с Вихорьком, которого наши приняли нормально, как-то расслабился.

Витмид снова сцапал мальчонку. За волосы. Схвати он его за рубаху, я, может, и опоздал бы, потому что смотрел в другую сторону. Но пацанчик взвизгнул, и я успел среагировать. Прыгнул и мертвой хваткой вцепился в запястья Витмида за миг до того, как головенки детей столкнулись.

– Отпусти их! – прорычал я.

– Ты что, Волк? – поинтересовался варяг. Он вообще очень спокойный мужик, Витмид. – Хочешь сам их убить?

Но рук не разжал. Мальчишка тоненько пищал. Как котенок. Девочка молчала. Только глядела на меня огромными, полными ужаса глазищами. Понимала ли она, что происходит? Или решила, что я задумал что-то похуже, чем просто лишить ее жизни?

– Мы их отпустим, – твердо произнес я. – Ясно?

– Сдурел?

– Отпусти их!

Руки у Витмида – как клещи. Но и у меня теперь такие же. И я знаю, куда нажать.

Было бы оружие, варяг не отпустил бы. Но детишки – не оружие.

Тиски разжались, детишки попадали на траву, а Витмид оскалился. Глаза его сузились. Я его конкретно обидел. Дело не в том, что я сделал ему очень больно. Никто не вправе приказывать варягу, кроме его вождя. То, что я сделал, – это оскорбление.

Но мне было наплевать! Толчок в грудь – и Витмид отшагнул назад. А я оказался между ним и малышами.

Есть вещи, которые воины делают автоматически. Например, реагируют на оскорбление. Плевать, что мы – на марше, а вокруг могут быть враги. Даже на корабле Витмид отреагировал бы так же.

Миг – и его меч смотрит мне в переносицу…

Миг – и рядом со мной образовался Свартхёвди, прикрывая меня щитом. Берсерк даже в обычном режиме чуток быстрее, чем прочие. Он тоже действовал автоматически. Угроза мне – немедленное вмешательство. Из-за чего мы повздорили – плевать! Позже он может высказать мне всё, что думает. Но сначала не даст меня убить.

Трувор чуточку запоздал. Он всё-таки не берсерк. Но в ключевой момент всё же оказался между нами и Витмидом, грозный, как сам Перун.

– Вы мухоморов объелись? Убрать железо!

Витмид тут же успокоился. Теперь защита его чести – на Труворе.

– Ты приказал задавить щенят, Волк не дал, – наябедничал он. – Ударил меня.

Сердитый Трувор – неприятное зрелище. Даже если не знать о его прозвище.

– Говори!

– Их нельзя убивать!

– Почему?

М-да. Разумных объяснений-то у меня и нет. Разумных с точки зрения викинга.

– Нельзя, и всё! – выпалил я.

Разумных доводов нет, так что придется давить эмоцией.

За спиной опять пискнул пацанчик. На этот раз его схватил Крыыт.

– Нельзя убивать! – Максимальная убежденность в голосе. – Будет беда.

– Что еще за беда может случиться от смерти этих червячков? – изумился Трувор.

– Не знаю. Я сказал. Решать тебе.

Вот это правильные слова. Решать по-любому Трувору, коли он – старший. Но теперь он задумался. Как-никак у меня репутация колдуна.

– А если они расскажут о нас? – Это Руад. Резонный довод. Но не решающий.

– Кому? Родичам? – Я усмехнулся. – Только не говори мне, что боишься черноногих землепашцев! Пусть рассказывают, нам-то что?

– Это могут быть не только пахари, – поддержал Руада Рулаф.

– Ну да, – я ухмыльнулся еще шире. – Какой-нибудь местный хёвдинг узнает, что на его земле появились страшные норманы. Медвежонок, как ты думаешь, что он сделает?

– Запрется в своей усадьбе и будет молиться Белому Христу, чтобы мы его не нашли, – не раздумывая ответил Свартхёвди.

Я услышал, как за моей спиной Крыыт поставил детишек на землю. Оно, конечно, проще – зарезать. И не беспокоиться. Но о чем беспокоиться? Народ у нас подобрался сообразительный.

Я развернулся. Малыши тихонько лежали на травке. Я поднял детишек. Пацанчик был легонький. Не тяжелее зайца. А девочка еще легче.

– Ты иди домой, – велел я. – Она, – кивок на сестру. – Иди домой. Ты о нас – не говорить никому. Скажешь – я знать. Я – волшебник. – Вообще-то я не знал, как «волшебник» по-французки, так что произнес кальку с английского – магициан. Но, похоже, малец понял. – Ты скажешь, она скажет – мы придем, убьем всех! Ты понял?

Малец кивнул.

– Бегите!

Повторять второй раз не пришлось. Пацаненок схватил сестру за руку, и они порскнули в лес.

Побежали и мы.

– Всё же хорошо, когда рядом тот, кто слышит богов, – уважительно произнес мне Медвежонок. – А что за беда могла приключиться, Ульф?

– Уже не приключится, – пропыхтел я. – Так что неважно.

Надеюсь, когда придет пора окончательного расчета, там, наверху, зачтут мне спасение этих крошек. А если это будут хоромы Одина, то вряд ли мне поставят в вину такую мелочь.

Мы настигли их слишком поздно. Когда часть стада уже скрылась за большим забором, о котором говорил маленький франк.

Мы увидели его, когда кончился лес. Изрядный забор, надо отметить. Деревянный, но метра три высотой.

Между забором и нами простиралось примерно полкилометра луга, разделенного дорогой примерно пополам. С противоположной стороны луга – овраг. Через овраг был перекинут мост. Естественно, тоже деревянный. И мост этот несколько франков очень энергично заваливали кипами соломы.

Я не сразу сообразил, что почем, но мои друзья в таких вещах разбирались лучше.

– Вперед! – закричал Трувор, и мы побежали.

То есть они побежали. Перед стартом Мянд бросил мне мой щит, а Медвежонок – копье. Потом хлебнул из кожаной фляжки с «озверином» и припустил за остальными. Он и так уже отставал метров на сто. Ничего. Когда «бешеное молочко» подействует, берсерк наверстает упущенное.

Само собой, я оказался в аутсайдерах. Впрочем, отстал бы я в любом случае. Варяги и даны с полной выкладкой бегали лучше, чем я – налегке.

Вся наша компания порядочно растянулась.

Впереди огромными прыжками несся Харра Стрекоза. За ним более-менее плотной группой – Трувор, Витмид, Руад и Рулаф. За варягами – эсты. За эстами – Свартхёвди. Постепенно сокращая разрыв. Ну а в глубоком арьергарде – я.

Тем не менее более проворные тоже опоздали. Сено на мосту вспыхнуло, и легкий путь был отрезан.

По ту сторону оврага франки поспешно загоняли в ворота последних овечек.

Не все. Человек тридцать сторожили противоположную сторону оврага. А у некоторых я разглядел бронь и мечи. Воины. Простонародье и ополчение довольствуется копьями и куртками из кожи. А у этих на куртках – железные полоски. Профи, значит. Мечи, опять-таки…

Когда мост запылал, варяги резко свернули влево. Там имелось перекинутое через овраг сучковатое бревно. Правда, с той стороны уже скопились франки. В готовности.

Эсты припустили вправо, где метрах в тридцати один из склонов оврага удачно осыпался.

А вот Харра Стрекоза сворачивать не стал. Так и махнул с разбега через овраг. Да не просто прыгнул, а толкнулся копьем, как шестом. Очень красиво взлетел. Как есть Стрекоза!

Такого франки явно не ожидали. Несколько человек бросились к Харре, но тот был намного проворней. И у него была цель. Ворота.

Трувор Жнец вскочил на бревно первым.

В него тут же стрельнули два лучника и один арбалетчик.

Щит Трувора утыкали стрелы, а удар болта едва не сбросил варяга в овраг. Я увидел, как Жнец пошатнулся… Но удержал равновесие, а обстрел на этом закончился. Витмид, Руад и Рулаф одновременно метнули копья. С десяти метров не промахнулся ни один. Стрелков по ту сторону оврага не осталось. Однако остальные не испугались. Четверо франков, сомкнув щиты, встали напротив бревна. За их спинами еще пятеро – с копьями.

Варяги умели бегать по бревнам. И кататься на них. Не хуже норманов. Но Трувор притормозил. Даже у него не было шансов.

Он метнул копье. Франк вскинул щит… Копье вырвало его из рук хозяина… Тут же секирка кого-то из варягов полетела в брешь… Но ее отбил щитом сосед потерявшего щит. Живая стенка сомкнулась раньше, чем Трувор успел воспользоваться последствиями своего броска. По ту сторону оврага явно собрались профи. Пусть пониже классом, чем викинги, но достаточно умелые и опытные. Впрочем, никто из них не спешил вступить в схватку с варягом.

Рулаф подхватил с земли камень и метнул во франков. Отбили щитом. Пат?

Именно поэтому я побежал за эстами, а не за варягами.

Место, где стоял монастырь, нам выдали селяне. По собственной инициативе. Мол, не надо нас потрошить, люди недобрые, нечего с нас взять. А вот там, за леском, если по дорожке ехать да свернуть не вправо, а влево, имеется обитель святая. Вот у них, у монахов, всего вдоволь.

– А бабы есть? – спросил Стюрмир по-франкски. Ученость, значит, продемонстрировал.

Наши все уже во французском немного наловчились. На грабительский словарь лексикона хватит. Бабы входят в первый список. Викинги – они любвеобильные. Хотя при необходимости могут месяцами «поститься». А у меня вот с тягой к противоположному полу в последнее время какой-то спад. Как глаза закрою: не дивы прекрасные перед внутренним взором предстают, а кровавые сцены «пира победителей».

Но моих соратников кровь да кишки не напрягают. Они могут и похоть утолить, и кишки выпустить, и тут же, на труп присев, шмат полусырого мяса слопать. А чего? Тут кровь, там кровь… Дело привычное.

Черноногие пахари засмущались. Не рискнули соврать. Нету в монастыре баб.

Залопотали быстро-быстро, по-своему, так что даже я со второго на третье понимал. Но подключился Вихорёк и перетолмачил: мол, бабы есть, но такие некачественные, что благородным шевалье точно не понравятся.

С моей точки зрения, «качественных» женщин в среде местных поселян в принципе быть не могло. Замуж их выдавали чуть ли не в двенадцать лет, старухами они становились в тридцать. Плюс голод, болезни, изнурительная работа…

Но викинги менее придирчивы.

– А лучших баб небось в лесу спрятали? – поинтересовался Ульфхам Треска.

Судя по перепуганным рожам поселян, так оно и было.

– Хватит! – вмешался в допрос Хрёрек. – Ты, ты и ты! Покажете дорогу!

Французская дорога девятого века – не лучшее место для ночных прогулок. Слева – лес, справа – лес и овраг. Посередине – кочки и колдобины. Грязь, естественно. Зато направление хорошее: на северо-восток. Как раз туда, куда нам и надо.

Ночная Тень вел уверенно. Этой дорогой он и пришел. Один. Хотя из Рагнарова лагеря близ Руана они отправились вдвоем. Спутнику Ночной Тени не повезло. Разбойнички.

Совсем здешние плохие парни страх потеряли. Тоже понятно. В стране – смута, каждый вшивый барончик норовит с путника подорожную взять. Частенько – вместе с жизнью. На крестьян господину – с высокой башни. Собрать налог (то есть ободрать как липку), реализовать право первой ночи с малолеткой посимпатичнее – и на локальную войнушку: драться с другим бароном или за жалованье – с тем, на кого укажет сюзерен. А бывает, и простых землепашцев барон с собой прихватит – как ополчение. Пика в руки, топор дровосека на пояс, куртень из бычьей кожи – на тушку – и в бой. Мясо на ножках. Вот только это «мясо», повоевав, начисто теряет склонность к пахоте на дядю…

Напарника Хаварда прирезали ночью. В избушке смолокура, которую самоуверенные викинги сочли безопасным местом. Напарник сам виноват: злоупотребил хозяйским винишком. Выдул весь запас. Хавард тоже выдул пару кувшинов, но проснулся вовремя. От хруста прорубленных ребер напарника.

На этом удача смолокура и его семейства иссякла.

Путешествовать в одиночку Ночной Тени было немного напряженно. Зато теперь, с нами, старина Хавард расслабился и разговорился. Тем более, мы с Медвежонком – люди ему не чужие. Хавард – с Сёлунда. Там у его батюшки поместье нехилое в трех днях пути от фьюлька Свартхёвди.

Рассказывал в основном о Рагнаре и его успехах. Успехи были примерно как у нас. Разграбленные города, выпотрошенные аббатства. Никакого сопротивления, если не считать мелких стычек. Король Франции копил армию и, по непроверенным данным, готовился дать бой. Неделю назад войско Рагнара стояло под Руаном. Вожди терли с местной верхушкой насчет выкупа. Но времени не теряли: грабили округу. Примерно как мы – под Туром.

Ехавший впереди (по праву и обязанности предводителя) Тьёрви придержал коня и поднял руку, изобразив знаком: слушать!

Ночная Тень немедленно заткнулся. Полная тишина. Только чья-то лошадь фыркнула да мой падре тихонько посапывал простуженным носом.

Лично я ничего не услышал, кроме обычных ночных звуков. Но я – не показатель. Вот Свартхёвди точно что-то засек. Беззвучно стек с лошади и оказался возле Тьёрви. Тот тоже спешился. Две тени почти касались головами… Я с лошадки слезать не стал. Надо – скажут.

Сказали.

Медвежонок повернулся и поманил меня. В темноте его жест был почти неразличим, я его скорее угадал, чем увидел.

Я спешился. Ночная Тень – тоже.

– Что? – шепотом поинтересовался я у названого брата.

– Дерутся, – последовал ответ.

Блин, полуночники!

– Обойдем?

– Поглядим, – шепнул Тьёрви. – Я, ты и Свартхёвди.

– А я? – выдал протестную реплику Хавард.

– Ты знаешь дорогу, – отрезал Тьёрви.

Это следовало понимать так: тебе еще рано в Вальхаллу, хускарл. Сначала приведи нас к цели.

– А он? – Это в мою сторону. Логично. Это же меня желает видеть Рагнар…

Лапа Стюрмира опустилась на плечо Ночной Тени:

– Ульф – везунчик. Он пойдет, а ты – нет.

– Я вижу в темноте как днем, – сообщил Хавард. – Я – Ночная Тень. Я пойду тоже.

И засопел, аки мой монах. Очень хотел подраться.

Тьёрви согласился. Хрен с тобой, золотая рыбка.

Я встряхнулся, проверяя… Нет, металлическая шкурка лежит как надо: не шелестит, не звякает.

Бегом марш!

Замок барона не отличался изысканностью. Четырехугольная выгородка на бугре, который даже человек с фантазией не назвал бы холмом. Донжон высокий, но всё равно смахивает на каменный сарай-переросток…

После городских стен Тура такое не впечатляет. Но с точки зрения функциональности – всё путем. Взять штурмом такую хрень без вспомогательного снаряжения не так-то просто. Особенно при численном соотношении один к четырем в пользу защитников.

Но брать его штурмом мы не собирались.

Могучий удар обухом секиры в дубовую калитку:

– Открывайте, бездельники!

Голос Тьёрви звучал глухо и невнятно, но суть требования была интуитивно понятна.

Сверху поинтересовались, кого принес нечистый?

В ответ Тьёрви ругнулся, а Скиди (ему пришелся по размеру прикид одного из покойных псов барона) поднес факел к перепуганному личику нашего спасенного. Попутно подсветив меня и Мышелова. Но аккуратно.

Чтобы лица «в кадр» не попали. Шмотки-то на нас – с баронских людишек, а вот личики совсем другие.

Наверху признали пленного. Обрадовались. Быстро-быстро залопотали по-французски… Минута – ворота начали отворяться.

Мы не торопились. Было желательно войти всем сразу. Еще двадцать секунд… Ага! Комиссия по встрече уже выстроилась. Пяток франков в неполной боевой… Беспечность наказуема.

Я плавно извлекаю из ножен Вдоводел. На левой руке у меня кулачный щит с медным умбоном и медной же оковкой по краю. Трофей. Вообще-то я предпочитаю клинковое оружие, однако в темноте и тесноте такой девайс – самое то.

– Ver thik, her ek kom!!![7]– разом взревели норманские глотки. «Кто не спрятался, я не виноват!»

И началась мясня.

Не следует думать, что мы действовали хаотически. Роли были распределены заранее. Стражу у ворот сносим вместе. Потом отборная боевая группа (Тьёрви, Медвежонок и я) врывается в донжон и гасит всех, кроме главаря. Последний нужен для оперативного сбора информации по местонахождению домашних сейфов. Стюрмир с молодняком тем временем зачищает двор и дисциплинирует челядь и сервов.

На моем пути – франк. Замахивается копьем… Резкое сокращение дистанции. Вдоводел легко, на проходе, вскрывает трахею. Хлещет кровь. Но уже за моей спиной. Я, на том же рывке, прикладываю рукоятью в лобешник остолбеневшего сопляка, который (повезло пацану) так обалдел, что даже к оружию не потянулся, и мчусь, петляя между брошенных посреди двора сельскохозяйственных орудий, ко входу в донжон. Что интересно – вход сразу на второй этаж. По деревянной лестнице. Удобная система. Достаточно сжечь лестницу – и донжон неприступен. Окон на первом уровне тоже нет.

Взбегаю последним, отстав от Тьёрви аж на секунду. И на три – от Медвежонка, который, вместо того чтобы петлять, просто перемахивает через препятствия. Он сейчас может и через носорога перепрыгнуть, мой братец-берсерк. Минут пять назад он выжрал дозу боевого стимулятора «от дедушки Стенульфа».

Опередив меня на ту же секунду, Тьёрви ныряет внутрь. Я слышу откуда-то снизу медвежий рёв. Свартхёвди зачищает первый уровень. Лучше ему не мешать. Он сейчас плохо фильтрует информацию «свой-чужой».

Тьёрви уверенно топочет куда-то влево. Я – за ним. Хёвдинг видит в темноте (в отличие от меня) и уже взял направление на цель. А цель у нас проста: апартаменты барона. Они наверняка где-то наверху.

Лестница. Вот черт! Канонический каменный «винтарь». Узкий и с грамотной закруткой «под левшу». То есть тому, кто поднимается (то есть – мне), не слишком удобно работать правой рукой. А тому, кто спускается, совсем наоборот.

Но пока это проблемы Тьёрви. Я – следом. Оп! Еще один зальчик. Можно сказать, даже освещенный. В камине куча тлеющих углей. И бодрая (потому что уже успели проснуться и похватать железо) компания из четверых рубак. Пронзительный женский визг. Из-под ног Тьёрви шарахается что-то белое… Девка. Она вскакивает… И – не повезло. Летящее в Тьёрви копье пронзает ее насквозь. Мощный бросок. Последний в жизни метателя. Тьёрви проскальзывает мимо девки, сбивает щитом набежавшего головореза и втыкает меч в раззявленную пасть «мастера копья». Тут включаюсь и я. Меч в спину отброшенного хёвдинговым щитом, краем щита – в рожу еще одного башибузука… Увернулся, гад! А вот мы тебя клинком вдогонку…

– Ульф, наверх! – ревет Тьёрви, отмахиваясь сразу от трех противников.

Я не сразу (примерно через полсекунды) соображаю, что он имеет в виду. Точно! Вон еще одна лестница. На третий уровень.

Один из противников Тьёрви пытается меня перехватить. Укол в предплечье – и у Тьёрви теперь два с половиной противника.

Деревянная лестница вокруг центрального столба.

Ах ты поганец! Кидаться в меня топором! Нет, удачно я всё-таки с собой щит прихватил. Успел перехватить подарочек краем. Жаль, что теперь треснувший щит придется выкинуть.

Поганец ждет меня наверху. Неплохая по здешнему уровню броня – нашитые на кожу пластинки. Шлем тоже приличный.

Когда он успел облачиться? Надевать такой доспех – дело небыстрое. Спал он в железе, что ли? Играем в веселую игру «король на горе». Барон – сверху. Точно барон. Работает копьем очень даже ловко. Не уступит среднестатистическому викингу. А вот мне без щита и снизу – крайне неудобно. Перехватываю Вдоводел в левую руку. Работаем против копья… Чертовски неудобно. Замаха не сделать. Железко у копья длинное, с полуметровой трубкой – не перерубить. Сильный, однако, гад. Хорошо, что я привык к скандинавским здоровякам…

Пат. Я не могу подняться. Но и гад меня достать не может – мешает опорный столб лестницы.

Рев Медвежонка стихает. Надо полагать, на первом уровне чисто. А на втором еще рубятся…

Хряп! Барон совершил ошибку. Увлекся и всадил наконечник в деревянный столб. Мгновенная задержка – на миг увязло железко. Я этим мигом пользуюсь и хватаюсь за древко свободной рукой. Могучий рывок… Попался, братец! Я внезапно выпускаю древко, и не удержавший равновесия гад с грохотом опрокидывается на спинку. Я белкой взлетаю наверх… Гад уже на ногах. Весит его оборонительный прикид втрое больше моей элитной брони, однако это глупый миф двадцатого века, что в боевом железе самостоятельно на ноги не встать. Жить захочешь, не просто встанешь – взлетишь. Правда, в боевом, а не в турнирном. Впрочем, до настоящих доспехов еще лет триста.

Я не ошибся, точно барон! Вон и герб на щите. Не разглядеть, какой. Темновато.

Злодейский барон – невысок. Росточком с меня. Но – пошире. И порукастее. Я это осознаю, когда он едва не достает мечом мою ногу. Меч у франка тоже длиннее моего… Проход понизу… Ловко пресечен щитом. Я, вероятно, мог бы достать гада сверху, но не рискнул. Живьем надо брать… Это значит – можно без ноги. Но не без головы.

Ах ты ловкач! Толчок щитом и, из-за щита, копейной силы укол меча. Зацепил. К счастью, только за трофейную куртень… Сталь клинка взвизгнула, пройдясь по моей броне. Получи, гад! Вдоводел рвет баронский доспех, срывая пару пластин. Одна отлетает в жаровню с углями, выбрасывающую сноп искр… Барон сбивает мою атаку щитом. Не очень-то ловко, поворотом всего тела, потому что Вдоводел у меня – в левой руке, а не в правой. Левой я пользуюсь немного хуже, зато барону неудобно. Очень неудобно, потому что правой я хватаюсь за край его щита и помогаю ему развернуться. Нет, настолько он разворачиваться не собирался. Но есть такой закон – сохранение импульса. Очень удачный ракурс. И дистанция – меньше полуметра. Однако мой меч блокирован щитом. Выхватить кинжал – полсекунды. Не успею. Завалить его голым кулаком (даже в перчатке) – никаких шансов. Ключевое слово – завалить. Твердая подметка моего сапога чисто на автомате бьет барона под колено. Там, где нет железа, а только кожаные штаны. Бинго! Барон валится прямо на меня, но я вовремя сдаю назад. Трудно, когда на тебе столько железа. А еще щит, который просто так с руки не скинешь. Уже в падении гад пытается достать меня мечом понизу. Я ухожу прыжком и приземляюсь всем весом на край щита. Что-то громко хрустит (рука или деревяха?), мощный укол Вдоводелом сверху пронзает баронову десницу насквозь – жало клинка втыкается в деревянный пол. Глубоко втыкается, но я не огорчен. Клинок вошел аккурат между локтевой и плечевой костью. Пригвоздил.

Я наклоняюсь к пришпиленной железной «бабочке»… И тут что-то обрушивается мне на спину. И сразу удар чем-то острым в область поясницы… Удачно получилось. Для меня. Никогда не надо экономить на качестве доспехов. Полезно для здоровья.

Броня выдержала. Я на рефлексе бью локтем назад. Попадаю во что-то мягкое… Вскрик…

Что ж ты, дурочка, в спину била? В шею надо было. Или в крайнем случае – в загривок повыше кольчужного ворота.

Обмякшее тело женщины покоится на ногах барона. Я всё еще жив. Повезло. Ведь это могла быть не слабая женщина, а притаившийся в засаде еще один воин. Хотя вряд ли. Воин вмешался бы раньше. Тем не менее я лопухнулся. Но – везунчик. Жив!

И барон жив, собака бешеная! Вон как глазки зыркают…

А что я это так хорошо вижу? И дымком потянуло… Я вскакиваю и выплескиваю содержимое кувшина на загоревшуюся шкуру какой-то зверюги. Ну и вонища! Кувшин-то ночным горшком оказался!

А барон лежит, не дергается. С чего бы это? Зауважал?

Девочку звали Орабель. И дороги к Руану она не знала. Зато оказалось, что ее знает мой монах. Нет, не зря я его с собой прихватил. Вот и не верь после этого интуиции. Он вообще оказался очень даже непрост, наш благочестивый отец Бернар. И на коне сидел как влитой. Даже завидно. И держался с редким достоинством. Уж не из благородного ли сословия мой священнослужитель?

Впрочем, и без знания Бернаровой биографии я сполна оценил его полезность.

Во-первых, как сказано выше, он неплохо знал географию Франции.

Во-вторых, учил меня французскому. Причем очень толково, потому что был не только образованным человеком, но и опытным педагогом. Правда, не филологом, а богословом, но навыки есть навыки.

В-третьих, он одним своим присутствием легализировал наше «христианское» происхождение. Любой встречный, увидев в нашей компании монаха, сразу приходил к выводу, что к норманам-язычникам мы в принципе относиться не можем.

В-четвертых, отец Бернар неплохо (по средневековым меркам) разбирался в медицине. Последнее нам, надеюсь, не скоро понадобится.

Путешествовали мы открыто, без проблем ночевали на постоялых дворах, где нам оказывали положенное рыцарям уважение.

Очень удобно, когда ты перемещаешься по той части Франции, куда еще не добрались норманы.

Косили мы всё же не под французов, а под немцев. Благо, датский и немецкий схожи, да и акцент Тьёрви сходен с немецким.

Хорошая еда, отличное вино, крыша над головой – и никаких претензий со стороны местных властей. Наоборот, иные шевалье нас даже в гости зазывали.

Мы на всякий случай отказывались, оправдываясь тем, что спешим присоединиться к войску короля, дабы поскорее вступить в драку с язычниками.

Еще отец Бернар развлекал нас богословскими разговорами. Например о жертвоприношениях.

– Почему вы, шевалье, думаете, что Богу может быть приятно сырое мясо? Или кровь? Разве сами вы не предпочитаете вот этого каплуна именно в жареном виде?

– А ведь верно! – воскликнул Стюрмир, когда Вихорёк перевел слова монаха.

Отхватил кусок каплуна и вознамерился бросить в огонь.

К счастью, Тьёрви успел вовремя схватить его за руку. Мы ведь в трактире были не одни.

– Вы, жрецы Белого Христа, сами не знаете, о чем говорите, – пренебрежительно заявил Скиди. – Я вот очень люблю сырое мясо! Особенно печень. Ты просто не знаешь, как хороша горячая, только что вынутая из чрева печенка!

– Почему ж не знаю? – кротко улыбнулся отец Бернар, когда ему перевели реплику. – Я не всегда был монахом. А скажи-ка, ел ли ты человечью печень?

– Был бы ты воином, я б за такие слова тебе голову снес! – рассердился мой ученик.

– А я слыхал: есть такие народы на юге, что человечину едят, – вмешался Тейт Мышелов. – В южных землях меж Микльгардом и Гардарикой.

– А я слыхал, что в присутствии старших безусым дренгам следует помалкивать! – произнес Тьёрви, и оба юнца тут же опустили глазки.

– Ты не понимаешь, франк, – сказал хёвдинг, перейдя на французский. – Кровь – это не еда. – Кровь – это жизнь. Когда мы дарим кровь нашим богам, мы дарим им жизнь. Жизнь раба. Или жизнь наших врагов. Кровь – самое дорогое, что есть у живого существа здесь, на Срединной земле. А драгоценнее всего – наша собственная кровь. Кровь людей Севера. Норманов. Наша кровь – вот за что боги дают нам счастье битвы. Вот настоящая цена, которую мы платим за богатства франков. По капле – за серебряную марку! Это справедливая цена, монах, потому что мы, красная кровь Севера, на весах богов тянем больше, чем красное золото. Мы! – воскликнул Тьёрви. – Наша жизнь! Что может быть дороже жизни, монах? Разве что слава! Кто скажет, что это не так?

Наши довольно заворчали. Красиво сказал. Целую философию выстроил. Я уже заметил, что мои братья по оружию вообще склонны к философии. Порешить кучу народа и отнять у них имущество – обычный разбой. А вот если надстроить сверху философское обоснование: мол, не разбой это, а высший порядок мироздания, – то сразу самооценка поднимается.

Хотя в целом я с хёвдингом согласен. Жизнь и впрямь самое ценное, что у меня есть. На всё золото Франции не поменяю.

Но у моего монаха было другое мнение. Дождавшись, пока мы закончим выражать Тьёрви свою поддержку, он тихо сказал:

– Если ты говоришь о петухе, то жизнь, бесспорно, самое ценное, что у него есть. Но у человека есть еще и душа.

– Я не понимаю, – проворчал Тьёрви, ловко отделяя ножом шмат поросятины. – Что есть душа?

– То, что отличает человека от зверя. То, что останется, когда твое тело умрет.

Монах определенно был отличным педагогом. Выбирал именно те слова, которые будут доступны собеседнику.

– А-а-а… Теперь понимаю. А скажи мне, монах, откуда она берется, душа, в человеческом теле.

– Душу человеку дарит Бог, – мягко произнес отец Бернар. – И главный смысл жизни – сохранить душу чистой. Не запятнанной, не оскверненной худыми делами и подлыми мыслями.

– В таком случае моя душа чиста! – заявил Тьёрви. – Я никогда не творил худых дел, и мысли мои честны.

– Вот как? Но разве ты не убивал, не насиловал, не отнимал чужого?

– А что плохого в том, чтобы убить врага или взять добычу? – искренне удивился Тьёрви. – Или оплодотворить женщину?

– Бог запрещает человеку…

– Твой бог – да! – перебил Тьёрви. – А мой – разрешает. Один и Тор говорят мне: убей врага! Они говорят: серебро принадлежит тому, кто может его удержать. Пусть кто-нибудь придет ко мне, чтобы забрать мое богатство, моих жен и сыновей, – и он узнает остроту моего меча! А тот, кто при виде меня падает на колени и молит о пощаде, по праву станет моим рабом, и его дети, жены, его добро тоже станут моими.

– А если твой враг окажется сильнее? – вкрадчиво поинтересовался монах. – Тогда на колени придется упасть тебе? И всё твое достанется ему? Или ты думаешь, что ты – самый сильный из людей?

– Ты опять не понял, жрец, – с сожалением произнес Тьёрви. – Я никогда не паду на колени. Если я не смогу убить врага, то умру. И умру с честью, с оружием в руках, и то, что ты называешь душой, воспарит ввысь, в чертоги Валхаллы. Ибо там обитают мои боги. Те боги, которые, если верить тебе, дали мне душу и по справедливости должны взять меня к себе, ведь я прожил жизнь именно так, как они велели! – Тут Тьёрви осушил кружку с вином и победоносно глянул на монаха.

Ver thik, her ek kom! Разве нет?

Отец Бернар вздохнул. И промолчал. Я его понимал. Сказать Тьёрви, что его боги – ложные? Что нет никакой Валхаллы? Так хёвдинг просто посмеется над невежественным франком. Сказать, что богов нет, всё равно что заявить, что у меча одно лезвие, а не два. Такие штуки проходят с глупым черноногим франкским трэлем. Но сказать такое викингу, не единожды чувствовавшему прикосновение Одина, видевшему, как валькирии на крылатых конях уносят ввысь души погибших? Чушь и слепота!

Я бы, пожалуй, тоже не стал утверждать, что Одина нет. С чего бы тогда меня долбануло током в его святилище?

Тем не менее боги скандинавов – это не те боги, которым я бы хотел поклоняться.

Но скажи я об этом вслух – друзья решили бы, что я шучу. И я промолчал.

И не привлек ничьего внимания. Кроме внимания отца Бернара. Монах воистину обладал отменным чутьем, потому что уловил мое состояние, легко коснулся моей руки и улыбнулся.

– А ты храбрец, Ульф Черноголовый! – Рагнар Лодброк глядел на меня откуда-то с потолка. Рост почти два метра плюс подиум: – Напал в одиночку на целый хирд. Верно, Тьёрви?

– Так и было, конунг, – отозвался Тьёрви. – Я только начал переговоры, а он – хоп! – и набросился на Красавчика. Прикончил его и налетел на других. Тор мне свидетель: будь этот хирдман чуть покрупнее, он в одиночку перебил бы их всех!

– А что я тебе говорил, отец? – подал голос Ивар, устремляя на меня свой холодный драконий взгляд. – Этот малыш – именно тот, кто нам нужен!

– Я тоже так думаю, – Рагнар качнул кудлатой головой. – Храбрый и удачливый. Именно такой и откроет нам ворота Парижа.

За всеми этими хлопотами я совсем позабыл о своем ученике.

Но он, дерзкий, напомнил о себе сам.

– Ульф, у меня есть к тебе разговор! – заявил мне ученик, появившись на тренировочной площадке.

– Срочный? – У меня не было ни малейшего желания останавливать тренинг. – Может быть, вечером?

– Вечером ты будешь учить франкский с отцом Бернаром. А потом – спать.

Ну да, чистая правда.

– Ладно, говори.

– Нет, давай отойдем, – предложил Скиди, покосившись на кучку Жераровых аквитанцев.

Какой-то у парня напряг… Ладно, можно и отойти.

Мы удалились под сень деревьев. Судя по запаху дерьма, мы не первые здесь уединялись.

Но Скиди на вонь было наплевать. Он сразу взял быка за рога:

– Ульф Вогенсон, что значит для тебя Орабель?

– А тебе что за дело? – вежливо поинтересовался я.

– Она – твоя наложница?

Я едва удержался от того, чтобы послать любопытного юнца в пешее сексуальное. Удержало только чрезвычайно серьезное выражение на физиономии Скиди. И запах дерьма, который мало сочетался с пылкими чувствами.

– В чем дело, Скиди? – холодно произнес я. – По делу говори.

– Хочу у тебя ее выкупить, – объявил мой ученик. – Отдам всё, что у меня есть.

Так, это уже совсем серьёзно. «Всё, что есть» – это немалый куш. Скиди – мой ученик, но при этом – полноценный хирдман. Одна доля в общей добыче. А учитывая, сколько всего мы нагребли во Франции… За такие деньжищи можно столько наложниц накупить… На драккар не поместятся. Тем более товар этот сейчас в избытке.

Но почему он спрашивает у меня? Орабель – свободная девушка…

Блин! Я опять мыслю критериями двадцать первого века. Я ее спас. Я привел ее в наше суровое мужское общество. И оставил в нем. А в каком еще качестве викинг может держать при себе взятую на поле боя девушку, кроме как в качестве наложницы.

Я задумался. Орабель – девочка хорошенькая. И картинка ее белой попочки, продемонстрированной мне в баронском замке, неплохо отпечаталась в моей памяти. Не скажу, чтобы у меня ни разу не возникало мысли повалять ее на травке… Что меня останавливало? Да именно то, что в здешнем обществе и объявляло ее моей наложницей. Ответственность. В моем понимании взять девчонку под покровительство, а потом воспользоваться ее зависимостью просто гнусно. Если бы она сама выразила желание… Но ведь не выразила. Случай в баронском замке – не в счет, раз больше ничего подобного не повторялось.

Но возвращаясь к предложению Скиди. Если викинг готов платить, и платить много, значит, дело серьезное.

– Зачем она тебе? – уже помягче поинтересовался я.

– Она мне по нраву, – не раздумывая, ответил парень. – Хочу, чтобы была со мной. Если цена мала, я готов…

Я остановил его жестом:

– Кем ты ее хочешь взять?

– Женой! – так же не раздумывая, ответил Скиди. – Мне она люба. Другой не хочу!

– Ты назвал ее моей наложницей. Это тебя не смущает?

Скиди мотнул головой.

– Если она родит от тебя сына, возьму его в род, – ответил он совершенно серьезно. Уверен, он обдумывал этот вопрос. Со всей скандинавской обстоятельностью.

– А если – дочь? – Мне было интересно, как далеко парень «просчитывал» ходы.

Скиди пожал плечами. Ну дочь и дочь. Вот уж действительно безделица.

– Орабель не делила со мной ложе, – сообщил я. – А теперь скажи: ты подумал, как отнесется к ней твоя родня?

– Это дядя, что ли? – Скиди фыркнул. – Он ничего не скажет. Или я лишу его права управлять моим наследством!

Вот как? Резко. Бедный Полбочки. Чует мое сердце: выставит ему племянничек счет. В свое время.

– У нее нет приданого, – напомнил я.

– Почему ж нет? Есть.

Точно! Я же сам отдал остатки ценностей из батькиной шкатулки.

Немного золотишка да камушки. И отцовский земельный надел, который принадлежит ей по праву. И он, Скиди, готов помочь ей это право реализовать.

Да уж. Практичный паренек у меня в учениках. Всё обдумал.

– Полагаешь, это больше, чем вся твоя добыча?

– Отдай мне Орабель! Я люблю ее!

Надо же, сколько страсти! Хорошо быть молодым…

– Пусть будет так, – сказал я. – И денег я не возьму. Считай, это – подарок. Но одно условие: Орабель – не рабыня. Она должна сама дать согласие.

– Она согласится! – быстро ответил Скиди. – Спроси ее.

Карл Лысый действительно был лысым. Но это выяснилось позже. Сейчас на его голове был красивый круглый шлем с золотым крестом надо лбом и позолоченными надглазными арками. У короля были длинные усы, свисавшие по обе стороны умеренных размеров подбородка. В целом он мне понравился. Симпатичный крепкий мужик, в отличной физической форме.

– Рад, что ты жив, Жоф!

Я коснулся губ и сделал еле заметное движение в сторону Вихорька. Тот выступил вперед, упал на колени… Едва не упал.

Я ухватил паренька за плечо, пошептал на ухо.

– Мой господин – единственный, кого Бог спас от кровавых язычников. Он дал обет: отказаться от голоса, пока последний норман не покинет христианскую землю! – пропищал Вихорек. – А пока его голосом буду я, Ваше Величество!

Вот такую я фишку придумал, чтобы помалкивать. Еще мы с Вихорьком два дня изучали систему знаков, разработанную мной для удобства коммуникации. В критических случаях я собирался шептать ему на ухо. По-словенски и очень тихо. А уж переведет он сам.

Обет – это серьезно не только для язычников-норманов, но и для «просвещенных» французов образца середины девятого столетия от Рождества Христова.

Карл лишь кивнул, признавая этот бзик своего беллаторе.

– Я мог бы освободить тебя от обета, сын мой!

Ага! Судя по прикиду, передо мной большой церковный чин. Епископ Парижский, надо полагать?

Я коснулся своей головы, потом перекрестился по-католически, в манере отца Бернара, и качнул головой. Спасибо, не стоит.

– Жоф! Брат мой!

Это еще кто? Ну да ладно. Отвечаю печально-героической улыбкой. Мягко уклоняюсь от объятий.

– Мой господин ушибся, когда его лошадь упала в яму-ловушку, – поясняет Вихорёк. То есть теперь он – не Вихорёк, а Туссен. Хорошее благородное имя. У Вихорька тоже есть легенда, но ее мы пока озвучивать не будем. Успеется.

Ну да, и теперь у меня проблемы со спиной. Поэтому мне даже на лошадь не вскарабкаться.

– О, прости, Жоф! Надеюсь, ни обет, ни спина не помешают тебе отпраздновать твое благополучное возвращение?

Чернокудрый красавчик в сверкающем нагруднике и таких пестрых тряпках, что мой раб Хавчик, взглянув на них, уписался бы от восхищения. И немедленно обрядил бы меня в такие же.

Кто же этот бодрый мужик… Пардон! Бодрый рыцарь? Вдруг это мой младший брат? Неужели виконт-графенок скрыл от меня такой важный аспект личной жизни Жофруа де Мота?

Одно радует: жены у моего прототипа точно нет.

Еще одна печально-героическая улыбка. Отныне она станет моей фирменной.

– Так мы ждем тебя, брат! Завтра. У меня.

Мой внезапный родственник развернулся и эффектно (трехцветный плащ распахнулся, как крыло) взлетел в седло. И это – в броне! Вот бы и мне так уметь!

«Мы ждем!» Надо полагать, мне должно быть известно, где, кто и когда меня ждет.

Однако и король ждет!

Я «с трудом» опустился на колено и кивнул Вихорьку. Тот, как мы и договаривались, выдал трогательный рассказ о том, как придавленный убитым конем беллаторе несколько часов пролежал среди покойников, пока юный Туссен (его родителей убили норманы, а самого рассчитывали продать, но он сбежал) не вытащил беллаторе из-под мертвого животного и не уволок в кустики. Слава Богу, стемнело так быстро, что норманы отложили грабеж покойников до утра… – Тут Вихорёк приник по мне ухом, потом сообщил дрожащим голоском:

– Мой господин молит Ваше Величество о прощении за то, что не сумел уберечь его подданных!

– Это война, Жоф! – Карл сделал жест, и двое его гвардейцев помогли мне подняться.

– Отправляйся домой, отдохни, – разрешил король. – Позже я пришлю за тобой.

Сильное предложение. Особенно если учесть, что я понятия не имею, где «мой» дом.

Но я нашел выход!

Едва гвардейцы меня отпустили, грохнулся в обморок.

Никто не удивился. Герой устал, что тут удивительного?

Подогнали носилки, погрузили «бесчувственную» тушку и понесли в «родные» пенаты.

Чуть приоткрыв глаза, я наблюдал. К сожалению, видел немного. Прыгающий свет факелов да темные стены. Иногда – еще более темные арки. Средневековый Париж оказался довольно вонюч. Зато жизнь на его улочках так и кипела. До моих ушей то и дело доносились вопли разной эмоциональной окраски, чей-то хохот и прочие свидетельства бурной ночной жизни. Кто-то кого-то имел, кто-то кого-то резал…

Нас, впрочем, это не касалось. Король выделил достаточный эскорт, чтобы ночная столичная шушера прониклась должным уважением.

«Мой» парижский особняк особой роскошью не отличался. Трехэтажный домишко, стиснутый другими такими же. Внутри пахло немногим лучше, чем снаружи. Я сразу затосковал по вольному ветру дикой природы.

Но раз я «дома», самое время «очнуться».

– Господин! Господин! Что с вами?

Надо полагать, дворецкий. Или мажордом. Не знаю, как они здесь называются. Простолюдин, но одет прилично. И вид почтенный. Короткая стрижка, бородка с проседью.

Я, само собой, помалкивал.

Носилки поставили. Я сел. Жестом показал, что люди короля могут быть свободны. Кивком поблагодарил гвардейцев. Интересно, надо ли дать чаевые носильщикам?

– Господин, я немедленно пошлю за вашим лекарем!

Вот неугомонный дядька! Только лекаря мне сейчас не хватало! Он-то уж точно определит, что я – фальшивка.

Энергичный жест: к дьяволу лекаря! И, жестами же, показал: вина и пожрать! Да побыстрее!

Требования удивления не вызвали. Надо полагать, они были типичны для моего двойника. Холодная жареная утка с овощами, хлеб, сыр и кувшин среднекачественного вина, напоминающего божоле, были поданы прямо в постель. Девушка, которая принесла мне этот поздний ужин, маленькая, остроносая, с пухлыми губками и черными кудряшками, выбивающимися из-под скромного головного убора, недвусмысленно дала понять, что готова стать десертом. Я вежливо отказался. Главным образом опасаясь разоблачения. Может, в будущем…

Однако не успел я доесть свой ужин, как «дворецкий» доложил о прибытии лекаря. Вот только лекаря мне не хватало! Лекарь для меня похуже любовницы. Разоблачит на раз.

Послать доктора… к другим больным, распорядился я.

Не вышло. Медикус оказался личным врачом короля. И был прислан по высочайшей воле. Во как!

– Узнай, бывал ли он у меня раньше, – приказал я Вихорьку.

Нет, не бывал. Что ж, может, и прокатит.

Королевский доктор оказался иудеем. То, что при этом он отвечал за здоровье одного из самых важных христианских королей, говорило в пользу его квалификации. Тем не менее «расшифровать» меня ему не удалось. Впрочем, он не очень усердствовал в осмотре.

На классическое «на что жалуемся?» я изобразил набор симптомов сотрясения мозга (опыт имелся) и пояснично-крестцового радикулита, который я неплохо знал благодаря родному дедушке.

Лекарь «проглотил» весь пакет дезинформации и отбыл, оставив мне горшочек с мазью и целый ряд рекомендаций, одна из которых оказалась очень кстати: пару недель не садиться в седло. За этакий «подарок» я отблагодарил лекаря парой монет.

– Только прикажите, Ваше Величество, и мы втопчем в землю кровавых язычников!

Большой королевский совет, членом которого я являюсь. Торжественный сбор представителей правящих классов. То есть дворянской и церковной элиты. Иные сословия (лидеры гильдий) присутствуют, но – в дальнем углу и без права голоса. Как я понимаю, на тот случай, если король изволит объявить новый налог. Чтоб налогоплательщики сразу оказались в курсе.

– Смерть им! Раздавим норманов, как улиток! Отрежем им головы и посадим на копья!

Эк раздухарились! Ну да, нет ничего проще, чем громить викингов сидя на жопе в королевском дворце.

– Не дать им уйти! Справедливое возмездие постигнет…

Это кто ж у нас такой грозный? А, граф Парижский. Судя по тому, как зыркнул на него король, – между ними не всё ровно. Нехороший такой взгляд у короля. Недобрый.

– Бог с нами! – Это уже епископ. – Бог укрепит и воодушевит…

Интересно, почему Бог не укрепил монастыри, которые мы разграбили? И не воодушевил жителей Руана, Нанта, Льежа и прочих городов, пока викинги резали мужей и осеменяли жен?

– Мы перекроем Сену ниже по течению! Потопим их проклятые корабли! – Это что еще за адмирал такой?

– Уничтожим их всех! – Чернявый длиннорукий рыцарь с Георгием Победоносцем на зерцале. – Вот главная цель! Чтоб никто не ушел!

Тоже небось какой-нибудь граф. Или – сын графа. Графских сыновей при дворе полно. Так говорил мой главный консультант по королевскому окружению Жерар. Тоже, кстати, сын графа.

Но если отрешиться от самонадеянных заявлений участников совещания, королевский французский двор произвел на меня позитивное впечатление. Если сравнивать с норманами, это общество выглядело как-то… цивилизованней, что ли? Почему создавалось такое ощущение, сказать трудно. Точно не из-за одежды. «Обмотки» на ногах[10] многих присутствующих выглядели весьма забавно. Но если сравнить, допустим, Карла с Рагнаром, то первый смотрелся настоящим королем, а второй – свирепым громилой, главарем разбойников.

И вообще, в окружении короля было довольно много людей прям-таки интеллигентного вида. В свите Рагнара подобных в принципе не водилось. Даже у музыкантов были физиономии убийц.

Диспут продолжался.

– Надо разделить войско! – веско заявил пегобородый, очень богато прикинутый франк из ближнего окружения Карла.

– Мы пойдем по обоим берегам Сены! – объявил этот стратег-оптимист. – Ни один язычник не вернется домой!

Ну не самоубийцы ли?

Я помахал рукой, привлекая внимание короля.

– Ты не согласен с герцогом, Жоф? – поинтересовался Карл.

Нет, я был не согласен. Категорически. «Армию делить нельзя!» – изобразил я жестами. Нам вообще не следует воевать. В языке жестов есть большой плюс. Оратора трудно перебить. Но есть и минус. Очень трудно донести до собеседника мысль более сложную, чем «да», «нет», «хочу», «не хочу».

Чтобы меня поняли, пришлось прибегнуть к помощи Вихорька.

– Мой господин говорит, – тонким, дребезжащим тенорком выдал мой «динамик», – что не следует делить войско. И вообще не следует воевать. Норманы пришли за деньгами. Надо дать им деньги – и они уйдут. Перестанут разорять страну.

Гробовая тишина. Интересно, что я такого сказал? Можно подумать, все эти люди не знают, что многие откупаются от викингов. Или среди них нет никого, кто выкупал бы попавших в плен родственников? Можно подумать, не было во Франции городов, которые откупались от завоевателей?

Молчание нарушил сам король:

– Ты предлагаешь не уничтожить язычников, а подкупить их? – Карл Лысый глядел на меня изучающе… Я бы даже сказал: с недоверием.

Честное слово, король, у меня нет намерения тебя подставить. Более того, ты мне нравишься. Я с удовольствием послужил бы тебе, а не потрошителю Рагнару, от взгляда которого обед в кишках скисает. Но так уж вышло, что я – на другой стороне. Но предательство – не в моих привычках.

– Жаль, что ты взял такой обет, шевалье. Я бы хотел услышать твой голос.

Я пожал плечами и вновь припряг Вихорька.

– У Вашего Величества много других врагов, – транслировал бывший пастушок. – Тех, кого не победить серебром.

Ага, зашептался народ. Кое-кто даже закивал с одобрением. Приятно видеть людей, для которых драка не является основным решением проблем.

Король задумался. Врагов у него действительно было немало.

Но тут снова вылез агрессивный герцог. С той же темой: напасть, окружить, уничтожить.

«Чтобы разбойники не могли сбежать от наказания!» До чего лживая формулировочка! Не о наказании ты думаешь, господин герцог, а о драгметаллах, которыми набиты корабельные сундуки Рагнаровых драккаров.

Побегут они, как же! А уж делить войско пополам – вообще бред.

Да Рагнар премию выпишет за такое, блин, предложение!

Король думал. Советники переговаривались…

И тут один из рыцарской братии встал, ткнул в меня пальцем и выдал краткую речь, суть которой сводилась к тому, что беллаторе де Мот празднует труса. Получил по репе от язычников и теперь мелко гадит при одной мысли о новой встрече с норманами!

Вот это уже обидно. Как бы на этакое оскорбление отреагировал настоящий де Мот? Судя по тому, что я о нем уже знаю: резко. Правда, мне неизвестно, в каких он отношениях с этим усатым типчиком. А я даже имени его не знаю.

Я тоже встал. Окинул усатого презрительным взглядом. Продемонстрировал оппоненту средний палец. И сел.

К моему удовольствию, смысл жеста до усатенького дошел. И вызвал новую тираду. Я понял примерно половину, потому что орал он хоть и громко, но слишком торопливо и невнятно. Однако суть я уловил. Усатый предлагал встретиться с ним на ристалище, когда мои раны перестанут меня беспокоить. И там он покажет, что я не только трус, но и слабак. В сравнении с ним. Как он уже неоднократно это доказывал.

Усатенький разорялся бы еще долго, но вмешался королевский сенешаль[11], указав на неуместность подобных речей на королевском совещании.

Однако мне показалось, что сам Карл поглядел на меня с удивлением. В чем я опять накосячил? И что это гражданин виконт вдруг на меня наехал? Мы что, личные враги?

Однако я его понимаю. Теперь понимаю. Малышка Филиси действительно оказалась хорошенькой.

Не успел я справиться с обедом, как в дом, унаследованный мною от беллаторе Жофруа, прилетела ее служаночка с вестью о том, что госпожа страстно желает меня поблагодарить за то, что пощадил ее любимого кузена.

Я не стал противиться. К тому же любопытно было взглянуть на ту, из-за которой меня собирались убить. Настолько любопытно, что я даже пренебрег угрозой разоблачения. Да и нехорошо отказывать женщине.

О французском короле я был лучшего мнения. Идиотская идея разделить войско – восторжествовала.

Отчасти мне была понятна французская самонадеянность. Регулярная армия – против каких-то дикарей-язычников.

Да еще превосходство в численности изрядное.

В Париж подтянулись кое-какие резервы. Вассальные графы-бароны, прослышавшие о богатствах, которые нахапали норманы, решили поучаствовать в общем празднике. Опять-таки Бог, несомненно, на стороне франков. Ну да, эти морские разбойники захватили пару-тройку городов, но как можно сравнивать местные гарнизоны с настоящим войском?

Пока армия короля готовилась к победе, норманы грабили окрестности Парижа. И активно торговали элитными пленными. Франки не жадничали – выкупали. Надо полагать, рассчитывали всё вернуть после победы.

Настроение в столице было приподнятое. В успехе никто не сомневался. Франкские шевалье, еще не убившие ни одного викинга, авансом купались в славе. Мои «друзья» во главе с беллаторе Арманом всерьез прикидывали будущие дивиденды. В общем, христианское французское воинство не слишком отличалось от языческого скандинавского. И те и другие были мастаки насчет дележки виртуальной медвежьей шкуры.

Но шансов у последних было несомненно больше.

Еще и потому, что у норманов в ближайшем окружении Карла имелся шпион. Я.

Я еще раз поприсутствовал на королевском совете. Жалкое зрелище. Если в первый раз господ рыцарей буквально пучило от храбрости, а во второй – от желания за чужой счет спасти своих соратников, то теперь господ благородных франков объяло уныние пополам со страхом. Всерьез обсуждался вариант – забрать всё ценное и покинуть Париж. Укрыться в монастыре Сен-Дени, защитить который будет намного легче. Мол, жизнь короля и его казна дороже какой-то там столицы. Что характерно, никто из присутствующих (включая командира городской стражи) не собирался оставаться в брошенном городе. Пусть норманы насытятся кровью парижан. Глядишь, и подобрее станут.

Моя симпатия к средневековому рыцарству заметно поубавилась.

Правда, сам король идею бегства пока не поддержал. Даже более простой вариант: перебраться на остров Сите и отсидеться там. Не поддержал, но и не спорил. Позволил своим вассалам высказаться – и закрыл заседание.

А примерно через час собрал другой совет. Малый.

Я тоже на нем присутствовал. Не в качестве советчика – охранником. На пару с другим беллаторе мы стояли по обе стороны королевского трона, немые и грозные, дабы никто не покусился… Но уши мне никто не затыкал.

В малом совете тоже витала аура уныния и страха. Но статус участников был выше эмоций. Здесь собрались те, кто действительно правил Францией. Здесь не было графа Парижского, зато присутствовали дворцовый граф с сенешалем. Был здесь и монах-канселярий[12], и шамбрье (министр финансов), и еще человек пять, включая епископа Парижского.

В переложении на более простой язык общение правящей элиты выглядело примерно так.

– Помощи от Людовика не будет, – сказал один.

Обрамленная короной лысина чуть качнулась. Король был того же мнения.

– Пипин Аквитанский, – произнес другой. – Его знамена видели в войске язычников. – Это он привел их.

– Нет. – Солнечный луч сверкнул, отразился от драгоценного камня и зайчиком спрыгнул на загорелую лысину. – Шакалы не правят волками. Они лишь бегут следом. Что у нас с деньгами?

– Денег нет, – доложил «министр финансов». – И в кредит нам никто не даст, пока мы не докажем свою состоятельность. Новый налог «на борьбу с язычниками», утвержденный Вашим Величеством, может принести существенный доход, но для его сбора требуется время.

– Что скажет Церковь? – поинтересовался король.

– Церковь готова помочь, – величественно кивнул епископ. – Но под залог кое-какой недвижимости. А еще лучше – дарственную на интересующие нас земли. Более того, мы готовы предоставить Короне беспроцентный кредит в обмен на право самим собрать вышеназванный налог.

– А жирно не будет? – язвительно поинтересовался казначей-шамбрье. – Знаем мы ваши сборы. На каждый отданный денье сдерете по три – с нищих крестьян.

– Всё в Руке Божьей, – смиренно произнес епископ. – Кто бы мог подумать, что дикие морские разбойники будут жечь церкви и монастыри на берегах Сены, а славное и великое королевство постигнет участь мелких прибрежных селений. Господь не допустил бы такого позора и унижения, кабы не грехи наши!

– Вот-вот! – подхватил сенешаль. – Ваши грехи! Не потому ли именно церкви и монастыри стали главной целью норманов, что…

– Довольно! – перебил Карл.

– Язычникам ненавистно Имя Божие и те, кто ему служит! – успел вставить епископ, но все же заткнулся под гневным взглядом короля.

– Я принимаю предложение Церкви, – сказал Карл. – Но условия будут другими…

Следующие два часа были посвящены торговле. О процентах, залогах, реструктуризации прошлого долга и гарантиях Короны по поводу будущего.

Деньги, деньги, деньги… Ни слова о долге и патриотизме. Нет, вру. Идею оставить Париж король не поддержал. Пока.

– Мой господин больше ничего не может сказать.

«Начальником» беллаторе был непосредственно Карл Лысый. Он же и вел расследование.

Собственно, мы с Вихорьком оказались единственными «свидетелями» преступления. И мы, по определению, были вне подозрений. Более того, я был главным (после самого короля) обвинителем, поскольку – ближайший родственник Армана здесь, в Париже.

Никто ничего не видел. Парижская стража не обнаружила ничего, способного пролить свет на данное преступление. То есть никто не пришел в «управление полиции» и не заявил, что именно он убил шевалье. Или что он знает, кто это сделал. Расследование (в нашем понимании) здесь не проводилось. То есть у стражи, безусловно, имелась сеть информаторов и определенный контроль над реализацией краденого (а как же без этого?), и если бы я после поединка отправился в ближайший трактир, надрался и шумно каялся в совершенном преступлении, то об этом, несомненно, сообщили бы куда следует. Но я вместо этого привез тело к себе домой и лишь на следующее утро сообщил о смерти королевского гвардейца. Сейчас тело отвезли в церковь. Отпевать.

Карл был в ярости. Карл был оскорблен. Собственной столицей. В то время как он, король, защищает Париж от безжалостных язычников, Париж убивает его беллаторе.

В гневе он и произнес заветные для многих слова: монастырь Сен-Дени. Мощная твердыня, набитая провиантом и сокровищами. Оттуда викинги точно не выковыряют.

«Сен-Дени! Король уезжает в Сен-Дени!» – разнеслось по Парижу.

Первое, что я услышал, вернувшись домой:

«Верно ли, что король собирается оставить город?»

А хрен его знает!

– Так нам что, собирать вещи? – поинтересовался мой дворецкий.

Я кивнул.

Это не мои люди. Они принадлежали покойному де Моту. Но и врагу не пожелал бы остаться в городе, который займут викинги. А если Карл уйдет в «монастырь», то Париж достанется Рагнару.

Но всё это я узнал несколько позже. Когда меня приволокли на допрос. К королю.

Обстановка кардинально отличалась от первого раза. Дружеской беседой и не пахло. Пахло изощренными пытками.

Между мной и королем, за маленьким столиком, сидел монах, которому предстояло записывать мои ответы. По обе стороны короля – стражники. Обычные, не беллаторе. И еще трое мужиков, профессия которых угадывалась с первого взгляда, занимались привычной работой – готовили инструменты.

Вихорька не было. Не исключено, что его допрашивали отдельно.

– Мой господин! – Вихорёк так искренне обрадовался, что я почувствовал укол совести. – Вы целы?

– Как видишь.

– И я, и я! Сказал всё, как вы велели, и меня даже ни разу не ударили. А нас накормят?

– Надеюсь.

– Господин, а что с нами будет?

– Не знаю, малыш. Но мы справимся! – заявил я с уверенностью, которой не испытывал.

Хотя говоря откровенно: мне, вернее, нам здорово повезло. Ведь на этой гнилой соломе мог сейчас лежать не здорово проголодавшийся, но все еще полный сил мужчина, а сочащаяся кровью тушка с вывернутыми суставами и ожогами третьей степени. А нам даже огарок свечки оставили. И ведерко с водой. Для питья. И еще одно ведерко – для естественных надобностей. Хотя, судя по внешнему виду посудин, их вполне можно было поменять местами. Впрочем, даже затхлая вода с привкусом ила и плесени лучше, чем никакой.

– А что мы будем делать, мой господин?

– Ждать, малыш, ждать!

Пока нас повесят. Или голову отрубят. Надеюсь, что только голову. Казни в Средневековье – весьма неприятны.

Обратно мы вернулись загруженные как ослики. Но – энергичные. Будто второе дыхание открылось. Еще бы: впереди вместо плотного общения с заплечных дел мастерами – увлекательное ночное путешествие по дерьмопроводу.

Впрочем, насчет последнего я преувеличил. Экскременты и трупы разной степени несвежести закончились метров через пятьдесят. Потом – только мумии да скелетики. Похоже, этой общественной «усыпальницей» пользовались не один десяток лет.

А шагов эдак через тысячу закончились и древние косточки. Зато под ногами захлюпала вода. Тоже неплохо – можно сапоги помыть.

И первое разветвление. То есть второстепенные отнорки я уже видел, но сейчас перед нами – полноценный подземный перекресток. Коня у меня нет, царевны – тоже, так что ошибиться – нежелательно.

На неровной стене – какие-то загадочные знаки. Эх, мне бы сейчас какой-нибудь подземный GPS или хотя бы компас…

Я повертелся на месте, пытаясь определить, в каком тоннеле воздух посвежее… Не получилось. Даже более тонкий нюх Вихорька ничего не обнаружил.

Как говаривал мой приятель-кузнец: «Хода нет, ходи с бубей». Выбираем левый.

Еще тысяча шагов. Все отнорки проверяем… И игнорируем, поскольку притока свежего воздуха не обнаружено.

Еще одно разветвление. Почти под прямым углом. На этот раз уверенно выбираю правый ход. Потому что оттуда вытекает тоненький ручеек, а вода, как известно, течет сверху вниз.

Еще тысяча триста шагов… «Включая» запасной факел, обнаруживаю копоть на потолке. Ручеек стал полноводнее. И обрел неприятный запашок канализации. Хорошо это или плохо? Оказалось – хорошо. В стенах – ниши, в нишах – косточки. И надписи. Корявыми латинскими буквами. Кладбище. Большая наглая крыса проводила нас взглядом. Значит, здесь не только античные покойники, есть и свежачок. Я знаю людей: они не станут таскать трупы за тридевять земель. Значит, где-то поблизости – выход. Теперь нюхать и следить за огнем.

Уровень воды поднялся до уровня щиколоток. Эдак мы прямо до Сены дойдем…

Не дошли. Снова ступени. Сверху струится вода. И дверь, которая, к счастью, оказалась незапертой.

– Три дня? – пробасил Рагнар. – Ты уверен?

– Ну, может быть, четыре…

Я снова стал хускарлом Ульфом Черноголовым. Привычная одежда, привычное оружие и доспехи. Возможность нормально разговаривать.

– Жители уже бегут. И плывут. Но королевскому войску нужно подготовиться. Скорее всего, они пойдут к монастырю Сен-Дени. Можно перехватить по дороге…

Конунг поглядел на сына. Ивар покачал головой. Рожа мрачная. Конунг вздохнул. Да что у них тут стряслось, пока меня не было?

Стряслось. Гнев богов. Реакция на бездействие и леность в ратном труде.

Так считали сами норманы. Но у меня было другое объяснение. Антисанитария. И как результат – эпидемия. Очень похоже на дизентерию. Жар, понос… Кровавый. Человек сто уже умерло. Заболевших – больше тысячи… А сколько еще на подходе?

Да, при таких условиях не особо повоюешь. Правда, «генералитет» инфекция пока не затронула. Предположение Ивара: потомков Одина гнев богов не касается. А мое личное мнение – потому что руководство кушает на серебре-золоте и термообработанную пищу, а пьет, главным образом, винище. Опять-таки из драгоценных кубков. В отличие от простых парней, которые не брезгуют и речной водичкой. Кстати, и пленников зараза не пощадила. Эти-то, интересно, в чем провинились?

Но что значит логика в сравнении с религиозными убеждениями!

Одно хорошо: командование норманов прекрасно понимало опасность. Опыт наверняка уже имелся. Так что больных отделили от здоровых (чтоб не заражали проклятием), а здоровым предписали участвовать в искупительных ритуалах: в частности – окуривании благовониями. Тоже, кстати, дезинфекция какая-никакая…

Подхватить кровавый понос в отсутствие антибиотиков мне как-то не улыбалось. Вывод: надо валить!

– Если я больше не нужен Рагнару-конунгу, то, может, мне будет позволено вернуться в свой хирд? – дипломатично поинтересовался я.

– Не хочешь стать моим человеком? – пророкотал Лодброк. Впрочем, довольно добродушно.

– Хрёрек-ярл – твой человек, – еще более дипломатично ответил я. – А я – его.

– Ладно, – милостиво кивнул конунг. – Возвращайся к моему брату Хрёреку. Но – завтра. Сегодня у нас будет пир. В твою честь. Ибо ты, Ульф, сын Вогена, славно послужил мне и моему воинству.

Такие слова обычно предшествовали подарку.

Так и было. Рагнар поглядел на свои золотые браслетики… Но, видимо, счел их слишком мелкими для моего геройства. И стащил с шеи золотую цепку с медальоном, изображавшим то ли слившихся в любовном объятии драконов, то ли передравшихся собак.

– Возьми, Ульф! Возьми и носи! Пусть все видят, что Рагнар-конунг так же щедр с друзьями, как и беспощаден к врагам!

Я поклонился так низко, насколько позволяло достоинство и доспехи.

А цепочка-то неслабая. Килограмм, не меньше.

Прошло две недели. Значительную часть этого времени я провел в нашей «резиденции» на острове близ Нанта. Бездельничал. Тренировал Вихорька. За неимением под рукой Скиди, который отправился решать финансовые дела своей невесты. Общался с девочками из обслуги и совершенствовал французский в богословских беседах с отцом Бернаром, человеком весьма и весьма неглупым, но пребывавшим в твердой уверенности, что спасение человеческой души происходит исключительно через принятие христианских ценностей. Посему его миссионерская деятельность (в отличие от медицинской) никакого отклика в заскорузлых сердцах викингов не находила. Впрочем, и обижать его никто не пытался. Во-первых, отец Бернар считался моим рабом, а во-вторых, оказался сведущ во врачевании, что защищало его от гнева скорых на руку норманов даже лучше, чем мой авторитет.

А говорил он, между прочим, далеко не глупые вещи. На мой взгляд.

– Посмотри на свои сапоги, господин Ульф, – сказал мне монах во время одной из таких бесед. – Что ты видишь?

– Хорошие сапоги, – пожал плечами я. – Красивые. Удобные.

Что ему не нравится? Руны защитные? Нет, вряд ли. Откуда франкскому монаху знать смысл рун? Я и сам его толком не знаю.

– Так и есть. Но зачем на них столько серебра? И этот шелк? Разве нельзя обойтись без этого?

Что я мог ему ответить? Сказать, что обувка моя – статусная? Что лично меня вполне устроили бы сапожки без всяких изысков, но мои друзья-товарищи такой простоты не поймут?

– Обойтись можно. Но – зачем? Мастеру, который делал эти сапоги, было приятно показать свое искусство. Мне приятно их носить, а людям приятно на них смотреть. Что в этом плохого?

– А ведомо ли тебе, господин Ульф, сколь многим людям пришлось трудиться для того, чтоб ты надел эти сапоги? Знаешь ли ты, насколько издалека привозят шелковую ткань, которой обшита твоя обувь? Чтоб добыть ее, купец построил корабль, нанял моряков, переплыл море. Все эти люди подвергались лишениям и бесчисленным опасностям, они оставили свои семьи, рисковали жизнями, а иные и погибли. И это лишь для того, чтобы ты украсил свои сапоги, которые ныне так заляпаны грязью, что вряд ли кто-то разглядит, как они красивы.

От такого наезда на мою ни в чем не повинную обувь я несколько растерялся, и отец Бернар решил, что железо нагрето достаточно.

– Все вы, язычники, таковы… – начал он новый обличительный пассаж, но тут я его перебил:

– Эй, погоди, монах! Разве только язычники украшают одежду?

Что за несправедливость, в самом деле? Я бы понял, если бы отец Бернар упрекнул норманов в жестокости, но в стремлении к роскоши!.. Чья бы корова мычала!

– А как же шелк и серебро на одеждах ваших священнослужителей? – задал я риторический вопрос. – Там хватит серебра и шелка на тысячи таких сапог! И, можешь не сомневаться, кое-что на сапоги и пойдет. На наши сапоги!

Терпеть не могу двойных стандартов!

– Это же совсем другое, – возразил монах, но я не ощутил в его голосе уверенности. – Украшения сии служат величию Господа.

– А изысканная пища, которую кушает настоятель, тоже способствует величию Бога? – осведомился я. – А эта лепешка, которая у тебя в руке? Как сказывается на величии Господа отсутствие на лепешке гусиного паштета?

– Ты видел на мне украшения? – задал встречный вопрос отец Бернар. – Стало быть, и лепешка без паштета в моей руке – уместна. И кто я таков, чтобы судить о том, что должно, а что нет, если… – Тут он замялся.

– …Если в Ватикане любят и шелк, и золотишко! – подхватил я.

Отец Бернар одарил меня пристальным взглядом.

– Ты неплохо осведомлен… для нормана.

– А ты неплохо ездишь верхом – для монаха, – парировал я. – Признайся: было время, когда твоя рука чаще сжимала меч, чем четки?

– Почему ты так думаешь?

Угадал. Что ж, я всегда подозревал, что мой личный миссионер – из бывших шевалье.

Хотя, насколько я понял из разговоров моих парижских собутыльников, обычно выходцы из благородного сословия становились не простыми монахами, а членами церковного руководства. И вели при этом жизнь весьма близкую к прежней, светской. И даже роскошнее, потому что бабла у церковников было не в пример больше.

– А думаю я так, потому что сам – воин, – отвечал я. – И могу узнать воина по тому, как он движется. И по тому, как он относится к смерти.

– Наша жизнь – в руках Божьих! – благочестиво произнес отец Бернар.

– Что-то я не заметил подобного смирения у большинства монахов. Оказавшись в руках язычников, они не пытаются их просветить, визжат, как свиньи, вымаливая жизнь. Хотя бы – рабами. Лишь бы не убили.

– Все мы – рабы Божьи. А человек слаб. Даже если он посвятил себя Богу. Сам апостол Петр…

– Знаю, знаю! Три раза отрекся. А ты? Ты бы – отрекся?

– Ты читал Святое Писание?

– Кое-что. Но ты не ответил.

– Петр поступил так, как было предначертано, – уклонился от ответа монах. – Не должно ему было умереть в ту ночь. А должно – основать Церковь Христову.

– Вот и тому купцу, который привез шелк для моих сапог, не было суждено утонуть, – заметил я. – А мне эти сапоги – носить. Хотя ты прав: почистить их не мешало бы.

– Не хочешь ли принять Святое Крещение, господин Ульф? – в очередной раз предложил отец Бернар.

Я посмотрел в глаза монаху. Долго смотрел, потом спросил:

– Так что насчет меча? Я не ошибся?

– Да, – кивнул монах. – Я был воином. Но понял, что не железо, а благость и добрая воля ведут в чертоги светлые.

– Что ж, – сказал я. – Прости, что помешал тебе попасть в рай. Но сдается мне: ты еще пригодишься Господу в этом мире.

– Так ты готов креститься?

Я не ответил. Встал и ушел к девочкам. А что я мог сказать? Что я уже был крещен? Или – буду? Ведь до моего крещения – еще тысяча с хвостиком лет. Действительно ли оно сейчас?

В поход отправилось более сотни наших кораблей. Однако через Ньорва Зунд[15] прошло лишь восемьдесят семь. Во время плавания вдоль испанских берегов наша северная рать порядочно поиздержалась. Главным образом, потому, что поначалу мы постоянно ввязывались в драки с местными. Ни одной настоящей битвы, но – непрерывные стычки. Проба сил. Арабская легкая конница была хороша. Отменные стрелки, отважные воины… В рукопашке против плотного строя викингов им ловить было нечего. Точно так же, как и нам, тяжелой пехоте, за ними гоняться. Но не будь у Рагнара конкретной цели – Рима, мы бы наверняка задержались тут подольше. Места эти (будущая Испания и Португалия) были богатейшие, покруче Франции. Даже простые воины щеголяли в шелках. Но, может, и к лучшему, что Рагнар стремился в Италию. Со здешними населенными пунктами наверняка пришлось бы повозиться. Я в «прошлой жизни» бывал в Испании и видел вросшие в скалы города-крепости. Тут и строить почти ничего не требовалось – природа сама потрудилась.

Оказаться у подножия этих твердынь, под обстрелом арабских воинов, мне совсем не улыбалось. К счастью, ничего подобного от меня и не требовалось.

Мы выбирали местечко, где в море впадала река, высаживались, хватали по-быстрому, до чего можно было дотянуться, – и сматывались. Держались кучей, потому что стоило какому-нибудь кораблю отбиться от стаи, как откуда ни возьмись появлялись арабские галеры и травили одиночку, как псы – кабана. При отсутствии ветра драккары галерам ничуть не уступали, даже превосходили в прыти, а вот в парусной регате проигрывали однозначно.

Отец Бернар сказал мне, что сарацины – такие же пираты, как и мы. Только верят в Аллаха и рожами посмуглее. Такие же морские волчары. Налетали, били… И тут же давали деру, увидев полосатые паруса идущих на помощь своим драккаров. Отступали, но не уходили. Просто держались поближе к берегу, где преследовать их было не только бесполезно, но и опасно.

В отличие от нас, арабы превосходно знали здешние воды, а напороться на скалу или даже просто сесть на мель было чертовски рискованно.

Пока пара-тройка драккаров снимала с банки застрявший кораблик, отважные аборигены вертелись вокруг и осыпали стрелами спасателей и спасаемых.

В одной из таких мелких стычек меня ранили.

Виноваты были наши союзники-нореги из бывшего Торсонова хирда. Поддались на провокацию и погнались за испанским парусником. Результат – брюхом на мель. А нам, естественно, вытаскивать.

Пока возились, вокруг образовалось еще три корабля. Мелких, но – со стрелками на борту. Стрелы падали почти на излете (арабы держали дистанцию), но одна из них всё же долетела до меня и пришпилила ладонь к веслу. Поскольку я – везунчик, то стрела оказалась бронебойной, с узким наконечником-иглой и не повредила ничего серьезного. Просто сквозная дырка – как от большого гвоздя. Крупных сосудов не задело, рана чистая, так что прижигать не понадобилось. Отец Бернар промыл рану горячим вином (то еще удовольствие!), сыпнул какого-то целебного порошка и заштопал аккуратненько с двух сторон.

Зато меня освободили от гребли и приставили к Ольбарду: помогать.

Весьма полезный опыт: за две недели, пока заживала рана, я научился по цвету воды с приличной точностью определять глубину и по характеру волн угадывать на расстоянии наличие опасных для драккара камней.

Заночевали мы близ крохотного островка, даже не островка – отмели, милях в десяти от берега. В условной безопасности, поэтому Хрёрек устроил учения: совместные действия команд в составе единого хирда. Гонял народ часа два, пока окончательно не стемнело. Но недовольных не было. Здоровья у всех (кроме раненых, которые не участвовали) было – девать некуда. Так что тренировки стали не работой, а развлечением. Я, освобожденный по ранению, мрачно помешивал рыбную похлебку в двухведерном котле, слушал вопли, грохот щитов – и завидовал.

Ветер стих лишь к вечеру третьего дня. О да, теперь я понимал, почему старина Руад когда-то пренебрежительно отозвался о шторме, в который мы угодили по пути в Роскилле.

И я был невероятно счастлив, что не отправился на корм рыбам. Согласитесь, это было бы глупо: утонуть так и не вкусив прелестей брака с самой прекрасной из датчанок.

К сожалению, не всем так повезло. В битве с морем мы потеряли пятерых. Троих ладожан, молодого дренга из Хедебю и эста Мянда. Не менее дюжины было ранено: в том числе Стюрмир. Силача придавило сорванной с креплений мачтой, которую он всё-таки сумел удержать и этим, без сомнения, спас многих.

Трюм нашего драккара был на четверть заполнен водой, и два черпальщика с трудом удерживали этот уровень. Ольбард сказал: доски разошлись. Срочно требуется ремонт. На суше.

А суши в пределах видимости, увы, не было. Вообще ничего не было. Вокруг – одна вода. Такое впечатление, что из всех кораблей Рагнара уцелели только мы.

Городишко был расположен грамотно: внутри залива, формой напоминающего улитку с выпущенным хвостиком. Подход охраняла мелкая каменная крепостица, судя по архитектуре, возведенная еще до арабов. Войти в гавань можно было лишь через контролируемое древней цитаделью узкое горлышко и строго по фарватеру. Впрочем, вода в заливе была достаточно прозрачна, чтобы в хорошую погоду можно было разглядеть на песке след камбалы.

Нынче как раз распогодилось.

Однако входить в залив под обстрелом желания не было, поэтому наши пошли на хитрость.

Первой теперь шла уцелевшая галера. На ее носу стоял я – в прикиде арабского командира. Ну, мне изображать ряженого не впервой.

За мной – разговорчивый толстячок, которому временно вернули его собственные вещички. А около него – облаченный в сарацинские латы Дикон – для контроля арабского диалога.

За нашей галерой следовали «трофеи» – драккар и кнорр, а за ними, на буксире, вторая галера, попорченная.

На корабельных палубах тоже было всё путем. Во всяком случае мы все на это очень надеялись, потому что сверху наши корабли – как на ладони…

Впрочем, мы не стали переть в залив среди бела дня. Дождались, когда солнышко коснулось горизонта.

Сверху нам что-то проорали… вопросительное.

Толстенький араб проверещал в ответ, что, мол, всё замечательно. Трофеи везем.

Ничего в нас сверху бросать не стали. Радует.

Еще один морской переход. К счастью, без шторма. «Проводники» – византийские торговцы, которых угораздило наткнуться на передовой дозор Рагнарова флота. Вдвойне удачно получилось: основной груз италийцев – винище.

Задача, поставленная им конунгом, – выйти к Риму. Торговцы согласились. Сами. Разумное решение.

Неплохо нас закинуло. Аккурат в Генуэзский залив. Это, впрочем, я потом узнал. А сначала – просто берег. Италийский. И милая такая бухта. А в бухте, на берегу – город. Кра-асивый. Белый. С башнями. И стены серьезные. Впечатляют.

– Уж не Рим ли это? – предположили нурманы.

И вся наша изрядно потрепанная, но всё еще победоносная флотилия вошла в уютную итальянскую бухту.

И – о, чудо! – мы услышали пение. Красивое, мощное и явно религиозного направления.

– Что они поют? – спросил я отца Бернара.

– «Младенец ныне родился, Иерусалим, возрадуйся!» – со слезами на глазах проговорил монах. – Ныне у нас – великий Праздник! Рождество Господне!

«Надо же, – подумал я. – Конец декабря. Хорошо мы, однако, поплавали!»

На церемонии крещения я не присутствовал («Жофруа де Мота» не пригласили), но говорят – было круто. А Ивар Рагнарссон в роли умирающего конунга оказался просто бесподобен. Я и не сомневался. Я видел, каков из Ивара лицедей. Любого изобразит: хоть бабку, хоть дедку, хоть огненного великана. А тут всего-то: собственного занедужившего папашу.

Рагнар, кстати, выразил недовольство. Конунг жабился. Дары, преподнесенные городской верхушке, были поистине королевские. Притом из личной копилки самого Рагнара. Можно бы и поскромнее. Понятное дело, всё обратно вернется. Ну а вдруг…

Но Ивар настоял. Мол, подарки должны быть – сверх всякой меры. Чтобы у графа с епископом просто башню снесло и всякий разум угас.

Словом, обряд прошел на «ура». Праздновали едва ли не круче, чем давеча – Рождество.

Удары деревяшки в щит отсчитывали ритм. Проворачивались весла, толкая драккар. Шипела вода под днищем, мы истекали потом…

Нелегкое это дело: грести в полную силу, когда на тебе – боевое железо.

А без него – никак. Сарацинские стрелы жалили корабль, лупили в щиты, иной раз и по шлему чиркали.

С кормы в ответ били наши стрелки. Так, для острастки. Мы удирали. Со всех ног… вернее, рук. Счастье еще, что ветер хоть и встречный, но совсем слабый. Иначе пришлось бы терять время, класть мачту…

– Заходят! Справа заходят! – закричал кто-то.

Справа – это мой борт. Я оторвал взгляд от спины Рулафа, вертевшего весло на переднем руме. Так и есть. Узкая галера шла за нами, медленно, но неуклонно сокращая дистанцию. Мне показалось, что я даже слышу сочные хлопки бича, стимулирующего галерных гребцов.

Задающий темп ритм, и без того торопливый, еще ускорился.

Я уперся и прибавил. По лицу стекал пот, мечталось: зачерпнуть шлемом морскую воду, вылить на голову… Сколько я еще так продержусь? Пять минут? Десять?

– Ну-ка пусти! – Сидевший на палубе у моего рума Ове Толстый вскочил… И тут же присел, потому что в его бронь немедленно ударила стрела.

– Ты отдохнул, что ли? – выдохнул я, с недоверием косясь на здоровяка. – Силенок хватит?

Минут двадцать назад этот красавец сиганул с борта кнорра с пустым бочонком под мышкой. А потом, с этим же бочонком (и в полной броне), проплыл почти сто метров, обстреливаемый лучниками с арабского парусника. Когда его втаскивали на борт (втроем, потому что Ове в броне тянул на десять пудов с гаком), болтавшийся на волнах бочонок щетинился стрелами как ежик – иглами, а в мокрой туше Ове – ни одной дырки. Вот уж удача так удача!

Правда, второсортная. Потому что кнорр Ове Толстый потерял. И все, что было в трюмах и на палубе: весь живой и неживой товар, рабов, серебро, ткани, стекло… Все досталось сарацинам, заполонившим кнорр… Уцелевшие викинги попрыгали в воду с мечами в руках… Пошли на дно, надеясь, что Один перехватит раньше, чем утопленники угодят в сети Ран[21].

Когда мы отплывали из Луны, у нас было целых три грузовых судна: свой кнорр и два трофейных. Всё досталось воинам ислама. Вру, не всё. Один из кораблей просто ушел на дно со всем содержимым. На радость будущим подводным археологам. Хорошая смерть для викингов – уволочь за собой в небытие кучу врагов. Плохая – для самих сарацин, и особенно рабов-итальянцев, заточенных в трюме.

– Силенок моих хватит на троих таких, как ты! – рыкнул Ове.

Чистая правда, кстати. Так что я охотно уступил место бывшему кормчему, а сам, подхватив запасной щит, присоединился к тем, кто готовился встретить вражескую абордажную команду…

Испанцы ждали нас у Гибралтара. Целая прорва плавсредств.

Головные корабли нашей флотилии с ходу ринулись на прорыв… И увязли. Оказалось: арабы соединили канатом линию больших кораблей, и украшенные драконами и прочей нежитью носы драккаров тут же застряли в этой морской «баррикаде».

И пошло колбасилово.

Наш хирд в нем не участвовал, потому что шли в арьергарде, а Хрёрек вовремя сообразил, что, ввязавшись в общую драку, мы лишь увеличим хаос, а толку для своих будет – ноль.

Так что мы взяли мористее… Так поступили не мы одни – еще десятка два кораблей, боевых и транспортных… Да только рассчитывать на взаимопомощь не стоило. Сарацин было слишком много. Накинулись, как волки на стадо лосей. Разделили, обложили… В общем, так получилось, что теперь каждый корабль сражался сам за себя. И никакой возможности помочь своим «транспортникам» у нас не было. Какое-то время мы еще пытались их прикрывать, но едва не потеряли драккар Харальда Щита. К счастью, вестфолдинги вовремя сообразили, что пришло время плюнуть на добычу и спасать собственные шкуры, дружно взялись за весла и вырвались из западни.

Редкая удача, что ветер был совсем слабый. Арабские двух- и трехмачтовые корабли с их косыми парусами неплохо ходили галсами. В отличие от нас. Так что удрали вестфолдинги исключительно благодаря погоде.

Ускользнули и мы, пожертвовав кнорром и успев лишь выловить из воды старину Ове. Наше счастье, что нас в той баталии обсели не галеры, а «вспомогательный флот».

И вот – галера. Вернее, галеры. Потому что за нами увязались аж четыре боевых корабля испанцев.

Вестфолдинги сунулись было к нам на подмогу, но Хрёрек немедленно отсигналил им: валите на фиг!

Правильное решение. У команды Щита – отличный драккар. Но шли они как-то вяло. То ли притомились после спасительного рывка, то ли экипаж существенно пострадал от сарацинских стрел. Сейчас они – на самой периферии битвы, что дает им шанс. Которого не будет, если вестфолдинги попытаются нас поддержать. Да и толку от их поддержки?

Тут и впрямь как у обложенного волками стада. Спасутся те, кто сумел удержаться в общем строю. И те, кто проворней. Остальных обложат и зарежут.

Так что теперь всё зависит от ходовых качеств нашего «Сокола».

Шанс есть, потому что драккар – в отличном состоянии. В Луне он получил полное «техобслуживание» и прекрасно показал себя по дороге из Италии к берегам Кордовского эмирата.

Насыщенный был вояж. Шли мы строго вдоль берега, потому что набрали в Луне несколько тысяч рабов, которых надо было поить и кормить.

Северное Средиземноморье. Ницца, Тулон, Марсель, Нарбонн, Барселона… Названия, хорошо знакомые мне по «прошлой» жизни. Жители этих городов имели несчастье познакомиться с волчьими повадками норманов.

В одном жителям Южной Франции повезло: городов мы не осаждали. Только начисто выметали окрестности.

Противостоять нам даже и не пытались. Все встречные корабли удирали на всех парусах и со всех весел. Им тоже везло. Наши драккары брали только тех, кто попадался на пути. За прочими – не гонялись.

Такая лафа продолжалась вплоть до арабских территорий.

Сначала мало что изменилось. Разве что на берегу «работать» стало труднее: воинственные испанские сарацины не впадали в ступор от одного слова «норманы», а кусали, где только удавалось.

Однако на море нас по-прежнему не трогали.

Почему – стало понятно, когда мы подошли к Гибралтарскому проливу.

Именно тут воинственный кордовский эмир решил дать нам генеральное сражение.

Не исключено, что и африканские сарацины решили поддержать единоверцев. Я в арабских значках и флагах не разбираюсь, а проконсультироваться с Юсуфом как-то времени не было. Да и не до консультаций. Шкуру надо спасать!

О том, что было дальше, рассказывать не хочется. Да, от сарацин мы оторвались. Зато погода испортилась категорически. Волнение балла на три и встречный ветер – это были уже благоприятные условия.

Если появлялась возможность, мы прятались в бухтах. Устраивали короткий передых. Но покоя и там не было.

Испанцы взялись за нас по-взрослому. Может, система берегового оповещения работала лучше, чем прошлой осенью. А может, дело в том, что мы ползли как черепахи…

На берегу наш десант встречали безлюдные поселки, до зернышка выметенные амбары и стрелы, выпущенные исподтишка.

Гоняться за стрелками – бессмысленно. Да и на засаду можно нарваться запросто… Хорошо хоть пресную воду испанцы не могли унести с собой.

Я сидел у костра, кушал свинятину гриль, запивая красным вином и заедая свежеиспеченной лепешкой. И слушал очередную библейскую историю в изложении отца Бернара. В переводе на датский.

У монаха – врожденные способности к языкам. Шпарит почти без акцента.

Слушали его внимательно. Примерно как скальда.

Я поставил на землю опустевший кубок, и заботливый Вихорёк тут же подлил мне винца.

А ничего так паренек приподнялся. Никто бы и не признал в нем прежнего пастушка. Отъелся, мышцу нарастил. И одет прилично. Получше, чем Скиди, когда тот пришел проситься ко мне в ученики.

Ну да и Скиди нынче не признать. Заматерел тинейджер. А уж прикинулся – слов нет. Ярлу впору. И женушку свою молодую приодел по-королевски.

Но держится без лишних понтов. Вон как отца Бернара слушает. Аж рот приоткрыл… Хотя и тема интересная: какие-то войны. Кто-то кого-то обидел и утеснил, а тот, с Божьей помощью, встал и воздал…

Ага, у нас гости. Господа англичане.

Я приветливо махнул рукой: давайте к «столу», не маячьте.

Нет, остались на ногах. Мнутся.

Отец Бернар закончил рассказ (наши победили) и предоставил возможность британцам высказаться.

Но те никак не решались начать разговор. Длинное костистое лицо Йоркширца обрело заметное сходство с мордой пса, глядящего на мясо в хозяйской руке и не до конца уверенного, что такой роскошный кусок предназначен ему. Сходство с «другом человека» еще более усиливали обвисшие «уши» подшлемника.

Но я не сострил и даже не улыбнулся. Почувствовал, что дело у англичан – важное.

– Дикон, если ты сказать чего хочешь или попросить, так не тяни! А нет, так садись и кушай, пока не остыло.

Дикон вздохнул, покосился на земляка… и выдал:

– Мы это, Ульф, если ты не против, будем тебе служить!

– «Мы» – это кто? – поинтересовался я.

– Ну мы, нас только трое осталось… – Йоркширец вздохнул. – Которых ты освободил. Я, да Уилл, да Юсуф Черный.

Вот как! Англичане-то в свою компанию сарацина приняли! Удивил.

И насчет «только трое» – тоже правда. Остальных Хрёрек на кнорр Ове Толстого определил (с кнорром и утонули), а этих – на наш драккар.

– Вообще-то не я вас освободил, а ярл наш, – уточнил я. – И вы все ему верность обещали.

– Ну да, так и есть, – не стал возражать Дикон. – Так мы же и не отказываемся. Или ты хочешь от Хрёрека-ярла уйти?

– Да нет пока. Потому и не вижу смысла в вашей отдельной службе лично мне.

– Значит, не возьмешь? – Дикон явно загрустил.

Вот так. Кто там сказал, что мы в ответе за тех, кого… хм, приручили. Даже если «прирученные» – здоровенные мужики на полголовы выше «приручителя».

– Я не сказал «нет», – успокоил я Йоркширца. – Я подумаю. Со старшими посоветуюсь.

– Ну да, понятно… – Англичанин сразу повеселел. – Посоветоваться, это надо. Только ты теперь знай: если что – так мы всегда за тебя.

– У меня в нашем хирде врагов нет! – Я подпустил в голос суровости.

Что еще за темы такие… Деструктивные.

– Так я не про наш хирд. – Дикон, похоже, удивился. – Если ты дело какое свое затеешь… Ты… Ну как бы ты – голос наш…

«Стоп!» – сказал я себе. Человек со всей душой, это же видно. И тема понятна. В дружине у нас, типа, монархическая демократия. В процессе обсуждения ярл слушает всех. И вес у каждого – разный. Получается, что мой теперь будет усилен еще тремя голосами. Если соглашусь.

Только мне оно надо?

Защита? Меня и так, если что, весь наш хирд оборонять будет. Включая ярла. А я – их. И англичан с сарацином – в том числе.

– Я тебе завтра отвечу, Дикон, – твердо произнес я. – Иди пока.

– Чего он хотел? – спросил Медвежонок, прислушивавшийся к нашей беседе, но хорошо если понявший дюжину слов, потому как в английском был не силен.

– Говорит: хочет моим человеком стать, – сообщил я. – Он, его земляк и Юсуф.

– Юсуф – это хорошо, – серьезно сказал Свартхёвди. – Юсуф – воин. И с железом умел, и с луком. А что он трэлем был, так не по рождению же. По крови Юсуф – сын ярла. Сам знаешь, как бывает. Повздорил его отец с тамошним конунгом, а уйти не успел. Удачи не хватило. Весь род вырезали. А Юсуфу самую худшую участь назначили – рабскую. Да только его удача пересилила. Юсуф – это очень хорошо. Но Дикон с Уиллом – неплохи. Из лука лучше меня бьют, а это дело нужное. В строю да в схватке они – так, не очень. Вроде Скиди нашего.

Парень тут же вскинулся гордо, щеки надул… Но тут же взял чувства под контроль и сдулся. Молодец! Понимает, что не ему со Свартхёвди спорить.

– Ну так воинскому умению их и подучить можно, – продолжал между тем Медвежонок, сделав вид, что не заметил реакции Скиди. – Это не беда. Вспомни, как сам год назад в строю ходил? Коровы на водопой и то дружней ходят.

– Ты – серьезно? – Я удивился. – Не шутишь?

– Какие шутки? Ты б себя видел…

– Да я не про себя. Я о Диконе с остальными?

Теперь удивился Медвежонок:

– А что я смешного сказал?

– А то, что все мы – люди Хрёрека-ярла. Зачем, скажи пожалуйста, мне свои служилые люди?

– Почему – только тебе? Нам. Мы же с тобой – братья. Я, конечно, младший, – тут он ухмыльнулся. – Но всё равно твои люди – это мои. Вон как Скиди. Если у тебя в доме места мало, станут со мной жить. Но лучше мы тебе дом побольше построим. Земли купим, деньги – есть. Вон Скиди дядя выделит долю, мой одаль, опять-таки. И еще матушка за Гудрун землицы отрежет. Построимся, будем жить вместе. Драккар возведем, в походы ходить будем, морскими ярлами станем…

– Погоди, – остановил я полет Медвежонковой мечты. – А как же Хрёрек?

– А что Хрёрек? И с ним будем ходить. Он – удачливый. Только на своих кораблях. Хрёрек конунгом станет, мы – его ярлами. Чем плохо?

– Всем хорошо, – не стал я разочаровывать побратима. – Только пока-то мы – на его корабле и в его хирде.

Свартхёвди фыркнул.

– И что с того? А когда домой вернемся? Мы с тобой – сёлундцы, там и зимовать будем. Хрёрек к своим поплывет, в Хедебю. У него там – земли. Наши же люди – с нами останутся. Что плохого? Деньги у них есть, на прокорм хватит. Да и не хватило бы, что с того? Не жадничай, Черноголовый! Мы-то с тобой – богачи!

Вот кто бы о жадности говорил!

– Я не о том, Медвежонок! Я другое спрошу: зачем нам с тобой в Сёлунде нужны свои воины? Нам что, кто-то угрожает?

– Смеешься? На Сёлунде Рагнар правит, а он тебе благоволит. И Рагнарссоны. Даже Ивар Бескостный, я слыхал от людей, с похвалой о тебе отзывался. А Ивар редко о ком доброе скажет. Да что я! Он же тебя к себе в хирд звал!

– Тебя – тоже, – напомнил я.

– Это потому, что я – берсерк. Да и то – только один раз. А тебя – дважды. Это, брат, большая честь, если тебя Ивар оценил. Хочешь верь, хочешь не верь, а Ивар когда-нибудь повыше отца знамя поднимет. У Ивара за плечами сами боги стоят. Люди видели. Да такие люди, что врать не станут!

– Я и сам кое-что видел, – пробормотал я, вспомнив «ящера». – Но ты так и не ответил. Зачем нам с тобой свои воины, если нас и так никто тронуть не посмеет?

– А для достоинства! – заявил Свартхёвди. – Если у нас с тобой свои хускарлы есть, значит, мы с тобой – вожди! Хёвдинги!

– А зачем нам быть хёвдингами? – поинтересовался я. – Лично мне и так неплохо.

Медвежонок уставился на меня, как повар – на стейк, вдруг заявивший о своем желании стать репкой. Открыл рот… И закрыл. Потом махнул рукой – мол, что говорить с умственно неполноценным, – и послал Вихорька в «кладовку» за винишком.

А я подумал немного… И отправился к Трувору. Если уж с кем советоваться, то – с ним. Или с Ольбардом. Не к Хрёреку же идти, в самом деле…

То был очень красивый сон. Заснеженный лес и летящие светлые тени. Немного похоже на прогулки, которые я затевал, когда Свартхёвди «проходил обучение» у Стенульфа.

Только во сне я был – другим. Крупнее, сильнее, стремительнее. И почему-то – голый. Короткие штаны мехом внутрь, пояс с парой ножей – и больше ничего. Холодно не было. Я мчался по сугробам, не проваливаясь – отталкиваясь от заснеженных пней, поваленных деревьев, перехватываясь руками за низкие сучья, немногим уступая в скорости охотникам-волкам…

Бег этот – не просто так. Мы преследовали добычу. Взрыхленный снег, глубокие следы, оголившиеся ветки, задетые рогами…

И вдруг – ровная поляна. Внезапно, как во сне бывает.

Замерзшее лесное болотце с сухими метелками по краям. Глубокий, вихляющий след уходит дальше, а поперек следа – тяжкая глыба, покрытая бурым длинным мхом-шерстью. И толстые, как весла драккара, светлые рога с вывернутыми вперед острыми концами. Зверь-йотун.

Белые тени-волки вились вокруг, не решаясь напасть. Лесной бык не обращал на них внимания. Он ждал меня.

А я ждать не стал. Короткий разбег, толчок, полет… Огромная голова взметнулось вверх, тщась поймать меня на рога… Куда там! Я оттолкнулся ногой от широченного лба (подошва ощутила упругий, смерзшийся мех), вскочил на холм-загривок, подпрыгнул… Вернее, мы подпрыгнули вместе: я и бык… Но я крутнулся в воздухе, как балетный танцор, и упал вниз на долю секунды позже, чем с хрустом вмялись в лед широкие копыта. Соскользнув с горба, как с горки, к голове великана, я с размаху воткнул черные толстые ножи позади мохнатых широких ушей.

Бык-йотун взревел так, что с елок снег осыпался, задрал голову, сорвался с места и живым танком помчал сквозь подлесок.

Мои волки – за ним, щучками ныряя в снег и снова взлетая, норовя вцепиться в мохнатый пах, подлетев сбоку, тщась повиснуть на носу или губе, потому что горло зверя надежно закрыто густющей полуметровой бородой…

Бык скакал. Еще он ревел и мотал головой. Ветви свистели надо мной, осыпая снегом. С треском переломилась задетая бурым плечом березка…

И вдруг лесной царь-великан встал как вкопанный.

Я не слетел вниз лишь потому, что уперся ступнями в основания рогов…

На нашем пути стоял гигант, мало чем уступающий рогатому зверю. Здоровенный медведь с широкими кривыми передними лапами, покатой спиной и пастью, в которой целиком поместилась бы лошадиная голова. Во всяком случае, мне так показалось, когда я заглянул в эту глотку.

Бык заревел, нагнул голову и нанес удар.

Медведь не стал уворачиваться: ударил сбоку. Лапа с длинными тупыми когтями ушибла рогатого великана, но не остановила. Длинный рог сорвал клок шкуры с шерстью с медвежьего плеча. Но я этого не видел, потому что, слетев с бычьего загривка, воткнулся в скрывший кусты сугроб.

Когда я выпутался из мешанины веток и поднялся, исцарапанный и весь облепленный снегом, битва уже закончилась.

Бык бился в агонии, а медведь, мотая головой, рвал клыками бычье брюхо.

…Я ощутил прикосновение меха к ноге. Снежно-белый волк был рядом. Его собрат – на шаг впереди – не сводил глаз с пропитанного кровью снега.

…А в двух шагах от жрущего громадного мишки стоял третий Волк. Мой. Стоял и улыбался. Звал.

И тогда я бесстрашно двинулся вперед.

Мы прогуливались по острову. Несмотря на то что большая часть норманов отсутствовала, спешно дограбливая окрестности, сбывая и покупая ценности на стихийно образованном рынке или карауля отсиживающихся за стенами Нанта франков, на острове было весьма людно. И возникало ощущение не военного лагеря, а какой-то судостроительной верфи. Дух свежего дерева перебивался только запахом горячей смолы и вонью топленого сала.

Викинги готовились к скорому отплытию. Последние штрихи, так сказать.

Инициатором прогулки был Свартхёвди. Он и увлек меня на ту часть острова, которую занимали Рагнар с сыновьями. Увлек с загадочным видом человека, готовящего сюрприз. Я крепился и ждал. Готовился ко всему. Сюрпризы Медвежонка могут быть весьма неожиданными.

О, мы остановились. Надо полагать, пришли. И что в этом месте интересного, если не считать здоровенного шатра со значком Ивара Бескостного?

– Подумал я, брат, о том, что ты сказал. Мол, нет у нас своего корабля, и это нехорошо.

Когда это я такое сказал? Что-то не припомню…

Но Свартхёвди моих мыслей читать не умел, гнул свое:

– Подумал я и решил: прав ты, брат. Вон, погляди-ка…

И указал на берег. На берегу, похожие на дремлющих морских чудовищ, лежали драккары.

– Смотри! – сказал Медвежонок, подводя меня к берегу между поставленными на валки кораблями. – Что ты скажешь?

Что я видел? Другие корабли, уже спущенные на воду. Пара кнорров, еще один драккар… На всех – знаки Ивара. Так я и сказал.

– Вот туда гляди! – Свартхёвди развернул меня в нужном направлении. – Что видишь?

Я посмотрел. Время, проведенное с викингами, не сделало меня великим специалистом по кораблестроению. Однако кое в чем я уже разбирался.

– Ну кнорр, – сказал я. – В хорошем состоянии, – уточнил, приглядевшись внимательнее. – Собран вроде неплохо. Года три?

– Пашет море с позапрошлой весны! – заявил Свартхёвди с такой гордостью, будто приходился данному кнорру папой.

– Мелкий какой-то, – выдал я первое, что пришло в голову. Кнорр и впрямь был невелик. Наш, утопший, был побольше водоизмещением.

– А зачем нам – побольше? – отозвался Медвежонок. – Шесть пар весел – в самый раз. А трюм у него вместительный. То что надо! Покупаем?

Я в изумлении уставился на побратима. Это и есть сюрприз?

– Цена хорошая! – заверил меня Свартхёвди. – Ивар сказал: с тебя много не возьмет. Ты ему по нраву, а золота у Рагнарссонов и так хватает.

– Так это что же, Иваров кнорр?

– Не то чтобы Иваров, но… Шел с ним один торговец из Смоланда. Его убили осенью. А кнорр остался.

– А что люди купца?

Свартхёвди пожал плечами.

Ну да, дурацкий вопрос. Из тех, которые ни один разумный человек не станет задавать Бескостному.

– Ивар сам предложил, когда услышал, что ты ищешь судно.

– Вот как? А я его ищу?

– Ну да. Ты теперь вождь, а у вождя должен быть корабль. Сам же сказал. Лучше, конечно, драккар, – рассудительно произнес Медвежонок, – но для драккара нас пока маловато. Так что этот кнорр будет – в самый раз. Он тебе не нравится? – спросил Свартхёвди с беспокойством. – Что твоя удача говорит?

Моя удача слегка охренела и помалкивала.

– Ну почему ж не нравится? Отличный кнорр! Что дальше?

– Как что? Я дам тебе свою половину серебра, добавь к ней свою, иди к Ивару и покупай. А я пока скажу нашим, чтобы собирали свое имущество. Если у нас есть свой корабль, мы на нем и поплывем.

– А Хрёрек? Что он скажет? Мы ведь из его хирда? Вдруг он будет против?

Свартхёвди поглядел на меня очень внимательно, помедлил и изрек:

– Ты сегодня ничего… такого не съел?

– То есть?

– Говоришь странные вещи.

– Со мной бывает, сам знаешь, – буркнул я и, чтобы сменить тему, предложил: – Давай-ка лучше на борт поднимемся. Глянем, так ли он хорош внутри, каким кажется.

Первое, что мне бросилось в глаза, когда я оказался наверху, – почерневшая пленка крови, сплошь покрывшая палубу. Да, неслабый был бой. Кровь, если сразу не смыть, обладает неприятным свойством пропитывать даже просмоленные доски. А уж из щелей ее точно не выскрести.

Я поделился этой мыслью с Медвежонком, но уже после того, как мы осмотрели трюм и убедились, что кнорр – в полном порядке.

– Отскрести кровь? – переспросил мой побратим. – А зачем? Это же…

И минут пять пояснял мне, некультурному, как пролитая кровь повышает мореходные качества судна. С примерами из личной жизни и из общей истории и истории собственного воинственного рода.

Медвежонок был абсолютно уверен, что драккар, чей киль не будет окроплен человеческой кровью, утонет в первом же плавании. И что драккар, омытый не просто кровью раба, а кровью полноценного воина, с честью взятого в плен, будет бороздить моря не зная поражений. И только я, тупой и невежественный, недопонимаю: раз на этом кнорре пролилась кровь многих воинов (сначала когда напавшие франки убили всех наших моряков, а потом самих франков убили оказавшиеся поблизости хирдманны Ивара), то в любой шторм и в любых конфликтных ситуациях на таком кнорре будет безопаснее, чем в домашней постельке.

– Тем более, – заключил Свартхёвди, – этот кнорр был омыт не только кровью воинов, но кровью воинов Севера, а наша кровь для такого дела – самая хорошая. Лучше только кровь настоящих конунгов и кровь дракона.

– Вот только драконов, брат, давно перебили, – добавил Медвежонок с искренним огорчением. И тут же воспрял: – Зато теперь мы, берсерки и ульфхеднары, – самые неуязвимые из живущих!

Грохнул меня по броне деревянной лапой и сиганул на берег с трехметровой высоты.

Я же, будучи в доспехах, на такой прыжок не осмелился и аккуратно сошел по веслу.

Кровь Севера. Надо же! Помнится, и Тьёрви что-то такое говорил…

Хрёрек не стал укорять меня за «самостоятельность». Он, оказывается, был в курсе, что я собираю команду. И отнесся к этому положительно.

Не откладывая в долгий ящик, тут же сообщил, что ждет нас в конце лета в Хедебю или в начале осени – в Ладоге.

– Не опоздайте на праздник, – добавил он с усмешкой. – Будет весело.

Светлая идея плыть прямо домой родилась не в моей голове – Скиди надоумил.

– В твоем поместье, Ульф, отличная бухта, – сказал он. – И корабельный сарай есть. Так зачем же нам в Роскилле вместе с конунгом плыть?

– Верно дренг мыслит! – поддержал Свартхёвди. – Дойдем быстро, обгоним новость о возвращении Рагнара. Вот это будет удача!

– А что в том хорошего? – простодушно спросил Хагстейн Хогспьёт, очень удачно опередив меня. Удачно, потому что нехорошо, когда хёвдинг не понимает элементарных вещей и заявляет об этом вслух.

– А то, тупая ты голова, что когда узнают: Рагнар с добычей вернулся, – так цена на серебро враз упадет! – пояснил земляку Гуннар Гагара. – Я поддерживаю слово Скиди!

Собственно, вся моя команда была «за». Только у меня были смутные сомнения. Наш кнорр, под завязку набитый ценностями, был в полной безопасности, пока плыл с армадой Рагнара. Однако в одиночку становился лакомой добычей для любого морского хищника. Конечно, мы все – парни крутые, да только мало нас. Мы с Медвежонком, три норега, два англичанина с арабом Юсуфом, Ове… Хотя нет, Ове – не в счет. Он рулить будет. Еще Скиди – он уже вполне приличный боец. Ну Вихорёк с луком… Еще половинка боевой единицы. Отец Бернар… Этот драться не будет… Хотя наверняка умеет. Ну, будем считать его еще за половинку. Итого: десять боевых рыл.

А в среднестатистической разбойничьей дружине – не меньше полусотни.

И время сейчас нехорошее. Весна. Голодные морские волки выходят на промысел…

А стоит взглянуть на наш кнорр, и сразу видно: не порожняком идет. Вон осадка какая…

Я поделился сомнениями с обществом.

«Общество» задумалось… Но ненадолго.

– Мы же вокруг Сёлунда пойдем, – сказал Свартхёвди. – С Сёлунда все хорошие воины с Рагнаром пошли. Да и знают нас здесь. Не тронут.

Убедил.

– Решено, – заявил я. – Домой идем морем.

Ох, блин! Не зря я сомневался! Только-только рассеялся утренний туман – прямо по курсу драккар!

Черт! Сёлунд Сёлундом, но по ту сторону пролива – Сконе. И там нас, сёлундцев, тоже знают. Но, как бы это поделикатней выразиться… С не совсем хорошей стороны.

Причина понятна.

Именно в Сконе ходят по льду «за зипунами» сёлундские «козаки».

Именно в Сконе мы ходили «забарывать зло» вместе с Каменным Волком и обиженной вдовушкой. Долг, как говорится, платежом…

– Правей и на камни? – мрачно спросил меня Ове Толстый.

Вот ведь жизнь у человека: третий корабль за сезон…

Я задумался…

Выброситься на скалы Сёлунда – мысль, к сожалению, здравая. Есть шанс, что парни на драккаре за нами не сунутся. Есть шанс, что кто-то выплывет… Да и добро потом можно будет достать, если удастся утопить кнорр правильно.

Только – вряд ли. Вон прибой какой! И воды здесь для нашего кормчего – новые. Так! Это я об Орабель забыл. Мы-то – воины. Нам ли смерти бояться? А сознательно топить беременную женщину… Нет, я так не могу.

Значит – что? Значит, будем драться. За одного битого трех небитых дают. А мы уж такие битые… Будем считать – каждый на пятерых сконцев потянет. А Медвежонок вообще за десятерых…

Мелкий стылый дождь сеялся с темного неба. Человек в замызганном плаще из грубой некрашеной шерсти подошел к воротам, когда солнце уже покинуло небо. Прохожий постучал древком копья.

Первыми отозвались псы – зашлись злобным лаем. Над воротами показалась лохматая голова трэля.

Оглядев сверху позднего гостя, трэль сделал выводы и неуважительно поинтересовался:

– Кто таков?

Гость неловким движением сбросил капюшон, поднял кверху лицо, заросшее давно не стриженной бородой…

Раб охнул и белкой слетел с насеста.

Через мгновение калитка в воротах с мерзким скрипом отворилась.

Гость шагнул внутрь и сразу направился к дому, не глянув на согнувшегося в поясе раба.

Бросившихся во свирепым лаем собак гость тоже проигнорировал. Те, впрочем, грызть его не стали: в нескольких шагах сменили гнев на милость и завиляли хвостами: признали своего.

Давя сапогами дворовую грязь, пришелец пересек двор и решительно откинул полог…

Не меньше двадцати пар глаз уставились на него.

В доме как раз заканчивали вечернюю трапезу.

За длинным столом собрались все, кому дозволено ужинать с хозяевами.

Человек остановился на пороге…

Все разговоры вмиг прекратились – как отрезало.

Воцарившуюся тишину нарушил звонкий стук. Выпавшая из пальцев хозяйки чаша ударилась о столешницу, расплескав компот из сушеных ягод. Темная жидкость залила платье, но хозяйка будто и не заметила.

– Ульф! – прорезал тишину чистый женский голос.

Вскрикнула не хозяйка – ее дочь.

Она птицей вспорхнула со скамьи, кинулась к жениху, обняла, прижалась…

– Ульф… Ты вернулся, вернулся…

Жених отстранил ее бережно, но не отпустил, держа за руку, сделал еще несколько шагов – до самого стола.

– Ульф… – Лицо девушки вдруг приняло выражение, какое бывает от несправедливой обиды. Кажется, она поняла, что суженый вернулся как-то неправильно… Совсем не так, как возвращаются победители.

Глаза хозяйки поместья расширились…

– Мой сын… – тихо, одними губами спросила она.

– Жив, – сказал возвратившийся, и Рунгерд облегченно выдохнула.

За столом тоже расслабились, задвигались…

– А где всё? Ты что же, ничего не добыл? – растерянно проговорила девушка. Она поглядела на вход в дом, будто ожидая, что завеса сейчас откинется, и внутрь хлынет несметная добыча любимца Удачи. Ее жениха…

– А если – ничего? – глухим голосом проговорил тот. – Тогда ты мне уже не рада? Не пойдешь тогда за меня?

И снова – тишина, нарушаемая только треском огня в печи.

Губы девушки задрожали. Выражение незаслуженной обиды проступило еще сильнее:

– Ты… Что такое говоришь? Я – невеста твоя. Ты же мне дар свадебный… Ты больше не хочешь меня, да? Другую нашел, да? – Звонкий голос девушки внезапно обрел твердость.

– Нет, Гудрун. Ты одна мне люба! – Вернувшийся поднес к губам ее руку (которую всё это время не отпускал), прижался губами, влажной от дождя бородой. – Но люб ли я тебе, если даже подарка не привез?

– А не привез, и пусть! – Девушка высвободила руку, взяла в ладони мокрую голову суженого и жарко поцеловала в губы.

Отстранилась, поглядела, оценивая: понравилось ли? Хорошо ли? Увидела: да, хорошо. Блеснула ровными зубами:

– Ныне не подарил, так еще подаришь! Главное – вернулся!

И снова впилась губами в губы.

– С возвращением, Ульф Вогенсон! Ты, верно, голоден? Садись за стол!

Это сказала сама хозяйка, когда дочь наконец перестала целовать жениха.

Гудрун тоже спохватилась. Как же! Первым делом накормить-напоить, а уж потом – расспрашивать. Потянула за руку наверх, к почетным местам…

Но жених уперся.

– Довольно ли у тебя нынче снеди, госпожа Рунгерд? – спросил он зачем-то, хотя и без того видно: стол небедный.

– На дюжину таких, как ты, хватит, – без улыбки, строго ответила хозяйка.

…Я глядел на нее и думал, что успел позабыть, как она хороша. Мою Гудрун – помнил, а ее, королеву, забыл.

Но как держится. Ни одного вопроса. Выдержка – мне бы такую.

– Погоди, свет мой, – произнес я ласково, высвобождая руку из пальчиков Гудрун. – Все же нехорошо, когда приходишь к тем, кого любишь, без подарков. Кое-что я припас и для той, кого люблю, и для той…

…Кого любил.

Нет, последние два слова я, конечно, вслух не произнес. Выразился более дипломатично:

– …той, кто произвел ее на свет.

А потом достал из-под плаща кожаный мешок, развязал и картинно вывалил его содержимое прямо на обеденный стол.

И с удовольствием услышал дружное: «Ах!»

Естественно. Очень сомневаюсь, что кто-либо из присутствующих видел прежде столько золота разом.

Я сполна насладился произведенным впечатлением, а затем эффектно сбросил с плеч позаимствованный у своего арендатора плащ, и пламя факелов заискрилось на драгоценных арабских доспехах. И на килограммовой золотой цепи, подаренной мне Рагнаром. И на самоцветах в оголовье сарацинской сабли, которую я теперь носил на правом боку…

Гудрун залилась счастливым смехом… Нет, я не дал ей повиснуть у меня на шее, хотя этот «груз» был мне куда милей золотого украшения.

Это еще не все сюрпризы! Далеко не все!

Я взял со стола оправленный в золото рог из добычи, взятой в Нанте, и дунул.

Рог рявкнул как надо: низко и зычно.

– Значит, дюжину ты накормить сможешь, моя госпожа? – спросил я Рунгерд. И, услышав снаружи топот ног, густые мужские голоса и восторженный собачий брех, произнес с улыбкой:

– Ну так корми!

В следующий миг в дом ворвались мои «однополчане». И первым – Свартхёвди Медвежонок. Огромный, счастливый. Подхватил сестру, пронесся вдоль стола, схватил и мать и с ними, двумя, налетел на меня… И мы закружились вчетвером, опрокинули что-то…

И я наконец по-настоящему ощутил: я – дома!

– …Глядел на людей Торкеля-ярла, – рассказывал Свартхёвди, поигрывая кубком, – глядел и думал: обидно будет, если умру, считай, на пороге дома. А еще обиднее, что всё наше добро каким-то короткохвостым сконцам достанется. И тогда воззвал я к отцу нашему Одину. Так, как лишь настоящие дети его умеют… – Свартхёвди сделал паузу, огляделся: все ли его слушают внимательно? Слушали все. Даже мы, непосредственные участники данной истории.

– …Воззвал я к Одину… – повторил Медвежонок и сообщил торжественно: – И Отец Воинов меня услышал!

Не имеющий звуковых аналогов в этом мире жуткий рёв берсерка отключил мое правое ухо не хуже, чем выстрел из гранатомета. Пущенное Свартхёвди копье описало идеальную дугу… и закончило путь в цепкой лапе одного из хирдманнов на носу драккара.

И, эхом Медвежонкова вопля, с вражеского корабля прилетел такой же жуткий рык оскорбленного в лучших чувствах пещерного медведя.

У наших противников тоже имелся берсерк. А когда эхо умолкло, птички на береговых скалах перестали галдеть и гадить, а я сполна проникся нашим безрадостным будущим, с чужого драккара донесся зычный голос Хавгрима Палицы:

– Ты ли это, Медвежонок?

– Иди и посмотри! – рявкнул в ответ Свартхёвди.

Он уже настроился на драку и давать задний ход не собирался.

– Гляжу: у тебя теперь свой кнорр?

Медвежонок рыкнул что-то невразумительное. По-моему, он пытался совладать с «боевым превращением», а дело это было нелегкое.

– Это наш кнорр! – крикнул я.

– Чей – наш? – уточнил выпускник стенульфовской школы оборотней.

– Я – Ульф! Ульф Черноголовый! – И решил форсировать события, потому что драккар противника был уже в тридцати метрах. – Биться будем? Или еще поговорим?

Хавгрим заржал. Выдержал паузу, дабы все мы настроились на «умереть с честью»… А затем поднял кверху щит. Светлой изнанкой наружу.

Я чуток расслабился. Еще не вечер, конечно, но, может, и обойдется.

– Вы там не пиво везете? – поинтересовался Хавгрим. – Вижу: трюм у вас забит по самые люки!

– Пиво тоже имеется, – дипломатично ответил я.

Объяснять, чем именно вызвана наша солидная осадка, лучше не стоит. Из того запаса, что мы купили у ютландцев, оставалось еще бочонков пять. На угощение хватит. Лишь бы «дорогие гости» не полезли в трюм за добавкой.

Тут гребцы на драккаре уперлись веслами и резко сбавили ход. Мгновение – и мы сошлись борт к борту. По моему знаку Скиди и Гуннар Гагара бросили вниз концы (наш кнорр, несмотря на осадку, был метра на полтора выше), а сконцы – кранцы: пару мешков с шерстью.

Так и есть: на драккаре полным-полно головорезов!

Свартхёвди наконец взял себя под контроль. Улыбнулся во всю пасть и перемахнул через борт – прямо в объятия Хавгрима Палицы.

Люди Торкиля-ярла попрятали оружие (какое восхитительное зрелище!) и тоже лыбились. А где же сам ярл?

– Значит, вот как… – промямлил я, глядя на крохотное существо с золотистыми кудряшками, ожесточенно терзавшее волчью шкуру. – И как же зовут это чудо?

– Хельги, – Рунгерд ласково улыбнулась малышу. – Пусть это имя напоминает людям о его происхождении.

– И кто же его отец? – с легкой иронией поинтересовался я.

– Может быть, Ньёрд? Он такой красавчик…

Она шутила, но я почувствовал легкое напряжение в ее голосе.

– Очень возможно, – согласился я. – Пусть будет Ньёрд.

– Я попрошу моего сына Свартхёвди принять его в наш род, – холодным, как январский ветер, голосом сообщила Рунгерд.

– Свартхёвди не может стать его отцом, – возразил я. – Он же твой сын. Думаю, я не солгу, если скажу, что не он, а ты – старшая в этом фюльке.

– Тогда мне остается только одно: взять себе мужа. Он и усыновит Хельги.

Она шутит или – серьезно? Может, уже присмотрела кого-нибудь…

– Хороший муж может сделать женщину счастливой, – изрек я с важным видом. – Однако не вижу необходимости выходить замуж для того, чтобы подыскать отца этому малышу. Думаю, я сам мог бы усыновить его. Если ты не против. Само собой, он будет жить с матерью до тех пор, пока не наступит время растить из него воина.

Нормальная практика для скандинавов. Сплошь и рядом они отдают подросших детей на воспитание в семьи родичей.

– Ты согласна?

Рунгерд молча наклонила голову.

– Что-то не так? – Я шагнул к ней, заглянул в глаза, положил руки на плечи.

– Я подумала… – голос ее дрогнул. – Ты не захочешь признать его. – И, чуть слышно: – Это ведь не Ньёрд его отец, а ты. Можешь мне не верить, но с тех пор, как ты появился в этом доме, у меня не было других. Ни людей, ни богов.

– А почему я должен тебе не верить?

Меня не было больше года. Когда я уплывал, Рунгерд уже была беременна. Какие могут быть сомнения?

– Он совсем не похож на тебя, Ульф Черноголовый. Ни единой черточкой.

Странно. Я видел Рунгерд совсем близко, вдыхал ее запах, касался ее… И не чувствовал желания. А ведь она – мать моего сына. Моего первенца, уж простите за пафос. Впрочем, это и к лучшему. Время излечило меня от прежней страсти. И слава Богу!

– Вот и отлично, что не похож! Кто-то недавно говорил о Ньёрде? Было бы странно, если бы ты родила от Ньёрда черноволосого и черноглазого мальчишку.

– Тогда это был бы уже не Ньёрд, – Рунгерд слабо улыбнулась. – Значит, ты не сомневаешься?

– С чего бы? Я же сказал, что верю тебе!

Она прижалась ко мне и поцеловала куда-то в район уха. Ничего чувственного. Исключительно из благодарности.

Само собой, я ей верил. Но еще больше я верил своим глазам. Карапуз, который сейчас драл шерсть из брошенной на пол волчьей шкуры, был как две капли воды похож на фото в нашем семейном альбоме. Фото, на котором точно так же хмурилась полугодовалая Валентина Алексеевна Переляк. Его родная бабушка.

Значит, Хельги. Что ж, пусть будет Хельги. Хельги, сын Ульфа. По-моему, звучит неплохо…

Для интересующихся – монастырь на острове Мон-Сен-Мишель.

Инглинги – одна из самых влиятельных и древних династий конунгов. Прародитель – некто Ингве Фрей, чья родословная, в свою очередь, восходит непосредственно к Одину.

Гигантский волк Фенрир – сын бога Локи и великанши Ангбоды. Этот красавец в процессе заковывания (обманом, естественно) в цепи уже оттяпал руку богу войны Тюру, а во время грядущего светопреставления Рагнарёка именно он сожрет Одина.

Более подробно эта история рассказана в первом «Викинге».

В смысле – с юга.

Желающие поподробнее узнать, как рубились между собой сыновья Людовика Благочестивого и внуки Карла Великого Лотарь, Карл и Людовик, легко могут удовлетворить свое любопытство, изучив историю Европы девятого века. Я же на подробности братских войн отвлекаться не буду, поскольку ни мой герой, ни его друзья-скандинавы непосредственного участия в них не принимали.

Берегись, я иду!

Искусство быстрого выхватывания меча.

Имя «Жирард» переводится как «храброе копье».

В описываемое время европейская знать обматывала ноги поверх штанов от обуви до колена специальными лентами.

Сенешаль (его еще называли dapifer) по-нашему – стольник. В данном случае – царский стольник. То есть – распорядитель разных церемоний. На нем лежали и другие обязанности. Например, дворцового судьи.

Глава королевской канцерии, тоже состоявшей из монахов. Причина понятна – духовные лица грамотны.

Позднее на этом месте возникнет знаменитая Гревская площадь, в начале девятнадцатого века переименованная в Отель-де-Вилль, то бишь площадь Ратуши.

Молитва Господня, «Отче наш…».

Гибралтарский пролив.

Исландский шпат, кристаллическая разновидность кальцита. Есть серьезные основания предполагать, что, благодаря двойному лучепреломлению, исландский шпат позволяет «видеть» солнце даже сквозь плотный облачный покров, выдавая, благодаря поляризации, характерную гелиоцентрическую «картинку» неба.

Метательное копье.

Напомню: Сёлунд – ныне остров Зеландия.

Для тех, кто интересуется, – остров Сардиния. А следующий, севернее, действительно Корсика. Но герой имеет полное право на ошибку, ибо мореплаванием занялся только в девятом веке.

Тут я как честный человек вынужден принести извинения читателю. История, описанная в данном эпизоде, действительно имела место. И город Луну, перепутав ее с Римом, действительно захватили норманы. Но случилось это несколько позже, и главными действующими лицами в ней были уже знакомый читателям Бьёрн Железнобокий и вождь викингов Гастинг, коему и принадлежал, как следует из исторических данных, замечательный план, приписанный мною Ивару Бескостному. Поверьте, я охотно написал бы об этом, и более подробно, потому что Гастинг – воистину легендарная личность. Но поскольку Ульф Черноголовый НЕ БУДЕТ участвовать в этом походе – у меня на него другие планы, я счел возможным позаимствовать эту историю, которая очень наглядно характеризует практику и сущность викингов.

Сестра и жена великана Эгира, инициатора штормов и прочих неприятностей. У Ран была волшебная сеть, которой она ловила моряков и утаскивала на дно.