Док велел нам выключить электричество, потому что он не хотел, чтобы генераторы работали без необходимости, поэтому мы сидели в убежище при свечах, пили и играли в карты, слушая завывание ветра в темноте. В этот момент вошли Эрл и Сонни. Они прочёсывали периметр и обнаружили нечто, отчего их лица приобрели цвет старого сыра, а глаза запали в глазницы.

— В чем дело? — спросил я.

Сонни сглотнул три или четыре раза и сказал:

— Пора. Опять пришло время.

Секунду я не понимал, о чем он говорит, а может, просто притворялся, что не понимаю. У Эрла был клочок бумаги в руке. Он был прикреплён к задней двери убежища, как политический флаер. Корявыми, почти детскими каракулями было написано:

Полночь.

Тюремный морг.

Здание было приземистым и холодным, высеченным из блоков серого камня, сложенных в мрачную кучу, похожую на пирамиду из переплетенных черепов. Окна были зарешечены, а двери узкие, в них теснились тени. Угрюмый и утилитарный, он находился далеко от других тюремных зданий, соединенных только лентой извилистой грунтовой дороги. Он примыкал к кладбищу Поттерс-Филд, возвышаясь над заросшими сорняками полями мертвых и господствуя над ними — деревянными крестами, оседлавшими холмы и впадины, отмечающими могилы неизвестных и нежеланных людей.

Джонни Уолш сидел за своим маленьким столом, задрав ноги, нервно барабаня пальцами по ногам. Ему еще не исполнилось и сорока, а Джонни уже отсидел десять лет в том тяжелом месте за двойное убийство. Его мир до "максимальной безопасности" был тесным существованием рабочего класса, а после убийств — миром ярости, гнева и угнетения. Мир, такой же темный, как кожа на его лице, мир, где бедные чернокожие и белые отбросы пробивали головы, чтобы развеять скуку, где черные банды наркоманов и белое арийское братство трахали друг друга ради пончиков.

Но такова была жизнь.

Джонни попробовал бы свободу примерно во время Второго Пришествия. Вдохни, и ты почувствуешь запах отчаяния; выдохни, и ты почувствуешь, как твоя жизнь обрывается в многолюдной стальной тишине.

Джонни оказался тут в ночную смену с трупами из-за беспорядков.

За четыре дня до этого небольшое, бурлящее латиноамериканское население решило убить всех черных в этом заведении. Они спрятали заточки, трубки и бритвы. В условленный момент они поднялись, набросились на негров, как бешеные собаки. Когда все закончилось, была вызвана Национальная гвардия, и семьдесят заключенных были мертвы, а в лазарете было в два раза больше.

И теперь морг был полон.

В холодильниках было больше холодного мяса, чем в витрине мясника. Полные ящики, тележки и плиты, набитые жесткими фигурами в белых простынях. Теперь сюда едва можно было войти, мертвые груды валялись, словно дрова.

Начальник тюрьмы решил, что кто-то должен присматривать за всеми этими телами. Их было так много, что старик занервничал. Поговаривали, что в прошлом там пропало несколько тел, и, учитывая штат и их предстоящее расследование, Уорден не хотел, чтобы на этот раз были какие-то неприятности.

Итак, Джонни, у которого был хороший послужной список и который был доверенным лицом, выполнял свои обязанности. Он был в хороших отношениях с сержантом Ларо. Ларо был большим, подлым, нетерпимым придурком, которого зэки называли "Железноголовым", потому что ему нравилось бодаться головой с каждым, кто создавал ему проблемы, и когда он это делал, он укладывал осужденного на задницу.

Но Джонни был с ним в хороших отношениях — Да, босс, без проблем босс, как прошел твой день, босс, могу я помыть твою машину в среду, босс? Заставьте человека почувствовать, что он особенный, и он будет снисходителен к вам.

Так что морг был неплохой работой, учитывая все обстоятельства.

Джонни держал двери запертыми (приказ надзирателя) и много читал, но в основном много дрожал. Потому что там было холодно. У Джонни в углу была маленькая дровяная печь, но от нее было мало проку. За эти годы морг хранил в своем чреве так много трупов, что камень впитал весь этот могильный холод и выпускал его ночью, выдыхая дыхание могил.

Часы на стене тикали, Джонни продолжал слышать слабые звуки — хлопки и треск — но это было просто оседание старого здания, и он не позволял себе думать, что это было что-то другое.

Закурив сигарету, Джонни подошел к окну над маленькой раковиной, немного посмотрел на свое отражение в стекле, улыбнулся и уставился сквозь эти ржавые черные полосы.

Безлунная, черная ночь.

Мир был пойман между холодной осенью и обещанием суровой зимы, окутанный ветром листьев и ледяным, безжалостным дождем. Это превратило дороги в помои, а поля в грязь, мокнущую, сочащуюся и собирающуюся в черные лужи, покрытые ледяной пеной. Декабрь или нет, по меркам северо-восточной Луизианы, он был убогим, всего в двух шагах от границ Арканзаса и Миссисипи.

Джонни отвернулся, ему не понравилась ночь и, конечно, не понравилось это лицо, и эти глаза, и то, что они говорили ему. Потому что, да, сэр, он совершил ошибки, и теперь все было сделано, и он был полностью исчерпан. Больше никакого свежего воздуха и свободы, никаких костей и, конечно, никакой "киски". Вы могли бы получить и то, и другое, если бы у вас были деньги, охранники принесли бы все что угодно за определенную цену. Но для такого бедолаги, как Джонни Уолш, его дни пизды — стали историей, для таких парней, как он, существовали только королевы, и Джонни предпочитал обходиться без них. На самом деле, он…

Tук.

Джонни услышал это. Почувствовал, как что-то увядает и умирает у него внутри, сворачивается калачиком и дрожит. Этот звук. Здесь не могло быть такого звука, только не здесь. Его сердце бешено колотилось, сигарета прилипла к нижней губе, Джонни просто стоял там, холодный, как креветка в ведерке со льдом.

Tук, тук.

Сердце Джонни чуть не выпрыгнуло из груди.

Он огляделся и снова увидел свое отражение. Увидел раковину, стол и картотечные шкафы. Увидел корзину для бумаг, календарь с обнаженной девушкой на стене, показывающая ему свои красивые азиатские сиськи… Но в тот момент его член сморщился, словно проткнутый шарик.

Облизнув губы, он заставил себя идти сначала в одну сторону, потом в другую.

Серые стены из цементных блоков покрылись ледяной влагой. Он посмотрел на стены и внезапно понял, что это была худшая клетка из всех. В этой комнате было две двери. Одна вела в прихожую и наружу, другая вела в коридор, который вел к морозильным камерам и гаражу, где хранились все дешевые сосновые гробы.

Tук.

Джонни понял, что звук доносился из коридора… или, точнее, из одной из комнат там, сзади. Дикий, леденящий ужас затопил его, и он чувствовал его до самых кончиков ног. Безумие. Вот что. Потому что, там не могло быть звуков. Звуки означали, что что-то было живым или, по крайней мере, двигалось, a ничто позади не было способно ни на то, ни на другое.

Он подумал: Не продолжай в том же духе, это ничего не значит, просто оседание фундамента или что-то в этом роде, это не значит… это не значит, что…

Тук, тук, тук.

Джонни невольно вскрикнул, прижимаясь к той бетонной стене, которая была такой же холодной, как кладбищенский мрамор. Его пальцы были плотно сжаты, напряжены, как и все остальное тело, какое-то горячее голубое электричество пробивалось теперь сквозь его кости. Его глаза были широко раскрыты и отказывались моргать.

Что-то в его мозгу напомнило ему о тех телах, которые исчезли в морге. Этого не могло быть, не могло быть того, о чем он думал. Мертвые были мертвы, и никто после Лазаря никогда не вставал и не ходил после этого.

Но эти звуки, Господи, что издавало эти звуки?

Парня, который управлял моргом, звали Райкер.

Он был крупным, грузным мужчиной с руками, похожими на железнодорожные шпалы, сплошь покрытыми тюремными татуировками. Шея у него была толстая, как сосновый пень, а голова, которую она поддерживала, выглядела так, словно по ней стучали железом. Он уже получил двадцать пять лет пожизненного заключения, а до этого отсидел шесть лет в Анголе за вооруженное ограбление. Он был грубым "клиентом", но годы постоянного заключения без надежды на условно-досрочное освобождение отшлифовали острые углы, сделали его таким же гладким и ровным, каким может быть жестокий преступник в клетке.

Он был доверенным лицом, как и Джонни, но он был старшим человеком в системе доверенныx лиц, и мог иметь любую работу, какую хотел в тюремной индустрии. Он мог бы штамповать пластины и шестеренки в металлической мастерской, или толкать тележку с книгами в библиотеке, или даже руководить дорожными бандами, но ему нравился морг.

— С мертвыми все просто, — часто говорил он. — Тебе никогда не придется давить на них, потому что они никогда не давят на тебя.

Когда он узнал, что Ларо ставит зэка в ночную смену, ему это не очень понравилось. Он начал ругаться и плеваться, говоря, что за мертвыми не нужно присматривать, нужно присматривать за живыми. Но начальник тюрьмы хотел, чтобы все было именно так, так что все должно было быть именно так.

Когда он взглянул на Джонни, тот только поморщился, покачал головой и что-то пробормотал. Но потом Джонни, используя свои мозги, которые, по словам его мамы, ни хрена не стоили, предложил Райкеру сигарету, и это здорово согрело старика.

Райкер сделал затяжку и тонко улыбнулся.

— Ты готов к этому, сынок?

Джонни не нравилось, когда его называли "сынком", но он привык к этому. Райкер был южанином, и они всех называли "сынками". Ты не мог обидеться на это, как мог бы обидеться, когда какой-то тип назовет тебя так на улице. И, кроме того, несмотря на то, что Райкеру было под семьдесят, его кулаки все еще выглядели способными проломить черепа.

— Я прекрасно справляюсь, — сказал Джонни.

— Просто говорю, сынок, тебе будет не очень комфортно рядом с этими мертвецами. Например, может быть, они заставят тебя чувствовать себя неловко или что-то в этом роде.

Но Джонни сказал, что ему очень нравятся мертвые кадры, они его вполне устраивают. Не нужно было прикрывать спину oт трупoв, и это было уже кое-что. В этом месте это было действительно что-то.

— Во что ты вляпался, сынок? — наконец спросил его Райкер.

— Глупость, босс, простая и очевидная, — сказал ему Джонни без особой гордости. Гордость, как и надежда, умерла быстрой смертью за этими стенами. — Позволь мне рассказать тебе об этом. На свободе я работал на литейном заводе, потея, напрягаясь и надрывая задницу, но зарабатывая на жизнь. И это было хорошо, понимаешь? Хорошо, как ты можешь чувствовать себя только после того, как отработал свою смену, зарабатывая на жизнь. В любом случае, у меня была милая леди по имени Тамара, которая была от меня без ума. Она заняла второе место в конкурсе красоты. Так что, я работал на литейном заводе, штамповал крышки люков, и она нашла себе работу секретарши в страховой компании…

— Я понимаю, к чему ты ведешь, сынок.

Джонни просто кивнул и затянулся сигаретой.

— Именно. Однажды вечером я пришел домой с подвернутой лодыжкой, и мне пришлось взять несколько выходных, и что я вижу? Прямо там, в моей спальне? Белая задница, посаженная в седло Тамары, горбится, колотится и хлопает над ней, а Тамара стонет, визжит и говорит: дай мне его, дай мне его, о, ты классно трахаешь меня! Эта сука никогда ничего не делала для меня, былa просто как бревно. Вот же ж дерьмо. Так что я ударил старину Уайти сорок раз, сказали они, и Тамару… что-то около тридцати, плюс-минус, — Джонни начал смеяться, видя, как его потраченная впустую жизнь разыгрывается в его голове, как какая-то дешевая, неприятная комедия. — Да, сэр, ты можешь просто идти вперед и забыть эту историю, и не возвращаться к ней никогда, потому что на суде, ну… я понял, что моя Тамара возвратила меня на сто лет назад.

— В смысле, сынок?

— Свобода для моего народа, мистер, что еще?

Райкер подумал, что это было весело.

— Свобода? Что за гребаная свобода, сынок? Ты осужденный, если ты не заметил. Мы все здесь работаем по-приколу. Мы все просто отбросы общества, выброшенные на обочину.

Джонни сказал ему, что это, безусловно, правда.

А потом Райкер признался, что получил пожизненное за совершение нескольких убийств. Он ворвался в банк, планируя его ограбить. Охранник увидел его и достал оружие, поэтому Райкер поубавил его пыл, а затем, убил еще четырех человек, чтобы они не смогли его опознать.

— Тогда моя голова была полна кошачьего дерьма, сынок, — сказал ему Райкер, — И я не уверен, что это не несколько какашек, все еще застрявших у меня между ушами даже сейчас.

Рассказывая истории, Райкер устроил ему грандиозную экскурсию.

Повел его по мрачному коридору из бетонных блоков, в котором пахло мокрой сталью, слезами и пестицидами, показал ему морозильные камеры. За железными дверями — тела, сгрудившиеся под испачканными белыми простынями, руки, свисающие, все серые и покрытые синяками. Райкер показал ему мясное ассорти — все было плохо. Вот пара чернокожих с перерезанными глотками, вот латиноамериканец, которого забили до смерти так, что теперь его челюсть была прижата к левому уху, а вот какой-то тупой белый парень, который решил вмешаться и ему начисто раскроили голову. Тупые и еще более тупые ублюдки. В камерах тела были не лучше. Глаза выбиты, лица стерты, а кости торчат сквозь грязные холщовые шкуры, как метлы.

Затем Райкер показал ему гараж на заднем дворе, где были сложены все гробы — дешевые сосновые штуковины, сколоченные в столярной мастерской.

— Здесь два вида мертвецов, сынок. Te, на кого претендуют их родственники, и тe, кто в конечном итоге оказываются на Поттерс-Филд. Большинство из этих мальчиков окажутся там из-за того, что их семьям будет за них стыдно.

Вернувшись в офис, Райкер усадил Джонни за письменный стол, дал ему несколько гребаных книг и несколько вестернов в мягкой обложке, велел просто скоротать время и держать двери запертыми. Вот и все.

Затем он дал ему термос с виски.

— Пей от пуза, сынок, — сказал он. — Это одно из преимуществ сортировки мертвых и их проблем.

Но теперь Джонни был один.

Райкер сказал, что вернется не раньше рассвета.

Tук, тук.

Фундамент не оседал и стены не стонали, это было что-то другое. Что-то плохое. Что-то большое и злое, что не желало, чтобы его игнорировали. Джонни твердил себе, что для того, что он слышал, была очень веская причина. Может быть, какой-нибудь мошенник притворился мертвым или что-то в этом роде… Но он в это не верил.

Резко вдохнув и вытирая холодный пот со лба, он подошел к двери, которая вела в коридор. Он коснулся ее рукой. Холодно, чертовски холодно — вот каково это было. Он чувствовал, как этот холод проникает сквозь его поры, застилая все внутри него ледяным одеялом. Он слышал, как тикают эти чертовы часы, и кровь стучит у него в ушах.

Он снова услышал этот звук, и его сердце болезненно сжалось в груди.

Что-то, что-то живое там, сзади.

Его лицо было плотно, как целлофан, прижато к черепу, плоть неприятно покалывала затылок. Пот выступил у него на глазах, он задрожал, задышал и медленно-медленно облизал губы, чувствуя, как внезапная тяжесть наваливается на него, и понимая, что это безумие. Это безумие имело физическое, зловещее присутствие. Его глаза изучали дверь, выпученные, белые и немигающие.

Хорошо, все, хорошо.

Его рука нащупала дверную ручку и осторожно приоткрыла ее. Колодец движущейся, влажной черноты вздымался над ним, падал на него, поднимался по его ноздрям и опускался в горло, ощущался на языке, как шелк червивого гроба, и вонял мокрыми, истекающими каплями. Он включил свет, прежде чем эта темнота задушила его, осушила, смахнула в морозилку, как отбивную, приготовленную для пикника в следующее воскресенье.

Там была единственная лампочка, и это создавало ползущие тени, делало все еще хуже.

Выйдя из морозильной камеры, уставившись на заклепанную железную дверь, окрашенную в цвет старой крови, и думая, что это похоже на дверь в какой-то старый склеп, Джонни прислушался и поднес пальцы к засову.

Звук там… не этот глухой стук, а шепчущий звук.

Дыхание Джонни застряло в горле, как могильная грязь.

Открой его, открой его ради Бога.

Засов прозвучал в коридоре как гром, лязг и стон. Дверь бесшумно открылась. Пальцы Джонни, теперь они были белыми, как черви, умирающие на солнце, нащупали старомодный выключатель и принесли свет в мир.

Ничего.

Все ящики были закрыты, плиты пола все еще заняты, тележки все еще втиснуты между ними, и все свободное пространство на полу было заполнено закутанными фигурами, ожидающими погребения.

Пальцы Джонни сунули сигарету в рот и он закурил.

Он сделал глубокий, долгий вдох, зная, что здесь ему понадобится немного силы.

Морозильная камера была выложена зеленой плиткой, воняла грязными заводями, слизью, рвотой и замороженным мясом. Джонни зашел туда, переступая и обходя те, что лежали на полу, останавливаясь, по причинам, в которых он даже не был уверен, перед плитой.

Его сердце глухо стучало в груди.

Он взялся за простыню, как за книжную страницу, осторожно потянул ее назад. От тела исходил холодный земляной запах. Большая часть плоти на лице отсутствовала; то, что осталось, было пепельно-серым, испещренным грязью и засохшей кровью. Пуля попала в него, и, судя по всему, крупнокалиберная. Охранник башни. Десны сморщились на зубах, левый глаз был снесен вместе с сопутствующей костной орбитой. Правый глаз был открыт и остекленело смотрел.

На груди что-то лежало.

Джонни сначала подумал, что это какой-то большой паук… Но нет. Просто маленькая фигурка, вылепленная из черной грязи и палочек. Как маленькая куколка. Как, во имя Христа, это туда попало? Джонни уронил простыню, осмотрел еще два тела. Никаких кукол. Но у третьего былa однa, и у четвертого тоже.

Что, черт возьми, это были за люди? Что здесь происходило…

Тук, тук, тук.

Теперь из камер. Как будто что-то внутри отчаянно пыталось выбраться, стуча и колотя. Джонни стало холодно, потом стало жарко, по его коже побежали мурашки, и торнадо белого шума пронесся в его мозгу.

Сейчас что-то происходило. Было прохладное, потрескивающее электричество, резкий запах, движение, ощущение, тяжелое гудящее сознание. У Джонни пересохло во рту, как от опилок, он не мог открыть губ, словно они были зашиты.

Он отшатнулся, упал на чье-то тело, его рука задела мясистую руку, которая на ощупь была похожа на размороженную говядину. Он сидел там на заднице, неуверенный, ничего не понимающий, не способный сделать ничего, кроме как дрожать, задыхаться и удивляться. Он не мог пошевелиться, не мог дышать. Kамеры — теперь их было много — грохочут, стучат и дребезжат в своих корпусах. Их металлические лица были выпуклыми, вдавленными изнутри.

Затем все простыни вокруг него, словно движимые каким-то тайным зловредным ветром, начали дрожать, шуршать и шевелиться от движения под ними. Руки выскользнули наружу, пальцы безумно вцепились в воздух, как змеи.

Джонни услышал шепот голоса, еще одно ворчание, еще один издал что-то похожее на сухой лающий звук. Он сидел там, подавляя безумное желание начать хихикать. Тела теперь сидели, простыни сползали с серых, бескровных лиц и тел, похожих на содранные шкуры. Тени выползали из углов, извиваясь, как толстые змеи, шипя и скользя.

Голос, хрупкий, как хрустящая солома, сказал:

— Берегись, Джордж… у этого сукиного сына большой нож, он…

Но теперь и остальные тоже говорили, говорили теми сухими голосами, которые были просто рычащими, гортанными звуками, от которых Джонни хотелось кричать. Они были как холодная сталь у его позвоночника, плоские лезвия ножей тянулись вдоль живота и паха. Отголоски. Просто эхо. Вот кем они были. Изношенные катушки этих разложившихся мозгов повторяли свои последние живые мысли, пока комната не наполнилась ужасным бормотанием.

Теперь они поднялись вокруг него со всех сторон.

Ухмыляясь, хмурясь и снова ухмыляясь. Эти лица были отвратительными лунами с рваными черными кратерами вместо глаз. Дюжина камер морга открылась, и они выскользнули на скрипучих колесиках, поднялись, завернутые в простыни, пальцы скрутили и разорвали их чехлы. О, Боже милостивый, эти глаза, побелевшие и обесцвеченные, смотрящие на него, и такие совершенно пустые.

Мертвецы теперь были на ногах, спотыкаясь, шатаясь и ковыляя. Некоторые были обнажены, другие одеты в окровавленную тюремную форму или грязные больничные халаты.

Джонни выполз на четвереньках из дверного проема, и они последовали за ним, неровная, жуткая толпа стучащих зубов, шевелящихся пальцев и шепчущих голосов. Связки лопнули, как ржавые петли. Мышцы хрустнули, а кости раскололись. От них воняло гробницами, дренажными канавами и ямами для трупов. Один из них посмотрел на Джонни, попытался заговорить, но поток черной желчи сочился из его губ, свисал с подбородка, как ленты слизи. Его голос превратился в булькающий звук.

Крича, Джонни вскочил на ноги, бешено карабкаясь не к офису, а к гаражу и наружной двери. Его пальцы отупели, онемели и стали резиновыми, и он едва мог открыть замок, едва бросился в черную влажную ночь, прежде чем они набросились на него. Крича и вопя, он вывалился под дождь, остановившись отдохнуть в грязной луже. В небе прогремел гром и вспыхнули молнии, окрасив пейзаж в лунный блеск.

Они не последовали за ним.

Джонни сидел там, в грязи, и дождь обрушивался на него. Воздух был холодным, но грязь вокруг него была теплой и сочилась, как кровь. Он в отчаянии посмотрел в сторону самой тюрьмы, увидел высокие башни, здания, стену… но не более того.

Теперь шепчущаяся толпа выходила наружу.

Они не обратили на Джонни никакого внимания.

Балансируя на плечах, они несли гробы. Гуськом они пробирались сквозь грязь и дождь со своими гробами, похоронный парад перерезанных горл, колотых ран и разбитых черепов. Коллекция чопорно одушевленных тряпичных кукол, тянущихся набивкой из обрезанных швов, с оторванными конечностями и болтающимися глазами. И готовясь, да, готовясь к Поттерс-Филду. По крайней мере, тридцать из них, сохраняя почти военную выправку.

Джонни некоторое время сидел там, промокший, грязный и дрожащий.

Пошел дождь, и шепот упырей затих вдали и, хотя Джонни хотел бежать без оглядки, он не мог. Он поднялся на ноги, отряхивая грязь с рук. Затем он последовал за ними, в глубине души зная, что должен это увидеть.

Он шел по болотистому, затонувшему ландшафту, пока не заметил их, собравшихся на дальней стороне кладбища. В мерцающем свете он мог видеть, что они работают. Да, теперь у них были лопаты. Мертвецы роют себе могилы и не медленно, бездумно, а с большим усилием и концентрацией.

Джонни видел, что с ними кто-то был.

Кто-то с фонариком выкрикивал приказы.

Джонни вышел вперед и довольно скоро увидел там Райкера, кричащего на мертвецов, пинающего в них грязью, барабанящего им по головам стволом своего фонарика.

— Копайте, ублюдки! — кричал он им. — Копайте, копайте, копайте! Копни поглубже, ты знаешь, что тебе нужно делать! Ты знаешь дорогу!

Джонни, не говоря ни слова, некоторое время стоял рядом с начальником морга, наблюдая, как серые, подметенные дождем фигуры копают, расширяют и выравнивают свои ямы. Когда они закончили, они опустили свои гробы вниз… и забрались в них. В течение получаса все могилы были вырыты, и последняя крышка захлопнулась с жестокой окончательностью.

Затем наступила только тишина. Шум дождя, отдаленный гром.

Райкер, с мокрым от дождя лицом, сказал:

— Видишь, сынок, как это работает. Oхранники, о, они любят меня, потому что я управляю моргом, чтобы им не пришлось. Я вижу, что мертвые зарегистрированы, могилы вырыты и засыпаны, и я делаю все это сам. Я делаю это с ними.

— Мертвецы, — выдавил Джонни, теперь его разум погрузился в беззвучный вакуум. — Живые мертвецы.

Райкер хлопнул его по плечу.

— Вот и все, сынок! Вот именно! Видишь ли, много лет назад, когда я начинал работать в морге, им управлял один гаитянин, торговец наркотиками. Он рассказал мне о ходячих мертвецах. Corps Cadavre, так он их называл. Он показал мне, как это делается. Как сделать пудру, кукол, чтобы с помощью мумбо-юмбо джу-джу приказывать им…

— Зомби, — недоверчиво произнес Джонни.

Потому что это то, кем они были. Мертвецы, призванные копать себе могилы. Точно так же, как мертвецы, о которых вы слышали, работали на полях тростника на Гаити, Гваделупе и в тех местах.

Райкер дал ему лопату, и в течение следующего часа или около того они засыпали могилы, помечая их простыми деревянными крестами. Потом все было сделано, и они оба стояли там, в этом промозглом холоде, в этом коричневом грязном супе.

— Cынок, если бы ты выпил тот виски, как я тебе говорил, — сказал Райкер, — Ты бы проспал все это, понимаешь? Я положил туда достаточно "секонала", чтобы погрузить тебя в страну снов на шесть-восемь часов.

Конечно. Вот почему он не хотел, чтобы кто-то был в морге в ту ночь, когда все должно быть улажено. Трупам, которые не были заявлены, дали этот порошок и маленьких кукол, сказали, когда они должны открыть глаза и приступить к работе. Это было почти забавно… если бы это не было так чертовски порочно, так ужасно и, да, отвратительно.

Зомби, — подумал Джонни. — Зомби.

Пустой, как консервная банка, он отвернулся от Райкера, и это было ошибкой.

Райкер ударил его лопатой, раскроив ему голову. Джонни погрузился в грязь, словно утопающий. Кровь стекала в серою слякоть из открытой макушки его головы.

— Извини, cынок, — сказал Райкер, — Но я не могу позволить тебе рассказывать, что ты видел.

Взяв Джонни за ноги, он потащил его обратно в морг, гадая, какую историю тот мог бы состряпать. Решил, что она была бы хорошей.

Две ночи спустя.

Тюремный морг.

Kамерa в морге.

Помеченный и упакованный, Джонни Уолш лежал на своей койке в этой прохладной, легкой темноте. Его руки были сложены на груди, пальцы аккуратно переплетены. У него не было семьи, некому было предъявить на него права. Просто еще одним дармоедом государствo и налогоплательщики больше не будут обременены.

Между его коленями застряла маленькая кукла из грязи и палoк.

Глаза Джонни распахнулись.

Он начал говорить о зомби мертвым голосом, прокручивая в голове последнее, что запомнил его мозг. Он вцепился в простыню, забарабанил ногами в дверь. Затем ящик выдвинулся, там стоял Райкер.

— Давай, сынок, — мрачно сказал он. — Пора готовить твое место…

Когда Эмили поднялась из могилы, мать уже ждала. Увидев маленькую Эмили, она тут же начала трястись и всхлипывать. Из ее горла вырвался прерывистый крик, когда ее поразила грандиозность воскрешения дочери. Она упала на колени в слизистую жижу, задыхаясь и тараща глаза, не в силах произнести ни слова.

Эмили просто стояла, ее белое погребальное платье было мокрым и темным от кладбищенской земли, которая спадала пластами. Даже в тусклом лунном свете ее лицо было бледным, как мрамор надгробия, а глаза огромными, черными и пустыми.

— Эмили? — сказала мама, захваченная каким-то маниакальным водоворотом абсолютной радости и абсолютного ужаса. — Эмили?

Эмили просто смотрела на нее, совершенно равнодушная к происходящему. Капли дождя катились по ее бледному лицу, как слезы. Наконец она улыбнулась, потому что именно этого и хотела мама. Она усмехнулась, и мать отшатнулась, как от пощечины. Эмили уже давно не улыбалась, и улыбка получилась слишком кривой и зубастой.

— Мама, — сказала она сухим и скрипучим голосом, как лопата, которую тащат по бетонной крышке гробницы.

Мать шагнула, сначала неуверенно, но эта бесконечная неделя траура выжала из нее все соки, и она больше не могла видеть, как это неправильно, как это неестественно и безумно. Поэтому она, спотыкаясь, подошла к Эмили и обняла ее, прижимая к себе под дождем, не обращая внимания на зловонный запах, исходивший от ее дочери.

— Я молилась об этом, детка! Я молилась, я желала, я надеялась, и я никогда, никогда, никогда не теряла своей веры! — сказала мама. — Я знала, что ты вернешься! Я знала, что ты вернешься ко мне! Я знала, что на самом деле ты не умерла!

Эмили не обняла её в ответ.

На самом деле тепло материнской плоти слегка отталкивало ее… даже несмотря на аппетитный запах. Она чувствовала, как мать обнимает ее, но это не трогало ее. Эмили вышла из могилы с определенными потребностями и желаниями, но любви и привязанности среди них не было.

Но мама ничего этого не видела и главным образом потому, что не хотела видеть. Горе сокрушило ее, и скорбь затмила ей глаза. Безумие, которое приходит с потерей ребенка — это особое безумие, суровое и ошеломляющее, цельное и всеобъемлющее. Поэтому мама просто согласилась. Больше ничего не было. Просто принятие.

Мать все говорила и говорила о том, как она молилась и желала воскрешения Эмили, как она мрачно сидела в своей спальне ночь за ночью, глядя на пламя единственной свечи и желая, чтобы ее маленькая девочка снова ожила. И как прошлой ночью ей приснилось, что Эмили открыла глаза во мраке своей маленькой жемчужно-белой шкатулки, и как она знала, что придет сегодня вечером с лопатой, чтобы освободить своего ребенка.

— Но ты же не умерла, детка! — повторяла мама снова и снова. — Я сказала им на поминках и на похоронах, но они мне не поверили! Они не поверят, что моя маленькая девочка не умерла! Но я-то знала! Я знала! Я знала, что ты не умерла!

— Да, мама, — ответила Эмили.

Но мама и этого не слышала.

Теперь остались только ее иллюзии, которые превратились в высокую, крепкую кирпичную стену, сквозь которую не могли пробиться такие вещи, как разум и порядочность. Она вернула свою Эмили, и это все, что имело значение, это действительно все, что имело значение. Эмили вернулась… или что-то похожее на нее.

— Помоги мне, малыш, — сказала мама, стоя на четвереньках и заталкивая мокрую землю обратно в могилу. — Мы должны скрыть это, чтобы люди не задавали вопросов. Ты же знаешь, как они задают вопросы. Но я не позволю им снова забрать тебя у меня.

Но Эмили не стала помогать.

Она просто стояла там, все еще улыбаясь, наблюдая, как мать заполняет могилу, наблюдая, как она плачет, рыдает и издает смешные, высокие звуки глубоко в горле. Честно говоря, Эмили не видела смысла в том, чтобы засыпать могилу. Она не пробыла среди ходячих мертвецов достаточно долго, чтобы понять, что нужно быть осторожной, нужно хранить в тайне все, что связано с ее восхождением.

Но это придет с опытом.

Как и все остальное.

Память Эмили не пострадала, она была хитрой и умной. Она научится. Ибо по существу она все еще была ребенком и имела детскую любовь к игре и притворству. Поэтому она решила, что будет не так уж трудно притвориться безобидной маленькой девочкой.

Пока мать трудилась, Эмили осматривала кладбище, склепы, памятники и камни, наслаждаясь этим местом и думая, что ей хотелось бы приходить сюда почаще. Но не слишком часто. Если она это сделает, рано или поздно ее заметят, и тогда игра закончится. Люди ожидали, что мертвые маленькие девочки останутся в своих гробах, им не нравилось, что они бродят по кладбищам ночью.

Даже Эмили это знала.

Мать зарыла могилу, грязная с головы до ног, только глаза и зубы белые и блестящие, как у старого водевильного актера в черном лице. Все делало ситуацию ещё более абсурдной. Она подошла прямо к Эмили и обняла ее, сморщив нос от запаха, но все равно продолжала обнимать. Толстый, извивающийся дождевой червь выпал из спутанных волос Эмили, и мать вскрикнула. Но даже это она в конечном счете проигнорировала.

— Пойдем домой, детка, — сказала она. — Давай уйдём из этого ужасного места.

Эмили позволила увести себя за руку между покосившимися камнями и сводами, покрытыми лианами. Она не хотела уходить. Ей хотелось бегать по этому месту, петь и танцевать, прятаться за камнями и выпрыгивать в холодный лунный свет. Запах разлагающейся земли и гниющих гробов, крошащейся плоти и пожелтевших костей заинтриговал ее, заставив заурчать в животе. Ей хотелось зарыться голыми руками глубоко под землю и жевать все подряд.

Но мама этого не допустит.

Они прошли через ворота, и вдалеке зазвонил церковный колокол, отбивая полночь. Это было идеальное время для воскрешения, и Эмили это знала. И, зная это, она хихикнула. Потом они сели в машину, и Эмили вспомнила, что не была в машине с той ночи, когда у нее лопнул аппендикс и началась инфекция. Она почти ничего не помнила, только лихорадку, боль и плач матери у ее постели.

— Теперь все будет хорошо, малыш, — сказала мама. — Вот увидишь. Мама все сделает правильно.

Эмили продолжала ухмыляться, чувствуя пустоту в животе и желая впиться зубами в кусок мяса. Она подумала о хрустящих костях и сером мясе, и от этих мыслей у нее заурчало в животе. Если бы не жара в машине, в которой они ехали, все было бы прекрасно. Эмили сидела там, пока они ехали в город, вспоминая все, что было раньше, но не связывая это ни с чем теплым.

Она знала только голод.

— Поговори с мамой, детка, пожалуйста, поговори со мной.

Так Эмили и сделала.

— Я хочу есть, — сказала она.

Дома мама сказала ей, что они должны вести себя тихо. Очень тихо, потому что Джордж спал наверху, и они не хотели его будить. Пока нет. Не раньше, чем мама успеет объяснить некоторые вещи. Но Эмили все поняла. Когда вы выходите из могилы, некоторые вещи должны быть объяснены. Она прекрасно помнила Джорджа. Джордж был ее отчимом, мужем матери. Не настоящий отец Эмили, потому что он давно умер. Джордж любил Эмили, когда она была жива. Он водил ее в зоопарк и цирк, ходил с ней по магазинам, покупал ей разные вещи и помогал делать уроки. Джордж был очень мил. Но, как и все остальное, сейчас с Джорджем не было связано никакой нежности. Он нравился Эмили и раньше, и, может быть, даже понравится сейчас… когда он остынет.

— Первое, что мы должны сделать, это привести тебя в порядок, — сказала мама.

Сначала мама привела себя в порядок и заставила Эмили подождать в ее старой спальне. Эмили посмотрела на плакаты на розовых стенах, на кровать принцессы с подушками, на книги, компакт-диски и куклы, выстроившиеся в ряд на полке. Для нее это ничего не значило. Просто вещи, которые она когда-то собирала, но не больше. Она не знала, как они помогут добыть ей мясо, поэтому они не имели никакой практической ценности. Кровать была мягкой на ощупь. Эмили это не понравилось, как и чистый запах моющих средств на покрывале "Красавицы и Чудовища".

Что ей действительно нравилось, так это зеркало.

Она помнила, как любила надевать нарядную одежду и смотреть на себя в ней. Теперь она смотрела на себя в нем. Она выглядела… изменившейся. Она была очень худой, с очень белой кожей, серыми тенями под глазами и почти черными губами. Все еще ухмыляясь, ее зубы казались длинными и узкими, а между ними застряла какая-то жёлто-черная дрянь. Ее десны посерели, а губы сморщились.

Эмили нравилось, как она выглядит.

Ей нравилось пятно грибка у горла, земля, прилипшая к ее белому кружевному платью. Жук, ползающий по ее лбу, и личинка, извивающаяся на щеке. Особенно ей нравились ее большие черные глаза, которые, казалось, никогда не мигали. Они смотрели и смотрели, широко раскрытые и оцепеневшие. Она подняла руки — ее пальцы были костлявыми, кожа серой и казалась грязной и влажной.

От неё исходил зловонный запах.

И это было совершенно восхитительно.

Мама отвела ее в ванную и вымыла под струей горячей воды. Жара была невыносимой, и Эмили чуть не стошнило. Мама вымыла ей голову и вымыла ее розовым мылом, скребла и скребла, стирая с нее могильную грязь и пятна зеленой плесени, которые росли на ее щеках и руках. Эмили не любила, когда ее мыли. Мыло пахло ягодами и сиренью, а шампунь-кокосовым орехом, и это вызывало у нее тошноту. Ей нравился другой запах. Запах червивой земли и бальзамирующей жидкости, гниения и атласа гроба.

Но мама и этого не понимала.

Она одела Эмили в пижаму цвета лаванды, ту самую, с танцующими симпатичными единорогами. Эмили вспомнила, что и раньше любила единорогов, но теперь все изменилось. Она больше не думала об единорогах. Она думала только о погребении. И мясе.

На кухне Эмили почувствовала другой запах, просачивающийся сквозь аромат мыла и шампуня — мама приготовила ей поесть. Тост и шоколадные хлопья. На подходе вафли и картофель фри. Но Эмили этого не хотела. Она не хотела подслащенных хлопьев или хлеба, пиццы или домашних пирогов. Она хотела совсем другого.

— Ты должна что-нибудь съесть, — сказала мама. — Ты… ты такая худая.

— Я хочу есть, — сказала Эмили.

Мама стала рыться в шкафах и холодильнике, пытаясь найти что-нибудь, что могло бы понравится Эмили. Эмили тошнило от запаха всего, что предлагала мама. Но был и другой запах, интригующий. Когда мама повернулась к ней спиной, Эмили последовала за ним к его источнику: мусорному ведру под раковиной. Там, среди яичной скорлупы, старых листьев салата и выброшенных салфеток, к пенопластовой коробке прилипло несколько кусочков сырого гамбургера. Они были обесцвечены и дурно пахли. Эмили начала вылизывать их, соки текли у нее во рту от чудесного вкуса и восхитительного гнилостного запаха.

— Эмили! — сказала мама, вырывая коробку из холодных белых рук. — Ты не можешь это есть! Это отвратительно! Там полно микробов!

— Я хочу есть, — сказала Эмили.

А потом она услышала шаги на лестнице и поняла, что это Джордж. Она чувствовала запах его одеколона, и это было отвратительно. Но и там был хороший, вкусный запах. Возможно, какой-то вонючий сок от оттаявшего мяса, который он случайно капнул на носок. Всего лишь пятнышко, без сомнения, но Эмили почувствовала его запах, и у нее потекли слюнки.

Мать услышала приближение Джорджа, но слишком поздно, чтобы что-то предпринять. Широко раскрыв испуганные глаза, она посмотрела на Эмили.

— Прячься! — прошептала она. — Залезай в кладовку.

Так Эмили и сделала.

Джордж вошел в кухню.

— Господи, Лиз, где ты была? Ты заставила меня очень волноваться.

— Надо было кое-что купить, — сказала мама.

— В такой час?

Эмили чувствовала, что мать чего-то опасается. Она чувствовала запах пота, струящегося по ее шее, слышала ровное биение своего сердца.

— Некоторые заведения открыты двадцать четыре часа в сутки, — сказала мама, быстро соображая.

Как кладбища, — подумала Эмили.

Джордж немного поворчал.

— Что за запах? — спросил он. — Пахнет так, будто кто-то умер.

Эмили тихонько хихикнула.

— Это… это мусор, — сказала мама. — Я как раз собиралась его выбросить.

О, мамины соки теперь были горячими, ее нервы звенели от электричества. Ее ладони вспотели, губы дрожали. Джордж очень расстроил ее. Эмили это показалось забавным. Это была игра, в которую играла мать, роль, которую она играла с Джорджем.

Джорджу это, похоже, не понравилось.

Он прошел дальше в кухню. Эмили видела его из темноты кладовки, спрятавшись среди полок с консервами и сушеными макаронами, мешков с картошкой и луком, которые пахли очень остро, хотя и не неприятно.

— С тобой все в порядке, Лиз? Ты выглядишь не очень хорошо. Ты хорошо себя чувствуешь? Ты же знаешь, что сказал доктор. Ты через многое прошла, тебе нужно отдохнуть.

— Я в порядке, — сказала ему мама. — А почему бы мне не быть в полном порядке?

Эмили ухмыльнулась из своего укрытия. Хотя в кладовке стоял резкий запах сушеных продуктов и овощей, она чувствовала запах сока, упавшего на носок Джорджа. Это было опьяняюще.

— Лиз… давай, милая, поговорим, ладно? Скажи мне, что у тебя на уме. Это Эмили? Давайте поговорим об этом.

— Я не хочу об этом говорить, — сердито сказала мама.

Джордж подошел к ней.

— Дорогая, пожалуйста. Она умерла. Мы должны принять это, мы должны жить дальше.

— Она не мертва! — сказала мама, ее глаза наполнились слезами, голова качалась из стороны в сторону. — Она вовсе не умерла!

— Лиз…

Мама была права, а Джордж ошибался, но он ничего не понимал. Он ничего не мог понять, потому что это было частью игры. Эмили решила, что пришло время научить его этой игре, чтобы он тоже знал. Она вышла из кладовки, широко раскрыв глаза и улыбаясь бледным ртом.

— Ку-ку! — сказала она.

Джордж буквально подпрыгнул. Он смотрел, его глаза расширились, рот открылся, а голова начала яростно дергаться взад и вперед. Его румяное лицо побелело до цвета кости. В ту долю секунды, когда он осознал это, он начал дышать очень быстро, вдыхая и выдыхая, как будто ему не хватало воздуха.

— О, нет! О, нет! О нет! О, боже, нет! Этого не может быть! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ЭТО НЕВОЗМОЖНО!!!

Он был напуган, и Эмили это знала.

Он был напуган до смерти, сердце бешено колотилось, легкие скрежетали, от него исходил резкий и отвратительный запах пота от страха. Что-то такое, что Эмили чуяла так же, как и дикое животное. Правда, она не знала, действительно ли он боится или просто притворяется, как они делали это каждый год на Хэллоуин.

Поэтому она прыгнула на него и зашипела, оскалив зубы и превратив пальцы в когти.

Джордж закричал и упал на мать, которая все пыталась объяснить, плакала и задыхалась, ее голос дрожал и был совершенно безумным. Ведь именно этого они оба и хотели, не так ли? Это то, что им обоим было нужно… Эмили вернулась к ним. И вот теперь она была здесь. И разве это не чудесно? Разве это не было абсолютным чудом? НУ, РАЗВЕ НЕ ТАК? Именно это мама все время повторяла… или пыталась сказать… но Джордж ее не слышал. Он только пытался вырваться, а мать держала его, крича все громче и громче о том, какое это чудо. А потом они начали драться. Джордж был не в себе, и мама пыталась удержать его, а он бил ее, обзывал, а она плакала и тряслась, и это была отвратительная сцена.

— Это ненормально! Это неестественно! Посмотри на эту чертову штуку! Это не твоя дочь! Это не Эмили! Это вещь из гребаной могилы!

Они упали на пол, сражаясь, Эмили не понравилась их борьба. От Джорджа будут одни неприятности. Поэтому Эмили вытащила из шкафа металлический молоток для отбивных и обрушила его ему на голову, наслаждаясь мясистым звуком, который издавал его череп. Она опускала его снова, и снова, и снова, кровь брызгала ей в лицо и резко контрастировала с белой, покрытой шрамами кожей.

— Нет, Эмили! — закричала мать. — Нет, нет, нет! Прекрати! Прекрати!!!

Эмили остановилась, а тело Джорджа лежало тихо и неподвижно. Эмили смотрела на него сверху вниз, потому что так он нравился ей больше. Теперь он не доставлял ей хлопот. Теперь она была счастлива. Эмили посмотрела на конец молотка. С него капала кровь, кусочки мозга, пряди волос. Она поднесла его ко рту и прижалась к нему языком. Это было вкусно, поэтому она начала слизывать жидкость и выплевывать волосы. Это было вкусно… хотя слишком тепло, чтобы быть по-настоящему вкусным.

— Эмили! Эмили! Эмили! — воскликнула мама, снова испугавшись. Она была сердитой или просто несчастной. — Не делай этого! Не делай этого! Ты меня слышишь?

Эмили услышала ее.

— Но мне нравится, — сказала она.

От этого у мамы внутри что-то оборвалось. Она прижалась к холодильнику, всхлипывая и дрожа, и на ее лице появилось странное выражение. Она заговорила сама с собой, пристально глядя на неё не моргая. Иногда смеялась, чтобы Эмили думала, что все в порядке. Мама снова сходила с ума, как тогда, когда Эмили впервые вышла из могилы. бедная мать. Если бы Эмили была способна на сострадание, она, возможно, пожалела бы ее. Мать просто сидела с таким ужасным выражением на лице, как будто часть ее разума, возможно, важная часть, была засосана в какую-то черную бездонную пропасть.

— Смотри на меня, — сказала Эмили и опустилась на колени рядом с трупом Джорджа.

Голова Джорджа была размозжена, и оттуда что-то просачивалось — прозрачное, красное, серое и комковатое. Эмили погрузила пальцы в его череп, как будто это был горшок для фондю, такой же, как у них был на ее седьмом дне рождения в прошлом году. Она обмакнула пальцы и облизала их. Все было очень вкусно. Ее голод был так силен, что облизывания пальцев было недостаточно. Она схватила череп Джорджа и разломала его на части пальцами, слизывая сладкое красное желе внутри, всасывая нити ткани и маслянистые мягкие складки серого вещества.

Мать просто смотрела в никуда, ее рот двигался, но слова не выходили.

Эмили вылизывала череп, пока не наелась досыта. Внутри он был чистым, сверкающим и белым, как только что вымытый горшок. Там было еще много вкусного, но Эмили была сыта. На сегодня.

Ее бескровное лицо было перепачкано кровью, Эмили просто стояла над матерью, улыбаясь ей.

Наконец глаза матери начали фокусироваться.

— О, Эмили, — сказала она, стуча зубами. — Ты не можешь… ты не можешь есть мертвых.

— Да, могу, — ответила Эмили. — Мне нравится этот вкус.

Маме не нравилось делать то, что она делала потом, но она делала это потому, что была вынуждена. Она должна защитить Эмили, и она сделает все, что потребуется. Она так любила Эмили и постоянно твердила ей об этом. Но Эмили ничего не понимала, потому что всякий раз, когда она думала о таких людях, как мама, внутри нее был только холод, ледяные кристаллы и кладбищенская земля, ничего больше… кроме голода.

— Джордж ничего не понял, Эмили, — сказала мама, подтаскивая тело к задней двери. — Я хотела, чтобы он понял, но он не хотел, он просто не понимал, как все это прекрасно. И мы будем скучать по нему, но мы не можем допустить, чтобы он доставлял нам неприятности, не так ли?

Эмили покачала головой. Она уже поняла, что не любит людей, которые причиняют ей неприятности.

Мама обо всем позаботилась.

Она вытащила тело Джорджа на задний двор, вырыла глубокую яму в цветнике и закопала его там. Это была хорошая яма, — подумала Эмили, там, в богатой черной почве под раскидистыми ветвями старого дуба, где все еще висели качели Эмили. Ей хотелось лечь рядом с Джорджем, быть похороненной вместе с ним. Вся эта грязь была бы хороша, но мама сказала "нет".

Потом мама заперла Эмили в ее комнате и ушла к себе.

Эмили сидела на полу, думая о холодных вещах, мраморных камнях и увядающих похоронных цветах, мертвых листьях, развеянных по церковным дворам, и закопанных ящиках, наполненных вкусной едой. Кроме этого, она оглядела свою комнату в темноте. Маме нужен был свет, и Эмили привыкла к нему, но теперь она очень хорошо видела в темноте. Совсем как кошка. Она смотрела на свои игрушки и игры, и все это ее больше не интересовало. Теперь у нее были другие интересы.

В ту ночь мама долго не могла заснуть, и Эмили слышала, как она плачет и разговаривает сама с собой. Пока Эмили ждала, она разглядывала свои книги в лунном свете, проникавшем сквозь забрызганное дождем оконное стекло. У нее было много книжек с картинками. Принцессы, милые животные и маленькие девочки бегают и играют. Ей нравились фотографии маленьких девочек. Они вызывали у нее чувство голода.

Когда мама уснула, Эмили выскользнула из окна и вышла в сад. Воздух был прохладным и влажным, и ей это нравилось. Стоя на четвереньках, она откапывала Джорджа, и он был милым и холодным. И очень вкусным. Особенно мясо из его горла и все то, что было внутри его живота. Когда она закончила, Эмили снова зарыла его, потому что понимала, что некоторые вещи — такие как обед, ужин и завтрак — должны храниться в секрете.

Эмили любила секреты.

Она знала много такого, чего не знали другие.

Но она никогда не скажет.

Следующие несколько дней Эмили и мама начали новую совместную жизнь. Все было не совсем так, как раньше. Но Эмили не возражала. Ей нравилось наблюдать за матерью и ее безумием. То, как она говорила, когда в комнате никого не было, и то, как она иногда плакала. Ее глаза были очень красными, а руки дрожали. Иногда она смотрела на Эмили с отвращением, а иногда смотрела так, словно боялась ее. Эмили не возражала, потому что мама постоянно говорила ей, что любит ее, и Эмили верила ей.

Мама приняла много таблеток и выпила виски из одной из бутылок Джорджа. Она бросила курить в прошлом году, потому что Эмили попросила ее об этом, так как в школе сказали, что курение может убить. В то время Эмили не хотела, чтобы мама умерла, но теперь это не казалось ей чем-то плохим. Это было действительно весело. Как бы то ни было, мама снова курила. Она курила одну сигарету за другой, а когда звонил телефон, иногда вскрикивала. Она отвечала, но голос у нее всегда был очень смешной. Однажды Эмили подняла трубку, но мама вовремя остановила ее.

Тем не менее, оставались забавные игры.

Мама сказала Эмили, что если кто-то подойдет к двери, она должна спрятаться в подвале. Эмили никогда не любила этот подвал. Особенно старый угольный бункер с грязным полом, сырым запахом и каменными стенами, затянутыми паутиной. Но новой Эмили это очень понравилось. Она много времени проводила в угольном бункере. Дверь была большая и тяжелая, и она скрипела, когда ее открывали. Прямо как в склепе. Эмили любила играть там, внизу. Ей нравилось притворяться, что это ее могила. Она лежала на грязном полу и скрещивала руки на груди, как мертвецы в телевизоре. Она вырыла себе могилу и иногда ложилась в нее. Она забрала туда своих старых кукол и тоже похоронила их.

Это было очень весело.

В первые дни люди приходили и уходили. Похороны Эмили состоялись десять дней назад, но люди все равно приходили. Они все еще приносили тарелки с ветчиной и пирогами. Так много, что мама начала выбрасывать их. Она редко ела, да и то только тогда, когда у нее кружилась голова и она не могла встать. Она сказала Эмили, что у нее нет аппетита.

Иногда Эмили пряталась в своей могиле в подвале — место, куда мама не ходила, и это было хорошо, потому что Эмили похоронила там некоторые части Джорджа, которые становились зелеными и вкусно пахли — или иногда в свободной комнате наверху, когда люди приходили навестить ее. Потом она смотрела, как они уходят через раздвинутые занавески. Мама говорила ей, чтобы она этого не делала, но Эмили это нравилось. Однажды, когда тетя Дорис навестила их, Эмили смотрела ей вслед сквозь занавески, а Дорис подняла голову и увидела ее. По крайней мере, так думала Эмили. Дорис бросила быстрый взгляд, побежала к своей машине и не вернулась.

Но Эмили не сказала об этом матери.

И она не рассказала ей о детях, живущих по соседству. Ей тоже нравилось смотреть на них сквозь занавески. Мама не разрешала ей выходить и играть с ними. Она сказала, что Эмили заболела. Может быть, в другой раз. Но мама лгала, и Эмили это знала. Поэтому она просто наблюдала за детьми. Она знала их всех, часто играла с ними. Иногда Мисси Джонсон, старая лучшая подруга Эмили, проезжала мимо дома на велосипеде и смотрела на него снизу вверх. Пару раз она останавливалась и просто смотрела. Затем она быстро уезжала. Эмили знала, что Мисси плачет. Мисси было грустно, потому что Эмили умерла. Эмили подумала, что это смешно.

Но Эмили уже надоело сидеть дома. Она хотела выйти на улицу. Она хотела увидеть своих друзей и рассказать им все секреты, которые знала. Им бы это понравилось.

Но мама заставила ее остаться дома, и она играла одна, прислушиваясь к прохожим. Почтальон и соседи, ее друзья катаются на велосипедах, катаются на роликах, скачут вприпрыжку и поют песни. Ей хотелось прыгать и петь вместе с ними. Иногда до неё доносился детский плач. Это был новорожденный ребенок миссис Ли, родившийся всего за пару недель до похорон Эмили. Эмили нравилось слушать, как он плачет. Она всегда любила детей. Они все еще нравились ей… но по другим причинам.

Ей хотелось иметь собственного ребенка.

Толстый, визжащий, розовый малыш, с которым можно играть. Может быть, однажды вечером Эмили пойдет туда и поиграет с ним.

Почти через две недели после того, как Эмили вышла из могилы, дом был полон мух. Их привлекал особый запах Эмили, и, несмотря на все обтирания губкой и надушивание, которые делала мама, этот запах оставался. В конце концов, когда часть кожи Эмили сошла в ванне, мама перестала это делать. Она просто привыкла к мухам. Эмили не обращала на них внимания. Они покрывали ее, как одеялом, постоянно жужжа и покусывая. Иногда, когда она открывала рот, оттуда вылетали мухи. Под кожей Эмили тоже что-то копошилось. Паразиты были слишком глубоко, чтобы она могла добраться до них, но некоторые были близко к коже, и она могла выковырять их ногтями. Сбоку на шее Эмили было большое распухшее пятно, и когда она почесала его, оттуда выползли десятки жирных белых червей. Эмили держала их в банке, но они умерли.

Мать много времени проводила вне дома.

Обычно, когда она возвращалась, она была пьяна. Она сказала, что беспокоится о Джордже, потому что люди начинают задавать вопросы о нем, и если они не прекратят, могут возникнуть неприятности.

Но Эмили это не волновало.

Теперь от Джорджа почти ничего не осталось. Только какие-то кости и объедки, и Эмили снова проголодалась.

Когда мамы не было дома, Эмили иногда одевалась и смотрела на себя в зеркало. Боа из перьев и диадемы, свадебные платья и длинные вечерние пальто, которые не очень хорошо сидели. Эмили была уже не просто белой, а серой. На щеках и вокруг шеи у нее росли клочья моха. Он ужасно чесался. Иногда, когда она расчесывала волосы, из них выбивались пряди. На голове у нее было полно белых извивающихся тварей.

Однажды днем, когда Эмили была одна, в дверь постучали.

Она спряталась наверху. Кто бы это ни был, он просто не уйдет. Наконец они открыли дверь и вошли. Это была тетя Дорис.

— Лиз? Лиз, ты здесь? — крикнула она.

Она ждала ответа, но его не последовало. Но она не ушла. Она просто ходила вокруг, и Эмили слышала, как она говорит о запахе в доме, мухах и беспорядке.

Эмили спряталась наверху лестницы, наблюдая за ней.

Но тетя Дорис, должно быть, услышала ее, потому что обернулась и сказала:

— Лиз, это ты? — oпять никакого ответа. Эмили хихикнула, хотя и не собиралась этого делать. Дорис просто стояла там. — Там кто-то есть? Кто там наверху?

Эмили убежала прятаться.

Дорис поднялась по ступенькам, и Эмили почувствовала исходящий от нее запах страха. Ей нравился этот запах. От него ей захотелось есть. Это было похоже на хорошие запахи, исходящие из кухни, когда в старые времена готовили ужин. Эмили вспомнила, что никогда по-настоящему не любила тетю Дорис. Она всегда щипала Эмили за щеки и целовала ее, и ее дыхание всегда пахло чесноком, и ее духи были просто ужасны. Они не выветривались из дома несколько часов. Мама иногда называла тетю Дорис "нехорошей любопытной Нелли". Эмили это казалось забавным.

Но теперь она все поняла.

Тетя Дорис была слишком любопытна. Ей нечего было здесь делать, но она все равно пришла. Поэтому Эмили ждала ее в стенном шкафу в прихожей. Она старалась не хихикать, но это было нелегко. Тетя Дорис ходила взад и вперед, заглядывая в комнаты. Эмили все еще чувствовала исходящий от нее запах страха. Это был густой, кисло-желтый запах, о котором Дорис даже не подозревала. Она ходила вокруг, бормоча что-то себе под нос. Эмили спряталась в темноте. Это было похоже на игру в прятки. Интересно, любит ли тетя Дорис играть в прятки? Улыбаясь, Эмили постучала пальцами по внутренней стороне дверцы шкафа.

И это привлекло внимание тети Дорис.

Она стояла за дверью:

— Там кто-то… кто-то есть?

Эмили хихикнула.

Тетя Дорис открыла дверь. Она открыла ее очень медленно, тяжело дыша, а потом распахнула до конца.

— Это ты, — сказала ей Эмили.

Тетя Дорис вскрикнула и упала, схватившись за грудь и корчась на полу. Эмили слышала, как бьется ее сердце, но оно подпрыгивало, то ускоряясь, то замедляясь. И она, конечно, продолжала кричать.

Поэтому Эмили прыгнула на нее сверху и била головой об пол, пока та не перестала двигаться. Потом она потащила ее в подвал и закопала в угольном бункере.

Мама никогда ничего не узнает.

В ту ночь, когда Эмили лишила сознания тетю Дорис, а потом разорвала ей горло в подвале, мать начала вести себя очень странно. Более странно, чем обычно, потому что мама всегда была очень странной. Мама очень много работала, чтобы содержать дом в чистоте. Она скребла, стирала и натирала воском, готовила большие обеды, такие как ростбиф и бифштекс, но в эти дни она никогда не готовила и не убирала. Она любила пить виски, курить сигареты и принимать таблетки. Она была очень худая и дрожащая, иногда плакала, а иногда прижимала ко рту подушку и кричала в нее. Но в тот вечер, вернувшись домой, она начала расспрашивать о тете Дорис.

— Эмили… она приходила сегодня?

Эмили только улыбнулась.

— Может, и так, но я спряталась, как ты и говорила.

— Ты… ты не причинила ей вреда?

Эмили покачала головой.

— Я никогда никого не обижала. Но иногда я заставляю их замолчать.

— О, Эмили… неужели?

— Я сделала что-то не так, мама?

Но мать не могла задать этот вопрос. Ей нужно было выпить, покурить и немного поговорить с собой. Ей нравилось это делать. Иногда она часами лежала на полу, что-то бормоча и глядя в никуда. В такие моменты Эмили спускалась в подвал перекусить. Она выкопает всех своих кукол, и они устроят маленькое чаепитие. Эмили тоже притворялась, что они едят.

Эмили подождала, пока мама отключится, а потом пошла и села в своей комнате. Она слышала, как по соседству плачет ребенок Ли. Ему, конечно, очень нравилось плакать. Когда стемнело, Эмили вышла из окна и направилась к дому Ли. Она увидела через окно, что мистер и миссис Ли смотрят телевизор. Это были очень милые люди. У ребенка была комната в задней части дома. Эмили стояла у окна. Все было сделано в синем цвете, так что она знала, что это мальчик.

— Привет, малыш, — сказала она через оконную сетку.

Но ребенок спал, и Эмили знала, что малышам нужно много спать. Она осторожно отодвинула ширму и вошла внутрь. Она была очень тихой. Она не хотела беспокоить мистера и миссис Ли. Ребенок спал в маленьком голубом комбинезончике и подгузнике. У него в кроватке лежал плюшевый мишка и вертелся мобильный Винни-Пух.

— Привет, детка, — сказала Эмили.

Она подняла его, и он начал извиваться. Она прижала малыша к себе, и он заерзал еще сильнее. Он начал плакать. Сколько бы Эмили ни ворковала ему и ни напевала песенки вполголоса, малыш не переставал вырываться и плакать. Это было нехорошо. Если мистер и миссис Ли придут, они не позволят ей играть с ребенком. Они заберут его у нее, а она этого не хотела. Малыш был таким мягким, теплым и пухленьким. Эмили хотелось поцеловать его, прикоснуться к нему и высосать воздух из его маленького рта.

— Прекрати, малыш, — сказала ему Эмили. — Перестань шуметь.

Но малыш не хотел, поэтому Эмили заставила его замолчать. Его маленькая толстая шея сломалась под лаской ее серых, шелушащихся рук. Держа ребенка за ноги, она выскользнула в окно. Задолго до того, как мистер и миссис Ли вошли в детскую и начались крики и суматоха, Эмили положила ребенка в угольный бункер. Она показала его тете Дорис.

А потом она начала играть с ним.

На следующее утро мама ушла, а телефон все звонил и звонил, пока Эмили играла в переодевание. Мама не хотела, чтобы Эмили подходила к телефону, но он все звонил и звонил, и Эмили больше не могла этого выносить. Ее слух был очень острым с тех пор, как она покинула могилу. Сейчас ей нравилось, чтобы все было тихо. Она любила холод, сырость и тишину. Но телефон продолжал звонить.

Наконец она подняла трубку.

Голос на другом конце провода сказал:

— Лиз? Лиз? Лиз, это ты?

Это был голос, который Эмили уже давно не слышала. Очень милый, терпеливый голос принадлежал бабушке Риз, матери мамы. Эмили всегда нравилась бабушка, когда та приезжала в город, а это случалось всего несколько раз в год. Обычно на Рождество, а иногда и летом. Она всегда приносила Эмили подарки.

Эмили нравилось слышать ее голос, но эта пустота внутри не позволяла ей чувствовать себя счастливой или грустной, только холодное безразличие.

— Лиз? Лиз, это ты?

— Привет, бабушка, — сказала Эмили.

А на другом конце провода послышалось хриплое дыхание и поднялась страшная суматоха: трубку уронили, и бабушка завыла высоким, нервирующим голосом.

Эмили повесила трубку.

Ей не нравились такие звуки.

После этого Эмили вернулась к игре в переодевание. Она надела белое сверкающее кружевное платье, очень похожее на погребальное. На ней была широкополая соломенная шляпа с большим цветком, как это иногда делают богатые дамы на дерби в Кентукки. Жемчуг, браслеты и длинные белые перчатки. Глядя в зеркало, она подумала, что выглядит очень мило, хотя вся распухла и почернела, под кожей ползали черви, а лицо покрывали мухи. Накануне у нее выпал левый глаз, и она никак не могла его найти. Теперь со щеки свисал большой лоскут кожи, и под ним виднелся череп. Когда она улыбнулась, ее улыбка была сплошь желтыми зубами и серыми деснами, а губы сморщились.

Была суббота, а по субботам после обеда Эмили и Мисси Джонсон обычно играли на пустыре напротив. Со всех сторон росли деревья, и это было похоже на их собственное королевство. Они любили играть в очень драматические игры, как и все маленькие девочки. Обычно они притворялись сестрами, а их родители погибли в авиакатастрофе, и они прятались от плохих людей, которые хотели их убить. Или они притворялись, что один из них умирает от неизлечимой болезни, а другой-врач или медсестра, пытающийся спасти первого. Но в конце концов больной всегда умирал. И это было забавно, потому что теперь один из них действительно умер.

В окно Эмили увидела Мисси, которая ехала на велосипеде по аллее. С собой у нее был пластиковый чемоданчик с Барби. Вы открывали его, а там был маленький салон с зеркалами и гардеробом, множеством маленьких платьев и туфель. Она направлялась на пустырь.

Мама предупредила Эмили, что она никогда не должна выходить из дома, но так как она была полностью одета, она решила, что все будет в порядке. Она вышла на задний двор, и тут же в переулке завыла гончая мистера Миллера. Эмили направилась к пустырю, ее высокие каблуки стучали по бетону. Там она увидела Мисси. Мисси стояла к ней спиной. Она открыла свой чемоданчик с Барби и пела, одевая Шкипера и Стейси.

Эмили, как всегда, подошла к ней сзади.

— Бу, — сказала она.

Мисси повернулась и закричала так, как Эмили никогда раньше не слышала. Она отползла на четвереньках и побежала, крича все это время. Эмили окликнула ее, но она не остановилась.

Эмили вернулась домой.

По дороге ехал мистер Миллер, и она помахала ему рукой. Он просто продолжал смотреть… смотреть так пристально, что проехал на своей машине прямо через забор.

После этого в округе стало оживленно.

По улице ездили машины, и многие из них были полицейскими. У дома вместе с мистером Миллером собралось много народу. Мама и папа Мисси тоже были там. К тому времени, как мама вернулась домой, повсюду были люди и много полицейских в форме. Они пытались остановить мать, но она убежала от них и вошла внутрь.

— Что же ты наделала? — сказала она Эмили.

— Я вышла на улицу, — сказала Эмили.

Мать заперла двери, как только в них начали ломиться. Когда наступила ночь, раздалось много криков и воплей.

— Нам надо выбираться отсюда, — сказала мама. — Мы должны уехать в безопасное место.

— Кладбище, — сказала Эмили.

— Да, именно туда мы и поедем.

Но потом в дверь снова стали колотить, и что-то начало таранить ее, пока она не слетела с петель. Потом ворвалась полиция, и мать бросилась прямо на них, крича и отбиваясь.

— Беги, Эмили! — крикнула она. — Беги!

Так Эмили и сделала.

Она выбежала через черный ход и почти добежала до пустыря, когда услышала лай больших собак. По окрестностям с фонарями носились люди. Эмили вышла на пустырь и спряталась в траве. Она откопала ребенка миссис Ли, спрятав его в грязи под большим камнем, и стряхнула с него ползучих тварей. Потом пришли мужчины и направили на нее фонарики, ослепив ее.

— Боже милостивый, — сказал один из полицейских.

Эмили покачала безголовым младенцем и зашипела, обнажив длинные зубы.

Собаки, которые были с ними, выли, лаяли и огрызались на своих хозяев. Мужчины отпустили их. Собаки набросились прямо на Эмили, вонзая в нее зубы, разрывая ее нарядную одежду и кусая свободные куски плоти и хрустящие кости. Многие закричали, но не подошли ближе. Собаки жевали, рвали и рвали Эмили, отрывая ее конечности, которые брыкались и царапались в траве, ища пальцами, за что бы ухватиться. Собаки не останавливались. Они были взбешены.

Эмили продолжала кричать, пока не осталось ничего, чем можно было бы кричать.

Потом наступила тишина, слышалось только рычание собак и шепот людей.

Итак, через пятнадцать дней после того, как Эмили вышла из могилы, то, что от нее осталось, было снова закопано туда.

Шёл дождь, когда они убили Пола Зейбера.

И когда они вытаскивали его труп из багажника "Бьюика" Спекса, дождь лил как из ведра. Зейбер был крупным мужчиной, а стал большим трупом. Завернутый в брезент, он был связан, как бык. Затащить его в багажник было нелегко, а вытащить — ещё труднее.

— Просто держи, — сказал Спекс. — Он мертв, он не укусит тебя.

Но, Уимс и Лайон не совсем верили в это. Конечно, они помогли Спексу убить Зейбера, и их руки были такими же красными, как и у него, но теперь, когда они держали тело после того, как оно остыло час назад… в этом было что-то непристойное.

Лайон просунул руку, ухватился за веревки, начал дергать вместе со Спексом, подтягивая мертвеца вверх.

— Я держу, — сказал он, и капли дождя упали ему на лицо. — Скажи Уимсу, пусть возьмется с другой стороны.

Уимс собирался послать его к черту, может быть, сказать это им обоим, но вместо этого он сунул руку в темноту багажника и начал тянуть, чувствуя, как этот ужасный груз перемещается под брезентом. Губы его были сжаты в белую линию, и он не был уверен, было ли это из-за того, что он хотел что-то сказать, или чтобы не закричать.

Потому что это было крайне вероятно.

— На счет три, девочки, — сказал Спекс. — Вверх… и… наружу…

Это была отвратительная работа.

Дождь стучал, земля превратилась в слизистую серую грязь. Деревья, поднимающиеся вокруг них, черные и корявые, окаймленные ползучими тенями, которые были вязкими и ужасно живыми.

Уимс все время воображал, что, может быть, Зейбер все еще жив, что трех выстрелов из 9-миллиметрового пистолета было недостаточно, чтобы убить эту свинью. Что под брезентом, возможно, он не спит. Может быть, он что-то задумал.

Зейбер действительно был большим. Огромный, похожий на свинью человек, чьей лёгкой закуской был бифштекс и лапша с устричным соусом. Он весил больше 400 фунтов[2]. Большой, мясистый парень с черными, как угольная пыль, глазами и злобным нравом. Люди говорили, что однажды он съел парня, который не заплатил по кредиту… но нельзя верить всему что говорят. Насчет Поли Зейбера можно было быть уверенным только в одном: он был ростовщиком, и если вы не платите, он причинит вам боль.

Но теперь он был мертв, давно остыл, схлопотал три пули из 9-миллиметрового пистолета, и всё тут.

Спекс, Уимс и Лайон кряхтели и пыхтели, потели и стонали, но в конце концов они подтянули свой брезентовый мешок на край багажника. И тут одна из огромных рук Зейбера выскользнула из мешка, и его ладонь с влажным шлепком опустилась на руку Лайона.

Лайон закричал.

Можно было бы сказать, что это был шок или суеверный ужас, но все, что имело значение — это то, что Лайон закричал, как маленькая девочка, пронзительно завывая. Он отпустил Зейбера, и внезапный вес трупа обрушился на остальных, и тот упал к их ногам, шлепнувшись в грязь… теперь уже обеими руками.

— Он дотронулся до меня! — пробормотал Лайон, вытирая руки о мокрые штаны. — Господи, он коснулся меня, он коснулся меня!

Спекс схватил его и встряхнул.

— Он мёртв, идиот, теперь он не сможет причинить тебе вреда! Он не более опасен, чем кусок говядины.

— Но холод… черт, он такой холодный…

Уимс ничего этого не слышал. Он просто смотрел вниз на этот свисающий, ужасный сверток, думая о том, что с этими дряблыми белыми руками, свисающими из брезента, Зейбер выглядел так, словно кто-то родился, пытаясь вырваться из плаценты.

— Помоги мне, — сказал Спекс.

Они ухватили Зейбера за ноги и потащили по грязи вниз по тропе. Подлесок был мокрым и влажным, деревья — высокими и похожими на скелеты. Ночь была сырой, прохладной и зловещей. Когда они добрались до хижины, Спекс отпер ее, и они втащили Зейбера внутрь, положив свою ношу на дощатый пол.

Спекс нашел на крюке фонарь и зажег его.

— Никто не пользуется этим местом, — сказал он им, и тени поползли по его лицу в мерцающем желтом свете. — Это прекрасно.

Может так оно и было. Просто заброшенная полуразрушенная лачуга вдали от города, приютившаяся в пустынном лесу, как горошина в мешке. Место, которое простояло пятьдесят зим и может простоять еще пятьдесят, а может превратится в руины в следующем месяце.

— Я вернусь через минуту с подарками, — сказал Спекс. — Если он шевельнется… просто громко кричите, — eму это показалось забавным. — Но не настолько громко, чтобы разбудить мёртвого.

Затем он вернулся к "Бьюику" за инструментами, оставив Уимса и Лайона вместе с большим Поли Зейбером, бывшим ростовщиком синдиката, который превратил всю их жизнь в ад. Но сейчас он уже не мог что-либо сделать.

— Думаю, — сказал Лайон, — что мы здорово облажались, я в этом уверен.

Уимс хмыкнул:

— Ты действительно так думаешь?

— Пошёл ты.

Тело Зейбера шевельнулось под брезентом, одна рука соскользнула, костяшки пальцев застучали по полу.

Лайон резко втянул воздух и, казалось, не мог выдохнуть. Уимс просто стоял там, наполненный ужасом, который был странно пустым и похожим на сон. Он никак не мог заставить себя закрыть рот.

— Гравитация, — сказал Лайон, словно пытаясь убедить самого себя.

В хижине пахло сыростью и старостью, черной землей и заплесневелыми листьями. Это был тяжелый, испаряющийся запах, который с каждой минутой становился все гуще. Оба мужчины просто смотрели друг на друга, потом отвели взгляд, их лица были изможденными и искажёнными стрессом, их глаза торчали из черепов, остекленевшие и немигающие.

Потом Спекс вернулся.

Он достал из мешка с инструментами ломики и молотки, а лопаты оставил прислоненными в углу. В неверном свете фонаря они поднимали гниющие доски одну за другой, пока внизу не показалась чёрная земля и зловонная, суглинистая вонь не заполнила лачугу.

— О'кей, девочки, — сказал Спекс, раздеваясь до рубашки-майки, конечно, чтобы показать всем свои блестящие мускулы-и ухмыляясь, как череп в корзине. — Вы же знаете, что сейчас произойдёт.

Но Лайон покачал головой.

— Я не уверен, смогу ли.

— О, ты сделаешь это, — сказал ему Спекс. — Клянусь Богом, так и будет. Мы вместе сделаем то, что должно быть сделано.

Спекс велел им начать копать, а сам развернул сверток. Он воспользовался ножом, разрезал веревки, освободив их от брезента, и обнажил огромный обнаженный труп Поли Зейбера, словно мрачный сюрприз под рождественской ёлкой. Зейбер побелел, как кружево, раздулся и ожирел, у него были массивные подбородки и отвисшие сиськи, огромный живот, похожий на мясистый пляжный мяч, раздутый до предела. Единственным цветным пятном на нем была татуировка в виде орла на груди… и сейчас орёл выглядел так, словно его сбил грузовик, в лучшем случае — искалеченная ворона. Картина была нарушена почерневшими пулевыми отверстиями, полосами крови, которая сочилась и высыхала.

Крови у него было немного, и Спекс быстро заметил, что это потому, что одна из пуль разбила ему сердце. Когда кровь перестала течь, сказал он, у Зейбера остановилось кровотечение.

— Посмотри… посмотри на его лицо, — сказал Уимс.

Белая жирная масса с толстыми губами, один глаз был открыт и пристально смотрел, а другой прятался в мешочке с жиром. Может быть, это было трупное окоченение или что-то в этом роде, но его рот был растянут в зловещей, зубастой ухмылке. В этом было что-то мерзкое и извращенное.

Спекс вытащил ножовку:

— Кто первый?

Лайон издал хныкающий звук и чуть не лишился своего обеда, когда Спекс приставил зубья пилы к пухлой глотке Зейбера и начал водить ею взад-вперед, взад-вперед. Уимсу пришлось вывести его наружу. И когда они оба вышли тошнота накатила и вышла из них рвотными волнами. Но дело было не только в том, что там делал Спекс, но и в звуке. Этот режущий, мясистый звук, как будто пила разрывает шарик сала. А когда пила дошла до кости… Господи!

Уимс и Лайон покурили, потянулись из фляжки Спекса с виски, и задались вопросом, как им вообще удастся изгнать эту ночь из своих мыслей. Когда они вернулись, у Зейбера не было ни ног, ни головы. Спекс отрезал их и упаковал в зеленые здоровенные мешки для мусора. Там была кровь, впитавшаяся в землю и замаравшая локти Спекса.

Уимс посмотрел на это безногое, безголовое туловище и почувствовал, как в нём нарастает безумие

— Лайон, — сказал Спекс, наслаждаясь собой, — руки твои. Мы с Уимсом пойдем и выбросим этот мусор в реку.

Лайона трясло.

— Нет, нет, нет… Господи, ты не можешь… ты не можешь оставить меня наедине с этим…

Спекс расхохотался:

— Ладно, Уимс, ты остаёшься. Каждый режет по руке. Начинайте резать с подмышки, там мягко. Я отнесу всё это к реке, набью мешки камнями и заброшу подальше.

— Да ладно, Спекс, — сказал Уимс. — Давай просто бросим его в яму, как есть.

— Нет. Руки соединены с кистями, а кисти — с пальцами. На пальцах есть отпечатки пальцев. Если кто-нибудь найдет тело, я не хочу, чтобы его опознали. Зейбер есть в базе — он отсидел срок. Так что давай режь.

Он велел им положить торс в большую яму, которую они выкопали, а руки сложить в мешки и закопать в лесу. Прежде чем уйти, он сказал:

— И не подведите меня, ребята.

Он перекинул ноги Зейбера через левое плечо, и даже в этом зеленом пластиковом пакете было видно, что нижняя сторона его колен покоится на плечах Спекса.

— Эти ноги должно быть весят восемьдесят фунтов[3] каждая.

Он поднял мешок с головой и вышел.

Так что Уимс и Лайон остались наедине с торсом, наблюдая за ним, не желая смотреть, но не в силах остановиться. В этой штуке был какой-то мрачный магнетизм. Так что они наблюдали и ждали — может быть, пока он двинется.

— Мне это не нравится, — сказал Лайон. — Мне все совсем не нравится.

— Похоже, Спекса это не волнует, — сказал Уимс.

— Это потому, что он чертов зверь, — Лайон подошел к двери, выглянул наружу и снова закрыл ее, убедившись, что Спекс не подслушивает: — Я имею в виду, чья это была идея убить долбаного Поли?

— Спекса. Но мы с этим согласились.

— Разумеется. И чья это была идея разрезать тело на куски? Спекса. Он слишком легко это делает, чувак. Он уже делал это дерьмо раньше.

Уимс тоже так думал. Спекс застрелил Зейбера. Он точно знал, как упаковать тело, и, похоже, точно знал, как его разрезать.

— Спекс уже бывал здесь. Он негодяй. Но он вытащил нас из грязной истории с Зейбером. Я имею в виду, я задолжал ему почти двадцать штук.

Лайон вздохнул.

— Я тоже. Но все же… мы должны были подумать об этом. Убийство… Господи, это делает нас ничуть не лучше Спекса. Он и раньше отсиживал срок, но мы нет.

Уимс не сказал, но, стоя рядом с этим огромным безногим, обезглавленным трупом, распростертым у их ног, он думал, что тюрьма была наименьшей из их забот.

— Ладно, теперь мы часть этого. Назад пути нет. Но дальше я не пойду, — заявил Лайон: — Я не стану резать… труп.

— Я тоже, — вздохнул Уимс.

Они затолкали его в дыру ботинками, и он приземлился с шлепающим резиновым звуком, от которого у обоих перехватило дыхание. Потом они закопали его, разровняли землю. Они выкопали в лесу пустую яму и закопали ее обратно. Это убедило бы Спекса… если только он не хотел проверить сам.

Когда он вернулся, они уже прилаживали половицы на место, крепко прибивая их гвоздями.

— Каково это, девочки? — спросил он, чувствуя, как капли дождя стекают с его волос. — Грязно?

— Давай не будем об этом, ладно? — сказал Уимс.

— Конечно, конечно, как скажешь. А руки?

— В лесу, — ответил Лайон.

Спекс выглядел довольным.

— Ну что ж, — сказал он, — думаю, это последний раз, когда мы видели Поли Зейбера.

Но Уимс так не думал.

Позже, густой как суп ночью, Уимс наблюдал, как Лила смешивает водку с мартини. Просто глядя на неё, можно было понять, что когда-то она была барменом. Слишком плавно, слишком легко.

Точно так же, как Спекс с мертвым телом.

Лила была одета в короткую юбку и топ с блестками, золотая цепочка обвивала её пышное декольте. Такова была Лила: вся разодетая и никуда не идущая. И он прекрасно знал, почему ей некуда идти: ни денег, ни вообще ничего. Только этот старый скрипучий дом и Уимс, её муж.

Лила протянула ему стакан.

— Дай угадаю, — сказала она, и ее глаза стали холодными и яркими, как черный лед, — ты был с Лайоном и Спексом? Поправь меня, если я ошибаюсь. Играл на автоматах, несколько партий в блэкджек. Я права?

Уимс потягивал свой напиток, слушал жену, но видел только, как в могилу падает что-то белое и рыхлое.

— Наверное. Может быть… что ты сказала?

— Сколько на этот раз?

— Сколько чего?

— Сколько денег ты потратил? — она хотела знать, эти глаза теперь не черный лед, а что-то более холодное, может быть, абсолютный ноль, где даже кислород замерзает. — И, самое главное, сколько ты занял у ростовщика?

— Смени пластинку, — рявкнул Уимс, и на лбу у него выступили капельки пота.

— У тебя проблема, — сказала его жена. — Ты зависим. Тебе нужна помощь.

— Я в порядке.

— Разве? Знаешь, что я слышала? Жена Лайона уходит от него, и он вот-вот потеряет свой дом. Это мне кое-что напоминает.

Руки Уимса дрожали, он сжал стакан обеими руками и поднёс ко рту.

— Оставь Лайона в покое.

— А как насчёт Спекса..? Kак дела у Спекса?

Уимс со стуком поставил стакан на кофейный столик:

— Какого чёрта ты все время спрашиваешь о Спексе? Тебе нравится этот парень? Что у тебя с ним?

— Он мерзавец, и мы оба это знаем. Бывший зэк. Как ты можешь общаться с таким парнем, как он?

— Он нормальный.

И Уимс чуть не расхохотался. Конечно, он нормальный. А Поли Зейбер? Он тоже в порядке. Соль земли. Просто нормальные, трудолюбивые парни.

Лила рассмеялась.

— Я и Спекс. Не говори глупостей.

Но Уимс не думал, что это смешно. Он просто смотрел на жену, его лицо было бледным, глаза покраснели и застыли.

— Иногда я думаю о вас двоих.

— Ты неважно выглядишь, — сказала Лила, подходя к окну и глядя на темный двор, на деревья, колышущиеся на ветру, на ворота, со скрипом открывающиеся и закрывающиеся. — Ты неважно выглядишь. Может, тебе стоит рассказать мне обо всём?

— О чём именно?

— О том, что случилось сегодня вечером? Вы подписали договор о продаже дома? Машины? Всё тот жирный ростовщик? Как его там? Заббер.

— Я в порядке, черт возьми! — сказал ей Уимс, отряхивая пот с лица. — Я в полном порядке! Разве ты не видишь этого? Разве ты не видишь, как мне хорошо?

Когда два дня спустя, сразу после полуночи, зазвонил телефон, Уимс проснулся с криком на губах. Он держал его в узде, дрожа и обливаясь потом, изо всех сил стараясь не вспоминать о том, что ему снилось. Лила исчезла. Ушла Бог-знает-куда с Бог-знает-кем.

Спотыкаясь, он подошёл к телефону.

— Да? Алло?

— Слушай, Уимс, тебе надо срочно приехать, — это был Лайон, и голос у него был странный.

Пьяный? Безумный? Может быть и то и другое. Но было что-то в его голосе, животный страх, который определенно пугал своей настойчивостью.

— Ну же, Лайон… ты знаешь, который час?

Но Лайону, похоже, было все равно:

— Ты должен приехать сейчас же. Я серьезно. Что-то происходит, и, Боже, Уимс, ты должен мне помочь…

— Успокойся, ладно? Просто успокойся. Расскажи мне.

Уимс представил себе, как он сидит там, сжимая телефон в потной руке, один в доме, теперь, когда его жена ушла, и просто бледный от ужаса… но от страха перед чем?

Голос Лайона понизился до шепота, как будто он боялся, что кто-то подслушивает.

— Это… это началось около полуночи, нет в одиннадцать тридцать… я не уверен, но именно тогда я впервые услышал это.

— Что услышал?

— Кто-то скребется в мою дверь.

В животе у Уимса что-то оборвалось.

— Скребётся? Например, как собака или кошка?

— Нет, ничего подобного… просто царапанье, как будто… как будто кто-то провел ногтями по внешней стороне двери.

Он помолчал, словно снова прислушиваясь.

— Это продолжалось и продолжалось, и, помоги мне Бог, я почему-то испугался… я не осмеливался выглянуть наружу…

— Но ты сделал это?

Лайон сглотнул.

— Да, сделал. Я… я подкрался к окну ванной и выглянула на крыльцо.

— И что же?

Он слышал только, как Лайон дышит и облизывает губы:

— Там… я не был уверен… что-то жирное и белое, как тело, Уимс… что-то без головы и без ног… оно царапало дверь ногтями…

Уимс застыл, пот струился по его спине. Ему отчаянно хотелось упасть, как столб. У него кружилась голова, его тошнило, а горло сжалось до крошечной дырочки. Его дыхание превратилось в короткие, хрипящие вздохи.

— Лайон… ты теряешь рассудок… ты понимаешь, что говоришь?

Но потом телефон упал, и оттуда послышались какие-то звуки. Звук бьющегося стекла. Звук чего-то стучащего и грохочущего, что-то влажное и тяжелое.

И, конечно же, был слышен крик Лайона.

Час спустя полиция уже обыскивала дом Лайона, делая снимки и снимая мерки, задавая вопросы и получая мало ответов. Но в основном они просто стягивали свои остроконечные шляпы и терли глаза, пытаясь выбросить из головы то, что они видели.

Спекс протиснулся мимо здоровенного копа в дверях, а Уимс последовал за ним прямо на бойню. Это было ужасно. Это было более чем ужасно. Кроме разбитого стекла на полу и рваных развевающихся занавесок, было много крови. Похоже, кто-то зарезал быка. Но то, что увидели и Спекс, и Уимс, было фигурой на кушетке, накрытой окровавленной простыней. Простыня соскользнула с лица Лайона. Оно стало мраморно-белым, глаза смотрели на что-то невидимое.

Плохо было то, что простыня заканчивалась именно там, где должны были быть ноги Лайона.

— Где… где они? — спросил Спекс пустым голосом.

— Не смогли их найти, — признался один из детективов.

Спекс огляделся вокруг, на обломки и высыхающие лужи крови, комья черной земли на полу, словно надеясь увидеть их. Спрятаны под диван или засунуты за стул.

Копы начали засыпать их вопросами, и Спекс сказал, что он просто друг, больше ничего не знает. Уимс рассказал им о телефонном звонке. О том, как Лайон сказал, что за дверью что-то скребется. Но это все, что он сказал. Он не собирался продолжать.

Полицейские, казалось, поверили им, но они изучали обоих мужчин, бросая на них странные взгляды. Может быть, они видели, как бледны, как дрожат, как путаются в словах и вздрагивают при малейшем звуке, словно чего-то ждут. Но Спекс и Уимс только что потеряли друга, и это все, что могло случиться.

Снаружи Уимсу пришлось побороть приступ рвоты. Этот металлический кислый запах крови был повсюду, он никак не мог избавиться от него.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Заткнись, — предупредил его Спекс. — Просто заткнись к чертовой матери.

Люди коронера внимательно изучали разбитое окно при свете фонарика. Щипцами они вытаскивали что-то из осколков стекла, все еще лежавших в раме. Похоже на нити ткани.

Под деревом стояла пожилая женщина с полицейским.

— Я кое-что видела, — сказала она. — Не знаю, как бы вы это точно описать.

— Постарайтесь, — сказал полицейский.

— Большая белая обезьяна, — сказала она.

Полицейский молча смотрел на нее.

— Мэм?

— Да, сэр. Так я подумала. Он прыгал по дорожке, как обезьяна, как одна из тех обезьян в цирке, понимаете? Раскачивал свое тело и отталкивался руками… но он был белым… забавным…

— Как же так? — сказал полицейский, и было видно, что он считает все это пустой тратой времени.

Господи, розовые слоны следом.

Она обхватила себя руками, защищаясь от ночного ветерка.

— Ну, сэр, похоже, у него не было ни головы, ни ног, только длинные руки и большое толстое туловище.

— Что-нибудь еще?

— Да, кажется, у него была татуировка на груди.

По дороге к хижине, в "Бьюике" Спекса Уимс произнес эти слова, ненавидя их вкус на своем языке:

— Мы не сделали этого, Лайон и я. Мы не отрубили Зейберу руки, а просто бросили его в яму. Вот что мы сделали. Именно это мы и сделали.

— Чего и следовало ожидать от вас, идиотов. Не надо было вам доверять это дело.

— Да, — согласился Уимс, — не надо было.

— И как это понимать?

Уимс тщательно подбирал слова… так тщательно, как только мог.

— Мы с Лайоном были любителями, Спекс. И ты это знал. Ты чертовски хорошо это знал. Не то что ты.

— О, ты думаешь, я делаю это дерьмо все время?

— Нет, но мы видели тебя в деле. Ты опытный. Ты точно знал, что делать.

Спекс вздохнул и закурил сигарету:

— Может быть, я провел слишком много своей юности не с теми людьми. Ну и что с того? Я не долбаный психопат. То, что я сделал, я сделал для всех нас. Вы, ребята, согласились. Ты так же глубоко увяз в этом дерьме, как и я, Уимс. Не смей об этом забывать.

Уимс не думал, что когда-нибудь забудет.

Спекс свернул с шоссе на гравийную дорогу, которая через несколько миль превратилась в изрытую колеями грунтовую дорогу. Уимс ничего не сказал, он просто помнил все это, наблюдая, как фары освещают большие искривленные деревья, нависшие над дорогой. Он не сказал ни слова, но много думал.

— Ладно, — сказал Спекс, когда они добрались до леса. — Приехали.

Уимс держался рядом с ним, пока они шли по извилистой тропе через тёмный, мрачный лес. Он ощущал ужас, но не от того, что они могут найти, а от того, что найдет их.

Лачуга все еще была там, все еще ждала.

Потом Спекс зажёг фонарь и начал поднимать доски. На этот раз они не стали утруждать себя осторожностью, а принялись за дело, раскалывая доски и отбрасывая их в сторону, пока в дощатом полу не образовалась круглая, грубо вырубленная дыра. Уимс низко держал фонарь, его кровь превратилась в холодную серую жижу. Могильная земля была нетронута. По крайней мере, так казалось.

— Держи фонарь ровно, — сказал Спекс, беря лопату и отдавая свой 9-миллиметровый пистолет Уимсу.

Он начал рыть в этой влажной, грязной почве, яростно отбрасывая землю в сторону, не заботясь о том, чтобы вонзить лезвие в труп Зейбера, не заботясь ни о чем, кроме того, чтобы доказать Уимсу, как сильно он ошибался.

На глубине четырех футов ничего не было.

— Глубже мы не копали, — сказал ему Уимс.

— Должно быть, так оно и было, — сказал Спекс, и по его грязному лицу потекли струйки пота.

Уимс почувствовал, что что-то происходит, что-то, что заставило его инстинктивно отпрянуть от этой дыры, как будто оттуда собиралась выпрыгнуть змея или тигр.

— Спекс, убирайся оттуда, убирайся!

Слишком поздно.

Спекс посмотрел вниз, в яму, где были его ноги, и увидел, что они медленно исчезают на дне могилы. Похоже, он ничего не мог с этим сделать. Он пронзительно закричал, дергаясь и отбиваясь, и наконец упал. И к тому времени он уже опустился на колени в эту колышущуюся, пузырящуюся почву. И он все еще шел ко дну, как человек, втянутый в зыбучие пески.

— Помоги мне! — закричал он. — Помоги мне, Уимс!

Уимс взял его за руку, потом отпустил.

— Что ты делаешь, Уимс? — Спекс скулил, слезы текли по его лицу, слюна текла из его искривленного рта. — Помоги мне, ради бога! Помоги мне! Помоги мне!!! Вытащи меня отсюда! Что-то держит меня, что-то тянет меня вниз.

Глаза Уимса были огромными и влажными.

— Скажи мне, Спекс. Расскажи мне о себе и Лиле. Расскажи мне о том, что у тебя с моей женой.

Но Спексу было не до разговора. Теперь он погрузился по пояс, крича, стоная и бормоча, и все, что он делал — это погружался все глубже. Вдруг две раздутые белые руки поднялись из грязной земли, пухлые пальцы схватили его и потащили вниз. Но прежде чем его рот наполнился землей, Уимс услышал, что он сказал.

Услышал очень хорошо.

— Зейбер, — сказал он. — Это был Зейбер, а не я.

Лила прокралась домой за час до рассвета.

Крадучись с туфлями на высоких каблуках в руке, она проскользнула в парадную дверь, но Уимс уже ждал ее. У него был 9-миллиметровый пистолет Спекса, и он направил его прямо на нее.

— Я ждал тебя, — сказал он.

Она просто стояла там, выглядя немного измученной после бурной ночи, как кошка, крадущаяся домой с набитым брюхом. Она улыбнулась, увидела пистолет и передумала. Она только смотрела, как Уимс закрывает за ней дверь. Уимс чувствовал, как её мозг жужжит и щелкает, пытаясь сплести правдоподобную паутину лжи, но не находя шёлка для этого.

— И как долго, — спросил ее Уимс, — давно вы с Зейбером развлекались у меня за спиной?

— Зейбер? Я…

— Не лги мне.

Лила прикинула, что это не очень хорошая идея. Она видела, как подергиваются уголки его рта, как морщится лицо, эти безумные глаза.

— Недолго, — сказала она и заплакала.

В этом она была хороша. Эти слезы выглядели настоящими, и они заставили Уимса немного смягчиться. Но ненадолго.

— Не хочешь сказать, почему? — сказал он ей.

О, она хныкала и кусала губы, делая большие карие глаза лани. Милая, не по годам развитая девочка, которая сделала что-то плохое, но никогда не сделает этого снова.

Уимс рассмеялся. Может быть, это был не совсем смех… слишком резкий, слишком мучительный.

— Нет, позволь мне объяснить почему. Деньги. Все просто и ясно. С такими людьми, как ты, Лила, всегда так. Деньги так много значат для тебя, что ты бы легла со свиньей и… Ха-ха… наверное, так оно и было.

— Пожалуйста… пожалуйста, — надулась она.

— Пошевеливайся, — приказал Уимс.

Он повел её прямо к двери подвала, все это время держа под прицелом.

— Открой, — сказал он.

Она так и сделала. Её руки дрожали. Все, что можно было увидеть внизу — это ступени, ведущие в черную пропасть. Как в глубине пещеры, там могло быть все, что угодно.

— Двигай, — сказал он слишком спокойно.

— О, пожалуйста, детка, не надо.

— Иди вниз… или я тебя пристрелю, — крикнул Уимс и из его горла вырвался странный всхлипывающий звук.

Рыдая, Лила спустилась на две ступеньки, потом на три. Остановилась. Она повернулась и снова посмотрела на Уимса, как будто он мог передумать. И как только она это сделала, внизу раздался звук… мясистый, тяжелый звук. Что-то двигалось, что-то большое.

— Развлекайся, — сказал Уимс, захлопывая за ней дверь и тщательно запирая ее.

Он услышал ее крик.

Послышался шум движения, кто-то карабкался вверх по лестнице. Голос Лилы кричал, истерически умоляя о помощи. Удар, шлепок плоти, разрывание одежды. Безумный вопль, приглушенный чем-то мокрым, слюнявым и настойчивым.

Затем, потеряв рассудок, Уимс сунул пистолет в рот и нажал на спусковой крючок.

Так было проще.

Через неделю в дом ворвалась полиция.

Впереди шли два детектива Грин и Диксон — оба здоровенные громилы в пальто, с толстыми шеями и одинаковыми маслянистыми серыми глазами. Когда Зейбер пропал и они узнали, что он был связан со Спексом, было не так уж трудно собрать всё воедино. Они нашли труп Уимса и Лилы в подвале. Это была действительно омерзительная сцена, но они привыкли к таким вещам. Они не могли понять, кто отрубил Лайону ноги или где находится Спекс, но они нашли зацепку по делу Зейбера.

— Они закончили с женщиной? — спросил Грин через несколько дней после того, как люди коронера упаковали тела и увезли их в морг.

Диксон кивнул:

— Да, док говорит, что она была сильно изуродована и, судя по всему, неоднократно изнасилована. Вагинально, анально. Наверное, так продолжалось несколько дней.

— Иисусе. Истекла кровью до смерти?

— Не совсем, — ответил Диксон. — У нее в горле застрял какой-то посторонний предмет. Она поперхнулась им и задохнулась.

— И что это?

Диксон рассказал ему.

— Док сказал, что все выглядело так, будто она откусила кусок и попыталась проглотить его. Она, должно быть, была гребаной каннибалкой. Кто бы это ни был, он умер за несколько дней до того, как она им закусила.

По мере того как они углублялись в бассейн Амазонки, следуя извилистой череде притоков, их проводник рассказывал им одну историю за другой о так называемой пирайе. Это был старый индеец-яки из Джавари, которого звали Рико Уара Валки, и его очень рекомендовали. Он рассказывал им дикие истории о старых конкистадорах, которые совершили неприятную ошибку, надев кроваво-красные штаны в кишащих пираньями водах. О пловцах, которым откусили соски, и о нудистах, которым откусили не только соски.

Последнее рассмешило Джека, он вытер пот со лба и ткнул Элизу локтем, мол это же шутка. Но Элизе это не показалось смешным. Остальные в лодке — Катлер и Бэзил — только слабо улыбались.

— И все это правда, клянусь, — сказал Рико, перекрестившись после того, как рассказал особенно зловещую историю о сумасшедшем по имени Безумный Лупо, который поймал много пираний, используя труп убитой жены в качестве приманки. Рико ухмыльнулся и запустил пальцы в свои седые волосы. — Но ведь не все так плохо, а? Ты подожди, сейчас мы их наловим, зададим им жару, потом очистим их, щёлк-щёлк-щёлк, немного чеснока, соли, пряного корня, а потом приготовим на огне. Вкуснятина. Вот увидишь.

— Именно этого я и жду, — сказал Джек. — Я слышал, они на вкус как сом.

— Ты прав, — Рико посмотрел на него и усмехнулся. — Слушай, может, Рико покажет тебе, как варить суп из головы пирайи? Это делает мужчину ещё большим мужчиной. Ты ешь суп, Джек, твоей жены тебе мало! Тебе нужно десять жен!

Элиза вздохнула, отмахиваясь от мух. Она вообще ненавидела рыбу. Это была идея Джека. Он сказал ей, что она никогда не познает Перу, настоящего Перу, если будет слоняться по отелю в Пукальпе. И она ответила, что не хочет узнавать настоящий Перу. Пукальпа и так была отвратительна с клопами и вонью, идущей из доков, ей не нужно было быть съеденной рыбой-людоедом в придачу. Но Джек объяснил, что бояться нечего. В Амазонке обитало двадцать пять видов пираний, и большинство питалось другими рыбами, насекомыми, фруктами, упавшими в воду. Только шесть видов были по-настоящему плотоядными, и из этих шести только краснобрюхие пираньи и большие черные пираньи были опасны для человека.

И вот она здесь, в глуши Амазонки, с проводником, который рассказывает одну похабную историю за другой, демонстрируя обрубок пальца, который он потерял, вынимая крючок изо рта пираньи. Не было абсолютно никакого ветерка. Воздух был сырой, река воняла мертвечиной. Они натерли лицо и руки "Vick’s Vapo-Rub", чтобы тучи москитов не высосали их досуха. А так она вся взмокла от пота, глаза горели, и Катлер не сводил с нее глаз.

С того момента, как они сели в лодку — плоскодонку с мотором — Элиза чувствовала на себе его взгляд. Его взгляд был извращенным. Что-то в нем заставило ее желудок сжаться. Не то чтобы она раньше не имела дела с такими мужчинами, как он, но то, как он смотрел на нее, оценивая, как кусок говядины, было просто слишком.

— Почему бы тебе просто не сфотографировать меня, — сказала она ему.

Катлер усмехнулся. Зубы у него были желтые, в табачных пятнах, лицо блестело от пота.

— Я что, пялился?

— Да, черт возьми, и ты прекрасно это знаешь.

Катлер пожал плечами, облизнул губы и уставился на мерцающие просторы верхней Амазонки. То, что он видел, было бледно-зеленой флорой, растущей в грязной коричневой воде, облаками комаров, поднимающимися и опускающимися, сломанными пнями и мертвыми деревьями, вздымающимися как памятники. Пар конденсировался над водой, окутывая её поверхность, как вялый туман. Танагры и барбеты кричали на верхушках деревьев, жужжали насекомые и кусались мухи. Ничто из этого не представляло для него такого интереса, как Элиза и ее изящная ложбинка между грудей, отчего он чувствовал слабость внизу.

— Успокойся, — сказал Джек уже не в первый раз.

Элиза сердито посмотрела на него.

— Если он и дальше будет пялиться на меня, то свалится за борт.

— Перестань пялиться на нее, Катлер, — сказал Джек, улыбаясь. — Я этого не потерплю.

Катлер был одним из его собутыльников из Пукальпы. Это был маленький жилистый человечек с крысиными глазками. От его взгляда по телу Элизы поползли мурашки. Бэзил, второй пассажир лодки, был толстым, дородным бизнесменом из Лимы. Единственное, что его волновало — это деньги.

Элиза старалась не обращать на них внимания.

Они находились на реке Укаяли в центральной части Перу образованной слиянием рек Апуримак и Урубамба. Дикий зеленый мир, похожий на что-то из мезозоя: жаркий и окутанный дымом, покрытый пальмами, ползучими растениями и свисающими лианами, джунгли, населенные ягуарами и ядовитыми змеями, черные кайманы и анаконды, поджидающие в застоявшихся реках и затопленном подлеске.

Они приехали, потому что Джек хотел порыбачить на пиранью.

Это так похоже на Джека, — подумала Элиза. Если он не мог поймать что-то на крючок или застрелить из пистолета, это его не интересовало.

Джунгли казались бесконечными, напирали со всех сторон. Однообразные, облизанные зловонной змеевидной рекой. Время от времени они натыкались на группы пальмовых хижин, принадлежащих семьям индейцев-йорба. И всё. Рико вел лодку и рассказывал истории, вызывающие взрыв смеха у мужчин. Элиза вздохнула. Он был из тех людей, которых Джек всегда обожал.

Внезапно раздался тошнотворный запах разлагающейся плоти, от которого живот Элизы скрутило. Он сильно выделялся на фоне всех запахов реки. И судя по лицам остальных, они тоже его почувствовали. Рико провел их вокруг нескольких пней, развернул лодку и там — в центре широкого канала — они увидели нос большой лодки, вздымающийся из воды. На нем сидел лесной аист. Вокруг лодки плавали сотни мертвых рыб, брюхом вверх. Все они были облеплены мухами.

— Что, черт возьми, это значит? — спросил Джек.

Рико пожал плечами.

— Какая-то исследовательская лодка… затонула. Столкнулась с чем-то и утонула. Команда, наверное, надеется вернуться и отбуксировать ее. Но… ха! Пройдет год, прежде чем они это сделают!

— Что убило рыбу? — Катлер хотел знать.

Рико снова пожал плечами.

— Химия или что-то в этом роде. Это была биотехнологическая лодка для исследований. Все выветрилось. Так что не волнуйтесь не о чем… кроме этих сучьих рыбок.

Элиза зажала нос. Вонь от гниющей рыбы была тошнотворной. Он заползала в ее нос и дальше вниз по горлу, вызывая тошноту. Она заметила, что вода вокруг затонувшего корабля приобрела странный пурпурный оттенок. Ей это совсем не нравилось.

Но больше никто, казалось, не беспокоился.

Рико увел их от главного канала в игапо, или затопленный лес. Талые воды Анд переполняли реки между январем и июнем, создавая странный мир затопленных джунглей. Он повел их вокруг огромных, увитых лианами деревьев и густых зарослей, отыскивая место, где, как он знал, можно будет хорошо порыбачить.

— Да, — сказал он, — это место сойдет. Эти пирайи плавают стаями, их сотни. Они приходят в игапо, потому что там полно дичи, а едят они хорошо.

Джек был взволнован.

— Ладно, давайте порыбачим.

Когда они приготовили длинные бамбуковые удочки, Рико сказал, что в сезон наводнений пираньи не представляют особой опасности. Их охотничьи угодья расширились до джунглей, а там было много еды. Они представляли реальную угрозу только тогда, когда не было еды. На самом деле, сказал он, в это время года мужчины переходят реку вброд и ловят рыбу, женщины стирают одежду, а дети плавают в водах — пираньи безвредны.

Элиза поняла, что он сказал это, чтобы успокоить её.

Джунгли были первобытными, безмолвными, невыносимо жуткими. Канал, в котором они находились, был футов сорок в ширину, вода в нём коричневая, бурлящая. На его поверхности плавали листья и палочки. Деревья поднимаясь на извивающихся корнях, густо разрастаясь, пока их искривленные ветви не соединялись над головой в подобие арок. Получался этакий туннель… плохо пахнущий, вызывающий клаустрофобию туннель со стоячей водой и духом разложения.

Рико предложил Элизе удочку, но она отказалась. Бамбуковые удочки были около четырех футов длиной с шестифунтовыми нейлоновыми лесками и крючками с тройными шипами, на которые насаживались куски сырой говядины и куриная печень. Чтобы привлечь внимание пираний, Рико бросил в воду несколько окровавленных кусков.

— Они чуют запах за много миль, — сказал он.

Мужчины забросили удочки в воду.

Рико свернул сигару и рассказал историю об Изабель, своей первой жене, которая была настолько сумасшедшей, что однажды гналась за ним по грязным извилистым улицам Серро-де-Паско с бейсбольной битой. В тот момент она была совершенно голой.

— А это, друзья мои, не то, что хочется видеть с утра, — oн вздрогнул. — Гадость!

Затем началось ожидание. Элиза сидела неподвижно, по ее лицу катились капли пота. Над водой кружили стаи комаров и мошек. Вокруг жужжали стрекозы. В кронах деревьев завывали обезьяны-ревуны. Элиза слушала, как визжат голубые ара, и смотрела, как пальмовые гадюки продираются сквозь ветви с шипами.

Бэзил внезапно напрягся, его бычье лицо покрылось капельками пота.

— Я… э-э… кажется, у меня клюёт, — сказал он.

— Спокойно, — сказал ему Рико. — Пирайя — хитрый маленький чертёнок. Не спугни её. Пусть сначала хорошенько попробует… а потом она твоя.

Бэзил ждал, явно нервничая. Внезапно его удочка дернулась, а затем опустилась, когда что-то внизу дернуло за леску. Он дернул свою бамбуковую удочку и увидел на крючке рыбу. Она была серебристой, брюхо тускло-оранжевое. Джек и Катлер радостно закричали. Элиза единственная заметила, что с рыбой что-то не так. Но когда Бэзил опустил её на борт, все это увидели. С одного боку рыба выглядела как любая другая краснобрюхая пиранья, хотя, возможно, и выцветшая, но с другого — сплошные кости. Голова была цела, но ниже от нее остались одни кости вплоть до хвоста.

— Ты зацепил мертвую, — сказал Катлер.

Джек рассмеялся.

— Она не была мертва, — сказал Бэзил. — Ты же видел, как она накинулась на мою приманку.

Рико сглотнул.

— Да… но они же каннибалы, эти пирайи. Они нападают друг на друга. Вы зацепляете живую, но её собратья… ха! — они обгладывают её, прежде чем вы её вытяните.

Это казалось вполне логичным объяснением… но тут рыба зашевелилась. Изъеденная до костей, она начала махать хвостом и извиваться на крючке, щелкая челюстями.

— Это невозможно, — сказал Джек.

У Элизы появилось очень плохое предчувствие. Она ни на секунду не поверила, что другие пираньи сожрали ее, по крайней мере, не так давно. Потому что рыба воняла… тухлятиной.

Бэзил с выражением ужаса на лице просто смотрел на рыбу, лежащую у него на коленях. Затем тонкий зеленый червяк выскользнул из её бока и упал ему на промежность. Он с воплем отшвырнул удочку, стряхнул с себя трупного червя и раздавил его ботинком.

Катлер увернулся от брошенной удочки и того что было на её конце.

Рико, выглядевший теперь крайне серьезным, схватил рыбу и выбросил за борт. Он взмахнул ножом и высвободил её. Рыба ударилась о воду и уплыла, как будто была совершенно здорова. Некоторое время никто ничего не говорил. Они прислушались к джунглям. Тишина была мёртвой, зловещей.

И тут дёрнулась удочка Джека. И Катлера тоже. Оба мужчины посмотрели друг на друга, впервые в жизни боясь увидеть свой улов.

— Это неправильно, — сказал Рико.

А потом что-то ударило снизу по лодке. На самом деле, было несколько быстрых ударов. Один за другим, как молоток. Потом все прекратилось. Все просто сидели, широко раскрыв глаза, лодка медленно вращалась против часовой стрелки от удара. Потом все началось снова, и на этот раз остановить это было невозможно. Снизу били снова, и снова, и снова, может быть, сотни раз. Лодка содрогнулась. Бамбуковые удочки выскочили из рук и их утащили под воду.

— Это безумие! — вскрикнул Бэзил. — На нас напали!

Джек прижал Элизу к себе, то ли для ее защиты, то ли для своей собственной. Он в отчаянии посмотрел на Рико.

— Крокодил? Большой гребаный крокодил?

Лодку так сильно ударили снизу, что она на дюйм выскочила из канала и упала вниз с брызгами мутно-коричневой воды. Бэзил потерял самообладание. Он закричал и оттолкнул Катлера локтем в отчаянной попытке выбраться с носовой части лодки. Катлер схватил его за руку. Они ругались и бились. Рико велел им прекратить.

Но было уже слишком поздно.

Сцепившись друг с другом, они упали на край лодки, и она накренилась из-за смещения центра тяжести. На одну пугающую секунду она повисла, борт был параллелен реке, в то время как все старались изо всех сил сохранить равновесие.

Потом она перевернулась, и все пятеро очутились в воде.

Элиза вынырнула на поверхность, ее руки и ноги барахтались в воде. Она выплюнула полный рот воды, которая была коричневой, скользкой и теплой, как первобытная тина. Рико был всего в каких-то пяти футах от неё, подтягиваясь на перевернутой лодке. Вскрикнув, она поплыла к нему, когда он начал удаляться. Она увидела несколько рыб, прицепившихся к ногам Рико, когда он выбирался из реки. Они прокусили его брюки насквозь, и из ран сочилась кровь.

Кто-то подтолкнул ее, она так и не поняла, Катлер это или Бэзил. Она услышала, как Джек закричал высоким, почти девичьим голосом:

— Элиза, плыви к лодке! Быстрее! — его голос сорвался на ноту абсолютного ужаса.

Элиза подплыла к лодке. Она почувствовала, как что-то впилось ей в колено. Лодыжку. Бедро. Потом она оказалась у лодки, и Рико, схватил ее за волосы и с силой выдернул из воды, втащив на борт. Она плюхнулась на дно перевернутой лодки, радуясь, что чувствует тепло солнца. Она выплюнула воду, кашляя и давясь. Катлер вскарабкался следом, за ним Бэзил, и оба мужчины принялись отрывать рыбу от своих ног. Рико схватил ту, что жевала его колено. Она была раздутая, безглазая, её треугольные зубы покраснели от крови. Она была настолько гнилой, что превратилась в мягкое месиво в его пальцах. Он отшвырнул ее прочь.

— Джек! — крикнул Катлер. — Джек!

Элиза, потрясенная и дрожащая, искала его глазами. В панике она забыла обо всем, кроме выживания, обо всем, кроме того, чтобы выбраться из воды и убежать от этих рвущих плоть челюстей.

Джек все еще был в воде.

По какой-то причине его отбросило подальше от остальных. Дрейф перевернутой лодки отбросил его еще дальше. Он был ближе к деревьям, поэтому поплыл к ним. Они увидели, как он ухватился за твердые спиралевидные корни, поднимающиеся из воды. Он ухватился за один из них и потянулся, потом вынырнул из воды, и казалось у него получится…

Но когда он уже наполовину вылез, вода вокруг него начала бурлить, как котел, Джек закричал. Он кричал диким, почти животным криком агонии и ужаса, который эхом разнесся по джунглям и поднял в небо стаю птиц.

— Помогите мне! Помогите мне! Кто-нибудь, блядь, помогите мне…

Его крик превратился во влажный булькающий звук, когда он глотал воду, борясь, чтобы вырваться из всех этих бритвенных, чавкающих челюстей. Но ветви деревьев были влажными, зелеными от грибка, и он никак не мог за них ухватиться. Он подтягивался на дюйм или два, а потом снова соскальзывал вниз. Его тело содрогалось от ударов сотен пираний, а бурлящая вода вокруг него отливала ярко-красным.

Агония.

О Господи, какой ужас! Сначала Джек почувствовал тычки и покусывание их зубов. Через несколько секунд — не покусывание, а укусы, разрывание плоти. Ему казалось, что тысячи бритв впиваются в него, кромсают, разрезают на части. Вода бурлила красными пузырями, пенилась от крови, мяса и тысяч рыб.

Элиза закричала.

Джек издавал булькающий, сдавленный звук, когда его собственная кровь заполнила рот. Рыба продолжала рвать его, и последним усилием он вытащил себя из воды. Ниже бёдер у него ничего не осталось, кроме кровоточащих красных мышц, желтых связок и бугорков белой кости. С него свисали сотни рыб, кусали и рвали его на части. Они были раздутыми зелеными, кишащими червями, многие из них представляли собой лишь скелеты. Они не могли быть живыми, но врожденный инстинкт кормления гнал их вперед. Кровь хлынула изо рта Джека красным потоком, глаза вылезли из орбит, лицо исказилось в беззвучном крике.

Элиза была в истерике.

Рико попытался удержать ее, но её кожа была скользкой и она дико извивалась.

Джека потянуло вниз, в воду, он все еще пытался подтянуться, но борьба прекратилась, и он упал в кипящую массу, его тело металось из стороны в сторону, дергаясь и подпрыгивая, как какая-то жуткая марионетка. Он вынырнул из воды — кровоточащее месиво, разорванное на куски. Он испустил последний крик, и все увидели, что левая сторона его шеи и лицо были съедены до самых костей. Он был похож на живой окровавленный кусок сырой говядины.

Он пошёл ко дну.

Потом он вынырнул снова, скорее скелет, чем плоть, рыбы цеплялись за него своими челюстями. Его череп дрожал, как будто в нем еще оставалась жизнь, одно-единственное глазное яблоко смотрело из впадины с безумным выражением абсолютного шока.

Затем он исчез, оставив только пятно крови.

Элиза была в истерике. Катлер подошел к ней и ударил по лицу. И он ударил ее не один раз, а целых четыре. Может быть, он и продолжал бы это делать, но Рико остановил его, оттолкнул и чуть не скинул в воду.

— Довольно, сумасшедший ублюдок.

Катлеру не нравилось, когда с ним так обращаются, но он терпел и держался на расстоянии, потому что, старый или нет, он не сомневался, что Рико избил бы его до смерти своими грубыми мозолистыми руками. Они выглядели так, словно могли расколоть череп.

Рядом с Катлером застонал Бэзил.

— Успокойтесь, леди, — сказал Рико, притягивая Элизу к себе. — Ну вот, леди, успокойтесь.

Она обмякла, лицо ее было мокрым от слез, изо рта текла кровь. Ее шорты были в красных пятнах, ноги в нескольких местах кровоточили от укусов пираний. Он утешал ее, как только мог, хотя сам был далёк от комфорта.

Она продолжала дрожать, мотая головой из стороны в сторону. Она видела только Джека.

Стая пираний-зомби снова и снова жевала и рвала его, ведомая первобытной жаждой крови, и это выражение в его глазах, это испуганное, мучительное, безумное выражение в его глазах, когда они превратили его в кровоточащее месиво.

Она села прямо и закричала.

Рико крепче прижал ее к себе.

— Ты должна успокоиться.

— Лучше заткни ее нахуй, — сказал Катлер. — У нас и так хватает проблем.

Рико бросил на него взгляд, который прожег его насквозь. Он как бы говорил: Только ты и я, сукин сын. Один на один. Боже мой, как тебе будет больно, когда я доберусь до тебя.

Он отвел взгляд.

— Я ловлю рыбу в этих водах шестьдесят лет, — сказал он им обиженным голосом. — Никогда… никогда я ещё не видел такого дерьма.

Катлер саркастически усмехнулся:

— Зомби-пираньи, — он покачал головой. — Эта лодка… этот исследовательский корабль. Должно быть, они что-то пролили в воду, выпустили какую-то бактерию, вирус или что-то в этом роде…

Рико пожал плечами.

— Я не знаю. И какое это имеет значение, а? Да поможет нам Бог.

Бэзил был полностью опустошен, он всё стонал и стонал. Он уже потерял рассудок и, вероятно, был в шоке. Его белые брюки и рубашка были почти разорваны. Остались лишь окровавленные тряпки. В дюжине мест у него были глубокие, рваные раны. Кровь текла из него, собиралась под ним в лужу и стекала вниз по лодке в воду, где она плавала, как пятно жира.

Катлер уставился на него, его лицо было загорелым, голубоглазым и застывшим от страха.

— Мы выберемся отсюда, — сказал Рико. — Мы будем использовать обувь как весла и доберемся до берега реки. Вот увидишь.

Катлер засмеялся мертвым, безнадежным смехом.

— Мы, блядь, никуда не денемся, и ты это знаешь.

— Заткнись, ублюдок.

Катлер отвернулся, глядя на кровь, сочащуюся из Бэзила в воду. У него скрутило желудок.

— Его кровь, — сказал он. — Она в воде, — он посмотрел на Рико широко раскрытыми стеклянными глазами, как будто был не в своем уме. — Ты слышишь меня, чертов идиот? Его кровь… она в гребаной воде… его кровь в гребаной воде…

Рико все понял.

Кровь в воде. Эти дьявольские рыбы. И они плыли на перевернутой лодке, плоское дно которой было всего в четырех дюймах над водой.

Элиза пришла в себя.

— Вы слышите? — сказала она.

Да, они тоже это слышали. Внизу, в воде, пираньи снова таранили лодку, одна за другой. Звук их скрежещущих зубов по дереву был похож на приглушенное пиление. Они пытались прогрызть себе путь сквозь неё. Это было безумием, но именно это они и делали, движимые какой-то злой силой, чтобы есть и убивать. Вода была наполнена их мечущимися телами, серебристыми, чешуйчатыми, обесцвеченными и гнилыми… но живыми, каким-то образом живыми.

— Мы должны выбраться отсюда! — Катлер вскрикнул, вне себя от страха.

Рыб стало больше.

Пираньи роились, как саранча, обрушиваясь на лодку потоком зубов. Они жевали снизу, с боков, их было очень много. И они были сосредоточены не только вокруг лодки, но и по всему каналу, как будто там была не стая, а, возможно, тысяча стай или сто тысяч. Пенящаяся вода заставляла лодку плыть по воде, как будто на неё накатила хорошая волна.

Рыбы-зомби впали в дикое голодное безумие от вкуса крови, капающей в воду. Пока они жевали лодку, на поверхность всплывали опилки. Плоский корпус, на котором сидели Рико и остальные, был покрыт кровью и водой. Они вцепились друг в друга, чтобы не соскользнуть.

Все, кроме Бэзила.

Его безумная фигура соскальзывала все ближе и ближе к краю.

Никто не пытался схватить его, потому что просто не было времени. Лодка раскачивалась под натиском рыбы, вода превратилась в бурлящий водоворот щелкающих челюстей и костей пираний. И может быть, движение лодки привело бы их к деревьям, но рыба начала прыгать на борт. Подгоняемые неутолимым голодом, они выпрыгивали из воды и приземлялись среди выживших, гротескно раздутые и разложившиеся, некоторые немногим лучше живых скелетов, облепленных сухожилиями и связками.

Но мертвые или неживые, у них была одна цель.

Рико увернулся от двух или трех, отбил двоих и был укушен ещё тремя, которые вонзили свои пилообразные зубы прямо в его плоть. Он выдернул их, вырывая при этом лоскуты кожи.

Они приземлились на борт, шлепаясь и чавкая челюстями.

Катлер пнул их, разбил дюжину кулаками в отвратительную гнилостную пасту. Но на каждого уничтоженного приходилось еще десять прыгающих на него. Они впивались ему в руки, в плечи, в ладони, дюжинами впивались в ноги, впивались зубами в кожу. Одна из них зацепилась за подбородок и глубоко укусила.

Воздух был наполнен рыбой, дымящейся смесью крови и трупного газа.

Они набросились и на Элизу. Вцепились ей в ноги, руки, одна вонзила треугольные зубы прямо в грудь. Она сбросила их с себя, крича, ударяя и раздавливая кулаками. Она была совершенно не в своем уме, вырывая их, пиная и отбрасывая. Она давила их в своих руках в черную слизь гнили и крошечных костей. Она схватила одну из них приставшую к левой руке, и выбросила тельце, но маленький череп остался, эти зазубренные челюсти крепко держались в её плоти. Она колотила по нему, пока он не разлетелся на куски.

А когда одна из пираний сомкнула свои челюсти на ее мизинце, она атаковала её, не задумываясь: зажала отвратительное, гноящееся тельце в своих собственных челюстях и давила до тех пор, пока оно не взорвалось брызгами гноя у нее во рту. Её вырвало гнилой плотью, чешуей и крошечными костями вместе с несколькими извивающимися червями.

Все больше и больше тварей выпрыгивало из воды, и не было никакой защиты.

Катлер пробивался сквозь рыбий дождь, крича:

— Это он им нужен… разве вы не видите? — он оторвал пиранью от кончика носа. — ОН ИМ НУЖЕН! ОНИ ХОТЯТ БЭЗИЛА! НЕ НАС! МЫ ИМ НЕ НУЖНЫ…

И ударом ноги он сбросил Бэзила в пенящуюся воду.

Это было безумие, которое мог придумать только психопат, но в выживании нет здравого смысла. Вода мгновенно покраснела в бурлящем извержении. Она пенилась и кипела, как котел. Тело Бэзила было покрыто живым одеялом чудовищ… и во время этого процесса он пришёл в себя, корчась и крича, глотая воду, свою собственную кровь и пираний. Его тело перекатывалось снова и снова в неспокойной воде, ненасытные челюсти терзали его на глазах у остальных. Он был похож на окровавленный кусок мяса, брошенный в аквариум с акулами.

Но это сработало.

Стая окутала его, и больше ни одна рыба не бросалась на лодку. Более того резкая смена цели и бурлящая вода сдвинули лодку на несколько драгоценных футов от кровожадной стаи.

Уже не было видно даже Бэзила. Он был погребен тысячью рыб, их зубы были в постоянном движении в этом кипящем море крови. А когда они наконец уплыли, насытившись, не осталось ничего, кроме обглоданного скелета, который на мгновение-другое всплывал на поверхность, а потом исчезал из виду.

Может быть, Катлер ожидал какой-то благодарности. Может быть, в его переполненном маленьком извращенном сознании то, что он сделал с Бэзилом, было воспринято как акт самоотверженного героизма. Но после того, как оставшиеся пираньи были уничтожены, благодарность — это не то, что он получил от Рико и Элизы.

Покусанные, истерзанные, истекающие кровью, они набросились на него с крючковатыми пальцами и остекленевшими от безумия глазами. Для них отдать одного из своих на растерзание этим отвратительным маленьким монстрам никогда не было вариантом. Поэтому они набросились на него с глазами полными ненависти.

— Подождите минутку! — он им сказал. — Я спас нас! Не только себя, но и всех нас!

Элиза только сердито посмотрела на него.

— Ты больной ублюдок! Это было убийство! Убийство! Ты, мать твою, убил этого бедолагу!

Лицо Катлера было искусано, исцарапано, покрыто пятнами крови. Но теперь все краски сошли с него, потому что он знал, он знал, что они больше не в своем уме. Они собирались выбросить его за борт.

— Даже не пытайтесь, — предупредил он их.

— Убийца! — сказал Рико, — грязный вонючий убийца!

Катлер был прав в одном: они были не в своем уме. Если бы это было не так, они никогда бы не подумали бросить его на съедение рыбам. Но они прошли через слишком многое, пережили невообразимые ужасы, были напряжены до предела, и теперь они думали только о выживании и ни о чем больше.

Катлер отошел как можно дальше от них.

— Клянусь Богом! А вы попробуйте! Только попробуйте это сделать, и я переверну всех нас! Я, черт возьми, чертовски серьезно говорю!

Но они, похоже, в это не верили. Они продолжали медленно приближаться. В их сознании Катлер уже был приравнен к эгоистичному, самовлюбленному куску дерьма, которым он был. Он не пожертвует всем, чем дорожит больше всего на свете, даже ради того, чтобы помешать врагам. Они это знали. И, к сожалению, он это знал.

Элиза не хотела причинять ему боль. Может Рико и хотел, но она просто вымещала свое разочарование, пугая его. И, возможно, ничего бы и не случилось… если бы ситуация не была такой патовой. Когда она приблизилась к нему на расстояние фута, Катлер посмотрел на бурлящую коричневую воду, на островки суши, поднимающиеся в проливе, — возможно, размышляя, успеет ли он добраться до них вовремя, — и быстро развернулся. И прежде чем Элиза успела отреагировать или хотя бы подумать об этом, он ударил её в лицо. Ее голова откинулась назад, и она упала бы прямо в воду, если бы Рико не схватил ее.

Для Рико это было последней каплей.

Он был индейцем-яки, а там, откуда он пришел, женщин не бьют. Но люди, которые их били? О, из них просто выбивали всё дерьмо. Он подошел прямо к Катлеру, и Катлер нанес ему несколько небрежных ударов, которые, казалось, отскочили прямо от его старого, покрытого морщинами коричневого лица.

А потом Рико набросился на него.

Он резко ударил Катлера в голову два или три раза, а затем продолжил бить снова и снова. Лицо Катлера превратилось в кровавое месиво, но он все еще боролся. Он силился ударить старика, при этом пытаясь увернуться от его больших мозолистых кулаков. Они сцепились. Лодка беспокойно покачивалась. Ухмыляясь от злого восторга, Рико ударил его снова.

Но он не заметил, как Катлер выудил из кармана складной нож и открыл его.

Но заметила Элиза. Она закричала:

— Рико! Берегись! У него…

Слишком поздно Катлер с легкостью вонзил нож на три дюйма прямо в шею Рико, перерезав сонную артерию. Рико, выглядевший ошеломленным и потрясенным, упал, схватившись рукой за рану. Артерия была задета, кровь струилась между пальцами. Он упал на борт лицом вниз, издавая горлом стонущий булькающий звук. Его кровь была повсюду, лужи и потоки ее заливали пол, ярко-красные и блестящие.

Элиза бросилась на Катлера, но он полоснул ее по руке.

— В следующий раз это будет твое горло, — пообещал он ей.

Рико попытался встать на колени, но поскользнулся на лужице собственной крови. Он попытался снова, но Катлер ударил его ногой и начал скатывать в воду.

Кровь пузырилась из раны, Рико пытался остановить её, но ему это удалось лишь отчасти. Его руки нашли опору, так что он не полностью упал в воду, а до талии. Пираньи набросились на него, как пули. Их зубы впились как раз, когда он попытался подняться. Его кровь привела их к новым вершинам мании. Его голова все еще была под водой в бурлящей массе копошащихся пираний, руки плескались и бешено колотили по воде. Каждый раз, когда рука выныривала из бурлящей воды, на ней появлялось все больше разлагающихся пираний. И с каждым разом плоти становилось все меньше.

Вскрикнув, Элиза схватила его за лодыжку, пытаясь затащить обратно на борт. Но он был крупным мужчиной, на него напали, и он сильно брыкался. Катлер не стал помогать. Он старался держаться как можно дальше. Чем больше Элиза тянула, тем больше казалось Рико погружался в бурлящий бассейн зубов. Кровь и вода брызнули на нее, когда челюсти рыбы-зомби врезались в него, как бензопилы, размалывая плоть.

Это было ужасно для неё… а каково же было Рико в эти секунды…

С того момента, как его лицо и верхняя часть тела погрузились в воду, они были на нем. Их скользкие, гниющие тела, зубы, впивающиеся в него, как ножи. Они вонзились в его лицо, руки, плечи, но особенно в горло. Десятки из них пробивались внутрь, жуя и всасывая горячий поток крови, сверля его, прогрызая мышцы и ткани. Но хуже всего было то, что, пока он боролся, с открытым ртом крича в воде, они вплыли прямо в него. Прямо в рот, откусывая язык и впиваясь зубами в горло, все глубже и глубже, заполняя его, заставляя задыхаться.

Рико яростным толчком вынырнул из воды, отбросив Элизу в сторону. Он вышел, фонтанируя водой и кровью. Выше пояса он был искусан, искалечен, просто освежёван заживо. С него свисали десятки пираний в самых разных стадиях разложения, челюсти щелкали, хвосты хлопали. Его лицо было похоже на поверхность Луны, покрытую кратерами, проблескивала белая кость. Его глаза и нос исчезли, губы были обгрызены до кровоточащих десен.

Он метался, как какой-то зомби, разбрызгивая кровь и разбрасывая рыбу во все стороны, из его изгрызенного горла вырывался ужасный рвотный звук. А потом его живот, такой искусанный и разорванный, казалось, взорвался на глазах у Элизы. Его пожирали изнутри рыбы, которые прогрызли туннель в его горле, нашли путь обратно, перемалывая органы, мышцы. Они и недоеденные внутренности вывалились наружу, и Рико плюхнулся обратно в воду, где началось настоящее пиршество.

Элиза протянула руку и ухитрилась схватить его за руку, когда он оказался в бурлящем водовороте. Он чуть не утащил её с собой, но она отстранилась всем телом, и, к ее удивлению — и ужасу — вытащила его. Точнее его руку. Запястье обглоданное до кровавого обрубка.

Она закричала и отшвырнула его, истерично дрожа.

Остальная часть Рико погрузилась в пенящуюся алую воду.

Стоя на четвереньках на окровавленной поверхности лодки, Элиза снова и снова выкрикивала его имя.

Но он исчез.

Она была наедине с Катлером, и даже быть съеденной живой мертвой рыбой казалось предпочтительнее. Когда она обернулась, Катлер уже держал в руке нож и направлялся к ней.

— Теперь твоя очередь, — сказал он.

Его лицо представляло собой сплошной ужас: изрезанная и изжеванная восковая маска, испещренная красными прожилками и освещенная двумя горящими голодными глазами и ухмыляющимся ртом с розовыми пятнами зубов.

Эльза, без сомнений, знала чего он хочет.

Он не сводил с неё глаз с тех пор, как они сели в лодку, как растлитель малолетних следит за школьным двором. Он знал, чего хочет, и даже страдания, через которые они все прошли, не погасили пламя похоти, горевшее в нем, не притупили порочные грани его души. У него был нож. Они были одни. Свидетелей не было. У нее был выбор: либо она даст ему то, что он хочет, либо он возьмет это.

Но он ее получит. В этом не было никаких сомнений.

Она презрительно усмехнулась:

— ТЫ ГРЕБАНЫЙ МУДАК! ТЫ ГРЕБАНЫЙ СКОЛЬЗКИЙ ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ КУСОК ДЕРЬМА!

Эти слова ничего для него не значили.

Когда он подошёл, острие ножа сверкнуло на солнце, его глаза были дикими, наполненными животным восторгом.

— Ты можешь либо насладиться этим, Элиза, либо я могу сделать кое-что очень плохое, — сказал он ей.

— Отойди от меня!

Он рассмеялся.

— Как пожелаешь.

Он потянулся к ней, но она оттолкнула его руку. Он взмахивал ножом, оттесняя её ближе к краю и ожидающим челюстям. Теперь у нее не было выбора. Не оставалось ничего другого, как позволить ему… как бы мерзко и отвратительно это ни было.

— НУ ЛАДНО! — сказала она, разорвав блузку и обнажив выпуклые груди. — ЭТО ТО, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ? ЭТО ТО, ЧЕГО ТЫ, БЛЯДЬ, ХОЧЕШЬ?

Так оно и было. Было очевидно, что он не думал ни о чем другом. Будь жив Джек или Рико, он никогда бы не осмелился сделать то, что собирался сделать сейчас. Но они мертвы. Он практически пускал слюни на неё. Он расстегнул молнию на брюках, у него уже встал. Не выпуская ножа из рук, он спустил их до колен.

Элиза разделась и встала так, чтобы он мог хорошенько её рассмотреть. Несмотря на множественные укусы и кровь, нетрудно было заметить, что единственное место, где не было загара, — зона бикини.

— Иди сюда, — сказал Катлер.

Она забыла о таких пустяках, как самоуважение, достоинство и честь. Заменила все это чем-то темным и мрачным. Может быть, Катлер увидел это в ее глазах всего на секунду, потому что съежился.

— Сейчас же, — сказал он.

— На спину, — сказала она ему. — Если ты хочешь этого, мы сделаем по-моему.

Он был так возбуждён, что даже не усомнился в этом. Ни на секунду. Элиза подошла к нему и почувствовала, как его грязные руки грубо ласкают её. Затем с кривой, непристойной усмешкой она взяла его за плечи и опустила на пол. Она присела над ним на корточках, сжимая его твердый маленький пенис, а затем села на него. У нее перехватило дыхание. Он задрожал. Теперь он забыл о своем ноже. Забыл обо всем, кроме того, что он получал, а это было все, о чем он когда-либо мечтал. Элиза скакала на нем до тех пор, пока он не кончил, делая из этого хорошее шоу, все время сильно толкая его и скользя его телом по скользкому корпусу лодки все ближе к воде.

— О, Боже, — сказал он. — О, Боже, это было хорошо…

— Я рада, что тебе понравилось, — сказала Элиза и толкнула его всем своим весом и каждой унцией мускулов, которые у нее были.

Ее сила была непреодолима, особенно для такого истощенного человека, как Катлер.

Она толкнула его к краю лодки, и он сразу же начал кричать, размахивая руками, пытаясь сбросить ее. Но она придавила его ногами и, схватив за горло, опустила его голову в воду…

Пираньи тут же обрушились на него волной режущих челюстей.

Катлер метался, извивался, но Элиза вцепилась в него, оседлав и удерживая на месте. Она едва чувствовала его кулаки, когда они отскакивали от её головы, или его ногти, которые царапали ей лицо.

Она видела только бурлящую воду и копошащуюся рыбу, видела, как Катлер дергается при каждой атаке.

Даже находясь под водой, она слышала, как они кормятся: разрывая плоть и мягкие ткани, чавкая мышцами и соединительной тканью, глухой хруст костей, который звучал странно, как будто кто-то жевал кубики льда. Они кусали и ее пальцы, которые были чуть ниже поверхности, но их главным интересом была голова.

Катлер умер ужасной смертью.

Ему даже в голову не пришло, что хитрая сука заманила его в тщательно подготовленную ловушку, пока его голова не оказалась в воде, в этой мутной коричневой воде, и началась жгучая, невероятная агония. Он не мог видеть их, только темнеющую массу тел, которые покрывали его лицо и голову, когда вода закипала красным. Их челюсти щелкали, добираясь до костей. Но он сражался, и ещё как, нанося удары злой суке и разрывая кусачую рыбу, которая превращалась в трупное желе под его пальцами. Но это было бесполезно. Стая пираний может укусить 1200 раз менее чем за минуту, а что можно сказать об этих монстрах? Их челюсти впивались ему в лицо, кусали и рвали. Он быстро лишился глаз, губ и языка. Уши и нос продержались немного дольше. В общем, его голова была обглодана за тридцать секунд.

Примерно через пятнадцать секунд Элиза отскочила, задыхаясь и всхлипывая, изучая то что осталось от своих некогда длинных привлекательных пальцев. Теперь только окровавленные обрубки, обглоданные до костей.

Голова Катлера наконец вынырнула из воды, и на самом деле это был всего лишь безглазый, безухий череп, покрытый розовой, изрытой колеями, хорошо обглоданной тканью. Он поднялся на секунду, его голова качнулась, как какой-то ужасный реквизит для Хэллоуина, а затем он упал назад и плюхнулся в воду. Стая закончила работу, которую они начали.

Элиза смотрела до тех пор, пока на поверхности не осталось ничего, кроме пузырящейся пены крови и останков. Потом легла и закрыла глаза.

Луна поднялась над бассейном реки Амазонки.

Элиза проснулась, ободранная и страдающая, не чувствуя ничего, кроме агонии, которая пульсировала в ее теле наказывающими волнами. Оводы отложили свои яйца в ее ранах. Тучи москитов напились досыта. Комары и клещи пировали на ее горле.

В тропическом лесу кричали ночные птицы, и змеи скользили по мокрому листовому суглинку. Пауки плели на ветвях гигантскую паутину, а огромные амазонские пиявки цеплялись за толстые извивающиеся корни прямо под водой. Над поверхностью канала порхали мотыльки, а в джунглях сновали еноты-ракоеды.

Все было хорошо в этом жарком туманном ночном мире.

Элиза подошла к краю лодки и заглянула в воду. То, что показал ей лунный свет, должно было бы шокировать, но она была далеко за пределами таких вещей, как шок или страх. Она была вся в синяках, порезах, усеяна десятками распухших укусов насекомых. Личинки мух уже шевелились в ее ранах. Она чувствовала только боль и страдание, а в конце туннеля не было света. Только природа в ее самой свирепой форме и канал, наполненный противоестественными вещами. Вот что лунный свет показал ей в воде: пираньи.

Сотни пираний окружили перевернутую лодку. Просто ждали. Зелёные червивые раздутые твари, со злобно сверкающими глазами. Они не были живы в течение некоторого времени, поэтому им не нужно было двигаться, чтобы проталкивать насыщенную кислородом воду через свои жабры. Утечка химикатов с биотехнического корабля, отравившего стаю, также воскресила её. Когда-то они были живыми, полными хищной жизненной силы. Социальные существа, которые жили, чтобы защищать стаю. По-настоящему опасны для человека только в сухой сезон, когда еды не хватало. Но теперь они больше не спаривались и размножались во имя стаи. Остался лишь ненасытный аппетит.

И вот что они предложили Элизе: свой аппетит. Ряды треугольных зубов движимые мощными челюстями. Челюсти, способные прокусить рыболовные сети и стальные крючки. Это было все, что у них было, и они предлагали ей это.

Элиза смотрела на них, окруживших её маленький остров. Как верноподданные, окружающие свою королеву. И они были верны друг другу. В этом она не сомневалась.

Они ждали.

Они знали, что она придет к ним.

Наконец, глядя на эти зияющие, усеянные зубами челюсти, сверкающие в лунном свете, все открытые в ее честь, она сказала:

— Пожалуйста, мне так больно, так ужасно больно… пусть это будет быстро.

Каким-то образом она знала, что так оно и будет.

Тогда она подумала о перуанских скотоводах. Джек рассказывал ей, что в сухой сезон они приносят в жертву голодным пираньям корову, чтобы остальное стадо могло безопасно перебраться вверх по течению. Элиза знала что станет такой жертвой.

Глубоко вздохнув, она скользнула в воду и оказалась среди них, и они приняли ее. И верные своему обещанию, они сделали это быстро.

Лодка дрейфовала вверх по течению.

Вдалеке плескалась гигантская выдра.

А в кронах деревьев пронзительно закричала карликовая сова.

Когда зазвонил телефон, я спал как труп в морозилке, холодный, мёртвый и умиротворённый. Когда он наконец разбудил меня, я резко выпрямился, моё сердце бешено колотилось, а голова была затуманена. Как долго он звонил, я не знал. Кажется, мне снились телефоны. Должно быть он звонил уже давно.

Я вытянул руку и нащупал его.

— Стил слушает, — сказал я в трубку, мой голос был полон песка. — Что вам нужно?

— Винс? Где тебя черти носили? Я звонил тебе весь чертов день.

Я узнал голос. Хорошо знал. Это был любимый всеми детектив из отдела убийств, Томми Альберт. Мы с Томми были давно знакомы. Много лет назад, еще до того, как я получил лицензию частного копа, я служил с ним в полиции. Он не звонил мне, если это не было важно.

— Наверное, я спал. Приходится иногда.

Я взглянул на часы. Боже. Я дрых почти четырнадцать часов. Ничего удивительного, если учесть, что последние три недели я гонялся за неверным мужем и его двадцатилетней любовницей по всему штату. И все эти три недели я спал не больше трех-четырех часов в сутки. Все это дело было сплошным цирком, в котором я был главным клоуном. Не проще пареной репы, но я вернул дуэт, и поездка хорошо окупилась. Хорошо это или плохо, но именно так парни вроде меня зарабатывают на жизнь.

Я прочистил горло.

— Что, черт возьми, такого важного? Ты же знаешь, что мне нужно немного отдохнуть.

— Я уже собирался послать к тебе пару полицейских, чтобы они вышибли дверь и притащили тебя сюда.

— Не думаю, что мне бы это понравилось

Томми продолжал рассказывать, что звонил мне почти каждые полчаса в течение всего дня.

— Это случилось сегодня утром, — продолжал он. — Наш мальчик… ты, конечно, помнишь того парня, который решил, что его запястья будут выглядеть лучше, если их вскрыть бритвой? Да, но знаешь что? Угадай, что случилось сегодня утром?

— Ты вспомнил, что был помолвлен с ним?

— Ха. Нет, и пусть это останется между нами, хорошо? Нет, боюсь, что наш мальчик исчез из морга.

Теперь я окончательно проснулся.

— Что значит исчез?

— То и значит.

Это сбило меня с толку. Как молоток по черепу.

— Ты хочешь сказать, что эти упыри потеряли его?

— Да. Либо он потерялся, либо его кто-то забрал. Если только ты не думаешь, что он мог уйти сам, — сказал Томми. — Но ты должен помнить, как он запал на тебя, Винс. Наверное, тащит свою мертвую задницу в цветочный магазин, чтобы купить что-то особенное для тебя.

Человека, о котором мы говорили, звали Квигг. И он запал на меня также, как я на бритву у себя в трусах. Он ненавидел меня, а я ненавидела его, и разве мир не был прекрасным местом для жизни?

Но позвольте мне рассказать вам об этом парне.

Дело об убийстве. Говоря прямо, что-то для рядовых полицейских, определенно не по моей части. Меня втянули в это дело, когда сестра одной из жертв наняла меня, чтобы я сделал то, чего не делала полиция: выследил убийцу. И, как бы то ни было, убийца, похоже, не просто убивал жертву. Может быть, его лучше называть маньяк. Видите ли, наш мальчик был каннибалом. Он перерезал им глотки и вспарывал животы, как брюхо свинье, и пока жертва умирала или была в отключке он закусывал ей. Я видел несколько трупов. Томми Альберт показал мне фотографии с мест преступлений остальных. Этого было достаточно, чтобы отвадить меня от красного мяса на всю жизнь. Все жертвы были одинаковы — молодые женщины, глотки перерезаны, мясо из их животов и бедер вырезано, горла, лица и запястья изжеваны. Тела, как правило, были обескровлены. Мы так и не поняли, почему он вырезал сердца. Никаких других органов, только сердца. Может быть, он их ел. Таково было основное предположение. Но даже тогда я в это не верил.

Я занимался этим делом уже месяц, когда нашли восьмое тело. К тому времени я сузил круг подозреваемых — один был бывшим психически больным, другой просто большим злобным ублюдком-садистом, а третий, мягкий манерный парень, профессор антропологии — Квигг. Я поймал его на месте преступления. Я пришел слишком поздно, чтобы спасти девочке жизнь, но, по крайней мере, я не дал ему разрезать ее на куски, как рождественскую ветчину в бабушкином доме.

Признаю, я неплохо поработал над ним, прежде чем позвать Томми и его ребят. Когда черно-белые машины наконец появились, Квигг сильно нуждался в стоматологе. Но тот факт, что этот извращенный, больной кусок дерьма ещё дышал, когда копы надевали на него браслеты, был свидетельством моей сдержанности. Учитывая то, что он сделал, я должен был заставить его вылизывать дуло моего пистолета как 10-центовый леденец, прежде чем вышибить его мозги.

Так или иначе, ребята Томми забрали его. Его адвокат — какой-то крутой говнюк с моральными принципами растлителя малолетних — пытался доказать невменяемость, но Квигга осудили и отправили в тюрьму. В свою первую ночь там он вскрыл свои запястья, и ангелы вздохнули от облегчения.

Это всё, что мне известно. А так ли оно было?

— Кому, черт побери, нужен труп? — сказал я.

— Кто знает, — сказал Томми. — Просто ввожу тебя в курс дела. Все это случилось двенадцать часов назад, приятель. Но, случилось ещё и кое-что похуже…

Он забросил наживку, и я клюнул.

И все оказалось еще хуже, чем я думал.

Час спустя, выпив чашку горячего кофе и приняв еще более горячий душ, я натянул свои лохмотья и отправился в город, в резиденцию окружного прокурора Бобби Таннера. Он был хорошим парнем для прокурора. Много раз нанимал меня для проверки прошлого людей, над делами которых работал. Мы были близки. У семьи Бобби были деньги, как у гуся перьев: он мог бы набивать ими матрасы. Бобби учился в каком-то колледже Лиги Плюща, но решил пойти на государственную службу, к большому огорчению своих родителей, которые видели его в какой-нибудь престижной фирме на Пятой авеню.

Бобби был честным, порядочным, с такими высокими принципами, что через них можно было бы перелезть только по лестнице. Проблема была в том, что Бобби не стало.

Он был мертв.

Его гостиная кишела полицейскими и людьми коронера. Они были толстыми, как угри, плывущие вверх по течению. Мы с Томми стояли в углу у книжной полки, курили и почти не разговаривали. Бобби был не просто очередным трупом, он был нашим другом.

Состояние тела грызло нас… почти так же, как кто-то другой грыз Бобби. Видите ли, его частично сожрали. Большая часть плоти была содрана с его лица и шеи. Его живот был выпотрошен. Череп была вскрыт, как банка супа, и высосан дочиста. Его левая рука отсутствовала ниже локтя. На этот раз убийца не использовал никаких инструментов, сообщил нам коронер, он использовал только зубы и ногти.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — сказал мне Томми, — но между Квиггом и этим не может быть никакой связи.

— А почему бы и нет?

— Потому что он мертв.

— Но он тоже пропал, — заметил я.

Я начал думать о Квигге. Это было то, что я очень хотел выбросить из головы навсегда. Но теперь все это вернулось, как ужасная сыпь. Старые вопросы, на которые я не мог ответить, но которые, как я знал, были важны.

— Я все еще думаю о Квигге, — сказал я. — Что мы на самом деле знали о нём?

Томми молча смотрел на меня. Он был крупным парнем, весил за триста с лишним, был сложен так, что мог бы таскать мешки, чтобы заработать себе на жизнь. Он не был хорош собой. Облысел, лицом напоминал карту Долины Смерти, в уголке рта торчал окурок сигары. Может быть, и не пошёл бы на агитплакат, но выглядел он чертовски эффектно. Единственная причина, по которой он не рассматривал Квигга, заключалась в том, что Квигг, хотя и находился под подозрением, был мёртв.

— Он был больным сукиным сыном, — сказал Томми. — Он съел этих чертовых людей и теперь мертв. И не начинай снова со всей этой "культовой" ерунды. Я не в настроении.

Это была моя любимая версия. Видите ли, Квигг, хотя формально и работал в городском колледже профессором антропологии и фольклора, на момент ареста находился в пятилетнем отпуске. По данным колледжа, он собирал информацию для какой-то статьи, которую писал. Он провел два года на Гаити, еще один — в Эквадоре, а еще два года скакал по Азии и Ближнему Востоку. Я не мог доказать, что он научился каннибализму в каком-нибудь племени из джунглей. Но я знал, что здесь есть связь. Я чувствовал это так же, как толстяк чувствует прохладный ветерок, дующий через дырку в брюках.

Версия с культом?

Один из немногих свидетелей убийства утверждал, что видел не одного человека, покидающего место преступления, а целую группу людей. И когда я следил за Квиггом, он всегда был в компании трех или четырех других людей. И в ту ночь… ну, я мог бы поклясться, что слышал удаляющиеся шаги, когда приближался. Я не погнался за ними, потому что думала, что нашёл убийцу.

Но были ли другие?

Неужели Квигг действовал в одиночку?

Так или иначе, я начал видеть здесь связь. В какой бы секте ни участвовал Квигг, возможно, она ещё существует. Но почему Бобби? Почему такая высокопоставленная фигура, как окружной прокурор? В этом не было никакого смысла… а может быть был.

— Я буду на связи, — сказала я Томми, направляясь к двери.

— Куда ты, черт возьми, собрался?

— Следую интуиции, — сказал я.

Томми посмотрел на меня.

— Мне плевать, как ты проводишь свое свободное время, Винс, но не попадай в неприятности. Ты же знаешь, какой ты. Когда ты следуешь интуиции, всякое случается.

— Всякое?

— Ты знаешь, что я имею в виду. Постарайся не наделать дел.

Но я уже был за дверью.

Полночь, с неба льёт как из ведра, а я провел последние три часа, припарковавшись в темноте. Я наблюдал за домом Марианны Портис. Почему? Потому что она была единственной зацепкой. Хрупкая, бледная женщина, похожая на библиотекаршу. На мой взгляд, она была не способна обидеть и муху… но кто знает. Она присутствовала на каждом заседании суда над Квиггом, и я не раз видел, как они украдкой обменивались взглядами. Так что я должен был её проверить. Как Бобби не стало, я сразу же подумал о ней.

Но ничего не происходило. Я не знал, чего ожидал или на что надеялся, но когда это случится, я это узнаю. Шел час ночи, и я уже начал клевать носом, когда подъехал черный седан. Марианна вышла и запрыгнула в машину. Они уехали, и я последовал за ними до самого Ист-Сайда, где они остановились на маленькой парковке позади похоронного бюро. Это определенно подняло мое любопытство на ступеньку выше. Движение было слабым, поэтому я не стал задерживаться. Я подъехал к следующему кварталу, припарковал свою машину напротив какого-то второсортного кабака и пошел пешком.

Похоронное бюро застряло между заколоченной фабрикой и рядом старых домов. Это была двухэтажная кирпичная постройка с увядшим плющом, вьющимся по ней, как шерсть по спине обезьяны. Перед домом висела серая потрепанная вывеска, гордо возвещавшая, что это похоронное бюро Дугласа-Барра, которое существует с 1907 года… если я не ошибаюсь.

Я небрежно прошел мимо передней двери, а затем обошел дом сзади. Я шел по переулку, холодный ветер хлестал меня дождем в лицо. Мое пальто развевалось вокруг, как флаг на высоком шесте, и дождь стекал с полей моей фетровой шляпы маленькими речушками. Было так сыро, что даже крысы не высовывались. Я устроился под навесом погрузочной платформы склада, прячась в тени, как паук в расщелине.

Я прождал больше часа, окурки скапливались у моих ног. Двери для доставки и приема в задней части похоронного бюро были открыты. Рядом стояли две машины, и ни одна из них не была катафалком: седан и обшитый деревянными панелями фургон доставки.

Сигарета свисала с моей нижней губы, как дымящаяся сосулька. Двое мужчин вынесли тело — и по тому, как они его несли, я понял, что оно было таким же мертвым, как и целомудрие моей матери — и забросили его в кузов фургона. Затем двери закрылись, и фургон уехал, за ним последовали седан с Марианной. Я мог бы поехать за ними, но решил сначала осмотреться.

Мне стало любопытно.

Мне очень хотелось узнать, куда они везут труп, но не было никакой реальной возможности догнать их ночью. Только не в городе. Без нарушений нескольких правил дорожного движения и копов, приставших сзади, как клещи. И я не хотел провести ночь в обезьяннике.

Двери были заперты, но замок был не тяжёлый. Я достал свою маленькую коробочку с отмычками и вскрыл его примерно за минуту. Внутри помещение кишело тенями. Здесь собралась вся тьма мира. От него пахло сладкими цветами и ветхостью. Я пробирался по извилистым коридорам мимо темных смотровых комнат. Все, что я слышал — это стук дождя в окна и биение собственного сердца. Поймите меня правильно, я не боюсь мертвых людей. Смерть мой давний спутник. Но такие места всегда напоминают мне о маме, ушедшей на тот свет, когда мне было восемь… или о Хелен. Хелен была моей женой. Через три месяца после свадьбы мы все еще были без ума друг от друга, а потом она заболела. Через два месяца я её похоронил. Рак. Попал ей в кровь. Ей оставалось две недели до двадцатипятилетия. Но иногда такое случается. Парни вроде меня не созданы для счастья.

Я огляделся и не увидел ничего стоящего внимания. Потом я поднялся наверх, нашел офисы, несколько кладовок. В одном из кабинетов, который был недавно занят, судя по клубам сигаретного дыма, висевшим в воздухе, я нашел адресную книгу в верхнем ящике… Там были какие-то записи и нацарапанные номера телефонов. Имена флористов, морги, несколько визитных карточек, прикрепленных к задней обложке.

Меня заинтриговала надпись сзади.

Она гласила:

Уэстон сказал, что его люди готовы надрать задницы и замочить кого угодно, и Сильва знал, что момент настал. От того, что он сделает в следующие несколько минут, зависело очень многое. Решения, которые он принимал здесь и сейчас — или не принимал — могли преследовать его годами.

— Мы все сделаем правильно, понимаешь? — сказал он Уэстону. — Эта операция не станет еще одним Уэйко[7] или Руби-Ридж[8]. Я не собираюсь стать объектом расследования Сената.

И теперь, когда настало время покончить с противостоянием между ФБР и религиозными безумцами в лагере, Сильва впервые в своей карьере задался вопросом, годится ли он для этой работы.

Он разглядывал открытое поле с помощью прицела ночного видения, размышляя о том, что комплекс похож на нечто из старых фильмов о тюрьмах. Огромное скопление прямоугольных зданий с плоскими крышами, построенных из грязно-серого камня. Окна были высокими и узкими, с железными решетками. Здания окружали участки бесплодной земли, а по периметру они были окружены высоким забором из проволочной сетки, увенчанным спиральной колючей проволокой. Весьма утилитарное место. Примерно такое же уютное, как викторианская психушка.

Над головой прожужжал вертолет, а установленный на нем прожектор просканировал темные, соединенные между собой здания.

Сильве это не понравилось. Не понравилось ощущение скручивания в животе.

И еще меньше ему нравилось то, что должно было случиться в следующие десять минут или около того.

Все пройдет хорошо, и никто не пострадает… Что ж, сегодня вечером он продвинется по карьерной лестнице. Но, с другой стороны, если все пойдет не так… крепко надерут чью-то задницу. И Сильва хорошо понимал, чья это будет задница.

Сильва был помощником директора ФБР в группе реагирования в чрезвычайных ситуациях (ГРЧС). Он был непосредственным руководителем элитного спецподразделения по спасению заложников ФБР (ССЗ). ССЗ было отделением тактической поддержки ГРЧС, высококвалифицированной военизированной группы, используемой в каждой сложной ситуации, от спасения заложников и арестов с высокой степенью риска, до штурмовых нападений и поиска оружия массового уничтожения.

Одной из их специализаций были рейды по забаррикадированным объектам.

Кое-что, что они собирались сделать очень скоро.

На объекте внизу находились члены "Божественной церкви Воскресения" — мрачного культа, возглавляемого мессией-неадекватом по имени Пол Генри Дейд. Дейд занимался похищением новых членов культа, "промыванием" их мозгов и привлечением их к работе в своей внутренней террористической сети, которую он финансировал всеми средствами: от торговли наркотиками до продажи незаконного оружия.

Этот парень был настолько сумасшедший, что Чарльз Мэнсон открыто назвал его фанатиком в записанном на пленку интервью два месяца назад.

И на этот раз старина Чарли оказался прав.

Уже наступила ночь, и в непосредственной близости от полицейской блокады кипела бурная деятельность. Переговорщики по захвату заложников через громкоговорители пытались заставить людей Дейда сдаться. Комплекс был освещен прожекторами. Были подтянуты бронетранспортеры и подразделения подкрепления, а за ними машины скорой помощи и пожарные машины. А в самом тылу — шериф округа и его люди, сдерживающие прессу и кучку зевак.

Господи, это цирк какой-то, — подумал Сильва.

Он взял рацию:

— Ладно, Уэстон, — сказал он странно пронзительным голосом, — скажи своим отрядам приготовиться к выступлению.

Подбежал лысеющий агент по имени Руньон, выпрыгнувший из кузова фургона тактической поддержки. На нем была темно-синяя ветровка, как у Сильвы, с надписью "ФБР" на спине ярко-желтым цветом.

— Сэр, — сказал он, — тепловизор до сих пор ни черта не уловил.

— Черт, — сказал Сильва. — Я знал, что мы должны были устроить рейд два дня назад.

Но это было не его решение. Время штурма было его, но фактическое решение было принято Генеральным прокурором. Споры длились почти неделю, и администрация как всегда облажалась со своей бюрократией. Итак, они задержались. До вечера. И это был полный провал, потому что тепловизор с раннего утра показывал им наихудшее: никаких инфракрасных сигнатур.

То есть, если в комплексе и было что-то живое, то оно должно было скрываться чертовски глубоко.

Сильва включил рацию.

— Уэстон. Разверни свою группу. Повторяю: начинайте. Пора…

Там было три тактических команды ССЗ: Красный отряд, Синий отряд и Зеленый отряд. В каждом было по четыре оперативника. Синий отряд подошел сзади, прорезав себе путь через сетчатый забор и взорвав заднюю дверь кумулятивным зарядом С-4. Зеленый отряд был доставлен ​​на крышу вертолетом и переведен в режим ожидания. Красный отряд прорвался через главный вход.

И попал прямо в пасть самого ада.

Красный отряд возглавлял сам Уэстон, бывший спецназовец подразделения "Дельта". Когда дверь взорвалась, он рванул вперед, а Леклер, Беккер и Хaкли последовали за ним. Все команды ССЗ были одеты в черные комбинезоны и кевларовые жилеты. Они также были оснащены баллистическими шлемами с наушниками и очками ночного видения, тактическими карабинами "Colt M4", штурмовыми винтовками и пистолетами-пулеметами "H&K MP5".

Они были готовы атаковать даже медведя.

В здании было темнее, чем внутри мешка для трупов; помещение представляло собой лабиринт коридоров, комнат и лестниц, ведущих вверх и вниз. Тупики и кладовки. Первоначально это место было военным комплексом армии США во время Первой и Второй мировых войн, затем его превратили в правительственный склад, а теперь?

Теперь это была ловушка, которую они собирались вскрыть.

Ни электричества, ни воды. Ничего. Лишь неизвестность, поджидающая в сырой тьме.

— Будьте начеку, — сказал Уэстон по гарнитуре, изучая коридор впереди через зеленое поле очков ночного видения. — Не вижу никакого движения… ни черта…

Беккер сказал:

— В инфракрасном диапазоне тоже ничего.

Они продолжили зондировать помещение, держа оружие наготове. Коридор уходил влево, и Уэстон быстро завернул за угол, низко пригнувшись в боевой стойке. Мгновенно просканировал пространство перед собой и абсолютно ничего не обнаружил.

— Чисто, — сказал он.

Остальные вышли из-за угла.

Впереди было четыре двери, каждая из которых была закрыта. Отряд взломал их одну за другой. Все комнаты были пусты, внутри не было ничего, кроме старых упаковочных ящиков и нескольких пустых двадцатипятигаллонных бочек. Красный отряд двинулся в конец коридора. Их путь преградила тяжелая железная дверь, и она также была заперта.

Беккер наложил на нее заряд, установил, и отряд отступил.

Раздался взрыв, прогрохотав, словно гром, и почти сорвав дверь с петель. Красный отряд двинулся вперед, заняв огневые позиции. Это была большая комната, сырая и холодная, футов сорок в длину и тридцать в ширину. Воздух в помещении был прогорклым от влажного бактериального разложения.

И на то была причина.

Инфракрасное излучение показало, что внутри ничего живого нет и, Боже, действительно так и было. Это место было похоже на скотобойню. Но вместо говяжьих туш к потолку на крючках для мяса были подвешены человеческие тела — десятки тел. Обнаженные тела, которые освежевали, выпотрошили, вырезали и ощипали. Мужчины, женщины, дети. У некоторых не хватало конечностей, у других не было головы. Они кружились в воздухе медленным, ужасным движением, в жутком танце.

Полости их туловищ были выдолблены довольно аккуратно.

Отряд просто замер там, когда вонь смерти ударила им в лицо, и все эти незрячие, вытаращенные глаза и пустые глазницы, смотрящие на них с почти первобытным голодом…

— Господи Иисусе, — наконец сказал Леклер. — Совсем как в морге.

— Так, — выдавил Уэстон. — Это ужасно… но у нас здесь есть работа.

Оперативники надели очки ночного видения на шлемы, защитные очки на глаза и щелкнули тактическими фонариками, прикрепленными к их оружию. Они вертели фонариками, отчего по стенам прыгали гигантские тени.

Уэстон сообщил о том, что они обнаружили, Сильве, пока отряд продвигался через бойню с побелевшими и искаженными лицами. Тела были повешены аккуратными рядами, и широкие лучи фонарей создавали иллюзию, что они двигаются и ползают, ныряют и устремляются вперед. А по бескровным посмертным маскам ползали тени, заставляя их мрачно ухмыляться.

Вместе солдаты двинулись вдоль рядов тел и увидели, что на этих цепях свисают не только тела, но и руки. Крюки, вставленные в плоть их локтей, были бесцветными предметами, забрызганными темными спиралями застарелой крови.

Никто ничего не говорил.

Только строгая дисциплина, целостность подразделения и месяцы упорных тренировок не позволили солдатам сбежать оттуда. Уэстон не винил бы их, если бы они это сделали. Не совсем. Потому что он получше рассмотрел тела и увидел раны на них.

Следы зубов.

Эти тела были обглоданы. Лица и запястья, ноги и шеи. Что-то с ними случилось. Судя по расположению укусов, Уэстон прекрасно понял, что это были не животные.

Когда они двигались среди рядов, Беккер наткнулся на труп женщины, а он задел еще одного, который налетел на другого, пока весь ряд не закачался, не закрутился и не закружился. Это было ужасное зрелище. Вокруг плясали тени, и тела словно двигались сами по себе, как будто они пытались вырваться на свободу.

Мужчины с трудом могли это выдержать.

Уэстон не ожидал ничего подобного. Он почувствовал, как ужас и отвращение исходят от его людей грубыми, тошнотворными волнами.

За танцующими трупами была еще одна дверь, которая вела в другую комнату, очень похожую на первую. Вместо хранилища для мяса этот больше походил на склад. По обеим стенам от пола до потолка тянулись глубокие полки. Но полки были завалены не вещами.

И Уэстон хотел знать, что было на полках, вопреки самому себе. Он просто должен был знать. И не из болезненного любопытства, а потому, что это была его работа.

Полки были завалены телами. Десятки трупов, завернутых в полиэтиленовую пленку или покрытых пятнами савана. Мужчины, женщины, дети. Культисты и похищенные жертвы. Некоторые умерли недавно, а другие сильно разложились… возможно, они лежали там неделями, если не месяцами, и их лица превратились в мускулы, связки и бугорки костей. Некоторые были застегнуты на молнии, а другие… разложены в ведрах.

Пока они занимались своим мрачным делом, копаясь в останках, совершая одно ужасное открытие за другим, отряд обнаружил вещи похуже. Не только трупы, но и их части… руки, головы и туловища.

Это место, все это место, было не просто морг, а что-то похуже. Комната вскрытия. Анатомический театр… только Уэстон знал, что это намного хуже. Потому что в этой бойне был смысл и причина, тайная правда, которую он боялся признать, была настолько ужасной, что рассыпала бы его здравомыслие на кусочки, если бы ему пришлось посмотреть ей в лицо.

И он не был человеком, которого легко напугать.

Но здесь что-то происходило, и это было покруче мертвых культистов. Потому что он чувствовал, как оно нарастает в воздухе вокруг него, как крик, тяжелое и электризующее ощущение… активности. Воздух стал разреженным, как эфир, и тени скользили вокруг них, как толстые гадюки, выходящие из змеиной ямы.

Крепко сжав оружие, он сказал:

— Готовься…

Примерно в то время, когда Красный отряд объявил, что они нашли тела, Сильва говорил по рации с Синим отрядом, который вошел сзади. Отрядом Синих командовал Кларк.

— У нас здесь кое-что есть, — доложил он через гарнитуру.

— Что? — хотел знать Сильва. — Что ты видишь?

Кларк не спешил с ответом.

Сильва слышал, как он болтает с Платцем, Тачманом и Сивером. В их голосах было что-то отталкивающее, почти безумное.

— Что, черт возьми, там происходит? — спросил Сильва.

Кларк сказал:

— Мы… мы в большой комнате, сэр, это похоже… да, похоже на какую-то старую больничную палату или… Я не уверен. Вдоль стен стоят койки, и на них лежат накрытые тела.

Сидя в командирском фургоне, Сильва почувствовал, как его горло сжалось, как змея.

— Тела?

— Ага, — сказал Кларк странно хриплым голосом. — Да… здесь, должно быть, тридцать кроватей… на большинстве из них лежат трупы. Мужчины и женщины… и несколько детей.

— Мертвые?

— Да… да, сэр, все мертвы, — oн сделал паузу. — Я… дерьмо… Я вижу пулевые ранения, входные ранения в грудь, в жизненно важные органы. У них всех глотки перерезаны от уха до уха. Матерь Божья. Некоторые из них мертвы уже несколько недель, может, месяцев, я думаю. Блин, эта вонь…

— Какие-нибудь признаки Дейда?

Долгое молчание.

— Да, он здесь с остальными…

И он там действительно был.

Кларк смотрел на то лицо, которое он часами изучал на фотографиях. Он был бледен, как мел, глаза широко раскрыты, рот скривлен в ужасной кривой улыбке. Как будто Дейд узнал по-настоящему смешную шутку, но не был готов ею поделиться, не сейчас.

— У нас здесь живой, — объявил Платц, снимая шлем и подходя к женщине, которая сидела там.

Кларк видел ее лицо в луче своего фонарика, в лучах других… но она не могла сидеть. Ее горло было перерезано от уха до уха. И Платц, похоже, не осознавал этого или, может быть, он осознал это прямо сейчас, потому что она издала шипящий звук и схватила его за руку своей серой лапой, притягивая его ближе, прежде чем он смог сделать нечто больше, чем просто закричать. Прежде чем другие смогли остановить ее, она достала зазубренный осколок стекла и воткнула его в горло Платца.

И тогда дерьмо по-настоящему полетело на вентилятор.

Платц упал на пол, издавая булькающие звуки, когда кровь хлынула из его горла, его вырвало на пол красной жидкостью, и он заскользил по ней.

Тачман открыл огонь по женщине из своего MP5, выпустил в нее две очереди по три патрона в грудь. Снаряды продырявили ее, забрызгали стены ее плотью, но она продолжала наступать с зубастой безумной ухмылкой на лице. Отряд с униженным, ошеломленным ужасом наблюдал, как она упала на Платца, прижалась своим изуродованным ртом к его губам и отдернулась, откусив окровавленную прядь ткани, которая когда-то была его губами.

Платц не кричал; он был уже далеко от этой реальности.

А потом лучи фонариков замерцали и заметались, люди начали ругаться и орать, стреляя из автоматов.

Потому что все они просыпались.

Простыни соскальзывали с разорванных лиц, и черные языки облизывали губы. Опухшие руки потянулись к живым, а зубы заскрежетали.

Отряд отстреливался и кричал о подкреплении, но было уже слишком поздно.

В дальнем конце комнаты хлопнула дверь.

Тела, тела, тела… они ковыляли через дверной проем с гнилостным могильным зловонием. Они гнили и рассыпались с бородами из плесени и паутиной на лицах. У некоторых не хватало конечностей, а у других не было лиц, но они были объединены одной целью, и пока Кларк и остальные просто смотрели, до них дошло, что это была за цель.

Его люди начали кричать и визжать, вытаскивая пистолеты и пытаясь убежать, стреляя и стреляя, а затем их убийцы настигли их. Он видел, как Тачман разбил прикладом своего пистолета-пулемета одно разложившееся лицо и выпустил два патрона в другое. Но, как прихлопнутые комары, мертвецы мгновенно заменялись другими. Тачман боролся и продолжал сражаться, пока безжизненное лицо не разорвало мягкую плоть его горла. А потом они схватили его, и он исчез в зловонном море покрытых грибком костей и стучащих, рвущих зубов.

Кларк слышал крик Сильвы, требующий рассказать, что происходит.

Но у него не было времени ответить ему.

Кларк разрядил свой карабин "Кольт" в стену из мертвецов, затем выудил из жилета 9-миллиметровый автомат "Штайр" и выстрелил в серую иссохшую женщину, которая буквально рассыпалась, как будто она была сделана из сухой глины. А потом его обхватили скелетные пальцы, и он был сброшен на землю. Он увидел, как Сивер — его лицо превратилось в сумасшедшую маску, истекающую слюнями, — начал поливать все, что движется, из его пистолета-пулемета.

И это продолжалось, пули пронзали воздух, рты кричали, и повсюду стояла вонь пороха и оскверненных могил. Это превратилось в кошмарное шоу теней из мчащихся фигур и режущих зубов, пистолетных вспышек и сжатых грибковых пальцев — зверства, запечатленные в стробоскопических фонариках. Желтоглазые лица со свисающей петлями плотью и ртами, извергающими пену черной гнилостной слизи.

Кларк храбро сражался, преодолевая этот шквал скрюченных рук и стиснутых зубов, видел, как его люди падали в кровавые моря, видел, как их вскрывали, потрошили и разделяли бьющие пальцы и раздирающие красные рты. Мертвецы вырывали ленты жирных внутренностей и дрались из-за них, как голодные собаки, кусая и пережевывая, высасывая и чавкая.

А потом что-то обвилось вокруг горла Кларка и защелкнулось, как удавка, стиснув его дыхательное горло, когда непристойные рты впились в его ноги, промежность и живот. Но все, что он действительно осознавал, это то, что его разум погружается в жаждущую тьму, пока этот шнур душил его.

Наконец, он упал.

Не зная, что женщина, умершая около трех недель назад, задушила его петлей из ее собственных внутренностей.

Когда женщина-зомби очнулась и вонзила осколок стекла в мягкое белое горло Платца, Зеленый отряд, ожидавший на крыше, узнал об этом, и бойцы вломились через люки на крыше, спускаясь на веревках в эту клаустрофобную черноту. Они вылезли из своих ремней и перегруппировались, приготовившись к атаке.

Ответственным в этой группе был Оливереc. Он сказал:

— Хорошо, не напрягайтесь с очками ночного видения. Нам понадобятся все фонари, которые сможем достать. Красные и Синие столкнулись с противником, но у них нет оружия.

— По крайней мере, пока, — сказал Райс.

Джонсон и Тернер надели на глаза тактические очки, быстро проверили свое оружие и согнули руки в перчатках без пальцев. Оливереc передал им то, что сказал Сильва о сообщениях Красного и Синего, которые он получил.

— Я не знаю, что это за херня, но будьте готовы.

Они двинулись вперед, возглавляемые Райсом, который выставил перед собой большой полицейский дробовик "Ремингтон" 12-го калибра. Фонарик, прикрепленный к стволу, прорезал мрачную тьму, показывая всем пустой коридор.

Они гуськом спустились по железным ступенькам и оказались в другом коридоре, который расходился направо и налево. Они могли слышать крики бойцов из других отрядов, открывших беспорядочную стрельбу, вызывающих подкрепление… но Зеленый отряд не спешил к ним на помощь. У них был приказ действовать с крайней осторожностью, и они следовали ему.

Они подошли к разветвлению в коридоре, и Райс заметил фигуру, шаркающую в их направлении. Сначала он подумал, что парень пьян, но когда тот приблизился, Райс увидел, что он мертв. Его лицо было разорвано на куски мяса и костей, как будто оно использовалось для стрельбы по мишеням, и он нес что-то, похожее на кучу переплетенных сосисок.

— Его чертов кишечник, — прошептал Джонсон.

Мужчина продолжал идти, несмотря на то, что ему сказали лечь на пол, и Оливереc сказал почти слишком спокойно:

— Райс? Уложи его.

Райс сократил разрыв между ними и хорошо разглядел лицо мужчины… того, что от него осталось. У него не было ни глаз, ни носа, а его лицо свисало с кости внизу кровавыми ошметками.

— Привет, — сказал изуродованный мужчина сдавленным голосом, словно его горло было полно мокрых листьев. — Моей сестре понравится твоя задница… ты увидишь, если она не…

Райс воскликнул:

— Сукин сын, — и дал по нему заряд картечи в упор.

Удар опрокинул зомби, чуть не разорвав его пополам. Но вместо того, чтобы лечь и окочуриться, он снова сел. Его рваная рубашка дымилась от ожогов, а вверх по воротнику ползли языки пламени. Его кишки исчезли, как и одна из его рук. В его животе была зияющая черная дыра, сквозь которую можно было видеть. От него валили клубы дыма.

В воздухе пахло сожженным мясом.

Райс издал странный сдавленный звук и разнес голову мертвеца на осколки, которые зазвенели по коридору, как осколки разбитой посуды. Он упал, и часть его лица выше носа полностью исчезла. Однако челюсти все еще были на месте, и они открывались и закрывались в быстрой последовательности, словно стучащие зубы.

— Уходим, — сказал Оливерес, не желая, чтобы его бойцы останавливались на достаточно долгое время, позволяя всему этому безумию завладеть ими.

Потому что, если это произойдет, с ними будет покончено.

Он двинулся налево — в этом направлении выстрелы стали громче — а остальные последовали за ним. Они подошли к открытой двери и увидели мерцающий свет свечи, отбрасывающий странные прыгающие тени и заливающий все вокруг грязно-оранжевым светом.

Он прошел в дверной проем и увидел там женщину, сидящую, скрестив ноги, на кровати, а рядом с ней на тумбочке горела свеча. Она что-то напевала, и, совершенно обнаженная, она раскачивалась взад-вперед, взад-вперед.

— Леди… — выдавил Оливереc.

Она уставилась на него злобным взглядом… правым глазом, потому что левый был просто почерневшей впадиной, из которой сочился влажный желто-зеленый грибок, покрывая левую сторону ее лица. Она продолжала напевать и раскачиваться, и шелушащиеся губы отрывались от узких обесцвеченных зубов.

И это было то еще зрелище.

Но не это заставило желудок Оливереcа сжаться, как тиски.

Это сделало то, что женщина держала… младенца. Он был серым, раздутым и разложившимся, словно вытащенный из озера. Он сосал ее левую грудь с хлюпающим, отталкивающим звуком. Другая грудь женщины тоже шевелилась, но это было из-за личинок, копошащихся внутри.

Затем младенец оторвался от серого соска, посмотрел на мужчин и издал булькающий звук. Из груди женщины выползали личинки, и именно ими кормился ребенок. Его лицо было искаженным… выпуклое, впалое и безглазое, в нем были проделаны огромные дыры, сквозь которые можно было видеть кипящих внутри червей.

Оливереc не давал приказ открыть огонь.

Но все синхронно начали палить без разбора.

Пистолеты-пулеметы, карабины и штурмовой дробовик Райса быстро наполнили комнату свинцом. Они продолжали стрелять, пока не опустошили свои магазины, и мерзость на кровати… и ее отпрыск… превратились в сгустки блестящей плоти. Куски мертвой женщины и ее ребенка стекали со стены, капали с изголовья кровати, скапливались на простынях, и вонь была отвратительной.

Оливереc приказал своим людям убираться оттуда.

— Что… что… что это за хрень? — потребовал ответа Джонсон.

— Мы здесь не для того, чтобы это выяснять, — рявкнул Оливереc. — Всем перезарядиться, и идем дальше.

Да, у всех были вопросы, но они оставили их при себе. Возможно, просто не осмелились спросить об этом вслух. Десять минут в лагере, и они уже повидали достаточно, чтобы покрыться холодным потом и получить кошмары на всю жизнь.

И лучше не стало.

Навстречу им из комнаты вышли еще два зомби. Оба были крупными мужчинами в черных ботинках и камуфляжных штанах. Без рубашек, их тела были почти фосфоресцирующей белизны, и ни у кого из них не было головы, только обтрепанные обрубки. Тот, что слева, нес за волосы голову женщины. Живую голову. Ее лицо было изрезанным и багровым, с пурпурными пятнами.

— Вот, — сказала она скрипучим, глухим голосом. — Вот эти, прямо сейчас… все, прямо… ведите меня к ним, ведите меня к ним… да-а-а…

Бойцы снова начали стрелять, на этот раз немного разумнее. Они повалили двоих мужчин на колени, разорвав их коленные чашечки на куски. Голова женщины упала и покатилась по полу, путаясь в волосах и хрюкая.

Безголовые люди поползли вперед, волоча свои изорванные ноги, как истекающее кровью конфетти, но они ползли. Оперативники продолжили пальбу, пока голова женщины визжала, кудахтала и щелкала зубами.

Райс сунул дуло его дробовика ей в рот, и она зажала его, кусая, пытаясь вонзить зубы в металл. Он нажал на спусковой крючок и заткнул эту ужасную штуку, превратив ее в жижу. Но все же они могли слышать ее голос… может быть, перед собой или позади, или, может быть, он просто эхом отдавался в их головах… насмехался над ними и говорил им, что они скоро умрут.

Но не было времени думать об этом безумии или о двух мужчинах, которых они превратили в ползучие куски костей и тканей, потому что на них вышел еще один зомби. Это был мальчишка с мешком. Он хихикал, копался в мешке и разбрасывал перед собой какие-то штуки, словно девушка, бросающая лепестки цветов на свадьбе. Отряд сначала решил, что это пауки… ползающие пауки-альбиносы…

Но потом они увидели, что это человеческие руки.

Человеческие руки, отрубленные по запястья.

К тому времени, как их побросали на пол, десятки рук прыгали, прыгали и прыгали. И довольно скоро они достигли бойцов, и мужчины с криками начали пытаться оторвать железные пальцы от ног и лодыжек.

Джонсон потерял рассудок, когда одна из них подбежала к штанине его комбинезона. За ней последовали третья, четвертая и пятая, которые добрались до его промежности и сжали ее с сокрушительной силой. Другая залезла в штаны, а остальные — под жилет из кевлара. Он подпрыгивал, кружился, врезался в стены, как человек, покрытый кусающимися муравьями — что угодно, лишь бы оторвать от себя эти цепкие руки.

Отряд продолжал пальбу, отступая, теперь просто белые от нахлынувшего ужаса.

И хоть от зомби можно было отбиться, с руками все было по-другому.

Джонсон поперхнулся одной из них, когда она попала в его кричащий рот и застряла в горле, свернувшись там мясистым шаром.

А сослуживцы позволили ему умереть, когда руки набросились на них, лучи фонариков беспорядочно метались, а оружие разрядилось. И за все это время Оливереc забыл о ползающих кучах костей. Пока он не упал, и они не набросились на него, и это был конец.

Сущий ад.

Сильва раньше слышал это выражение, но до той роковой ночи в комплексе не имел ни малейшего представления о его реальности. Его отряды были там, и то, что он слышал по рации, просто не могло быть правдой.

Живые мертвецы?

Зомби за воскресение Христа?

Этого не могло быть, просто не могло быть. Он не мог смириться с мыслью, что на его людей напали орды ходячих мертвецов. Он вспомнил каждый дешевый малобюджетный фильм ужасов, которые он видел в детстве, и его кожа покрылась мурашками, а в голове что-то зажужжало.

Агенты, сгрудившиеся в задней части фургона связи, теперь все смотрели на него, их лица поблекли, а рты отвисли. Сильва не мог взглянуть на них. Он сжимал наушники в трясущихся руках, облизывал губы, смотрел на мониторы и мечтал, Боже милостивый, чтобы не он был главным.

— Хорошо, — сказал он. — Xорошо. Давайте поможем.

Мужчины начали вылезать из фургона, радуясь тому, что они займутся чем угодно, вместо того чтобы сидеть там и представлять, что, должно быть, творится в этом темном морге.

И тогда Сильва засмеялся.

Видите ли, он наконец понял шутку. Наконец-то он понял шутку Пола Генри Дейда, и это было круто, да, сэр. Божественная церковь Воскресения. Воскресение. Ха, ха, ха. Да, это было хорошо, хорошо.

А Сильва просто не мог перестать смеяться.

Даже когда его, наконец, забрали, он все еще хохотал до упаду.

Тем временем вот что произошло с Красным отрядом.

Через несколько мгновений после того, как Уэстон начал чувствовать, что что-то шевелится в воздухе вокруг него, мертвецы начали просыпаться. В свете фонариков его отряда мертвецы оживали… или это было какое-то кощунственное подобие этого, спроектированное Полом Генри Дейдом и его безумной сектой. Все началось с шороха пластика и скрипа винила, когда мертвые на полках начали давать о себе знать.

Трупы, застегнутые в мешках для трупов, сели.

Трупы, завернутые в пластик, начали вырываться наружу… простыни сползли, как змеиные кожи… поднялись длиннорукие фигуры… головы защелкали зубами, а руки в ведрах начали царапаться и сыпаться на пол.

Цепи начали звенеть и скрипеть, когда тела на крюках для мяса в другой комнате начали шевелиться и дергаться, биться и корчиться, пытаясь вырваться.

Леклер закричал.

Закричал и побежал, когда трупы слезли с полок. Он пробежал в другую комнату, врезавшись прямо в этот раскачивающийся зверинец из висящих трупов. Тела врезались в него, руки обхватили его, лица кусались, плевались и лизали его. Его фонарик мигал и качался, когда холодные руки ласкали его, и, наконец, он оказался в путанице сжимающихся рук. Все эти руки, свисающие с крючков, схватили его, сокрушив в объятиях холодной белой плоти и гниения.

Остальная часть Красной команды не успела ему помочь.

У них были свои проблемы.

Это было столпотворение.

Беккер вырвался из цепких рук двух череполиких убийц — их пальцы ускользнули вместе с ним — и вытащил массивный "Магнум" 44-го калибра. Еще один труп ковылял в его сторону, раскинув руки, как крюки, и Беккер начал отчаянно нажимать на курок. Слизни прогрызли огромные зияющие дыры в трупе, издавая звук, похожий на удары молотком по сухим щепкам, когда они пробивались сквозь плоть. Несмотря на то, что большая часть истощенной анатомии трупа была развеяна по полкам, он полз вперед. Беккер заглянул в пустые глазницы, увидел черных жуков, собравшихся в черепе, а потом руки, на ощупь как сырая, холодная печень, обхватили его и начали раздирать на части, как визжащего пряничного человечка.

Хaкли вырвался из рук нескольких трупов-убийц и увидел, как по его ботинкам прокатился окровавленный шар отвалившейся головы. Затем он встал и хотел убежать, но их было слишком много. Темная и неуклюжая фигура большого трупа с изуродованным насекомыми лицом отбрасывала других в сторону, чтобы добраться до него. Хaкли выстрелил из карабина в чудовище, затем ударил его прикладом по голове… плоть отвалилась с нее, как листы пробкового дерева. Похоже, здесь побывали термиты. Его морщинистое лицо расплылось в сардонической ухмылке, ненавидя, ненавидя все вокруг. Один глаз был всего лишь почерневшей, гноящейся глазницей, а в другом был молочно-белый опал, который блестел и истекал слезами из червей. Голые пальцы потянулись к Хaкли, и это мохнатое серо-зеленое лицо подплыло к нему для поцелуя.

Хaкли взвизгнул и опустил приклад карабина по мощной дуге. Он ударил по этому качающемуся черепу со звуком треска влажного гниющего дерева. Сморщенный лоб раскололся, череп рухнул, а внутри оказалось гнездо кормящихся личинок.

Хaкли, безумно кудахтавший, снова и снова опускал карабин. И это кладбищенское лицо рассыпалось, как заплесневелый карточный домик, и тело, спотыкаясь, проскользнуло мимо него и, окоченев, рухнуло вперед.

Хaкли боролся с двумя или тремя другими, он мог слышать, как кто-то издает невменяемый влажный визг, но так и не понял, что это был он сам. Он упал на колени, пуская слюни и обмочившись, а потом увидел своего палача.

Женщина — или что-то, что когда-то было ею, — скользила вперед, оставляя за собой слизистую дорожку. У нее не было ног, ничего ниже талии, только несколько изъеденных молью лохмотьев, которые когда-то могли быть плотью и связками. Она двигалась, как слизняк, ухмыляясь тлеющим лоскутом лица. Пустые щели ее глаз нашли Хaкли, и серый рот улыбнулся, а обрубки зубов заскрежетали и зачавкали.

Но Хaкли был выше этого.

Он держался, покачиваясь, из его горла вырывался диссонансный смех, когда женщина ползла на него, с ее лица, изрытого червями, сочилась слизь и падала внутрь, как гниющий фонарь Джека.

А потом его завернуло в одеяло гниения, и зазубренные зубы вспороли ему живот и начали кусать то, что они там нашли.

Уэстон зажался в угол за полками.

Комната горела. Может быть, от шальной пули или брошенной зажигательной гранаты. Это не имело значения. Пламя лизало полки, отбрасывая зыбкое, сюрреалистическое освещение.

Это был огонь смерти.

Кольцо зомби сжималось все ближе, их изношенные шкуры были пробиты дымящимися пулевыми отверстиями. Ненасытные и опустошенные, они двинулись вперед с вытянутыми скелетными пальцами. Уэстон наблюдал, как они подходят ближе и ближе, и пожалел, что не сохранил хотя бы один патрон, чтобы застрелиться.

Мертвое море разошлось, и вперед выступил Пол Генри Дейд, его лицо свисало трепещущими лохмотьями, с губ струями текли струйки черной крови.

Уэстон позволил этому монстру приблизиться, затем вытащил свой нож и воткнул его в живот Дейду, разрезав его до горла. Из раны потекла вязкая сукровица, как гной из гнойного нарыва. Она плескалась над Уэстоном, и он видел, как она кишела червями.

Затем холодные руки Дейда сомкнулись на его плечах, и он зловеще ухмыльнулся. Уэстон вскрикнул, когда почувствовал, как его кости сломались, а его разум высвободился в хнычущей тираде.

Дейд пытался ему что-то сказать, но все, что вышло — это булькающий, хриплый звук, а его дыхание было кислым, сладким и тошнотворным.

Дейд разорвал Уэстона вдоль, как сосиску, и съел горячую соленую добычу внутри. Он жевал и рвал, рвал и сосал. Затем, гораздо позже, весь окрашенный кровью, отошел в сторону и высоко поднял окровавленную голову Уэстона. Внутренности оперативника украшали полки, как новогодняя гирлянда. Он был разделен, разбросан и изуродован, его кости были сломаны, высосаны и аккуратно сложены на полу.

И стало тихо, если не считать потрескивания огня и звука ломающихся костей и рвущихся кишок. Пол превратился в кровавую вонючую похлебку из плоти и мяса. Часть его была неподвижна, но большая часть двигалась, пульсировала и жаждала, не в силах умереть в прямом смысле.

Райс из отряда Зеленых не умер.

Конечно, нет.

Он был в укусах и в царапинах, в синяках и крови, но, конечно же, не мертв. Проблема была в том, что он облажался и знал это. Его шлем исчез, штурмовой дробовик потерялся. Он использовал каждый шанс, чтобы спастись от мертвых рук, и швырнул "Ремингтон", когда руки были заменены зомби, наводнившими коридор.

С тех пор он прятался.

Он не знал, жив ли кто-нибудь еще.

Ему было все равно. Все, о чем он заботился, это спасение. Он прятался в чулане с 9-миллиметровым пистолетом "Кольт", сжатым в кулаках, пытаясь вспомнить лидера ССЗ, Уэстона, просматривающего карту комплекса, которая была прикреплена к стене. Проблема заключалась в том, что карта была винтажной, времен Второй мировой войны, и с тех пор помещение много раз переделывали. Лестницы исчезли. Подъезды опечатаны. Стены сбиты. Так что да, Райс пытался найти выход, но не очень-то получалось.

Он уже некоторое время не слышал выстрелов, может быть, минут десять или пятнадцать. Он чувствовал запах смерти на территории комплекса… как если бы он уткнулся лицом в убитого на дороге, наполнил ноздри этим противным зеленым запахом и проглотил бы его вонючими реками. Он также чувствовал запах пороха и что-то вроде древесного дыма, что говорило ему о том, что комплекс горит.

Но кто его поджег?

Зомби? ФБР? Время от времени над крышей жужжали вертолеты, а из громкоговорителей доносились приглушенные призывы к людям Дейда сдаться.

И это было довольно забавно, если подумать.

Райс подумал: Они не остановятся, пока ты не сдохнешь.

Он сидел в темноте неподвижно. У него был маленький тактический фонарик и его кольт-девятка — и все. Но, может быть, он мог бы просто переждать это, может быть…

Шаги.

Что-то вроде них.

Неуклюжий, тяжелый звук. Словно бык спускался по коридору, врезался в стены, кряхтел и пыхтел. Он прошел мимо двери, затем остановился, и Райс был уверен, что он принюхивается, издавая влажный фыркающий звук.

Дверная ручка дернулась.

Снова дернулась.

Что бы там ни было, оно воняло, как вскрытая могила, и оно было сильным, Боже, очень сильным, потому что теперь оно дергало дверь, гремя ею о косяк. Раздался стон, грохот, и дверь сорвалась с петель под дождем деревянных щепок.

Райс издал горловой крик и направил на него луч фонарика. Но что он видел? Человек… или что-то вроде него, огромное и раздутое… белое и черное, опухшее, заплесневелое и прогорклое. Он был гротескно раздут от газов, а его глазницы были полны личинок и желтой желчи.

Райс разрядил в него кольт, но тот схватил его и потащил по коридору.

Он открыл железную дверь и швырнул его внутрь, захлопнув за ним.

У Райса был фонарик, но он не осмелился его включить.

Потому что он был там не один. Он чувствовал запах других, слышал, как они жуют, сосут и лижут. Что-то влажное коснулось его руки, что-то вроде языка облизало его шею сзади.

Он включил фонарик.

Да, они были все вокруг него… Зомби. Изуродованные, гротескные, сгнившие. У некоторых не было конечностей, а другие выглядели так, как будто они были обожжены. У одной из них вместо руки был нож для мяса, а другая — женщина — была беременна или родившая в час своей смерти. Ее иссиня-черный живот был огромным и вздымающимся, широко распахнутым. И в нем было что-то вроде червивого зародыша, который вылез наружу в потоке зловонного желе, ползучая серая падаль.

Он шлепнулся на пол, медленно продвигаясь вперед, как пиявка, оставляя за собой след из слизи. Остальные отбросили конечности, которые они жевали, и наблюдали за тем, что вот-вот произойдет, ухмыляясь с изуродованными лицами, как сырая говядина.

Задолго до того, как это волнообразное, бескостное существо коснулось его, разум Райса съехал с катушек.

Тернер был последним живым членом ССЗ.

Он полз по пятну крови, его глаза были широко раскрыты, а челюсти — крепко сжаты. С ним все еще был тактический карабин "Кольт", но у него закончились патроны. Стоя на четвереньках, он выглянул в дверной проем, пополз туда, тяжело дыша, лицо его покрылось каплями пота.

Он делал все возможное, чтобы не запаниковать, но это было нелегко.

С тем, что он видел, испытал, даже всей суровой тренировки было недостаточно, чтобы его разум не растворился в слякоти.

Но он выживет. Любыми способами.

Господи боже, он не был таким, как они.

Он не позволит себе стать чем-то, что питается трупами и человеческой плотью, чем-то, что застегнуто в мешок или задвинуто в ящик. Нет, черт возьми, он убьет себя первым.

С тех пор, как эти руки напали на Зеленый отряд, он почти спасся. Теперь он видел это в своем мозгу, как какой-то кошмарный мультфильм на повторе, который проигрывался снова и снова, пока все не стало почти смехотворным.

Но это было не смешно.

Джонсона задушили руки, а Оливереc был завален ползающими останками обезглавленных людей. Но надо отдать должное этому старому ублюдку, потому что, даже покрытый одеялом из вздымающейся падали, которая пыталась поглотить его, как гнойная медуза, он продолжал сражаться. Когда Райс и Тернер слиняли, Оливереc продолжил схватку, сражаясь с мерзостями, покрывавшими его голову и верхнюю часть тела.

Каким-то образом, он освободился, отбросив своих обидчиков.

Крича и покрытый слизью, он пробежал мимо Райса и Тернера, нырнул через дверной проем и исчез прежде, чем они смогли его поймать.

Однако они нашли его.

Он прошел через дверной проем, пытаясь спуститься по лестнице аварийного выхода… и это все, что он успел сделать. Что-то захватило его там. Что-то, что заставило Райса сбежать и оставило шрам в сознании Тернера.

Даже сейчас, гладя на карабин и вспоминая, Тернер не мог в это поверить, не мог переварить это все.

Сначала они подумали, что Оливереc попал в паутину.

Что-то похожее на какую-нибудь гигантскую паукообразную мутацию в дешевом фильме 1950-х годов. Но это был не паук. То, что они с Райсом увидели, было запутанной сетью узловатых кишок, стянутых вместе в маслянистую паутину у подножия ступенек. Оливереc забрел прямо в нее, запутавшись в этих резиновых нитях. Он мог бы пробиться на свободу, если бы какая-то бескожая девушка не промчалась по этой сетке и не сорвала его лицо с черепа.

Именно это и произошло на глазах Райса и Тернера.

Эта девушка без кожи… может быть, лет двенадцати или тринадцати… съела Оливереcа. Его лицо исчезло, а ее собственное погрузилось в полость его живота, вытаскивая клубки внутренностей и жуя комочки желтого жира зубами, которые были не зубами, а осколками стекла, вбитыми в ее челюсти.

Тернер уставился на нее в луче своего фонаря. У нее были глаза, но они свисали из глазниц на кровоточащих зрительных нервах. Тем не менее, они двигались и видели. Она уставилась на него с таким ненасытным безумием, что его внутренности сжались холодными волнами.

Райс убежал.

Тернер дал ему несколько патронов, а сам спрятался.

И тот факт, что он не смеется, только подсказал ему, что он не сумасшедший. Может быть, завтра или на следующей неделе, но не сейчас. Ужас, отвращение и горячий гнев, что Бог допустил это… это держало его на плаву, сохраняло здравый рассудок.

Он слышал звуки, доносящиеся по коридору, эхо голосов, волочащиеся звуки, царапающие звуки. Но в том лабиринте коридоров это могло быть за следующим поворотом или наверху.

Дело в том, что Тернер потерялся.

Даже когда он заходил в комнату с окном, это ему не помогало: все они были заперты, как в тюремных камерах. Но он видел, что снаружи все еще была свобода — полицейские и медики, журналисты и зеваки, держащиеся позади.

Желая, чтобы у него сохранилась гарнитура, Тернер ногой распахнул дверь и нырнул в нее, вспыхивая фонариком с быстрым движением ствола "Кольта". Ничего, ничего, ничего. Он был в маленькой комнатке с ванной сбоку.

Он прошел через арку и увидел туалет, грязный и покрытый коричневыми пятнами застарелой ржавчины. Раковина. Зеркало с неровными трещинами. И…

В ванне кто-то был.

Сначала он не мог сказать, мужчина это или женщина, только то, что оно было полностью красным с головы до пят, красным и блестящим, как деревянный человек (или женщина), покрытый кровью, кишками и гниющей плотью, забрызганный отходами с бойни. Ванна была заполнена человеческим мясом, и зомби жевал связку кишок, совершенно не заботясь о том, что Тернер стоит там.

Он дал по нему — или по ней, или по этому — две очереди по три патрона, которые разорвали его. Медленно, как корабль, тонущий в море крови, зомби погружался в вонючее, дрожащее море останков.

Тернер вышел оттуда.

Он двинулся по коридору и подошел к комнате с зомби, разбрызганным в центре бетонного пола. Разбрызганным. Казалось, будто его или ее уронили с большой высоты, хотя потолок был всего в восьми футах. Тело лежало, изрезанное, растянувшееся во все стороны, его нити и ленты извивались. И в этом, все еще пульсирующем океане плоти и тканей, тонул кровоточащий скелет, который дрожал, казалось, пытаясь дышать.

Это было слишком.

Тернер выбежал оттуда, остановился перед другой дверью, гадая, найдет ли он когда-нибудь убежище в этом морге.

Затем к нему протянулись две тонкие руки и затащили в комнату, бросив на пол головой вперед. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Он поднял карабин, направляя фонарик на нападающего.

Девушка.

Она была обнажена.

Высокая и гибкая, с красиво округленными бедрами, твердой и выпуклой грудью, у нее была прядь рыжих волос, спускавшаяся на одно плечо. Ее губы шевелились, как будто она пыталась подобрать слова.

Тернер убрал палец со спускового крючка.

— Пожалуйста, — сказала она. — Я… меня похитили… пожалуйста, не убивайте меня…

Она упала на колени, рыдая и дрожа. Тернер внимательно ее изучил. Она была очень бледной, но не гнилой и не обесцвеченной. Ее дыхание пахло увядшими розами.

Тернер опустил оружие.

Господи, она была так похожа на Дьердру.

Слишком похожа на Дьердру.

Он знал, что это не она, что Дьердры уже семь лет как нет в живых. Лейкемия. Тернер был с ней все это время. Смотрел, как его любовь, его единственную истинную причину вставать каждый день медленно разъедала болезнь. А потом она умерла, и он резко изменил свою жизнь, вступил в ССЗ, чтобы рассеять часть своей боли, вернуть ее плохим парням и террористам.

Тернер почувствовал холод, жар и растерянность, он не знал, что сказать и как сказать. Потребовалось время, чтобы наполнить легкие воздухом и выдавить несколько осмысленных слов.

Он облизнул губы и сказал:

— Они… они будут штурмовать это место, может быть, уже штурмуют. Я защищу тебя…

Тернер увидел свечу на столе и зажег ее, приветствуя свет и тепло, которые она излучала. Он подошел к женщине.

Она все еще тряслась и хныкала, ее блестящие рыжие волосы падали ей на лицо. Тернер отложил оружие и подошел к ней. Он был удивлен… или, может быть, не совсем… когда она обвила его руками и прижалась губами к его губам.

Он почувствовал ее в своих объятиях, прижал к себе, и она не была мертва, и как такое могло быть? Она тряслась и дрожала под его руками, и он почувствовал, как его член развернулся в его штанах. Иисусe, даже сейчас. Но женщина, казалось, тоже этого хотела, потому что стала целовать его сильнее, просовывая язык в его рот.

Он повернулся и отстранился, сказал:

— Не здесь, мы не можем…

— Пожалуйста, — сказала она, целуя его лицо, его шею. — О, пожалуйста.

А потом ее язык коснулся его уха, она что-то говорила и расстегивала его кевларовый жилет. Тернер помогал ей, стягивая свой комбинезон, и у него закружилась голова, когда она начала гладить его член.

Он взял один сосок в рот, облизывая и пробуя его на вкус, чувствуя, как под кожей распространяется странное тепло. И это было захватывающе и раскрепощающе, и, Боже мой, она была права. Что в такой ситуации могли бы сделать друг для друга лучше мужчина и женщина?

Тернер толкнул ее на спину и раздвинул ноги. Она сцепила лодыжки за его спиной и направила его внутрь, правильно расположив. Но не позволила ему войти в нее. Она схватила его ягодицы, дразня его член своим влажным местом, а затем, глядя ему в глаза с ненасытным аппетитом, с восхитительной силой вонзила его в себя и…

И Тернер закричал.

Закричал, когда его пенис насадился на что-то внутри, разорванный, выдолбленный и разрезанный. Он пытался вырваться, оттолкнуть ее, но ее ноги были обвиты вокруг него, и она цепко цеплялась за него. Он видел кровь на их бедрах, видел бушующий безумный голод в ее глазах.

Как у других.

Крепко сжатый, пытаясь бороться и преуспев только в том, чтобы ранить себя еще больше, Тернер проигнорировал раскаленные добела лезвия боли и почувствовал, как его пальцы коснулись приклада его "Кольта".

Она увидела, как он поднял оружие, и впилась в него неприкрытой, непоколебимой ненавистью. Из ее глаз сочилась грязь, словно это были инфицированные язвы. Тернер снова и снова бил прикладом по ее лицу, пока тот не раскололся, как порез ножом, пока череп под ним не раскололся и не обнажилось то, что было внутри. Черви. Узловатые, извивающиеся кроваво-красные черви двигались в ее мозгу и выскальзывали из глазниц.

Тернер упал с нее, его пенис висел клочьями, кровь стекала по ногам и скапливалась на бедрах. Из него все еще торчали осколки бритв — женщина засунула их внутрь себя. Тернер рухнул на пол и закрыл глаза от агонии, осквернения.

Больше он их не открывал.

Теперь, когда Сильву увезли на машине скорой помощи, накачав препаратами, потому что это был единственный способ заставить его перестать смеяться над замечательной шуткой, которой он пытался поделиться с остальными, главным стал Руньон.

Он не хотел быть главным.

Он был в коммуникаторе, когда поступили сообщения сначала от Красного и Синего отряда, а затем от Зеленого.

Руньон не хотел в это верить, он чувствовал, что медленно сходит с ума, но, учитывая тот факт, что от подразделений ССЗ не было новостей уже почти тридцать минут, у него не было выбора.

Что-то произошло в комплексе.

Как бы то ни было, этого было достаточно, чтобы уничтожить двенадцать высококвалифицированных и высокомотивированных мужчин. Убить их и заставить замолчать. И у Руньона было чувство, что это намного хуже, чем обычные культисты.

Итак, Руньон сплотил свои войска — два резервных подразделения ССЗ, около тридцати заместителей шерифа и государственных военнослужащих, а также пехотный взвод с местной базы Национальной гвардии. Вооруженные, взбешенные и напуганные, они строем двинулись по территории. Бронетранспортеры повалили заборы из колючей проволоки, и армия Руньона последовала за ними.

Вот-вот должна была начаться осада.

Примерно в это же время зомби начали выходить из лагеря. Зомби под предводительством Красных, Зеленых и Синих бойцов, у которых все еще были конечности. Живые мертвецы сыпались из больной туши комплекса, как черви из свинины.

И началась настоящая битва.

Именно в округе Бун, штат Небраска, Стрэнд впервые услышал рассказ о Мисси Кроу, старой соломенной ведьме, которая могла поднимать мертвых из могил. И если бы не тот факт, что мама Люсиль умерла от чахотки не более двух дней назад, Стрэнд, вероятно, не вспомнил бы эту ​​историю.

Он никогда раньше об этом не думал.

В округе Бун летом жарило, как на сковороде, а с декабря до первой оттепели погода была холодной, снежной и суровой. И, возможно, эти крайности что-то сделали там с людьми. Выжгли им мозги и вложили в голову разные забавные вещи. То, за что им может быть стыдно днем.

Но не ночью.

Ветер со стоном налетал на равнину, и ничто не могло его остановить, кроме нескольких силосных башен или зарослей тополя. От глухого воя шелестела кукуруза и ползли и шептались тени. А если прислушаться к голосу ветра, можно услышать скребущие голоса, говорящие вам то, что вы не хотели знать, или низкий злобный вой из сухого оврага. Все это плохо действовало на местных, и вскоре, собравшись в ночлежках и у очагов, они начинали травить байки о живых существах, которые должны были быть похоронены, и о тварях, которые тайком бродили вокруг. Байки о заброшенных фермерских домах и бледных мерзких тварях, которые ползают в сырых подвалах или подглядывают из гниющего сена развалившихся сараев широко раскрытыми желтыми глазами.

А иногда можно было услышать о Мисси Кроу, соломенной ведьме, и о вещах, которые она могла вытворять, и о тех вещах, которые никогда не попыталась бы сотворить, а таких было немного. Такие истории могут вызвать в вас грязные мысли, особенно если вы похоронили свою мать за два дня до этого.

Так было со Стрэндом.

Он сидел в салуне "Сломанная стрела", среди стаканов, где горе пробивало дыру в его животе, как шило, слушал скорняка по имени Лестер Коутс и впитывал в себя все, что ему было нужно знать о старой соломенной ведьме и ее нечестивых поступках.

— Мисси Кроу родилась от соломенного дьявола и его жены-ведьмы, — сказал Лестер, его пьяное дыхание было горячим и кислым. — Она способна воскрешать мертвых песнями, и стоит ей свистнуть какому-нибудь демону, как он тут как тут, словно ее собачонка. Она общается с призраками и командует подлыми духами, а сама проносится сквозь дыры между звездами со злыми тенями, питающимися человеческими душами.

Лестер продолжал травить байки, пока шериф Болан не подошел и не прервал его, продемонстрировав Лестеру металлический блеск в его глазах и никелированный армейский револьвер 44-го калибра на его бедрах. Лестер понял намек и бесшумно исчез, словно летучая мышь.

Болан положил мозолистую руку с толстыми пальцами на руку Стрэнда и сказал:

— Не слушай эту глупую чушь, сынок. Кошелка, вроде Мисси Кроу, может только приблизить тебя к аду на шесть дюймов. Так что сделай себе одолжение, иди домой и оплакивай свою маму как следует.

Стрэнд сказал Болану, что он сделает это, да, сэр, прямо сейчас.

Но у него были другие намерения. Горе может быть огромной и суровой машиной. И когда вы окажетесь в ужасном скрежете его шестеренок, ваше мировоззрение может измениться, когда ее зубы вонзятся в вас и опустошат вас.

Вернувшись домой, он рассказал Эйлин о своих намерениях.

— Но это… это богохульство, Люк, — сказала она. — Это нечестиво, это колдовство! Ты не можешь участвовать в этом! Мертвые должны оставаться мертвыми… воскрешать их — неестественно.

Но Стрэнд не слушал ее. Он не мог объяснить, какая лихорадка горит в его мозгу или как после смерти матери в его душе не осталось ни капли жизни, только ужасная темная зернистость.

Итак, он подошел к кладбищу Дубовой Рощи с лопатой и эксгумировал маму Люсиль под большой старой урожайной луной, ухмыляющейся высоко над головой голодным оскалом.

А может быть, это было предзнаменованием.

Чтобы найти соломенную ведьму, потребовалось три дня тяжелой дороги.

Три дня, в течение которых горячий ветер крематориев дул через эти пастбища, а канюки кружили в небе цвета мертвой кости. Чучела скрипели на шуршащих кукурузных полях, улыбались и указывали дорогу — они всегда указывали дорогу. Стрэнд ехал в одиночестве по этой одинокой далекой стороне, отмахиваясь от мух и вытирая пот со своего загорелого лба. Он обыскал каждый пыльный уголок округа Бун. А мама Люсиль в фургоне все еще была в своем полотняном саване и молча отдыхала в ящике, в котором привезли дедушкины часы несколько лет назад, с сухим льдом, чтобы она не протухла в дороге.

— Не волнуйся, мама, — говорил Стрэнд безмолвному ящику у вечернего костра, пока ветер дул и шелестел. — Я тебя починю как следует, вот увидишь. Мы найдем ту соломенную ведьму. Может быть, завтра.

Но ехать было долго и одиноко; Стрэнд, ящик мамы Люсиль и блестящие черные мерины, которым не слишком нравилось то, что они везут в фургоне.

По пути Стрэнд расспрашивал фермеров о Мисси Кроу и в ответ слышал громкие истории об исцелении больных, внезапных ураганах и лихорадках. Но когда он спрашивал о воскрешении мертвых, он встречал лишь каменное молчание, как будто он сошел с ума. А может быть, так и было. Он не задерживался ни на одном месте надолго, потому что, как только он начинал задавать вопросы, люди, казалось, начинали присматривать подходящую яблоню для его шеи.

Через три дня после небольшого совета, полученного в обмен на виски, он нашел хижину соломенной ведьмы на дальнем развилке реки Луп, которая просто одиноко торчала на диком сенокосе, как надгробие в вереске. Не было ни въезда, ни подъезда, только ухабистое поле, раскаленное, желтое и шелестящее. И, может быть, еще один запах, от которого мерины ржали и фыркали, но Стрэнд не замечал этого.

Хижина ведьмы представляла собой простую постройку с бревенчатыми стенами, дерновой крышей и дощатыми ставнями, хлопающими на ветру, и все это заросло вишней и папоротником, васильком и диким сумахом, так что хижина выглядела не как что-то построенное, а что-то выросшее. Ее прикрывал от солнца одинокий скрючившийся мертвый дуб, ветви которого были увешаны сотнями костей и бутылок. Когда поднялся ветер, кости затрещали, а бутылки застонали.

Это ведьмовское дерево, — сказал себе Стрэнд, увидев его, и внутри него поднялось что-то горячее и едкое. — Этот дуб заколдован.

И, возможно, именно так и было.

Ибо, когда дул горячий и сухой ветер Небраски, кости тряслись, как будто собирались взять и пойти, и ветерок продувал через горлышки бутылок одинокую пустую панихиду.

Спешившись перед низким наклонным крыльцом, Стрэнд заметил шесть чучел из тростниковой соломы, прибитых к стойкам, покачивающихся из стороны в сторону на ветру. С навеса крыльца свисало множество других вещей, например, фигурки из шпагата, соломы и прутьев. Под ними в плетеном кресле сидела старуха, раскачиваясь взад-вперед. На ней было платье из лоскутного ситца и джинсовый шарф на голове, а между губами была зажата глиняная трубка.

— Ну, ну, ну, — сказала она, выдыхая облако дыма, воняющего горящей сосной, — так ты пришел, Люк Стрэнд? Я так и думала, что ты придешь.

Стрэнд стоял в своем помятом костюме и пыльном котелке, его горло было сухим, как каминная сажа.

— Ты слышала обо мне? Ты слышала, что я еду к тебе?

Старушка сплюнула с крыльца.

— Нет, и я не нуждаюсь в этом, сынок. Я просто знаю разные вещи так же, как и всегда. Я знала, что ты едешь сюда точно так же, как знала, что у тебя в повозке. Как? Может быть, я нагадала это по свиным кишкам, или по костям мертворожденного ребенка, или посыпала лунной пылью в открытой могиле… и какое это имеет значение?

Лицо Мисси Кроу было сморщенным и коричневым, как у египетской мумии. Когда она ухмылялась ужасающей гримасой, казалось, что ее лицо треснет, как сухой хворост. Ее горло пересекал неровный розовый шрам, исчезая за ушами, и это было похоже на искривленный рот, который хотел открыться и плюнуть в тебя.

— Да, Люк Стрэнд, это шрам от петли, — сухо сказала она. — Округ Тайлер, Западная Вирджиния. Добрый и богобоязненный народ повесил меня за колдовство и некромантию, то есть заклинание духов. Они оставили меня болтаться в петле три дня, и меня клевали птицы и кусали мухи, пока какой-то добрый христианский джентльмен не снял меня и не похоронил как следует. Три дня спустя, да, я выбралась из могилы и навестила их, что причинило мне вред. Но ты же пришел не байки мои слушать, верно?

Стрэнд сглотнул.

— Я слыхал, что ты умеешь. Штуки как в Библии.

Соломенная ведьма затянулась трубкой.

— Например? Ты слышал, что я вызываю язвы и саранчу? Фурункулы и лягушек, волдыри и упадок сил? Что я могу вылечить твоего первенца и проклясть твою прелюбодейную жену? Ты это слышал, Люк Стрэнд?

Стрэнд покачал головой. Ему не понравились глаза Мисси Кроу. Они были такими же темными и маслянистыми, как лак для гроба. Казалось, они смотрят внутрь тебя и знают все, что ты когда-либо сделал и что еще сделаешь.

— Я слышал… я слышал, что ты можешь воскрешать мертвых.

Эти глаза смотрели на него жестко, смотрели прямо в него и, может быть, даже насквозь. Мистические и каббалистические, эти глаза выглядывали из пронизанных тенями ущелий, священных рощ и туманных горных вершин, где кланы ведьм собирались и пели свои песни, летали по воздуху на метлах, бросая руны и укрощая злых духов и злобные элементали.

— И ты хочешь, чтобы я воскресила твою мертвую маму, а? Воззвала ее из сырой могилы и из мира мертвых? — Мисси Кроу снова сплюнула. — Сделай себе одолжение, Люк Стрэнд. Забудь об этих мерзостях. Отвези ее домой, похорони как следует и помолись Иисусу.

— Но я принес деньги, — сказал он. — Все, что у меня было.

— Вот как? — oна вперила в него глаза, которые казались открытыми язвами и раковыми опухолями. — Тогда скажи это, Люк Стрэнд, скажи те слова, которые проклянут твою бессмертную душу на вечный ад. Скажи мне, что ты хочешь.

— Я хочу, чтобы ты воскресила мою маму… из мертвых, — выдохнул он, сдерживая дыхание.

— Ты желаешь воскресения?

— Да.

Без помощи Мисси Кроу Стрэнд перенес закутанное в саван тело мамы Люсиль в вонючую хижину через покоробленную дощатую дверь, обвитую плющом и лианами. Обиталище теней и пленных форм; столы, заставленные перегонными кубами, ретортами и высушенными останками животных; свечи из трупного жира, стекающие по полкам среди костей, и банки с плодами, плавающими в рассоле. Там пахло пряностями, пеплом и дублеными шкурами, полынью и дьявольской смолой, гниющей обшивкой гробов и кладбищенской землей.

— А теперь, Люк Стрэнд, будь любезен, выйди на улицу, пока я режу, шью и отрезаю, пока я извлекаю внутренности и произношу слова, посыпаю эфирными солями и согреваю эту бесплодную глину.

На это ушло около двух часов.

Затем все еще неподвижную маму Люсиль поместили обратно в ее ящик, пахнущий сыростью, карболовой кислотой, консервантами и холодным дождем.

Мисси Кроу, соломенная ведьма, взяла деньги и что-то прошептала в саван. Затем обратилась к самому Стрэнду:

— Отвези свою маму домой и похорони ее, сынок. За два дня консервации в земле она созреет, как квашеная капуста, а потом, может быть… может быть… если она поднимется, если она оживет, не давай ей соли и мяса. Запомни это, Люк Стрэнд, и я прощаюсь с тобой. И да помилует Господь твою языческую душу за то, что ты сделал и что еще сделаешь.

Два дня спустя.

Кладбище.

То, что делал Стрэнд, он делал в тишине, он делал в одиночку, он делал с безумием, щекочущим основание его мозга, и с лопатой в руках. И на том мрачном кладбище шелестели безымянные тени, мрачный свет отражался от прислонившихся надгробий, пауки щекотали темноту шелковыми нитями. Высоко наверху по небу скользила древняя луна, словно шелест шелка шкатулки, когда что-то далеко внизу созрело и приготовилось.

Это была ночь воскресения под той же пылающей, раздувающейся луной. Ночь раскопок и когтей влажной кожи земли, порезанной хирургическим лезвием лопаты, когда ужасная беременность достигла своего пика. Когда набухший живот кладбища создал мрачную пародию на жизнь из тлеющего продолговатого ящика в его чреве, холодному мясу было дано дыхание, а холодной глине — стерильное оживление.

Стрэнд махал лопатой, подбрасывая комья черной земли и придирчиво складывая их в кучу, как всегда. Он чувствовал это под собой, ожидающее в густой и раздувающейся черноте гроба его матери: ужасное дыхание в этих сырых границах разложения, жизни, смерти, нежити и отравленного молока склепов, наполняющих этот ящик и жаждущих рассыпаться ядовитыми отростками.

Когда он ударил по дереву и нашел этот прекрасный гроб из эвкалипта с железными лентами, он смахнул с него грязь, шепча что-то себе под нос, так как он был уверен, что что-то внутри шепчет ему.

Было ли это… это был звук скребущихся изнутри пальцев? Стук и шевеление, словно ребенок, заявляющий о себе из материнского живота? Нет, еще нет, еще нет.

Когда Стрэнд потянулся к защелкам на крышке гроба, его руки отдернулись, и какой-то ужасный голос в его голове потребовал ответить самому себе, что, по его мнению, он делает в этом месте, в этой клаустрофобной темноте.

И это задержало его на секунду или две, достаточно надолго, чтобы он услышал лягушачье кваканье из оврага, пение козодоев и жужжание ночных существ. Но затем его пальцы схватили эти защелки, расстегивая их, извиваясь вдоль шва крышки, и дождевой червь жирно свернулся под его рукой.

Пора, мама, — подумал он с жужжащим шипением в голове. — Пришло время проснуться и встать и…

Затем крышка распахнулась, и его окутал поток влажного гниения и зловонного газа, от которого у Стрэнда встал ком в горле. Мама Люсиль лежала в своем шелковом погребальном халате, аккуратно сложив серые руки на груди. Ее лицо было бледным и осунувшимся, кожа там была тонкой и плотной, как будто череп под ней пытался протиснуться сквозь нее. Почерневшие губы оторвались от узких зубов в багровой трупной ухмылке.

Она была мертва, она не была жива… и все же в ней было что-то отталкивающее — непристойная жизненная сила, которой не было раньше. Было ощущение, осознание, которое было практически непристойным. Как если бы деревянный оконный манекен улыбался и подмигивал вам. Жизнь не принадлежала этим останкам, но она была там.

Именно тогда Стрэнд по-настоящему осознал, что совершил ужасную ошибку.

Затем глаза матушки Люсиль распахнулись, сияя желтыми жертвенными лунами.

Она ухмыльнулась, и иссохшие пальцы потянулись вверх, словно костлявые ветки, царапающие октябрьское окно.

Стрэнд начал кричать.

Неделю спустя он влетел в город, бормочущий и обезумевший, его глаза были широко открыты и блестели, как новенькие пенни. Он добрался до офиса шерифа Болана и рухнул на стул, его лицо было грязным, а в волосах застряли листья и палки. Когда он попытался заговорить, все, что получилось, было сухим бормотанием. И когда он попытался объясниться с Боланом жестами, его пальцы дрожали.

Нет, Болан не знал, что с ним случилось, еще нет, но он знал, что это что-то плохое. Люк Стрэнд был худым и истощенным, он пускал слюни и бредил. Что бы ни овладело им, оно действовало с помощью когтей, зубов и с аппетитом. Что-то жестоко потрепало мужчину. Можно было почувствовать острый запах страха и безумия, исходящий от него. Он был подобен сумасшедшему привидению, бродящему по костям его жизни.

— Хорошо, Люк, — наконец сказал Болан. — Мы сделаем это по-моему.

Болан был крупным мужчиной, крепким и жилистым, с твердой хваткой и холодной головой. И если и было что-то, во что он верил, так это виски. Это было его единственное лекарство, величайшее лекарство, которое создал Бог. Ни один жирный, гладко стелющий продавец змеиного масла янки не мог переплюнуть хороший виски из Кентукки, и это была чистая правда. Итак, он вытащил виски и начал заливать его в Люка Стрэнда вместе с горячим черным кофе, который был настолько крепким, что мог заставить слепого прозреть.

Стрэнд постепенно расслабился. Все эти сжатые пружины и натянутые провода медленно ослабли, и он начал говорить. Он все еще был не в себе. Как бы он ни старался, он не мог снова собраться с мыслями. Но он мыслил ясно. И это было уже что-то.

— Эйлин мертва, — сказал он. — Убита.

Болан сел, кивнул, скрутил сигарету и закурил.

— Ты убил ее, сынок?

Но Стрэнд замотал головой так яростно, что казалось, она вот-вот свалится с него.

— Нет, сэр! Это был не я… это была, это была… моя мама.

Болан вытащил сигарету, и его глаза сузились до размеров бритвенных порезов. Он знал, что Стрэнд не врет; он видел искренность в его глазах, и это ему не понравилось. Одни вещи могут существовать в нашем мире, а другие — нет.

— Твоя мама умерла, Люк. Я видел, как ее похоронили.

Глаза Стрэнда были остекленевшими и похожими на глаза чучела лося.

— Она была в земле, шериф, потом я выкопал ее и отвез… отвез к Мисси Кроу…

Болан скривился, и по его руке прошла легкая дрожь. В его глазах промелькнуло понимание, как будто он слишком хорошо знал этот темный путь и то, куда он ведет. Он молча сидел, курил, и выглядел так, будто то, что он жевал на обед, теперь жевало его.

— Я сказал тебе, чтобы ты держался подальше от этой чертовой карги.

Но, как объяснил Стрэнд, он не смог.

Он рассказал Болану, каково ему было после смерти мамы Люсиль, как все это вырвало ему кишки, опустошило его, и заполнило чем-то, что было ядовитым и грязным. Он рассказал Болану, как пошел к соломенной ведьме и заплатил ей… и всем остальном.

— Затем я выкопал ее, и она была мертва… и одновременно была жива, — сказал Стрэнд. — Но не совсем жива, — признал он.

Она была одушевленной, но больше не человеком. После того, как она очнулась в той могиле, он выбрался оттуда, и его мозг просто превратился в кашу. Он побежал домой и спрятался в фермерском доме, а мама Люсиль последовала за ним.

Стрэнд провел руками по волосам примерно так, будто хотел выдернуть их с корнем.

— Она… она не была моей мамой, она была кем-то другим. Как живое чучело, то, что не должно было ходить, но оно шло. Не человек, не как я и ты. Ни тепла, ни эмоций, просто холодная оболочка… ходячая, дышащая плоть. Она не могла говорить, — сказал Стрэнд.

Она издавала забавные шипящие звуки и хрюканье, как свинья, копающаяся в земле, но не более того. Она не спала. Она ходила по дому, в ее волосах и во рту гнездились мухи, и, похоже, ей было все равно. Она часами стояла в коридоре, глядя в пустоту, или в углу, просто глядя в стену. Ночью она расхаживала взад-вперед, и за ней вился черный зловонный смрад. Однажды она вышла на улицу и легла на грядку с репой. К тому времени, как Стрэнд нашел ее, в ней уже прорыли туннели жуки и муравьи.

— Я… я пытался притвориться, что она действительно моя мама, шериф, я знаю, что это кощунство и я сгнию в аду, но я просто ошибся, — сказал он скрипучим детским голосом. — Я хотел, чтобы она была моей мамой, мне нужно, чтобы она была моей мамой. Я пытался заставить ее поесть. Я дал ей суп, хлеб и картошку без соли, как и сказала Мисси Кроу, но мама не притронулась к еде. Потом… два дня назад я выкопал могилу в поле и заставил ее лечь в нее. Я похоронил ее на глубине около пяти футов. Она была мертва, еле двигалась, воняла и гнила и постоянно стучала зубами, как будто была голодна. Но она была мертва, поэтому я похоронил ее.

Я думал, что это конец. Что она мертва и останется мертвой. Эйлин бросила меня, она ничего этого не видела. Когда я закопал ее, мама просто осталась там, я думал, вернулась к своим предкам. Я думал, что безумие закончилось и все снова может стать нормальным. Но той ночью… той ночью я лежал в своей постели и услышал, как старая собака Рэйфа Шорта начала выть на дороге, и я знал, что должно было случиться, я просто знал это. Затем я услышал скрип незакрепленных досок на крыльце и открывшейся двери. Затем медленные тяжелые шаги на лестнице. Думаю… кажется, я закричал, когда дверь открылась. Там, в лунном свете, проникавшем через окно, стояла мама, и я учуял ее задолго до этого и услышал, как в ней жужжат мухи. Она стояла там, грязная, гнилая и покрытая червями, с нее падали комья земли. Она протянула ко мне руки, как будто чего-то хотела, стучала зубами, просто стучала и стучала зубами… но я знал, чего она хотела, Боже, помоги мне, но я знал, чего она хотела.

К тому моменту Болан и сам выглядел немного больным. Он затушил сигарету ботинком.

— И что это было? Скажи мне, парень.

Стрэнд облизнул губы.

— Мясо. Она хотела мяса. Она хотела соли. Мисси сказала не давать ей ничего из этого, но я дал. Я взял кусок говядины, сырой и окровавленной, и дал ей. Я повсюду посыпал соль. Она прогрызла его до костей… просто грызла и грызла, а потом облизывала. Когда я попытался отобрать его у нее, она зарычала на меня, зашипела, и в ее глазах было что-то злое, шериф. Раньше этого там не было. Что-то черное, безбожное и… голодное.

Стрэнд сказал, что она спустилась в погреб со своей костью, и он слышал, как она там грызла ее. Он выбежал из дома и не вернулся до следующей ночи, которая была накануне. Эйлин, должно быть, вернулась домой и нашла маму Люсиль… а мама Люсиль нашла Эйлин.

— О, Боже, шериф, — сказал Стрэнд, едва отдышавшись. — Я пришел домой и сразу почувствовал запах… этот кровавый, сырой запах, как на скотобойне. Я нашел маму с Эйлин. Она отгрызла большую часть мяса с лица и съела пальцы. Когда я добрался до нее, она жевала ногу.

— Что ты сделал?

— Я всю ночь прятался в кукурузном поле, — сказал Стрэнд. — Я думал, она придет и за мной. Затем я сел на лошадь и уехал. Я уехал из округа Бун и больше не вернусь. Потом пару часов назад я подумал, что лучше приду к вам.

Болан долго обдумывал это. Затем он встал и пристегнул свой армейский 44-го калибра.

— Ладно, нам лучше пойти и позаботиться об этом, сынок. Никто, кроме нас, не сможет позаботиться об этом.

Мисси Кроу сидела на крыльце, когда они подъехали.

— Я предупреждала тебя, Люк Стрэнд. Я предупреждала тебя, мальчик, что ты навлекаешь на себя, призывая мертвых? О, я знала, Боже, я знала! Я знала, что ты не послушаешься! Я знала, что ты накормишь ее солью и мясом!

Болан слез со своей пятнистой кобылы и привязал ее к заднему столбу.

— Знаешь, старая ведьма? Знаешь, что ты оживила? Какие ужасные дела ты привела в движение?

Соломенная ведьма вынула трубку, ухмыляясь, как чучело обезьяны.

— Это не я привела все в действие, шериф. Это все этот дурак! Он! Его разум, его руки и его сердце! Не я была огнем, который сжег его дом и проклял его душу!

— Но ты зажгла спичку, старая ведьма, — сказал ей Болан, отчаянно пытаясь удержать руки подальше от оружия.

Теперь Стрэнд был вне страха, вне возмездия. Он был просто бледным, маленьким и безжизненным.

— Она не была человеком, Мисси Кроу. Она убила мою жену… она ее…

Соломенная ведьма засмеялась громким, неприятным смехом, похожим на глухой стук из закопанного ящика.

— Ты дал ей соль? Ты дал ей мясо? Теперь я не могу тебе помочь, мальчик, ты сам навлек на себя это! Раньше она была мертвой, неодушевленной тварью, но теперь она другая! Там есть твари, мальчик, голодные и злые твари, которым никогда не суждено было родиться… но теперь ты родил одну, и онa в твоей маме, слышишь? Царапающая голодная чума! Тебе придется похоронить ее глубоко в ящике, скованном цепями! Пусть вернется к смерти, пусть питается собой, умрет с голоду, пока не останется ничего, кроме костей!

Болан вытащил один из своих револьверов.

— Я должен уложить тебя прямо сейчас, чертова карга.

— Да, может быть, тебе стоит, шериф. Но ты этого не сделаешь. Нет, сэр, не станешь. Не в твоих правилах убивать старуху, даже если она дьявол, — Мисси Кроу наклонилась вперед в кресле-качалке, ее глаза пылали серым пламенем. — Слушай меня внимательно, шериф Болан. Возможно, ты подумываешь о том, чтобы сегодня или завтра заявиться сюда с отрядом, чтобы сжечь меня. Но тебе лучше обдумать это. Я знаю, что твоя жена беременна. Не знал, а? О да, беременна, парень, будь уверен. Я знаю, что растет в ней сейчас, и я знаю, что может начать расти в ней, если я так захочу! Нечто с зубами, которые кусали бы ее изнутри. Теперь ты не хочешь этого, не так ли?

Болан опешил, но ненадолго.

— Послушай меня, ведьма. Ты жила в этом округе, потому что я терпеливый человек. Теперь я честно предупреждаю тебя: проваливай. Убирайся из моего округа до того, как прибудет этот отряд, ты меня слышишь?

Мисси Кроу только кивнула.

— Я слышу, шериф. Я прекрасно слышу.

Когда они добрались до фермы Стрэнда, солнце уже село.

Подъехав к ферме, Болан почувствовал, как что-то вроде белых, холодных и сжимающихся пальцев разворачивается в его животе. Если в его мозгу и зародились сомнения в поисках почвы, чтобы пустить свои корни, то теперь они исчезли. В этом доме было что-то духовно оскверненное, осязаемое чувство гнили, которое ощущалось не только носом. Оно ползло и изгибалось, как будто искало чье-нибудь горло, чтобы обернуться вокруг него.

Кукурузное поле шелестело от ветра, ветви мертвого тополя царапали над головой, как лезвия ножа.

Зажигая масляную лампу, Стрэнд сказал:

— Она там, шериф.

— Может, тебе лучше подождать здесь?

Но Стрэнд покачал головой.

— Мисси Кроу права: я виноват. Я должен это увидеть.

Он был так совершенно спокоен по поводу всего этого, что это беспокоило шерифа. Болан задался вопросом, есть ли предел страданиям человеческого разума, прежде чем шестеренки ужаса заработают в полную силу и останется только принятие… безразличное, многострадальное принятие.

Поднявшись на крыльцо и толкнув дверь стволом одного из своих револьверов, он ясно почувствовал запах этой гробовой, неправильной атмосферы. Это была не просто вонь органического разложения, это было нечто гораздо хуже. Это был запах чернозема и плесени, груды костей, испорченного мяса и ползучих паразитов — и чего-то еще. Просто бездонная густая вонь тьмы, запах могил и крошащихся сосновых ящиков, маслянистая кровь глубокой земли, капающая, текущая и оседающая в плесени веков.

Болан втянул воздух, этот запах скрутил не только его живот, но и его мозг. Ему хотелось проблеваться, а затем закричать. Возможно, даже и то и другое одновременно. Тени были густыми и странно сгруппированными, скользкими, тяжелыми и осознанными. Воздух был зернистым, казалось, было трудно дышать, и Болан знал, что это воздух склепов, запечатанных на протяжении десятилетий и столетий. Воздух, которым дышали мертвые, удушающий и влажный.

В коридоре была кровь.

О, просто литры крови, которую разбрызгали, размазали и расплескали, как будто свинья, которую выпотрошили и разбросали по коридору. В этой мерзости были кусочки мяса, ткани и волос. Онa высохлa до липкой пленки, похожей на мембрану из охлаждающей патоки, но запах от нее был совсем свежим: грубым, диким и медным.

Стрэнд очень тяжело дышал, и ему потребовались все силы, чтобы продолжить.

След крови вел к двери подвала.

Он был открыт, все его панели были покрыты кровавыми отпечатками ладоней, как будто какой-то ребенок баловался с красной краской. Ступеньки, ведущие в эту горячую, бурлящую тьму склепа, были залиты кровью и клочьями плоти. Несколько белых блестящих костей, которые могли быть пальцами. В оранжевом мерцающем свете лампы Болан увидел прекрасную руку, лежащую на пятой ступеньке ниже. Свет отразился от обручального кольца Эйлин Стрэнд.

— Слушай, — сказал Болан.

Да, теперь он что-то слышал. Влажный, рвущий звук; возможно, он был только у него в голове, но он так не думал. Это было похоже на медведя, грызшего кость в темноте пещеры. Пощипывающий и сосущий звук.

Спустившись по ступенькам, они увидели останки жены Стрэнда. Разбросанные кости были тщательно обсосаны. На ее теле не осталось ни капли плоти. Ее голова была разбита, мозги вылизаны, глаза вырваны, словно засахаренные вишни. Ее кишки были обвиты вокруг стоек перил лестницы — пережеваны и надрезаны, а затем аккуратно, искусно вплетены в эти стойки, как рождественская гирлянда.

— Покажись, — сказал Болан.

И появилась она

Или это было что-то другое.

Мама Люсиль была призраком. Призрак, омывшийся кровью, плавая в ее потоках. Она была грязной, рваной и гнилой, ее погребальная одежда и серая плоть свисали клочьями и лоскутами, так что было трудно сказать, где начинается одно и заканчивается другое. Когда она неуклюже двинулась вперед, можно было увидеть выступающие ступеньки ее ребер. Ее лицо было серым, морщинистым и кишело червями — они копошились в ее левой глазнице, вырывались из бесчисленных дыр на ее лице и выпадали из ее рта. Мухи жужжали в ее волосах и в глубине живота. Ее зубы стучали, а пальцы, похожие на палки, искали мясо, чтобы сорвать его с костей, а здоровый глаз блестел влажным полупрозрачным желтым светом.

Стрэнд закричал… закричал и потерял рассудок.

Он уронил лампу и пошел прямо к ней.

Болан сказал то, о чем он даже не подозревал, и схватил лампу как раз вовремя, чтобы увидеть, как Стрэнд нырнул в объятия своей матери. Эти изъеденные червями культи обхватили его, безжизненные пальцы содрали лоскуты кожи с его плеч, черный раскрытый рот прижался к его горлу, и кровь брызнула на ее изуродованное лицо. Она была морем падали, которое нахлынуло на него и потянуло его вниз, утопив в темной могильной сладости.

Болан не колебался.

Он выстрелил прямо сквозь Стрэнда, чтобы добраться до нее. Стрэнд сразу же упал, а затем мама Люсиль, исторгая могильных червей, почву и желчь из своих ран, повернулась к нему. Ее разбитые, обесцвеченные губы оторвались от почерневших и узких зубов, которые щелкали и стучали, и с них свисали веревки из ткани и крови. Она выдохнула тучу жирных мясных мух. Ее глаз нашел его и уставился на него, глаз рептилии, тупиковая ядовитая вселенная хищного, безумного аппетита. И Болан знал, что она выпотрошит его, как лосося, и искупает его в крови, вырвет его внутренности горячими, истекающими кровью пригоршнями и высосет соленый мозг из его костей… если он позволит ей.

— Ляг, Люсиль, — сказал он ей. — Просто ляг.

Но она шагнула, зловонная и злобная туша, усыпанная насекомыми и изрезанная личинками.

Болан прицелился в глазное яблоко и дважды нажал на спусковой крючок. Выстрел 44-го с близкого расстояния смертелен. Первая пуля разнеслa глаз и череп, в котором он находился, на осколки, а вторая пуля раскололa ее лицо прямо посередине. Она зашипела, завизжала и упала, как доска.

А потом лежала неподвижно после того, как ее охватило несколько судорог.

Когда она лежала искривленной, раздробленной кучей, казалось невозможным, что еще совсем недавно она передвигалась на своих двоих. Она была просто гнилой и почерневшей, грязной и мясистой грудой костей и тряпок, кипящих червями. Облако мясных мух поднялось над ней, как пар болотного газа, и все.

Болан поднялся наверх, а затем швырнул керосиновую лампу в стену и поджег этот мавзолей. Он сидел на своей лошади и смотрел, как пламя пожирает ветхий старый фермерский дом, зная, что огонь очищает.

Когда он уезжал, он знал, что этой ночью будет еще один пожар, и гадал, как быстро воспламенится солома.

В конце марта войска заполнили город, возвращая живых мертвецов в могилы. Они прибыли с тяжелыми пулеметами, снайперскими винтовками 50-го калибра, огнеметами и установленными на бронетранспортерах скорострельными мини-пушками, толпами косящими нежить. Следом шли отряды зачистки, устраняя уцелевших особей и прочесывая дом за домом в поисках инфицированных вирусом "Некроз-3". Зараженные уничтожались. Незараженные получали инъекцию экспериментального противовирусного препарата "Тетролизин-Б", подавляющего репликацию вируса в организме носителя.

За семь недель "Некроз-3" оправил на тот свет две трети населения планеты, и почти все мертвецы вернулись в поисках мяса для пропитания.

"Тетролизин-Б", разработанный для борьбы с ВИЧ, оказался пресловутой "волшебной пилюлей". Чума была остановлена в самом начале, но к тому времени города превратились в кладбища.

Эмма Гиллис была готова уйти.

Она видела, как ее соседи заболевают, умирают, а потом возвращаются, чтобы кормиться. Эмма старалась не думать о том, скольких людей они убили. Гас укрепил дом, превратив его в бункер с бойницами, генератором, проволочным ограждением по тщательно заминированному периметру.

Мертвецы никогда бы к ним не прорвались.

Но война кончилась, и Эмма была сыта ею по горло. Последние три месяца она безвылазно проторчала в тесном бункере их аккуратного маленького домика, и была готова его покинуть.

— Сейчас самое время, Гас, — сказала она мужу, жадно наблюдавшему сквозь бойницу за улицами на предмет вражеской активности.

— Пора двигаться дальше.

— Я никуда не поеду, — сказал он.

Боже правый. Мысленно он по-прежнему служил в морской пехоте. Продолжал "играть в солдатиков". Но зомби побеждены. И больше нет причин жить в подполье.

Потом пришли военные. Гас, конечно же, приказал им убираться, пока им не пришло в голову испытывать на доме противотанковые ружья. Они сообщили, что в Форте Кендрикс сотни людей — мужчины, женщины и дети — заново обустраивают свою жизнь. Что там есть свежее мясо, свежие фрукты и овощи. Что вода там без металлического привкуса. И есть медицинская помощь. Настоящая медицинская помощь. Их главный, капитан Макфри — лихой красавец в черном спецназовском берете и с тонкими, как у Эррола Флинна усиками — сказал, что еще там есть электричество и библиотека ДВД-дисков.

— Гас, будь реалистом. Пора уходить.

Тот оглянулся вокруг, бледный, обрюзгший и небритый, в заношенных, выцветших камуфляжных штанах.

— Я не брошу все это. Не брошу мой дом.

Эмма вздохнула.

— Дом? Это не дом, Гас. Это казарма.

Несколько коробок с сухпайком теснились с железными ящиками с боеприпасами, с бутылями с дистиллированной водой, с оружием и предметами для оказания первой медпомощи. Влажная мечта сервайвелиста, но только не дом. Стены завешаны картами, окна заколочены досками, стекла крест-накрест заклеены клейкой лентой. Латунная вешалка у порога обвешана противогазами, водонепроницаемыми плащами и тесьмяными ремнями.

Разве это дом?

Домашнее хозяйство глазами солдата удачи.

Эмма не стала спорить. Она упаковала все, что смогла найти, в небольшой чемодан и нейлоновую сумку, и сложила их у входной двери.

— Я ухожу, Гас. Война кончилась. Пора сложить оружие и браться за пилы и лопаты. Пора строить новую жизнь.

— К черту, — отозвался Гас.

Эмме стало грустно. У нее на глазах хороший человек деградировал, превратился в рохлю-параноика. А вместе с ним деградировали и ее любовь и уважение к нему.

Эмма отодвинула засовы и вышла на крыльцо. Гас сразу же захлопнул за ней дверь и загремел замками.

— Ты еще вернешься, — сказал он.

Нет, не вернусь.

— Ты совершаешь большую ошибку, Эмма, — сказал он ей сквозь почтовую щель.

Тем спокойным, не терпящим возражений голосом, с помощью которого в прошлом он с легкостью добывал деньги и забирался ей в трусики.

— Ты не дойдешь. Погибнешь, даже не добравшись до армейской базы. Ты не способна выживать, и ты знаешь это.

Она не стала спорить.

— Сервайвелизм это твоя тема, Гас, а не моя.

— У тебя просто нет для этого необходимых качеств, Эмма.

— Ты прав, — сказала она, покидая бункер.

Если выживать значит превратиться в крысу, боящуюся покинуть свою нору, то лучше я стану жертвой, Гас. И буду этому рада.

Так здорово было снова оказаться снаружи.

Команды зачистки убрали с улиц тела, и впервые за долгие недели и месяцы в воздухе не пахло моргом. С юга подул ветерок, и Эмма ощутила сладкий аромат весенней растительности, сирени и жимолости. Солнце грело ее бледное лицо, манило к себе.

Она двинулась вдоль по аллее и остановилась под одним из больших дубов.

Слава богу, слава богу, слава бо…

Ветер сменил направление, и воздух сразу же испортился, наполнившись мерзким смрадом бактериального тлена и трупного газа. Запах был не застарелый, а довольно свежий. Влажный и органический, как от протухшего мяса, он ударил в лицо.

Эмма замерла.

Выронила сперва одну сумку, потом другую.

Солнце было у нее за спиной.

Ее тень, как и тень от дуба, падала на аллею. Среди извилистых, переплетающиеся ветвей она заметила… сгорбившиеся, похожие на горгулий, фигуры.

Что-то ударило в затылок.

Раздалось пронзительное чирикание.

Она повернулась, и тут же что-то ударило ей в лицо.

Что-то влажное, шевелящееся и зловонное.

Она смахнула это с себя… окровавленное мясо, кишащее жирными белыми могильными червями. Давясь, отбросила его прочь. От ударившего в нос гнилостного смрада она упала на колени.

Повернула к дереву вымазанное кровью лицо.

Оттуда на нее таращилась ухмыляющаяся дьявольская морда. Тварь щелкнула зубами.

Эмма закричала.

Сквозь бойницу в стене гостиной Гас наблюдал, как его жена уходит прочь. Эмма совершала большую ошибку, и он злился, что она не понимает этого. Злился, что такая сообразительная женщина как она не осознает всей сложности положения.

И это после всего, что он для нее сделал.

Это предательство.

Ему не нужна была армия.

Не нужен был Форт Кендрикс.

Все, что ему нужно, находилось здесь, в убежище, где он был сам себе хозяин.

Гас закурил. Сигареты были лежалые, но он уже не обращал на это внимания. Выдохнув носом дым, почесал щетину на подбородке. На автомате пробежал руками по телу, сделав быструю инвентаризацию. "Смит-Вессон" 45-го калибра в кобуре — "есть". Боевой нож "Кей-бар" в ножнах — "есть". Запасной магазин для…

Какого черта она делает?

Эмма остановилась на аллее. Выронила сумки. Издала давящийся звук, вытаскивая из затылка что-то запутавшееся в волосах.

Гас схватил снайперскую винтовку М-15 и бросился к двери.

Отодвинул засовы и через несколько секунд оказался на улице.

Эмма сидела на заднице, когда что-то спрыгнуло с дерева меньше чем в пяти футах от нее.

Существо заметило Гаса, зашипело и бросилось в его сторону.

Гас замер на месте, шокированный увиденным.

Это был павиан.

Настоящий, мать его, гребаный павиан! С крепким, плотно сбитым туловищем, покрытым косматым бурым мехом. Глаза блестели потускневшим серебром, словно грязные пятаки. Огромные челюсти широко разинуты, клыки обнажены. Он оставлял за собой слизистый след.

Кожа была изъедена огромными язвами, сквозь которые проглядывали кости.

Зомби.

Когда он оказался в десяти футах, Гас автоматически сорвал с плеча М-14 и выстрелил, как его учили на Пэррис-Айленде много лет назад. Пуля 308-го калибра попала обезьяне в левую глазницу, череп разлетелся фонтаном серо-розовой слизи, и труп отлетел назад, кувыркаясь в траве. Из остатков головы, пузырясь, вытекло червивое желе.

— ЭММА! — крикнул Гас. — ЭММА! БЕГИ!

Еще два павиана спрыгнули с деревьев. Потом третий и четвертый. Наверное, еще с десяток сидело на ветвях. Они визжали и рычали, абсолютно разъяренные.

Гас услышал какой-то царапающий, скребущий звук и обернулся. Еще двое тварей были на крыше. Спрыгнули с деревьев на дом.

Гас уложил того, что был в пяти футах от него, развернулся и свалил с крыши другого, у которого была только одна рука.

Он слышал, как кричит Эмма.

Павианы надвигались со всех сторон.

Похоже, это были останки подопытных животных. Вскрытые, рассеченные, очищенные от шкур и обескровленные. Трупные отходы. У одного не было ног, и он скакал на руках. У других, казалось, отсутствовали фрагменты плоти, будто их подвергли биопсии.

В телах были проедены огромные дыры, из червивых шкур торчали кости, вокруг облаками кружили мясные мухи. Кожа с павианьих морд была содрана до розового мяса и серых мышц. Некоторые объедены до костей жуками-могильщиками.

Гас уложил еще двоих, а потом у него не осталось места, чтобы вести огонь, и твари вцепились ему в ноги, царапаясь острыми костлявыми пальцами. Он размахивал своей винтовкой как дубиной, проламывая головы и превращая рычащие морды в кашу, пока весь не покрылся брызгами зловонной красно-бурой жидкости.

Павианы окружили его, скаля зубы.

Гас ждал. Его М-14 была вся заляпана кровью и мерзкой трупной слизью.

Он знал, что Эмма где-то рядом, но не рискнул ее высматривать. Он даже не слышал ее из-за павианьих воплей и визгов.

Чьи-то когти рассекли ему колени, и он размозжил прикладом подернутую плесенью обезьянью морду.

Потом один из павианов укусил его за лодыжку.

Другой, прыгнув вперед, вцепился в левую руку.

Гас с криком выронил винтовку и вытащил здоровой рукой "Смит-Вессон".

Огромный павиан с красновато-коричневой шкурой и выделяющейся белой гривой бросился на него, разбросав в стороны сородичей. Глаз у него не было. Плоть на морде объедена до кости. В широко разинутой пасти поблескивали желтые клыки, длинные и острые. Такими можно было запросто распороть артерию.

Но на что Гас особенно обратил внимание, так это на его живот и грудь. Они были начисто выбриты, и от промежности до плеч проходил разрез в форме буквы Y.

Аутопсия. Этой твари проводили аутопсию.

Истекая кровью, Гас встал к ней лицом к лицу. Остальные образовали вокруг них плотное кольцо.

— ЭММА! — закричал Гас. — ЭММА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Зверь продолжал скалить ему зубы, издавая пронзительные отрывистые вопли.

Гас влепил в павиана три пули, но это только разозлило его.

Он бросился на Гаса вместе с остальными. Павианы ударили со всех сторон, и Гас почувствовал, как тонет в море червивых шкур.

Конечно, Эмма видела, как Гас выбежал из дома с винтовкой в руках. Слышала, как зовет ее, но была занята другим.

Павиан, сидящий над ней на дереве, был явно удивлен встречей с ней.

Он издавал странное пронзительное чириканье.

Присмотревшись, Эмма инстинктивно поняла, что это самка, равно как и другие, сидящие на ветвях чуть выше. А еще она поняла, что все самцы ушли за Гасом.

Вытирая грязь с лица, она боялась сдвинуться с места.

Обезьяна смотрела на нее остекленевшими глазами, ухмыляясь зубастой "клоунской" улыбкой, делая ее похожей на какого-то умалишенного пигмея, ищущего, кого бы насадить на вертел. Почти всю левую половину морды заполнила какая-то жуткая растительность, похожая на могильный грибок. И уже перекинулась на правую. Казалось, она шевелилась.

Эмма услышала крик Гаса.

Его голос словно иглой пронзил ей сердце.

Гас кричал во все горло.

Обезьяна на дереве оскалила зубы и издала высокий раскатистый крик. Леденящий кровь, безумный, и очень похожий на дикий истеричный хохот.

Она швырнула в Эмму чем-то. На аллею рядом с ней шлепнулся… кусок мяса. Зеленоватого мяса, кишащего трупными червями. Обезьяна снова издала тот хохочущий звук, заметив или почувствовав исходящее от Эммы отвращение. Потом запустила черные кожистые пальцы в зияющую обескровленную рану у себя в животе, вытащила новый кусок гнилой ткани и швырнула в Эмму.

Она пригнулась.

Обезьяна расхохоталась.

С бешено колотящимся сердцем Эмма уставилась на этот косматый, клыкастый кошмар. Ее страх явно доставил обезьяне удовольствие, и та показала ей свою улыбку во всем ее идиотском зверином великолепии. Еще никогда Эмма не видела ничего столь отвратительного и оскорбительного.

Эта ухмылка разозлила ее.

Заставила подняться на ноги. Пробудила в ней древний инстинкт хищника высшего порядка.

Обезьяна на дереве перестала хихикать. Она издала угрожающий лай, словно защищая территорию. Все остальные самки возбудились, как по команде. Заверещали, скаля клыки. Стали колотить себя по телу и царапать. Вырывать из себя клочья меха и мертвой ткани, и кидаться ими, как обезьяны кидаются дерьмом.

Эмма тут же вся покрылась этой дрянью.

Она слышала крики, звуки борьбы и постоянное верещание павианов.

— ГАС!

Пятясь от дерева, она сумела развернуться и направиться к Гасу. Но тут по воздуху пролетела обезьяна и сбила ее с ног, отправив кувыркаться по траве. Поднявшись снова на ноги, она поняла, что стоит меньше чем в десяти футах от проволочной ограды с заминированным периметром.

Павиан, атаковавший ее, выскочил вперед на всех четырех.

Морда представляла собой сплошное месиво из шрамов и швов, лопнувших от внутреннего давления и сочащихся бледно-серым гноем и розовым желе. Лоскут кожи вокруг рта был хирургическим способом удален, пятнистые десна и жуткие зубы обнажены.

Эмма понимала, что физически слабее этого зверя, живой он был или мертвый.

Ей оставалось только одно.

Когда зверь с ревом прыгнул на нее, планируя вонзить клыки в горло, Эмма была к этому готова. Она выбросила вперед ногу и попала ему в грудь. Павиан, кувыркаясь, отлетел прочь. Шлепнувшись на задницу, подлетел вверх и приземлился в паре дюймов от колючей проволоки.

Раздался гулкий взрыв сработавшей мины.

Тварь разлетелась дождем крови и мяса.

Клочки попали на Эмму, и она яростно принялась их стряхивать. Волокнистое розовое мясо застряло в волосах.

Эмма закричала.

Когда павианы ударили со всех сторон, Гас выронил "Смит-Вессон".

Упал на землю, и они облепили его.

Не успел он вытащить нож, как десятки зубов вцепились в него, отхватывая куски мяса, разрывая артерии и расщепляя кости.

Он кричал.

Отбивался.

Но тщетно.

Слишком много прожорливых тварей навалилось на него, слишком много ран было нанесено.

Огромный самец потянулся к его мягкому белому горлу и вцепился в него, разрывая плоть. Грик Гаса сменился бульканьем, когда зубы твари пронзили шею.

Павиан тряс его за горло, как терьер крысу. Кровь брызгала во все стороны. Морда твари была заляпана ею до самых глаз.

Звук ломающегося позвоночника был громким, как пистолетный выстрел. Но зверь не отпускал Гаса, обезумевший от крови и вкуса мяса. А может, и от чего-то еще.

Наконец, он бросил тело. На месте горла у Гаса было кровавое месиво из рваных мышц и связок, сквозь которое проглядывали белые осколки позвоночника.

Остальные павианы продолжали в него вгрызаться.

Жевать.

Отрывать лоскуты кожи, клочья мышц и сухожилий. Зубы одной твари измельчали его гениталии. Окровавленные челюсти двух других вытащили из него кишки и стали тянуть в разные стороны. Одни обезьяны дрались и толкались, другие отрывали куски органов и отпрыгивали в сторону с добычей в руках.

Теряя сознание, Гас чувствовал, как его рвут на части и грызут его внутренности.

Самец, вырвавший ему горло, погрузил свои длинные окровавленные клыки ему в череп, пронзив мозг.

И продолжал давить, пока череп не треснул, и пасть зверя не наполнилась кровью.

Эмма отползла прочь, продолжая стряхивать с себя куски тухлого павианьего мяса.

Спотыкаясь, поднялась на ноги.

Когда она отошла подальше от дерева, за ней, скача на всех четырех, бросился в погоню павиан-самец. У него была серебристо-серая грива и длинная борода, выпачканная засохшей кровью и свернувшимся костным мозгом.

Самки завизжали от возбуждения.

Эмма в ужасе уставилась на приближающуюся мертвую тварь.

Шкура и плоть на спине, как и на морде, были содраны до розовых мышц. Вылезшие из орбит глаза походили на яйца, наполненные свежей кровью.

Зверь зарычал на нее.

Эмма напряглась.

Павиан бросился в атаку.

Она принялась наносить ему прицельные удары ногами, стараясь держать на расстоянии, чтобы суметь хотя бы добраться до двери. Сперва ее защита работала — удары ее ботинок пришлись твари в челюсть и голову, отогнав ее назад. Павиан в ярости забегал кругами, рыча и лая. Из пасти, как рвота, лилась розовая пена.

Эмма понимала, насколько сильным может быть этот зверь, воскресший он был или нет. Если павиан ее схватит, она уже не вырвется из его железной хватки и не спасется от этих блестящих клыков.

Ей пришлось удерживать его на расстоянии, пятясь в сторону Гаса и входной двери.

Несколько самок спрыгнули с дерева и визжали от восторга. Они легли на животы, подставив самцу свои безволосые, мозолистые, кишащие личинками задницы.

Эмма продолжала отбиваться ногами от павиана.

Но тот начал уже предугадывать ее движения. Пригнувшись от шквала ударов, прыгнул вперед, вцепился ей в правую голень своими окровавленными челюстями и потянул вниз.

Эмма кричала и отбивалась, лягаясь левой ногой. Боль накатывала жгучими волнами. Павиан не просто кусал ее… он жевал, рвал и метал. Штанина была изодрана в клочья, икроножная мышца пробита… а те зубы вонзались в нее все снова и снова.

С криком и плачем Эмма приступила к последнему "акту неповиновения".

Вместо того, чтобы продолжать лягаться, она подтянула ногу ближе к телу, подтащив вместе с ней вцепившегося зубами павиана. К тому моменту зверь вырвал у нее из голени огромный кусок мяса, и тот болтался из пасти, словно кровавая отбивная.

Ее мозг кромсали раскаленные добела лезвия боли. Эмма схватила зверя за уши и изо всех сил дернула вниз и в сторону. Когда она оторвала его зубы от ноги столь зверским образом, от боли в глазах заплясали черные точки. Но что-то в ней — какой-то первобытный, варварский инстинкт — продолжало бороться.

Действуя инстинктивно, она ткнула большим пальцем твари в глаз.

Погрузила его на всю длину, и глаз превратился в напоминающую гнилой виноград кашицу.

Павиан обезумел.

Он завыл, заскулил, стал биться и извиваться. Потом швырнул ее на спину и запрыгнул сверху, рыча и щелкая челюстями.

Из раздавленного глаза сочилась чернильная жидкость, пахнущая гнилой рыбой.

Павиан прижал Эмму к земле, и она почувствовала, как ей в бедро уперся его короткий и толстый пенис.

Лежа под нависшим над ней зверем, она смогла заглянуть под его мохнатую бороду. Шею опоясывала идеально симметричная выбритая полоса. Было видно серую, зашитую грубой нитью плоть… словно голову твари отделили, а потом пришили обратно.

С криком она ухватилась за косматую голову, в основном, чтобы оттащить от себя эти зубы. Павиан был очень сильным, но она не отпускала его. Под грязным мехом плоть на черепе была пористой и мягкой. Эмма впилась пальцами, и они легко прошли сквозь мясо и ткань, размякшие от тлена.

Павиан завопил.

Забился в судорогах.

Она погружала пальцы все глубже и глубже, по рукам лилась черная жидкость. Ее ногти царапали по внутренней стороне его черепа. Она давила руками его серое вещество, вытягивала наружу комья мозга, вытекающего между пальцев, словно овсяная каша. Брызги черной крови падали ей на лицо.

Павиан откатился прочь с воем и шипением. Верхняя часть его черепа превратилась в комковатое месиво. Он ползал кругами, оставляя за собой влажный, слизистый след. Тело бешено извивалось, словно у него отказывали все невроциты.

Эмма отползла прочь, мокрая и смердящая.

Самки скакали, визжали, молотя по земле костяными кулаками. Одна была без глаз. На самом деле, ее глазницы были зашиты.

Что, черт возьми, все это значит?

Окровавленная, агонизирующая, изрыгающая желчь, Эмма подползла к двери. Кровь. Сколько же везде крови. На траве. На бетоне. На сайдинге.

Эмма поискала глазами Гаса.

Но он исчез.

Его растащили, по кусочку.

Эмма вскарабкалась по лестнице на крыльцо и попыталась справиться с дверной ручкой скользкими от крови пальцами.

Центр по исследованию приматов, вот что все это значило.

Он находился недалеко от города. Активисты, выступающие за права животных, постоянно устраивали там протестные митинги. В хаосе "Некроза-3" о нем забыли. Но вирус, должно быть, переметнулся на особей и реанимировал этих… тварей.

Она слышала визги и лай павианов.

Они шли за ней.

Пальцы продолжали соскальзывать с ручки. Эмма с трудом поднялась на колени, изувеченная голень посылала в грудь импульсы боли.

Ей удалось открыть дверь.

Она вползла в дом, оставляя за собой кровавый след, отмечающий ее передвижение от двора до крыльца.

За спиной жадно верещали павианы.

Оружие. Его было много, и ей нужно до него добраться.

Она захлопнула за собой дверь, навалилась на нее всем весом, и в следующий момент павианы ударили с другой стороны, один за другим. Она вздрагивала при каждом ударе, уперевшись в дверь спиной и изо всех сил стараясь удержать ее. Одновременно ее дрожащие пальцы тянулись к замку.

Тут дверь распахнулась, и Эмма рухнула навзничь.

Поползла по полу, едва не потеряв сознание от боли. Она почувствовала зеленую волну гнилостного смрада, которую гнали перед собой павианы-зомби. Влажного, крепкого и отталкивающего.

Узловатые пальцы царапнули по лодыжке.

Какофония визгов и криков эхом разнеслась по дому.

Одна из тварей схватила ее за ногу, но Эмма сумела вырваться.

Новые пальцы царапнули лодыжку.

Она яростно рванула ружья из шкафа, и они повалились на нее, как домино. Помповое ружье 12-го калибра отскочило от головы, и она поймала его в тот момент, когда павианы схватили ее и потащили в свои прожорливые пасти.

Она развернулась, сжимая дробовик в руках.

Три павиана вцепились ей в ноги.

У одного отсутствовала верхняя часть головы. Блестящий купол обнаженного черепа покрывали отверстия, как от примитивной трепанации. Другая морда была изрыта следами взятых проб и порезами.

Они разинули пасти и с воем бросились в атаку. Эмма выстрелила, передернула затвор и снова выстрелила.

Морды двух павианов разлетелись фонтаном брызг, третий, испещренный дымящимися дырами, заковылял прочь.

Другого Эмма разрезала пополам, еще одному снесла голову.

Разрезанный пополам не умер.

Он пополз вперед, забыв про ноги и нижнюю часть туловища. Сзади волочились лохмотья плоти. Он издавал горлом резкое шипение, глаза горели багровым огнем, пасть хищно разинута.

— Давай, — выдохнула Эмма, обливаясь слезами. — ПОДХОДИ И ВОЗЬМИ! ДАВАЙ, УБЛЮДОК! ПОКАЖИ, НА ЧТО СПОСОБЕН!

Павиан, естественно, не нуждался в уговорах.

Он пополз вперед, и Эмма разнесла ему голову на мелкие кусочки. Это остановило остальных. Они потеряли к ней интерес, переключившись на разбросанное вокруг мясо. Набросились на останки сородичей. Принялись лакать кровь, поедать мозги и глодать кости.

Они отвлеклись.

Теперь самое время.

Эмма посмотрела на свою разорванную голень, вокруг ноги натекла лужа крови. Господи, ей нужно что-то сделать, пока она не потеряла сознание от кровопотери.

Павианы не обращали на нее внимания.

Очень медленно она двинулась к аптечке рядом с оружейным стеллажом. Тихо взяла пластиковую коробку, открыла. Дрожащими пальцами забинтовала голень и заклеила пластырем.

Время от времени павианы поворачивали к ней свои окровавленные морды и рычали, но не более того.

А теперь нужно убираться отсюда.

А Гас? Господи, что с Гасом?

Ей сейчас не до него. Она отогнала от себя эти мысли. Остыла. Подавила эмоции. Ей нужно выжить, бороться до последнего. Самый простой выход — через столовую на кухню. Если доберется до туда, то сможет выскользнуть через заднюю дверь и доковылять до гаража. Ключи от него и от "Джипа", стоящего внутри, у нее в кармане. А потом бросок до Форта Кендрикс.

С трудом сглотнув, она двинулась к проходу, ведущему в столовую.

Поползла, сидя на заднице.

Павианы по-прежнему не обращали на нее внимания.

Добравшись до прохода, последний раз задержала на них взгляд, убеждаясь, что им не до нее. Так оно и было. Еды хватало. Казалось, голод являлся их главной движущей силой.

В столовой был коротковолновый радиоприемник.

Но она побоялась посылать сообщение.

Пришлось бы говорить во весь голос.

Она втолкнула себя в кухню. Почти на месте, слава богу, почти на месте.

Кухня.

Сейчас она больше напоминала склад, заставленный ящиками с сухпайком, дистиллированной водой, сигнальными факелами, радиодеталями и…

Эмма услышала торопливый топот.

Хриплое дыхание.

Развернулась на заднице и оказалась лицом к лицу с особенно крупной обезьяной, выпятившей грудь вперед.

Это был мандрил.

Крупный зверь, похожий на лохматого павиана, с желтовато-коричневой шкурой, красным блестящим носом, и ярко-голубыми полосками, веером расходящимися по щекам. Эмма вдруг поняла, что смотрит ему прямо в глаза. Они были холодными, водянистыми, алого цвета. Верхняя часть черепа удалена, мозг обнажен.

Она не хотела думать, что делали с этим животным, как и не хотела думать, что оно может сделать с ней.

Зверь вышел вперед на четырех лапах, с важным, высокомерным видом.

Обнажил зубы, широко зевнул и издал пронзительный крик, на который тут же отозвалось с десяток других визжащих голосов.

Эмма облизнула губы.

В груди зверя зияла дыра, сквозь которую виднелись кости. Невероятно, но он еще был способен двигаться.

Эмма вскинула дробовик.

Мандрил бросился на нее.

Она спустила курок.

Ничего.

Передернула затвор, снова спустила курок, и тут тоненький внутренний голосок напомнил, что она уже израсходовала пять патронов.

Пять.

Вот, что нужно знать про "Моссберг 500", — вспомнила она слова Гаса. У него пятизарядный магазин, так что если хочешь им пользоваться, носи "запаску". Это сокрушительное оружие, Эмма, но только пока в нем есть патроны.

Черт.

В отчаянии Эмма попыталась выстрелить снова.

В следующее мгновение мандрил оказался над ней.

Со страшной силой схватил ее и, ударив головой об пол, лишил способности к сопротивлению. Потом схватил за волосы и, размахивая, как куклой Барби, стал молотить об шкафы, об стол, об зеленый металлический ящик с патронами.

К тому моменту Эмма почти лишилась сознания.

Мандрил, казалось, был доволен.

Живой он был или мертвый, ему нравилась женская покорность.

Эмма подняла на него мутные глаза.

И увидела, как ярко-красный пенис мандрила выпускает ей в лицо холодную струю мочи, помечая ее. Едкая жидкость хлынула ей на щеки, обожгла глаза, оставила на губах кислый, тошнотворный привкус.

Запах выбил из нее последние крохи сознания.

Мандрил, радостно кряхтя, потащил ее из комнаты.

Очнулась Эмма в подвале.

Каждая клетка ее тела была пронизана болью, но хуже всего…

Что за черт?

Она лежала лицом вниз, и кто-то пихал ее сзади, имитируя половой акт. Ее первым побуждением было сопротивляться, вырваться на волю. Но она была все еще одета, поэтому не похоже, что проникновение имело место.

Подожди-ка.

Вокруг сидело несколько павианов, держась на почтительном расстоянии, потому как ею овладел мандрил. Она знала, что мандрилы это не павианы, всего лишь их близкие родственники. Крупнейший в мире вид обезьян, и этот зверь был в стае павианов альфа-самцом.

Он имитировал половой акт с ней, показывая тем самым свое превосходство.

Зверь заверещал.

Павианы завопили и залаяли.

Самки занимались тем, что выковыривали личинок друг у друга из шкур и поедали их.

Эмма понимала, что паниковать нельзя.

Многое зависело от того, что она сейчас сделает.

Она осмотрелась. Рядом была печь, аккуратно сложенные дрова. И топор. Обоюдоострый топор. Гас всегда держал его наточенным. Бумагу можно резать.

Мандрил спрыгнул с нее.

Павианы зарычали на него, он тоже зарычал и завизжал, прогоняя их прочь, вверх по лестнице. Потом сел на корточки. В его мехе ползали насекомые. Он стал изучать самок.

Свой гарем.

И Эмма теперь была одной из них.

Она собралась с силами. Сейчас или никогда. Она должна дотянуться до топора, а если не сможет, то так тому и быть.

Мандрил отвернулся от нее.

Сейчас!

Эмма вскочила на колени, не обращая внимания на боль. Метнулась к поленнице. Самки залаяли. Мандрил взревел и бросился за ней.

Эмма схватила топор обеими руками и размахнулась, что было сил.

Мандрил прыгнул на нее, разинув пасть.

Топор опустился.

Рассек обнаженный мозг зверя, вошел между полушарий, разделив их пополам. Мандрил запрыгал туда-сюда, хватаясь за торчащий из головы топор. Задрожал. Законвульсировал. Исторг пузырящееся черное желе, и рухнул замертво.

Двое самок бросились бежать.

Третья повернулась, готовая к бою.

Прыгнула на Эмму.

Вытаскивать топор из мандрила не было времени. Самка сбила ее с ног, и в следующее мгновение они сцепились в драке. Самка была сильной, но Эмма дралась с маниакальной яростью. Она взобралась на самку сзади, и сделала единственное возможное в данной ситуации.

Укусила ее в горло.

Впивалась зубами все глубже, пока рот не наполнился черной, густой кровью.

Самка завизжала, затряслась и, наконец, осела под весом Эммы.

Залитая павианьей кровью и нечистотами, Эмма освободила топор и отсекла самке голову.

Потом упала на колени, и ее вырвало.

Она поднялась наверх, готовая к бою.

Рубашка и брюки почернели от обезьяньих нечистот, на шее и лице запеклась кровь. Под ногтями застряли кусочки плоти.

Но другие павианы не нападали.

Держались от нее на расстоянии.

Кряхтели, повизгивали и скулили, когда она проходила мимо.

От Эммы пахло тленом, трупной слизью и обезьяньей мочой. Возможно, они чувствовали исходящий от нее запах мандрила и крови сородичей.

Снаружи доносился грохот.

Шум стрельбы.

Военные вернулись.

Слава богу.

Эмма прошла мимо съежившихся павианов-зомби к двери, по-прежнему сжимая в руке заляпанный кровью топор. Избитая, исцарапанная, искусанная, она хромала, но продолжала идти.

Ты не способна выживать, и ты знаешь это.

У тебя просто нет для этого необходимых качеств, Эмма.

Черта с два, — подумала она, выходя на крыльцо. Увидела лежащих повсюду мертвых павианов. Некоторые свисали с ветвей деревьев.

Она помахала солдатам в БТР.

Один из них направил на нее мини-пушку.

— Подождите… — начала было говорить Эмма.

Мини-пушка была способна производить примерно шесть тысяч выстрелов в минуту. За считанные секунды две сотни пуль прошили Эмму, разорвав ее в клочья.

На землю упали лишь отдельные фрагменты.

Все, что осталось от Эммы.

— Никогда раньше не видел зомби с топором, — пробормотал сидящий за мини-пушкой солдат.

Капитан Макфри расхохотался.

— Ты здесь еще и не такое увидишь, сынок.

БТР покатил дальше по улице. Зачистка продолжалась.

Парня звали Блейн. У него было доброе сердце, но с головой непорядок. Он был чертовски наивный, и Кэбот использовал любую возможность, чтобы напомнить ему об этом. О том, как все работает, и о его месте в более широкой схеме вещей, и о том, что ему лучше не облажаться, потому что слишком многое зависит от этого.

— Но я не понимаю, — воскликнул пацан. — Почему я? Почему я заслужил что-то подобное? Я кого-то разозлил? Чертово дерьмо.

Когда мясо было загружено в кузов грузовика, Кэбот закурил сигарету и вздохнул.

— У всех есть шанс, малыш. Ничего личного. Но в Хэллвилле мы все делаем свою работу. Ты, я, все. Я езжу туда раз в месяц.

— Да, но в кузове грузовика…

— Не беспокойся о том, что находится в кузове грузовика.

Кэбот знал, что парню это не нравится, знал, что он думал, что, возможно, это немного по-варварски и, может быть, более чем немного нецивилизованно. Но эти слова потеряли смысл здесь, в дивном новом мире. С тех пор, как Биоком начал сметать людей в могилы и снова воскрешать их, все изменилось. Нравственность, этика, гуманность… абстрактные понятия. Теперь страна стала кладбищем.

Нет, он не собирался раздувать эту тему.

Парень был не очень умен, но и не настолько глуп. Кэбот не собирался напоминать ему, какой была его жизнь до того, как патруль обнаружил его там, в Мертвых землях и привез его жалкую задницу в Хэллвилль. Как город залатал его, помог прийти в себя, накормил его, дал ему подушку под голову и крышу над головой. Они сделали это, потому что они нуждались в нем, и он нуждался в них, и он казался нормальным парнем.

Совет поступил с ним правильно.

А теперь — милость за милость — пора заработать себе на жизнь.

Чам вышел со склада в грязном комбинезоне, его глаза были похожи на кровоточивые открытые раны.

— Ладно, Кэб. Ты загружен. Не принимай все близко к сердцу.

— Это мой крест, — уныло ответил Кэбот, туша сигарету и смотря, как над озером расстилается туман.

Чам схватил его за локоть и сказал:

— Я серьезно, Кэб. Наблюдай за парнишкой. Не спускай с него глаз.

— Конечно.

Затем Чам ушел, а Кэбот остался стоять там, чувствуя легкую слабость в колене. Затем он откашлялся.

— Ладно, малыш. Погнали.

Блейн все пытался совладать с собой, но у него плохо получалось. Он замер, и Кэбот взял его за руку и повел к укрепленной сталью кабине большого "Фрейтлайнера".

— Расслабься, малыш, — сказал он. — Просто представь, что доставляешь говядину мяснику. Потому что именно это ты и делаешь.

Это все так забавно, — подумал Кэбот, ведя машину. Всего пять лет назад мир был полон городов, населенных людьми, а теперь не осталось ничего, кроме множества кладбищ и городов-призраков, кишащих ходячими мертвецами. Несколько отдаленных городских кварталов, таких как Хэллвилль и Мокстон, замурованных, словно средневековые города, защищающих себя от предстоящей осады. Когда-то человечество управляло Землей, но теперь оно скрывалось в крысиных норах и скрещивало пальцы, делая подношения Червивым, чтобы они были счастливы.

После того, как за ними закрылись ворота, Хэллвилль растворился в тумане, и их окружило запустение. Разрушенные городки и разрушающиеся фермерские дома, заросшие поля и разбитые машины, перевернутые грузовики. Знаки в виде черепа и скрещенных костей, предупреждающие неосторожных людей держаться подальше от Мертвых земель. Больше ничего. Только туман, ночь и все, что их ждало.

— Как далеко? — поинтересовался Блейн.

— До высадки? — Кэбот пожал плечами. — Двадцать миль. В этом супе мы должны ехать осторожно. Если попадем в аварию, мы окажемся в полной заднице.

— У него есть название? У этого места?

— Уже нет. Это просто город-призрак.

Кэбот проехал дальше, чувствуя, как "Фрейтлайнер" мурлычет под ним. Он был прочным и устойчивым с "22 °Cummins" под капотом. Для средних нагрузок он был маленьким, по сравнению с некоторыми грузовиками, с которыми он работал, но в крайнем случае сойдет. Кабина была укреплена приклепанной стальной обшивкой, а боковые окна теперь были не более чем прорезями для оружия, лобовое стекло было лишь немного больше, и все это было ударопрочным оргстеклом. Кабина была бронирована, как танк, и это было то что надо.

Туман становился все плотнее, он клубился и скручивался, проносясь мимо них дымящимися складками и простынями. Получалось, что в свете фар они не могли ничего разглядеть, кроме неровных контуров кривых черных деревьев и нескольких ржавых машин на обочине дороги. Ничего другого, кроме тумана, обволакивающего и окутывающего их, вырывающегося на них, как пар из котелка. Время от времени Кэбот замечал движущиеся фигуры и тени, но не осмеливался упоминать об этом. Малыш нервничал. Он ерзал на своем месте, и казалось, что у него вот-вот родятся щенки.

— Но почему ты это делаешь? — спросил его Блейн.

— Это? Потому что раньше я был водителем грузовика, и это у меня хорошо получается. Если тебе нужен груз, путь которого лежит через труднопроходимую местность, я — тот парень, который справится с этой работой. Я ни на что другое не годен.

Кэбот рассказал ему, как это было в былые времена: грузовики с морозильными камерами с техасской говядиной из Канзас-Сити, платформы с комбайнами в Бойсе, автоцистерны для испытаний до Литл-Рока.

— Был везде и все тащил, малыш. Это не так уж и сложно. Не совсем.

Блейн изучал стойку помповых ружей.

— О, это другое, я думаю.

Кэбот пожал плечами. Может, парень все-таки не такой тупой.

Он ехал дальше, прорезая туман, всю дорогу держа грузовик на пониженной скорости. На дорогах было чертовски много обломков и мусора. Несколько лет назад они использовали большой погрузчик, чтобы свалить все обломки в канаву или на обочину, но время от времени какой-нибудь идиот пытался пересечь Мертвые земли или обогнуть их, и превращал свой пикап в гниющую громаду и создавал еще одну опасность для водителей.

Блейн выпрямился, выглянул в окно и попытался поймать что-то в зеркало заднего вида. Затем уставился на Кэбота.

— Ты видел это?

— Что?

Малыш сглотнул.

— Не знаю… Мне показалось, что я увидел женщину, стоящую у разбитого фургона. Похоже, она держала ребенка.

— Там? — Кэбот нажал на педаль газа, заставив грузовик двигаться немного быстрее. — Здесь нет ни женщин, ни детей.

— Но я подумал…

— Может, ты что-то и видел, но, черт возьми, это была не женщина, и то, что она держала, не было ребенком. Ты должен это понимать.

— Но она не выглядела… плохой.

— Некоторые из них не кажутся опасными, пока не подойдешь поближе, не увидишь их глаза и не почувствуешь исходящую от них вонь.

Вот и снова он стал чертовски наивным. Иисусе. Парень хорошо знал об этом. Он попал в переплет в Мертвых землях, когда он и несколько других выживших попытались проскользнуть через них в фургоне. У реки Карп у них лопнула шина. Этот город был так же наводнен Червивыми, как мертвая собака личинками. И да, сравнение было уместным. Парень сбежал, а остальных растерзали прямо там. Он скрывался ночью и перемещался днем ​​больше недели. Именно тогда патруль из Хэллвилля, который занимался зачисткой отставших, наткнулся на него и вернул его…

Кэбот дернул руль вправо, чтобы объехать разбитый минивэн, и чуть не врезался прямо в перевернутый автобус Грейхаунд, торчащий из канавы, как ракета из шахты. Он немного подвинул грузовик, дергая колесо из стороны в сторону, чтобы взять его под контроль. Как только он это сделал, из тумана появилась нечеткая фигура. Они оба заметили ее на долю секунды, прежде чем она с грохотом слетела с "Фрейтлайнера" и исчезла.

— Господи! — сказал Блейн. — Ты убьешь нас!

Кэбот засмеялся.

— Не парься, малыш. Я могу вставить нитку в гребаную иголку этой деткой. Расслабься.

Но парень не расслабился, и Кэбот это видел.

Он не мог спокойно сидеть, как будто его шорты были полны муравьев. Он постукивал пальцами по коленям и ерзал, глядя в иллюминатор. Кэбот слышал, что он дышит очень часто, как будто был на грани гипервентиляции. На его лице выступил пот.

Затрещала рация, и парнишка подпрыгнул.

Сначала были одни помехи.

— Седьмой? Ты там жив? Ответь мне.

Кэбот схватил микрофон.

— Привет, приятель. Нам осталось минут десять.

— Как туман?

— Как суп.

— Есть что сообщить?

Кэбот выглянул в туман.

— Немного. У нас тут разбитый автобус, это опасно. Видел парочку отставших, правда, без цифр. Все чисто.

На мгновение воцарилась тишина.

— Как твой напарник? Как Блейн?

Блейн вздохнул и покачал головой.

— Ему это не очень весело, приятель, — сказал Кэбот, подмигивая парню. — Сидит с кислым взглядом, как будто у него в заднице дилдо около семи дюймов, и он не может избавиться от него.

Чам захихикал.

— Понятно, веди себя хорошо, Кэб. Отбой.

— Почему ты это сказал? — спросил Блейн Кэбота. — Это прозвучало по-гейски.

Но Кэбот так и не ответил ему, потому что в кузове грузовика внезапно раздался глухой стук. Затем что-то вроде удара рукой по задней двери и глухой стон, как будто кому-то было больно.

Блейн сжал кулаки. Его затрясло.

— Просто наш груз, парень, — сказал ему Кэбот, ухмыляясь. — Должно быть, просыпаются. Наркоз, видимо, больше не действует. О'кей. Нам лучше поспешить и доставить наших поросят на рынок.

Все началось с микроба в Кловисе, штат Нью-Мексико.

Роботизированный спутник под названием BIOCOM-13 отбирал пробы верхних слоев атмосферы на наличие микроорганизмов возможного внеземного происхождения. Где-то в процессе он нашел микроб, проанализировал его, запечатал в вакуумной банке, а затем приступил к извлечению сердцевины из метеорита. Задолго до того, как обслуживающая бригада смогла подняться туда, BIOCOM-13 попал на быстро убывающую орбиту и упал на Землю.

Он разбился возле Хлодвига, и его склянки с образцами лопнули при падении. В некоторых из них были бактерии земного происхождения, в некоторых — экзотические споры плесени и вирус. Из-за спутника вирус стал известен как "Биоком". Позже выяснилось, что вирус не с Земли. Ученые предположили, что он дрейфовал сюда, возможно, прилипнув к камню или пылинке космической пыли, во время путешествия через глубокий космос, которое могло длиться десять тысяч или десять миллионов лет.

Вероятно, он никогда бы не упал, если бы спутник не захватил его.

Экзобиологи НАСА давно говорили, что вероятность патогенеза в результате контакта с чужеродным микробом минимальна. Что внеземные агенты, такие как бактерии, грибы, простейшие и многоклеточные паразиты, развиваются по-разному и не имеют общих биохимических или клеточных черт с земными типами. Следовательно, для человека было более вероятно заразиться голландской болезнью вязов или ржавчиной пшеницы, чем инопланетным микробным агентом. Но Биоком был вирусом. И НАСА исключило вирусные агенты из списка. У вирусов нет собственного клеточного аппарата; они преобразуют организм хозяина, чтобы воспроизводить себя. Итак, вирус есть вирус, независимо от того, откуда он появился. Это подходит к любой химии.

И никто не знал, откуда появился Биоком.

Первый контакт был в Хлодвиге, и оттуда он распространился во всех мыслимых направлениях, имитируя легочную чуму и за шесть месяцев отправив в могилу две трети населения мира. Но они там не остались.

Они начали подниматься.

Они выбрались из своих могил, питаясь мертвыми и живыми и распространяя вирус, как обычную простуду. Тебя укусили — ты умер. И если ты умер, то скоро вернешься с целым набором новых кулинарных импульсов.

Конечно, сначала никто не поверил.

Зомби? Восстание мертвецов? Полная чушь. Забудьте это вместе с инопланетянами на льду в Розуэлле и снежным человеком, который гадит в лесах Орегона. Но байки никуда не делись: они распространялись. От Флориды до Мэна, от Мичигана до Техаса, мертвых становилось больше. И это было незадолго до того, как видео с ними разошлось по всему интернету. Одно, в частности, было выложено на YouTube. Оно набрало так много просмотров, что сервер накрылся.

На видео был Кловис, штат Нью-Мексико.

Поначалу зернистое видео, снятое с помощью прибора ночного видения, казалось почти комичным, как что-то типа мультфильма Гэри Ларсона о живых мертвецах: мужчины в халатах и ​​пушистых тапочках, женщины в пушистых ночных рубашках с бигуди в волосах, все бродят по улицы посреди ночи. Потом были добавлены дневные кадры, и стало жутко. Мужчины, женщины, дети. Некоторые были совершенно обнажены, а некоторые одеты в погребальную одежду, бледные, разлагающиеся, кишащие паразитами. Они выходили с кладбищ и вылезали из-под могильных плит и ящиков морга. Их лица были серыми и покрытыми морщинами, плоскими, с мертвенно-белыми или ярко-красными глазами, наполненными коварным, злобным разумом, и узкие зубы, торчащие из сморщенных черных десен, стучали и скрежетали, ища, кого укусить.

Вот тогда-то люди и забеспокоились.

И когда распространились видео, на котором голый маленький мальчик с ярким черным швом после вскрытия, который тянется от горла к промежности, пожирает мертвую кошку, или видео с раздутой женщиной, кормящей грудью своего опухшего, почерневшего младенца, в то время как трупные личинки извиваются в ее забитых грязью волосах… ну, началась паника. Власти все отрицали, но слухи все равно распространялись, и никто не верил в то, что им втирало правительство, потому что к тому времени все они видели ходячих мертвецов. Биоком заполонил кладбища, и умершие возвращались, стуча в двери и окна глубокими ночами в приступе голода.

Шесть месяцев спустя… мир исчез.

Биоком стал отличным ластиком, который очистил доску мира. Мир, который был борющимся, непослушным ребенком, потерял свою невинность практически за ночь и превратился в ненормального взрослого, который ежечасно гадит и ссыт на себя, а его разум теряется во всасывающем черном водовороте слабоумия, безумия и воскрешения.

Чума заполнила кладбища и снова опустошила их — именно так и было. Многие заразились чумой, но выжили. Но выживание оставляло маленький прощальный подарок: бесплодие. Все мужчины и женщины старше тридцати лет потеряли способность иметь детей. Молодые и мужественные стали тем, что нужно было защищать и оберегать. Без них не было детей, а без детей — будущего.

И это было пять лет назад. Пять долгих, тяжелых, жестоких лет.

Это была реальность, которой Кэбот и другие в Хэллвилле жили изо дня в день. Это была горькая пилюля. Некоторые люди просто с трудом переживали это. Они теряли рассудок, бушевали, уходили в себя — становились невидящими дышащими куклами. И многие из них порезали себе запястья или вставили пистолет себе в глотку.

Но при этом многие другие не свернулись клубочком, как испуганные детишки. Они выжили. Они приняли новую реальность. Они адаптировались и победили. Не только в Хэллвилле, но и в таких городах, как Мокстон и Пикс-Вэлли, Слоу-Крик и Нипивана-Фолс. Они приняли тот факт, что новый мир — это не тот мир, который знали они или их родители. Новый мир ничего не предлагал выжившим; за все, от еды до укрытия и ведра, в которое можно пописать, нужно было бороться, нужно было вырвать его из твердой земли или отобрать у тех, у кого это было.

Выживание.

Простая концепция, в которой человечество очень хорошо разбиралось.

Кладбища и города-призраки.

Между ними в ловушке оказались несколько борющихся очагов человечества. В Хэллвилле все находилось в ведении Совета. Они принимали все решения. Парням вроде Кэбота не нравилась идея выгонять больных, старых и слабых в Мертвые земли и города-призраки, но другого выхода не было. Если не давать Червивым мяса, они придут за ним сами.

Итак, Кэбот, как и многие другие, делал то, что ему говорили.

В конце концов, всегда лучше быть в кабине грузовика, чем в кузове.

Из тумана возник город-призрак — скопление гробниц, окутанных лоскутами белого пара. Фары пробивались сквозь туман, но ни один из них особо не разглядывал то, что они могли обнаружить на безлюдных участках и заваленных листвой улицах. Над городом нависла пелена прошедших лет и дрожащей злобы, такая же густая и ощутимая, как и сам туман.

— Вот и все, малыш, — сказал Кэбот сухим и хриплым голосом. — Здесь мы сбрасываем наш груз.

Блейн промолчал.

Он молчал уже некоторое время. Он был таким же тихим и неподвижным, как окутанные туманом улицы, простирающиеся вокруг них. Кэбот следил за Блейном, который с каждой милей становился все более напряженным, каждый его мускул был напряжен, челюсти крепко сжаты, а на лице у него выступил пот.

Кэбот толкнул грузовик дальше в город-призрак.

Краем глаза он уловил тени, уходящие в туман, один раз ему показалось, что он видел глаза, блеснувшие красным в свете фар. Он делал это много раз, но даже после стольких поездок легче не становилось. Трясущейся рукой он затолкал в рот еще одну сигарету; его пальцы так сильно дрожали, что он едва смог зажечь ее.

Фары "Фрейтлайнера" открывали город дюйм за дюймом: пыльные окна пустых магазинов, покрытые паутиной лобовые стекла брошенных машин, ржавеющих у бордюров, гниющие дома, ненадежно опирающиеся на лужайки, заросшие сорняками. Повсюду лишь заброшенность и запустение — американская мечта превратилась в гниль и разорение.

Груз в кузове грузовика грохотал и раскачивался в темноте, пытаясь выйти из наркотического ступора.

Кэбот вытащил сигарету, притворяясь, что не слышит их. Притворяясь, что он не чувствует, как плоская, злобная атмосфера города вторгается в него и делает его холодным и белесым внутри.

— Еще один квартал, — сказал он. — Мы окажемся в центре и там избавимся от нашего груза.

Блейн что-то пробормотал себе под нос.

— Что говоришь, малыш?

Он сглотнул, затем вздохнул.

— Я сказал, что город не сильно изменился. Просто постарел. Разложился.

Кэбот уставился на него.

— Ты был здесь раньше?

Блейн кивнул.

— Это Мэттаван. Вот откуда я появился. Именно отсюда мы бежали в ту ночь, когда сломался наш фургон.

— Почему ты раньше об этом не говорил?

— Меня никто не спрашивал, — oн покачал головой. — Когда я начинал говорить об этом, меня затыкали. В Хэллвилле меня все затыкали. Они говорили, что я сейчас здесь. Неважно, откуда я пришел. Мы все откуда-то пришли.

Кэботу это не понравилось. У него в животе шевельнулось ужасное предчувствие.

— Мы прятались в подвале три года, — сказал Блейн. — Мы добывали пищу днем. Мертвецы тоже были на улице днем, но не так много, как ночью. Ты когда-нибудь замечал, насколько они вялые и отупевшие днем? Но ночью…

— Парень, ты должен был кому-то рассказать.

— Никто бы не послушал. Теперь я вернулся. Я дома.

Теперь Кэбот вытирал пот со своего лица.

— Конечно, малыш. Но это не дом. Уже нет. Это кладбище.

А затем Блейн протянул руку и быстро открыл замок на своей двери, распахнул ее и выскочил. Кэбот вскрикнул, поймал парня за локоть, но он вырвался и убежал.

— Дерьмо!

Кэбот нажал на тормоз и остановил грузовик, который закачался на своих листовых рессорах. Он закрыл дверь парнишки, чувствуя запах мерзкой и грязной вони тумана.

Затем он сам выпрыгнул, оглядываясь по сторонам.

— ПАРЕНЬ! — крикнул он. — ВЕРНИСЬ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ? ВЕРНИСЬ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ!

Его голос эхом разнесся в туманной тьме, но в ответ была лишь тишина. Туман заполнил лучи фар и стоп-сигналы, клубясь и дымясь. В искривленных дверных проемах столпились тени, воздух был сырым, тяжелым и зловонным.

Кэбот вытер с лица каплю пота, его дыхание участилось.

Может быть, Блейн был наивен и просто глуп, но он не был. Кэбот знал, что это не просто пустой мертвый город. Там были они, и их было много. Даже сейчас он чувствовал, как их зловещие глаза скользят по нему, оценивая его.

Они хотели то, что было в кузове грузовика.

Но они могли забрать все, что захотят.

Кэбот начинал сначала так, потом эдак, каждый раз останавливаясь, не осмеливаясь идти дальше. Через дорогу был парк. Он мог различить очертания горок, качелей, перевернутых качелей, возвышающихся в тумане, как буровая вышка. Это красноречивее, чем что-либо еще, говорило все, что нужно было сказать о пустоши, которой стал город, о вымирании людей, которые когда-то там жили.

Возле парка был маленький домик, и Кэбот подумал, может быть, мальчишка пошел туда, и подумал, может ли это быть так просто.

Он перешагнул через бордюр в длинную желтую траву, которая поднималась выше его икры. Он едва мог дышать. Он слышал, как грузовик работает на холостом ходу, а над деревьями дует ветер. Повсюду ползали тени, и в каждой таилась смерть. Дом был обветшалым, развалившимся и серым. Одинокий монолит, окутанный тьмой.

Он двинулся дальше во двор, треск сухих листьев под его шагом заставил что-то сжаться внутри него. Он увидел во дворе ванночку для птиц, на которой повисли увядшие лианы. Входная дверь дома висела на петлях, тьма за гранью зловещей и сливающейся.

Именно тогда Кэбот увидел, что он не один.

Из одного пыльного окна наверху на него смотрело белое лицо. Его глаза были черными и блестящими. Он чуть не упал, пятясь назад. Фигура наверху начала яростно бить руками по окну.

— Черт, — сказал Кэбот и побежал обратно к грузовику.

Он забрался внутрь и заперся, и только тогда снова задышал.

Теперь его трясло сильнее, чем Блейна, все внутри него стало рыхлым и жидким. Он знал, как это работает. Он точно знал, как они работают. Парень был ценен для Хэллвилля. Им нужны были молодые и сильные, потому что они могли рожать детей, а Хэллвиллю были нужны дети. Им нужно было следующее поколение, иначе все было кончено. К следующему дню рождения ему самому исполнится шестьдесят, а дни его деторождения давно закончились. Он был таким же бесплодным, как и все остальные. Не такой ценный, как парнишка. Он не был стар, но старость приближалась, а когда ты больше не приносишь никакой пользы в Хэллвилле, тебя сажают в грузовик.

Поэтому и появились патрули.

Им нужны тела. Они нашли всех, кого могли, и привели их. Затем Совет решил, полезны они или нет. Многие из них были полезны. Люди с профессиями: врачи, плотники, каменщики, инженеры. Но остальные… алкоголики, наркоманы, старики, тунеядцы, преступники, больные… они не прошли отбор, и их загрузили в кузов грузовика и отвезли в город-призрак. Это осчастливило Червивых.

А теперь Кэбот облажался.

Он потерял парня.

Совету это не понравится. Он думал о том, чтобы позвонить, но боялся. Он будто слышал Чама: Ты потерял пацана? Что ж, это настоящая пизда, Кэб. В следующем месяце он собирался жениться на Лесли Рул. Держу пари, у них бы родились красивые дети. Ну что ж. Дерьмо случается. Скинь свой груз и возвращайся. Совет захочет поговорить с тобой.

Дерьмо.

Совет захочет поговорить с тобой.

— К черту, — тихо сказал Кэбот.

Он вытащил из стойки дробовик и наполнил карманы дополнительными патронами.

Он собирался туда.

На кладбище Мэттаванa.

Он собирался найти парня.

Ночь и туман.

Кэбот двигался сквозь туман, понятия не имея, куда идет. Это была глупая затея, и он знал это, но возвращаться с пустыми руками… ну, это просто не вариант. Он прошел через заборы, покрытые черной плесенью, пересек заросшие дворы, где детские пластмассовые игрушки, обесцвеченные мрачным потоком лет, были запутаны в сорняках. Он скользил по рядам гниющих домов с разбитыми окнами и крышами, покрытыми плесенью.

Все идет нормально.

Он рассеял темноту фонариком, луч которого отразился от клубящегося тумана. Иногда он видел очертания. Иногда это были просто деревья или кусты, а иногда — что-то другое. Он пользовался фонариком экономно, включая его и так же быстро выключая. Червивыe были там. В Мэттаване было темно, его освещали только туман и бледный лунный свет, просачивающийся сквозь него. Свет любого рода привлечет их сразу, как уличный фонарь мотыльков. Им не очень нравился свет, но когда они его видели, они знали, что это означает добычу.

Кэбот попытался сосредоточить свои мысли, попытался придумать какой-то план.

Куда бы пошел пацан? Он жил где-то в этой сточной канаве, только он никогда не особо разбирался в том, где это было. А что случилось в грузовике? Неужели он все это спланировал, или вид этого места просто взволновал его?

Он не мог знать, что мы едем в Мэттаван. Никто его больше так не называет. С тех пор, как он умер, это просто город-призрак.

Но на это не было времени.

Кэбот тут же решил, что все, что он может сделать, это обойти территорию, все обдумать, а затем направиться к грузовику, прежде чем он станет чьим-то обедом. Если он не сможет найти пацана — а он почти уверился в этом — тогда он придумает какую-нибудь историю, все, что угодно, чтобы выставить себя в хорошем свете, а Блейна — в плохом.

Здравая мысль.

Кэбот двинулся по улице, заполненной ржавыми автомобилями и грузовиками. Некоторые разбились о деревья, другие вылетели за бордюр и заглохли на лужайках. У многих за колесами были кости, собранные птицами. Город был диким: живая изгородь и кусты поглощали участки, гаражи покрывались плющом, дворы тонули в зарослях сорняков и соломенно-желтой дьявольской травы. Повсюду валялись ветви деревьев.

Он продолжал двигаться, настороженно высматривая все живое… по крайней мере все, что движется. Туман все исказил. Превратил деревья в подкрадывающиеся фигуры, а пожарные гидранты — в сидящие на корточках.

Он остановился.

Сзади послышались шаги… медленные, размеренные.

Он обернулся, спрятав фонарик в карман, теперь обе руки сжимали дробовик. Он ждал за живой изгородью, готовый. В воздухе разлился теплый смрад тухлой свинины, а по лицу потек пот. Он мельком увидел ковыляющую, похожую на палку тень, тающую в тумане.

Шаги затихли вдалеке.

Кэбот подождал еще несколько минут, затем снова двинулся. Скрытный, бдительный, его мускулы были напряжены, как струны пианино, кровь пульсировала в жилах. Он передвигался по травянистым лужайкам, желтым тротуарам, покрытым сырой листвой. Туман вокруг него был влажным и холодным, он двигался, кружился, обволакивал. Его сердце колотилось в горле, в висках.

Слева хрустнула ветка.

Он застыл, не зная, идти вперед или назад.

Теперь послышался царапающий звук… как будто что-то острое скатилось по капоту машины.

В воздухе витал приторный и сильный запах гниющего сена, и он становился сильнее с каждой секундой. Он смахнул пот с лица и облизнул сухие, как бумага, губы. Мир вокруг него был окрашен туманом в серый цвет. Сучья деревьев скрипели на ветру. Он огляделся, вглядываясь сквозь пелену тумана, в ужасе от того, что он может увидеть нечто, приближающееся к нему.

Вонь стала невыносимой.

Он повернулся, готовый бежать, готовый сдать свою позицию, сделав безумный рывок к грузовику, а затем…

Кто-то стоял не дальше десяти футов.

Сначала Кэбот даже не был уверен, что смотрит на мужчину. Он был одет в черное пальто, покрытое мхом, его спина была искривлена, а тело искажено, он выглядел как мертвое корявое дерево, растущее из заросшей сорняками почвы, его костлявые руки были похожи на ветки, а лицо было скручено, как сосновая кора.

— Пожалуйста, друг, — сказал он хриплым голосом. — Я так голоден, очень голоден…

Червивый.

Кэбот просто ждал там, с дробовиком в кулаках.

— Отойди от меня, — сказал он.

Червивый потащился вперед, радостно улыбаясь. Его лицо раскололось, ткани разорвались, а сухожилия торчали, как сухие корни. Его глаза были пустыми и белыми, окаймленными красным, рот был открыт, обнажив ямки на деснах и черные зубы. Темная слизь сочилась с его губ, словно текучий сок.

Кэбот выстрелил в него.

Он попал ему в живот и чуть не разорвал пополам. Но то, что осталось, вроде вязкого розово-серого мяса, продолжало ползти в его направлении.

Кэбот побежал.

Он забежал в тень, пытаясь найти тот маленький парк, но обнаружил фигуры, длиннорукие фигуры, десятки из которых двигались к нему из тумана. Они шли со всех сторон. Он попал в их гнездо. Из тумана выплыли ухмыляющиеся лица, опухшие от гниения. Паучьи пальцы скрючились в костлявую хватку. Послышались булькающие голоса. Они звали его, скользя вперед, как роящиеся насекомые.

Кэбот повернулся и выстрелил, побежал налево, выстрелил, направо и снова выстрелил. Пальцы вцепились в его куртку, и он взмахнул дробовиком, как дубинкой, и почувствовал, как тот врезался во что-то мягкое и мясистое. Их приближалось еще больше, и ему нужно было перезарядиться, но у него просто не было времени.

Он нырнул сквозь кучку Червивыx, пробив себе путь через них. Он перепрыгнул через изгородь, прополз на четвереньках по траве. Снова на ногах, через двор, вокруг дома, по переулку. Они тащились позади него, кричали и визжали, вонь от них была отвратительной и газообразной.

Он пробежал еще один ярд, остановился и нащупал дробовик.

И тут раздался голос:

— Эй, мистер! Сюда!

Кэбот почувствовал, как его сердце замерло, болезненно сжавшись, а затем снова начало биться. Он повернулся и увидел маленькую девочку в белом платье, потемневшем от грязи. Оно висело на ней лохмотьями. Ее лицо было бледным, как туман, а глаза огромными, черными и блестели от влаги. Она поднесла к губам палец и сказала:

— Ш-ш-ш!

Она начала пятиться между двумя разрушенными домами, поманив его пальцем, чтобы он проследовал за ней. Его дыхание пронзило его горло, Кэбот слушал собирающихся там Червивыx, вынюхивая его след. Девушка могла быть одной из них, а может, и нет.

— Быстрее! Или они тебя поймают! — воскликнула она.

Он последовал за ней, какой-то электрический инстинкт подсказывал ему бежать, что это ловушка, ловушка, но он был слишком напуган, чтобы слушать его.

Он пошел за ней.

Девочка попятилась по траве, вокруг кустов и деревьев. Даже не обернувшись, она перепрыгнула груду мертвых листьев. Кэбот плелся за ней, молясь себе под нос. Он споткнулся о кучу листьев, и внезапно в его лодыжке взорвалась боль.

Он упал, крича и размахивая руками, дробовик отлетел в одну сторону, а он — в другую.

Девочка отвернулась и издала высокий свист, словно ветер, пронесшийся через катакомбы. И когда она это сделала, Кэбот увидел сквозь боль, что ее затылок почти исчез. Пряди грязных волос падали на зияющую гнилую пропасть, кишащую мухами.

Она снова свистнула.

Боже, она сигнализирует другим, взывает к ним…

Кэбот метался, пытаясь вырваться.

Боль погрузила его разум в темноту, а затем вырвала его обратно. Его глаза открылись, смахивая слезы, и он увидел девочку. Она просто стояла там, тихонько хихикала и выглядела очень довольной. Ее глаза были больше, чем при жизни, маслянистые и влажные, наполненные адским голодом. Муха пробежала по ее обтрепанным губам, и она поймала ее серым языком, засосав в рот, и съела, ее десны были сморщенные, а зубы, которые были черными и перекрывали друг друга, остро заточенные.

Когда ее безумный смех эхом разнесся в ночи, Кэбот потянулся к щиколотке, чтобы посмотреть, что его сдерживает. От боли перед его глазами вспыхнули белые точки.

Ловушка, да, ловушка.

Медвежий капкан. Шипы вонзились ему в лодыжку, вонзились глубоко, как пасть тигра. Он попытался раздвинуть их, но чуть не умер от боли. Его руки потемнели, и с них капала вода.

Еще две фигуры вышли из темноты.

От них воняло смертью.

Кэбот закричал, но мясистая, влажная рука зажала ему рот. Где-то во время процесса он потерял сознание.

Позже он проснулся от жужжания.

Жужжание.

Женский голос, но хриплый и сухой, будто ее горло было забито грязью и опавшими листьями. Его глаза открылись, закрылись, снова открылись. Он находился в комнате, в которой пахло засохшей кровью и прогорклым мясом — запах, сбивающий с ног. На каминной полке мерцали свечи, отбрасывая во все стороны жирные колеблющиеся тени.

Жужжание продолжалось и продолжалось.

Под ним доносилось почти ровное гудение мух.

Что-то ползало по его лицу, но он не осмелился пошевелиться.

Он пытался вспомнить, осмыслить это, но смог вызвать в памяти только мимолетные, темно-бордовые образы тумана и охотящихся в нем тварей. Потом эта злая маленькая девочка. Медвежий капкан. Затем… Господи, всего лишь искаженный кошмар, в котором его тащат сквозь туман, тащат за капкан, который зажал его лодыжку, и агония швырнула его во тьму.

Ты в их логове, — подумал он. — Они тебя достали.

Его нога онемела ниже колена, и он не знал, хорошо это или плохо. Но он знал, что капкана уже нет. Не двигаясь, не решаясь показать, что он вообще жив, он огляделся. Похоже, он был в гостиной… или в том, что когда-то было гостиной. На стенах висели капканы из нержавеющей стали. Повсюду петлями и завитками была разбрызгана старая кровь, в грязном свете казавшаяся черной.

Что это, черт подери, такое?

Но постепенно он начал понимать.

Он был брошен на пол, в лужу крови, ставшей липкой и холодной. Вокруг него были сгорбленные фигуры, безмолвные, вонючие, усеянные мухами. Выпотрошенные туловища, обглоданные конечности, слепые лица, ободранные до костей. Он оказался в куче человеческих останков. Он почувствовал, как что-то внутри него стало влажным и теплым, когда он это понял. Ловушки на стенах и столы со сверкающими столовыми приборами, пилами и топорами. Свет свечей отражался от луж засохшей крови, смешанной с тканями и волосами. Мухи заполнили воздух облаками, поднимаясь и опускаясь, чтобы поесть. Они исследовали его губы, его ноздри, десятки из них ползали по его раненой лодыжке. У его левого локтя была голова, покрытая личинками, в ее череп был воткнут тесак.

Скотобойня.

Он бы закричал, но какой в ​​этом смысл? Он никогда в своей жизни не был так одинок, как сейчас. Это жужжание. Он поднял голову и в тусклом свете увидел женщину. Волосы у нее были длинные и бесцветные, спутанные жиром и засохшей кровью, а ее лицо было ужасающим. Там, где раньше находился ее нос, была впадина в форме черепа, какая-то раковая язва прогрызла ее и распространилась, оставив зияющую ямку без плоти в центре ее лица. Черная пропасть, в которой нерестились жуки-падальщики. Ее глаза были темными и блестящими, а зубы торчали из безгубой пасти.

Она напевала.

Над чем-то работая.

Кэбот еще немного повернул голову и увидел. Она стояла на коленях перед трупом, работая ножом, как женщина, готовящая курицу к воскресному обеду. Распиловка, резка. Она выдернула влажные петли кишечника и блестящие комочки органа, разделив их, перебросила змеевидную ленту из внутренностей через плечо. Мухи накрыли ее, накрыли то, над чем она работала. Она радостно напевала. Теперь она полезла в тканевые мешки и посыпала их содержимым выдолбленный живот, наполняя его. Теперь прошивала кишку иглой и ниткой.

О, Боже.

Кэбот задрожал. Он ничего не мог с собой поделать. Затем в дверь вошел мужчина в таких же бесформенных, похожих на саван, лохмотьях, в которые была одета женщина. Его лицо было белым и мясистым, покрытым сегментированными зелеными червями. Похоже, они его не беспокоили. Он обвил веревкой лодыжки трупа, а другой конец перекинул через грубую балку над головой. Вместе они тянули и поднимали, пока тело не зависло в воздухе, а кончики пальцев едва касались пола.

Они закрепили веревку.

И тогда Кэбот увидел его лицо: Блейн.

Это был пацан. Глупый, тупой гребаный пацан. Вот как все закончилось для него в этом логове каннибалов — он стал добычей. Осознание этого заставило разум Кэбота раскручиваться до тех пор, пока он не почувствовал себя безнадежным, спокойным, бессмысленным. Парень был всего лишь домашним скотом, которого нужно было зарезать, одеть и приправить, выдержать для обеденного стола.

Кэбот знал, что он будет следующим.

Девочка, которая его поймала, ворвалась в дверь на четвереньках. Она подошла прямо к нему, прижалась своим мерзким вздутым лицом к его собственному. Она лизнула его щеку шершавым языком. Покусывая его горло, его обнаженный живот, затем вниз, к щиколотке.

Ой, нет, не трогай мою ногу.

Женщина повернулась и посмотрела на девочку сверкающими красными глазами.

— Нет! Нет! — закричала она хриплым голосом, полным могильной грязи. — Не-эт! Не трогай мясо! Оставь мясо! Должнo быть выдержанным, должнo быть мягким!

Она бросила что-то в дальнюю стену. Возможно, это было сердце. Девчонка побежала за ним, стала его жевать и сосать.

Так вот к чему это привело? Это была зловещая, отвратительная эволюция, которая происходила в городах-кладбищах, таких как Мэттаван. Мертвые не просто валялись на улицах и прятались в тени или охотились стаями… они образовали своего рода семейные узы, подобные базальным племенным охотничьим отрядам. Это происходило в тени, в моргах, подвалах и разрушенных домах. Они размножаются и развиваются, как слизистые ползучие существа под гнилыми бревнами.

Развиваются.

Кэбот не двинулся с места. Он не двинулся с места, когда девочка пробовала его, и теперь не двигался. Они думали, что он мертв, значит, он будет мертв. Они давали ему остыть, прежде чем одеть его.

Мужчина попятился прочь, а женщина последовала за ним, бормоча о том, что нашли мясо, запаслись мясом и попробовали мясо. Девочка шла позади, ползя на четвереньках, как животное. Кэбот услышал скрип лестницы, когда они поднимались на второй этаж.

Он ждал.

Мухи покрывали его, кусали, откладывали яйца. Жуки ползали по его лицу.

Он не двинулся с места.

Позже, когда Кэбот открыл глаза, воцарилась тишина.

Семья зомби исчезла.

Он долго прислушивался и слышал только мух и крыс, которые вышли покормиться трупами. Он сел, и ослепительный удар грома боли пронзил его ногу. Он оттащил себя от трупов сквозь липкие лужи крови. Используя стол, он приподнялся. Он не мог опереться на ногу. Он нашел в углу лопату.

Лопата? Да, конечно, лопата. Наверно, в округе вскрыли все могилы. Когда грузовик прибывает из Хэллвилля, они, вероятно, получают свою долю и зарывают ее, пока она не станет мягкой и наполненной червями, как им нравится.

Он знал, что это не может быть так просто.

Он не мог просто уйти оттуда без их ведома. Но он это сделал. Он вылез из комнаты в дверь, которая висела на петлях. Ночной воздух был влажным и кисловатым, но свежим по сравнению с атмосферой в доме. Его легкие отказывались дышать, лодыжка пульсировала, тело было сковано болью, но он продолжал идти. Даже с лопатой в качестве костыля он был очень тихим. Через дворы, через улицы, по переулкам. Двигаясь инстинктивно, он нашел парк.

Мертвецов там не было.

Он искал их, но в тумане никого не было. Только разваливающиеся дома, рушащиеся заборы, наклонившиеся и расколотые телефонные столбы, линии которых свисали, как спагетти. Грузовик недалеко. Он найдет его, залезет и уедет. Да. Он потянет за рычаг, открывающий двери, чтобы высвободить свой груз. Об остальном позаботятся Червивыe. Затем он вернется и сочинит историю. Может быть, разобьет грузовик и по рации вызовет пикап, скажет, что мертвецы напали на него, и он выпустил груз, чтобы отвлечь их.

Да, да.

Сквозь туман, решетку теней.

Грузовик будет прямо впереди.

Он остановился, внезапно скованный страхом. Он мог слышать… да, кряхтение, сосание, жевание. В воздухе витал сильный запах крови. Он прокрался сквозь туман, зная, что должен увидеть, а затем, спрятавшись за кустом, увидел.

У грузовика оторваны двери.

Господи… только глянь на это.

Задняя дверь была открыта, дверца опущена. Червивыe были повсюду. Они выпустили груз и навалились на них голодной массой. Это было море крови, тел и внутренностей, мертвые корчились, как черви, кормясь и сражаясь, залитые кровью лица хватали мясо. Безумная кормежка. Они кусали тела на земле, друг другe, даже самих себя.

Пришло время сваливать.

Кэбот ковылял в туман, пока не нашел знак, обозначающий территорию города. Только тогда он посмел отдохнуть. Но ненадолго. Он двинулся по дороге, пробираясь через кладбище автомобилей. А потом… фары.

Фары.

Они приехали за ним.

Слава Богу.

Он вышел, размахивая руками. Грузовик. Он замедлился. Кэбот упал, измученный и истощенный. Он лежал в полубессознательном состоянии, просто дышал, просто живой. Не более того.

— Помогите мне с ним, — сказал чей-то голос.

— Откуда… откуда ты? — услышал он, как кто-то его спросил.

— Мокстон, — сказал мужчина. — Мокстон.

Его подхватили руки. Его осторожно погрузили в грузовик. Там было тепло. Он очнулся, наконец почувствовав себя в безопасности. Это было хорошо.

Позже Кэбот открыл глаза.

Вокруг него была тьма. Он слышал, как люди бормочут и хлюпают, толкаются к нему, ползают по нему. Он попытался встать, но был сбит с ног. Он пытался поговорить с людьми, но его не слушали. Кэбот понял с постепенно нарастающим ужасом. Понял, что этот грузовик был из Мокстона, а не из Хэллвилля, и в Мокстоне они сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить.

Громкий щелчок. Стон.

Лунный свет проникает внутрь, когда открываются задние двери грузовика.

Люди кричат.

Туман заливает грузовик ядовитым паром. И в этом тумане огромные фигуры и тени с протянутыми руками и седеющими пальцами. Кладбищенские лица испещрены мухами, лица превратились в червиво-белую мякоть, все улыбаются с длинными кривыми зубами и злобно смотрят блестящими красными глазами.

Кэбот закрыл глаза.

И дождался своей очереди.

Tim Curran, "The Slithering", 2005

Даже сейчас, спустя столько лет, наполненных ужасом, я с трудом могу говорить о том, что видел в том прогнившем доме на болотах. И что ещё хуже — это "что-то" видело меня… Мерзость, которая до сих пор преследует меня, которая предъявила на меня свои права, которая год за годом высасывает мой разум, как пиявка.

Я потерялся. Вот так всё и началось. Потерялся во мрачной пустоши болот. Я любил ходить в походы и был кем-то вроде любителя-натуралиста. И именно благодаря своему хобби я столкнулся с этим кошмаром, а кошмар столкнулся со мной.

Наступила ночь, и небо из свинцово-серого превратилось в насыщенно-чёрное, как кипящий котёл ведьмы. Из лощин и болотных низин поднимались кверху длинные, нелепые тени. Ветер выводил заунывный траурный марш среди непроходимых пустошей с кочками и дренажными колодцами. И напоминало это пронзительный голос погребённых душ.

Я сразу вспомнил, что время уже позднее, а я тут совершенно один, и вдоль позвоночника пробежал холодок.

Я отклонился от главной дороги, сошёл с тропинки, покружил у болот, перелазил через загнившие поваленные деревья и обходил крутые скалистые кряжи. И всё это — ради нескольких видов болотных орхидей: гнездовки, пальчатокоренника и ятрышника.

Там меня и застали сумерки.

Среди сырого сфагнума и вереска, где я пристально изучал лишайники, таволгу и особенно — огромную жирянку. Я должен был выйти из болот час, а то и два назад, но не мог оторваться, завороженный сказочной природой.

Вскоре начался дождь. Я поднялся с земли и потерялся в лабиринтах вереска и осоки. В радиусе нескольких километров не было никакого жилья. Я промок до нитки, и дождевая вода стекала по полям моей шляпы мне за шиворот. Я замёрз, вымок, а вокруг не было ничего, где бы я мог укрыться от непогоды. Я схватил палку и пошёл через болота, но ночью это было абсолютно бесполезно. Я не мог найти тропу. Вокруг меня лежала лишь топь, мечтающая поглотить меня живьём. Дождь лил как из ведра, опустился густой туман; вода переливалась через край ботинок.

Пробродив более часа под проливным дождём, я увидел дом на вершине пологого, поросшего травой кряжа.

Это было высокое покосившееся здание из раскрошившегося от времени камня, обвитое виноградными лозами и другими ползучими растениями. А вокруг дома росли карликовые дубы. Территория вокруг дома, заросшая сорняками, выглядела неопрятно. Этим утром в холмах я натыкался и на другие заброшенные хижины с покосившимися стенами и заколоченными окнами.

Они были заброшены в течение многих десятилетий.

Но эта лачуга…

Ещё до того, как я увидел тусклый жёлтый свет в окнах, я подсознательно знал, что она не пустовала. Меня не отпускало неприятное ощущение, что за мной наблюдают. Только не мог понять: из дома или со стороны болот. Ощущение было отвратительным, и я бросился к разваливающемуся дому. От насыщенного запаха подгнивающей растительности меня чуть не стошнило.

Я забарабанил в запертую дверь. Минут через пять мне открыли.

Точнее, приоткрыли, оставив лишь щель, чтобы меня рассмотреть. И через эту щель в свете шипящей масляной лампы я увидел часть лица… Старого, с жёлтой, как пергаментная древняя рукопись, кожей. Покрасневший глаз смотрел на меня почти со страхом.

И послышался скрипучий голос:

— Кто… Кто там?

— Бассетт, — ответил я, чувствуя, как холодные пальцы ночной сырости сжимаются у меня на шее. — Дэвид Бассетт… Я турист. Потерялся на болотах…

— Турист, говоришь…

Дверь приоткрылась чуть шире. И я почувствовал манящее тепло жилого дома. Но было что-то ещё… Старый, жуткий запах старости — и мне это не понравилось. Наверно, такие дома, которые стоят по триста лет, имеют право на подобный запах, но для меня он был отвратительным. Это был не просто запах времён; нет, здесь пахло грешными воспоминаниями, разложением и годами хранившимися в ящиках комода старыми вещами.

У меня кровь застыла в жилах. Мне хотелось бежать без оглядки и никогда сюда больше не возвращаться.

— Бассетт, Бассетт, — пробормотал старик, распахивая дверь. — Значит, ты турист, да? Заблудился, как ребёнок, в лесу, и я единственный, кто может тебя приютить? Ты ведь об этом просишь, да?

— Да, — кивнул я, а вода текла с меня ручьём.

Старик поднял старую масляную лампу повыше, пристально меня рассматривая. Удовлетворив своё любопытство, он глянул на бурю за моей спиной, словно там что-то пряталось. Подозрительный старик? Да нет! Параноик до крайности!

— Ну что ж, мистер Бассетт, хотите спрятаться от непогоды? Говорите, вы турист? Но приходили и другие, да… Сколько раз они лгали. Приходили с болот, да… Стучали в дверь посреди ночи… Те, кого ни один человек в здравом уме не пустит к себе на порог.

Он тряхнул головой. Редкие седые пряди волос рассыпались вниз по шее, как белые ленты.

— Но я не могу прогнать тебя я в такую погоду… Что ж, входи, милый странник!

Мы вошли внутрь, и массивная дубовая дверь захлопнулась за нами, как крышка гроба. Старика звали МакКерр — просто МакКерр. Его семья владела этим домиком ещё со времён Пуританской революции[9]. Держа над головой фонарь, мужчина провёл меня по узкому коридору в помещение, которое являлось, скорее всего, гостиной с каменным полом и громадным пылающим камином, дым от которого поднимался вверх и коптил балки и стропила.

Я сел перед очагом, и с моей насквозь мокрой одежды повалил пар.

— Как насчёт чашечки кофе и глотка виски? — спросил МакКерр. — Это всё, что я могу предложить.

Старики — они и есть старики. Но МакКерр был просто ископаемым. Высокий, худой, даже костлявый. Он напоминал пучок веток, обтянутых тоненькой целлофановой плёнкой. Кожа его была такой же тонкой, почти прозрачной, как у креветок. Сквозь неё можно было рассмотреть все вены и артерии, которые ещё питали тело старика и поддерживали в нём жизнь. Его лохматые волосы и густая борода цветом напоминали иней, а зубы были кривыми и пожелтевшими. И глаза… Широко распахнутые, блестящие, загнанные. Как у кролика, прячущегося от парящей над головой совы.

Стены гостиной были увешаны истлевшими гобеленами и ветхими картинами старых художников эпохи реализма, а на полках стояли пахнущие гнилью и сыростью древние фолианты. Я пытался прочитать их названия, когда проходил мимо, но латинский знал плохо, а арабский не знал вообще. Что-то в этих нагромождениях специфических книг в переплётах с металлическими уголками меня тревожило; возможно, загадочные символы, вырезанные на корешках.

Виски был хорош. А кофе — ещё лучше. Пытаясь изо всех сил казаться радушным хозяином, МакКерр завернул меня в пропахшее плесенью одеяло и спросил, как я оказался на болотах. Я попытался рассказать ему как можно подробнее, но старик довольно грубо прервал. Может, ему было не так уж и интересно.

— Вы… Вы там видели что-нибудь? — таинственно прошептал он, не встречаясь со мной взглядом. — Там, на болотах? Какое-нибудь существо? Может, гигантскую фигуру?

— Нет, ничего, — от его тона у меня мурашки побежали по телу. — Что вы… Что вы имеете в виду?

Но старик лишь покачал головой и прижал палец к губам, приказывая помолчать. Склонив голову и глядя перед собой пронзительным взглядом, он прислушивался к тому, что я, похоже, не слышал. Я мог разобрать только шелест дождя по крыше и скрип старых балок на ветру.

— Вы ничего не слышали, да? — обратился ко мне старик. — Когда… Когда наступила ночь, и начался дождь? Никаких звуков? Ничего… необычного? Никакого… плеска? Скольжения в темноте вдалеке?

Я покачал головой.

— Разве вы не чувствовали, как за вами наблюдали невидимые глаза?

Здесь я кивнул, и МакКерр задрожал. И то ли ахнул, то ли всхлипнул.

— Ох, — закивал он, — значит, это будет сегодня, да? Боже, мне так и говорили.

— О чём вы? — спросил я, пытаясь не показывать страха. — Что будет сегодня?

Он ухмыльнулся. Кривые зубы вместе с измождённым, сморщенным лицом выглядели жутко и отвратительно. Он стал похож на отвратительного, злобного человека-грызуна, который заточил себе зубы, обгладывая кости. А его глаза… Боже милосердный! Они были наполнены жутким, злобным светом, который лишал меня разума. Да, он был не здоров. Определённо, старик был безумен. Но может ли сумасшествие быть заразным? Потому что когда он смотрел на меня — более того, сквозь меня! — я чувствовал, как это же безумие гложет и меня. Возможно, я просто устал от приключений на болотах и был изнурён… Нет, не думаю. Это зерно безумия оказалось внутри меня… И оно увеличивалось, прорастало и разбрасывало свои чёрные слизистые усики. Возможно, это было из-за того, что он смотрел прямо сквозь меня и видел то, что я не мог увидеть, и слышал то, что я не мог услышать. И хоть я не мог их осязать физически, я их чувствовал. Притаившиеся тени, кишащие сущности; первобытные и безымянные.

Старик налил мне ещё виски.

— Сегодня ночь получения моего наследия. Да, это наследство развращенного рода, нечестивое и жуткое. Все мужчины рода МакКерров поддаются ему в свои последние часы, когда их умы становятся слабыми, а тела — медленными, и они больше не могут сопротивляться тому ужасному кошмару, который тянется к ним вне пространства и вне времени.

И старик горько рассмеялся.

— Похоже, у меня мысли скачут, и вы начинаете волноваться, да? Значит, мне стоит объяснить. Объяснить, почему вам нужно покинуть этот дом.

Я сомневался, что хочу услышать его объяснения.

— То, о чём я вам расскажу, мистер Бассетт, произошло более трёх веков назад во время Пуританской революции, так называемой Английской гражданской войны… Видите ли, мой прапра-какой-то дедушка шесть поколений назад был офицером в Королевской коннице под руководством маркиза Ньюкасла и принца Руперта. Недалеко отсюда, всего в одном полёте ворона, произошло крупное и кровавое сражение под Марстон-Муром[10], где роялистская конница была разгромлена «круглоголовыми» Оливера Кромвеля под полной луной…

МакКерр говорил так уверенно, словно сам присутствовал при описываемых событиях. С другой стороны, подобные воспоминания подробно передавались из поколения в поколение во многих древних родах Йоркшира. Я был рад, что он отвлёкся от предыдущей темы: от вещей, которые я не хотел знать. Очевидно, Гражданская война прошла для роялистов плачевно: слишком много потерь на севере. Маркиз Ньюкасл был вынужден отступить в укрепленный Йорк, где его продолжали преследовать парламентские войска сэра Томаса Ферфакса. Принц Руперт прорвали осаду с четырнадцатитысячным войском, верным короне, состоящим из кавалеристов и пехоты. Одним из них был предок МакКерра. В тот же день Ферфакс прорвал блокаду, и как парламентские войска, так и роялисты собрались на закате рядом с Марстон-Муром. "Круглоголовые" численностью около 27000 человек значительно превосходили силами армию Руперта из 14000, которая уже несколько дней сражалась без передышки. Кавалерия роялистов была наголову разгромлена за несколько часов кровопролитных боёв, потеряв более 3000 солдат. В последующие дни Йорк сдастся парламентской армии, и, таким образом, север Англии был потерян для короля и перешёл под руководство Кромвеля.

— Эх, можете себе такое представить, мистер Бассетт? Бессмысленная дьявольская бойня под полной луной… А дальше я расскажу вам то, что вы не найдёте ни в одной книге, но тем не менее, это чистая правда.

МакКерр налил себе ещё виски и выпил залпом весь стакан.

— Да, полк моего предка — Дугласа МакКерра — оказался отрезан от основных сил маркиза Ньюкасла и отброшен в леса и трясины у Уилстроп Вуд. Их окружили. Это была война не на жизнь, а на смерть. А теперь представьте: бойня под яркой жёлтой полной луной. Никакой пощады. Разбросанные во все стороны тела и части тел. Воздух, пропитанный запахом крови и пороха. Крики умирающих. Той ночью "круглоголовые" почувствовали запах победы и даже двинулись дальше, закованные в стальные доспехи, латы и железные шлемы, обвязанные оранжевыми шарфами[11]. Роялисты отступали, их красные шарфы были забрызганы кровью и грязью. Всё было страшно и безысходно. Кавалерия "круглоголовых", подкреплённая пехотой, копейщиками в стальных кирасах и мушкетёрами с мушкетами, шла убивать. Для оставшейся группы роялистов всё было кончено… Должно было быть кончено.

— Что-то… Что-то случилось? — спросил я.

МакКерр снова жутко усмехнулся.

— О да, кое-что случилось, Господь тому свидетель. Что-то, заставившее "круглоголовых" Ферфакса бежать… Сотни и тысячи солдат летели стремглав прочь прямо по телам павших товарищей.

— И что это было? — спросил я. — Контратака?

— Что-то вроде того, мистер Бассетт, — произнёс МакКерр, и его глаза снова злобно сверкнули. — Что-то вроде того…

То, что он рассказал мне дальше, заставило меня усомниться в его адекватности.

— Я расскажу вам о Дугласе МакКерре, — сказал старик. Пламя камина отбрасывало на его лицо узкие тени.

— В каждом роду есть своя белая ворона, своя паршивая овца, и эта семья не исключение. Да, Дуглас МакКерр был тем, кого называли колдуном и чародеем. За время охоты на ведьм он избежал не одного костра, а однажды за ним охотился даже сам Мэтью Хопкинс[12] — печально известный главный охотник на ведьм тех мрачных времён, истинный фанатик, присланный из Святой Земли для уничтожения мерзкого ведьминого племени.

МакКерр усмехнулся.

— Теперь уже не секрет, что мой предок изучал проклятые демонические книги, которые стоило сжечь. Книги древней мудрости и безбожного кощунства, о которых мне не хватает смелости вам рассказывать. Но знайте, мистер Бассетт: то, что я вам расскажу — не избитая сказка, не красочная семейная байка, приукрашенная и изменённая за прошедшие столетия. Поймите это. Поймите, что Дуглас МакКерр был колдуном, худшим из худших, самым страшным и ужасающим. Этот секрет потомки МакКерров защищали долгие века, хотя, в конце концов, это стоило им жизней. Но я расскажу вам то, что ещё ни один посторонний человек не слышал.

— Зачем? — спросил я. — Зачем вы хотите мне это рассказать?

— Потому что я последний из своего рода, — признался МакКерр. — У меня нет потомков. Я последний из МакКерров и сегодня… да, сегодня ночью я умру.

Он помолчал, сосредоточенно меня изучая.

— Вы верите в такое, мистер Бассетт? Колдовство и тому подобное?

Я хотел соврать, но не решился.

— Нет, не верю.

— Тем лучше, тем лучше… Ох, ваш скептицизм и практичность — как глоток свежего воздуха! Когда я был молод, как вы, я был таким же… А сейчас? Сейчас я многое узнал. И тем хуже…

Он налил ещё порцию виски, но его руки так дрожали, что он еле донёс до рта стакан, не расплескав, даже удерживая его двумя руками.

— Значит, вы не верите в колдовство, некромантию и призыв злых сущностей? Да, враги Дугласа МакКерра тоже не верили… Они считали это легендами, преданиями, детскими сказками и женскими байками. Но разве это похоже на сказку, мистер Бассетт? Когда мой предок вскинул руки к небу среди вековых друидских рун, солнце перестало светить и не появлялось на небе три дня. Разве похоже это на легенду? Спустя всего месяц после того, как Дуглас МакКерр избежал виселицы в Ньютоне за наложение чар на несколько известных семей, с неба спустилось нечто, напоминающее мерцающую и горящую лавину. А когда оно исчезло, вместе с ним исчез и город Ньютон. Разве похоже это на детские сказки и женские байки? Жена Дугласа МакКерра отдалась некому демону вне пространства и времени на алтаре из детских костей, а спустя девять месяцев родила бескостное существо, которое прогрызло себе путь наружу из её чрева. Скажете, это фантастика? Народные предания? Страшилки, которые рассказывают друг другу грозовыми вечерами? Но дело в том, мой милый наивный друг, что я видел это мерзкое древнее существо, которое пожрало свою мать! Да, я был одним из тех, кто уничтожил его, чтобы больше никто не кричал и не стонал в фамильном склепе под нашими ногами…

Безумие. Господи, я оказался в ловушке в этом ужасном полусгнившем доме наедине с бредящим сумасшедшим! Конечно, свою роль сыграли и мрачная атмосфера дома, и мой угрюмый хозяин: его рассказы подхлестнули моё воображение, расшатали мои нервы, и теперь я ощущал то, чего быть не могло. Но теперь я возьму себя в руки. То, что рассказывал старик, было чистой воды фантастикой. Я не мог позволить себе думать иначе. МакКерр — сумасшедший, и я должен об этом помнить.

— Когда закончится дождь, я пойду, — произнёс я.

Старик рассмеялся. Он рассмеялся?! Даже не так: он захохотал так злобно и неистово, словно я рассказал самую смешную в его жизни шутку. А может, так оно и было. Может, он сам играл со мной в какую-то игру, и я был лишь удачной концовкой его грандиозной шутки? Может быть.

— Да, мальчик мой… Теперь ты не можешь дождаться, чтобы сбежать отсюда? Не можешь дождаться, когда же покинешь этого слабоумного старика?

Он снова рассмеялся, но на этот раз смех вышел горьким.

— Я уже не увижу следующий день, мистер Бассет, так что сделайте мне одолжение, прошу вас: выслушайте последнюю исповедь старого человека.

Что я мог сказать? Я не хотел показаться грубым. Не хотел обижать приютившего меня. Но… Чёрт, мне придётся взять себя в руки! Ничего из того, что он мне рассказал, не может быть правдой.

Я сглотнул.

— Вы говорили, что Дуглас МакКерр был офицером, — попытался я вернуть нашу беседу в здравое русло.

— Да, был. Как вы думаете, как подобный человек мог получить звание? Человек, который был в лучшем случае отшельником, а в худшем — злобным малефиком[13]? Да, некоторые говорят, что всё дело в колдовстве, но вы можете сделать собственные выводы.

МакКерр долго смотрел в свой пустой стакан.

— Я уже рассказывал, что "круглоголовые" наступали и оттесняли противника. Избитые, окровавленные роялисты прятались в Уилстроп Вуде, полностью утратив силу духа. Казалось, всё потеряно, пока не вмешался мой предок.

— Что он сделал?

МакКерр отводил взгляд.

— Он призвал нечто… То, что с тех пор терзает мой род.

— Что вы имеете в виду?

Но я знал. Похоже, я знал.

— Он вызвал некую сущность… Что-то древнее, отвратительное; то, что скользит по бесплодным равнинам и галактикам за пределами нашей вселенной… Существо, чудовище… Злобный, изголодавшийся кошмар, — прошептал старик.

Из уголка его рта свисала струйка слюны, а глаза наполнила бездонная темнота.

— Да, мистер Бассетт, именно так. Воспользовавшись заклинаниями из древних фолиантов, он призвал в этот мир из гнилостных подвалов вне времени и пространства истинную заразу, скользящий кошмар! Знаете, что это? Первобытное, злобное, смертоносное, коварное существо! Слизкий завсегдатай мрака…

Конечно, это безумие, но как я мог оставаться равнодушным к сказанному? Как мне было сделать, чтобы эти слова не оседали в моей голове и не уничтожали меня изнутри? В этом ужасном доме, полном стелющихся теней и зловещих предзнаменований… Когда за окном льёт дождь и стонет ветер… Я был вне себя от страха, полный дурных предчувствий… сам не знаю чего.

Я попытался отодвинуться от МакКерра, но он наклонялся всё ближе и ближе, пока я не ощутил его зловонное кислое дыхание.

Это зловоние говорило мне, что он сам гниёт изнутри, от самой чёрной своей сердцевины. И не удивительно: в таком уединённом мрачном мавзолее на пустоши болот любой сошёл бы с ума.

— Да, мистер Бассетт, мой предок призвал эту сущность. Но за всё приходится платить… Это было отвратительное, отталкивающее создание, и оно требовало жертв. И ему принесли жертву… "круглоголовых".

МакКерр замолчал, тяжело дыша.

— Видите ли… Этому созданию не нужны были их плоть и кости. Оно жаждало их разум. Оно мечтало насытиться умом наступающих солдат. Так и случилось. Оно лишило рассудка сотни воинов, осушая их головы каплю за каплей, пока люди не превратились в ничего не соображающих, тараторящих бессмыслицу безумцев, дрожащих от любого слова и каждую ночь видящих кошмары.

МакКерр так ни разу и не описал это существо в деталях. Лишь говорил, что оно сворачивается в спираль, умеет скользить и пожирает разум. Но этого было достаточно: мой ум мог заполнить пробелы. Скорей всего, эта сущность пришла со зловонным туманом, обволакивающим "круглоголовых", скользящим по ним и высасывающим насухо их разум. К тому времени, как солдаты поняли, что среди них есть нечто опасное, охотящееся за ними из стелющегося тумана, они уже были жутко напуганы и дезориентированы; они зарезали и стреляли друг в друга, пытались спастись бегством, но большинство из них заживо поглотили бездонные болота.

— И тех пор, мистер Бассетт, это существо изводит мой род. Той чудовищной жертвы было недостаточно… Оно возвращается к каждому потомку МакКерра в его последние часы и высасывает его разум. Конечно, мы ощущаем, как оно постоянно кружит вокруг нас, как стервятник; постепенно, день за днём по капле истощая наши умственные силы. Но лишь с последним издыханием оно высасывает наш разум без остатка.

После этого рассказа МакКерру стало нехорошо.

Он сказал мне тотчас уйти, но раз уж мы были заперты в этой лачуге посреди бури, старик выделил мне комнату наверху. Помещение было грязным, заросшим паутиной, пропахшим сыростью и старостью. Я не мог заснуть. После того, что я услышал, сон никак не приходил. А в полночь я услышал, как старик кричит. Это был не простой вопль ужаса, а нечто дикое, животное, как крик забиваемого на бойне агонизирующего животного.

Я побежал вниз по лестнице. Крики эхом отдавались под сводчатыми потолками. Я знал, что то существо пришло. Несмотря на всю свою логику, практичность и доводы разума. "Такого быть не может", — скажете вы. Поверьте, я говорил себе то же самое. Но, пока я спускался по скрипящим ступеням, я его чувствовал… Чувствовал это враждебное, мрачное, инопланетное присутствие, заполняющее гниющий старый дома, подобно чуме.

А МакКерр?

Да, я его нашёл. Он до сих пор сидел в мрачной гостиной, но был не один. Я ощутил запах трупных газов, гниющей тины и чего-то ещё, чему даже не мог подобрать названия. А существо… Это немыслимое наследие МакКерров… Оно напоминало мерзкого сероватого огромного слизня желеобразной консистенции с десятком колышущихся отростков, на конце каждого из которых был чёрный узелок. Я понял, что это его глаза. Глаза, которые пристально и холодно смотрели на меня с ненасытным аппетитом. Существо уже начало поглощать МакКерра и принялось за его голову, втянув её в дымящееся отверстие, с которого капала чёрная, едкая слизь.

Я увидел немного, лишь то, что высветили блики огня в разожжённом камине, но мне хватило. У меня было ощущение, что у этого создания не было истинных размеров, а его спиралевидное тело могло простираться до галактик и звёздных скоплений.

Я побежал.

Я не пытался помочь МакКерру. Я выбежал на улицу, в бурю, туман и ночь. Я почти сходил с ума. Я видел то существо. Это было ужасно. Но что ещё хуже — и оно видело меня. Оно меня пометило. Я чувствовал, как её отвратительное сознание заползает в мой разум; грызёт, жуёт и пробует на вкус моё серое вещество. Я ощущал этого тогда, ощущаю сейчас и буду ощущать до последнего вдоха.

Ведь когда придёт мой час, оно придёт за мной.

Оно придёт, чтобы высосать мой разум, затем — разум моих детей и детей их детей. И так — сотни и тысячи поколений. И лишь тогда оно будет довольно.

Всё началось, когда в мой офис вошла Элизабет Блейк.

Если допустить, что всё это вообще с чего-то начиналось… Я только что вернулся с дачи показаний в деле о поджоге. Мой клиент, низенький жирный хорёк по имени Джимми Флепс, завсегдатай бильярдных и клубов, нанял меня, чтобы узнать, с кем ему изменяет жена. Оказалось, что с его братом. Джимми решил сыграть по-умному: вместо того, чтобы высказывать всё в лицо, он поджёг свой собственный дом, пока его жена с братом кувыркались в кровати. Они выбрались живыми и невредимыми, а вот Джимми предстояло провести ближайшее время на никелированной койке с трёхразовым горячим питанием, пока его жена будет распоряжаться его тяжким трудом добытыми деньгами и дальше трахаться с его братом.

В общем, я вернулся в офис, налил себе чашку кофе и закурил сигарету, и в этот момент раздался стук в дверь.

В тот момент я не хотел открывать. Но я был на работе — открыл частное агентство по расследованию — а работа есть работа. Нужно что-то есть, но это сложно устроить, если вы оказались на мели. А никогда не знаешь, что может принести подобный стук. Может, сбежавшая жена. Может, мошенничества со страховкой. А может, какой-то барыга хотел помощи, но желал сам остаться в тени. Обычно подобные дела были грязными, но парни вроде меня любят грязь. Мы любим залазить в неё и рассматривать, кто в этой грязи копошится. Потому что для таких парней, как я, грязные делишки всегда отлично оплачивались зеленью. Поэтому я открыл дверь.

Я открыл дверь, и в комнату вошла высокая брюнетка с такими длинными и красивыми ногами, что просто невозможно было не проследить по ним взглядом до самой задницы. Да уж, милашка. Тёмные глаза цвета растопленного швейцарского шоколада и фигура, где изгибов больше, чем на горной дороге. Одно слово — вкусняшка. Сладкая вкусняшка. С такой хочется забыть о манерах за столом и наброситься на еду голыми руками, а потом долго-долго облизывать с наслаждением пальцы.

— Мистер Спэрроу? — спросила она. — Лу Спэрроу?

Я вспомнил о манерах. "Хватит слюни пускать!" — приказал я себе.

— Именно так. Чем могу помочь?

— У меня… Думаю, у меня есть для вас дело.

— Что ж, тогда заходите и присаживайтесь.

Я сел за стол, а она расположилась в кресле передо мной, закинув ногу на ногу так, что у меня дыхание перехватило. Вот это поворот: частный детектив, вроде меня, и красивая женщина, которой нужна моя помощь… Чёрт, да это точь-в-точь одна из тех историй, что я читал в "Чёрной маске" или "Поразительных детективных рассказах"! Но, посмотрев в её глаза, печальные и испуганные, я понял: с фантазиями пора заканчивать. Эта девушка здесь не ради моего общения и сексуальной привлекательности: ей нужна помощь. Если проведёте в моём бизнесе определённое время, то тоже научитесь читать людей. Я читал свою посетительницу, как открытую книгу: она хотела рассказать историю, и история эта была довольно плохой.

— Я здесь ради ответов, мистер Спэрроу, а мне сказали, что вы из тех людей, кто не останавливается ни перед чем, пока их не получит, — произнесла она. — Я приехала из Милуоки и не планирую уезжать, пока не получу того, зачем приехала.

— Справедливо… А теперь расскажите, в чём дело.

— Это касается моего брата, Роберта Блейка[14]. Он умер здесь, в Провиденсе, и нам сказали, что причина смерти — случайное поражение электрическим током во время грозы.

— Но вы на это не купились?

Она покачала головой.

— Ни на секунду. Я считаю, его убили.

И она рассказала мне свою историю во всех подробностях… Насколько она их знала. Её брат снимал комнату на Колледж-стрит. Он был писателем, который придумывал ужастики, любил мистику и был любознательным книжным червём. Роберт без конца искал определённые тома книг по колдовству и чёрной магии — легендарные и чрезвычайно редкие. И он нашёл одну из них в книжном магазинчике в Милуоки. Она называлась "De Vermis Mysteriis", что в переводе значило "Тайны Червя". Эта книга в тяжёлом переплёте была старше, чем моя прапрабабушка. Её написал некий чудак по фамилии Принн в 1542 году… Как раз незадолго до того, как его сожгли на костре за занятия колдовством в часы Святой Инквизиции. В общем, книга была написана на каком-то устаревшем и зашифрованном латинском. Поэтому Блейк привёз её сюда, в Провиденс, своему коллеге, который должен был помочь с переводом.

— Разгорелся пожар, и друг моего брата погиб, — рассказывала Элизабет. — Роберт вернулся домой… Но он уже больше не был прежним.

Она утверждала, что её брат всегда был нервным, сторонился других людей, тяжело заводил друзей, был очень раздражительным и капризным, склонным к приступам меланхолии и депрессии, как и большинство творческих личностей. Похоже, этот парень был натянут в отношениях с другими туже, чем фортепианная струна. Нет, не хочу сказать, что это делало его плохим; нет, скорее раздражительным неврастеником на гране срыва. Ну да, творческая личность. Как я и говорил.

— Друг вашего брата… Кто он? — спросил я.

— А, мистер Уиппл, ныне покойный, — ответила она.

— Ясно. А теперь переходите к самой сути, — сказал я.

Элизабет рассказала немного. После того, как Роберт вернулся в Провиденс, он был постоянно напуган и встревожен чем-то, о чём отказывался говорить. Он больше не был прежним. Он вернулся в Провиденс зимой 1935го года, написал домой несколько писем, а в следующем августе погиб от удара током, предположительно из-за грозы.

— Во-первых, мисс Блейк, не стану вас обманывать: вы хотите, чтобы я занялся делом двухлетней давности, а след-то давным-давно уже остыл, надо полагать.

Я откинулся на спинку стула и затянулся сигаретой.

— Но я возьмусь за ваше дело. Если это произошло в Провиденсе, то вам нужен именно я. Я прожил здесь всю свою жизнь и не бывал дальше Уорика на юге и Вунсокета на севере. Этот городок по площади всего сорок-сорок пять квадратных километров, и я знаю всех его жителей, как мать знает своих собственных детей.

Она вздохнула с облегчением.

— С чего начнём?

Я выдохнул дым через ноздри.

— Во-первых, вы должны знать, что день моей работы стоит пятьдесят баксов плюс расходы.

— Без проблем. Что дальше?

— А дальше вы будете отвечать на мои вопросы, — усмехнулся я. — И возможно, мы сможем найти ответы.

Пару часов спустя я был на окраине города.

Я припарковался у притона с названием "Гостиная чародея", увешанного горящими синим неоном вывесками. На них были изображены девушки с длинными ногами и поднимающиеся со дна бокала с мартини пузырьки. Здесь можно было неплохо отдохнуть. Какой-то вышибала на входе окинул меня тяжёлым взглядом, но я вернул ему взгляд сторицей.

Внутри "Гостиная" была притоном среднего пошиба. Девчонки на сцене трясли грудью, а парни с усталым видом потягивали разбавленный алкоголь. Местечко принадлежало итальяшке по имени Малыш Кармин Френченза — жёсткому малому, выросшему на Спрус-стрит, сделавшему себе имя в мафиозном клане Новой Англии, а ныне отбывающему срок в Уолполе за рэкет. Парень, которого я искал, был его шурином. Джонни Шейкс. Мы выросли в трёх домах друг от друга в Смит-Хилл. Пока Малыш Кармин сидел за решёткой в Уолполе, всем заправлял Джонни.

Я увидел его в баре со стаканом виски с содовой, подсчитывающего ставки. Всё тот же старик Джонни — нервный, с широко распахнутыми покрасневшими глазами. Снова выглядел так, словно не спал неделю, либо только что соскочил с иглы. Но для Джонни такой вид был в порядке вещей — он был любителем крепкого алкоголя и амфетамина.

Я присел рядом с ним и заказал виски с содовой, а получил в основном содовую с небольшим добавлением виски.

— Какого хрена тебе надо, поганая ищейка? — спросил Джонни. — Каждый раз, стоит мне обернуться, как ты уже чего-то от меня хочешь. Господи, да что на этот раз?!

— Надо глянуть на одно местечко. Колледж-стрит, 66. Рядом с Брауновским университетом. Знаешь, где это?

Джонни только хмыкнул. В этом городе он был, как паук в своей паутине: не было практически ничего, чего бы он ни знал. А ещё большинство многоквартирных домов по всему городу, сдаваемых в аренду, принадлежали именно ему.

— Ну, так вали туда и постучи в двери.

— Думал, ты меня представишь хозяевам.

— Вот растёшь с парнем в соседних дворах, а он потом из тебя всю жизнь соки тянет, — проворчал Джонни. — Что случилось на этот раз?

Я сделал глоток виски.

— Работаю на одну дамочку из Милуоки. Её брат там жил, Роберт Блейк. Он сейчас мёртв, удар электрическим током.

— Да ну на хрен? Ток? С моим стариком в 1928 году случилось то же самое. Посадили на электрический стул в Синг-Синг в Нью-Йорке.

— Да нет, идиот. Не электрический стул. Он поджарился из-за какой-то странной молнии, которая попала в окно во время грозы.

Джонни на мгновение задумался.

— Кажется, я его помню. На Федерал-Хилл, да? Все итальяшки тогда были взвинчены: все эти сглазы, горящие свечи, молитвы и заклинания, и прочее… Думали, что в церкви вызвали дьявола… Да? Ты об этом говоришь?

— Об этом.

— Точно, тот парень, Блейк, постоянно ошивался вокруг церкви. По крайней мере, так говорили местные.

Может, Джонни и сидел на колёсах и бурбоне, но ум у него был по-прежнему острым, как лезвие бритвы. Он сразу же вспомнил о деле Блейка, как и я, когда Элизабет только начала о нём говорить. Подобное было трудно забыть. Живущие на Федерал-Хилл итальянцы были страшно суеверными, и всё произошедшее их здорово напугало. Оно напоминало какое-то постановочное полуночное жуткое шоу ужасов. Они были напуганы, хотя случившееся зацепило их лишь по касательной. Они не читали дневник Блейка. А я читал. И у меня ладони были мокрыми от ужаса.

— Можешь сходить туда, Лу. Чёрт, конечно, можешь! Я представлю тебя, но… Полегче там, ладно? Не надо снова нервировать этих старых макаронников. Понимаешь, у Малыша Кармина там родственники есть…

Я пообещал ему не наседать. Но тогда я и понятия не имел, какое осиное гнездо я готов потревожить. И к чему это приведёт.

На следующий день мы с Элизабет стояли в 66-ом доме по Колледж-стрит и слушали старика — владельца этого места. Джонни Шейкс замолвил за нас словечко, и вот мы стояли на лужайке во внутреннем дворике и смотрели на высокий дом в колониальном стиле, увенчанный островерхой крышей. Как и от большинства домов в Провиденсе, от этого пахло вековой старостью. Глядя на него сразу представляешь, как много столетий тому назад из его маленьких застеклённых окон были видны лишь редкие фермы и сельская местность.

Старика звали Гиббонс, и он любил поговорить.

— Помню ли я? Чёрт, конечно, помню! Я в то время жил на Федерал-Хилл. Был жуткий скандал. Все те старые итальянцы переполошились. Палили свечи и перебирали чётки… Чёрт, да это напоминало какой-то карнавал! Безумие какое-то…

Он покачал головой и поднял на меня свои водянистые глаза.

— Все говорили о призраках, приведениях и прочей жути. Естественно, это всё чушь собачья! Но те итальянцы такие смешные: верили во все эти суеверия. Они говорили, что какой-то парень, Блейк, пробрался внутрь старой Церкви Звёздной Мудрости на Федерал-Хилл и вызвал из ада самого дьявола… Что-то вроде того. А потом начались странные вещи. В июле разразилась гроза с молниями, везде вырубилось электричество, и весь город погрузился во тьму. Итальяшки чуть не посходили с ума, собрались у церкви с зажжёнными свечами, утверждая, что этот жуткий монстр боится света. А спустя некоторое время этого парнишку, Блейка, ударило электрическим током. Чушь, конечно. Вот и всё, что я знаю.

Я не поверил последней фразе Гиббонса. Да, его память была кристально чиста, и он прекрасно помнил события тех дней, но я по глазам видел, что он верит в намного большие вещи, чем готов мне рассказать. Пока он пытался уверить нас, что не такой сумасшедший, как все остальные, и не верит в эту чепуху, я окинул взглядом дом. Он выглядел ухоженным, по большей части, но от одного взгляда на здание у меня мурашки забегали по телу. Он мне не нравился. Я ни в малейшей степени не купился на жуткие истории, но вот этот дом был странным. Окна на верхнем этаже были заколочены досками. Возможно, чтобы кто-то или что-то не выбралось наружу.

— А что с окнами на верхнем этаже? — спросил я.

Гиббонс стёр со лба пот.

— Ну, когда я сюда въехал, они уже были заколочены. Я снимаю оставшуюся часть. Владелец хотел, чтобы они были заколочены, а кто я такой, чтобы спорить? Там больше никто не живёт. Это были комнаты Блейка.

— Именно их мы и пришли осмотреть, — произнесла Элизабет.

Гиббонс покачал головой.

— Там пыльно и грязно, мисс, и возможно, бегают крысы.

— И никто после Блейка там не жил? — уточнил я.

Гиббонс вытер губы тыльной стороной кисти.

— Никто. И вряд ли кто-то будет. Я иногда слышу кое-что. Знаете, эти звуки старых домов…

— Какие звуки?

— Ну… Удары, стук, что-то такое… Царапание. Нет, это всё, конечно, чепуха. Просто байки про призраков.

— Что ж, пойдёмте, взглянем.

Гиббонсу эта идея не понравилась, но он не посмел возразить, после того, как за нас попросил Джонни. Возможно, он ходит у того в должниках. Внутри это был типичный для эпохи короля Георга дом с резными деревянным деталями и классическими шестипанельными дверями. Мы почти могли ощутить запах веков внутри дома; жизни, которыми пропитались его стены. Гиббонс подвёл нас к винтовой лестнице.

Он вытянул ладонь, как швейцар, ожидающий доллар на чай.

— Джонни сказал, у вас для меня кое-что есть.

Я вскинул брови и посмотрел на старика.

— Ну же, я это не ради "спасибо" делаю.

— Ладно, ладно, — кивнул я.

Элизабет положила ему в ладонь монетку, и старик усмехнулся.

— Если вы не против, я останусь внизу, — произнёс он.

Тусклые, водянистые глаза старика внезапно разгорелись и смотрели перед собой со страхом, как у девственницы, приносимой в жертву. Я достал фонарь с длинной рукоятью, и мы с Элизабет начали подниматься. Мы ещё даже не успели подняться до верхней ступени, как у меня внутри всё скрутило. Может, это случилось из-за историй, а может, из-за чего-то другого. Чего-то химического, что проникало в меня, как яд. Я почти ощущал поджидавшую нас там тьму; тьму, затаившую дыхание, подобравшуюся для прыжка.

— Вот дверь, — судя по голосу, Элизабет было даже жаль, что она её нашла.

Мы вошли внутрь. Обстановка в комнате была тяжёлой, отталкивающей, угрожающей. Я практически чувствовал, как атмосфера комнаты проникает в меня, заполняя до краёв чёрной дрожащей субстанцией. Мне было страшно. Очень страшно. А я не из тех, кого легко напугать. Оно тянуло ко мне свои руки, как мерзкий прокажённый, и я чувствовал сырое, промозглое дыхание разрытой могилы. Я повёл фонариком, и на стенах заплясали тени. Я чувствовал себя напуганным ребёнком в доме с приведениями, который только и ждёт, когда эти приведения выскочат из-за угла. На своём веку я побывал в разных заброшенных домах и на свалках, и у каждой был свой запах. Ну, знаете: запах старости, сырости и голубиного помёта… Но запах в бывших комнатах Блейка не был похож на что-то подобное. Тут стоял резкий, едкий запах гнили и разложения: словно здесь что-то умерло, сгнило во мраке до костей, а помещение с тех пор ни разу не проветривали. Если не считать того факта, что запах казался недавним, живым…

Элизабет прикрыла нос платком.

— Вы чувствуете запах? — спросила она.

— Да уж, его сложно не почувствовать.

— И кажется… Кажется, он становится всё сильнее.

Вы не представляете, как мне хотело ответить, чтобы она не вела себя, как сумасшедшая идиотка… Но проблема была в том, что я думал точно так же.

Я снова обвёл помещение фонариком.

Комната была пустой, не считая нескольких предметов мебели. Пыль настолько густо покрывала все поверхности, что из неё можно было связать свитер, да ещё хватило бы на шапку и варежки. И, конечно, вонь никуда не делась. Это напомнило мне о квартирке, которую мы с другом снимали после окончания школы. Когда-то там было похоронное бюро, и теперь никто не хотел там селиться, поэтому мы сняли комнаты по дешёвке. Но летом во время дождя от влажных, раскалённых стен исходил запах старости и смерти. Как и здесь… Запах немытых трупов и формалина. Я продолжал осматривать комнату, пытаясь справиться с поднимающейся к горлу тошнотой. Пылинки размером со снежные хлопья плавали в лучах света.

— Что это? Вы видели? — произнесла Элизабет.

Да, я видел. Стены были измазаны какой-то вязкой жидкостью, которая засыхала в прозрачную плёнку. Она напоминала слизь из носа, но было такое чувство, что сочилась она прямо из стен. И это ещё не всё. Обои и деревянные панели были изрезаны, словно кто-то исцарапал их ножом… И большим. Эти отметины были повсюду. Неровные царапины, проникавшие до самой штукатурки.

— Что это такое? — спросила Элизабет.

— Я… Я не знаю, — признался я. — Может, сюда на спор забирались дети. Вот и…

Это было слабое объяснение, и я это прекрасно понимал. Но я должен был что-то ответить, и возможно, мне даже удалось бы убедить в этой брехне Элизабет, но тут мой фонарик начал гаснуть. Словно батарейки разрядились, только вот я поставил новые перед тем, как сюда отправиться. Я ударил фонариком по бедру, и свет заморгал и снова загорелся, но оставался теперь тусклым, неярким. И теперь у меня не просто тошнота к горлу подкатила; сейчас все мои внутренности хотели выплеснуться от ужаса наружу. Я схватил Элизабет за руку и дернул её обратно к двери. Я схватился за ручку… Дверь была заперта. Я дёрнул её, повернул несколько раз, но дверь была заперта крепче, чем пояс целомудрия на моей незамужней тётушке. Без шансов.

— Лу…, - начала Элизабет.

Да, я тоже это почувствовал. Мы здесь были не одни. Клянусь, не одни. Здесь было что-то ещё, и я чувствовал, как из темноты к моему горлу тянутся бесплотные руки. Я крикнул Гиббонсу, но тот либо не слышал нас, либо не хотел слышать. В этот момент латунная дверная ручка раскалилась, причём настолько сильно, словно кто-то поднёс к обратной стороне двери паяльную лампу. Я бросил фонарик в соткавшуюся напротив нас тьму, и он во что-то попал. Не знаю, во что. Но что-то густое. Фонарик ударился во что-то с глухим звуком, словно угодил в тыкву. Мы оба услышали сухой шорох, будто по полу тянули изъеденную молью паутину. А затем скользящий звук, словно из стен вылазило с десяток питонов. И запах… Боже, мерзкий, тяжёлый, как хранящееся в сарае органическое удобрение. Сам мрак был неправильным, и я это знал. Он был слишком густым, слишком плотным; он клубился вокруг нас, тёк и сочился, кружил и поднимался.

— Скиталец Тьмы, — произнесла Элизабет, намекая на бредовые записи в дневниках её брата, на существо, притаившееся в полной темноте.

Но вот в тот момент мне не нужно было много доказательств.

Я выхватил свой калибр.38 и выпустил несколько пуль в направлении звука. Выстрелы прозвучали в комнате, как раскаты грома, а во вспышках выстрелов мы увидели нечто большое, выползающее из стены; что-то вроде нитей и веревок из серой ткани, образующих громадную, безымянную фигуру. Я чуть не обмочился. Я схватил Элизабет за руку и бросился к заколоченным окнам. Это существо извивалось, увеличивалось в размере, и мы слышали, как оно ползёт и колышется.

— Свет! — закричала Элизабет. — Оно боится света!

Умная девочка. Я как раз подумал о том же. Я засунул пистолет в карман пальто и начал изо всех сил дёргать за приколоченные доски. А за нашими спинами из темноты поднималась живая громада теней. Было слышно, как она касается стен и потолка, поднимая перед собой большую волну горячего зловония, как вырывающийся из литейной печи воздух.

И тут у меня получилось оторвать одну из досок, и в комнату проникли несколько лучей полуденного солнца, вспоровшие окружающую нас темноту, как острые клинки. Раздался оглушительный визг, словно кто-то наступил на крысу. Очень большую крысу. И вместе с воем тени отпрянули, а я только этого и добивался. Я отшвырнул оторванную доску и принялся за другие, пока всю комнату не залил дневной свет.

Существо исчезло.

На стенах и на полу осталась розоватая слизь, запахом напоминающая свежеразделанного борова. Но на этом всё. Элизабет помогла мне оторвать все доски. Из окна открывался вид на одно- и двухэтажные домики Провиденса. Мы смотрели на здания, узкие дымоходы на крышах, поднимающиеся ввысь деревья и петляющую между ними дорогу. А вдалеке виднелся Федерал-Хилл — множество многоквартирных, собранных вместе домов, словно собранный ребёнком конструктор из кубиков. А на вершине холма тянулась шпилем к небу разваливающаяся Церковь Звёздной Мудрости. Да, мы смотрели именно на то, что повергло Роберта Блейка в пучину безумия.

— Давайте выбираться отсюда к чёртовой матери, — произнёс я.

Следующий шаг я решил сделать в одиночестве.

Я высадил Элизабет у отеля "Корона" на Вейбоссет-Хилл и отправился на Федерал-Хилл. Нужно было осмотреть эту церковь собственными глазами. Конечно, мне хотелось этого так же, как и собственноручно обрубить пальцы тесаком, но… Деваться некуда. Это моя работа. Конечно, я мог солгать и поводить Элизабет за нос, но я был не таким парнем. Может, я и не самая яркая звезда на небосклоне, но если мне платят деньги, я продолжаю честно гореть изо всех сил. Кое-что до сих пор не давало мне покоя ещё с тех комнат на Колледж-стрит, и теперь пришло время со всем разобраться.

Я неплохо знал Федерал-Хилл. Улочки там были старыми, узкими и запутанными, как клубок змей. Я подъехал как можно ближе, а потом отправился пешком. Я видел множество людей на улицах, слышал голоса, говорящие на итальянском и португальском. У подъездов толпились старики, а женщины присматривали за копошащимися в грязи детьми. Над головами хлопало и трепыхалось развешанное на верёвках стираное бельё. В деревянных клетях сидели цыплята и кролики, а торговцы с ручными тележками продавали всё: от столового серебра до жареных сосисок. Но, чем ближе я подходил к церкви, тем меньше мне встречалось народа, и, в конце концов, я остался один-одинёшенек на большой булыжной мостовой перед зданием. Чуть дальше раскинулась небольшая площадка. За ней стояла церковь, отгороженная покосившейся железной и уже ржавой оградой.

Сделав глубокий вдох, я поднялся на насыпь и протиснулся сквозь щель в заборе. Я оглянулся, но не увидел за собой ничего, кроме грязных зданий, обветшалых домов и нескольких любопытных лиц, выглядывавших из окон. Я был сам по себе, и я это прекрасно осознавал. Я пересёк внутренний двор — жёлтый, мертвый и бесплодный; земля под ногами потрескалась, словно я находился в пустыне. Церковь походила на какой-то гигантский кладбищенский саркофаг или усыпальницу, которая поднималась прямо из мёртвой земли. Стены были грязными, заросшими мхом и лишайником, а крыша зияла дырами от бесчисленных бурь. Окна были высокие, стрельчатые и закопченные. Чуть выше располагалась колокольня, увенчанная длинным сужающимся шпилем, который склонился в сторону и грозился с минуты на минуту обвалиться на землю. Это было действительно жуткое место, и от одного взгляда на церковь кровь в моих жилах похолодела, словно под воздействием хладагентов.

Интересно, о чём думал Блейк, когда стоял на том же месте, что и я?

Я решил, что двери церкви будут заперты, как упоминал в своих дневниках Блейк, поэтому обошёл нагнетающее тоску здание с другой стороны, пробираясь через сорняки и торчащие из-под земли обломки старых памятников. Я нашёл открытое окно подвала и влез внутрь. Внутри включил фонарик и в его свете рассмотрел ящики, бочки и свисающую со стропил густую паутину. Я слышал, как кто-то бегал и скрёбся в темноте, но это было не удивительно. В старой заброшенной дыре, подобно этой, должно быть полно крыс.

Поднявшись наверх, не терял времени.

Я прошёл по проходу, вздымая клубы пыли. Скамьи были грязными, изъеденными червями и затянутыми белым кружевом паутины. Я двинулся через неф в холл и обнаружил винтовую лестницу, которая поднималась в башню. Она была узкой, крутой и тоже заросшей паутиной. От стоящей в воздухе пыли я чихнул. Лестница доходила до комнаты, которая в обычной церкви была бы колокольней. Но это место нельзя было назвать "обычным".

Ничего удивительного.

Когда-то это место называлось Церковью Свободной Воли, прежде чем в 1840х годах её не передали Церкви Звёздной Мудрости. Руководил им профессор Боуэн — о нём в своих дневниках упоминал Блейк. Предположительно, последователи Звёздной Мудрости были одержимы неким странным древнеегипетским камнем, с помощью которого они могли призывать в наш мир Скитальца Тьмы, так же известного под именем Ньярлатотеп. Не думайте, что я верю во весь этот бред, просто придерживаюсь фактов.

Как только вошел в помещение, то почувствовал, что задыхаюсь. Стены располагались близко друг к другу, а створки окон прогнили. Воздух был странным: сухим, с непонятным мускусным запахом, напоминающим секрет желез рептилий. Я стоял на пороге, судорожно втягивая воздух и понимая, что могу потерять сознание. Голова кружилась, как шарик на колесе рулетки. Но спустя пару секунд, в голове прояснилось, и я мог соображать. Я тяжело сглотнул и обвёл фонариком помещение. И видел то же, что видел Блейк… Ту же комнату, те же стулья с высокими спинками, стоящие перед каменным постаментом. А на том постаменте — жёлтая металлическая коробка. А в коробке…

Матерь Божья! Сверкающий Трапециоэдр.

Этого не могло быть. Но вот он — лежит прямо передо мной. Судя по информации, которую узнала Элизабет и её семья, сразу после смерти Блейка сюда пришёл доктор по имени Декстер, знакомый с ситуацией, забрал камень и бросил его в самый глубокий залив Наррагансетт. Похоже, он полагал, что этот артефакт способен изгнать Скитальца. Но если это так, то зачем, во имя всего святого, он решил выбросить камень в самые тёмные бездны, которые можно только отыскать?! Когда Элизабет рассказывала мне об этом, я решил, что всё это чушь собачья, и, похоже, так оно и было, ведь вот он, Сверкающий Трапециоэдр, прямо передо мной.

Он выглядел как чёрный кристалл размером с кулак. Он мерцал и блестел; по его поверхности пробегали красные прожилки, напоминающие кровеносную сеть. Это был камень, в который смотрел Блейк, и с помощью которого призвал Скитальца Тьмы. Чтобы показать самому себе, насколько я крут, я достал сигарету, прикурил её и в свете тлеющей сигареты осмотрел камень.

Сначала ничего не произошло.

А затем мой взгляд оказался прикован к Трапециоэдру, и я не мог его отвести. У меня начались галлюцинации, словно я накурился опия. Бредовые картинки сменялись у меня в голове одна другой: высокие горы, словно из битого стекла; каменные башни; невероятные города на скалах… А затем я увидел кое-что ещё. То, что заставило меня похолодеть внутри. Тьма, что была за гранью тьмы. Живой вихрь пульсирующей черноты, которая, как говорил мне разум, находилась за пределами самых дальних уголков космоса; примитивное, безумное место; и именно там, в центре вихря, я ощутил волю, сознание и непристойные мысли Скитальца Тьмы.

Мне повезло, что я тогда закурил, иначе сейчас я бы это не писал. Окурок догорел и обжёг мне пальцы, и именно эта боль привела меня в чувство. Иначе… Иначе это первобытное дыхание тьмы высосало бы из меня всю сущность до самых костей.

Я вскрикнул и уронил сигарету.

Мой фонарик начал затухать, как в комнатах Блейка. Атмосфера здесь и так была не самая праздничная и больше напоминала фамильный склеп в полночь, но теперь стала вообще гнетущей и мрачной. Аж вены хочется вскрыть… Нездоровая, тягостная, непонятная. Начал подниматься очень старый и неприятный животный запах. Он напомнил мне запах, исходящий от клеток мартышек в зоопарке летним жарким днём: запах гниющей соломы и кишащего мухами дерьма. Отвратительный.

Запах появления Скитальца Тьмы…

Этой ползущей чумы, имеющей десятки имен в десятке культур. Я призвал его, уставившись на это чёртов камень, и теперь он идёт. Ньярлатотеп постучал в дверь, и я открыл её ему. Мой фонарик давно потух, и я бросил его на пол. Я слышал, как оно растёт над моей головой под сводом колокольни без окон, ширится, увеличивается, как отодвигающая здоровые ткани опухолевая ткань. Оно росло само по себе, достигая необъятных размеров. Я стоял в темноте и ждал, когда оно приблизится. Я пришел в эту разрушенную церковь, чтобы встретиться с существом лицом к лицу, и не сбегу до того момента.

Не передать словами, насколько я был напуган. Мои внутренности переплетались в узлы. Моё сердце колотилось, в висках ломило. Моя кожа натянулось настолько туго, что вот-вот грозила лопнуть.

Камень светился, словно наэлектризованный; балки над головой скрипели, и я услышал скользящий звук, словно существо протекло через люк.

Я задержал дыхание и напрягся.

Он пришёл сюда за мной, только его ждал сюрприз. Я закричал, ощущая близость этого кошмара, вдохнул его маслянистый запах и засунул руку в карман пальто, вытаскивая принесённую с собой сигнальную шашку.

Скиталец был близко.

Он дохнул на меня из вонючей темноты.

Я не сомневался, что это он. Набежавшая волна тепла обрушилась на меня; огненный шторм, который опалил мне брови и обжёг лицо. Его дыхание напоминало пламя горнила; тёмный, безымянный жар, зародившийся где-то в беспросветных кипящих подвалах Вселенной.

Я отвернул колпачок на шашке, и она зашипела, освещая комнату красными всполохами. Я видел Скитальца две или три секунды, пока он не отпрянул и не растворился в тени. Но когда свет нашёл его, я увидел тягучую плоть, которая таяла сейчас, как мокрая глина. Огромное, чёрное, блестящее от слизи существо с длинными дрожащими щупальцами, торчащими из живота, как кишки сбитой на дороге собаки. Они извивались, раскручивались, а на конце каждого щупальца располагался рот с множеством острых, как спицы, зубов.

У меня больше не хватает слов, чтобы описать его.

Огромный. Злобный. Полный ненависти. Казалось, вот его тело шевелится от перекатывающихся мышц, а в следующую секунду оно уже расползается, как желе, и сочится чёрной дымкой. Я увидел гигантский красный глаз размером с колёсный диск. Он посмотрел на меня, а потом моргнул, как потухающая звезда, и исчез так быстро, что я не мог сказать, а точно ли я его видел. Скиталец был соткан из теней и мрака, и меня не покидало ужасное чувство, что я видел только часть его.

А затем он исчез.

Именно это мне и показали мои глаза… и в то же время, я увидел в голове нечто совсем иное — искаженные, фрагментированные изображения, как отражение в засвеченной поверхности зеркала. Это был какой-то пульсирующий стеклянный шар, из которого торчали паучьи конечности и колышущиеся отростки, ползущие, напоминающие паутину нити всевозможных цветов и оттенков, которые я прежде никогда не видел. И точно посреди этого хаоса, как яйцо в гнезде, расположился огромный безжизненный глаз, который, как я прекрасно понимал, мог в любую секунду высосать мой разум. Он наблюдал за мной. Он разделился на два глаза, затем на четыре, на восемь, на шестнадцать — и так дальше, в геометрической прогрессии, как мыльные пузыри. Его образ заполнял мой разум и сознание, заполнял пространство и время и…

В следующую секунду я бежал вниз по винтовой лестнице, хныкая, пуская слюни и почти сойдя с ума. Я пулей вылетел из колокольни. Я плохо помню происходящее. От вида того существа что-то в моей голове щёлкнуло, и я не мог прийти в себя, пока не оказался на улице, ползущим среди обломков памятников с горящим лицом, бормоча себе под нос какую-то несуразицу. Наконец, я смог подняться на ноги и бросился вниз по улице. Старухи злобно зыркали на меня, а женщины кричали вслед на итальянском и быстро уводили своих детей по домам. Несколько мужчин швырнули в меня камни. Не знаю, возможно, они ощущали на мне запах этого чудовища.

Когда я добрался до своей машины, рядом с ней, облокотившись на капот, стояли двое патрульных. Они заметили меня и выхватили пистолеты.

— Отдышись, сыщик, — произнёс коп помоложе.

Я поднял руки, готовясь пройти через заведённый порядок.

— Так, так, так, — произнёс второй сиплым голосом, — а не Лу Спэрроу ли это, известный частный детектив?

Я понятия не имел, кем был младший коп, но второй был Аль Бреннан, старожил Центрального полицейского участка. Он был тёртым калачом. Мы давно были знакомы. Мы не просто не нравились друг другу; мы друг друга не переносили. Всё началось с тех пор, как я увёл у него девушку. После этого я никогда не мог смолчать, когда он начинал выпендриваться, а он несколько раз по различным причинам пытался отобрать у меня лицензию, а один раз даже подстрелил. Да, мы были близки, как ложки в ящике. Каждый раз, когда мы сталкивались, у меня всё тело болело от его объятий, и с лица приходилось стирать слюну от его поцелуев.

— Какого хрена тебе надо? — спросил я. — Что случилось? Не нашёл алкашей или детей, которых можно прижать за переход дороги в неположенном месте, а, ирландский кусок дерьма?

Может, будь я в лучшем состоянии, а не выжатый, как лимон, я бы заметил, как он замахивается дубинкой. Но я не заметил. Он ударил меня по затылку, и я тотчас свалился на землю; перед глазами заплясали звёздочки.

Я сморгнул пелену с глаз. Он стоял прямо надо мной, такой же милый, как жующая собственное дерьмо мартышка.

— По-прежнему не умеешь держать язык за зубами, Спэрроу?

— Слушай, расслабься, ладно? — произнёс я. — Если это насчёт твоей матери, так это была её идея, я просто сделал снимки…

Он начал бить меня ногами по лицу, пока я не потерял сознание. Спокойной ночи, милый принц[15]…

Позже, придя в себя, я почувствовал себя не лучше валяющегося на полу бревна. Я открыл глаза и понял, что нахожусь в полицейском участке. Но не в камере, а в офисе, который прекрасно знал. Всё тело болело, словно Бейб Рут[16] отрабатывал на мне удары. Во рту был привкус крови. Голова раскалывалась. И всё это — за какие-то паршивые пятьдесят баксов в день. Должен быть лучший способ зарабатывать деньги.

— Господи, Лу, — услышал я голос. — Ты в порядке?

— Ага, только дай шалтай-болтаю время прийти в себя.

Я лежал на диванчике, и когда попытался сесть, голова закружилась.

— Мне нужен глоток чего-нибудь крепкого.

Много лет назад, до того как стать частным детективом, я был копом. И десять лет работал в этом самом участке. Я сносил не одну пару ботинок, прочёсывая кварталы Бенефит-стрит и Мейн-стрит. И однажды схватил одного мудака, которого мы выслеживали уже почти месяц. Этот парень изнасиловал маленькую девочку, а затем так сильно избил, что она умерла на операционном столе. Можете представить, как мы, копы, чувствовали себя. Наша работа — защищать людей от подобных животных, а мы облажались. Когда я поймал этого урода на Черч-стрит, а не стал сдерживаться. Я избил его так, что он шесть недель провёл в больнице, а потом ещё восемь мог питаться только кашками и бульончиками. Меня отстранили от работы на неопределённый срок, но я не стал дожидаться решения начальства. Я сдал значок и ушёл. С того случая прошло почти двенадцать лет, но копы до сих пор знали меня, уважали за то, что я сделал, и сияли, если я заходил в участок.

Коп, который налил мне виски, был Бобби Уокер — лучший сыщик, которого я когда-либо встречал.

— Снова ты и Бреннан, — протянул Бобби. — Когда вы, парни, уже научитесь хорошо себя вести? Господи, Лу! Только скажи, каким образом ты хочешь всё уладить. Тут ты командуешь. Хочешь его значок — получишь. Если шеф узнает о случившемся, он точно заберёт его у Бреннана.

Мне не нужен был значок Бреннана.

Он был, честно говоря, мелкой сошкой. После встречи с той милашкой на колокольне парни, вроде Бреннана, мне казались смехотворными. Я был зол и расстроен, но единственное, что пострадало в стычке с копом, это моя гордость. Я сел, помассировал тяжёлую голову, закурил сигарету и начал думать о том, что произошло, и том, что ещё только грядёт. Как и Блейк, я потревожил Скитальца Тьмы. А я знал из дневника Блейка, что каждый раз, когда Скитальца тревожат, начинают исчезать люди. Не будите спящую собаку? Нет, это не про меня! Если Лу Спэрроу видит спящую собаку, он обязательно пнёт её прямо в голое пузо! Господи. Когда Элизабет пришла ко мне с этой дикой историей, я не поверил ни единому её слову. Я пошёл на дело неподготовленным и теперь разворошил осиное гнездо, а это неизбежно будет стоить невинных жизней.

— Это наше с Бреннаном дело, — сказал я Бобби.

— Ну, как хочешь, Лу.

Я видел, что Бобби хотел того же. Я знал, что он мечтал об увольнении Бреннана из органов, но не таким способом. Дело об избиении бросит тень на весь участок, и потребуются годы, чтобы от этого пятна избавиться.

— Но я попрошу тебя об одолжении, Бобби, и немаленьком, — я вкратце рассказал Бобби о деле Роберта Блейка, о котором он, не сомневаюсь, прекрасно помнил.

— О, Господи, Лу… Это хреново. Очень хреново.

Бобби покачал головой.

— Мы рассматривали это дело под разными углами, но никогда не получали новой информации. Если ты, конечно, не станешь верить в эти бредовые истории. Это был странный случай. Расследование длилось месяцы. И знаешь, что мы, в конце концов, сделали?

— Что? — спросил я, выдыхая дым.

— Мы засунули папку с делом в ящик и заперли его. Если честно, я был рад этому. Видишь эту седину на моих висках? Знаешь, откуда она? Из-за этого дела Блейка у меня половина волос стала седыми, а по ночам кошмары снились!

Я вздохнул и рассказал Бобби о посещении комнат Блейка и старой Церкви Звёздной Мудрости. Его лицо превратилось в серую безжизненную маску, когда я рассказал ему подробности. Если бы кто-то поведал мне такую историю, я рассмеялся бы ему в лицо. Но Бобби не рассмеялся. А вот выпить ему, похоже, было надо. Он налил себе стакан виски. Выпил залпом.

— Твою мать, — прошептал он. — Это снова начнётся… Снова начнётся.

— Если мы это не остановим, — заметил я.

— Каким образом?

— Отдай мне папку с делом Блейка, и я тебе потом расскажу.

— Господи, Лу, да она в хранилище под замком! Мне нужно разрешение капитана.

— Да ладно, Бобби, ты же знаешь: через капитана будет слишком долго.

Бобби выпил ещё виски.

— Ну, ты, мать твою, и скотина. Всегда толкаешь меня на неприятности. А мне, между прочим, всего пять лет до пенсии.

И Бобби принёс мне папку.

И сделал для меня кое-что ещё. Сказал, где находится Бреннан. Сейчас он был переведён на нижний этаж и стал обычным бумажным клерком. Я спустился вниз и нашёл его в хранилище. Стол был завален бумагами. Сам Бреннан рылся в шкафу спиной ко мне.

— Эй, Бреннан, — окликнул его я. — Ты мне должен, я спас твой значок. Можешь не благодарить.

— Иди на хрен! — огрызнулся тот.

Я захлопнул дверь, и он повернул ко мне свою мерзкую ирландскую рожу как раз вовремя: мой правый кулак врезался ему в челюсть, отбрасывая назад. Бумаги разлетелись в стороны. Бреннан был уже большим мальчиком. И крепким. Он быстро пришёл в себя, и я добавил ему в челюсть с левой, а затем снова правой. Он зашатался, и я врезал ему коленом в живот, а затем локтем по затылку, и Бреннан кучей свалился мне под ноги. И только после этого я повернулся к выходу. Когда он попытался подняться, я рывком распахнул дверь, со всей силы ударяя его по голове, и он отключился.

Я закрыл дверь и пошёл своей дорогой.

Остановился в вестибюле и осмотрел себя. Над бровью наливались лиловым несколько синяков, а лицо выглядело так, словно я слишком долго пролежал в июле на пляже. Краснота напоминало простой солнечный ожог. Вот что с моей кожей сотворил жар от той твари. Если бы она подышала на меня чуть дольше, то можно было бы меня уже потыкать вилкой и посмотреть, не потечёт ли уже прозрачный сок, как из хорошо пропеченного мяса.

Наша первая настоящая встреча оказалась патовой.

Но следующая будет не такой. Когда я разберусь со Скитальцем Тьмы, я буду в его чёрном списке идти прямо за палящим солнцем.

Дело Блейка.

Оно было размером с телефонный справочник Манхэттена и не намного легче. В нём были не только бумаги, но и картинки. По большей части — обычная хрень с описанием места преступления. А вот отчёт коронера был довольно интересен. Дело в том, что коронер так и не пришёл к окончательному мнению, что послужило причиной смерти Блейка. Предположительно, его сердце остановилось, но это случилось из-за какой-то органической патологии или из-за того, что он увидел перед смертью? И, в конце концов, указал наиболее вероятную по патологоанатомическим изменениям причину: удар электрическим током. Удобная, безопасная. Но ещё у него были ожоги. Это не было отражено в заключении, и этого было не услышать в сплетнях на лавочках. Да, его не поджарили до хрустящей корочки, но ожоги определённо были. Все волосы были опалены, а на лице, руках и других незащищённых участках тела появились ожоги второй-третьей степени. Коронер решил, что это вполне вписывается в теорию с ударом электротоком.

Но я смотрел в зеркало на свою рожу и понимал: Блейк столкнулся с чем-то неприятным — и была это далеко не молния.

Бобби был прав насчёт глубокого расследования.

Его парни показали себя с хорошей стороны, опросив десятки людей на Федерал-Хилл и получив несколько довольно диких историй. Истории о древнем культе Звёздной Мудрости были широко известны, и их ещё не забыли. Рассказывали, что приверженцы этого культа призывали демона с помощью какого-то чудного камня, и тот глубокими ночами крал людей. А Блейк, говорили итальянцы, растревожил это существо. В этом его вина. Также к делу были подшиты некоторые исторические факты, касающиеся прошлого старой церкви. В 1869 году, когда Федерал-Хилл был ещё преимущественно ирландским кварталом, исчез парень по имени Патрик Риган, и в церковь ворвалась местная шпана. В 1876 году произошла новая череда исчезновений, а в 1877 городские власти разогнали собрания Звёздной Мудрости. Большинство последователей убрались из города. Поговаривали о похищениях людей и тому подобном. Но на этом всё не прекратилось: каждое десятилетие или около того исчезали люди. И всегда — глубокой ночью. Вероятно, для части исчезновений существовали вполне обычные объяснения. Но не для всех.

Один из детективов был умным малым. Он взялся за дело с удвоенной силой. Он просмотрел все дела о пропавших людях, навёл кое-какие справки и пришёл к выводу: все люди исчезали в окрестностях Федерал-Хилл самыми тёмными, безлунными ночами. А поскольку по всему Провиденсу было проведено электричество, люди исчезали именно тогда, когда его отключали. И выясняли это, когда свет включался.

А в ночь, когда умер Блейк, произошли сбои в работе электросети. И теперь, когда я расшевелил это чудовище, похоже, грядут новые неполадки в электроснабжении.

Бобби не понравилось то, что я ему рассказал.

Но он слушал, и, в конце концов, мы сделали всё по-моему.

Не думаю, что проживи я хоть сто пятьдесят лет, я смог бы забыть тот ужас, с которым мы столкнулись в церкви. Даже когда я просто пишу об этом, волосы у меня на загривке встают дыбом. Надо отдать Бобби должное. Может, я и составил весь план, но в жизнь его воплотил именно он.

Спустя три дня после моего визита в церковь, мы стояли на широкой, мощёной булыжником площади у ограды. С нами было восемь патрульных машин. Они выстроились у забора таким образом, чтобы по приказу Бобби свет всех фар попадал прямо на церковь. Также у нас было два мощных прожектора на бортовом прицепе, вроде тех, что используются на местных ярмарках. С их помощью мы могли ночь превратить в день. Улица позади нас была перекрыта заградительными барьерами и несколькими копами, а рядом с заграждением стояло порядка сотни итальянцев со свечами. Старухи молились и кричали, падали на колени и рыдали. Все окна, выходящие на церковь, были либо плотно занавешены шторами, либо закрыты ставнями. И в каждом из этих домов горели либо электрические лампочки, либо газовые лампы, либо свечи.

Мы были готовы.

От нас требовалось только выманить Скитальца Тьмы наружу. Может, нам стоило ожидать, пока чудовище вылезет само из церкви, как унюхавший кусок сырого мяса дикий пёс, но мы не хотели ждать. К тому же, Бобби не мог удерживать силы полиции на долгое время. С нами пришли двадцать полицейских.

Похоже, мне всё же придётся идти внутрь.

Но Бобби моментально отмёл эту идею.

— Нет, Лу, ты не пойдёшь. Ты гражданский, а это полицейская операция.

Я ещё никогда не был рад остаться в стороне.

Бобби нашел нескольких добровольцев среди копов, а мой старый приятель Бреннан был чрезмерно счастлив их возглавить. Никто из них толком не понимал, на что идёт. Они знали лишь то, что внутри укрывается группа вооружённых сектантов. Это было единственным правдоподобным прикрытием, которое мы с Бобби смогли придумать. Возможно, итальянцы с Федерал-Хилл знали, в чём дело, но Бобби нужна была история, которую можно доложить капитану.

В общем, Бреннан повёл ребят в церковь. Надо было выманить это чудовище, а потом в дело вступят прожекторы. Я предчувствовал беду. Большую беду. Я дважды видел, как Скиталец заставляет мой фонарик гаснуть. Похоже, каждый раз, когда в Провиденсе проблемы с электричеством, происходит то же самое. Я не сомневался, что Скиталец сможет воздействовать на наши электрические фонари и фары, поэтому заранее позаботился о страховке. Прямо перед входом в церковь я установил шесть столитровых бочек с бензином, связанных друг с другом и подсоединённых к общему центральному детонатору.

Бобби эта идея не понравилась, да и несколько копов при виде такой бомбы удивлённо вскинули брови, но я уговорил его.

Бобби взялся за громкоговоритель.

— Поосторожней там! — крикнул он вслед удаляющейся фигуре Бреннана. — Не стрелять! И аккуратно с горючим!

Бобби сильно потел и переживал.

Если всё провалится, ему придётся подать в отставку. Он сильно рисковал, соглашаясь на мои сумасшедшие авантюры. Но в глубине души он понимал, что я прав. Он чертовски устал от дела Блейка и от этой церкви. Эта проблема, как опухоль, росла и отравляла организм Бобби, и он осознавал, что её пора вырезать.

Мы сидели перед церковью в темноте спустя почти два года после смерти Блейка. Ночь была холодной и сырой. Огромную, нависшую над нами готическую церковь обвивали тени. Её острый шпиль, казалось, пронизывал похожие на островки сливок облака. Ещё одна ночь ожидания. Иногда мне казалось, что только этим я и занимаюсь. Из-за своей работы я был, как и Скиталец, преимущественно ночным существом. Такова была моя жизнь: ночь сменяла ночь, пока я практически не забывал, как выглядит и чем пахнет день.

— Сколько у них времени? — спросил Бобби.

Я вытащил сигарету.

— Немного… Совсем немного.

Но всё оказалось не так. Ожидание было невыносимым, и я почти жалел, что не отправился внутрь. Может, те парни и отлично задерживали преступников и выбивали из них признания, но сейчас они должны были столкнуться с чем-то совсем для них новым. Новым для всех нас. Скиталец тьмы. Не человек.

— Что-то… Что-то происходит, — услышал я, как прошептал один из патрульных.

Так и было.

Я сначала не мог понять, что случилось, но чувствовал, как меня прошиб пот. Было такое же ощущение, как перед грозой, когда падает столбик атмосферного давления. До сих пор дул холодный ветерок; несильный, но заметный. И вдруг он прекратился. Наступила полнейшая тишина, как на кладбище. Воздух стал тяжёлым. Нас окутала горячая волна воздуха, которого ещё пять секунд назад не было. Я чувствовал, будто этот жар просачивается через землю. А за этим последовал внезапный кисловатый запах, напоминавший плавленую проводку. В толпе за заградительными барьерами пронёсся ропот. Я слышал, как несколько причитавших женщин начали молиться дрожащими голосами.

— Какого хрена…, - произнёс Бобби.

В церкви что-то происходило.

Полагаю, именно оттуда и начались все эти атмосферные возмущения и аномалии. Изнутри до нас донеслось рычание, треск, скрип, словно ломались старые потолочные балки либо сама церковь грозилась вот-вот вырвать себя из земли. Мы услышали гул, словно здание поднялось кверху, а затем вновь опустилось наземь. Земля сотряслась от удара. Шпиль содрогнулся. Послышался звон осколков и треск. Церковь начала раскачиваться из стороны в сторону, обломки кирпича падали на поросшую сорняками землю. Словно началось землетрясение, и здание может развалиться в любой момент. Стёкла в окнах начали трескаться, опоры подкосились и сломались, а причудливая лепнина под крышей откололась и обвалилась.

Я услышал выстрелы. И затем — тишина.

На нас налетел порыв горячего, сладковатого, неприятного воздуха, напоминавшего по запаху подгнившее и разлагающееся мясо. Несколько человек упали на колени. Бобби по громкоговорителю призывал своих людей вернуться. Но это было бесполезно, потому что в этот момент поднялся оглушительный, громовой вопль, низкий и раскатистый, как пароходная сирена, отдававшийся эхом в ночи. Все заткнули уши. Звук шёл от церкви. Это было сочетание сирены воздушного налета и гортанного рёва чудовища, от которого начинали кровоточить разрывающиеся барабанные перепонки и трескались окна в патрульных машинах.

— Включайте освещение! — прокричал Бобби.

Патрульные включили фары и прожекторы, превращая мрачную ночь в яркий полдень. Свет прожекторов охватил церковь, и мы все увидели, как ходил ходуном шпиль, и как бежали трещины по старой каменной кладке. Люди в толпе кричали, и я слышал, что некоторые из копов начали молиться. Не прошло и пяти секунд с тех пор, как мы включили прожекторы, как снова послушался вопль, но на этот раз — усиленный десятикратно. Лобовые стёкла трескались, люди кричали и плакали; какофония звуков волной прокатилась над крышами Провиденса.

Мы увидели фигуру, бегущую через двор церкви. Коп. Один. Он спотыкался, как пьяный, и прикрывал лицо рукой от бьющего в глаза света; наверно, у него было чувство, словно он смотрит на солнце.

И пока он бежал, двойные дубовые двери церкви распахнулись, и из них вырвался поток воздуха, пахнувшего поджаренной плотью. Это было похоже на ураган из пепла, обломков и пыли. Раскалённый и тошнотворный. Порыв ветра опрокинул копа на землю, и мы слышали, как он заорал.

— Там в темноте что-то есть! — прокричал он. — В темноте… Что-то вышло оттуда… Что-то вышло из темноты и схватило их, просто всех их схватило…

Он пытался подняться на ноги, но ветер сбивал его, а форма трепыхалась и хлопала по телу. Мы едва могли что-либо разглядеть, когда в лицо ударил горячий, зловонный воздух с мелким песком. Все свечи и факелы в толпе были задуты. Запах был невероятно мерзкий… Запах разложения, рвотных масс, опаленной плоти и ещё десяток других, который мой мозг даже не мог описать. Но больше всего мне запомнилась сухая, пыльная вонь старости, азота и песка, запах сгнившего савана и вещей, похороненных в гробницах на бессчётные века. Словно сейчас перед нами открылся склеп, запечатанный столетия назад.

Ветер ударился в нас и затих. Но не умер. Он словно повернул обратно. Будто до этого церковь выдохнула, а теперь снова делала вдох. Образовавшийся вакуум чуть не засосал нас всех внутрь. Единственного выбежавшего из церкви копа подняло в воздух и затянуло обратно.

Мы все ощутили, как над головами пронёсся чистый, непередаваемый ужас. А когда этот грёбаный ветер затих, воздух вокруг нас стал не просто горячим; он стал пахнуть озоном и потрескивать от статического электричества.

И все осветительные приборы в Провиденсе вышли из строя.

Лишь в нескольких домах остались гореть масляные лампы и газовые фонари, но их света едва ли хватало, чтобы рассеять опустившийся на город мрак.

Я был так напуган, что не находил себе места.

Церковь содрогнулась, черепица с её крыши взметнулась к небу, словно её затягивал в себя смерч. Колокольня рухнула. Несколько пролётов стены обвалились. И тут дрожащий шпиль раскололся. Я видел, как это произошло. Он раскололся, как бревно от удара топора. И из этой трещины, как и изо всех дыр и щелей в здании фонтаном выплеснулось какое-то маслянистое вещество. Оно было тёмное, мутное, как паучья кровь, и чёрное, как нефть. Но это была не жидкость, а всё те же живые, наделённые сознанием тени, которые я видел раньше. Они окружили церковь ледяным, тягучим, колеблющимся потоком. Всё это истекало из Скитальца… Постоянно движущаяся, иссиня-чёрная сеть, как чернила кальмара. Оно изливалось из церкви, и фары патрульных машин начали тускнеть одна за другой.

Но прежде, чем они все потухли, я рассмотрел, как нечто гигантское и слизкое вылазит из расколовшегося шпиля, как отвратительный эмбрион из зародышевых оболочек.

А затем наступила тьма.

Бобби схватил детонатор, но ничего не произошло.

— Грёбаные провода перерезаны! — прокричал он.

Тьма наполнилась криками людей, топотом ног убегающих, воем вылезающего из крыши церкви монстра и удушливым гнилостным запахом. Я знал, что провода не были перерезаны. Детонатор срабатывал от электричества, а оно было отключено, как и любая батарея и генератор в Провиденсе. Я слышал, как разваливалась церковь, когда из неё этой ночью рождался Скиталец Тьмы. И сегодня он окончательно насытится… Это хищное, безумное создание пожрёт весь город.

Оставался последний шанс.

Я пробрался через ряды полицейских к стоящему в конце парню, который сжимал в руках мощную винтовку. Я выхватил оружие, вскарабкался к ограде и вцепился в прутья. От монстра исходил такой жар, словно я подставил лицо к зеву доменной печи. Я всунул винтовку между прутьями ограждения и выстрелил туда, где, в моём представлении, стояли бочки с бензином. Первая пуля прошла мимо, но во вспышке выстрела я смог скорректировать траекторию и выстрелил второй раз. Пуля угодила в бочки, и они взорвались с оглушительным грохотом. Взрывной волной меня отбросило от забора на капот патрульной машины. Прямо перед церковью в небо поднялся огромный столб огня.

Тогда мы в первый раз действительно смогли рассмотреть Скитальца Тьмы.

Сначала он представлял собой бесформенную массу с колышущимися лентами и отростками живой, извивающейся черноты. А когда колокольня развалилась окончательно, он развернулся, окрашенный мерцающим рыжим пламенем. Он не был чёрным, как мне представлялось — так казалось из-за теней, которые его составляли. На самом деле он был бледным, даже почти прозрачным, как личинка. Абсолютно лишенный цвета, как и всё остальное, рождённое в полной тьме. Я видел пульсирующую, извивающуюся сеть просвечивающихся зелёных и фиолетовых артерий.

Когда монстр, состоящий из развевающейся плоти и бурлящих теней, выпрямился, я увидел, что он имеет овальное, вытянутое туловище. По обе стороны тела у него имелись гигантские, перепончатые, грубые крылья на костных остовах размеров с корабельную мачту. Я увидел одинокий, горящий красным, разделённый на три части глаз, исходящий паром, как брошенный в воду раскалённый уголёк. Когда Скиталец вытянул свою тушу из церкви, я заметил, что нижняя часть его тела состоит из тысяч извивающихся щупалец, каждое из которых заканчивалось зазубренными присосками размеров с крышку канализационного люка. Они тянулись на сотни метров вниз, цепляясь за фундамент церкви, подобно корням дерева. Но когда Скиталец потянулся вверх, щупальца освободились, и церковь рухнула.

Это был Ньярлатотеп.

— Господи Иисусе, чтоб я сдох, — выдохнул Бобби.

Аминь.

Скиталец резко, пронзительно зажужжал; крылья захлопали, поднимая вокруг него смерч.

А затем он начал растворяться.

Только так я могу описать происходящее. Его плоть превратилась из бесцветной в кроваво-красную, яркий цвет которой очертил сморщенное тело, а затем стала полностью чёрной. Из клубов дыма вылетали языки пламени. Это напомнило мне кадры хроники крушения дирижабля "Гиндебург", когда падавший цепеллин начал гореть в воздухе, извергая клубы дыма и огня. Только Скиталец, в отличие от "Гиндебурга", не упал на землю, сгорая дотла, а поднялся ввысь… Искрясь, дымясь, пылая, хлопая огромными крыльями.

Мы наблюдали за этим секунд десять-пятнадцать, а затем он растворился во мраке. Я рассмотрел, как он мелькнул среди тёмных туч, но уже в следующее мгновение Скиталец Тьмы исчез. Поднялся до мерцающих звёзд.

Я слышал, как кто-то всхлипнул:

— О Господи…

Больше никто не выдавил ни слова.

"Что же произошло дальше?" — спросите вы.

Тело Бреннана нашли в километре от церкви на крыше дома, обгоревшее и обуглившееся. Свидетели рассказывали, что оно ещё тлело, когда упало на здание. Его личность определили по зубам. Остальных так и не нашли, за исключением скелета одного парня в подвале. Его кости практически расплавились. Заметьте: не обуглились, а расплавились. Я поговорил со знакомым парнем, который работал в крематории. Он сказал, что подобное невозможно. Даже при воздействии экстремальных температур потребуется не один час, чтобы превратить человеческие кости в пепел. А уж чтобы превратить костную ткань в жидкость, нужна настолько сильная температура, которой не существует на нашей планете; возможно, лишь на поверхности солнца.

Я с ним целиком и полностью согласен.

Единственными, кто видел Скитальца Тьмы, были копы, стоявшие в оцеплении перед церковью. Остальные просто разбежались. Хотя, конечно, ходят слухи о неком демоне, появившемся из сердца церкви, так что я полагаю, несколько очевидцев всё же было. Бобби и его парни написали в рапортах, что в церкви произошёл взрыв. Ну, вроде как, у сектантов был динамит, и они им воспользовались. Да, репортёры ещё долго будут задавать вопросы, но так было всегда. Городские власти запланировали снести церковь в ближайшие несколько недель. Хотя теперь уже было всё равно: от неё остались лишь обуглившиеся развалины.

Элизабет жутко рассердилась, когда узнала, что всё пропустила.

Но я пригласил её на ужин, и мы долго-долго обсуждали всё произошедшее. Она собиралась вернуться в Милуоки, и я почти готов был отправиться с ней. Я больше не мог нормально спать. Меня преследовали кошмары, в которые вряд ли кто поверит.

Элизабет подарила мне экземпляр книги, написанной её братом. "Гурман со Звезды". Не думаю, что смогу её прочитать. Ни сейчас. Ни потом. Элизабет позвонила своей матери, и какой-то друг её брата по имени Фиск задавал кучу вопросов.

Но в остальном всё было кончено.

В скором времени церковь сровняют с землёй, и я надеюсь, мы навсегда изгнали Скитальца Тьмы. Конечно, это существо всегда будет жить в моих воспоминаниях, но мне придётся с этим смириться. За годы своей работы я сталкивался со многими вещами, от которых можно было поседеть раньше времени, но я справлялся с этим. Потому что всегда найдётся следующая работа, и всегда наступит следующая ночь. И вы должны быть к ней готовы. Никогда не знаешь, когда в твою дверь постучат, и что этот стук вам принесёт.

Но пока за дверью меня будет ждать обычный человек, я ничего не боюсь.

"Бог сухостоя, владыка человеческих могил", — думала Фреда, глядя через сгнившую занавеску на город мёртвых. "Повелитель кошмаров. Я знаю, кто ты, и что ты".

— Сегодня я тебя убью, — шепчет она обещание в промозглый воздух.

Она изучает тёмные, мёртвые улицы и толпы бесчеловечных людей. Тотемные каннибалы. Кровопийцы. Охотники за головами. Они служат ему. Они служат ублюдочному богу, даже не зная его. Тому, кто высасывает любовь и смех, и свет, и тепло, и всё хорошее и человеческое. Мёртвому иссохшему кумиру, повелителю ночных кошмаров и дневных ужасов. Тому, кто купается в менструальной крови девственниц в мире, очищенном от эмоций. Она прекрасно его знает. Его слёзы — вино, а дыхание — жжёный сахар. Она видит его в своих мыслях, и он знает, что она за ним наблюдает.

Октябрь. Деревья превращаются в тыквенно-рыжие и огненно-красные осенние костры.

Замечательное зрелище. Оно запускает воображение. Цвета. Чувства. Души в огне. Сентябрь закончился. Лето осталось тёплым воспоминанием, волшебной порой вымирания. Жаркие поцелуи, тёплые ночи, раскалённый песок пляжа, знойные вечера с прохладительными напитками. Всё прошло. Наступила осень. Уже многие-многие годы назад.

— Ноктулос, — прошептала Фреда. — Похититель реальности. Ему даже удалось украсть времена года.

Он — полночь. Ненасытный, гложущий, полный мёртвых желаний и бесплодной похоти. Помещённый в гниющую оболочку отвратительной, неживой плоти с плотоядно ухмыляющимся кукольным лицом из потрескавшегося гипса, ползучей сырости, плесневелого дыхания; он одинок и торжественен; его мечты — пустые поля зимой, а крик его — морозный январский ветер. Да, она его знает. Высокий мрачный монумент октябрю, ожившее надгробие, пятнистое от разросшегося лишайника; пальцы его — обветшалые шпили церквей, а кости его — изъеденная короедами, сгнившая древесина. Глаза его — мёртвые диски серебристой луны, а голос — шёпот веков — глух и пуст, как полый барабан.

Фреда задёрнула штору, не желая больше смотреть. Такое ощущение, что в мире, лишенном чувств, она была каплей тёплой крови на холодном бетоне. Она бледна, с болезненными чертами лица. Она отражает человечность, которую Ноктулос убил и запер в продолговатой коробке. Она — ещё дышащее подношение убитым чувствам.

Она — последняя.

Некоторое время назад умерли все остальные. Каждый мужчина, женщина и ребёнок были задушены спящими мрачной, дурманящей тенью Ноктулоса. Вместо них остались манекены, муляжи из дерева и воска, притворяющиеся живыми с мозгами из опилок и пуговицами вместо глаз. Вещи не могут испытывать чувства. Фреда — последняя. Последняя живущая, с текущей по венам кровью и способная испытывать любовь. И он её ненавидит. Господи, как же он её ненавидит!

И, когда она закрывает глаза, как сейчас, он подходит всё ближе и ближе. Он хочет забрать её эмоции, её жизнь, а если не сможет — то выкрасть её сны, чтобы ими вытеснить то, что не смог забрать.

Растянувшись на продавленной кровати, Фреда попадет в мир кошмаров.

В его мир.

Она попадает в мир камней и мёртвых цветов.

Кладбище.

Склеп.

Здесь, в иллюзорном мавзолее с жёлтыми увядшими цветами и фотографиями покойников, она ждёт свою любовь. И имя её любви — смерть.

Он приходит за ней, как осень за летом. Пути назад нет. Она вдыхает запах октябрьского ветра и зловоние чёрной земли. Он берёт её за руку. Он касается её кожи, нежно лаская. Прикосновения — как шёлк. Он улыбается, обещая удовольствия. Его глаза черны, глубоки и холодны. Безбожно холодны. Она прижимается губами к его губам; в этом прикосновении — огонь и лёд, жизнь и смерть. Всё сплетается в головокружительном, чувственном танце.

Вдалеке бьёт похоронный колокол.

"Кто же он? — ничего не соображая, задаётся она вопросом. — Кто этот красавец?"

Под печальное воркование голубей он целует её, дарит ей ощущения, о которых она никогда и не мечтала. И в этот момент что-то происходит. Всё меняется. Она больше не прижимается к твёрдой груди, больше нет эротических грёз, горячего подтянутого тела и мягких, настойчивых губ.

И она понимает.

Как должна была понять уже давно.

Она вновь одурачена, соблазнена безумием, любима смертью. Она была так голодна, что ничего не поняла. Или не хотела понимать.

Но сейчас, сейчас…

Его волосы седеют и рассыпаются пеплом. Его кожа без единого изъяна начала трескаться, отваливаться и шелушиться. Глаза разбухли и превратились в разделённые на множество долей шары, которые похотливо всматривались в самые глубины её души, пробуя то, что смогли там найти. Она обнимает извивающуюся, корчащуюся сущность, которая жужжит и жужжит, вгоняя в неё жало. Его рот, покрытый протухшими соками, начал втягивать в себя её язык, всё глубже и глубже в утробу.

А она кричала и кричала, бледнея от ужаса.

Её мольбы эхом отдавались от бетонных стен усыпальницы, и ответом её были лишь мрак и зверский холод.

И доносящееся откуда-то детское пение.

И она узнала его. Это был её собственный голос.

Кошмары переплелись с явью.

Фреда просыпается, хотя должна спать. Она чувствует, как в её голове звучат тысячи рыдающих голосов. Каждый из них обещает рай, блаженство и спасительное бегство, но дарует лишь жестокое безумие и горькое одиночество.

"Почему? — задаётся она вопросом, зажимая сигарету дрожащими губами. — Почему я осталась одна? Почему он забрал всех, кроме меня?"

Ответов нет. Она — галлюцинация, сон, живой монумент исчезнувшей расы. Единственный представитель молчаливого, вымершего человечества. Участница игры в кошки-мышки. Последний игрок в игре под названием "геноцид", последний вдох, последний кладезь надежды рода людского, и в её венах течёт лекарство от безумия: эмоции.

Но она должна подумать. Должна составить план и разработать схему.

С каждым ночным кошмаром он становится всё ближе, и вонь от его дыхания становится всё сильнее. Он гнилостный туман, чумная дымка, расползающийся мор. И она должна его остановить. Она ветер перемен, который может взорвать и рассеять его гибельную ауру и вредную атмосферу поглощающей тени. Она, последняя обитель чувств и скорби, должна уничтожить его и тем самым принести божественное свободомыслие и всеобщую любовь в ряды человеческих марионеток, стереть их сухие улыбки и растопить ледяные восковые сердца. Если она сможет победить его; если она может уничтожить то, чем он является или не является, то всё станет, как прежде. Вернётся детский смех. Пение птиц. Чувства влюблённых. Игры и веселье. Она хочет снова ощутить всё это; мечты и чувства не должны умереть вместе с ней.

Фреда закуривает и выглядывает из-за потрёпанной сетчатой занавески. Мёртвый мир. Безбожный мир, населённый марионетками-зомби. И за верёвочки этих марионеток дёргают нечестивые, прокажённые пальцы вне пределов этого пространства и времени. Они притворяются людьми: живыми, дышащими и чувствующими. Но ни на что из этого они не способны.

Фреда это знает. Марионетки не умеют любить. Их мозг не способен слагать песни и сонеты. Фреда собирает в заплечный рюкзак все свои вещи и выскальзывает в мир, пахнущий старым свечным воском. Сегодня ночью она его отыщет. Он поджидает её в каком-то пыльном, заброшенном, обескровленном квартале города. С глазами кобры и зубастой пастью, из которой капает нейропаралитический яд.

Сегодня ночью. Либо смерть. Либо рождение. Либо небытие.

Карнавал проклятых.

Фреда знает это место. Что может быть лучшим прикрытием для уродства, чем показуха?

Громадные и неповоротливые, крошечные и испуганные мысли носятся у Фреды в голове, обжигая её мозг летним стальным блеском и жаля его, как комары в августе перед дождём. Она окидывает взглядом толпу, проходящую мимо неё, воняющую сигаретным дымом и пережаренной пищей. Её глаза — полумесяцы; глаза человека, страдающего клаустрофобией; зеркала медиума, отражающие восковой ад преисподней. Да, она их видит. Они раздражают. Пустые, обработанные чучела, которые не умеют любить и чувствовать. Они цепляются друг за друга, имитируют поведение мужчин и женщин, но понимают его не более, чем деревянные статуэтки понимают работу кассового аппарата.

Она знает. Прекрасно знает.

Он здесь. Его мёртвое касание всюду.

На её губах блуждает лёгкая улыбка. Она прислоняется спиной к ярмарочной палатке с тиром и закуривает сигарету. Вдыхает запах старого жира и заплесневевшего брезента. Неподалёку появляется парочка влюблённых; они направляются к ней, неуклюже переставляя ноги, как заведённые длинноногие игрушечные солдатики. На их ярко раскрашенных краской лицах виднеются отвратительные, потрескавшиеся, измождённые ухмылки. Они смеются и целуются, как куклы, управляемые скрытыми руками кукловода.

Они не чувствуют ничего. Они являются ничем.

"Еще одно доказательство", — решительно думает она. Он здесь. Сейчас".

Фреда пошла за парочкой, следя за ними и наблюдая, как за мухами под стеклом. Она думает об их убийстве. Будто бы их можно убить! Разве можно убить деревянное полено? Разве может кусок глины испытывать боль? Она может стереть их постоянно улыбающиеся лица; может расколоть их тела на тысячи щепок; может растоптать их пластмассовые сердца; может разбросать все их винтики, шестерёнки и шкивы. Может. Но это ни к чему не приведёт.

То, что вечно мертво, больше умереть не может.

Она идёт за ними в нескольких шагах позади. Они останавливаются у ограждения ярмарочного "Домика ужасов", что-то игриво между собой обсуждая. Фреда смотрит мимо них вперёд и видит выцветшую, оттенка слоновьей кости билетную кассу, покосившуюся набок. Она выглядит такой же безжизненной, как и мумия, что работает внутри. На аляповатом холсте кричащими красками изображены сцены, которые являются (по крайней мере, художник так надеялся) худшими человеческими кошмарами: отрубленные головы и конечности; разбросанные внутренности; пролившаяся кровь; безумный маньяк с бензопилой и мясницким ножом; множество ходячих мертвецов и кровопийц на всевозможных стадиях разложения.

Фреда хмурится, когда двое влюблённых платят билетёру-марионетке в будке и направляются к "Домику ужасов". Они бросают на неё один настороженный взгляд и исчезают внутри. О да, они знают. Знают, кто она такая. Они ощущают её тепло, её волю, и это сводит их с ума.

Фреда вытаскивает два доллара и подходит к билетной кассе. Мужчина даже не смотрит на неё — грязная лапа выхватывает её деньги и швыряет в её сторону билет. Пальцы, коснувшиеся её руки, быстро отдёргиваются.

"Да-да, — думает Фреда, — ты ведь тоже знаешь, кто я? Так? Ты знаешь, что я не такая, как ты. Что я та, кем тебе никогда не быть".

Уличный торговец, стоящий у входа, улыбается ей пустой мёртвой улыбкой.

— Вечер добрый, мисс, — бурчит он, глядя на её скрытую под свитером грудь; зная, что она из плоти и крови, и ненавидя её за это.

— Ваш билет, пожалуйста, — хрипит он.

Она протягивает ему кусок картона, презирая холодное касание его рук из красного дерева.

— Идёте одна? Знаете, там может быть действительно страшно.

Фреда морщится. Что дальше? Это сгорбленно низенькое чучело предложит ей свою компанию? И её будет поддерживать под руку, успокаивать и утешать кусок дерева?

— А я люблю страх. Полезен для души, знаете ли, — отвечает она.

— Как пожелаете, мисс.

Вот он. Дом ужасов.

Он идеален. Что лучше подойдёт для ползающего по подвалам существа, вроде Ноктулоса? Для существа из тёмных кладовок? Непотребного творения пространственно-временной дыры?

В её голове гремит лишь одно имя.

НОКТУЛОС.

Она оказывается в петляющем блестящем серпантине коридоров, которые поворачиваются под странными углами, как кишки. В конце концов, она совершенно дезориентирована. Повсюду зеркала — на стенах, на потолке, даже пол выложен каким-то отполированным светоотражающим материалом. Она видит десятки искажённых, абсурдных образов самой себя, таких же дезориентированных, как и она сама. Расплывчатые формы превращаются в ещё один тёмный коридор, оставляя за собой пыльный и дымный запах пепла. Она идёт за запахом; вонь затхлого дерева и запертых веков щекочет ей ноздри.

"Я иду за тобой", — думает Фреда. Слова ритмично стучат в висках.

Она входит в мрачный зал. Зеркала закончились. Здесь переплетаются пространство, время и антиреальность, превращаясь в клыкастые, изогнутые под сюрреалистическими углами тени, окутанные прозрачной паутиной, которая дышит, пульсирует и смотрит на неё голодными лицами нерождённых младенцев. Дымка. Спутанное созвучие квакающими голосами жаб. Молчаливый лунный свет, который при прикосновении опадает пеплом. Выпуклый пол, он же — и потолок, и стены. И ни то, ни другое. Всё абсурдно, уродливо, вывернуто наизнанку. Где-то глухо и неблагозвучно забил железный колокол, эхом отдаваясь от стен.

И загоготал безумный, довольный голос.

Фреда движется сквозь кровоточащие соцветия. Здесь всё бесцветно; существуют лишь чёрные, белые и серые тона и их всевозможные оттенки. Она раздирает пальцами клубящийся у лица туман. Он издаёт отвратительный хныкающий звук, замирает, покрывается миллиардами трещин и опадает к её ногам сотнями осколков, как битое стекло. Воздух грубый, проклятый, полупрозрачный; биологическое сплетение внепространственных тканей. Опустошённые, измождённые, серые лица с хитрыми усмешками выглядывают из ям и погребов, которые ведут в никуда. Она находится в сточной канаве меж миров; в безумных, извращённых трущобах среди серой дымки, сломанных тел и белоснежных кровососущих насекомых. В месте, которое извергло Ноктулоса из подвальных, слизких, поражённых глубин.

— Покажись! — требует Фреда. — Я тебя не боюсь.

Она замечает движение позади неё и слышит шёпот, напоминающий шелест листьев в сточной канаве. Она много раз представляла себе Ноктулоса. Она во всех деталях рисовала в голове его извращённую сущность. Но реальность её просто ошеломила. Гигантские, шелушащиеся прокажённые глаза. Грубая, словно резаная ножницами кожа; исклёванная сотнями чёрных клювов печень… И лицо — если этот ужас вообще можно было назвать лицом… Расплывшаяся лиловая ткань с дрожащей на ней плесенью, испещрённой белёсыми шрамами. И всё это омывается розоватыми слезами. А под этой лоскутной, будто сшитой хирургом тканью, постоянно шевелится что-то злобное, неспешное, извивающееся — как роющие в поисках выхода землю паразиты.

Ухмыляясь тремя беззубыми пастями, Ноктулос вздыхает, пыхтит и говорит:

— Прелесть, прелесть, прелесть…

— Я не боюсь тебя, — произносит Фреда.

Так и есть. Да, ей противно, но не страшно. Она вытаскивает из сумки топорик. Беспокоит её лишь один вопрос: что извергнется из этой мрази, когда она его вскроет, как консервную банку?

— Не боишься? — спрашивает он. — И почему же? Ты слепа, дитя? Посмотри на меня. Посмотри и утрать всякую надежду.

Его череп, словно на шарнирах, может по желанию двигаться, меняться и скручиваться в любую сторону. Рты превращаются в глаза. Из глаз высовываются чёрные острые языки. Из каждой расширившейся поры начинают выползать черви. Редкие волосы превращаются в извивающихся змей, скрюченные руки — в кроваво-алых пауков. Его лицо расплывается в мерзкой ухмылке, и он сплёвывает на Фреду сгусток сгнившей эктоплазмы.

— А теперь боишься? — спрашивают её десятки ноющих голосов.

Фреда качает головой и делает неуверенный шаг вперёд; пол вздрагивает и качается под её ногами. Она погружает топор в его живот. Дождём проливается коричневая патока. Крик, достигший звёзд. Распахиваются десятки круглых жёлтых глаз, и из них льются слёзы — мерзкие лепестки сгнивших цветков, плывущих в наэлектризованном воздухе. Ослабевший, потерявший жизненные силы Ноктулос отшатывается назад.

— Мне нужно твоё тепло, Фреда, — умоляет он царапающим, сухим голосом. — Очень нужно. Посмотри на меня. Я так выгляжу, потому что внутри я опустошён, холоден и одинок. Я не рождён. Я пребываю в забвении. И жду, когда же смогу родиться. Мне нужны твои эмоции. Ты моя последняя надежда.

Но Фреде это не интересно.

Ноктулос напоминает ей жалкого, отвратительного, испорченного, упрямого ребёнка. Она начинает рубить, колоть и рвать. Он разваливается, как мягкие сгнившие брёвна; сворачивается, как гусеница, пытаясь защитить свое мягкое белое подбрюшье; лопается с визгом, как воздушный шар, извергая чёрный дождь перегноя; взрывается миллионом чёрных спор и пушинок. Его пузо — кошмарный зоопарк из лязгающих челюстей, распарывающих когтей и изогнутых стальных крюков. Но вскоре всё это становится лишь воспоминанием.

Он превращается в озеро растёкшейся чёрно-белой жидкости, как в фильмах жанра нуар 50-х годов. Сладковато-кислой, воняющей и шипящей. И, наконец, Фреда ощущает порыв тепла, надежды и жара; оболочка Ноктулоса лопается, высвобождая все эмоции и чувства, которые он вытягивал из этого мира. От наплыва эмоций у Фреды начинает кружиться голова. Она погружается в поток ощущений. Как рождение новых звёзд. Как фейерверки. Как наступающий вслед за промозглой ночью яркий солнечный день.

Фреда счастлива. Счастлива. Счастлива!

Кошмар внутри кошмара.

Фреда просыпается и чувствует протыкающие кожу акупунктурные иглы. Где она? Где? Где?! Мир белого снега и перьев из подушек. Слепящий свет. Кружащийся, закручивающийся. Неподвижность. Голоса вдалеке.

— Ноктулос, — шепчет она. — Ноктулос, Ноктулос, Ноктулос…

И тут она понимает: это больница. Они притащили её сюда после битвы, в которой она спасла всё человечество. Но почему её руки и ноги удерживают кожаные ремни? Почему ей не позволяют двигаться? Она всё понимает: он снова победил. Её привели сюда. И здесь её будут удерживать. А эти иглы… О да, этими иглами они будут лишать её человечности, будут вытягивать её эмоции прямо через внутривенный катетер.

Голоса.

Металлические голоса.

Не человеческие.

Белые фигуры марионеток останавливаются у её кровати.

— Но почему? — спрашивает один из голосов. — Почему женщина, выглядящая абсолютно нормальной, станет отправляться в зеркальный лабиринт и кромсать топором двух людей, которых она даже не знает? Какого хрена творится в её голове?!

— Как и в головах всех остальных…

— Но она не выглядит сумасшедшей! Смотри, сейчас, когда она спит, то вообще безобидна и невинна. Да ещё и библиотекарь. Я хочу выяснить, что происходит в её голове.

— Там один мусор и тьма, вот и всё. Просто подожди. Подожди, пока проработаешь здесь столько, сколько я. И увидишь, что за дерьмо наша работа. Давай, помоги её развязать.

— А если она проснётся?

— Не проснётся. Они все спят, по меньшей мере, до следующего утра.

"Да, — думает Фреда, — пусть они думают, что я сплю. Да, да, да…"

— Так, а теперь помоги мне её поднять. М-да, а она тяжелее, чем выглядит.

Откуда-то доносится дикий вопль, эхом отдающийся в угрюмом полумраке.

— Да что там с этим новичком в соседней палате?

— С крикуном? Говорит, что он одержим. Рассказывает, что что-то высасывает его чувства, крадёт их.

— А разве эта девушка не рассказывает то же самое? Что кто-то украл…

— Не обращай внимания. Они все сумасшедшие. Только начнёшь их слушать — и будешь, как и они, везде видеть тайные заговоры.

Фреда резко открывает глаза. Она жива. Она мешок извивающихся, жалящих, дерущихся гадюк. Она погружает свои пальцы в глазницы первого мужчины и тянет, тянет, тянет на себя, пока кость с кожным лоскутом не отрывается. Да, да, да! Она была права! Внутри нет ни крови, ни мышц, ни подкожно-жировой клетчатки. Только колёсики, шестерёнки, смазка и провода. Её пальцы пачкаются в смазке.

Ярко-красной.

А в соседней комнате раздаётся высокий, злобный смех из какой-то чёрной канализационной реальности.

Ноктулос.

Когда мы отыскали могилу, шёл дождь.

Холодный ветер с дождём, превративший вековое кладбище в болото из грязи и потоков воды, затопивших могилы; каменные разваливающиеся надгробия серели среди угрюмых разливающихся рек. Это была сырая, холодная ночь; от заросших мхом и лишайником надгробий на землю падали спутанные, густые тени.

Мы с Крофтом стояли перед могилой; дождевая вода лилась по нашим непромокаемым плащам и шляпам, слезами стекая на хмурые лица.

— Вот, — произнёс Крофт. — Вот это место.

Моим глазам предстала разрушенная, замшелая плита, просевшая в землю на добрый десяток сантиметров. Бесчисленные годы и смены времён года разъели её, делая надпись нечитаемой. Но она была массивной и тяжёлой — из тех плит, что предназначались для придавливания и удержания своим весом того, что лежало под ними, сотни и тысячи веков. С помощью ломов мы отбросили в сторону отколовшиеся части плиты, а затем принялись копать землю в тусклом свете фонаря. Наши лопаты разрезали рыхлую почву, как хирургические скальпели рассекают кожу и подкожную клетчатку с мышцами; потоки грязной воды окружали нас, как реки заражённой крови.

Мы пришли на это жуткое кладбище недалеко от Старого города в Вюрцбурге, чтобы откопать тело колдуна XVII века. И выбрали мы для этого прекрасную ночь. Крофт сказал, что нам нужна как раз такая погода: ливень и мрак, чтобы никто не вылез на улицу и не увидел, что мы делаем. И он оказался прав: на улицах никого не было… Только мы. Современные похитители трупов. Да, Крофт говорил, что нам нужен дождь. Но нам, скорей всего, нужно было нечто большее: сама атмосфера жуткого векового кладбища. И мы этого добились. Стук дождя, завывание ветра в деревьях. Отдалённое поскрипывание ворот.

Это была сложная работа, но мы справлялись; полными лопатами отбрасывали сырую, взрытую червями почву, от которой в воздух поднимался тошнотворный, могильный запах. Мы раскапывали могилу квадратами, аккуратно складывая вырытую землю кучами на простыню, чтобы потом, когда мы будем уходить, могиле можно было бы придать нетронутый вид.

Как видите, Крофт всё спланировал. Это была его идея. Подобные вещи всегда были его идеей. Ночные вылазки в заброшенные дома и разрушенные склепы, поездки в города-призраки. Он всегда приходил ко мне с такими вещами. И я всегда соглашался, потому что Крофт был моим другом… Да и, во имя всего святого, ради острых ощущений! Он шёл на это ради истории и прошлого, а я — ради азарта. Ведь когда начинаешь тесно общаться с Крофтом, азарт вам обеспечен. Вы можете полностью рассчитывать на странные походы и задания. Он позвал меня с собой, во-первых, из-за того, что я его друг, а во-вторых, у меня была тренированная спина и сильные руки, способные управляться с лопатой. А может потому, что мои принципы были странно избирательны, и я не отказывался от различных сомнительных занятий… Вроде разграбления могил.

В общем, так мы здесь и оказались; раскапывали в полночь мрачное, уединённое немецкое захоронение, которому уже на момент Гражданской войны в США было, по меньшей мере, пять веков.

Германия и колдовство. Гремучая смесь. Германия XVI и XVII веков была не лучшим местом для тёмных искусств, и уж тем более, для тех, кого государство причислило к практикующим чёрную магию. Судя по записям в архивах, за колдовство и чародейство было сожжено порядка 100 тысяч человек. Иногда — более ста за день. Возможно, в других странах Европы истерия по поводу чёрной магии вполне могла называться "охотой на ведьм", но в Германии она приобрела масштабы тотального истребления… Геноцида, равного которому Центральная Европа не ощутит до времён Холокоста.

Считайте это небольшим экскурсом в историю.

Мы с Крофтом искали одного конкретного мага и чернокнижника — Алардуса Вердена, известного некроманта XVII века, казнённого в 1627 году во время Тридцатилетней войны. Обвинённый в колдовстве и ворожбе, Верден был обезглавлен и сожжен по приказу епископа Адольфа фон Эренберга в вюрцбургской "Башне ведьм", где религиозные фанатики пытали и казнили стольких бедняг. После тщательного изучения множества ветхих фолиантов, вроде "Компендиума ведьм Вюрцбурга" 1643 года, книги "Ведьмы: охота и преследование в Вюрцбурге и его окрестностях" 1665 года, а также судебных записей того времени, Крофту удалось выяснить то, что упустили другие: легендарный маг Верден был тайно захоронен после казни. Несколько неизвестных единомышленников поместили его обгоревшие останки в гроб и захоронили в безымянной могиле.

Наверняка вы скажете: "Какие-то предания о колдунах вскрылись спустя столько лет. Подумаешь!" Но для Крофта это было сбывшееся пророчество. Откровение. Божественная истина. И после этого он начал свой Крестовый поход. И когда он узнал, что эта могила, скорей всего, принадлежит Вердену… Точно! Он позвал меня с собой!

Вот так мы и оказались этой промозглой, мрачной ночью в таком унылом и отвратительном месте. Почва была чёрной, глинистой, с кучей узловатых корней и кишащих насекомых. Копать было ужасно сложно… Словно ворочать лопатой влажный цемент. Пока мы не спустились на три-четыре фута в глубину. К тому моменту мы были уже насквозь мокрые, грязные с ног до головы и не в лучшем расположении духа. В воздухе стоял запах мокрой земли, сгнившей растительности и вскрытой могилы. А вокруг нас мрачными могильными ртами усмехались заросшие плющом склепы и увитые ежевикой ангелы на верхушках памятников. Целые ряды потрескавшихся от времени средневековых могильных плит, покрытых лишайником и окружённых со всех сторон ядовитыми мухоморами. А вдалеке, на значительном расстоянии, виднелись заросли тиса; его тонкие, длинные ветви обрамляли развалины церкви XV века.

Да, это было кладбище вюрцбургского Старого города. Днём — очень интересное место. А ночью… Место, от которого лучше держаться подальше.

Мы почти два часа копали эту чёртову могилу; туман стелился у наших ног, поднимаясь из мрачных лощин. И, конечно же, дождь не прекращался. Он продолжал идти, превращая древний могильник в бурлящий котёл болотной жижи, от которой поднималась жуткая вонь. Лопата ударилась обо что-то.

Что-то твёрдое.

Крофт заволновался и начал кричать, чтобы мы быстрее счистили грязь. Мы принялись за дело: сначала лопатами, затем — голыми руками. Наконец, мы опустили в яму фонарь и увидели длинный ящик, разваливающийся и размякший за прошедшие века. Не переставая, лил дождь, смывая не расчищенные нами остатки грязи и песка. Первое, что бросилось мне в глаза — это железные цепи.

Да, гроб был скован цепями. Наглухо.

И не для того, чтобы никто не забрался внутрь, а для того, чтобы находящийся внутри не смог выбраться наружу…

Я не сдержался и озвучил свои мысли. Крофт рассмеялся, но смех вышел таким натужным, словно подобные мысли только что посетили и его.

— Что ж, займёмся тем, за чем пришли, — произнёс Крофт прежде, чем я смог прервать его своими глупыми вопросами и дурацкими предложениями бросить всё к чертям.

Как я и говорил, древесина саркофага Вердена размякла за столько лет; её покрывала плесень и обвивали белые корни растений. Чудо, что за прошедшие четыре столетия гроб остался целым и нетронутым. Мы оказались первыми, кто его вскрывал. Обвивающие гроб цепи были укреплены древними замками. Они были ржавыми и зелёными от плесени. Мы с ними быстро управились. Острые лезвия наших лопат легко вырвали их вместе с кусками сгнившей древесины. Я ударил по первой цепи; и когда лопата зацепила крышку гроба, то услышал изнутри какой-то шум. Может, эхо от удара?.. Господи, да я там чуть на месте не скончался! Этот звук… Словно внутри что-то просыпается и скребёт крышку…

Крофт всегда говорил, что я никогда не нервничаю, и внутри меня стальной стержень… Брехня! Просто раньше мы не сталкивались ни с чем подобным. Никогда ещё я не испытывал такой полнейший необъяснимый ужас. Я никак не мог побороть нервную дрожь. Что-то просочилось из этого прогнившего, прокисшего гроба и проникло в меня. Я не могу адекватно описать, что чувствовал тогда: у меня зуб на зуб не попадал, и хотелось заорать. Меня не покидало странное ощущение, что мы собираемся отогнуть край Вселенной и заглянуть вниз, в чёрные, как смоль, глубины полного безумия. И из этих неисследованных бездн что-то будет смотреть на нас. Кровожадный кошмар, который может с одного взгляда заставить наш разум оцепенеть…

В этот момент Крофт разорвал цепи. Я никогда прежде не видел его таким: то ли взволнованным, то ли напуганным, то ли просто свихнувшимся от всего происходящего. Я был уверен, что если в этот момент решу оставить его и свалить, то он раскроит мне череп этой же лопатой.

— Помоги поднять крышку, — попросил Крофт.

Я не хотел. Во мне росло первобытное, необъяснимое отвращение, когда я думал, что мне нужно прикоснуться к этой штуковине. Но пришлось. Господи, помоги мне! Крофт поддел лезвием лопаты крышку гроба и приподнял струхлевшую за прошедшие века древесину. Я придержал её, подсунув пальцы под край… И отшатнулся. Мне было противно это ощущение под пальцами. Настолько, что меня чуть не вырвало. Холодное, скользкое… Как человеческий мозг на блюде. На счёт три мы откинули крышку в сторону; дерево было настолько старым и гнилым, что наши пальцы продырявили его насквозь. Я принялся неистово стряхивать со своих рук прилипшие частички древесины, пока Крофт прислонял крышку гроба в краю выкопанной ямы.

Из гроба до нас донёсся смрад горелой плоти, и я подумал, что сейчас упаду в обморок. Но он быстро выветрился, словно ничего и не было. Всё, что я ощущал, это запах неисчислимых веков. Опасный смрад разложения, раскрошившихся костей, могильной сырости и чернозёма.

А в гробу…

Я колебался. То, что там находилось, напоминало человека… Почти. По существу, это был почерневший скелет с засунутым под левую подмышку черепом. Всё правильно, учитывая, что Вердена обезглавили перед сожжением на костре; невообразимая роскошь, если вспомнить о том, что большинство ведьм того времени было сожжено заживо. Череп злобно ухмылялся нам распахнутыми челюстями, а в глазницах коварно извивались тени. В моей голове скреблись не прошеные мысли. Но не из-за скелета в развороченной могиле. Было что-то ещё…

Скелет, пусть и искорёженный пламенем костра, был каким-то неправильным. Вытянутым. Деформированным. Он был абсолютно абсурдным, и я был уверен, что виной всему стал не пожар. Кости шероховатые, неровные и необычно утолщённые в некоторых местах. Локтевая и лучевая кости левой руки были очень короткими и толстыми, а правой — невероятно длинными, достигающими коленной чашечки; а пястные кости, в свою очередь, обвивались вокруг бедренной кости, словно были сделаны из пластилина. Грудная клетка скособочена, череп — неестественно широк, с двумя долями, разделёнными глубокой расщелиной; одна глазница располагалась значительно дальше от средней линии, чем вторая; полость носа оказалась прямоугольной, а челюсти выдвинуты вперёд и вверх.

Скелет Вердена выглядел расплавившимся.

Что-то размягчило кости, сделало их податливыми, а затем растянуло в различных направлениях и дало остыть и вновь затвердеть.

Это было отвратительно. Аномально.

Ни один костёр не смог бы сделать такого с человеческими костями. Скелет напоминал те, что я видел в медицинском музее или в шоу уродцев: что-то атрофировалось, а что-то мутировало до такой степени, что сложно было представить, как этот человек мог передвигаться.

— Это из-за огня? — задал я Крофту глупый вопрос.

Тот покачал головой.

— Не думаю…

Он поднёс фонарь ближе, и в мерцающем свете череп нам злобно ухмыльнулся. Хоть это и была просто кость, выглядела она злобной и порочной. Крофт поскоблил скелет перочинным ножиком. Чёрные хлопья гари унесла дождевая вода. Дело было не в огне. Под почерневшей, обугленной плёнкой на костях виднелись большие опухолевые наросты и выпячивания, словно кости оплетали какие-то ядовитые плесневые грибы.

Я не мог отделаться от мысли, что скелет Алардуса Вердена выглядел так, словно он начал делиться, как амёба, когда его предали огню. Безумная идея, но эти выпячивания выглядели именно так: будто один скелет готов был вот-вот разделиться на два.

— Займёмся тем, за чем пришли, — произнёс Крофт.

Он опустил лезвие лопаты на левое запястье и отрубил кисть. Она отвалилась в сторону, и Крофт аккуратно сложил кости в поясную сумку.

Затем мы, пугаясь каждого призрачного шороха, опустили крышку на место и забросали могилу землёй. Мы установили на место расколотую могильную плиту и пошли домой под проливным дождём, лавируя между древних памятников и уверяя себя, то с делом Алардуса Вердена покончено раз и навсегда.

Как же мы ошибались!

Ведь мы и понятия тогда не имели, что извлекли из-под шести футов истлевшей земли.

А теперь, если вы не против, вкратце — или не совсем вкратце — расскажу о человеке по имени Альберт Крофт.

"Почему Германия?" — спросите вы. Ну, потому что Крофт неприлично богат и может позволить себе жить там, где только вздумается. А почему Вюрцбург? Потому что этот город был оплотом немецких ведьм и центром их гонений на протяжении многих веков, а Крофт обожал всё мрачное и зловещее.

Он жил в разваливающемся доме XIX века, где большую часть пространства занимали книги. Стоило только переступить порог, и вы сразу почувствовали бы этот затхлый запах изъеденных молью и покрывшихся плесенью фолиантов. Сам дом был, по сути, огромной библиотекой. Не было смысла искать здесь телевизор или DVD-проигрыватель: у Крофта даже не было электричества, а водоснабжение было нерегулярным. В целом, это был гигантский разваливающийся дом с крысами в подвале и летучими мышами на чердаке, со скрипящим флюгером на остроконечной крыше и потрескавшимися, засиженными мухами витражами. Лабиринт из узких тёмных коридоров, которые, казалось, никуда не ведут, и сводчатых комнат, которые всегда пахнут затхлостью. Всей атмосферой особняк напоминал викторианский морг: начиная от узких проходов и заканчивая газовыми горелками на стенах. Замечательное место, если вы готовы, как Крофт, окунуться в уныние и тьму забытых веков. Немного экстремально для современных вкусов и предпочтений.

Дом, как и живущий в нём человек, был пережитком прошлого. Но чтобы Крофт жил в другом месте?.. Такого я и представить не мог.

Крофт обладал богатым воображением и острым умом, поэтому неудивительно, что он был в некотором роде писателем. Если вы любите американские и британские новеллы и рассказы в жанре ужасов, то, возможно, слышали имя Альберта Крофта. Он написал несколько коротких историй и новелл о тёмных прожорливых богах, о безымянных выживших и об абсолютно других планетах. И должен сказать, эти произведения были неплохо приняты критиками. Я прочёл многие из них: и "Скребущийся во тьме", и "Острова Сальтес", и "Ведьмин род из Ни-Горла", и "Мать крыс", и мой любимый рассказ — "Мерзость в подвале". Многие из них впервые были опубликованы в мрачных, специфических журналах, вроде "Морга", "Призрачных теней" и "Книги Червей", а позже были собраны в сборник "Возрождение Жутких Костей и другие ужасы". Эта книга в твёрдом переплёте вышла в свет, благодаря издательству "Дом ведьм" незадолго до того, как их главный редактор, Джейсон Борг, покончил жизнь самоубийством. Что, естественно, только добавило известности издательству и их многочисленным произведениям. После этого происшествия коллекционеры и ценители ужасов со всего мира старались заполучить их издания.

Однако, несмотря на его редкие походы в мир тёмного фэнтези, Крофт был абсолютно серьезен в вопросах чародейства и волшебства; он был преданным студентом, и, как я подозревал, иногда занимался некой тёмной практикой (хотя он никогда бы не признался мне в этом, несмотря на моё принятие). Да, иногда лучше не знать всего. Да и не нужно мне знать всё. Я и так увяз в этом достаточно глубоко.

Сначала, когда только начал общаться с ним, я играл роль адвоката дьявола, доказывая, что его исследования были чистой воды фантазией: ничем, кроме мифов и суеверий, результатом устарелого мышления невежественных умов. Но Крофт был искусным рассказчиком; он мог часами спорить со мной, утверждая, что так называемые "тёмные искусства" были, по существу, системой знаний и целой тайной наукой, утерянной в веках; что древние цивилизации были способны на то, о чём современная наука может только мечтать. И в таких спорах всегда побеждал Крофт. Несмотря на отсутствие высшего образования, Крофт был очень умён, обладал прекрасным ораторским искусством и удивительной памятью на исторические факты. А я, невзирая на докторскую степень по литературе и начитанность (по крайней мере, я так считал), едва ли мог тягаться с ним.

В общем, чего ходить вокруг да около? Скажу прямо: если бы Крофт жил в XVI или XVII веке, его бы уже давно судили и казнили за колдовство. Думаете, я хочу сказать, что он был колдуном? Если начистоту… Я и сам не уверен. Скажу лишь, что он коллекционировал старинные запрещенные рукописи и книги, проводил большую часть времени в поисках забытых за века знаний и расшифровывал тексты, которые, по моему скромному мнению, лучше было бы оставить зашифрованными, как и хотели того сами авторы. Он мог часами рассказывать мне о жизни и работе известных магов, ведьм и некромантов — Луи Гофриди и Симона Волхва, Георгия Сабелликуса и Мартинеса де Паскуалли, Мадлен Бавен и Роджера Болингброка — пока мне не начинало казаться, что я знаком с ними лично.

Его дом был сокровищницей запретных знаний, и мне не нравилось туда приходить. Я предпочитал встречаться с Крофтом в таверне или кафе, потому что в его доме постоянно витали удушливые, пугающие запахи. Полагаю, дело было в старости — гниющая штукатурка, заплесневелая мебель и множество книг. Бесчисленные тома, разваливающиеся в труху. Их было так много, что воздух стал спёртым и даже неким образом желтоватым от пыли и кусочков распадающихся переплётов и истончающихся страниц. В этом доме у меня всегда начинали слезиться глаза и першить в горле… Вряд ли с жизнью в подобном склепе можно оставаться здоровым. Книги стояли не только на стеллажах; они занимали все столы и даже неопрятными кучами были свалены на полу. Среди них можно было найти книги и на латинском, и на арабском, и немецком, и на греческом — невероятно древние манускрипты, исписанные криптограммами, шифрами, рунами и непонятными символами. Чаще всего в стопках встречались Коттон Мэзер, Якоб Шпренгер и Джозеф Гленвилл, чьи многочисленные памфлеты и брошюры ярко описывали ужасы инквизиции и пытки ведьм. Крофт обстоятельно приобретал всевозможные древние рукописи. Здесь можно было найти очень интересные книги демонографов и охотников на ведьм — "Демонопоклонничество" Николя Реми, "О демониалитете и бестиалитете инкубов и суккубов" Синистрари, "Книга ведьм" Гуаццо, "Рассуждение о ведьмах" Анри Боге, "Разоблачение ведьмовства" Реджинальда Скотта — бок о бок со старыми гримуарами, к которым Крофт мне даже не позволял прикасаться. Например, такие запрещённые, отвратительные книги, как "Книга Иода" и "Книга Эйбона", "Восстание Насекомых" и "Культ Червя", "Чёрная книга Алсофокуса" и "Святое Царство".

В общем, думаю, я дал вам полную картину того, кем является Альберт Крофт… Учёный, затворник и антиквар. Человек, которые терпит кого-то, вроде меня, лишь из-за того, что я бываю ему полезен, и время от времени Крофту нужен собеседник.

Конечно, ничего из этого не помогает вам понять, почему мы раскопали могилу колдуна XVII века. Но к этому я сейчас вернусь. Это касается того, что средневековые чёрные маги называли "Рука славы". Возможно, вы уже видели эту мерзкую штуку по телевизору или на картинках. Но если нет, позвольте вас просветить, как в своё время был просвещён и я. Рука славы — это отрезанная рука повешенного преступника. Предпочтительнее её удалять, пока тело ещё качается на виселице, но для еретиков и ведьм также подходит вариант эксгумации. В последнем случае, по словам Крофта, рука будет обладать истинной мощью… для тех, кто верит в подобную чепуху. В общем и целом, если верить Крофту, кисть традиционно обескровливают, высушивают при помощи савана и две недели маринуют в глиняном горшке в травах и специях, таких как корица и калиевая селитра. После этого её костный каркас удаляется и заменяется мазями и воском. Воск изготавливается из трупного жира, по возможности, того же покойника, которому принадлежала рука, либо не рождённого ребёнка. Существует предание, которое гласит, что в XVII веке беременных женщин часто убивали, чтобы добыть содержимое их чрева. Мазь чаще всего изготавливалась из крови малой ушастой совы, жира белой курицы, желчи кошки и могильной земли. Поэтому во время процесса изготовления рука нередко приобретала нездоровый зеленоватый оттенок. В кончик каждого пальца вставляется фитиль из волос мертвеца и поджигается… И вот вы уже становитесь счастливым обладателем трупного подсвечника, о котором ваши предки могли только мечтать!

"Отвратительно", — скажете вы. Полностью согласен. Но Крофт решил, что обязательно должен заполучить себе такой. И где-то на страницах своих изъеденных червями фолиантов он нашёл, если можно так сказать, "рецепт" изготовления Руки Славы из кисти казнённого ведьмака.

Это и привело нас к Алардусу Вердену.

А его — к нам.

Той дождливой ночью мы вернулись в старый дом Крофта, насквозь пропитанные вонью могильной сырости, и открыли мешок с "добычей". Даже в свете лампы эти кости казались… ненормальными. Я сидел в кресле и вдыхал запах заплесневевших книг, пока Крофт отмывал пожелтевшие, деформированные кости и аккуратно склеивал их в единое целое. Кисть получилась абсурдной и нелепой. И не столько из-за того, что принадлежала мертвецу, а по большей части из-за своего внешнего вида. Сами кости были узловатыми, с наростами, серого цвета; пястные кости оказались плоскими, заострёнными и со странными крохотными отверстиями, словно проделанными миниатюрной дрелью. Пальцы составляли сантиметров пятнадцать-двадцать в длину; безымянный был длиннее среднего, а большой напоминал полую костную трубку. И все пальцы были деформированы — согнуты и вывернуты под странными углами, которых в норме и быть не могло.

Я мог лишь предположить, что Алардус Верден страдал от какого-то заболевания костей.

— И что теперь? — спросил я у Крофта.

Он вскинул на меня глаза, словно только сейчас вспомнил о моём присутствии. Его глаза были налиты кровью, а взгляд остекленел. У меня сложилось впечатление, что он был на гране истерики и сейчас либо захохочет, либо закричит.

— Как ты собираешься из этого сделать подсвечник?

Крофт ухмыльнулся и ответил, что у него уже припасены необходимые материалы: жир, специи, фитили и даже кусочки кожи, которыми он будет всё скреплять. После этого я решил больше не задавать вопросов. А, возможно, и стоило. И стоило отправиться в полицию и всё им рассказать. Но я не стал.

Я ушёл, пока Крофт листал фолиант в кожаном переплёте. Но перед уходом у меня хватило мужества спросить:

— И что, во имя всего святого, ты собираешься делать с этой жутью?

Крофт улыбнулся в тусклом, жёлтом свете лампы.

— А ты действительно хочешь это знать?

Всё, я умываю руки.

Я сопровождал Альберта Крофта в стольких ночных прогулках, но ни разу не делал этого против своей воли. Хочу, чтобы вы это понимали. Если он каким-то образом и принудил меня к этому, то сделал это так тонко, что я поверил, что хотел этого сам, и что это было моей собственной идеей. Я не пытаюсь оправдаться за то, что совершил в его компании — перетаскивал древние надгробия из кладбища для его личной коллекции; крал редкие погребальные скульптуры и урны из склепов, потому что Крофту был нужен находящийся в них пепел человека для каких-то опытов. Но теперь я готов со всей уверенностью заявить: с этим покончено. Всё зашло слишком далеко. Никогда, клянусь вам, никогда прежде я не выкапывал гробы… Хотя, подозреваю, что для Крофта это было не впервой. Наверно, вы можете обвинить меня в довольно избирательных моральных принципах, и я не стану с вами спорить. Лишь скажу в свою защиту, что в могиле, которую мы раскопали, находился один скелет и ничего более. Я бы никогда не стал тревожить останки того, кто был погребён недавно.

Да, похоже, я вновь начал оправдываться.

Впервые я встретил Крофта в пивной в Дармштадте около шести лет назад. Я тогда пытался прийти в себя после разрыва отношений с одной немкой, с которой был вместе ещё со времён своей службы в армии. Всё кончилось плохо. И вместо того, чтобы вернуться в Индиану, как и должен был, я остался в Германии. В Штатах меня ничего не ждало, поэтому я устроился на отличную работу в винодельню в Бад-Дюркхайме. Я почти десять лет отслужил в местной армии, и мне нравилась эта страна. За шестнадцать лет вне дома, Америка стала мне казаться абсолютно чужой. Вот я и остался. Я остался, работал в местной винодельне и всё свободное время проводил в барах, напиваясь и тоскуя по своей ушедшей любви, и вляпываясь в неприятности.

Там меня Крофт и нашёл.

Он был американцем, как и я, моим ровесником, и мы быстро поладили. Даже когда я узнал о его неприятном хобби, меня это не остановило. Крофт стал моим другом. Я был обычным солдатом в отставке вдалеке от дома с огромной дырой в сердце, и я понятия не имел, чем заниматься дальше. Теперь мне кажется, что Крофт моментально всё понял и воспользовался этим. Не важно. Я ведь уже большой мальчик и мог в любое время сказать "нет". Но не стал. Я был очарован Крофтом. Умный, утончённый, богатый. Тот факт, что он хотел со мной общаться, тешил моё самолюбие. Я был на дне. А Крофт взял меня за руку и вытащил из этой канавы саморазрушения. Я хотел отплатить ему той же монетой. Но я не был глупым или наивным. Может, в глубине души Крофт и испытывал ко мне какие-то чувства, но суть в том, что я был ему нужен. Ему был нужен парень, которому нечего терять. Парень с мускулами и крепкими яйцами, но без грамма здравого смысла.

Такой, как я.

Но теперь с этим покончено. Я даже набросал кое-какой план, как уехать из Германии. Мои родственники в Индиане все умерли, но в городе Хуксетт, штат Нью-Гэмпшир, жила моя сводная сестра, и я подумывал отправиться к ней… Сорокалетний мужчина без перспектив в жизни.

Но я понимал, что должен это сделать. Я должен сбежать от Крофта. Должен убраться из Германии. Потому что с той самой ночи, когда мы разграбили могилу Алардуса Вердена, меня не покидало предчувствие чего-то жуткого, и я не мог от него избавиться. У меня сдавали нервы. Я понимал, что это чушь, но мне казалось, что если я не выберусь из страны, меня утащит за собой нечто мерзкое и огромное.

В общем, хватит вам слушать мою печальную историю. Вам она не интересна. Ведь вы хотите услышать об Альберте Крофте и руке колдуна XVII века. И об этом я вам дальше и расскажу.

Спустя две недели после нашего посещения кладбища в Старом Городе я решил нанести Крофту визит. Как оказалось, это была чертовски плохая идея. Потому что то, что лениво глодало мои нервы с тех пор, как мы вскрыли ту проклятую могилу, теперь начало жевать их всерьёз.

Сейчас объясню.

Я бы никогда не пришёл к Крофту без приглашения или без предупреждения. Обычно он отправлялся в город и звонил мне оттуда, ведь телефона у него не было. Стоило ему меня позвать, и я тотчас прибегал, взволнованный перспективой нового мрачного приключения. Но на этот раз я решил заскочить без предупреждения. Меня не покидало ощущение, что я должен зайти. И скорей всего, это стало моей самой крупной ошибкой.

Вюрцбург находился в двухстах километрах от Бад-Дюркхайма. Тем утром я вырулил на своём крошечном фиате на автобан, точно зная, куда направляюсь. Только вот не зная зачем. Я осознавал, что не могу покинуть Германию, не предупредив Крофта. Чувствовал, что должен это сделать. Я несколько раз кругами проезжал мимо его высокого, закрытого ставнями дома, но так и не мог заставить себя остановиться. Может, из-за нервов, а может из-за чего-то ещё, но при одной мысли о том, что мне придётся войти внутрь, у меня всё внутри сжималось. Но пару кружек пива в городе — и вот у меня уже появились силы и мужество, чтобы закончить то, ради чего я приехал.

Солнце уже село; от реки тянуло холодным воздухом, а редкую растительность у дома Крофта затягивал туман. Над головой светила полная, круглая луна, но свет её был не ярким, а тусклым и безжизненным, словно витающее над древним городом призрачное, восковое лицо. Вюрцбуг… Город древностей и захороненных предметов, тёмных преданий и богохульных тайн, спрятанных в унылых садах.

Я постучал в покосившуюся дубовую дверь, и весь дом — от угрюмых, накренившихся шпилей и готических башен до обваливающейся кирпичной кладки и кровли — казалось, содрогнулся. Возможно, у меня разыгралось воображение, но я был уверен, что этот высокий, загнивающий особняк на окраине Вюрцбурга заходил ходуном. Он зашатался, вздрогнул и погрузился в тревожную тишину. Он нависал надо мной, как выдернутый из чёрной, зловонной земли разложившийся чёрный скелет, излучающий злобу и ненависть.

Я постучал ещё раз. Я слышал, как мой стук эхом отозвался в длинных узких коридорах, пронёсся по лестницам и умер во тьме запертых чердаков и пустых ниш. Шорох шагов… Усталое шарканье ног старого человека, у которого едва хватает сил двигаться. Лязг замков, цепочек и отодвигание ржавых запоров. Дверь со скрипом приоткрылась сантиметров на пять.

— Кто стучит? Кто там? — спросил хриплый, надтреснутый голос сперва на немецком, а затем на английском. — Кто стучал в дверь?

Я даже не сразу ответил, потому что, если честно, не был уверен, что это Крофт. Этот надтреснутый, скрипучий голос… И глухой, раскатистый, словно старик шептал в трубу. Тусклый свет луны отразился в остекленевшем, выглянувшем в щель глазу.

— Крофт? — прошептал я.

На пару секунд наступила тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием.

— Это ты, Криг? Да, ты… Можешь входить.

Я попытался сглотнуть ком, но в горле пересохло. Я не мог поверить этому надтреснутому голосу… Он не был похож на привычный голос Крофта, хотя интонации были схожи. Будто кто-то подражал ему.

Дверь открылась, и в проёме появилась фигура.

Меня посетило безумное желание развернуться и бежать, оставляя между мной и этим тошнотворным домом как можно больше километров. Но я остался. Я переступил порог и последовал за удаляющейся фигурой в кабинет — просторную комнату, в которой Крофт проводил большую часть времени. Там было темно; помещение освещала единственная, догорающая на заваленном книгами столе свеча. Крофт обогнул стол, и в дрожащем пламени я рассмотрел его сгорбленную, прихрамывающую фигуру.

— Ты в порядке? — спросил я.

Он опустился в кресло, и я даже засомневался, что из них двоих хрустнуло: кресло или сам Крофт. Дыхание старика было хриплым, клокочущим.

— В порядке, в порядке, дружище. Хотя, стоит признать, что меня знобит… Слишком много ночей мы с тобой провели на промозглых кладбищах, да?

Это была наша с ним частая шутка. Я и не сомневался, что Крофт ответит именно так и, как всегда, отшутится. Но вот его интонация, ударения на определённых гласных… У меня холодок пробежал вдоль позвоночника.

— От тебя ничего не было слышно, — всё, что я смог выдавить.

Крофт кивнул, и мне показалось, что даже для этого ему пришлось приложить немало усилий.

— Я же сказал, мне нездоровилось. Не сомневаюсь, что миазмы этого старого дома ядовиты для лёгких… И конечности постоянно коченеют… Не важно, скоро я поправлюсь, и тогда…

— Что "тогда"?

Но Крофт покачал головой, словно это не стоило обсуждения. Он сидел в кресле, подальше от света, сгорбившись от усталости. Это был Крофт. И не был.

Наступившая тишина, мягко говоря, нервировала. Мой разум был подобен пустому барабану, и я не мог придумать, о чём заговорить. А Крофт, казалось, был занят лишь тем, чтобы дышать, словно сам процесс дыхания был утомительным и выматывающим. Всё его тело поднималось со вдохом и сдувалось с выдохом. Ему всегда было, что сказать: он либо болтал о какой-то чепухе, либо отстаивал свои теории, либо критиковал недавно прочитанную статью. Но он никогда не молчал.

В доме стоял запах, который мне не нравился. Не обычный запах плесени и древних книг, а что-то невыносимо застойное, вроде запертых подвалов и влажных грибниц, разрушенных склепов и прогнившей шёлковой обивки гроба.

Я попытался откашляться, но это оказалось совсем непросто… С каждым дрожанием пламени свечи я ловил случайные проблески лица и рук Крофта, и то, что я видел, очень напоминало слизь.

— Тебе надо выбраться на воздух, хоть ненадолго, — произнёс я. — Здесь плохо пахнет, Крофт. Несвеже. Тебе это на пользу не пойдёт.

— Я буду жить, как жил, — прохрипел он.

— Подожди, я сейчас зажгу ещё свечу, чтобы получше тебя рассмотреть, — я быстро двинулся ко второй свече на столе, начиная думать, что на самом деле не очень-то и хочу видеть лицо Крофта.

Старик издал хриплый, горловой звук.

— Нет… Не надо. Мне не нужен свет, Криг.

Крофт начал тяжело и шумно дышать.

— Видишь ли… Из-за болезни мои глаза стали чувствительны к свету. Я не могу переносить яркий свет. И меня это тревожит и настораживает.

И с этими словами он отодвинулся подальше в тёмный угол комнаты, как червь, прячущийся от солнечных лучей. И стоило ему двинуться, как я осознал, что отвратительный запах в доме исходил от самого Крофта, словно нечто внутри него разлагалось. Он сидел в темноте. А я снова заметил, что его плоть была желеобразной и пористой. Что-то произошло. Или даже происходит прямо сейчас. Крофт переносил какие-то чудовищные расстройства души и тела.

В моей голове крутились сотни мыслей, которые мне хотелось прокричать, но я не рискнул даже чуть-чуть повысить голос и спокойно спросил:

— Чем ты занимался, Крофт?

Смутная фигура не двигалась, просто дышала.

— Я думал о всякой всячине, друг мой. О вещах, которым научился. О горизонтах, которые лишь промелькнули вдали. Ведь есть такие силы в этом мире, которые нам никогда не постичь. Предзнаменования. Вероятности. Зловещий ужас, с которым не справиться… Возможно… да, возможно, произошедшее со мной за всю жизнь ослепило меня, я отказался от социальных обязательств… Приношу свои извинения. Но я боюсь, что судьба поручила мне такое и показала такие великие откровения, что весь остальной мир доставляет мне лишь скуку и повергает в апатию. Я не могу притворяться, что мне интересно что-то помимо того, чем я занимаюсь.

— Ты же видишь, мои исследования полностью поглощают меня, требуют больших умственных усилий и концентрации внимания. Я пошёл непроторенной дорогой. И сейчас стою на пороге необъятного космоса, о котором не могу говорить, но вскоре, друг мой, ты обо всём узнаешь… Есть вещи, которыми я хотел бы поделиться с тобой первым. Не стоит их бояться. А затем… затем я покажу тебе, что твой маленький, замкнутый мирок великих истин и больших тайн — лишь капля в море.

Я сидел и смотрел на Крофта. Да, он был любителем старины, что иногда сказывалось на его манерах и речи, но это всегда было шутки ради. А сейчас… Сейчас мне было не до смеха. Человек, сидящий напротив меня, был для меня абсолютно чужим. Мне были незнакомы как его замыслы, так и сама его личность. Его слова были зловещими и угрожающими, будто он планировал поставить весь мир на колени.

— Твои исследования… они включают в себя Руку Славы? — уточнил я.

Крофт рассмеялся, хотя больше это походило на пронзительный гогот, чем на смех. Неискренний, пустой звук, эхом отразившийся от стен дома.

— Рука Славы? Ох, это такая дешёвая и примитивная проделка по сравнению с тем, что я делаю и что собираюсь ещё сделать!

Я тяжело сглотнул.

— О чём ты?

И снова этот сухой смех. Он загудел в комнате, ринулся в темноту коридоров и там замер.

— Ты можешь спрашивать сколько угодно, Криг, но тебе могут не понравиться ответы. Ведь это искривление самого пространственного континиума, извращение всего, что ты знал до этого. Криг, мой милый Криг, я говорю о тех, кто гложет и терзает, о тех, чьё хищное касание высасывает костный мозг самих звёзд, о тех, кто вопит и ползает в прерывистой тьме. Безнравственный дух, гниющее бытие, ползущая зараза из плоти, крови и мяса. В звёздах над нашими головами есть дыры, Криг… Ты слышишь это клацанье зубов? Станешь ли ты слушать и услышишь ли прежде, чем станет уже поздно?

Он был безумен.

"Какое-то психическое расстройство помутило его разум", — подумал я, поднимаясь на ноги и намереваясь уйти из дома, пока Крофт ещё позволяет мне это сделать. Ведь я чувствовал в сжимающейся вокруг меня тьме нечто омерзительное, нечто сумасшедшее, и оно хотело высосать досуха мою душу.

— Я… Я должен уйти, — пробормотал я, пытаясь во мраке нащупать дверь.

— Да, — ответил Крофт резким, срывающимся голосом. — Думаю, должен.

И я ушёл.

К входной двери я направлялся уже почти бегом. Тогда я ни капли не сомневался: Крофт был одержим.

Когда я вернулся в свою квартирку в Бад-Дюркхайме, меня ждал конверт. От Крофта. По почтовому штемпелю я определил, что он отправил письмо пару дней назад. Я поспешно разорвал его, не зная, чего ожидать. Я всё ещё был на нервах после посещения того проклятого дома. Я пытался рационально оценить то, что видел, и чему стал свидетелем, но получалось у меня плохо. На меня давил суеверный ужас. Я понимал, что связался с тем, что выходит далеко за пределы понимания нормального человека. Что бы ни случилось в том доме, и что бы ни завладело Крофтом, я не мог это списать на простое бредовое расстройство.

Первым делом я вытащил из конверта письмо.

Я не знал, что думать, и что делать. То существо в доме Крофта не было Крофтом. В этом я был уверен. Это было нечто высохшее, морщинистое, притворявшееся Крофтом, а вот это письмо… В нём я чувствовал личность своего старого друга. В нём был тот Крофт, которого я знал. Я не мог должным образом описать, что же скрывалось под маской Крофта в том жутком доме. Но я сделал то, о чём просил меня Крофт: достал из конверта ксерокопии страниц, исписанных убористым, мелким почерком на древнегерманском. Я расшифровывал записи дольше, чем ожидал, но не столько из-за устаревшего языка, сколько из-за почерка: буквы сливались одна с другой, лист покрывали кляксы, словно автор писал письмо в спешке или под воздействием стресса. Вот расшифровка:

Немного озадаченный, я отложил в сторону копии старого письма, на мгновения погрузившись в эпоху четырёхсотлетней давности. Все эти невинные жертвы. Но не все из них были невиновны, если верить только что прочитанному мной письму. Я не сомневался, что письмо было древним, но было ли сказанное в нём правдой? Даже при воспоминании о Крофте — или о том, кем он стал — я продолжал сомневаться. Всё было настолько неправдоподобным. Но в глубине сердца, признаю, я уже поверил написанному. Предполагаемые события в Кобольддамме говорили о человеческих существах, делящихся, как клетки; о людях, сросшихся вместе, словно в какой-то извращенной стадии бинарного деления. И разве не об этом же подумал я сам, когда увидел останки Вердена? О том, что скелет колдуна выглядит так, словно начал почковаться во время сожжения? Конечно, тогда шёл дождь, по земле стелился туман, свет фонаря был тусклым, а я устал от тяжёлого физического труда… Но тот скелет не был обычным. Я вспомнил, о чём тогда подумал: костяк Вердена выглядел так, будто два скелета решили слиться воедино, либо один скелет решил расщепиться надвое.

Безумие. Неужели я всерьёз об этом думал и верил в это?!

Да, думал. И верил.

Ладно, допустим. Алардус Верден призвал нечто. Нет, не христианского дьявола, а кого-то из тех сущностей, о которых мне рассказывал Крофт, начитавшись древних книг. Сущностей, что были гораздо древнее, чем само христианство, да и мир вообще. Абсолютное вселенское зло. Возможно, из другого измерения. Что мне тогда сказал Крофт? Что-то вроде "они разгуливают не по тем пространствам, о которых мы знаем или можем догадываться, а за их пределами, меж мирами". Значит, Верден призвал это наделённое сознанием зло из другого измерения, и оно его заразило, поглотило, изменило его биологию, пока его организм не стал абсолютно чужд нашему миру. А затем болезнь начала захватывать всё новых и новых жертв, расползаясь, как злокачественная опухоль. Он заразил всех в той деревеньке, и они, в свою очередь, тоже начали делиться. И это начало бы бесконтрольно расти в геометрической прогрессии, пока полностью не захватило бы весь наш мир через определённое время. К счастью, отряд охотников на ведьм пресёк заразу раньше. А Алардус Верден, источник заразы, был обезглавлен, сожжён и заперт в гробу. И гроб этот находился глубоко в земле в тайном месте, пока мы с Крофтом не раскопали его…

И тогда…

Господи, что же мы выпустили на свободу?!

Дрожащими руками я снова взял письмо Крофта. Начал читать с того места, где остановился. Там оставалось уже немного.

На этом письмо заканчивалось.

Крофт сказал то, что я и ожидал, но не думал, что он станет просить именно меня о таком. Возможно, нужно было обратиться в полицию, но я знал, что это бесполезно. Они не станут утруждать себя и растворять труп Крофта. Они заберут его на вскрытие, возьмут образцы тканей и выпустят эту заразу на свободу.

Нет, я должен сделать всё сам. Я больше никому не могу доверить такое задание. В память о нашей с Крофтом дружбе я должен совершить нечто безумное и немыслимое. Я обязан сделать это ради него. Да и ради мира в целом.

Я спрятал письмо в ящик стола и начал составлять план убийства.

Дом Крофта стоял, погрузившись в раздумья.

Моё сердце колотилось, как бешеное, дышалось с трудом. Я в жизни не был так напуган. Я припарковался на улице и понёс картонную коробку, полную нужных мне вещей, в дом. И старался держаться в тени, что было абсолютно нетрудно на этом старом, заброшенном участке. Коробка была очень тяжёлой, и пока я донёс её до заросшего травой двора, был уже весь мокрый от пота. Поставил коробку в кусты. В ней было всё, что мне могло понадобиться: четырёхлитровая бутыль концентрированной серной кислоты, защитные перчатки и маска, чтобы я не расплавился вместе с Крофтом, две канистры бензина, полдюжины сигнальных ракет и некоторые другие вещи. А в кармане пальто было ещё кое-что: револьвер калибра.357 «Магнум», который я купил на чёрном рынке. Пару выстрелов из него могут остановить даже здорового слона. Я стрелял из такого, когда служил в армии, и умел отлично с ним управляться. Но на этот раз… Просто надеялся, что его мощности хватит.

Я засунул три сигнальных ракеты в куртку и вылил одну из канистр керосина в ведро. Привязал ударопрочный фонарь к ремню. Затем я вскрыл окно у чёрного входа и очутился внутри. В доме было тихо, но я тяжело дышал; адреналин нёсся по моим венам. Я около пяти минут постоял в тишине, привыкая к этому мрачному месту и позволяя ему привыкнуть ко мне.

А затем двинулся закончить то, за чем пришёл.

Пока крался по узким, извилистым коридорам, я, наверно, поседел от страха. Каждую секунду я ждал, что Крофт или то существо, в которое он превратился, выпрыгнет на меня из темноты и совершит то, о чём я даже боялся думать. Но этого не произошло. Я знал, где он будет. Знал, что он будет сидеть в кабинете в окружении древних фолиантов и продумывать поглощение этого мира.

Мне не надо было его искать… Я шёл на запах. Этот дом и так никогда не пах, как весенний луг солнечным днём, но сегодня всё стало гораздо хуже. В воздухе стоял тяжёлый, удушливый запах, напоминавший смесь испорченной свинины и сгнивших трав. Гнетущий запах прелой листвы и разлагающегося в чернозёме трупа. Головокружительная, тошнотворная вонь, которая заполняла мои ноздри и проникала в голову.

У двери кабинета я замер и выдохнул.

Наверно, я ждал достойного повода, чтобы развернуться и убежать. Не знаю. Меня бросало то в жар, то в холод, а во рту неприятно горчило. Руки и ноги стали ватными, словно мне недавно укололи двойную дозу димедрола. Внутренности скрутило. Я слышал доносящиеся из комнаты звуки… Падающие книги, шум и голоса. Да, странные, жуткие бесплотные голоса. Они говорили на немецком, немного на латинском, а по большей части на каких-то непонятных гортанных языках, которые нормальный человек даже не сможет воспроизвести. И в одном я был полностью уверен: из-за двери доносилось множество голосов. Но, несмотря на их различное звучание, я каким-то образом был полностью уверен: все они принадлежали одному человеку. Может быть, то существо, что жило в Вердене, высосало разум десятков жителей Кобольддамма и сохранило их в клетках собственного организма.

Откуда мне знать?

Я прислушивался к звукам за дверью и понимал, что всё это закончится нехорошо.

Я тихонько снял фонарь с поясного ремня. Это был фонарь фирмы Коулмен с двойным фитилем. Я поджёг его зажигалкой и приспустил заслонку. Сжимая фонарь в одной руке и ведро бензина в другой, я пнул ногой дверь. Я сделал шаг вперёд, и в лицо мне ударила жаркая волна разложения, чуть не заставив вывернуться меня наизнанку. Я услышал влажный, скользящий звук и клацанье зубов. Я полностью открутил вентиль, и нечто завизжало громко и пронзительно, я почувствовал его зловонное дыхание на своём лице. Фонарь был мощным и прекрасно освещал комнату, загоняя тени по углам и под стол и позволяя мне всё отлично рассмотреть.

На первый взгляд мне показалось, что по комнате прошёл ураган: все книги свалены на пол, у многих оторваны корешки и переплёты. Сверху на книгах, как осенние листья, валялись пожелтевшие страницы древних манускриптов. Я разглядел осколки стекла и битую посуду.

У кого-то или чего-то была грандиозная истерика.

Я не видел нигде Крофта… Но слышал его дыхание; дыхание туберкулёзника: свистящее и булькающее, словно лёгкие его были полны сухих листьев и воды. На столике у камина стояла коллекция древней стеклянной алхимической посуды. Часть её была разбита вдребезги, но кое-что сохранилось: реторты, дистиллятор, колбы с узким горлом, наполненные грязно-бурой жидкостью. А рядом с ними были разбросаны листы бумаги со странными символами и наспех набросанными схемами.

Я поставил ведро на пол и вскинул револьвер.

— Покажись! — крикнул я и сам поразился, насколько чётко и ясно звучал мой голос.

Снова это влажное, шумное дыхание.

— Криг, — прозвучал голос, и он точно не принадлежал Крофту. — Погаси… Погаси этот фонарь. Ты выжигаешь мне глаза. Выжигаешь глаза…

Даже не сомневаюсь. Ибо теперь Крофт стал тем, кто принадлежит тьме. Провести четыре сотни лет в гробу — это вам не шутки!

— Выйди, чтобы я тебя видел, — потребовал я. — Покажись, Верден.

Дыхание моментально прекратилось, и я услышал скрежет. Из-за дивана вышло существо, которое пряталось там в поисках такой привычной для него темноты. Крофт — точнее, существо, в которое он превратился — было абсурдно до крайности. Оно было сутулым, как человек с искривлением позвоночника. Левая рука была лишена кожи и наружу выступала плоть цвета варёных раков. Узловатые, переломанные пальцы длиной от двадцати пяти до тридцати сантиметров казались абсолютно бесполезными. А лицо его… Господи! Бугристое, неровное, с отвратительными грибковыми наростами, полностью искаженное и деформированное, лишённое костей и изрытое, как губка. Плоть блестела белым, как мясо моллюсков, и по ней струилась сеточка алых сосудов. Пучок напоминающих волосы нитей рос от выпуклой нижней губы прямо в гортань и грудную клетку, как корни растения.

Он неуклюже потащился ко мне, ухмыляясь ртом, больше напоминающим простой разрез в куске недопеченной свинины. И при этом рот располагался почти вертикально, да и всё остальное лицо было смещено вправо; туда, где должно было находиться ухо. Я увидел один чёрный, студенистый глаз… Второй, наверно, находился где-то в области угла челюсти.

— Так, так, так, Криг, — произнёс он глухо, словно разговаривая с полным ртом. — Больше нет смысла притворяться и разыгрывать тебя карнавальными костюмами, так? Как видишь, этот бодрый ублюдок Крофт спрятал своё тело за растительными припарками и мазями, которые задерживают меня в этом треклятом состоянии.

Из-за безумия сложившейся ситуации мне захотелось и самому расхохотаться, как свихнувшемуся. Я стою и разговариваю с законсервированным чудовищем из другого измерения, у которого прекрасно подвешен язык?!

— Не подходи ко мне, Верден, — предупредил я, и мой голос сорвался.

Он старался держать лицо подальше от света.

— Похоже, мы находимся в затруднительном положении, не так ли? Кажется, у тебя на руках расклад получше, но как ты его разыграешь? Может, послушаешь, что я могу тебе предложить, а? Власть? Богатство? Женщины? Я — тот, кто может двигать миры и гасить звёзды. Я — всё и вся…

Он начал разглагольствовать о том, что мог бы сделать для меня, с каждой фразой подходя всё ближе и ближе, что было непросто, учитывая тот факт, что его левая нога заканчивалась не стопой, а пучком вывернутых атрофированных щупалец. Но я знал, в каком положении он находится. Знал, что ему нужно другое тело для перерождения. Моё тело. И он его не получит.

— Криг, послушай меня, я могу…

Я не стал его слушать. Я нажал на спусковой крючок: первая пуля пробила отверстие в его груди, а вторая вырвала большую часть его горла. Третья в клочки растрепала алую голую руку. Удар заставил Вердена отшатнуться, но не остановил его. Он начал делиться. Похоже, после столетий, проведённых в гробу, он не собирался сдаваться после пары-тройки пуль. Его плоть вскипела и покрылась пузырями, и взрывалась сотнями розовых усиков, и на конце каждой был чёрный узелок. Они хлестали, как плети; устрично-серые глаза смотрели на меня, и в их злобном иноземном взгляде читалась ненависть. Из его спины веером вырвались рыжие членистые ноги, словно из Вердена пыталось выбраться какое-то огромное насекомое.

Я выпустил в него все пули, а затем плеснул бензином из ведра. Я поджёг фальшфейер и бросил его в Вердена. Его охватил поток пламени; он кричал, верещал, рычал, и из него пытались вылезти всё новые и новые придатки. Он не собирался умирать после такого долгого ожидания в земле. Но, наконец, он рухнул на пол корчащейся кучей, поджаренный, дымящийся и шипящий.

Я решил, что он мёртв. Я был в этом уверен. Я наблюдал издалека, пока подёргивания не прекратились, и только потом приблизился, окидывая взглядом чёрную, обугленную мумию. Это был мой самый идиотский поступок, потому что в это самое мгновение существо вскинулось и выплюнуло в меня что-то вроде усика… Колючего усика, который оцарапал мой большой палец.

Он нашел нового хозяина. И довольно быстро.

Я сходил за кислотой и вылил её на существо, даже не заботясь теперь о защитных перчатках и маске. Кислота растворила чудовище, смешав его останки с потёкшей краской и штукатуркой, которые затем вообще превратились в едкий туман. Я всё сделал. Больше ничего не осталось.

Кроме той споры, что оно посеяло в моём пальце.

Но я знал, что её хватит.

Я сжёг дом Крофта вместе со всеми редкими книгами и рукописями. К тому времени, как прибыли пожарные, от здания остались почти одни головешки. Старый дом был сухой, как трут, и мне оставалось лишь наблюдать, как огонь быстро распространяется от одного этажа к другому до самого подвала. Вот, наверно, и всё, что я могу рассказать.

Я спас мир. Удивительно, не правда ли?

И вы ещё больше удивились бы, увидев меня, продающего в вюрцбургском Старом Городе свои безделушки и сувениры туристам. Ибо теперь столица древней Франконии стала моим домом. Вы почти всегда можете отыскать меня на Старом мосту через Майн, сидящим среди каменных статуй святых. Я знаю этот город, и он знает меня. Если вам нужен человек, прекрасно говорящий на английском и способный показать вам любые достопримечательности города, будь то крепость Мариенберг или Больница Юлиус, либо рассказать о романском стиле постройки церкви Ноймюнстер — считайте, вы его нашли. Может, я и выгляжу сейчас не лучшим образом, но не забывайте: однажды я спас весь мир.

Да и не так уж много людей готовы предложить работу мне, калеке с крюком вместо правой руки.

Да, той ночью, вернувшись домой в Бад-Дюркхайм, я отрубил собственную руку тесаком… Мои пальцы уже стали изуродованными, обезображенными, и пытались бороться против меня. Но я победил. В конечном итоге я одержал верх и уничтожил последний след Алардуса Вердена.

Поэтому когда вы увидите, как я продаю карандаши на мосту или пристаю к туристам, не надо злиться и гнать меня прочь. Помните: я — герой. Последний охотник на ведьм.

Это была простая работёнка, и Финн получил её, потому что был настоящим героем маленького, процветающего городка. Когда он вернулся в Кенберри-Крик с Тихого океана, люди не могли ему угодить. Они все хотели услышать, как он дал япошкам жару на Гуадалканале. Словно он был там один… Иногда он и сам начинал верить в свои рассказы… По крайней мере, пока не просыпался среди ночи весь в холодном поту, крича от кошмаров, где перемазанные кровью японские солдаты вновь и вновь, как обезумевшие, фанатично бросались в атаку из горных ущелий.

Но, несмотря на это, он делал всё возможное, чтобы показать себя суровым, крутым морпехом и защитником свободы. Благодаря этому у него появились бесплатные обеды, свидания с красотками и даже билеты на премьеры в "Риальто" на Мейн-стрит. Если они хотели верить, что он — жестокая, пуленепробиваемая машина для убийств, пусть будет так. Он ведь не идиот: дарёному коню в зубы не смотрят. Он играл свою роль, а они всё съедали и не давились. И цена этому — его нервы и левая нога.

Не прошло и двух недель с его возвращения, как ему предложили работу на Блю Хиллз — бывшем заводе по производству пестицидов. Но всё это было прикрытием для научно-исследовательского центра вооружения оборонного ведомства для целей войны. Нечто, под названием "Проект Процион". Всё, что там происходило, стояло под грифом "строго секретно". А работа Финна заключалась в том, чтобы проверять на входе и выходе пропуска и удостоверения личности. Платили отлично, к тому же, оставалась куча времени, чтобы читать журналы.

Финн был человеком ленивым, и после Гуадалканала он твёрдо решил начать жизнь спокойную и ленивую.

На следующий день после Хеллоуина 1943 года ему пришлось выйти в ночную смену, потому что двух других охранников призвали в армию. Он приехал на Блю Хиллз, переоделся, взял в кафетерии чашечку кофе и направился в будку охранника. Ему повезло. На предприятии настолько не хватало рабочей силы, что сюда взяли даже парочку пенсионеров. Одним из них был Честер Де Янг — морской пехотинец старой закалки. Он участвовал в Филиппино-Американской войне сорок лет назад.

— Смотрите, кто идёт! — воскликнул Честер, завидев Финна. — Брутальный вояка собственной персоной! И что такой бравый пехотинец, как ты, делает в такой дыре?

Финн усмехнулся. Честер всегда приветствовал его подобным образом, и Финну это нравилось. Наверно, он был единственным в городе, кто относился к Финну, как к обычному человеку. А все остальные вели себя так, словно он сделан из хрусталя. Он как-то сказал об этом Честеру.

— Чувство вины, — ответил тогда Честер. — Да, они собирали металлолом, газ выделялся дозированно, в магазинах не было хорошей говядины и капроновых чулок… Но на самом деле страдал именно ты. И они это понимают. Ты отдал ногу за то, чтобы поднять наш флаг. Не беспокойся, сынок. Год или два — и им станет наплевать. Они не захотят больше выслушивать истории бывалого пехотинца. Помяни моё слово.

Тогда Финн ощутил одновременно и спокойствие, и тревогу.

Но именно это он и любил в Честере. Тот умел преподнести вещи с разных точек зрения. Каждый раз, когда Финн рассказывал старику о том, что его тревожило, Честер приводил его мысли в порядок и помогал взглянуть под другим углом. В отличие от его собственного отца, который каждый день просыпался и пялился на расставленные на каминной полке медали Финна, словно те были самим Ковчегом Завета[17]. Финн не сомневался, что его старик любил эти медали больше, чем его самого.

— Как сегодня дела?

Честер пожал плечами и потянулся.

— Да как и всегда. Проверяем входящих. Проверяем выходящих. Я уже так наловчился, что должен закупаться в самом крупном супермаркете. А ты как держишься, сынок?

— Неплохо. Да, неплохо.

— Ещё мучают кошмары?

Финн подумал солгать, но потом просто кивнул.

— В последнее время всё хуже. Гораздо хуже.

— Так всегда. У меня тоже такое было. Да и сейчас никуда не делось. Нельзя пройти через войну и остаться нетронутым, как девственный снег. Что-то внутри тебя меняется навсегда. Тебе нужно просто принять это и идти дальше.

Честер рассказывал, что восстание на острове Самар в 1901 году до сих пор преследует его в кошмарах. Земля была влажной от крови. Он никогда не забудет людей, которых убил во время штурма.

— Иногда кажется, что прошла целая жизнь с тех пор. А иногда — что всего неделя.

"Господи, но ведь прошло уже сорок лет! Неужели в 1980-х мне всё ещё будет сниться это дерьмо?!"

Разговор прервал внезапный грохот со стороны одного из главных исследовательских комплексов. Казалось, вся земля содрогнулась, а затем завибрировала. Финн вдруг почувствовал головокружение, а внутренности сложно сжало в кулак. Он неуклюже поднялся на протезе.

— Всю ночь такое слышал, — признался Честер. — Чёрт его знает, что они там делают. Только надеюсь, что нас не взорвут.

Финн вышел из будки и прислонился к стене, вдыхая прохладный свежий воздух. Безумие — вот что это такое. Грохот заставил его подобраться. Как тогда, при бомбардировке на Гуадалканале. Словно всё внутри скручивает в узел. Отвратительно. Из-за этой странной вибрации у него кружилась голова, перед глазами будто нависла пелена, а кожа, казалось, пыталась слезть с костей. Что-то в этой вибрации было неправильное.

— У меня всегда от этого шея начинает болеть, — пожаловался Честер. — А сердце вообще пару ударов пропускает.

Финн подвигал челюстью. Зубы ломило, словно металл в пломбах и конструкциях начал расширяться.

— Какого хрена они вообще там делают?

Честер лишь покачал головой.

— Не знаю, да и знать не хочу! Меня это не очень заботит.

Финн закурил, чтобы успокоить расшатавшиеся нервы. Что-то во всём этом предприятии было странное. Внезапно его кожу вновь начало покалывать, а секунду спустя, гул возобновился, и земля задрожала. Его сопровождал высокий электронный писк, а затем снова вибрация. Голова опять закружилась. А когда он открыл глаза… Казалось, весь мир двигался, а деревья в лесу шатались, хотя ветра и не было. Звёзды над головой изменились. Вместо крошечных, едва заметных точек появились светящиеся, пульсирующие шарики, и расстояние до них казалось гораздо меньшим.

А потом всё вернулось к норме.

— Тоже это почувствовал, да? — спросил Честер. — В первый раз я думал, меня вырвет. Позвонил в корпус А, чтобы узнать, что у них случилось, но доктор Уэстли уверил, что это просто проблемы с генератором.

"Ага. Проблемы с генератором, — подумал Финн. — Дело далеко не в грёбаном генераторе".

Финну казалось, что весь мир чуть не разбился на осколки. Он не знал, в чём именно заключается проект "Процион", но был чертовски уверен, что он никак не связан с генераторами.

Честер защёлкнул крышку на контейнере для еды.

— Ладно, я пойду. Моя старушка ждёт меня дома с горячим ужином.

И он подмигнул Финну.

— Беспокоится, а вдруг я после работы рвану в город покуролесить с девчонками.

— Ну да, — с трудом выдавил из себя смешок Финн.

Честер помахал ему рукой и вышел за ворота, довольно быстро пересекая стоянку и подходя к своему старенькому "Форду". Казалось, что он старается убраться из Блю Хиллз как можно скорее.

И Финн не мог его в этом винить.

Первый час прошёл быстро. Финн сидел в будке, слушал концерт Кея Кайсера[18] и листал журнал с таинственными, мистическими рассказиками. Они были спокойными, даже скучными и не производящими впечатления. Как он и любил.

Где-то около половины второго ночи он начал обход. Основные исследования проводились в двух зданиях: корпусах А и Б, но существовало ещё с десяток хранилищ и ангаров, которые надо было проверить. На смене, как и всегда, работали двое охранников: Финн и Джек Койе. Финн должен был наблюдать за сектором у ворот, а Джек — за западным сектором, в который входили корпуса А и Б. У них всё рассчитано. Они начали обход в 01:30, а в 02:15 уже встретились в диспетчерской, которая по ночам пустовала.

С тех пор как начали происходить эти странные вещи — шум и вибрации — Финн чувствовал, что слегка на взводе. Он хотел встретиться с Джеком и выкурить с ним сигаретку. И не столько ради компании, сколько из-за того, что Джек всегда знал то, что знать ему было не положено.

Джек обычно делал обход быстрее, чем Финн. С деревянной ногой быстро не походишь.

Несмотря на то, что большая часть парковок и проезжих частей в Блю Хилл освещалась, ночь была чертовски тёмной. Казалось, чёрный лес прижался к ограде ближе, чем обычно. Над мрачной чащей и полями сплетённых пожелтевших трав висел полумесяц.

Финну казалось, что он последний человек на земле.

Сырость заползала под пальто и холодила позвоночник. Финна колотило, и он не мог с этим никак справиться. Его вновь начали беспокоить фантомные боли в отсутствующей конечности. Подумать только!

Он, прихрамывая, шёл вдоль ограды Блю Хиллз. Здесь, как и всегда, не было ничего необычного: сорняки, тени и наползающая тьма, которую именно сегодня вечером Финн не переносил. Возможно, она напоминала ему о мрачных ночах в Бухте Аллигатор во время боя у реки Тенару, когда японцы всю ночь атаковали их позицию… А возможно, она напоминала ему о тянущихся из-под двери комнаты тенях с того времени, когда он был ещё мальчишкой.

Что бы это ни было, Финну стало неуютно.

Он патрулировал дорогу вдоль ограды, освещая фонарём окрестности и почти страшась того, что мог высветить луч света. Финн напрягся, а сердце заколотилось, как безумное.

Напряжение должно было исчезнуть, как только он вернулся на главную дорогу и направился к котельной, но оно лишь нарастало. Этой ночью всё было странным. Всё было неправильным, но он не мог понять истинную причину этого. Когда он остановился рядом с тёмной громадой котельной, Финну показалось, что он услышал шум. Что-то вроде "шшш, шшш". На первый раз он приостановился, а потом продолжил идти, но во второй раз замер, как вкопанный.

Что за хрень?

Финн ждал, глядя на котельную из-за припаркованных прямо на лужайке машин ночной смены.

Шшш! Шшш! Шшш!

Теперь звук стал более настойчивым, исходя от самих машин. Финн осторожно направился к ним, радуясь, что на бедре у него висит револьвер калибра.38. Рука сама опустилась и сжала рукоять. По лбу Финна стекла капля пота, когда он обвёл лучом фонаря парковку и автомобили. Все они были тёмными и пустыми.

Финн заметил, как что-то спряталось за седаном.

Оно было большим, слишком огромным для суслика или даже рыси. В глубине сознания мелькнула мысль, что это больше походило на бегущего на четвереньках человека. Финн тяжело сглотнул и огляделся. Надо было отступать. В котельной всегда были рабочие… Но что он им скажет? Что какой-то ночной хищник напугал его до смерти?

"Чёрт, Финн, да морпехи ничего не боятся!"

Звук повторился. Что бы это ни было, Финну придётся справляться с этим самому. И снова "шшш, шшш". Финн дрожал. Со времён войны его нервы пошаливали. Он напрягался при малейшем шорохе. Он даже спал настолько чутко, что это едва ли можно было назвать сном. Ветка ли царапнула по крыше или собака залаяла в трёх кварталах от дома — сон как рукой снимало, и Финн лежал, уставившись в потолок, готовый вскочить в любую минуту.

Револьвер дрожал в его руке.

— Эй! — слабо выкрикнул Финн. — Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Никакого ответа. Лишь вновь это "шшш, шшш", напоминающее чем-то кузнечика или цикаду… Только вот чтобы достичь нужного уровня в децибелах потребовалось бы около 10.000 кузнечиков. Он осторожно двинулся между машин, освещая себе путь фонариком. Финн и раньше слышал странные звуки во время кампании на Тихом океане; насекомые и хищники действительно доставляли кучу беспокойства. Но эти звуки ни на что прежнее не походили… Это было нечто иное. Оно напоминало мягкое, размеренное разжёвывание.

— Эй! — громче крикнул он.

Жевание прекратилось. Его сменило гортанное мурлыканье, затем вновь "шшш, шшш", только на этот раз звук стал более громким. Словно предостерегающим. Он доносился из-за багажника шевроле. Финн пытался сглотнуть, но во рту пересохло. В одной его руке ходуном ходил револьвер, в другой фонарик; луч света лихорадочно плясал.

Финн обошёл шевроле, ощущая сладковатый запах разложения, от которого внутренности скрутило в узел. Мужчина подошёл к багажнику и увидел… Он даже не понял, что увидел…Но это заставило его сделать три-четыре шага назад и осесть на землю.

Луч фонаря высветил нечто.

Нечто что со звуком "шшш" поднялось в воздух на перепончатых крыльях, напоминая жужжание вертолётного винта. Оно пронеслось прямо над Финном и исчезло в темноте. А Финн сидел на асфальте с бешено колотящимся сердцем, пытаясь сделать вдох. Чем бы это существо ни было, по размеру оно походило на человека, но выглядело как огромное насекомое. Может, оса. Только тело было усеяно, словно иглами, острыми тонкими волосками, и Финн заметил три ярко-жёлтых круглых глаза. И пасть, полная загнутых назад клыков, как у гремучей змеи.

Финн поднялся на ноги и заметил останки животного, наверно, енота. Его внутренности были разбросаны по парковке, как разобранный часовой механизм в разбившихся часах.

Это существо… Этот жук… Он ел енота.

Финн повернулся к котельной, намереваясь рассказать всей ночной смене, свидетелем чего он только что стал, но остановился, понимая, что не сможет. Они решат, что он свихнулся. Ещё один контуженный на войне пехотинец. Может, в лицо они ему и не рассмеются, но стоит Финну выйти за дверь…

Нет, он не станет ничего рассказывать.

А может, ему всё привиделось? Может, у него с нервами гораздо хуже, чем он предполагал? Может, война действительно что-то сдвинула в его голове?

Но сам Финн в это ни минуты не верил.

Он понимал, что задерживается, но было непросто работать после встречи с гигантским насекомым. Может, снаружи его больше и не трясло, но вот внутри он до сих пор мелко дрожал, а внутренности скрутило в узел. Ему нужно было открыть и закрыть четыре двери, но руки просто ходили ходуном, и первые два ключа он просто не мог вставить в замок.

В конце концов, мужчина замер, сделал глубокий вдох и медленный выдох и заставил себя успокоиться.

"Ты пережил войну, дубина! И теперь места не находишь из-за какого-то шершня-переростка?!"

Да, мысли были верными. Только звучали неубедительно. У той твари были зубы. С каких пор у насекомых есть зубы?! И крылья… Теперь Финн потихоньку вспоминал, но их была не одна пара, а две или три. Нет, это было невероятно во всех отношениях. Насекомые не бывают такими огромными. У них не бывает грёбаных зубов.

Финн провернул последний ключ и вздохнул с облегчением.

Он с нетерпением ждал Джека.

Джек с удовольствием посплетничает обо всех странностях, тут и к бабке не ходи.

Финн шёл по пустынной, залитой лунным светом дороге к зданию А и диспетчерской, которая стояла неподалёку от основного строения. Чашка кофе, сигарета — и Финн снова станет чувствовать себя человеком. Всё произошедшее обретёт смысл…

Шум. Снова.

"Вот чёрт!"

Он становился всё громче и громче, словно морские волны, врезающиеся в пирс. Земля задрожала, и Финн снова оказался сидящим на заднице. И почти одновременно началась вибрация. Он чувствовал костями, мышцами, как всё вокруг вибрировало. Будто всё, из чего Финн состоял, готово было вот-вот разлететься вдребезги. Голова кружилась, и волнами накатывала тошнота. И стоило ему моргнуть, как он увидел мир таким, каким ни разу не видел его прежде. Абсурдный, искорёженный. Деревья, как длинные извивающиеся пальцы, касаются светящихся облаков. Здания, как склонённые монолиты. Звёзды над головой; такие яркие и такие близкие; пульсирующие, осязаемые, как бьющиеся сердца; или словно распахнутые от ярости глаза в окровавленных глазницах.

Финн закричал.

И снова, и снова. И тогда он разглядел на фоне неприятно раздутой, как гниющая дыня, и такой близкой луны рой проносящихся мимо гигантских насекомых.

А затем всё закончилось.

Финн поднялся на ноги и заковылял к диспетчерской. Дошёл, прислонился к стене и попытался выровнять дыхание. Не получалось. Финн лихорадочно сжимал край металлической полки, потому что боялся, что всё повторится вновь, и на этот раз он действительно разлетится на тысячу осколков.

Минут через пять он пришёл в себя и успокоился.

Насколько это было возможно. Финн зашёл внутрь диспетчерской и увидел, что Джек Койе уже его ждёт. Он сидел рядом с радио и отслеживал передвижение воздушного транспорта. Из уголка его рта торчала сигарета. Обычно уверенное лицо Джека сейчас было бледным и одутловатым, а под глазами виднелись тёмные круги.

— Сумасшедшая ночка, — произнёс он. — Чертовски сумасшедшая ночка.

Финн упал в крутящееся кресло на колёсиках и прижал ладонь к здоровой ноге, чтобы она не дрожала. Джек налил ему крепкого чёрного кофе; Финн медленно отпил глоток и затянулся сигаретой.

— Выглядишь так, словно увидел привидение, — заметил Джек.

— И не одно, — ответил Финн.

— Хрен пойми, чем они так занимаются. Говорят о каком-то генераторе. Об источнике энергии и прочем дерьме. Ага. Ходит куча странных слухов. Да я сам чуть в штаны не наложил, когда они последний раз его запустили.

Джек отвернулся от радиоточки и посмотрел на Финна.

— Тебя тоже зацепило, да?

— Ага, — кивнул Финн.

— И кишки скрутило?

— Ага.

— И голова кружилась?

— Ну да.

— Хотелось выблевать собственные внутренности?

— Ага. Что это за херня?

Джек качнул головой и закурил вторую сигарету. И молчал. Пепел падал на длинное серое форменное пальто, но он, казалось, этого даже не замечал.

— Как только включается та штуковина, радио начинает барахлить. Всё выключается. Одни помехи. И ещё… Самолёты в небе начинают терять скорость и высоту. Полиция не может переговариваться на своих частотах. На электростанциях возникают перебои. А может это всё и не связано, не знаю.

О нет, это всё было связано, в этом Финн был уверен. Что бы за устройство они там не испытывали, подобного ему мир ещё не видывал. Финн понятия не имел, что это за механизм может быть, но уже начинал бояться его мощи и потенциала. Как только они его включали, начиналось безумие. Небо менялось. Мир менялся. И с каждым разом было всё хуже и хуже.

"А что насчёт существа, сожравшего енота?" — спросил себя Финн с лёгкой непроизвольной дрожью. "Что за хрень это была?!"

И у него снова не было ответов. Он знал лишь то, что оно выглядело, как какое-то отвратительное насекомое, но в этом мире не существует подобных насекомых. Он старался убедить себя, что это никак не связано с происходящим вокруг предприятия, но и сам не верил своим уверениям. Особенно после того, как спустя всего пару минут работы неизвестного механизма он увидел целый рой этих насекомых на фоне луны.

Всё было связано. Но каким образом Финн пока не знал. Это находилось за пределами его понимания.

— Не знаю, Джек, какого хрена они творят, но они выпускают кучу энергии. Столько, сколько мы в жизни не видели.

Джек кивнул и затушил сигарету.

— Ходит слух об этом генераторе, источнике энергии. Думаю, это и есть ядро "Проциона", что-то реально огромное. На прошлой неделе я работал в дневную смену. Сюда приходила делегация из Минобороны, генерал из военной разведки, а в понедельник, как я слышал, предприятие посещали адмиралы из Управления военно-морских исследований. Это серьёзно, Финн, очень серьёзно. И знаешь, что ещё?

Финн бросил на Джека взгляд.

— Даже боюсь спрашивать.

— Я слышал краем уха, что со следующей недели вахту будем нести не только мы. Они расставят по периметру солдат.

Финну происходящее нравилось всё меньше и меньше. Военная полиция и так уже охраняла их главные здания. А теперь ещё и вдоль забора будут ходить?

— Надеюсь, они не взорвут нашу планету к чертям собачьим.

Джек огляделся вокруг, проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь.

— Слушай, не стану утверждать, что знаю, что у них там происходит, — прошептал Джек. — Но знаешь что? У меня в Паксли есть двоюродный брат, работает на мясокомбинате. Похоже, здесь, в Блю Хиллз, у них серьёзные дела.

— На мясокомбинате?

Джек кивнул.

— За последние несколько месяцев они доставили множество грузовиков с мясом и кровью.

— Кровью?

— Ага. По словам брата, они доставляют более сорока пяти килограммов сырого мяса и около восьми сотен литров крови животных дважды, а то и трижды в неделю, — признался Джек. — Столько даже маленькая личная армия не съест. А уж про кровь вообще молчу… На хрена им восемьсот литров животной крови?!

Финна снова затошнило. Если учёные работали над каким-то механизмом — это одно. Но здесь явно что-то другое… Столько крови и мяса… Похоже, они кормят животных. Но в Блю Хиллз нет животных. Никакой исследовательской биологической станции; они занимались строго разработкой оружия. Физика, электроника и тому подобное. Именно этому был посвящён проект "Процион". По крайней мере, так говорил люди.

Джек пару секунд помолчал.

— Считаешь это странным? Тогда послушай вот ещё что: им доставляют книги и документы из какого-то университета на востоке. Специальным курьером.

— Какие книги?

Джек язвительно ухмыльнулся.

— Да не абы какие, друг мой. Не технические инструкции, не чертежи, ничего подобного. Эти книги… особенные.

Он снова окинул взглядом комнату, слегка задержавшись на висевших на стенах плакатах с надписями "Болтун — находка для шпиона" и "Беспечная болтовня может стоить жизни".

— Книги о магии.

Финн не мог поверить собственным ушам. Они говорят не о фокусах, вроде вытягивания кролика из шляпы, а о чёрной магии. О редких древних руководствах по тайным знаниям, по исчезнувшим религиям и забытым богам; о книгах заклинаний, которые рассказывают, как вызвать сущность из другого пространственно-временного континуума.

— Ты о демонах? — уточнил Финн. В горле пересохло, и язык еле ворочался.

Джек пожал плечами.

— Ведьмовские книги, Финн, вот о чём я. Мои источники сообщали, что у них странные названия, вроде "Некрономикон" и "Тайны Червя"… Ну, что-то вроде этого. Всякая лабуда на латинском, как в церкви. Эти книги очень и очень старые. И очень редкие. Много столетий назад они были запрещены святой церковью, и до наших дней сохранились лишь несколько копий. Дьявольские книги.

— Да что за чёртово безумие? Ты уверен, что твой человек не решил над тобой подшутить?

Джек покачал головой. Его лицо стало серовато-бледным, а широко распахнутые глаза, не мигая, уставились перед собой. Он был не просто обеспокоен. Он был чертовски напуган. С таким лицом не шутят.

— С помощью этих книг можно призвать… Я даже не могу произнести их имена. И не проси меня.

— Да что это всё значит, Джек? Какого хрена они там делают?

Джек пожал плечами.

— Не знаю. У них есть какое-то устройство, которое посылает волны и что-то подобное, от чего людям становится плохо. Они выбрасывают энергию, от которой звёзды превращаются в забавные шарики. Они закупают кровь и мясо, словно внутри содержат тигров в клетках. И они изучают книги о поклонении дьяволу и ведьмовстве.

Джек тяжело сглотнул.

— Я даже боюсь связывать всё это воедино.

— Я тоже, брат, я тоже, — прошептал Финн.

Они проболтали ещё час, а потом разделились и пошли на обход. Кругом было тихо и спокойно. Финн расслабился. Со стороны главных зданий больше не доносилось никаких признаков активности. Слава Богу! Он обходил свой участок, наслаждаясь ночью. И не видел ничего странного. Всё, что недавно произошло, уходило на задворки памяти с ключевыми словами "ошибки и заблуждения". Финн до сих пор не мог полностью осознать случившееся, особенно рассказанное Джеком, но он прекрасно понимал, что некоторые вещи лучше оставить в покое и не углубляться.

Не его дело, чем они там занимаются.

Джо Хайдиггер на прошлой неделе предложил ему работу водителя погрузчика на складе, и Финн начал всерьёз обдумывать его предложение. Возможно, пришло время перемен. Время полностью отойти от войны и оружия. Он своё отслужил. Свой долг отдал. Никто не сможет требовать от него большего.

Ночь была прекрасна. Действительно прекрасна. За это Финн и любил ночные смены. Тишина. Спокойствие. Сверчки. Ночные птахи. Одинокий крик совы. Можно побыть наедине с самим собой. Можно всё обдумать, принять решения.

Он вернулся в будку, налил чашку кофе из термоса и сел в кресло. Финн очень надеялся, что остаток ночи будет тихим. Но когда он услышал топот бегущих ног, он понял, что этому не суждено было случиться.

Он вздохнул, вышел из будки и увидел доктора Уэстли. Это был один из учёных в проекте "Процион". Финн вспомнил, что его "коньком" была физика. В свете фонарика Финн разглядел широко распахнутые глаза и дрожащие губы.

— Там, — выдохнул учёный. — Там… Всё случилось. Мы не можем это остановить. Не можем!

— Что вы не можете остановить? — спросил Финн.

— Устройство! Оно стало работать самостоятельно… Мы ему больше не нужны!

— Ничего не понимаю, — признал Финн.

— Мы… Мы увидели скрытый потенциал для нового оружия. Господи, да! Да, это была смесь передовых знаний в области физики, теории элементарных частиц и колдовства… Да, да, да! Откуда нам было знать, во что мы впутаемся?! Что мы имеем дело с изначальными силами хаоса?

Он схватил Финна за руку и не думал отпускать. Глаза доктора смотрели в одну точку, по лбу стекал пот, рот перекосило, а на лице застыла маска животного ужаса.

— Мы их впустили… Да, впустили! Но только насекомых! Клянусь, только насекомых. Мы заглянули через окно многомерной реальности в самое сердце космического антимира! мы кормили насекомых кровью и мясом, и они становились всё крупнее и крупнее! Но они не из нашего пространственного континуума… Разве вы не понимаете? Мы их не сможем вместить. Они способны использовать четырёхмерное пространство. Они проходят прямо сквозь стены! Сквозь стены!

Финна и самого начинало трясти.

— Доктор, вам нужно успокоиться.

— Я не могу успокоиться! Не могу! Устройство всё ещё работает. И мы ему больше для этого не нужны! Оно берёт энергию из самих звёзд, из атомной структуры веществ. А те существа поглощают энергию и вновь активируют устройство! Оно работает, потому что они этого хотят!

— Насекомые?

— Нет, глупец! Те разумы и сознания извне! Те бесформенные сущности, которые хотят довести этот ужас до конца! Чудовища, восседающие на троне первобытного хаоса! Живая первобытная масса ядерного катаклизма…

Уэстли был невменяем, полностью сошёл с ума. Но и Финн недалеко от него ушёл.

Снова послышался шум.

Твою мать!

Земля затряслась, и Финн услышал ревущий звук с холмов, а Уэстли продолжал разглагольствовать дальше. А затем ударная волна свалила его с и так некрепких ног и выбила из лёгких весь воздух. Оглушительный гул. Словно весь Блю Хиллз взяли и подбросили. Финна накрыло такое ощущение, как после долгого-долгого спуска на лифте вниз. И снова почти сразу к шуму присоединилась вибрация.

Со стороны корпусов А и Б Финн услышал крики.

Финн поднялся на ноги и неуверенно заковылял в ту сторону, несмотря на подкатывающую тошноту и гудящую голову. Ему было чертовски сложно передвигаться, но кому-то там, впереди, нужна была помощь. Он должен туда добраться.

Вибрации шли с холмов и накатывали волнами. Финну казалось, что его кости становятся ватными, и он в любой момент может взмыть к небу, как шарик с гелием.

— Нет! — закричал Уэстли. — Не ходите туда!

— Я должен! — закричал в ответ Финн.

Мир вокруг него становился жутким, пугающим. Всё было неправильным. Звёзды снова опустились вниз, а искривлённые ветви деревьев, как щупальца, тянулись к небу. Корпуса А и Б наклонились, как покосившиеся надгробные плиты. И шевелились, как шатающиеся в дёснах гнилые зубы. Финн моргнул, пытаясь избавиться от наваждения, но всё осталось, с каждой секундой становясь всё более искажённым. Пейзаж стал мерзостным. Он увидел вдалеке неясные тёмные сооружения, напоминающие обелиски, сферы и цилиндры. А затем…

Воздух наполнился жужжанием и хлопаньем крыльев, и всё ночное небо заполонили полчища этих безымянных насекомых. Он видел, как какие-то существа летают прямо над его головой. Чёрные, лоснящиеся, человекоподобные, но без единого намёка на то, что можно было бы назвать лицом.

Уэстли заорал от одного их вида, а Финн мог лишь стоять и не двигаться — оцепеневший и онемевший свидетель мрачного пересечения миров.

Вибрация становилась всё сильнее и сильнее.

Чёрное небо превратилось в водоворот, освещаемый вспышками молний. Грохот перерос в рёв грузовых поездов, будто на них надвигался отец всех торнадо. Раздался оглушительный звук, напоминающий треск статического электричества. Воздух стал сначала горячим, как погребальный костёр, а затем ледяным, как арктическая пустошь.

Финну казалось, что он пытается вдохнуть жидкую овсяную кашу. А затем его сбил с ног опаляющий порыв ветра, заставив упасть на колени рядом с верещащим Уэстли. В воздухе летал пепел, словно хлопья снега в метель.

Он накрыл мужчин с невероятной силой.

Холм, на котором стояли корпуса А и Б, приподнялся, как шляпа гигантского чудовищного гриба, и крыши на обоих зданиях начали взрываться изнутри со вспышками ослепительно-голубого света, и обломки крыш взлетали к самому небу и растворялись в ночи.

А затем небо над их головами раскололось, и из трещины в нём словно начал просачиваться пылающий солнечный свет. Отверстие расширялось, раздувалось, поглощало небо, превращаясь в всасывающий в себя всё разрез. Финна и Уэстли протащило по земле; гигантский вихрь старался утянуть их в разверзшиеся разрушительные небеса.

И что-то лезло через этот разрыв.

Нечто, желавшее поглотить этот мир, высосать его кровь и обглодать холодные пожелтевшие кости.

При виде этого Уэстли полностью съехал с катушек, начал визжать, кричать и странно размахивать руками. Его речь стала неистовой и лихорадочной, но кое-что Финн расслышал:

— Он идёт за нами! За всеми нами! Первичный ядерный Хаос! Господь милосердный, помоги нам… Йог-Сотот, убереги нас! Ньярлатхотеп! Йа… ЙА! ЙА! ГЛАЗ АЗАТОТА! Я ВИЖУ ЕГО! ВИЖУ, КАК ОН ОТКРЫВАЕТСЯ!

А Финн лишь стоял и ждал; беспомощный, безмолвный, беззащитный.

Вот он — результат проекта "Процион", окончательный триумф странного устройства, колдовских книг, крови и мяса: призыв этого безбожного, отвратительного кошмара из самых подвалов реальности, этого извивающегося скитальца тьмы, это семя примитивного ужаса, первобытное живущее горнило. Да, вот что они пытались сделать всё это время. Вот какую силу они пытались обуздать и использовать в качестве оружия.

Они пытались открыть дорогу сюда этому первобытному плацентарному кошмару.

На одно безумное мгновение Финну показалось, что из образовавшегося разрыва рождается полная луна. Только это была не луна, а туманный, расплывчатый, непонятный бледный шар, превращающийся в выцветшее, разлагающееся глазное яблоко. И в этом исполинском глазе начала прорисовываться радужка… Он подплывал всё ближе, ближе, заполняя собой весь небосвод… И Финн видел, как внутри него нечто начинает разворачиваться, подобно лепесткам вырождающегося цветка. Корчащееся, скользящее, как мясистые ткани последа… Они раскручиваются, вытягиваются, удлиняются, делятся на сотни и тысячи нитей и филаментов, пока над холмом не вырастает чаща из пульсирующих, вздрагивающих прозрачных отростков, тянущихся на многие километры.

А под ними — светящаяся пропасть, источающая шипящие плесневые миазмы. И она начала раскрывать всё шире и шире, подобно рту. Медленно. Очень медленно. Родовые пути. И было в этой бурлящей реке чистого голода нечто живое. С древним, ярким интеллектом и холодным голодом чужого, пришлого разума. И это нечто пришло, чтобы поглотить мир.

Финн услышал гулкое, влажное хныканье, словно мучительные вопли рождающегося по образовавшемуся каналу гротескного, изуродованного младенца.

В считанные минуты существо увеличилось в размере, как микроорганизмы в чашке Петри, и гигантская, извивающаяся, мерцающая паутина нитей заполнила всё пространство до неба, а на фоне неё вырисовывались контуры разрушенных корпусов А и Б.

Нити не просто дотягивались до неба; они сами стали небом, и Финн был уверен, что видит лишь малую толику их необъятных размеров.

А затем с разрывающим грохотом небо захлопнулось обратно, и существо, опутывавшее всё небо, разорвалось с оглушительным выбросом энергии и мощи. И исчезло.

Когда Финн очнулся, всё вокруг было в огне и дыме. Всё разрушено. Здания исчезли. Более того, холмы, на которых стояли корпуса, тоже пропали без следа. На их месте появились дымящиеся, обугленные кратеры. На сколько Финну хватало взгляда, вся земля была разворочена; тысячи деревьев валялись вырванными с корнем или просто переломанными. Как тёмная сторона луны: серая, безжизненная, испещрённая шрамами равнина.

Уэстли был мёртв.

Он лежал на земле под слоем пепла, держал перед собой скрюченные руки; рот его перекосило на бок, а глаза почти вылезли из орбит.

Ошеломленный, оцепеневший, почти сошедший с ума Финн пробирался через пылающие обломки и жирный чёрный дым, пока не добрался до места, где ещё совсем недавно была будка охранника. И только там он упал на землю, трясясь, как в лихорадке. В отдалении он услышал полицейские и пожарные сирены.

Джек Койе был первым, кто до него добрался. Как и самого Финна, Джека покрывал слой пепла, а лицо было измазано сажей. Он схватил Финна за руки.

— Эй, парень, не отключайся, говори со мной.

Финн молча улыбнулся.

— Оно ушло? — спросил он.

— Да… Да, ушло.

Финн глубоко вдохнул и попытался выровняться.

— Всё разрушено.

Джек кивнул.

— Точно, точно. Ничего не осталось. Но… Ты это видел? Действительно видел?

Финн задумался, а потом покачал головой. Закурил сигарету, вспоминая надписи на плакатах. "Болтун — находка для шпиона". "Беспечная болтовня может стоить жизни".

— Ни хрена я не видел, — ответил он.

Джек подмигнул ему.

— Хороший мальчик.

Всё началось с Роланда Клэйба.

Возможно, вам это имя ничего и не говорит, но для фольклористов западного Массачусетса он был практически легендой. Не существовало ни одной мрачной истории или запутанного сказания из Беркшир Хиллз, о которой бы он не знал. Среди всех старожил-сказителей и фольклористов его почитали и уважали, наверно, больше всего. Каким-то образом он узнал, что я задаю вопросы и собираю сказания и фамильные предания для написания собственной книги. И захотел поучаствовать. И немалую роль, полагаю, сыграло то, что я платил наличными. Он написал мне краткое, но интересное письмо:

Разве я мог отказаться?

Говард Филлипс Лавкрафт был писателем-отшельником из Провиденса, работавшим в жанре ужасов. Он умер уже около семидесяти лет назад, но даже после смерти его дело переросло в огромный культ. Который и сейчас продолжает расти и процветать. Рассказ Лавкрафта, который меня интересовал, назывался "Неименуемое". В нём говорилось о создании — наполовину человеке, а наполовину чудовище — которое было настолько ужасно и отвратительно, что буквально не поддавалось описанию. Лавкрафт позаимствовал идею в одной из книг Коттона Мэзера "Великие деяния Христа в Америке". Как вы, возможно, помните из школьных уроков истории, Мэзер был весьма эксцентричным, влиятельным писателем и проповедником в Новой Англии. Его пламенные проповеди и значительная вера в колдовство косвенно привели к охоте на салемских ведьм. Мазер посвятил целый раздел "Великих деяний" нахождению ведьм и других сверхъестественных феноменов — привидений, демонов и духов, населявших колониальную Америку. И вот в одном из "случаев из практики" описывался молодой мужчина с "дурным глазом", который был обвинён в скотоложстве с животным на ферме. Животное родило мерзкого получеловека с такой же аномалией глаз, и мужчину казнили.

Диковинная сказка для нас, но для Коттона Мэзера подобные обвинения были в порядке вещей. И вот, Лавкрафт соединил этот фрагмент книги Мэзера со старой традицией в семьях Новой Англии прятать на чердаках родившихся с уродствами детей. Приправил всё это своей болезненной фантазией и написал "Неименуемое" — впечатляющий рассказ ужасов о получеловеческом-полуживотном ребёнке предположительно демонического происхождения, которого держали запертым на чердаке. Но естественно, ему удалось убежать и вызвать проблемы.

Я интересовался этой историей, потому что писал книгу с рабочим названием "Заблуждения о дьявольском семени: изучение полуросликов, слабоумных и получеловеческих монстров в мировом фольклоре". И я заинтересовался ещё больше, когда узнал, что описанное Мэзером произошло в Беркшир Хиллз в западном Массачусетсе. И Мэзер поведал в своём труде не обо всём.

В общем, я начал задавать вопросы местным фольклористам, и это привело меня к Роланду Клэйбу. Или его ко мне.

Поэтому через пару дней после пришедшего письма я сел в машину, забросил в багажник двенадцать банок пива и поехал в Адамс, расположенный у подножья горы Грейлок — самого высокого пика в округе Беркшир. Всё, что у меня было — это обратный адрес на конверте. Олд-Пайк-Роуд. Как выяснилось, большего мне и не было надо. Потому что в Адамсе Роланда Клэйба знали все. Парень на заправке лишь хмыкнул и показал, куда свернуть. И вот я уже подъезжал к Олд-Пайк-Роуд. Вдоль дороги виднелись указатели, как и на большинстве просёлочных дорог в Новой Англии. Первый: "РЕБЁНОК О ДВУХ ГОЛОВАХ". За ним: "ГИГАНТСКИЙ МОЛЛЮСК-ЛЮДОЕД". Третий: "ПОДЛИННЫЕ ИНДЕЙСКИЕ МУМИИ". Все остальные крошечные, красные, выгоревшие на солнце указатели продолжали извещать о "Колдовских артефактах" и "Колониальных орудиях пыток". Хоть я и понимал, что так город завлекал туристов, но, тем не менее, мне и самому стало интересно.

Через милю я доехал до "Музея Странностей" Клэйба. Он стоял в низине среди густых папоротников, лапчатки и дикой вишни. Похоже, раньше это здание принадлежало автозаправочной станции. Стены его были окрашены в красный, как и все указатели на дороге. Даже трейлер, стоящий у дороги, был ярко-алым. Я обошёл "Галерею гротеска" и "Зал боли", сувенирный магазинчик с диковинками и раритетами и направился прямиком к трейлеру. Я дважды постучал, и в открытое окно услышал хриплый крик:

— Чёртов музей закрыт, так что проваливайте! Оставьте меня в покое! Я пытаюсь напиться!

— Мистер Клэйб? — позвал я.

— Катитесь к чёрту! Если продаёте — я ничего не собираюсь покупать! А если покупаете — у меня ни черта нет! А если решили проповеди мне читать — валите на хрен!

А это уже интересно…

— Мистер Клэйб, — снова крикнул я. — Это Джон Крей. Я писал вам о новелле Лавкрафта.

На пару секунд всё стихло, а затем дверь распахнулась.

— Тогда входите, — произнёс голос.

Внутри вагончик был заставлен тем, что Клэйб, по-видимому, не смог втиснуть в свой "Музей Странностей". Сотни книг, журналов, газет тяжёлым грузом лежали на полках. Ящики, папки, картонные коробки старых писем и дневников боролись за пространство с чучелом двухголового козла, деревянной статуей человека с оленьей головой и коллекцией консервированных вещей в банках, о происхождении которых я даже не хотел задумываться. Клэйб оказался грузным человеком в зелёных рабочих брюках с подтяжками и в рубашке. С длинной седой бородой и гнилыми зубами он выглядел мерзкой версией Санты.

— Пиво привезли? — спросил он.

Я протянул упаковку.

— Ну, конечно, дешёвое дерьмо, — буркнул он. — Я надеялся на "Адамса" или "Будвайзер".

— Я не миллионер, — ответил я.

— Как и я.

В общем, моё первое впечатление о Роланде Клэйбе было не лучшим. Не знаю, чего я ожидал, но точно не подобного персонажа. Его одежда, запах алкоголя и сигаретного дыма, который прицепился к нему, как грязь к коврику на входе… Если честно, то он напоминал мне одного из тех людей, что роются по помойкам в поисках пустых бутылок. И был он не намного чище их, и говорил далеко не культурнее. Какое-то время он стоял, почёсывая бороду, растрёпанные волосы и другие места, о которых я лучше не буду упоминать. Может, у него были вши или блохи, а может, ему нужна была горячая ванна. Он предложил мне присесть, куда захочу, или оставаться стоять. На мой выбор. И ему "похер, что я выберу". Я переложил с дивана стопку газет и расчистил себе место. Он бросил мне одну из банок привезённого мной пива, рухнул в кресло, отпил из своей банки и вытер пену со рта. Даже не обратив внимания на то, что часть пива пролилась на бороду. Я представил, как он потом будет её выжимать.

— Не против, если я закурю? — спросил он.

Я ответил, что у меня астма. Он заржал и сказал:

— Хреново.

Вытащил из кармана рубашки окурок и закурил.

— Значит, пишите книгу, мистер Крей? Отлично, отлично. Просто превосходно. Люблю, когда люди пишут книги о том, чего не знают.

— Я знаю, о чём пишу, и довольно неплохо, благодарю покорно, — ответил я.

И чтобы доказать это, пустился в рассуждения о монстрах и гибридах, вроде Пана и Фавна, о сатирах и гарпиях, о ламиях и суккубах. Люди-змеи в индуистской мифологии; богиня Лилит, которая ещё до сотворения Адама в древнееврейских и вавилонских мифах считалась матерью демонов, инкубов и суккубов. Египетские божества, вроде Анубиса с головой шакала, Себека с головой крокодила; гибриды человека и кошки. Я рассказал всё неплохо. Эмпусы — женщины-оборотни из свиты Гекаты, древнегреческой богини магии и колдовства. Кровожадные бааван ши и глейстиги в шотландской и кельтской мифологии; славянская Мара или Морена; ассирийские Пазузу и Ламашту; нигерийские люди-леопарды; люди-волки из племени американских индейцев-сиу; пигмеи времён неолита, которые стали прототипом эльфов и фейри в преданиях Европы и Уэльса. Добавить ко всему этому ночных ведьм, демонов, чудовищ, вроде широко известного в мире Гренделя из классической литературы и сотен других, известных только у себя в деревушках.

— Я могу продолжить, мистер Клэйб, — произнёс я. — Я многие годы читаю лекции на эту тему.

— Ладно, ладно, — пробурчал, наконец, он. — Сдаюсь. Похоже, вы знаете, о чём говорите. Ко мне часто заглядывают журналюги в поисках небылиц, над которыми сможет поржать читатель, вот меня всё и заколебало.

— Многие из этих историй, — продолжил старик, — передавались из поколения в поколение, и думаю, они заслуживают большего уважения. После большинства из них становится не до смеха, а некоторые — вроде тех, за которыми, как я понимаю, охотитесь вы — лучше не рассказывать перед сном.

Я был заинтригован. По большей части моя книга была обычным повторным описанием наиболее известных гибридов, но главной "фишкой" моей книги — и лекций — были местные рассказы и провинциальные байки, которые в кругах фольклористов мало известны. И я надеялся, что сегодня Лавкрафт и Мэзер меня не подведут.

Клэйб отхлебнул пива.

— Что вы знаете о первоисточниках Лавкрафта?

Я сказал ему, что знаком с бредятиной Коттона Мэзера.

— Хорошо, — кивнул мужчина. — Тогда с этого и начнём. Поведанное Коттоном Мэзером было пересказом того, что случилось в Беркшире в 1670–1680 годах. Всё, что я знаю, я почерпнул из дневников и писем того периода. Во-первых, история Мэзера — полная брехня. Он добавил к тревожащей селение легенде первородный грех, проклятия и получил откровенную хрень. Но чего ещё было ожидать от этого радикала и святоши? А вот мистер Лавкрафт, как мне кажется, знал о легенде, вдохновившей Мэзера на ярые проповеди, гораздо больше. В новелле Лавкрафта мы видим получеловеческого монстра, который вырвался из заточения на чердаке, начал нападать на жителей окрестностей на пустынных дорогах и даже убил местного священника и его семью. Я почти уверен, что всё это правда. Но ни Лавкрафт, ни Мэзер не стали заострять внимание на происхождении этого создания. Думаю, раз уж я собираюсь рассказать эту историю, то начать нужно именно с этого.

Сначала Клэйб поинтересовался у меня, что мне известно об Озарке[19], поскольку косвенно это будет связано с его повествованием. Я признался, что знал немногое. Озарк уже давно был чем-то вроде живой лабораторией для учёных-фольклористов. Изначально район был заселен колониальными племенами, которые произошли от жителей северных и центральных Аппалачей, в основном британского происхождения. И до недавнего времени — до решения Корпорации Долины Теннесси — они развивались самостоятельно и обобщённо, а значит, сохранили большую часть оригинальной народной культуры первоначальных колонистов, значительная часть которых была ввезена напрямую из Европы и Британских островов.

— Неплохой ответ, — кивнул Клэйб, вытаскивая запутавшиеся в бороде крошки. — Что ж… В Озарке, в прежнем Озарке, колдовство вряд ли можно было назвать редкостью. Оно процветало, как нигде в этой стране, сохраняя свои европейские корни нетронутыми. Существует занимательная история о посвящении ведьм, рассказываемая в Озарке. Многие наши коллеги переписывали её раз за разом, так что нет никаких сомнений в её истинности. Если верить рассказываемому, женщина, которая хотела вступить в ведьмовскую секту, должна была вступить в связь с представителем дьявола. Этакое символическое единение с самим дьяволом. Судя по источнику, который я исследовал, этим мужчиной мог быть либо избранный из самой секты, или одержимый дьяволом или одним из его демонов.

— Сам ритуал проходит так: женщина, пожелавшая стать ведьмой, безлунной ночью идёт на кладбище. Там она раздевается догола и отрекается от христианства, предлагая своё тело и душу дьяволу. Там она совокупляется с избранным членом культа, который в дальнейшем отвечает за обучение её тайнам секты. Всё это отвечает определённым ритуалам и должно быть засвидетельствовано двумя другими членами культа, также нагими. Это не просто оргия, мистер Крей, а чрезвычайно серьёзная религиозная церемония. После соития они читают нужное заклинание, которое должно привлечь демонов и злобных призраков мёртвых. И весь этот ритуал повторяется три ночи подряд.

— Я, я слышал об этом, — кивнул я.

Клэйб проигнорировал мои слова.

— Эти увлекательные верования из Озарка через какое-то время достигли предгорий Арканзаса. И то, что я сейчас вам расскажу, очень сильно смахивает на озаркское посвящение в ведьмы.

Если честно, на такой увлекательный рассказ я и надеяться не мог, когда сюда ехал. Клэйб был открытым окном, окном в те тёмные и суеверные времена невежества и религиозной нетерпимости. Он вскрыл следующую банку пива. И рассказал мне историю, которая передавалась из уст в уста много-много поколений.

— Насколько я помню, Лавкрафт ни разу не упоминал в своей новелле фамилию того семейства. Не важно. С помощью подсказок, которые я отыскал в дневниках и того, что мне рассказали старожилы, семья, которая нас интересует, всегда определялась как "Уинтроп" или "Уолтроп". Но их истинная фамилия была Кори. Хотя, опять же, я это важным не считаю. Для нас имеет значение лишь то, что в то время в этой холмистой местности действовал дьявольский культ, и Кори — или семья с любой другой фамилией — была в этом замешана…

Увлекательно.

Клэйб сказал, что эти Кори приехали из Англии и привезли с собой свои языческие и ведьмовские верования. Он также намекнул, что эти Кори из Беркшира могли оказаться кровными родственниками Кори, которых казнили во время процесса над салемскими ведьмами, что само по себе уже было интригующим. В общем, семейство Кори было немалым. Они владели множеством ферм, разбросанных среди холмов у подножья горы Грейлок. Джон Кори был известным членом культа, и боялись его не только домашние, но и все остальные жители деревни. Дело обычное: он мог вызвать ливни, наслать мор, поднять демонов из ада, проклясть ваших врагов или благословить ваши посевы. Он был способен рассказать ваше будущее и сварить любовное зелье; был неплох в создании кукол для колдовства; практиковал некромантию и вызов духов. Всё как обычно.

У Кори была дочь по имени Люция. Она была слабоумной, и всё это происходило от того, что она была рождена с "меткой", как тогда это называли: особенное родимое пятно в форме земляники на груди. Если бы охотники на ведьм того времени увидели его, они бы без сомнений опознали в нём печально известную "печать дьявола". Те, кто рождался в семье Кори с подобными отметинами, были либо прорицателями, либо знахарями, либо колдунами. По преданию, их мощь была огромной. И именно таких дочерей избирали в день их тринадцатилетия для полуночной церемонии посвящения, так напоминавшей озаркскую церемонию.

— И здесь мы подходим к тому, в чём Коттон Мэзер не посмел признаться, — со всей серьёзностью заявил Клэйб. — В Беркшире обряд был чистым и непорочным по своей сути. Люцию отвели на кладбище под названием "Лощина Страха" и отдали её тело сущности, призванной её отцом. Это не был посланник дьявола, мистер Крей, нет… Это было немыслимо жуткое создание, чума вне времени и пространства.

Диктофон записывал его рассказ, а сердце моё бешено колотилось. Клэйб сумел захватить меня. Он рассказывал свою историю так, словно она была правдой, словно он сам в неё верил, как и любой прекрасный рассказчик. Я чуть не слюни пускал на рассказываемое: это было никем ранее не слышимое предание о ведьмах, сохранившееся и не забытое лишь в этом богом забытом Бергшир Хиллз. Именно такие истории заставляли меня чувствовать выигравшим в лотерею: практически неизвестная, абсолютно не разбавленная выдумками, подлинная народная легенда длиной в сотни лет. Словно я мог заглянуть в разум тех первых поселенцев, увидеть то, что видели они; почувствовать то, что чувствовали они. Толковать мир так, как они его понимали своими ограниченными из-за столетий губительных суеверий мозгами.

— Как вы думаете, мистер Клей, что это было за существо? Лавкрафт сказал, что оно было "неименуемым", но всё же упомянул про когти и рога — традиционные образы дьявола…

— Никто точно не знал, за исключением самих приверженцев культа. И судя по тем крупицам информации, что мне удалось отыскать, никто никогда не заглядывал в лицо призываемым существам кроме тех девиц, что им отдавались. Ходили слухи, что единожды взглянув на него, уже нельзя остаться прежним.

Клэйб практически перестал вести себя, как спившийся грубиян. Теперь передо мной был фольклорист, как и я сам. Очень серьёзно воспринимающий, казалось бы, такой абсурдный предмет разговора.

Тем лучше.

Он отодвинул банку пива и продолжил.

— Мы не знаем, что именно за существо это было. Уверен только в том, что оно было до крайности отвратительным. По словам человека по имени Джошуа Рабин, ныне уже давно покойного, Кори привели к чудовищу ещё двух своих дочерей. И ни одна из этих двух не выжила после ритуала единения. Но это было раньше. И вот вновь люди в той деревеньке ощущали, что время пришло. Они все косились на Люцию, видели, как она говорила на своей тарабарщине и временами смотрела, не мигая, в одну точку, и боялись её. И когда приблизился её тринадцатый день рождения, все жители понимали, что ей предстоит. Поговаривали, что знамения грядущего были очевидны. За несколько недель до церемонии знаки были повсюду. Козодои целыми стаями собирались вокруг села и пели песни ночи напролёт, как безумные. На поверхности луны появлялся кроваво-красный обод. Роились мухи, бегали полчища крыс, жабы выскакивали на дорогу. Леса были полны духов, а по ночам в двери и ставни домов кто-то скрёб. А потом наступала ночь церемонии. Ночь, когда все запирались в домах и хижинах и молили о скором рассвете.

— Можете рассказать подробнее о самой церемонии?

Клэйб покачал головой.

— Не могу. К сожалению, служители культа дьявола в Беркшире очень тщательно оберегали свои тайны. Но вот что я вам, мистер Крей, скажу: люди утверждали, что ещё многие недели спустя после церемонии на том проклятом кладбище Лощину Страха освещало ночами жуткое, неземное сияние. Что это говорит о ритуале с Люцией? Не знаю. Но как бы то ни было, церемонию единения с той сущностью девушка пережила. Обезумев от ужаса, она выбежала с кладбища в лощину, место шабаша ведьм.

Клэйб уставился на меня широко распахнутыми глазами, горящими на бескровном лице.

— Мы можем только догадываться, каково ей было: обезумевшей, напуганной, рванувшей через тёмный ночной лес, а запах того чудовища следовал за ней повсюду, пропитав её саму. Оно пометило девушку до конца её дней. Люди верили, что она была проклята. Проклята…

— Что ей оставалось, как не вернуться домой после всего? И она попыталась, мистер Крей, но наткнулась на запертые двери и захлопнутые ставни. От неё, помеченной чудовищем и навеки принадлежащей ему, отвернулись её родители и вся её родня. В истории говорится, что той ночью она бегала от одного дома к другому, но никто не хотел её впускать. Собаки лаяли, как безумные, чуя её, коровы разбегались по загонам, и даже лесные звери спасались бегством. "Отправляйся к таким же, как ты, — говорили ей. — Ты больше не наша. Ты — их, и принадлежишь им, а не нам. Уходи к таким, как ты сама". И, в конце концов, она так и сделала. К рассвету растрёпанная, исцарапанная до крови и доведённая до истерики она добрела до леса, забираясь всё выше в горы и зная, что есть только одно место, где её примут. Высокий, узкий заброшенный дом вдалеке от Лощины Страха. Местные были уверены, что этот дом населяют злобные духи и языческие бесы; и не без причины — это был дом бабушки Люции по отцовской линии, Эбигейл Кори.

— Должен вам сказать, что Эбигейл была верховной жрицей культа дьявола. Недалеко от Лощины Страха была деревенька Клопвуд, ныне разрушенная. Если вам интересно, я позже покажу вам её расположение. Её очень сложно найти, и теперь там ничего не осталось ничего, кроме руин и развалин. В общем, фактов дальше маловато, но судя по всему, жители Клопвуда устали от дани, которую требовала Эбигейл — домашний скот, еда, дрова и всё в таком духе — и публично забили женщину камнями на площади. Но Эбигейл выжила и наложила на деревушку проклятие. Если верить редким слухами кое-каким намёкам в старых письмах, женщины Клопвуда стали рожать существ, лишь отдалённо напоминающих людей. Лишённые глаз и конечностей мерзости, которых сразу сжигали на костре. И то же самое случилось с домашним скотом. Вскоре все поля выродились, животные мутировали, женщины сошли с ума от того кошмара, что вылезал из их утробы, дети голодали. И тогда мужчины Клопвуда отправились к дому Эбигейл Кори, вытащили её кричащую во двор и повесили на высоком дубе со спутанными ветвями. И оставили гнить её тело, пока плоть не распалась и не оголила кости. Культ дьявола в Беркшире впал в ярость, и спустя несколько месяц деревню сожгли дотла. Очевидно, вместе с жителями. О произошедшем осталось мало упоминаний, мистер Крей; в основном лишь эвфемизмы об огненном демоне, разрушившем деревню.

— Вот в этот дом и отправилась Люция. В запущенное, забытое место, где она могла бы в одиночестве родить зародившуюся в ней жизнь. Никто не смел и на километр приближаться к этому дому. Никто из членов культа и даже из самого семейства Кори не приходил туда, кроме Джона, отца Люции. Но и он не желал глядеть на дочь. Он приходил дважды в неделю, оставлял еду и все необходимое, но ни разу не взглянул на Люцию. Она была священным сосудом, понимаете? Священной реликвией, не предназначенной для глаз нечестивых смертных. Так продолжалось в течение многих месяцев. Отец приносил еду и прочие нужные Люции вещи, а когда он уходил, девушка забирала оставленное. И так было все девять месяцев. Пока не родился ребёнок.

Я слушал эти рассказы. Такие прекрасно сплетённые, захватывающие, вытянутые из замшелых голов наших прадедов. Я чуть не подпрыгивал на диване от нетерпения, ожидая развязки. Клэйб рассказывал с таким убеждением, с такое верой в собственные слова! Еле переводя дыхание, широко распахнув глаза и сжимая в дрожащей руке банку пива. Естественно, я не верил, что в рассказанном есть хоть капля правды. Это лишь народная легенда, приукрашенная многими поколениями, и, благодаря всё новым и новым деталям, стала напоминать роман ужасов. Нет, я понимал, что в самой сути есть крохотное зерно истинных верований и мифов, исчезнувших в наши дни. И должен признаться, меня захватил этот рассказ. Я чувствовал себя ребёнком, сидящим вечером у костра в лагере скаутов, слушающим страшилки и верящим в них. Звучит нелепо, но Клэйб был прирождённым рассказчиком; он продолжал с такой решимостью и непоколебимой убеждённостью, что невозможно было усомниться в достоверности повествования.

— И как… Как выглядело дитя? — спросил я.

Клэйб вновь не обратил внимания на мою реплику.

— Итак, девять месяцев спустя, в вальпургиеву ночь[20] неместный охотник пришёл к одному из домов в деревне и рассказал, что нашёл тело молодой девушки снаружи от заброшенной лачуги. Она была зверски разодрана, скорей всего каким-то диким животным. Туда отправились с десяток мужчин — самых храбрых, кто рискнёт приблизиться к проклятому дому. Труп Люции был расчленён и выпотрошен, как туша борова. А ещё более странным было то, что тело девушки было опаленным и обгоревшим. Они даже не стали хоронить девушку, услышав доносившиеся из запертого дома звуки: хныканье, повизгивание, кряхтение. Они сбежали, опасаясь за свои жизни. Да, мистер Крей, Люция дала жизнь ужасному, нечеловеческому созданию… Сжигающему существу, которое не было рождёно обычным способом — оно проело себе путь из материнской утробы. Люцию съедало заживо собственное дитя, ибо когда оно прокладывало себе путь наружу, оно питалось материнской плотью.

Пришёл мой черёд хвататься за пиво.

Я вскрыл одну банку и залпом осушил её до половины. На меня серьёзно подействовала история. Клэйб был отличным рассказчиком. Представляю, каким спросом он пользуется на Хэллоуин! И дело было не только в самой жуткой, пугающей истории, но и в атмосфере внутри трейлера. Тусклый свет, пробивающийся через клубы сигаретного дыма; статуя человека с оленьей головой; мерзкие, плавающие в банках предметы; старый плакат на стене, объявляющий выступления "Мальчика-крокодила и девочки-змеи" и "ужасов, рождённых от нечестивых союзов". Пугающее одиночество среди гор; доносящийся из ящика Пандоры манящий шёпот; пересказанные истории и тайны сумасшедших семейств, которые впервые вытащили на белый свет…

Хотя основную роль всё же играл Клэйб.

И его манера повествования: все эти неприятные, личные подробности. Словно он был там в то время. Когда он рассказывал мне о найденном в доме Эбигейл Кори теле, его лицо было мертвенно-бледным, а губы дрожали. Он так сильно сжал банку из-под пива, что смял её. А я сидел напротив со своей банкой и смотрел на Смотрел, как он стёр платком пот с лица, как судорожно дёрнул головой, как вздулись вены на его шее.

В конце концов, тишина стала меня тяготить.

— Интересная сказка.

А Клэйб рассмеялся.

Он смеялся прямо мне в лицо, и смех его был резким, пронзительным и скрипучим, как петли в подвал, населённый призраками. Да, он смеялся, но в смехе этом не было и доли юмора; лишь ослепительная, гнетущая боль, сидящая глубоко внутри него.

— Да, сказка… Но она ещё не окончена.

Он отбросил в сторону банку пива, даже не заметив, что пена выплеснулась на ковёр.

— Итак, Люция погибла, и мы даже представить не можем, какой жестокой и мучительной была её смерть, мистер Крей. Но дитя… да, дитя выжило. В записях говорится, что Джон Кори отправился к дому, чтобы похоронить останки дочери. И пока был там, зашёл в дом. Никто не смел входить внутрь дома с тех пор, как той жуткой ночью порог переступила Люция. А до того? Нет. Ни единая душа не заходила сюда с того дня, как повесили во дворе Эбигейл. Но Джон Кори вошёл. Вошёл с единственной целью: найти свою новорождённую внучку или внука. Кори был стар, очень стар, но каким-то извращённым чувством он ощущал, что этот ребёнок — его плоть и кровь. И эта кровь звала его. Он понимал, что если дитя сбежит из дома, то начнёт творить жуткие вещи; на него откроют охоту и убьют, как из века в век убивали таких существ, как он.

— Мы никогда не узнаем, что в тот миг чувствовал Кори, каких моральных сил требовалось, чтобы войти в этот мрачный холодный дом. Чтобы ходить по коридорам в поисках этого создания, заглядывая на чердаки и подвалы, возможно, даже подзывая этого монстра. А потом услышать, как оно спускается, но не шагает, а ползёт. Как существо без конечностей. Либо у которого слишком много конечностей. Существо, которое светится во мраке заброшенного дома. Существо, которое хнычет, как человеческое дитя, но ни одно человеческое дитя в этом мире не могло быть… Нет, мы ведь не можем знать, мы можем лишь догадываться и предоставить волю нашему воображению…

Да, я уже представлял: мрачный пустой дом, пыль, паутина, скрипящие доски под ногами, висящие на стенах жуткие напоминания о прошлом, словно призраки в разрушенном склепе. Я практически видел, как мужчина ходит один по коридорам, зовёт существо и знает, что оно должно ответить, должно показать себя и либо выползти по лестнице из подвала, мерцая злобными красными глазами, либо спуститься сверху, по стенам, как получеловек-полупаук.

Естественно, это была всего лишь сказка, которой, без сомнений, наслаждался бы сам Лавкрафт. Но мне от этого не становилось легче. У меня по спине ручьём тёк пот, не хватало воздуха, чтобы вздохнуть; я испытывал практически физическое отвращение к тому, чем было и чем не было это создание. Никогда прежде на меня не оказывала подобного влияния простая сказка, какой бы бредовой и жуткой она ни была. Я имею в виду, что меня никогда не пугали ни бог Сет с головой змея, ни играющий на свирели в лесах Пан. Меня восхищали их образы, как и умы, которые их придумали и верили в них. Но ребёнок Люции Кори… При мысли о нём хотелось запереть дверь дома на ещё один замок и перед сном обязательно заглянуть под кровать.

Но Клэйб ещё не закончил. Возможно, если бы я знал, что будет дальше и каких усилий от меня это потребует, я сбежал бы из этого трейлера. А может, и нет. Ведь фольклористу присуще врождённое любопытство.

Клейб рассказал, что по местным поверьям, Джон Кори нашёл дитя, завернул его в мешковину, отнёс в собственный дом и запер на чердаке. Его держали на чердаке не только для того, чтобы скрыть от посторонних глаз, но и оттого, что существо боялось солнечного света. Как паук или летучая мышь, оно хорошо росло только в темноте, и поцелуй солнечного света был для него губителен. Клэйб перечитал множество источников, но все они сходились на том, что чудовище было женского пола. Заботились о нём и кормили его только члены семейства Кори. Спало существо в детской кроватке, как и обычный ребёнок. И днём оно лежало тихо, но по ночам начинало плакать и кричать. Все, кто проходил мимо дома Кори с восходом луны, могли отчётливо слышать, как эта мерзость скулит, хнычет и скребёт по стеклу запертого окна, удерживающего её взаперти. И упоминалась ещё одна интересная деталь: из-под чердачной двери всегда пробивался странный свет, но не как от лампы или свечи, а мерцающий, ярко-жёлтый.

— И вот мы, мистер Крей, приблизились к самому интересному, — произнёс Клэйб. — Монстр был заперт на чердаке подальше от любопытных глаз и, возможно, даже от взора самого Всевышнего. Он жил на чердаке около двух лет, и за это время несколько членов семьи Кори сошли с ума из-за его присутствия в доме. Да, если верить сплетням, семейство Кори было вырождающимся с высокой долей наследственного безумия, передающегося из поколения в поколение. Но с появлением этого выродка от связи Люции Кори и безымянного кошмара всё стало ещё хуже. Несколько человек сошли с ума. А одну из дочерей — старшую, Мерси — увидели утром, бредущей по ржаному полю соседнего фермера Престона. Девушке было двадцать лет, но волосы её были седыми, лицо старческим и сморщенным, а глаза — остекленевшими и безумными. Она брела со сгорбленной спиной, как старая карга, но сделала с ней это не длительная работа на протяжении всей жизни, а то, что она видела и за чем ухаживала. Оно высосало из девушки молодость и жизненные силы, выжав, как тряпку. Потребовалась сила нескольких взрослых мужчин, чтобы удержать её, потому что она впала в безумие, кричала, шипела, скалила зубы, плевалась и бредила. В моменты относительного спокойствия она начинала плакать и рассказывать о "живых зелёных костях и паутине жёлтой плоти" и о "глазах, которые горят; глазах цвета пламени и тумана". И другой бред про существо, рождённое для мрака, ползающее в детской кроватке; существо из паутины, дыма и слизи с горящими глазами. Десятками горящих глаз. Она была абсолютно безумна. В основном она кричала и бушевала, пытаясь укусить любого, кто находился рядом; плевалась и царапалась, подражая, возможно, каким-то увиденным бешеным животным. Или тому, что было заперто на чердаке.

— Её осмотрел доктор и очень заинтересовался несомненной физической дегенерацией и ускоренным старением. Он предположил, что это каким-то образом связано с многочисленными гноящимися ранами на теле девушки и странными кольцевидными ожогами на её горле, груди и животе. И ещё он заметил, что она была горячей на ощупь, лихорадочно горячей, словно горела изнутри. А её левая сторона тела была значительно отёкшей и увеличенной, особенно конечности, в то время как правая сторона стала сморщенной и атрофированной.

— Время от времени, Мерси, казалось, приходила в себя и требовала, чтобы её освободили, чтобы она смогла "продолжить заниматься своими делами". Говорила, что "ей нужно работать руками, которые не дрожат и знают своё дело". Рассказывала, что нужно присмотреть за домашним скотом и скосить траву. А затем она снова начинала бредить и тараторить, как сумасшедшая, говорить, что "тот, другой, что живёт в пыли и мраке, проголодался, и его надо накормить и напоить", потому что он "любит жевать мясо и пить кровь, как только его брюхо пустеет". Шериф пытался связаться с семейством Кори, но те утверждали, что не знают эту девушку и это не их дочь. Шериф докладывал, что все Кори отличались сероватым оттенком кожи, которая была морщинистой и "выглядела нездоровой". Так было и у Мерси. И хотя семейство всегда было большим, а отец семейства был плодовитым, сам шериф за всё время видел лишь двух сестёр Мерси.

— А Джон Кори? — спросил я.

Клэйб покачал головой.

— Незадолго до произошедших событий он умер. Когда всё началось, он уже был стар. Мы можем только представить, насколько резко его подкосило появившееся существо. В общем, он умер и был должным образом захоронен на семейном кладбище Кори в Лощине Страха.

— А ребёнок?

— Ну, о нём — или о ней — существует множество историй. Большинство из них сходятся в том, что дитя сбежало в лес. И многие месяцы после этого оно охотилось на диких животных и на тех глупцов, которых удавалось ночью отловить на пустынных трактах. Тогда произошло несколько необъяснимых убийств. И вот мы снова возвращаемся к мистеру Лавкрафту и его "Неименуемому". Ведь события, которые он вплетает в свой рассказ, родились из журналов и писем того периода: убийство священника и его семьи, убитые ночью люди, заглядывающее в окна по ночам жуткое чудовище… Да, всё это послужило ядром описания. Как и местные сплетни о существе, скребущемся ночами в двери и оставившем на досках сожжённой церкви аномальный отпечаток.

— Думаю, моего рассказа вполне хватит для вашей книги, мистер Крей. Но вы должны знать ещё кое-что. Я чувствую, что должен поведать вам о последствиях тех убийств и о необъяснимых феноменах.

— Хорошо, — выдавил я, не уверенный, что хочу услышать продолжение. Ибо чем больше говорил Клэйб, тем больше я верил в рассказанное. Его выражение лица и манера повествования заставляли меня считать, что это не просто старая легенда, а набор фактов.

— Что произошло с Мерси?

— Она умерла спустя месяц после того, как её нашли в полях Престона. Она отказывалась от еды. Волосы начали выпадать, и её каждый день рвало кровью. Язвы на коже становились лишь обширнее, и в одну из ночей на фоне жуткой лихорадки она отошла в другой мир.

— Ясно.

Клэйб взглянул на меня так, словно мне ничего не было ясно.

— Всю остальную информацию я получил из письма человека по имени Чарльз Хоуп, написанного им его сестре в Провиденсе. Мы можем полагаться только на рассказанное им. Его признание — единственный уцелевший фрагмент, и не существует никаких дополнительных доказательств.

— Такое случается, мистер Клэйб. Вы же прекрасно знаете, что такие сказки часто передаются из уст в уста и очень редко записываются. Поэтому так важно успеть их отыскать до того, как все забудут. Полагаю, вся красота фольклора и мифов и заключается в их пересказывании. Но для нас, учёных-фольклористов, всё же необходимы письменные доказательства.

Взгляд Клэйба источал яд.

— Так вы считаете, что то, что я вам рассказал, это миф? Думаете, мои руки дрожат, а сердце бешено колотится из-за какой-то избитой сказки?

Он хихикнул.

— Ладно, плевать.

Но было очевидно, что ему не плевать, ибо разозлился он не на шутку.

— Хоуп присоединился к группе добровольцев, организованной шерифом, — продолжил Клэйб. — Они уже давно устали от смертей и исчезновения их скота. И вот они отправились к дому Кори…

— Хоуп писал, что дом находился в плачевном состоянии и запустении. Покосившаяся лачуга с пустыми амбарами и не вспаханными полями. Посадки засохли и заросли сорняками. И хотя лето было в разгаре, на деревьях не было ни то, что листвы, но даже почек. Всё, от живой изгороди до травы на лугу, было мертво и разрушено. Высокий вяз перед домом упал, как только на него опёрся один из мужчин. Всё было готово вот-вот развалиться в труху, словно обуглилось в лесном пожаре. Внутри дома царила тишина и запах пепла и тления. Отряд нашёл тела сестёр Люции: одна лежала наверху в кровати, а вторая — распластанная на полу на кухне, словно перед смертью пыталась выползти через чёрный выход. Их тела напоминали тело Мери, только у этих двоих девушек атрофия была выражена сильнее. Всё тело покрывали язвы, плоть была серой и морщинистой, а седые волосы выпадали. У обеих не осталось зубов. И как и у Мерси, у обеих были прижжённые круговые раны на животе, груди и шее. Тела разваливались, как только до них дотрагивались, и быстрое вскрытие, произведённое доктором, показало, что в них практически не осталось крови. Все вены спались.

Отряд начал подниматься по лестнице наверх, к чердаку, и чем ближе они подходили, тем яснее ощущали отвратительный смрад. Хоуп описывал это как сладковато-кислый запах разложения, но со странным "привкусом" золы и рассыпающихся в прах полотен. С помощью кремниевых пистолетов мужчины отстрелили замок с двери и ворвались внутрь. Там было мрачно, грязно и отвратительно пахло. Окно, прежде забитое досками, было распахнуто настежь, а ставни стучали под порывами ветра. В углу они увидели грязное одеяло, миску, цепи и кандалы. Весь пол был усеян костями, плотью и отходами жизнедеятельности.

— И что они сделали? — спросил я.

— Они вышли и сожгли дом дотла. Для них это была проклятая земля, которую следовало очистить. Ибо в тот день они узнали то, что хотели забыть. Они узнали, что случилось с семейством Кори, и что их убило.

Клэйб уверенно заявил, что погибли они оттого, что ребёнку Люции была необходима пища. Сначала они начали его кормить объедками со стола, но ему этого не хватало. Оно плакало, ведь хотело другого. Крови. Судя по всему, это была вампирическая сущность. Поэтому Кори начали отдавать ему домашний скот, а когда он закончился, отдали то, что оставалось.

— Самих себя, — произнёс Клэйб. — То существо хотело крови, и они отдавали ему свою собственную. Те кольцевидные раны были от его рта. Вы можете вообразить подобное? Чтобы кто-то позволял этому кошмару присасываться к себе, как пиявке? Не удивительно, что они сошли с ума. Но убило, ослабило и искалечило их не столько безумие и потеря крови, сколько сам контакт с существом. Простое нахождение поблизости от него уже было губительно не только духовно, но и физически. Существо излучало нечто сжигающее и опасное для человека. Знаете, что это могло быть?

О, да, я знал, на что он намекал. Понимал, к чему он ведёт. Я догадался в тот момент, когда он упомянул про "свечение" и физическую дегенерацию Кори. Истинный Лавкрафт. Но я решил сыграть недоумение — ни к чему подогревать его одержимость.

— Нет.

Клэйб усмехнулся.

— Радиация, — сказал он. — Ребёнок, скорей всего, был радиоактивным. Без сомнения, Кори сошли с ума, находясь рядом с этой тварью и позволяя ей высасывать их кровь. Да, они слабели день ото дня из-за его присасывания. Но сгубил их именно контакт с этим существом, с его ртом… Лучевая болезнь. Только она может объяснить все описанные симптомы. Это существо должно было быть радиоактивным, как и его отец. Это объяснило бы упоминание Лавкрафта о том, что изображение этого существа было выжжено в оконном стекле чердака.

Я пристально взглянул на Клэйба.

— Думаю, мистер Клэйб, вы увлеклись. Вы пытаетесь логику реалий переложить на то, что по сути своей является мифом.

— Друг мой, вы не понимаете, о чём говорите.

Я вздохнул.

— Радиация? Да ладно…

Клэйб усмехнулся.

— А как мне ещё это назвать? Хорошо, давайте назовём это… Эманациями, излучением энергии. Такой же, какую испускает солнце. Только вот в нашем случае это неестественно. Излучение от дитя было частью его отцовского наследия.

Смешно и нелепо. Я знал кое-что о радиоактивных материалах. Он светились только в научно-фантастических фильмах, если, конечно, не взаимодействовали с другими элементами. Но я не стал на этом останавливаться. Какой смысл? Я откашлялся.

— А что случилось с ребёнком?

Клэйб улыбнулся.

— А что с ним? Не сомневаюсь, что рассказанное мной вы опишите как местную легенду и забудете об этом. Но для меня всё не так просто.

Он снова закурил и выпустил дым через искривлённые зубы.

— Но как давно бы ни случились описываемые события, эта история всегда будет существовать в Беркшире. Она не умрёт, пока в ней сохраняется хоть крупица истины; пока горит костёр, не дающий потухнуть легенде; то, что не даёт истории погибнуть до сего дня.

— О чём вы?

— О доме Эбигейл Кори, который всё ещё стоит на тех холмах, — ответил Клэйб. — Видите ли, именно туда отправилось дитя, ведь это был единственный настоящий дом, который оно знало. Время от времени оно убивало кого-то и питалось им. Фермеры находили быков с такими же круговыми метками на шеях, и вскоре животные слабели и умирали. Это длилось многие, многие годы. Полагаю, обычно подобные местные легенды и суеверия заканчиваются тем, что группа мужчин отравилась на поиски чудовища. Но в этот раз такого не произошло. Хотя нет, ходили слухи, что периодически какие-то смельчаки отваживались открыть охоту, но ни об одном из них после этого больше ничего не слышали.

— Могу лишь сказать, что, в конце концов, люди научились сосуществовать с чудовищем, как бы дико это не звучало. Если ему приносили пропитание, оно не спускалось в деревню, не убивало и не калечило. Классический фольклорный сценарий, да? Жертвоприношения для зверя в попытке задобрить его и не дать разорить окрестности и поубивать жителей. Да, так и было. Каждую неделю к дому доставляли подношения. Я читал, что каждый раз приносящий выбирался жребием. Фермеры отдавали ему мясо — коз или свиней; то, что могли себе позволить. Создание надо было держать сытым, иначе… В общем, вы догадываетесь, что произошло бы в противном случае.

— И как долго, если верить записям, это продолжалось?

Клэйб нервно хихикнул.

— Как долго? Это продолжается и до сих пор.

Я почувствовал, как вдоль позвоночника у меня пробежал холодок. И не потому что начал верить в эту околесицу, а потому что окончательно уверился, что передо мной сидит безумец.

— Вы… Вы ведь не серьёзно? Мистер Клэйб, это ж… Господи… Вы говорите, что… Что это существо живёт в разрушенном старом доме уже три столетия. Это нелепо! Оно никогда не существовало, и даже если бы и родился на свет какой-то ребёнок с аномалиями развития… он бы уже давным-давно умер!

И я даже не стал упоминать о том, что большинство мутаций редко совместимы с жизнью. Все они были генетическими тупиками. Простая биология — если по счастливой случайности природа не наделила мутировавший организм возможностью к выживанию и существованию на грани смерти… Он умирает.

— Возможно, — протянул Клэйб.

Я пожал плечами. А что я мог сказать?

Клэйб усмехнулся, глядя на меня злопамятным взглядом. Я знал, что он верил в свой рассказ. Он действительно верил в сказку, которая была захватывающей как с точки зрения истории, так и с точки зрения фольклора. Но без сомнений, это была абсолютная небылица. Должна быть небылицей… Она потрясла меня; в своих изысканиях я слышал и другие странные истории. Но эта… Полное безумие. Клэйб был сумасшедшим. Должен оказаться сумасшедшим, как иначе? И, тем не менее, он мне таким не казался…

— Забавно, правда? Я говорю вам, что это правда. Что это злобное, вечное создание прожило в доме три века и будет продолжать там жить, пока гниющая хижина не развалится и выставит чудовище под солнечные лучи, которых оно так боится. Но вы всё ещё сомневаетесь. Естественно. Старик, несущий несусветный бред… Так вы обо мне думаете? Да, может, я и старый человек. Может. Но я не ошибаюсь. Всё рассказанное — не продукт моего неуёмного воображения, независимо от того, насколько нам было бы легче жить, если бы это оказалось простой выдумкой.

Он продолжал смотреть на меня, пытаясь заставить опустить глаза. Но я выдержал его взгляд. Не смог отвести. И вскоре он продолжил сухим, безжизненным голосом:

— Я могу рассказать вам то, что знают лишь несколько избранных, кто хранит тайну и передаёт её из поколения в поколение. Я могу рассказать, что мистер Лавкрафт знал правду, когда писал о мальчике в 1793 году, который увидел что-то в высоком окне чердака и убежал прочь, истошно вопя. Или я могу рассказать историю солдата, вернувшегося с войны 1812 года и отправившегося к тому дому, чтобы истребить чудовище. Видите ли, зимой оно проявляло меньшую активность, и возможно, солдат решил, что оно находится в спячке и его будет легче схватить. О нём больше никто не слышал, но весной, когда сошёл снег, в лесу около дома нашли груду костей. Но я полагаю, само по себе это ничего не доказывает. Да, ещё был доктор Болан, который устал от суеверий и предрассудков и в 1875 году отправился в тот дом. А вернулся абсолютно седым и безумным. Болан был полевым хирургом во время Гражданской войны и насмотрелся ужасов. Но то, что он увидел в хижине, навсегда лишило его разума. Ни кошмар сражений при Энтитеме и Шайло не смогли подготовить его к той чуме, что глядела на него из окна. А в 1914 году появились два глупца, оставшихся на спор на ночь в разваливающемся доме…

— Хватит, — произнёс я, наконец. С меня действительно было довольно. Я с благодарностью выслушал местные поверья и легенды, но этот бред слушать не желал и выключил диктофон.

— Думаю, мне лучше уйти.

— Вы глупец, мистер Крей. Чёртов глупец, — ухмыльнулся Клэйб. — Вы поставили на мне крест, потому что я — свихнувшийся деревенщина. Что ж, не могу вас винить. Но что, если я скажу, что у меня есть доказательства? Что могу предоставить вам шанс выйти из кабинета и отложить пылящиеся на полках книги? Что вы на это ответите? Вы готовы встретиться с тем, что уже столько веков сводит людей с ума? Или спрячетесь за своими пыльными полками и неинтересными рассказиками?

Я тяжело сглотнул. Наверно, я понимал, что к этому всё и идёт. И поэтому я и остался в надежде, что в самом конце получу хоть крупицу доказательств рассказанного. Хоть обломок кости, как в рассказе Лавкрафта. Хоть что-то. Ведь вера Клейба в свой рассказ была бесспорной. Он не сомневался в этом ни на минуту. Нет, серьёзно, я не верил в монстров, хотя и допускал, что в течение всей истории человечества на свет появлялись люди с уродствами и аномалиями, вид которых и вдохновлял на создание историй, которые я тщательно записываю. Но я не верил вот в это существо — в ужас семьи Кори; в создание, которое имело с ними кровное родство, и которое они отчаянно пытались скрыть. И, в конце концов, потерпели полный крах. Допустим, оно действительно когда-то существовало. Но я не верил, что оно может жить до сих пор и является жутким "неименуемым" людоедом, каким его описывал Клейб. Наверно, Люция Кори действительно могла родить ребёнка с дефектами развития, но произошло это не из-за некого вмешательства кошмара из иного мира, а из-за инцеста и близкородственных браков внутри и так не совсем здорового семейства. Логично? Вполне. Но часть меня — та, что принадлежало учёному и любопытному собирателю древних легенд — всегда задавалась вопросом: откуда же появлялись эти сказания о полукровках и гибридах? И мысль о том, что я могу получить некое вещественное доказательство, была слишком аппетитной, чтобы отказываться. Хотя здравый смысл и говорил мне не соглашаться.

Клэйб поднялся и достал из шкафа ружьё.

— Я собираюсь отправиться в тот дом, мистер Крей. Я завершу то, что следовало сделать много лет и веков назад. Хочу, чтобы вы отправились со мной и стали свидетелем происходящего. Это всё, о чём я вас прошу.

Дрожащими пальцами он зарядил ружьё.

— Видите ли, я уже без малого сорок лет забочусь об этом кошмаре, как заботился о нём мой отец, а до него — мой дед. Думаю, теперь вы уже догадались, что моя истинная фамилия не Клэйб. Я — Кори, и прости Господи, я являюсь родственником этого монстра. И сегодня я сделаю то, что должен, но что поклялся никогда не делать. И если вы отправитесь со мной, то увидите тайну моего семейства.

Мне следовало бежать оттуда сломя голову. Но я остался.

Я запрыгнул в дребезжащий пикап вместе с безумным стариком, положившим себе на колени заряженное ружьё, и мы поехали в холмы. В дороге говорил он. Он признался в страшных преступлениях, которые совершали его предки, чтобы сохранить в тайне существование этого создания. Клэйб рассказывал жуткие истории о похищенных детях, которых связанными и с заткнутыми ртами привозили в дом Эбигейл Кори и бросали в старый колодец, из которого по ночам поднималось странное золотистое свечение. Он признался, что сам никогда в таком не участвовал; подобное совершали его наиболее радикально настроенные родичи несколько поколений назад. Во времена его отца и самого Клэйба существу бросали в колодец только баранину и свинину.

— Да простит меня Господь, Крей, но первые десять лет с того момента, как меня посвятили в семейные тайны, я действительно наслаждался сохранением тайны о чудовище. Но проходили годы, и в один из дней мне стала противна одна только мысль о том, что я должен туда отправиться. Но я продолжал туда ходить, даже когда меня тошнило от всего этого. И сейчас… Я не был там уже месяц. Думаю, она будет бодрствовать. И будет очень голодна, и из-за этого не так хитра и коварна. Она будет нас ждать. Она учует, что мы приближаемся, и будет ждать.

Мы ехали по узкой горной дороге, которая вскоре превратилась в простую грязь с единственной колеей, по сторонам которой рос красный кедр, орешник и дубы. Мы переехали через деревянный мост, минули холмы, спустились в заболоченную ложбину, где подлесок окутывал густой туман. Вскоре дорога закончилась, и мы пошли по тропе среди зарослей болиголова. Через пятнадцать минут тропа закончилась. Я бы сам никогда не нашёл это место, но Клэйб знал, куда идти. Он вёл меня через ущелья, поросшие ежевикой, и холмы, вверх по скалистым уступам и сквозь засохший, мёртвый лес.

Там и стоял дом.

За прошедшие годы он должен был зарасти сорняками и плющом, но этого не произошло. Фактически, дом был таким же мёртвым, безжизненным и высохшим, как и деревья вокруг него, окружавшие строение, как нимб. Сухая, потрескавшаяся земля была неплодородной. Когда мы ступили на неё, от сапог поднялись облака серой пыли. То там, то здесь поднимались ввысь высохшие, мёртвые деревья с отваливающейся корой. Они разваливались в труху, стоило только их коснуться. Сам дом был высоким, узким и обветшалым, как ободранный от плоти скелет. Островерхая крыша почти полностью прогнила и рухнула. Стены были бурыми из-за разросшегося лишайника и плесени. Всё это напоминало разрушенное, крошащееся надгробие, готовое в любой момент рухнуть.

— Она там, — произнёс Клэйб, и голос его был таким же безжизненным, как и окружавший нас пейзаж.

Перед домом раскинулся огромный, гротескный дуб, напоминавший почерневший скелет. Я ясно представил, что именно здесь была повешена Эбигейл Кори. Именно здесь её тело оставили висеть и качаться на ветру, пока плоть не оголила кости скелета.

Я стоял, затаив дыхание, впитывая окружающее, и живот у меня неприятно скрутило. Признаюсь, этот дом меня пугал. От одного только его вида моё сердце колотилось, как сумасшедшее, а внутри черепа словно начали скрестись мёртвые пальцы.

Мы подошли ближе, и я увидел колодец, который упоминал Клэйб. Обычная тёмная яма, окружённая сваленными каменными плитами. Я не видел её дна. Да и не хотел. Пахло здесь, как в старом амбаре или на пепелище. Ветра не было, и воздух казался плотным из-за частиц разваливающегося дома и иссушённой земли.

Клэйб сказал мне подождать снаружи. Я абсолютно не возражал.

Он зажёг фонарь, который принёс с собой.

— Электрические фонарики здесь не работают, — пояснил он. — Чем ближе к ней подходишь, тем тусклее они становятся. Не знаю, почему… Может, из-за энергии, которую она излучает. Полагаю, в неё больше от её отца, чем от человеческой матери, поэтому её окружает некое поле…

Он повернулся, чтобы войти в дом, и я схватил его за руку. Во рту пересохло. В глотку словно насыпали песка.

— Не нужно вам этого делать, мистер Клэйб, — прошептал я, дрожа. — Я… Я вам верю. Пойдёмте отсюда. Прошу вас, давайте уйдём.

Он качнул головой и слабо улыбнулся мне.

— Сынок, я должен это сделать. Должен увидеть, чего боялся все эти годы. Я обязан с этим покончить. Пришло время убить чудовище.

Стоило ему закончить, как из дома донеслись стоны и скрип. Что-то упало. Может, доска или деревянная планка. Мы оба взглянули на узкое высокое окно чердака, которое было тщательно заколочено досками. Многие доски сгнили, и в образовавшиеся дыры можно было разглядеть участки пыльного стекла. Некоторые стёкла потрескались и вывалились из рам, но некоторые ещё стояли целыми. Скрип, который мы слышали, шёл именно оттуда, и я почувствовал, как у меня похолодели руки. На одно безумное мгновение мне показалось, что я видел в окне светлое размытое пятно.

Я хотел произнести какую-ту чушь о том, что с такими звуками, наверно, и разваливаются старые дома, но… Но в этот момент из того окна на чердаке донёсся одинокий стон, напоминающий завывание ветра в узкой арке.

Клэйб улыбался, глядя на дом безумными глазами.

— Она там, она ждёт меня…

— Нет! — крикнул я, пытаясь его остановить.

Я чувствовал, как внутри дом распадается и иссушает всё, что приближается. Нет, я не видел её. Не видел нечестивое, жуткое, сверхъестественное существо, прожившее на чердаке три сотни лет, но я чувствовал её. Да, и теперь я услышал и её голос.

Но Клэйб всё же вошёл в дом.

Крыльцо давно развалилось, поэтому ему пришлось забираться через высоко расположенный дверной проём. Я помог ему подтянуться и ощутил удушливый, зловонный запах старого дома и существа, что там обитает.

Бедный наивный старик вошёл через дверной проём прямо в ненасытную, жаждущую тьму. Я видел свет его фонаря. Я слышал, как скрипят рассохшиеся доски, как падают предметы. Я слышал, как он поднимается по древней, скрипучей лестнице. А затем… Затем я услышал, как он кричит. Слышал звук выстрела, эхом разнёсшийся в ужасающей тишине. Слышал, как пронзительно, жутко завыло существо, разрывая своим визгом барабанные перепонки.

Наверно, я и сам закричал.

Помню, что развернулся, чтобы сбежать, как трус, но тут из темноты меня позвал Клэйб. Я слышал, как он упал с той проклятой лестницы. Слышал, как что-то ползёт за ним. Что-то сухое и шелестящее. А затем влажный звук и чавканье, словно медведь, жующую чью-то тушу в пещере… Что-то щёлкнуло в моей голове, и я рванул обратно к дому, врываясь в грязь, пыль и облака паутины. Фонарь валялся на нижней ступеньке и всё ещё горел. Я увидел истекающего кровью Клэйба, лежащего посреди лестницы и распотрошенного, как лосося. Я видел только его ноги и нижнюю половину туловища. И пока я смотрел, его потащило вверх по лестнице. Свет фонаря в моей дрожащей руке отбрасывал пляшущие тени на стенах.

И тогда…

Я услышал это существо. Оно не просто тащило Клэйба по лестнице; оно присосалось к нему и высасывало его кровь, как огромный мерзкий паук осушает муху капля за каплей.

Я подскочил и схватил тело Клэйба за щиколотки. Я не отдам его этой твари. Я дёрнул. Существо дёрнуло в ответ. Мы сражались, словно два безумца, перетягивающих канат, и, в конце концов, оно с чмокающим звуком отцепило свой рот от Клэйба и зарычало на меня. Меня обдало горячим порывом затхлого воздуха. Я видел впереди смутную, напоминающую человека фигуру… которая неясным образом светилась. Существо рычало, скрежетало зубами, и зловоние от него было невыносимым. Но я в последний раз дёрнул Клэйба за лодыжки и вырвал его из хватки чудовища. Мы оба покатились вниз по лестнице и приземлись в пятно света, падающего через выбитую дверь.

Я оказался прямо у дверного проёма. Тело Клэйба, окровавленное, обезображенное и странно сморщенное из-за вытянутой из него крови, упало у моих ног.

А существо…

Древнее, уставшее, гниющее чудовище сходило с ума от голода. Я видел, как оно светилось в темноте, и от него шёл мерзкий, нездоровый запах. Оно настолько обезумело от голода, что бросилось вперёд в луч света, издав длинный, низкий скорбный вой.

И в этом свете я его разглядел.

Увидел существо, сводившее с ума людей.

Отвратительное дитя Люции Кори.

Она была одета в серые лохмотья, которые некогда были её одеждой, но за столько веков истлели и порвались; кожа её местами оторвалась от мышц, ссохлась и съёжилась. Она прыгнула вперёд, как какое-то гигантское насекомое, и завопила, когда свет коснулся её тела. Но инерция несла её вперёд, и она остановилась, лишь когда нависла надо мной. Её одежда и плоть кишела насекомыми, которые сваливались на меня шевелящимися комьями. Она с трудом удерживала равновесие секунду-другую, и я ощутил на лице её зловонное дыхание, отдающее гниющей в овраге падалью.

Она смотрела мне в глаза какую-то долю секунды, но этого хватило, чтобы внутри у меня всё перевернулось. Её глаза напоминали чёрные дыры на сморщенном лице, испещрённые алыми и золотистыми прожилками, и напоминали поглощающие свет тёмные туманности в самых дальних уголках вселенной. Один глаз находился выше другого, но оба были широкими и полупрозрачными, словно покрытые водной оболочкой.

И в этот момент я вывалился через дверной проём наружу. Я закричал, пытаясь закрыть лицо… Я упал, приземлился на твёрдую, высохшую землю и покатился прочь…

А она пошатывалась передо мной, покачивалась из стороны в сторону, захваченная в ловушку из солнечного света, как насекомое в янтаре. Она начала распадаться: из груди вырывались долгие, бледные, как черви, нити, а плоть стекала, как расплавленный вязкий розоватый, красный и рыжий воск.

А потом она тоже упала во двор дома.

Она почти мгновенно вскочила, издав дикий вопль, в котором агония смешивалась с яростью. Обезумев, она крутилась вокруг своей оси, а в это время плоть её продолжала отваливаться и испаряться. Она напоминала дикую и странную ведьму, исчезающую в следствии собственных заклинаний. Внешне она имела сходство с человеком, но многие её части тела были непропорционально увеличены, другие — уменьшены… К тому же, яркие искрящиеся цвета, сбегающие воском на землю, скорее напоминали акварельный набросок, чем натуральные оттенки человеческой плоти. Ростом она была со взрослого человека, но сгорбленная, согнутая, переломанная; кости и наросты на них торчали во все стороны. Её левая рука была толстой и мясистой с выросшими на ней нитями, напоминавшими испанский мох; кисть — затупленной, наподобие лопаты; правая рука — худой, скелетоподобной, а пальцы напоминали острые и загнутые вилы.

Я смог неплохо рассмотреть её, обрамлённую лучами солнечного света, как ореолом, когда она воздела к небу деформированные, уродливые пальцы и попыталась закрыться от лучей. Её голова была огромной, напоминающей луковицу, и мягкой, как подгнившая тыква. Она сидела на коротком шейном отделе позвоночника. Отдельные пучки белых волос только чуть-чуть прикрывали жёлтый череп. Лицо было изрезано морщинами, и с него лохмотьями висела кожа и плоть. Рот был несимметричным относительно остального лица, а губы, сперва тонкие и бледные, теперь отекали, становясь пухлыми, рыбьими. Когда она закричала от ярости, её раскрытый рот превратился в идеальный овал, как у пиявки. А за тающими губами я рассмотрел острые, треугольные, короткие зубы. Зубы, предназначенные для измельчения и перемалывания.

Она умирала, а я был готов вот-вот двинуться умом от всего происходящего. Но я понял… По крайней мере, мне казалось, что я понял. Её человеческая мать принадлежала этому миру, но вот отец пришёл из некого мрачного места, где нет солнца и его ультрафиолетового излучения. А они были губительны для этого вида. Его получеловеческая дочь была ночным кошмаром. Чумой, бродящей во мраке.

Я смотрел, как она упала на землю, скуля и задыхаясь, и тело её плавилось, как жир на сковороде. Её горящие глаза подёрнулись пеленой и запали. Её кожа пузырилась и испарялась. Она ещё несколько минут корчилась на земле. Гигантское кровоточащее тело мутанта пыталось само когтями содрать с себя остатки плоти, а затем… Затем она затихла.

Вот так, по прошествии трёх сотен лет, дочь Люции Кори, Неименуемая, в конечном итоге вышла на свет, которого столь долго избегала.

Да, сидя за рулём своего “Линкольна Континенталь” — на этот раз, красного кабриолета, а не чёрного с леопардовыми сидениями — Ктулху скучал по старым временам. По тем дням, когда у него был свой собственный огромный культ, и его последователи совершали свои действия и из уважения, и из страха к нему. А теперь ему приходится для этого работать. Проклятье! Он должен работать на улицах, как любой другой в районе. В жизни были свои взлёты и падения. Он работал на компанию "Outfit". Он работал на Старца. Вымогательство, ростовщичество, азартные игры, рэкет, воздушное пиратство — Старец прочно держал в руках свою империю. Ктулху тоже толкал наркоту, получал нужную информацию от своих соглядатаев и мог в любой момент получить от ростовщиков сотни две тысяч баксов. Мог сам время от времени врезать парням, которые имели неосторожность перейти ему дорогу.

Но отчего-то это было не то же самое.

Такой человек, как Старец — мафиози, авторитет — обладал всем, чего только желал: и наркотой, и девицами, и бабками. Кучей бабок. Когда он входил в комнату, люди сразу понимали, кто он такой. Его уважали. Он требовал к себе уважения. И если не получал — показывал зубы.

Как на днях в Мидтауне. Старец имеет пай в строительстве зданий в том районе. Проблема заключалась в том, что владелец цементной компании, с которой был заключён контракт, опаздывал с оплатой. На две недели. Неприемлемо.

Старец был зол.

— Ты отправляешься туда, ясно? Забираешь мои деньги. Если надо закатать их в асфальт — действуй. Только получи мои бабки.

Вот Ктулху и отправился туда один. Он вошёл в офис с длинной свинцовой трубой в руках и нашёл там владельца, перекидывающегося в покер с ещё одним мужчиной. Они оба побелели, как снег. С ними в комнате ещё был какой-то здоровяк в жёлтой каске. Ктулху в два удара разбил каску и раскроил его никчёмную башку. После этого ему тотчас отдали и деньги, и проценты.

— Если мне ещё раз придётся сюда прийти, — сказал он владельцу, — то твою голову найдут следующий раз в грёбаной мусорке.

Вот так он и жил. Вот так он работал.

Ктулху втянул в себя рассыпанный на столике кокаин и стал ждать Мексиканца. Его звали Рамон Гуаверес. Он был владельцем сети закусочных тако и парочки чёртовых магазинчиков с запрещённым порно. Дела у мелкого мексикашки шли отлично, но была одна проблема: плата. Он задолжал Старцу 250 тысяч баксов. Стандартный процент при такой сумме — десятка, а значит — двадцать пять штук еженедельно. А мексикашка не платил уже месяц. Он ушёл в подполье и объявил о банкротстве.

Ктулху ждал его.

Сидел и любовался, как красиво на солнце блестели его бриллиантовый перстень, оправа «Рэй-Бэнов»[21] и золотая цепь на шее. Вот он. Гуаверес вышел из бассейна и нырнул в переулок. Но прежде, чем успел что-то предпринять, Ктулху уже навис над ним.

— Где грёбаные бабки? — протянул он.

Гуаверес задрожал и осел на асфальт.

— У меня нет денег, нет, — захныкал он. — Но я могу их раздобыть, я…

Он разозлил Ктулху. Нет ничего хуже лжи. Он забылся, сбросил своё человеческое обличие и вскоре возвышался над Гуавересом трёхэтажным зданием. Зелёный, блестящий, как влажный пластик. Со щупальцами и крыльями, и прочей фигнёй. Отвратительный, как голый прокажённый со стояком. Он схватил мелкого мексикашку и проглотил, не разжёвывая.

В дальнем углу переулка за этим наблюдал бомж с красными, воспалёнными глазами.

Вскоре Ктулху вновь превратился в приличного парня в дорогом костюме. Он вытер рот уголком шёлкового платка, бросил взгляд на бомжа и усмехнулся.

— Человек, — произнёс Ктулху. — Белое мясо.

В сыром и мрачном районе Аркема, известном как Малый Юггот, сам босс над боссами — Йог-Сотот — сидел в своём кабинете; облака едкого сигарного дыма лениво выплывали из полудюжины отверстий.

— Всё изменилось, — сказал он Ньярлатотепу. — Раньше ведь как было? Захватываешь мирок, превращаешь несколько городов в богохульную помойку, заставляешь какого-нибудь идиота написать о тебе книгу — и всё, ты в шоколаде. И даже десять тысяч лет спустя получаешь доход от вложенного в те времена. Обязательно найдётся какой-нибудь умник, который станет названивать по поводу этой книги. И ты знал, что всегда получишь то, что тебе причитается.

— Да, всё изменилось, — кивнул Ньярлатотеп. — В наше время мир превратился в чёртову выгребную яму. У людей не осталось ни капельки уважения.

Йогги, очень похожий на груду извивающихся желеобразных спагетти, покачал головой. Он весь состоял из извивающихся щупалец и выпученных глаз.

— Посмотри теперь на мою команду, ради всего святого! У всех этих дебилов есть проблемы. Один — ипохондрик, другой — педик, третий лечится у психиатра. Да что же это, мать твою, такое? Когда-то у нас ведь всё шло отлично!

— Да, мы держали мир за яйца.

Йогги стукнул щупальцем по столу, брызнув слизью на Посланника богов.

— Мы были тайным обществом. А теперь каждая дворняга знает, кто мы и откуда. Какого хрена? Знаешь, теперь эти Старшие Боги — эти грёбаные СБ — повсюду! Они прослушивают мой телефон, следят за моими людьми. Да я даже задницу не могу подтереть, чтобы они потом не сняли отпечатки с туалетной бумаги!

Ньярлатотеп знал, что всё это правда. В наши дни СБ были повсюду. Мясоеды. Штамповали обвинительные заключения и навечно низвергали в бездну. Чушь собачья. В старые деньки СБ были другими, более продажными. Заплатишь им бабки — и можешь заниматься своими делами, сколько влезет.

— Мы должны быть осторожны, — произнёс Ползучий Хаос.

— Кто мы теперь? — продолжал босс над боссами. — Под тобой ходит куча кретинов, которые пишут о нас дрянные рассказики, рисуют комиксы и даже снимают дерьмовые фильмы. Они даже придумали эту — как они её называют? — ролевую игру! И всякие задроты прикидываются супермачо и суперспецами, а сами даже член никогда в бабу не засовывали! Ну, разве не херня?!

— Так и есть.

— А кто вообще начал называть наше существование "Мифы Ктулху"? — вскинулся Йогги. — Что за чёрт? Это мой бизнес, а не какой-то грёбаный "миф"!

Безликий только покачал головой, закуривая сигарету.

— Это Дерлет[22]. Он всё начал.

— Сукин сын. Надо было его прихлопнуть, когда у меня была такая возможность. Я смирился, что про нас начал рассказывать всему миру тот писака из Провиденса, но Дерлет вообще превратил нашу жизнь в балаган! — Йог-Сотот забарабанил по столу слизкими щупальцами. — И в придачу, я не вижу от этого ни цента. Ладно, с этим покончено. Если кому-то не нравится, как мы работаем, придётся их убрать с дороги. Либо мы получим часть этого бизнеса, либо завалим всё трупами.

Ньярлатотеп только кивнул; он слишком хорошо все понимал.

— Раз уж ты сам поднял эту тему… Я переживаю из-за того эпизода с Ктулху.

— Какого эпизода?

— Того эпизода. С Ктулху. Мы обсуждали его.

— А, ты об этом…

— Да, именно о нём, — кивнул Демон Тьмы. — Я начинаю беспокоиться. Ктулху… Он слишком необузданный, слишком неуправляемый, как ковбой на Диком Западе, и может вскоре выйти из-под контроля.

Йог-Сотот выглядел обеспокоенным — насколько обеспокоенной могла выглядеть куча извивающихся щупалец.

— Но он хороший парень. У него есть яйца.

— Он отбился от рук.

— Ладно… Если так надо…

— Мы отошлём его подальше.

Дагон высморкался и тут же всунул в левую ноздрю ингалятор Вика.

— Боги, у меня весь нос заложен. Кажется, я простыл. Неудивительно, я сейчас даже поспать нормально не могу. Мне нужен антибиотик. У тебя есть цефуроксим? Или амоксициллин?

Агент СБ лишь вздохнул.

— Дагон, ты должен успокоиться, хорошо? Ты должен перестать сомневаться в себе. Ты поступаешь правильно.

— Ты уверен? — Дагон нервно почесал сыпь на шее. — Потому что я сомневаюсь. Я предатель. Крыса. Ты знаешь, каково это — доносить на своих друзей?

— Они тебе не друзья. Мы оба знаем, что они задумали, — произнёс агент. — Йог-Сотот — подонок, как и все остальные. На самом деле, всё, что они делают — это прикрытие их основного плана — господства над миром. Ты же знаешь, что они не будут счастливы, пока не добьются своего.

— Не знаю… Я в замешательстве.

— Конечно. Просто расслабься.

На Дагона аккуратно повесили передатчик, который будет передавать все разговоры в СБ. Со временем они раскроют грандиозную схему рэкета и предъявят обвинение всей мерзкой компании.

— Боги, я — крыса… Обычная крыса. Если бы я верил в существование ада, то точно горел бы там.

Дагон снова высморкался.

— У тебя точно нет никаких антибиотиков? А противоаллергического?

Когда они убедились, что сбросили хвост СБ, Ктулху остановил свой чёрный “Линкольн Континенталь” у обочины.

— Когда доберёмся до места, говорить буду я. Ясно?

Чёрный Цатоггуа кивнул.

— Ага.

Азатот тоже кивнул, и машина наполнилась ядовитым зловонием.

— Снова в штаны наложил? — взревел Ктулху. — Чёртов вонючий сукин сын! Выметайся из моей машины! Если испортишь обивку на сидении, я тебя закопаю!

— Я ничего не могу с этим сделать, — ответил Азатот. — У меня проблемы с пищеварением.

Ктулху покачал головой.

— Боже, воняет палёной резиной.

Приняв человеческий облик, они пересекли тротуар и вошли в здание. Вверх по лестнице на третий этаж. Пахло грязью и кошачьей мочой — либо всё дело снова было в Цатоггуа. Этот парень был простым, как палка. И пах каждый раз отвратительно.

— Знаешь, человечество придумало мыло и воду, — сказал ему Ктулху. — Мыться нужно не только по праздникам. А что с твоим костюмом? Ты его из помойного ведра доставал?

Он остановился перед Цатоггуа, поправил ему галстук и расправил лацканы пиджака. И покачал головой, с отвращением глядя на мятую одежду. Ктулху носил только сшитые на заказ итальянские костюмы. Рядом с нежно-голубым "Армани", который был на нём, костюм Цатоггуа выглядел половой тряпкой.

— Мы должны выглядеть профессионалами. Господи, как ты носишь этот готовый ширпотреб из магазина? Он сидит на тебе, как мешок из-под картошки, Цаг, а когда ты двигаешься, кажется, будто под этим брезентом трахаются два бульдога.

Он бросил взгляд на Азатота, но тот пытался сделать вид, что не он только что испортил воздух.

— И ты не лучше… Господь Всемогущий, как мне не бросить всё к чертям?! Да у Цатоггуа задница пахнет лучше, чем воздух вокруг нас!

Они остановились перед дверью, и Ктулху открыл замок — плюнул на него, и тот расплавился. Натянув кожаные перчатки, они вошли внутрь. За столом сидел низенький толстячок и печатал что-то на компьютере.

— Эй, — сказал он. — Вы не можете…

— Пасть закрой, — оборвал его Ктулху. — У нас к тебе дело. Так?

Чёрный Цатоггуа кивнул.

— Ага.

Ктулху засунул руку в карман своего чёрного пальто и вытащил книгу в твёрдом переплете с изображением монстра со щупальцами на обложке. И швырнул её на стол.

— Это ты написал? — спросил он парня.

— Конечно… Вы её читали?

Он выглядел удивленным. Внезапно воздух наполнился отвратительным запахом канализации. Воняло, как от дохлой разложившейся крысы. Азатот стоял и ухмылялся, гадая, когда они это заметят.

— Да что за хрень с тобой сегодня? — вздохнул Ктулху, зажимая нос. — Твоя задница тебе не подчиняется?

Он махнул рукой Цатоггуа.

— Открой чёртово окно, Эйнштейн.

Чёрный Цатоггуа недоуменно уставился на Ктулху. Тот перевёл взгляд на толстяка.

— Ну что мне с ними делать?

Ктулху повернулся к Цатоггуа и попытался на языке жестов объяснить ему, что он хочет.

— Окно, кретин. Ок-но. Нет? Не говоришь по-английски?

Азатот пошёл сам открывать окно. И пока открывал, успел высунуть задницу на улицу и повторить всё снова.

— Вы читали мою книгу? — переспросил толстяк.

Ктулху проигнорировал вопрос. Не рассказывать же ему, что он никогда не заходил дальше спортивной страницы в газете!

— У нас к тебе дело, — сказал он.

Затем повернулся к Чёрному Цатоггуа, который задумчиво чесал яйца.

— Сделай нам кофе, умник.

— Ага, — кивнул Цаг и направился в крохотную кухоньку.

И практически сразу все услышали, как он что-то роняет, разливает и разбивает. Руки у него, конечно, были человеческими, но обращался он с ними, как пианист с копытами.

Ктулху покачал головой.

— Ну что за чертовщина…

Снова перевёл взгляд на толстяка.

— Сколько тебе платят за подобное дерьмо?

Парень занервничал. Покрылся испариной с ног до головы.

— Не много… Пару сотен за несколько копий.

— И всё?

— Это маленький рынок.

Ктулху был разочарован. Если бы ему сказали, что у него вместо члена будет теперь висеть кусок колбасы, он не был бы разочарован больше.

— Вот до чего дошло? Старец заставляет нас выбивать копейки?

— Я не понимаю…

Ктулху взбесился.

— Ты хоть представляешь, кто я, мать твою, такой?!

— Нет…

— Значит, придётся показать.

Парень тут же обделался и начал звать мамочку. Ктулху выхватил револьвер калибра.45 с глушителем, приставил к голове парня и нажал на спусковой крючок. Стена за спиной толстяка окрасилась в алый. Черный Цатоггуа вернулся с двумя чашками кофе. Протянул одну из них Ктулху. Ктулху свирепо посмотрел на него и выхватил чашки из его затянутых в перчатки рук.

— Ты кто, чёртов комик? Я похож на того, кому нужен кофе, чёрт тебя дери?! Что ты за долбаный идиот?

Он подтолкнул Цатоггуа к двери.

— Тебе нужен душ. Ты воняешь, как проклятая канализация.

Черный Цатоггуа кивнул. Ктулху осмотрелся: Азатота нигде не было. Только в воздухе висела неимоверная, почти ощутимая вонь. Он последовал за вонью в другую комнату и обнаружил Азатота, сидящего на унитазе.

— Какого хрена ты тут делаешь?!

— Облегчаюсь.

— Я только что снёс парню башку, а ты пошёл "облегчиться"?! Я не верю своим глазам.

Он развернулся и зашагал прочь.

— Наверно, поэтому тебя и называют "безумным Богом".

Развалившись на кушетке психотерапевта, Дагон безудержно всхлипывал. Он тряс головой, уставившись в потолок, словно там были написаны ответы на все его вопросы.

— Я просто больше не вписываюсь в их общество, — сказал он. — Я пытаюсь, но… Чёрт, это неправильно!

Врач был невозмутим.

— Может быть, вы просто смотрите на всё это неправильно. Может быть, дело не в вас, а в них. Возможно, вы их просто переросли. Знаете, такое случается.

Дагон вздохнул.

— Я… Чёрт… Знаете, мне нравятся "Мифы", но я их не люблю. Понимаете разницу?

— Конечно, понимаю, — психотерапевт что-то нацарапал в своём блокноте.

— Господи, у меня сейчас такая паранойя, что я даже не хочу выходить из дома. Стоит мне очутиться в толпе, и на меня находит паника.

— Вы знаете, почему так происходит?

Дагон покачал головой.

— Слишком многое нахлынуло. Слишком многие от меня зависят. И в Южном Море, и в Иннсмуте… Все чего-то хотят. Мне кажется, будто меня разрывают в разные стороны. Они все надеются, что я приму решение, а я не могу…

— Вы боитесь ответственности?

Вместо ответа Дагон вновь зарыдал. В конце концов, успокоившись, он ответил:

— Я устал от всей этой сверхъестественной жути. Разве неправильно, если мне хочется, чтобы люди улыбались?

Врач продолжал невозмутимо наблюдать за пациентом.

— Почему бы вам не рассказать, в чём проблема на самом деле?

Но Дагон словно не слышал.

— Господи, я чувствую себя развалиной. Спина болит, колени ломит. Не могу справиться с вечными головными болями. Вам здесь не жарко?

— Нет.

— Значит, я заболел. У меня жар. И сердце колотится… Господи, у меня сердечный приступ!

Он резко сел и схватился за грудь, тяжело дыша.

— Я не могу дышать… Не могу дышать…

Психотерапевт протянул ему бумажный пакет.

— У вас обычный приступ паники. Дышите глубоко и медленно. Вот так, глубоко и медленно…

Ктулху сидел на кожаном диване и смотрел по телевизору фильм по мотивам книги Лавкрафта. Он потягивал из бокала мартини "Асти Спуманте", в то время как какая-то белобрысая шлюха трудилась над его членом. Он пялился в экран и с каждой минутой бесился всё сильнее.

— Только глянь на это дерьмо, — сплюнул он.

Девица подняла глаза, чтобы посмотреть в телевизор, но Ктулху резко вернул её голову на место.

— Тебе кто разрешал останавливаться? — нехорошо прищурился он.

Он сделал ещё глоток мартини, вспоминая все те годы, когда он мечтал об этом погрязшем на дне городе. Думал, какой же это был идиотский шаг. На экране появилась какая-то мерзкая фигура, плюхнувшаяся на холм. Очевидно, это должен был быть Йог-Сотот, но похож он был больше на грязную половую швабру. Люди бегали и кричали. Ктулху начал по-настоящему возбуждаться. Шлюха быстрее задвигала головой.

— Эх, было же время, — вздохнул он. — И какого хрена с нами случилось?

Он достал из-под подушки револьвер калибра.357 Магнум и разнёс к чертям экран телевизора. Господи, как же всё изменилось! Он скучал по своему культу. Он скучал по убийствам и членовредительству. Он скучал по власти.

— И вот я стою, прислонился к барной стойке, весь такой расстроенный и взбешённый, — рассказывает Ктулху. — Проглатываю виски залпом, так, что у стоящего рядом бармена глаза чуть не вылезают из орбит. И тут мимо меня проходит этот кретин из СБ. Он знает меня. И я намеренно в него врезаюсь. «Прошу прощения», — говорит он мне. «Засунь свои извинения себе в задницу», — отвечаю я. А он, как грёбаный праведник, просто подставляет для удара вторую щеку. «Простите, это моя ошибка». Я, не моргая, смотрю ему прямо в глаза. «Это твоей мамаше следовало извиняться, что родила на свет такого ублюдка, как ты. Эй, ты только не обижайся, ладно? Я бы купил тебе выпить, но отдал последние пять баксов твоей сестре, чтобы она у меня отсосала». И вот тут он съезжает с катушек. Не прошло и пары секунд, как мы оба катаемся по полу, нанося друг другу удары. В конце концов, мне удалось отбросить от себя этого кретина. «Ладно, ладно, — говорю я. — Я перешёл черту, да? Я не должен был говорить такое о твоей сестре. Это было чертовски грубо. Прими мои извинения. Ведь мне отсосала не твоя сестра, а твоя мамаша». И мы снова начали друг друга пинать, кусать и кататься по полу.

Все присутствующие, как и всегда, хохотали над историями Ктулху. Там были почти все, кроме Старца и Ньярлатотепа. Они, как всегда, продумывали некую схему. Пытались разобраться, как дальше поступать этими «Мифами». Старец установил новое правило: они больше не буду называться «Мифы Ктулху». Это название — проявление неуважения к нему самому. Теперь все должны называть это не иначе, как «Йог-Сототия». Парни сидели в комнате, ели пасту и потягивали вино. Всё, как всегда.

Чагнар Фагн зашёлся в очередном приступе смеха.

— А ты забавный парень, Ктулху. Такой забавный!

Ктулху смахнул несуществующую пылинку с костюма от Армани за три тысячи баксов и повернулся к Фагну. Окинул взглядом всех присутствующих. Его глаза горели, как угли в камине.

— Забавный? Что значит «забавный»?

Фагн пожал плечами.

— Ну, ты травишь всякие байки и всё такое. Я чуть со смеху не сдох. Ты забавный.

Ктулху выпрямился.

— Так, давай-ка уточним, что ты хочешь сказать. Может, я всё неправильно понял, а? Я сделал что-то забавное? Что? Что забавное? Разве я похож на грёбаного клоуна? Думаешь, я пришёл, чтобы тебя, мать твою, забавлять?! Тебе смешно? Тебе смешно оттого, что я тебя тут развлекаю? Говоришь, я забавный? Я мать твою, забавный? И какого хрена ты мне говоришь, что я забавный?!

Отец Йиг вскинул руки в жесте примирения.

— Расслабься, Ктулху, он просто хотел сказать…

— А ты заткни пасть, спагетти-головый! У этого мудака есть собственный рот, значит, он и сам может мне ответить. Он понимает, что произнёс. А значит, понимает, что назвал меня чёртовым клоуном.

— Нет-нет, я лишь хотел сказать, что ты… смешной, — пошёл на попятный Чагнар Фагн, но поздно осознал, что только подлил масла в огонь.

— Смешной? Я — смешной? — прищурился Ктулху, вытаскивая револьвер калибра.38. — А хочешь, разыграем комедию прямо здесь, кретин? Хочешь, посмеёмся вместе, мудак?

И прежде, чем кто-то успел его остановить, Ктулху нажал на спусковой крючок. Шесть раз. Шесть путь пробили огромную голову Фагна, и он замертво упал на пол.

— Господь милосердный! — воскликнула Шуб-Ниггурат, выхватывая револьвер из руки Ктулху. — Да что с тобой?! Кто ты, чёрт возьми? Грёбаный психопат? Да? Вот, значит, кто ты?

Ктулху оттолкнул её.

— К чёрту его. Меня достал этот мерзкий кретин с головой слона. Размахивал своим хоботом, как девственник — членом.

— Ага, — кивнул Чёрный Цатоггуа.

— А тебя кто-нибудь просил вставлять свои пять копеек? — огрызнулся Ктулху. — Избавься от этого мусора. Вынеси куда-нибудь.

— Ага, — снова кивнул Цатоггуа и потащил тело.

Дагон упал на четвереньки, тяжело дыша.

— Ой, как колет в животе… Наверно, это аппендикс… О Боже…

— Заткнись, — бросил Ктулху. — У тебя нет аппендикса. Ни аппендикса, ни яиц.

В комнате наступила полнейшая тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. Никто не двигался. Никто не произносил ни слова. Ктулху окинул взглядом помещение. Никто не рисковал встречаться с ним взглядом.

— Ой, да ради всего святого! Что вы такие поникшие? Этот кретин был не нашего поля ягода. Чёрт, да даже те писаки не упомянули его ни в одном рассказе! Парень явно не принадлежал к нашей компании.

Шуб-Ниггурат была недовольна. Она изо всех сил старалась удержать свою человеческую форму, но та стиралась, как старый ковер — Шуб-Ниггурат клубилась чёрным туманом; если прислушаться, можно было услышать стук её копыт и увидеть рога.

— Ты не можешь стрелять в людей, когда тебе вздумается, — произнесла она, наконец, с трудом сдерживая ярость.

— Каких людей? — хмыкнул Ктулху. — Ты про этого идиота с головой слона? Да кто ты вообще такая, чтобы указывать мне, что делать? Ты, вонючая куча козьего дерьма?

— Хватит, — произнёс Отец Йиг.

Дагон схватился за пузырёк с таблетками, бормоча что-то про мигрень.

— Да ладно, пусть идёт, — обиженно произнесла Шуб-Ниггурат. — Пусть делает, что хочет. Может, Старец снова заточит его на том острове, и мы навсегда от него избавимся.

Ктулху собрал всю волю в кулак, чтобы не броситься на неё прямо сейчас. И никакой стоящий между ними стол не стал бы для него помехой. Если бы у него было ружьё, он бы застрелил её на месте. Если бы у него был нож, то уже к вечеру возле его камина красовался бы красивый коврик из кое-чьей шкуры.

— Послушай, тупая ты сука: я единственный, кто здесь работает, ясно? Пока ты кормишь тысячу своих приблудышей грудью, я зарабатываю деньги. Именно я держу на плаву всё наше семейство. Или у кого-то есть другие мысли по этому поводу?

Других мыслей не было. Ни у Отца Йига, ни у Шуб-Ниггурат, ни у Азатота, ни у Ктугха, ни у Ран-Тегота, ни у Ниогты. Они не сказали ни слова. Ведь они действительно забыли, кем были когда-то. Приспособились к новому миру. Проблема была в том, что Ктулху не желал приспосабливаться. Все это видели.

Он жаждал вернуть прежние деньки, и все понимали, что это не приведёт ни к чему хорошему.

— Несколько человек решили взбунтовать в Сок-сити, — сказал Ньярлатотеп Старцу — Йог-Сототу. — Сначала с ними возникли небольшие трудности, но парни, которых я послал, всё уладили. Теперь там мир и спокойствие.

— Отлично, — кивнул Йогги. — Так и должно быть. А что по поводу нашего другого дела?

— Какого дела?

— О котором мы с тобой тогда говорили.

— А, ты про Кингспорт?

— Нет-нет-нет, — замотал головой Старец. — О другом деле.

— А, о Ктулху?

— Да, о нём, родимом. Как он?

Ньярлатотеп закурил сигарету.

— Я поговорил с ним про его горячую голову и ковбойские замашки. Приказал успокоиться и взять себя в руки. Ктулху сказал, что постарается.

— Он хороший мальчик.

— Я сказал, что на первый раз мы закроем глаза на его разборки с Чагнаром Фагном, но больше пусть поблажек не ждёт. Если он продолжит убивать направо и налево, то закончит в бочке на дне Тихого океана, как прежде.

Старец затянулся сигарой. Гаванские. С густым, насыщенным ароматом. Только никакой аромат не способен был заглушить вонь, исходящую от самого Йог-Сотота — словно компостная куча в лагере смерти.

— Мы же не хотим, чтобы из-за этого мальчишки у нас были неприятности? Он должен взять себя в руки. Бедный безумный мальчик…

Чёрный Фараон лишь кивнул, сбрасывая сигаретный пепел в мраморную пепельницу.

— Настоящий ковбой на диком-диком западе… Он может устроить кучу проблем.

— Плевать, — махнул рукой Старец.

Тем вечером все жуткие парни сидели в клубе: пили, курили, играли в карты и ели гамбургеры. Только Ктулху не сидел вместе со всеми. Он занял место за барной стойкой и потягивал виски прямо из бутылки, как младенец — молоко из материнской груди. Он уже вдохнул одну дорожку, а наверх закинулся экстази. В голове его клубился радужный шум, и Ктулху с каждой минутой становился всё уродливее и уродливее, как борец сумо, решивший станцевать стриптиз.

В клуб вошёл Дагон и, посматривая на часы, присел за стойку. Все видели, что у него красные глаза. Он вытащил из кармана таблетницу и открыл крышку. Дрожащими руками закинул в рот две таблетки «Прозака», затем — две «Дарвоцета» и запил всё порцией виски «Джим Бим».

Отец Йиг, Ктугха, Азатот и Тёмный Хан, игравшие в карты, сделали вид, что ничего не заметили. Они знали, что с Дагоном последнее время было сложно. У него были проблемы. Они не знали, какие именно; не хотели знать.

— Ты чёртова развалина, — поморщился Ктулху. — Проклятый ипохондрик.

Дагон бросил на него язвительный взгляд.

— Ты и представить себе не можешь, как мне хреново.

Ктулху повернулся к нему лицом и взмахнул рукой.

— Ты и представить себе не можешь, как мне хреново, — передразнил он высоким фальцетом. — Чёртова баба. Давай, будь мужиком! Разберись с собственным дерьмом. Ну, давай! Пойдём на танцпол, снимем по паре-тройке шлюх и устроим вечеринку, как в Средние века!

— Я не могу, — выдавил Дагон.

— Почему нет? Спешишь домой делать маникюр? Или брить ноги под свои гейские песенки? Я прав?

Дагон залпом опрокинул порцию виски.

— Потому что я импотент, ясно? Теперь доволен?

Ктулху скривился, покачал головой и отвернулся. Открылась дверь, и в клуб вошёл, покачивая бёдрами чуть больше, чем необходимо, Хастур. Он снова начал зависать в гей-барах в Деревне, но все решили закрывать на это глаза. Все, кроме Ктулху.

— Посмотрите, кто пришёл! Тот-кого-нельзя-называть… Или Та? — рассмеялся Ктулху и решил, что это уж точно звучит, как вызов. — Никак не бросишь посасывать свои мясные сигаретки? — Он снова рассмеялся и сделал глоток виски. — Эй, знаете, что общего между Хастуром и затонувшей подлодкой? Они оба полны мёртвой спермы!

— Ой, иди ты в задницу, — пропел Хастур, глядя в зеркало и поправляя аккуратно уложенные волосы. — Чем я занимаюсь и с кем я занимаюсь — не твоё дело, сладенький.

— Успокойтесь, — произнёс Отец Йиг. — Оба.

— А я тут при чём? — вскинулся Ктулху; ярость закипала в нём и грозила выплеснуться наружу ядовитым варевом. — Этот парень — пижон, и мы все это знаем. Он же педик!

— Ага, — кивнул Чёрный Цатоггуа.

Ктулху смерил его ледяным взглядом.

— А ты, дерьмоголовый, лучше достань руки из трусов и принеси мне пива, лады?

Дагон всхлипнул и… внезапно от него начало доноситься странное, электронное пиканье. Он побледнел и схватился за грудь; глаза расширились от страха, а губы затряслись.

Ктулху оттолкнул Хастура, схватил Дагона за рубашку и рванул её в стороны, обнажая приклеенный к груди передатчик. Дагон отшатнулся, тяжело дыша и дрожа.

— Прослушка! — взревел Ктулху. — На этом ублюдке прослушка! Он работает на СБ!

И прежде чем кто-то успел его остановить или хотя бы задуматься об этом, Ктулху выхватил «браунинг» калибра.45 и проделал четыре дыры в груди Дагона. Дагон упал на пол. Вокруг его тела моментально набежала лужа крови и чего-то ещё, что кровью не являлось. Ктулху подошёл ближе и выпустил ещё две пули ему в голову.

— Чёртова крыса, — прошипел он.

Комнату заполнил запах гнили. В дверь вошёл Азатот: рубашка навыпуск, сложенная газета подмышкой.

— Я бы на твоём месте, парень, никуда пока не уходил, — произнёс он.

Это было последней каплей.

Ктулху потерял всё, и теперь не было пути назад. К чёрту Старца! К чёрту его новый порядок! Ктулху не мог его принять. Он вышел из машины. Точнее, он вырвался из неё, сметая всё на своём пути.

Он возвышался над зеленеющим и спокойным городом Аркемом; его щупальца свивались и раскручивались; крылья так молотили по воздуху, что создавали смерчи. Ктулху сметёт этот город с лица земли. Возможно, если бы он не был так взбешён, не влил в себя до этого пару бутылок виски и не закинулся метамфетамином, ничего бы этого не происходило. Возможно. Проблема была в том, что это копилось уже долгое время, и никто, кроме кричащего сейчас народа, не был действительно удивлён.

Конечно, Ньярлатотеп появился, а как же. Как раз в тот момент, когда Ктулху схватил кого-то бегущего и кричащего щупальцем и раздавил в кровавую кашу. Конечно, Ньярлатотеп сказал, что для Великого Ктулху ещё не поздно повернуть назад. Что он может всё прекратить. Что они смогут всё исправить. И если они сейчас успокоятся и поговорят, Старец спустит это с рук, Ньярлатотеп уверен.

Но Ктулху послал его трахнуть собственную мать и продолжал разрушать, разламывать и крушить. Здания падали. Машины превращались в груды покорёженного металла. Люди становились похожи на лужицы малинового желе. Тех, кого не удавалось растоптать, он съедал. Он ходил от дома к дому, срывая двери, пробивая крыши и хватая находящиеся внутри угощения. Всё, чего он хотел — всё, что ему было нужно, — это несколько девственниц для жертвоприношения. Как в старые добрые деньки. Но ему попадались только бордели, и приходилось довольствоваться тем, что есть. Он опустил щупальце на одно из зданий, и оно развалилось в труху. Из-под обломков выскочил Хастур. На нём была кожаная мини-юбка, сапоги на шпильках, ажурные чулки и блондинистый парик.

— Эй, ты что делаешь, большой безмозглый кретин? — прокричал он. — Как девочкам работать в таком шуме-гаме?

Но Ктулху лишь отшвырнул его (или её?) в сторону и продолжил. Он не прекращал часами. В конце концов, когда окраина Аркема начала напоминать город после бомбёжки, Ктулху прилёг на руины, уставший и опустошённый. Почему же он не чувствует удовлетворения? Его это беспокоило.

— Всё? Закончил? — спросил Ньярлатотеп.

Ктулху недовольно заворчал.

— Кажется, я сказал тебе отвалить.

А потом началась далеко не красивая история. СБ состряпали массовое обвинение в рэкете против Других богов. Тайный сговор, вымогательство, наркотики. В списках были все, включая Йог-Сотота. СБ планировали навсегда упокоить с миром большинство из них. Ктулху арестовали за убийство, незаконный оборот наркотиков, нападение и уничтожение государственной собственности. Его адвокат договорился, что Ктулху выпустят под залог в пятьсот тысяч долларов.

Спустя несколько часов после внесения залога за ним пришли Тёмный Хан и Отец Йиг.

— Старец хочет с тобой поговорить, — сказал Отец Йиг.

Ктулху знал, что ему придётся идти. Выхода нет. Они привезли его на склад у реки, и Ктулху зашёл внутрь. Естественно, там никого не было. Пусто. Ктулху успел только сказать: «Вот, чёрт», как Отец Йиг и Тёмный Хан выхватили по девятимиллиметровому револьверу с глушителями и выстрелили ему в затылок.

— Ну вот и всё, — сказал Тёмный Хан. — Скатертью дорога.

Ктулху засунули в бочку с цементом и сбросили в бездонные руины Р'льеха, где он продолжил мечтать о вечности. Всем запретили даже вспоминать его имя.

— Теперь он навсегда останется с рыбами, — сказал Старец. — Ему это только на пользу.

Это всё произошло давным-давно, холодной осенью 1938-го.

Я тогда дежурил ночами. Патрулировал территорию и вышвыривал из подворотен алкашей и бездомных. Эти улицы принадлежали мне, и я старался держать их в чистоте. Та ночь была довольно спокойной. Я спугнул парочку малолетних кретинов, которые ошивались у ювелирного магазина на Западе и, возможно, уже составляли план, как его ограбить. Но я объяснил им, что это большой грех. И больше ничего серьёзного, не считая парочки семейных скандалов. Тишина. Как я и любил. Если работаешь копом и патрулируешь один и тот же участок уже пятнадцать лет, то не хочется никаких волнений и переживаний. Хочется спокойствия.

А затем начался ливень.

Гремел гром, и яркие ветвистые молнии перечёркивали небосклон, внушая окружающим страх. В одну секунду по всему городу отключилось электричество, и Аркем погрузился во тьму. Я добрался до телефона-автомата, но линия не работала. Мне ничего не оставалось, как спрятаться под крышей одного из подъездов в доме на Колледж-стрит и надеяться, что никто не даст мне повода выбраться из своего убежища и промокнуть ещё сильнее.

Минут через двадцать после отключения электричества мимо меня пронёсся, разбрызгивая лужи, седан и вдруг резко затормозил. Из машины вылез низенький мужчина в пальто.

— Офицер, — произнёс он, подойдя ближе, и отбросил со лба прядь белых, как снег, волос. — У нас в Мискатонике[23]случай… случай вандализма.

Я заскочил в седан, и мы сорвались с места. Он объяснил, что не смог дозвониться, потому что из-за отключения электричества не работали телефоны. Его звали Дэндридж. Доктор Дэндридж, профессор археологии. Он заработался допоздна и по дороге домой заметил, что двери главного входа в «Музей античности» были сорваны с петель. В Мискатонике была собственная служба охраны, но когда дело касалось подобного, нужны были серьёзные силы в виде правоохранительных органов.

Ночь принесла с реки влажный, холодный туман, который окутал кампус белым туманом. Из-за него все старые здания и узкие переулки казались заброшенными и одинокими, как в призрачном городе. По дороге к музею мы не встретили ни души, что только усиливало создавшееся впечатление. Ветер завывал, как одинокий волк, шатая деревья и заставляя их царапать чёрными ветвями небосвод. Высокие дома в колониальном стиле по обе стороны дороги напоминали готовые вот-вот упасть могильные плиты.

Мы остановились у «Музея античности» и побежали вверх по парадной лестнице под проливным дождём. Дэндридж не преувеличивал. Входные двойные двери выглядели так, словно через них прорвался разъярённый буйвол. Профессор нервничал. Очень. Теперь, когда электричество отключено, а входные двери снесены с петель, любой посторонний мог войти внутрь и поживиться бесценными реликвиями.

Дэндриджа можно было понять.

Охранник по фамилии Хармс встретил нас на пороге и протянул фонарики. Мы отправились в сторону Отдела Археологии и Зала Египтологии. Раньше я здесь никогда не был. В здании было мрачно. Заострённые потолки поднимались ввысь, и сейчас сквозь них мелькали молнии, изредка освещая нам путь. В углах залегали густые тени. Вдоль стен расположились стеклянные коробы со скелетами и украшениями, глиняные кувшины и богато инкрустированные саркофаги.

Собственно, так, наверно, выглядел любой музей.

В свете фонарика Дэндридж быстро осмотрел помещение и, кажется, вздохнул с облегчением.

— Вроде ничего не пропало и не разбито, — произнёс он. — Сложно сказать наверняка… Даже с включённым электричеством это может занять несколько часов.

Я стоял посреди зала, стараясь не смотреть на выставленные вдоль стен черепа и скелеты. И вот тогда Дэндридж заметил тот ящик. Он был около двух с половиной метров в длину и чуть больше метра в ширину. Обычный ящик для транспортировки, ничего особенного.

— Откуда это здесь? — произнёс профессор.

Мы с Хармсом переглянулись и пожали плечами.

— Раньше его здесь не было, — настаивал профессор. — Я был тут днём, и ящик отсутствовал.

На ящике было написано краской под трафарет:

«ЕГИПЕТ. ДОЛИНА ЦАРЕЙ»

И больше ничего. Ни штампов с таможни, ни наклеек о ввозе-вывозе. Ничего.

— Наверно, это один из экспонатов, док, — сказал я. — Доставили с опозданием, вот и не успели разобрать.

Но Дэндридж замотал головой.

— Я же говорю: раньше тут его не было! Кто-то его сюда принёс! Думаю, это тот же человек, который выломал дверь!

Я тоже склонялся к такому выводу, но вслух говорил иное. Потому что иногда лучше притвориться тупым копом и позволить собеседнику самому прийти к заключению, чем с пеной у рта доказывать ему очевидное.

— Не обижайтесь, профессор, но это безумие, — заметил Хармс.

— А я уверен, что его здесь не было! Я был в этих комнатах не более четырёх часов назад — и здесь было пусто!

Дэндридж был непреклонен в своей уверенности, и я не видел смысла спорить с ним. Я был уверен, что Дэндридж не из тех людей, которые любят, когда им прекословят.

— Ну, тогда это просто нелепица, — почесал голову Хармс.

Он был прав. Я повидал кучу всего за пятнадцать лет на своём участке, но никогда не слышал, чтобы кто-то вламывался в здание, чтобы оставить что-то внутри. Обычно, все пытались вынести как можно больше. Хармс нашёл несколько монтировок, и они с доктором вскрыли ящик. Внутри лежал саркофаг — огромная штуковина из изумрудного дерева, украшенная золотыми листочками и драгоценными камнями, на поверхности которой был изображён фараон. Необычным было лишь то, что лицо фараона было срезано начисто.

Дэндридж весь взмок. Его красное лицо блестело от пота, когда он сломал печать и поднял крышку саркофага. Запах, вырвавшийся наружу, был ужасен. Мне пришлось сделать шаг назад. Это был пыльный запах древней гнили, приправленный чем-то сладким и отталкивающим. Возможно, специями или травами.

Мы полностью сняли крышку.

Внутри не было гроба, как мы ожидали. Вместо него саркофаг был полон жуков.

Насекомых.

Высохшие панцири больших насекомых, похожих на стрекоз; только эти были более двенадцати сантиметров в длину, коричневые, свернувшиеся и рассыпающиеся в прах при малейшем касании. Я осторожно коснулся одного из панцирей концом своей дубинки, и он развалился надвое. Жуков были сотни и сотни, а то и тысячи. И все они были мумифицированы и рассыпались трухой, будто пролежали в саркофаге двадцать столетий.

— Что это за хрень? — поинтересовался Хармс.

Но Дэндридж и сам понятия не имел. Я видел это по выражению его лица. Он был так же озадачен, как и мы. Мы направили лучи от фонариков в ящик, и в кругах света заплясали пылинки и сухие останки. Насекомые разваливались. Даже такой тупой коп, как я, видел это. Наверно, всё дело было в воздухе. Мы смотрели, как Дэндридж пытается сохранить несколько образцов, запихивая их в банку, но они рассыпались прахом. В свете наших фонариков клубился лишь мусор.

Спустя минут двадцать включили электричество, и я вызвал патруль. Всё это было очень странно. Но я был убеждён, что на этом дело и закончится.

Как же я ошибался…

Три ночи спустя.

Я снова был на дежурстве и направлялся на юг Западной улицы. Дождя не было, но дул промозглый ветер, и я всё равно закоченел. Ветер гонял по тротуарам опавшие листья, а от реки поднимался туман. Я совершал обход, помахивая дубинкой и проверяя, заперты ли двери. Мечтал поскорее оказаться дома, залезть в горячую ванну и выпить чашечку горячего кофе.

Я укрылся от ветра на крыльце бывшего книжного магазина, закурил и направился мимо церкви к колледжу. Настроение у меня было великолепное, и дохлые жуки — последнее, что меня сейчас заботило. А всё потому, что прошлым вечером «Ведьмаки» из Мискатоника на последней секунде забили гол «Орлам» из Бостонского колледжа и выбились на самый верх турнирной таблицы, пододвинув «Крестоносцев» и «Технарей» из Вирджинии. Теперь у «Ведьмаков» всё складывалось «на ура». А значит, и у меня всё складывалось так же. Ведь прошлым вечером я поставил на них и выиграл две штуки баксов, и теперь направлялся к своему букмекеру за выигрышем.

Мир был прекрасен. Точнее, так мне тогда казалось.

А затем я увидел толпу перед крыльцом небольшого мотеля, который местные называли «Любовным Гнёздышком», и понял: быть беде. «Гнёздышко» располагалось напротив внутреннего дворика Мискатонского университета. Это было грязное блочное строение, зажатое между городским бассейном и забегаловкой, в которой круглосуточно подавали жареных цыплят. Владелец и управляющий «Гнёздышка» — Буч Вайс — был настоящим душкой; он никогда не задавал постояльцем неудобных вопросов, даже если к нему на одну ночь без вещей заезжали мужчины с девушками, втрое младше их самих. Так уж случилось, что Буч и был моим букмекером. Вообще, многие делали ставки через него. Это была часть его жизни — и часть немаленькая, если подумать, сколько он вытрясал из безголовых, не умеющих остановиться студентов.

Однако вернёмся к мотелю. Сейчас, в этом промозглом холоде, перед зданием стояли, по меньшей мере, человек десять — и женщины, и мужчины, и даже парочка детей. И даже в тусклом свете фонаря, свет от которого едва разгонял наползший туман, я видел, что они напуганы. В тот момент у меня и появилось это мерзкое ощущение надвигающихся проблем — чувство, которое я выработал за столько лет работы на своём месте. Я хотел лишь забрать свой выигрыш, но, похоже, именно это мне сейчас и не суждено было сделать.

— Мы уже вызвали патруль, — сказал мне какой-то щёголь в выглаженном костюме-тройке. — Позвонили по телефону. Мы понятия не имеем, что за чертовщина там происходит.

Я окинул его взглядом с головы до ног, заметил стоящую рядом молодую девушку и сложил два и два. Интересно, его жена в курсе, где он сейчас находится? И знает ли она о том, что её мужу нравятся молодые кудрявые мулатки?

— Хорошо, что вызвали, — кивнул я. — А теперь расскажите мне, уважаемый, что здесь происходит.

— Понятия не имею, — ответил мужчина. — Но мы ни за что не останемся в этом мотеле, пока из соседней комнаты доносятся эти жуткие звуки.

Ну, естественно, найдёте себе другой мотель… Но сначала, до того, как я начну давить сильнее, нужно, чтобы отсюда ушли дети. Да, я прекрасно знал, что эти два мальчика и девчонка видели вещи и похуже. Они были беспризорниками и часто крали еду с лотков. Вряд ли их теперь можно удивить хоть чем-то, но я всё равно не хотел, чтобы они оставались рядом. Особенно рядом с таким местечком, как чёртово «Гнёздышко».

— Так, вы трое! — прикрикнул я, указывая на детей свободным концом дубинки. — Кыш отсюда! Нечего здесь ошиваться!

Дети пожали плечами и пошли прочь. Они знали, кто я, и знали, что я могу сделать. Поэтому никаких возражений не последовало.

— Хорошо, — кивнул я. — А теперь продолжим.

— Звуки, — сказал другой мужчина. — Странные звуки. Будто там кого-то убивают.

— Я слышал крики, — подтвердил другой.

— И вопли, — вклинился третий. — Это добром не закончится, помяните моё слово.

К нам подошла девушка. Джуди Лаперье. Она была «продажной женщиной», как мы их тогда называли. Мы с Джуди отошли в сторонку. Я пару-тройку задерживал её за занятие проституцией. Но всегда отпускал. Я же не зверь; я прекрасно понимаю, что девочкам нужно на что-то жить. Но чем бы она ни занималась, я не собирался рассказывать об этом всем присутствующим. От меня этого точно никто не узнает.

— Всё так, как они и сказали, — сказала Джуди. — Даже хуже. Я как раз… хм, навещала друга в соседней комнате. И слышала этот звук. Действительно странный.

— На что он был похож?

Она сглотнула и посмотрела на меня густо накрашенными глазами. Сейчас в этой девушке не осталось ни капли невинности. Там, где у остальных находилось сердце, у этой дамы явно был сейф. Но в её огромных карих глазах я уловил то, что заставило меня напрячься — страх. Что-то напугало Джуди до чёртиков. Напугало настолько, что она утратила свой привычный циничный вид и вновь превратилась в испуганного тринадцатилетнего подростка.

Девушка наклонилась ближе ко мне.

— Это напоминало… Ты сейчас решишь, что я спятила… Но это напоминало жужжание. Словно там был целый рой жуков. Вот, на что был похож тот звук. Жуки.

— Это точно, — кивнул стоящий рядом парень. — А потом начались крики и вопли, и удары, будто там крушат комнату. Я убираюсь отсюда к чёртовой матери.

Жуки. Жуки? Безумие. И, тем не менее, то, что происходило в номере 205, было действительно странным. И жутким. Из ряда вон выходящим.

В этот момент показался Буч. Он вышел из номера 350; это был жирный и скользкий человек — как маринованный огурец, только что вытащенный из рассола.

— Ладно, ладно, — бурчал он. — Я сейчас со всем справлюсь. Джуди, а ты какого чёрта здесь делаешь? Ты же знаешь: у меня приличное заведение.

Джуди рассмеялась.

Буч рванул к ней и попытался дать подзатыльник. Но Джуди оказалась быстрее. Годы, проведённые на улице, научили её проворству.

— Отстань от девчонки, Буч, — попросил я.

— Конечно, Дубина, конечно. Мне просто не нужно, чтобы здесь ошивались подобные ей.

Дубина. Забавное прозвище. Моя старушка-мать могла назвать своего сына хоть Томми Кьюсаком, хоть Джорджем Вашингтоном, но на улицах меня всё равно все звали «Дубина». Почему? Да потому что я не выходил из дома без дубинки и не боялся пустить её в ход. Чёрт, да я даже мог с её помощью сыграть на прутьях железного моста весёлую мелодию! И если это вас не впечатлило, то могу уверить, что у меня ещё куча других талантов. Не поймите меня неправильно. Я никогда не пускал в ход дубинку, если человек этого не заслуживал. Если вы уважаете закон, то со мной у вас проблем не будет.

— Чёртова Джуди, — бурчал тем временем Буч. — Ты же знаешь таких, как она, Дубина. Ей бы только проказничать. Одни забавы на уме. Но если из-за неё у меня будут неприятности, я ей устрою забавы, так и знай!

— Я тебе устрою! — усмехнулся я. — Лучше расскажи, что здесь происходит. К тебе заселился какой-то псих?

— Так и есть. Всё, как они сказали тебе, Дубина. Сначала — странные звуки, потом — крики, визг… Тот парень… чёрт, он вопит так, будто ему кишки через задницу выдирают!

— А у тебя очень художественные сравнения, Буч.

Я поспрашивал его ещё какое-то время, задавал вопросы в различных формулировках, но не узнал ничего нового. Я всё записал в свой блокнот: и про странное жужжание, и про крики, и про удары. Занёс в отчёт всё, что мне рассказали; не упомянул лишь о девушке из номера 312, которая жутко хотела где-нибудь напроказничать.

И я не забрал свой выигрыш. Не до того было.

К этому времени к мотелю подъехала патрульная машина, из которой вылезли Джонни Райан и Пит Орблански и направились ко мне. Хорошие парни; я с ними уже сто лет знаком.

— Что случилось? — поинтересовался Джонни.

Я выложил всё, что знал, и у обоих на лицах появилось странное выражение. Будто я их разыгрываю. Но я не шутил, и они это понимали. И от этого было только хуже.

— Пойдём, посмотрим, — предложил Пит.

Буч уже сказал мне, что дверь заперта изнутри, возможно, забаррикадирована, и нам придётся пойти другим путём. Я не переношу высоту, поэтому отправил Пита на пожарную лестницу, а мы с Джонни пошли к дверям. «Гнёздышко» было не лучшим мотелем. Здесь всегда стоял запах старости и кошачьей мочи. Обычный старый железнодорожный отель, который построили в 1880-х годах, чтобы справиться с мигрантами, хлынувшими в Аркем. Мебель вряд ли менялась с тех времён, и клиентура здесь была соответствующей. Если хочешь перепихнуться с собственной секретаршей в обеденный перерыв, или если только что вышел из тюрьмы, и нужно место, где никто не станет спрашивать о прошлом, — тогда «Гнёздышко» было тем, что тебе нужно.

Когда мы с Джонни поднялись на второй этаж по заляпанным ступенькам, открылась дверь одного из номеров, и наружу высунулся какой-то парнишка.

— Чё такое? — спросил он.

Джонни коснулся фуражки.

— В соседнем номере — бешеный пёс, парень. Уже откусил одному член вместе с яйцами.

Дверь моментально захлопнулась.

Мы с Джонни остались одни. Когда мы с ним подошли к номеру 205, в воздухе разлился странный запах. Конечно, «Гнёздышко» и в лучшие годы не пахло цветами и французским парфюмом, но такого запаха я не слышал никогда. В подобных местечках ждёшь других ароматов — гнили и, возможно, плесени. Но никак не резкого, тошнотворного запаха трав, специй и старых, химических консервантов. Но мы чувствовали именно это, и ни одному из нас не нравилось происходящее.

Перед дверью 205-го номера мы остановились и переглянулись.

— Слышишь этот запах? — прошептал Джонни.

— Да, и он становится сильнее.

Проблема была в том, что подобный запах я уже слышал прежде — когда Дэндридж открыл саркофаг. И мне не нравилось, куда это ведёт.

Из-за двери не доносилось ни звука, и что-то в этой тишине было пугающим. Словно некто или нечто ждало нас по ту сторону деревянной перегородки, источая запах бальзамирования. Звучит странно, но я не мог избавиться от этого чувства. Когда я был ещё ребёнком, мы часто играли в одном заброшенном, полуразрушенном здании. Оно мне никогда не нравилось. Раньше там был кожевенный завод, и сейчас из номера 205 пахло так же — выдубленными и высушенными шкурами, обработанными химикатами. Тот запах, казалось, впитался в стены завода и сохранялся в нём ещё многие годы.

Я сделал глубокий вдох и принял решение. Может, матушка Кьюсак и мой старик и не родили меня жутко умным, но в силе и выносливости мне практически не было равных. Поэтому я врезался в дверь плечом и продолжал ломиться, пока не почувствовал, как с противоположной стороны что-то поддалось, и дверь, наконец, распахнулась. Нам в лицо ударила волна спёртого воздуха — только сейчас это был не лёгкий намёк на запах, а удушающая пелена старости, пыли и песка.

Горящая под потолком лампочка освещала полнейший хаос.

Мебель была разломана, кровать перевёрнута, а зеркало разбито на мелкие осколки. Дверцы шкафа сорваны, и вся одежда валялась на полу. Но что самое странное — когда мы переступили через порог, под ногами у нас что-то захрустело, как сухая листва. Мы опустили взгляд и увидели насекомых.

Тех же проклятых жуков, которые были в саркофаге. При виде них у меня по коже пробежал холодок.

Жуки были иссушены, как и в Мискатонике, но не настолько разрушены. Я внимательно присмотрелся.

У каждого насекомого был длинный сегментированный хвост и широкие крылья, множество тонких, подогнутых под грудь конечностей и огромная голова, как у богомола или саранчи. При жизни у жука явно были огромные фасеточные глаза, но сейчас на их месте зияли пустые глубокие дыры глазниц. Складывалось впечатление, что они долгие годы сохли в банках. Сейчас перед нами остались лишь разваливающиеся под гнётом времён экзоскелеты.

Как такое может быть?

Все свидетели сошлись на том, что слышали доносящееся из комнаты жужжание. И Джуди, и второй парень описывали это, как вырвавшийся на свободу улей. Но ведь это невозможно. Эти насекомые мертвы. Давным-давно мертвы.

Мы с Джонни осматривали комнату с одинаковым чувством отвращения. Да, с одной стороны, это были обычные жуки, но с другой… Было в них нечто тревожное. Возможно, всё дело в их размере, или в возрасте, или в скелетообразном виде. Они больше напоминали разваливающиеся останки. И эти голые черепа, глядящие на нас своими пустыми глазницами… Я никогда не боялся насекомых. Но сейчас у меня мурашки побежали по коже.

— Жуки, — произнёс Джонни. — Чёртовы жуки.

Они выглядели неестественно. Я представил, какими они были при жизни: летали, глядя вокруг своими огромными глазами — и не тупыми, как у большинства жуков, а осмысленными.

В окно снаружи постучал Пит, и я подпрыгнул на месте.

Джонни направился к окну, с выражением отвращения на лице ступая на усыпанный жуками пол. Каждый раз, когда его ботинок с хрустом опускался, я вздрагивал. Окно было заколочено изнутри. Я осмотрелся: кондиционер был заткнут старыми тряпками, а вентиляционное отверстие забито скомканной рубашкой. Я уже говорил, что это здание было старым. Потолок просел, а штукатурка осыпалась. Но тот, кто здесь жил, постарался забить каждую дыру, каждую щель, которую смог отыскать.

Словно пытался удержать что-то снаружи и не пустить внутрь.

То, что способно пролезть через крохотные отверстия.

Джонни, утирая пот со лба, жестом показал Питу, что тот может войти через дверь. Я видел в глазах Джонни то же, что испытывал и сам — ощущение чего-то мрачного, скрытого позади обычных жуков.

В тот момент мы и заметили дверь в ванную комнату.

Мы должны были войти туда, но ни один из нас не хотел этого делать. Однако когда ты работаешь копом, никто не спрашивает твоего желания. Если случается что-то ужасное, жуткое, люди ждут, что полицейские станут первыми, кто на это взглянет и кто с этим разберётся. Ведь они платят налоги, чтобы такие парни, как мы, выполняли за них грязную часть работы.

Думаю, вы и так поняли, что мой желудок был готов вывернуться наизнанку, когда я открывал дверь в санузел. И когда она распахнулась настежь, в лицо мне ударила волна запаха, напомнившего старый, забитый книгами и полусгнившими газетами сундук. А затем я заметил тело. Тело и порядка двадцати-тридцати этих грёбаных жуков. Тело, насколько мне удалось рассмотреть, принадлежало мужчине. Однако оно и само выглядело так, как жуки — обезвоженное, иссушённое, разваливающееся на куски. Мужчина сидел, скрючившись, под раковиной, словно пытался спрятаться, укрыться от чего-то.

В воздухе плавали сухие ошмётки, напоминавшие пепел. Я знал, без всяких сомнений, что это были кусочки человеческого тела — его пергаментная кожа, запёкшаяся кровь и высохшие мышцы.

— О Господи, Господи, — пробормотал Джонни.

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них страх.

— Давай, Дубина… Скажи, что я сбрендил, сошёл с ума, свихнулся. Давай! Ты только взгляни на тело! Этот человек должен быть мёртв уже сотни лет, как и эти чёртовы жуки. Он же высушен, как какая-то, мать её, вобла!

Ну что я мог ответить? Если Джонни свихнулся, то и я вместе с ним. Варианта лишь два: либо мы с ним стали главными героями какого-то дьявольского розыгрыша, либо это настоящий кошмар. Я был простым патрульным. В мои обязанности не входило думать. Этим пусть занимаются детективы. И всё же мой мозг не останавливался ни на секунду. Свидетели сообщали, что человек в номере был вполне живой, что они слышали крики, вопли и жужжание… А теперь все, кто был в этой комнате, включая постояльца, превратились в мумии. В сухие, мёртвые музейные экспонаты. И это было ещё не самое худшее. Потому что выглядело всё так, будто мужчина пытался спрятаться под раковиной от того, что, как он знал, обязательно придёт. И судя по тряпкам и кускам ветоши, он готовился к их приходу. Господи, да даже сливные отверстия и краны в ванне и раковине были забиты одеждой!

И о чём это говорило?

Наверно, я не хочу этого знать.

Сначала — саркофаг в Мискатонике, полный странных жуков, теперь — вот это.

Я присел на корточки, желая лучше рассмотреть тело. Оно было обтянуто кожей и высохшее, словно что-то вытащило его из могилы под зыбучими песками. Я ничего не мог с собой поделать: я ткнул в него палкой, хотя и знал, что патрульные не обрадуются, если я буду копаться в уликах. Я ткнул этот мешок с костями в грудь, и как только я это сделал, одна рука сразу же отвалилась и раскрошилась в мелкий прах. Тело дёрнулось, и туловище тут же раскололось, подняв облако пыли.

А внутри — жуки.

Да, десятки этих высушенных насекомых. Как будто они заползли ему в глотку, набили брюхо, высушили его досуха, а потом сами превратились в труху. Парочка жучков выпала наружу и ударилась об пол, рассыпавшись на мелкие кусочки.

Джонни испуганно вскрикнул. Да и я, признаться, тоже.

Ей-богу, это было чересчур.

Мы вышли в коридор, в горле у нас пересохло, словно нам туда песка насыпали. Мы остановили Пита до того, как он вошел, и сказали ему звонить в отдел убийств. Джонни съехал по стенке и уставился в пустоту. Думаю, он молился. Я закурил и попытался отыскать смысл в том, в чём смысла не было.

Джонни и Пит отправились обратно на патрулирование района. А мне пришлось остаться и дожидаться коронера и детективов — ведь сегодня была моя смена. Я долго стоял в коридоре, курил и дрожал, прислушиваясь к тому, как в комнате что-то разваливается на части.

Меня мутило.

А когда я выглянул из окна и увидел напротив башни Мискатоникского университета, возвышающиеся во мраке как средневековые зубчатые стены, это чувство стало еще хуже. Потому что я начинал связывать одно с другим.

И все мои идеи были одна хуже другой.

Как вы, вероятно, догадываетесь, детективы и коронер не слишком озаботились тем, что было в номере 205. Я их, конечно, не виню. Но ведь это Аркем. Вы никогда не привыкнете к тем созданиям, которые выползают из деревянных строений в этом городе, к тем, которые прячутся в тени; но если жить здесь достаточно долго и работать на улицах, как я, то можно научиться с этим справляться.

Так или иначе, я оставил работу профессионалам и вернулся на свой участок. Но от меня было мало толку. На улицах ничего не происходило, и это было к лучшему, потому что к тому времени со мной смог бы разобраться и восьмиклассник. Когда наступил рассвет, и моя смена закончилась, я был счастлив, как никогда. Я пропустил свою обычную чашечку кофе с парой пончиков в кафе Зудемы, и вместо этого бахнул виски. Потом я лег спать, и весь день мне снилось, что я заперт в одной комнате с этими ужасными насекомыми, которые могут не только убить тебя, но и высосать из твоей кожи все, кроме соли.

И каждый из этих кошмаров заканчивался одинаково: Мискатоникским университетом.

Когда позже этим же днём я проснулся, у меня раскалывалась голова. Но я продолжал твердить себе: что бы ни случилось в той комнате, это уже не мое дело, как и то, что случилось в Мискатонике. Дело закрыто, и с этим покончено. Я — патрульный, а не детектив; это не моё дело.

Но, Господь милосердный, как же я ошибался…

В тот вечер я сидел в раздевалке в участке, натягивая синюю куртку и готовясь к прогулке и разговору, когда вошёл Фрэнни Коннинг. Фрэнни был детективом из отдела убийств, которому посчастливилось заняться делом в "Любовном Гнёздышке". Когда он увидел то, что было в той комнате, он выглядел так, будто у него было сильное несварение желудка; да и сейчас его, похоже, готово было вырвать в любой момент. Или уже вырвало — и не раз. Его стоило пожалеть. Мне всегда было жалко этих упырей из отдела убийств, которые изо дня в день работали, как на бойне. С другой стороны, они сами выбрали такой путь. Для меня лучшей работой были патрули и моя дубинка, а для Фрэнни — трупы.

— Готов немного прокатиться? — спросил он меня.

Этого мне хотелось меньше всего, но я пошёл за ним следом. Видите ли, это была не маленькая увеселительная прогулка, а поездка с очень определенным пунктом назначения, и я чертовски хорошо знал, что это будет за пункт назначения ещё задолго до того, как мы туда добрались.

По дороге Фрэнни всё мне выложил.

Окружной прокурор закусил удила. У него чуть пар из ушей не валил. Он искал любую белую задницу, на которую можно повесить дело. И он не собирался спускать дело в "Гнёздышке" на тормозах. Ему было плевать, что говорят факты, или что видят его собственные глаза; он не собирался связывать воедино высохший труп и сотню жуков. Он был уверен, что все это — какая-то тщательно спланированная первоапрельская шутка. Только ему было не смешно. Он почти обвинил Фрэнни и его людей в том, что они сами всё усложнили. Но ему ведь нужно было кого-то винить, не так ли? Приближались выборы, а он вел чистую предвыборную кампанию, построенную на хорошем послужном списке, и меньше всего ему хотелось, чтобы его офис был испачкан дерьмом, которое так воняло. Ему нужны были ответы, настоящие ответы, и если он их не получит, то придется кого-то уволить.

Как вы уже догадались, ребята из прессы не были подпущены к этому месту даже на милю. Фрэнни и его парни уже объяснили вполне доходчиво Бучу Вайсу, что будет, если он решит потрепаться с журналистами. Что раньше до "Гнёздышка" никому не было дела, но если он их не послушает, всё может измениться. И естественно, Буч пообещал молчать. Я знал Буча. Он был тем ещё засранцем, но рот на замке держать умел. Особенно если это касалось его бизнеса.

А сейчас я слушал то, что выяснил Фрэнни. И чего не выяснил. К тому времени, как мы свернули на Запад, на Черч-стрит, в старом минивэне Фрэнни, что-то начало медленно скрестись у меня в животе. Поэтому я задал неизбежный вопрос:

— Всё это, конечно, здорово, Фрэнни, но почему бы тебе не рассказать мне, что ты действительно знаешь?

Он провел рукой по своему серо-стальному костюму и съехал на обочину.

— Ладно, Дубина. Давай перейдем к делу. Мы отнесли этих жуков — точнее, то, что от них осталось — на Зоологический факультет Мискатоника. У них там есть ученый по жукам…

Фрэнни вытащил записную книжку и сверился с записями.

— … некий энтомолог по имени Мэйсон. Этот парень знает всё, что ползает или летает. Он был очень взволнован тем, что мы ему принесли, но понятия не имел, что это такое. Впрочем, он сейчас этим занимается. Забавно, что он уже видел их раньше.

— Полагаю, его фамилия — Дэндридж.

— Да-да, он самый. Это ведь ты был с ним рядом с тем ящиком с жуками, да?

— Ага.

Фрэнни кивнул. Может, детективы иногда и не отличались особым умом, но они прекрасно видели связь между саркофагом и жуками в "Гнёздышке".

— Перейдём к сути, — предложил Фрэнни. — Ну, мы сняли с него отпечатки пальцев и пробежались по списку, но так ничего и не нашли. Судя по некоторым газетам в той комнате, он мог быть парнем по имени Дэвид Генри Браун из Мискатоника. Он… египтолог. Один из тех кретинов, которые играют с мумиями, костями и тому подобным. Дело в том, что в последний раз его коллеги слышали, что Браун был в Египте, раскапывал какую-то гробницу. Они не получали от него никаких известий уже около полугода и не очень-то были этому рады. Кажется, еще четверо или пятеро исчезли из поля зрения вместе с ним. Так что, возможно, это наш парень. Ни родственников, ничего. Просто дом в Болтоне, полный книг и артефактов. Ничего необычного.

Я слушал его, а в животе снова появилось это неприятное ощущение.

Для окружного прокурора все это не имело ни малейшего смысла, но для меня повсюду были связи, только они были настолько дикими, что я не хотел о них даже думать. С другой стороны, это ведь не меня ожидали выборы, которые могли подпортиться историями о привидениях. Как я уже говорил, матушка Кьюсак, возможно, и не воспитывала гениев, но и дураков она тоже не растила. Эти парни, вроде Брауна, были из тех типов археологов, которые всегда мародёрствуют в Египте или на других раскопках, взламывая гробницы и валяя дурака с мумиями. Он исчезает вместе с остальными членами команды. А потом появляется этот таинственный ящик с мумией. И спустя несколько дней Браун возвращается в город. Происходит что-то странное. Когда мы приходим с ним поговорить, он сам выглядит как мумия.

Конечно, это всё было взаимосвязано, но я даже боялся произнести это вслух. Фрэнни тоже уловил эту связь, но существовали дороги, на которые он не хотел ступать, и я не мог его за это винить.

Он снова завёл свой автомобиль, и через несколько минут мы въехали в ворота Мискатоника и проехали мимо Локсли-Холла.

— Ну, давай же, Фрэнни, не томи! На хрена мы с тобой сюда едем? — спросил я.

Он усмехнулся.

— Я беру тебя с собой, Дубина, потому что ты видел тот трупешник в "Гнёздышке". Это первая причина. Во-вторых, ты видел этих жуков и раньше. Третья причина — ты мне нравишься, и я хочу, чтобы ты увидел то, что они нашли здесь. Я думаю, ты это оценишь.

Может быть, Фрэнни и был хорошим детективом из отдела убийств, но он ни черта не понимал в психологии людей. Потому что в противном случае, он бы знал, что я не хочу участвовать в этой чепухе. Я хотел лишь патрулировать улицы, проверять незапертые двери и расталкивать пьянчуг в подворотнях. Мне это нравилось.

Мы направились к "Музею античности". Перед зданием было припарковано несколько черно-белых машин. Двери заменили, но внутри был всё тот же пыльный старый морг. На моей работе очень быстро избавляешься от страха перед мертвыми. Но то, что я чувствовал в этом месте, было больше, чем смерть. Что-то, что определенно не было живым, но, возможно, и не было по-настоящему мертвым.

— Ну и местечко, — сказал я, только чтобы услышать собственный голос.

Мы миновали мумии кошек и крокодилов, всевозможные погребальные принадлежности вроде табличек и тростниковых лодок, а также высокие неприступные статуи египетских богов с головами шакалов, змей и баранов. Свет был включен, и я был этому несказанно рад.

— Тебе здесь не нравится, Дубина? — спросил Фрэнни.

— Да я видел и куда более весёлые морги.

Фрэнни рассмеялся, будто над отличной шуткой. Клаустрофобическая аура этого места поселилась во мне, заставляя мое горло першить, а легкие — хрипеть. Мы миновали зал, где раньше находился таинственный саркофаг, и оказались в другом зале, где было много столов, витрин и несколько человеческих мумий в стеклянных контейнерах. В помещении находились несколько полицейских и люди из службы коронера. Они знали меня, а я знал их.

Майк Францезе тоже был здесь. Много лет назад, только окончив академию, мы вместе работали в Ривертауне и Нижнем Саутсайде.

— Дубина? — удивлённо вскинул он брови. — Как ты умудряешься вляпываться в подобную хрень?

— В детстве плохо воспитали, — откликнулся я.

Мы оба расхохотались, потому что это была одна из наших общих старых добрых шуток. Но смех быстро прекратился. Потому что существуют места, где смех неприемлем. И когда я увидел тело, распростертое возле какого-то бронзового египетского саркофага, я понял, что Зал Египтологии — именно такое место.

— Что думаешь? — спросил у меня Фрэнни, кивая на хладные останки на полу.

Что думаю? Ещё одна грёбаная мумия, вот что. Как и та мерзость в "Гнёздышке". Единственное отличие здесь заключалось в том, что этот парень умер не в тесной ванной комнате с забитыми тряпками трещинами и щелями, чтобы никто не пролез внутрь, а прямо на открытом месте, на этом полированном кафельном полу. А сам труп… Он был весь высохший и сморщенный, словно его только что выгребли из могилы. От останков исходило зловоние затхлости и старости, а в воздухе, как пылинки, кружили хлопья высохшей кожи.

Всё точно так же, как и в мотеле.

Майк подошёл ко мне.

— Это что-то, правда, Дубина? А эти, прости Господи, клоуны пытаются меня уверить, что этот человек умер не три сотни лет назад.

— И не надейся, — крикнул коронер.

Майк усмехнулся.

— Да ты посмотри на него! Он же весь скукожился, как чернослив на солнце!

Он перевёл взгляд на меня.

— Образумь их хоть немного, Дубина! Это тело — одна из тех мумий, что выпали из одного из этих ящиков…

— Да я не против твоей версии, Майк, — покачал головой Фрэнни. — Только вот что…

Он достал из глубокого кармана своего плаща пакет с вещественными доказательствами. В нем лежала пачка "Честерфилда".

— Я думаю, что египетские мумии не слишком часто носят пачки сигарет без фильтра в задних карманах.

Майк отшатнулся, не в силах ни поверить, ни понять.

— Как и прошлый раз, — произнёс я.

— И да, и нет, — ответила мне Фрэнни, глядя высоко вверх, на слуховое окно.

Ну да. Конечно. Это тело выглядело так, как будто оно умерло там, наверху, было сброшено вниз с силой и как бы взорвалось от удара. Осколки его были разбросаны повсюду, конечности раздроблены, а кости превратились в пыль. Это был не более чем скелет, завернутый в крошащуюся плоть с вопящим Хэллоуинским черепом вместо головы, кучей тряпья и мусора, разбросанного по полу, как будто кто-то вывалил здесь содержимое парочки пылесосов.

Всё и так выглядело до жути мерзко, а тут ещё повсюду валялись сотни мумифицированных насекомых. Они были повсюду; складывалось впечатление, что их рой просто умер в полёте и свалился наземь. Когда люди коронера попытались подложить под останки простыню, чтобы переместить их, тело перевернулось и рухнуло на пол. От удара оно распахнулось, обдав окружающих облаком вонючей пыли… и десятки этих высохших жуков высыпались наружу. Все до единого — иссушенные, как хлопья пыли, и разваливающиеся на части.

— Твою мать, — пробормотал Майк. — Да он просто… нафарширован.

И так оно и было. Нафарширован теми же черепоголовыми насекомыми, похожими на каких-то крылатых призраков. Такие жучки не встречаются ни в одном полевом справочнике… по эту сторону ада.

С выражением отвращения на лице Фрэнни наступил на одного из них, и он хрустнул под его ботинком с ломким меловым звуком, оставив на полу лишь серо-голубое пятно чего-то, похожего на сигарный пепел.

— Кто это был? — поинтересовался я, еле ворочая языком в пересохшем рту.

Фрэнни сверился с записной книжкой.

— Скорей всего, это парень по имени Старнс, Альберт Старнс. Один из тех археологов, которых Мискатоник отправил в Египет вместе с Дэвидом Генри Брауном полгода назад.

— Ещё один пропавший? — уточнил я.

— В точку. Конечно, по этим обломкам сложно сказать, — хмыкнул Фрэнни, — но судя по бумажнику в заднем кармане этих тряпок, тело вполне может принадлежать Старнсу.

Связи?

Конечно, я их видел. Я их даже ощущал, как некий холодок, навеки поселившийся в моём животе и ползущий вдоль позвоночника. Трясущейся рукой я стёр капли пота со лба. Я никак не мог понять, что здесь происходит.

Было ясно лишь то, что всё началось с древнеегипетской гробницы.

И теперь это нечто облюбовало Аркем.

— Так что просто держи ухо востро, — сказал мне Фрэнни позже, когда мы сидели в его машине на стоянке у вокзала, пили кофе, от которого наши нервы были на пределе, и курили сигареты, от которых саднило горло.

Все, что угодно, лишь бы избавиться от привкуса этой пыли во рту.

— Может быть, время от времени наведываться к Вайсу и напоминать о его положении.

А положение Буча было просто: либо он будет держать язык за зубами по поводу произошедшего в "Гнёздышке", либо полиция сделает его жизнь по-настоящему неприятной. Два тела. Два парня, которые были связаны с экспедицией в Египет. Оба — видные ученые из Мискатоникского университета. И оба заканчивают как мумии с жуками внутри и снаружи. С теми же жуками, которые волшебным образом появились из Египта в том саркофаге. Дело дрянь. В Аркхеме за эти годы было немало уродливых гадостей — многие из них умело сметены под ковер сильными мира сего, — но это была самая большая, самая вонючая куча дерьма, которую город видел со времен дела Уилбура Уэйтли[24]. Офис окружного прокурора был в ярости, а Совет правления Мискатоника корчился от ужаса. В те дни Аркем был очень консервативен, и самой консервативной его частью стал университет.

— Дубина, — сказал Фрэнни, жуя жвачку, — ты теперь часть всего этого, хочешь ты этого или нет.

— Полагаю, выбора у меня нет.

— Правильно полагаешь. Все это заставляет нас рвать на себе волосы, — признался мне Фрэнни. — Это такой кошмар, который не дает человеку спать по ночам, заставляет его хотеть держать свет включенным. Ты же понимаешь, что я имею в виду.

Да, я понимал.

— Как бы то ни было, ты каждую ночь выходишь на улицу. Держи глаза открытыми. Помоги мне разобраться с этим.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, что мой желудок вот-вот вывернется наружу со всем содержимым. — Чем смогу…

— Обрати особое внимание на это заведение, "Любовное Гнёздышко". Пристальное внимание. Окружному прокурору совсем не нравится эта куча дерьма. Он давит на капитана, а капитан прописывает по первое число всем нам.

— Хорошо, я буду держать ухо востро; сообщу тебе, если что услышу.

— Договорились.

Фрэнни не облекал в слова многое из того, что было у него на уме, но я хорошо читал между строк. Каким-то образом он понимал, что тому, что произошло, не будет конца. И он был чертовски прав.

В ту ночь я патрулировал район, прогуливаясь по улицам и сохраняя мир. Вокруг было тихо. Действительно тихо. Я разогнал драку в баре между двумя моряками, но в остальном ничего особенного не сделал, только изрядно потрепал обувку. В большинство своих смен я не хочу неприятностей. Я хочу тишины и спокойствия. Я хочу, чтобы люди подчинялись закону, чтобы мне не приходилось напоминать им, что они его нарушают. Но в ту ночь мне не помешало бы немного пошевелиться. Может быть, бунт или стрельба, милое тихое убийство — всё, что угодно, лишь бы нарушить ужасную монотонность этих улиц. Здесь были только я и этот мерзкий ветер с реки; слишком много ползущих теней и слишком много странных мыслей в моей голове. Листья, скребущие по дорожкам, постоянно напоминали мне о сухих, мертвых жуках, но я старался об этом не думать.

Я проходил мимо "Любовного Гнёздышка" три или четыре раза, но около двух я остановился перед зданием.

Буч не спал. Буч работал всю ночь напролет. Иногда он играл в карты в задней комнате, но не сегодня. Он был один, сидел над бутылкой ржаного виски и стряхивал пепел в пепельницу.

— Господи, Дубина, — вскрикнул он. — Не смей так подкрадываться, иначе у меня случится сердечный приступ.

Он был напряжен и взвинчен сильнее, чем пружина матраса. Казалось, весь район был в таком состоянии — готовый вот-вот сорваться. Думаю, не ошибусь, если предположу, что слухи из студенческого городка начали расползаться.

Я присел на стул.

— Ты же не распространяешься о том, что случилось, Буч?

— Распространяюсь? Да я как мышь под метлой!

Он сделал ещё глоток виски, но даже алкоголь не мог убрать мертвенную бледность с его лица.

— Твой приятель Коннинг и его быки прилипли ко мне, как дерьмо к башмаку. Я же не говорю ни слова! Господи, ты бы видел, как они обращались со мной, а я — честный налогоплательщик и всё такое…

Я усмехнулся.

— Просто делай всё, как договаривались, Буч. Окружному прокурору не нравится, что произошло в 205-м номере. Поэтому не лезь на рожон.

Буч кивнул.

— Конечно, конечно. Всегда рад помочь нашим стражам правопорядка. Ты же меня знаешь, Дубина.

— Ага, знаю.

Буч какое-то время молчал, но потом не выдержал:

— Слышал, есть ещё один, да? На этот раз в Мискатонике?

— Уже слышал?

— Конечно, Дубина. У меня куча ушей, и я умею слушать.

Я не сомневался. С Бучем многие имели дела. Да, и некоторые копы тоже, но по большей части — люди из Мискатоника: студенты, администраторы и преподаватели. Вероятно, существовало мало того, во что Буч не был посвящён.

— Так это правда?

— Правда, Буч. Но держи рот на замке.

— Никаких проблем, Дубина. Я просто хочу покончить с этим, понимаешь? Плохо сказывается на бизнесе.

Он сделал ещё глоток.

— Что это вообще за хрень-то такая, а? Вот что мне хотелось бы знать. Тела, которые выглядят как мумии. Эти странные жуки. Господи, что же за всем этим кроется?

— Чем меньше мы с тобой, Буч, будем знать, тем лучше.

— У меня сегодня пять человек съехали, Дубина. А некоторые из них жили у меня уже несколько месяцев. Можно подумать, что у меня здесь поселились Дракула и Тифозная Мэри. Черт возьми, я пытаюсь зарабатывать на жизнь, я пытаюсь вести бизнес. Меньше всего мне нужно, чтобы люди думали, что у меня тут комната с привидениями или что-то в этом роде.

— А что с самой комнатой?

Буч пожал плечами.

— Ничего. Я запер ее, как и сказали ваши. Место преступления и все такое. Никто не заходит туда без значка и дешевого костюма. А, и они забрали это барахло, но остальное все еще там… большинство жуков и одежда того парня, бритва, бумаги и все остальное. Я должен оставить всё нетронутым, пока Коннинг и его веселые парни не закончат тут дела.

— Как я уже сказал, Буч, просто делай то, о чём договаривались. Дай им неделю, и они закончат, и ты сможешь вернуться к нормальной жизни. Подметёшь комнату; если захочешь — пригласишь священника её освятить. Просто проследи, чтобы никто туда пока не заглядывал.

— Не заглянет. Я прослежу.

Он закурил.

— Эта комната, всё это дело… о Боже, Дубина, я не боюсь сказать тебе, что от всего этого у меня мурашки бегут по коже. Все это неправильно. Я не знаю, в чем тут дело, но это неправильно.

Бучу даже не надо было задавать наводящие вопросы: он рассказал мне то же, что рассказывал уже Фрэнни и его ребятам раз тридцать. Тот парень снял комнату четыре дня назад. Хороший парень, из правильных. Говорил грамотно; возможно, с хорошим образованием. Использовал кучу заумных слов, словно привык к долгим дискуссиям. Он заплатил за неделю вперед, у него было много денег. В книге учёта записался как "Брукс". Кроме этого, с этим парнем не было ничего странного вплоть до той суматохи прошлой ночью.

— Совсем ничего?

— Ничего. Я даже толком не знал, есть ли он в комнате.

Буч покачал головой.

— Как я уже сказал детективам, я видел его всего раз или два, и всё. Он казался немного взвинченным, понимаешь? Нервным. Но это всё.

Ещё бы ему не нервничать.

Буч и большинство его оставшихся жильцов, вероятно, тоже немного нервничали. Я и сам начинал дёргаться. Если честно, я не собираюсь бахвалиться, какой я был крутой и бесстрашный. Да, когда имеешь дело с такими людьми, с какими я встречался на каждом дежурстве, — это одно. Ты черствеешь, сердце уже не колотится от каждого шороха, да и вообще тебя становится не так-то легко испугать.

Но это… К такому было трудно привыкнуть.

Я всё время пытался понять, что же меня гложет, найти в этом хоть какой-то смысл, но никак не мог. Это было просто предчувствие надвигающейся беды, и я не мог избавиться от него. Во всем этом не было прямой угрозы, которая касалась бы меня, верно? Это ведь не какой-то маньяк, который прячется в тени и охотится именно за мной! И все же я чувствовал угрозу, страх и тревогу. Как будто что-то надвигалось на меня из темноты; что-то, чего я не мог видеть, но что я определенно мог чувствовать.

Наконец, ночь подошла к концу, и я отправился домой.

Весь день мне снились безумные сны о ползающих мумифицированных существах. Я проснулся в холодном поту сначала в одиннадцать, а потом — в час. В конце концов, я встал, послушал игру по радио, но не смог заставить себя поесть. Это начинало действовать мне на нервы, и мне это не нравилось. То есть… Чёрт, да я бывал в нескольких перестрелках, а уж рукопашные с плохими парнями вообще не поддавались счёту! Я вытаскивал тела из комнат, где было столько червей, что в них можно было открывать лавку с наживкой. Черт возьми, именно я нашел Марлу Кабрини, когда тот парень отрубил ей голову и забрал ее с собой. И я был одним из тех копов, которые впервые увидели Уилбура Уэйтли на полу библиотеки в 28-м, а этого было достаточно, чтобы у человека пропал аппетит на добрый месяц. Но все это никогда не беспокоило меня так, как сейчас. И когда что-то захватывает вас и не отпускает, лучше поверить, что для всего этого есть веская причина.

И той ночью я узнал, какая именно.

Сразу после двух я совершал обход и обнаружил разбитое окно в ломбарде, поэтому нашёл телефон и позвонил в отдел. Я еще не успел закончить, как ко мне, стуча каблучками, подбежала Джуди Лаперье.

— Дубина, — сказала она, задыхаясь. — Ты… ты должен сейчас же пойти в "Любовное Гнёздышко". Буч нашел какого-то парня, пытавшегося проникнуть в ту комнату. Он удерживает его для тебя.

И снова это жуткое ощущение. Что-то вроде того, что, как я полагал, чувствовал Дэвид Генри Браун или тот парень Старнс, когда в них кишели насекомые. Мы с Джуди помчались к "Любовному гнёздышку" и нашли Буча в задней комнате. В кресле сидел какой-то парень. А Буч дрожащей рукой целился в него из револьвера калибра.45.

— Это он, Дубина, — прошипел Буч.

— Ладно, железку-то брось, — произнёс я.

Возможно, мне следовало сказать ему, что бывшие заключенные не должны иметь огнестрельного оружия, но я этого не сделал. За свои смены я вижу кучу мелких правонарушений, но на некоторые смотрю сквозь пальцы. Приходится. Я был уверен, что револьвер Буча нигде не зарегистрирован, но учитывая то, какие у него бывают постояльцы, я не мог его за это винить. Я бы тоже держал оружие при себе.

Он убрал револьвер, и я посмотрел на парня в кресле.

— Это простая ошибка, — произнёс он. — Клянусь вам, офицер.

— Сейчас разберёмся, — ответил я.

Должен признать: выглядел он не слишком внушительно. Худой щупленький паренёк в плаще цвета хаки с расстёгнутой верхней пуговицей. Хороший покрой, определенно сшитый на заказ, а не купленный уже готовым в магазине. Это сразу же выделяло его среди обычного сброда в "Гнёздышке". У него была светлая бородка и такие же волосы, слегка растрепанные. Лицо у него было обветренное, загорелое, а глаза — темные и проницательные.

— Начнём с имени. Как вас зовут? — спросил я.

— Бернем, — ответил он. — Уинстон Бернем.

Буч начал хихикать.

— Да кто ж тебя так назвал, бедняжка?

— Заткнись, — бросил я. — А теперь скажите, зачем вы пытались проникнуть в эту комнату?

Бернем вздохнул.

— Мы с мистером Брауном были коллегами, друзьями. Старая дружба. У него есть кое-что мое, что-то, что он хотел, чтобы я получил в случае его смерти, и я просто решил забрать это. Это правда, офицер, клянусь вам.

— Эта комната опечатана, — сказал я. — Это место преступления. Ваш друг был найден там мертвым… но вы ведь и так знали об этом, да?

Бернем уставился на меня огромными глазами.

— Конечно, он был мертв. Это был лишь вопрос времени.

— Ладно, идёмте со мной в участок, — кивнул я. — Кое-кто из сотрудников захочет с вами поговорить.

— Я арестован?

— Нет, всего пару вопросов. Станете сотрудничать — и будете свободны на все четыре стороны.

Бернем кивнул.

— Отлично… А то у меня не так много времени.

Я вывел его наружу, стараясь не вести себя грубо. От этого парня пахло воспитанием и образованием, как трубочным табаком и кожаными креслами — в кабинете богача. Поэтому я не стал вцепляться ему в предплечье и обращаться так, как с остальными. Он был джентльменом, и я отнесся к нему с некоторым уважением.

Когда мы вышли наружу, он остановился и спросил:

— Вы… Вы видели тело?

Я кивнул.

Бернем сглотнул, изучая тени, словно ожидая чего-то.

— Оно было… иссушено? Мумифицировано?

— Именно. Словно он был мёртв уже сто, а то и тысячу лет.

— А вы нашли… насекомых?

— Да. На обоих местах преступлений.

Он выглядел так, словно у него вот-вот случится инфаркт.

— На обоих?

— Одно — здесь, второе — в университете.

Я выложил ему все, что знал, и с каждой минутой он бледнел всё сильнее.

— И Старнс тоже… О Господи, Старнс тоже…

Но больше всего его, похоже, обеспокоила доставка таинственной мумии из Египта и тот, кто мог её прислать.

— Не хотите рассказать мне о Египте? — предложил я. — О телах, которые превращаются в мумий? О жуках?

Он попросил сигаретку, и я протянул ему одну из своей пачки.

— Вы мне не поверите, но я всё же расскажу. Кто-то должен знать.

Он сделал несколько глубоких затяжек и уставился вдаль невидящим взглядом, рассматривая то, что мне было недоступно.

— Я надеялся, что мы оставили всё в Луксоре, но мне следовало догадаться…

— Что оставили?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Полагаю, вы задаетесь вопросом, что могло вызвать такое быстрое старение и высыхание?

— Ага, задумывался, — кивнул я. — Давайте, я вызову патрульную машину, и вы расскажете всё в участке.

Бернем покачал головой.

— На это нет времени. У меня есть кабинет в Музее Античности. Пойдёмте туда. Возможно, это ваш единственный шанс, офицер. К утру я буду мертв, так что всё, что у вас останется — это одна грандиозная тайна. Я расскажу эту историю, но только вам. У меня нет времени, чтобы проходить через это больше одного раза.

Я заколебался.

Да, мне нужны были ответы в этом деле, но я знал, что Фрэнни и ребятам не понравится, если я стану совать нос не в свое дело. Но в ту секунду я решил: к черту все это. Этот парень был напуган, и он знал ответы, и у меня было безумное чувство, что если я не услышу весь рассказ прямо сейчас, то он будет мертв, как и сказал. Возможно, то, что я делал, было против правил, но мой инстинкт подсказывал мне, что я поступаю правильно.

Поэтому мы направились в Мискатоник.

Кабинет Уинстона Бернема был большим, с прекрасным видом на кампус, но он казался тесным и переполненным книгами, сваленными с полок, стопками рукописей, египетскими статуэтками и реликвиями, сложенными в коробки. Он сел за стол, отодвинул в сторону один из ящиков и сразу же начал говорить:

— Что вы знаете о Египте, офицер? О его темном прошлом, преданиях и истории? О фараонах и божествах?

Я признался, что знаю немногое.

— Я видел несколько мумий в музее; некоторые из тех реликвий, которые вы храните в Зале Египтологии. Высохшие на вид существа вроде твоего друга. Он не очень-то походил на героя Карлоффа в том фильме.

Мой собеседник усмехнулся. Ну да, такие парни, как я, учатся в основном по кино. Я сказал ему, что слышал о Тутанхамоне и его проклятии. Обо всех парнях, которые умерли, потому что вошли в его гробницу. Не то чтобы я в это верил…

— Это хорошо. Я рад, что вы знаете о Тутанхамоне и проклятии. Я хочу, чтобы вы помнили об этом, когда я начну рассказывать о том… о том, что с нами случилось.

— А что с вами случилось?

Он не ответил на прямой вопрос. Насколько я успел понять, Бернем вообще не любил отвечать на прямые вопросы. Он делал все по-своему и на своё усмотрение. Он рассказал мне о погребальных культах и богах плодородия Древнего Египта, о том, как часто было очень трудно установить действительную историю этих давно ушедших людей, ибо для них не существовало разделительной линии между реальным и нереальным, естественным и сверхъестественным. Их боги были частью их повседневной жизни. Он рассказал мне о шакалоголовом Анубисе, Боге бальзамирования, и Нехбет, богине в облике коршуна. О Горе с головой сокола и Сете с головой змеи. О крокодильем культе Себека и боге-скарабее Хепри. У меня сложилось такое ощущение, что у египтян сушествовал бог на каждый день недели.

— Я специально упомянул именно Хепри, потому что насекомые были очень важны для религиозной и символической жизни этого великого исчезнувшего народа, — сказал Бернем. — Жук-скарабей использовался во всем — от талисманов удачи до погребальных обрядов, религиозных церемоний и надгробных иероглифов. Это ничтожное насекомое было воплощением жизни и возрождения. Но другие насекомые также играли заметную роль. Медоносные пчелы символизировали плодородную дельту Нила. Мухи символизировали смерть и воскрешение. А кузнечики, которые уничтожали вредителей на посевах, были символом нападения на врагов. Очень увлекательно, вы не находите?

Я кивнул, соглашаясь, хотя история древнего мира меня мало интересовала. Я хотел перейти к сути. Я хотел знать о людях, превращенных в мумии, и о том, какое отношение к этому имеют эти странные насекомые.

Может быть, Бернем увидел мое нетерпение, потому что он начал рассказывать мне о другом Боге, называемом Харнабис или Карнабик, в зависимости от перевода, который изображался либо как человек с головой насекомого, либо — более конкретно — как человек с головой саранчи. Это божество было почти неизвестно, и все потому, что египтяне изо всех сил старались стереть его существование из своей истории. Для них не было ничего необычного в подобных вещах, сказал Бернем, потому что всякий раз, когда какой-то фараон, жрец или Бог обрушивал смерть или разрушение на их народ, его или ее имя стиралось из свитков навсегда.

Именно это они и сделали с Харнабисом.

И причина была довольно веской.

Этот бог с головой саранчи был духом мора, болезни и разрушения. Ему поклонялся могущественный и темный культ, который любил забавляться с человеческими жертвами. Большая часть того, что было известно о Харнабисе, взята из некоторых редких и запрещенных книг древности. Такие вещи, как “Cultus Vermis”, "Книга Карнака" и "Liber Ivonis" — печально известные "трактаты ведьм", как их называли во времена инквизиции, когда большинство копий было сожжено. Бернем сказал, что он и его коллеги почерпнули из них довольно много информации о таинственном Харнабисе, но настоящим благом для них был древнегерманский том под названием "Die Auferstehung des Morbiden Insekts" — "Возрождение Жуткого Насекомого". Эта книга была невероятно редкой. Ее написал австрийский дворянин по имени Жозеф Граф Регула, осуждённый за ведьмовство. Еще в XVI веке барон Регула был арестован и четвертован за ересь, колдовство и тому подобное.

— Он написал не одну ужасающую книгу, но "Die Auferstehung des Morbiden Insects" была единственной, которая нас действительно заинтересовала, — сказал Бернем. — Вся книга написана с помощью шифра. Любопытное сочетание латыни, арабского и древних племенных германских диалектов. Мы перевели только один раздел, но и этого было более чем достаточно. Ибо он поведал нам историю этого загадочного Бога. Мы обнаружили, что Харнабис был известен в ассирийской, шумерской, кельтской и даже майяской культурах. Его называли Гор-Готра, или Гор-Готогуа, или даже Гор-Готис, в зависимости от культуры — Великий Отец Насекомых, Охотящийся Богомол из Чёрных Туманов. Бог Роя. И что особенно интересно, Гор-Готис был известен в Древнем Египте как Харнабис.

— И египтяне пытались уничтожить этого парня? Чтобы никто никогда не узнал? — поинтересовался я.

— Именно. Ибо согласно народному поверью, Харнабис был известен как "тот, кто призывает вредителей". А теперь, может быть, вы вспомните из воскресной школы что-нибудь, известное под названием "десять казней египетских"? Регула писал об этом. По его мнению, — и одно из наших исследований это подтверждает, — подобно многим вещам в христианской Библии, таким как великий потоп, эти бедствия были заимствованы из знаний другого народа. В данном случае — из египетских преданий.

Я вспомнил о казнях из посещений церкви в детстве. Бернем сказал, что Библия полна таких примеров: когда особенно драматический эпизод другой культуры был “христианизирован” и приписан учению популярного святого. Казни, по его словам, были взяты непосредственно из египетского фольклора и не имели ничего общего с христианским Богом, а все дело было в отвратительном языческом божестве по имени Харнабис — в “том, кто призывает вредителей”. Согласно тому, что узнали Бернем и его коллеги, именно Харнабис вызвал казни кровью и лягушками, фурункулами и градом, мошками, мухами и саранчой. Тысячи людей погибли, и именно из-за этого культ Харнабиса был распущен, его жрецы преданы смерти, а имя их бога навсегда вычеркнуто из летописей.

— Давай не будем терять время, — сказал я. — Какое это имеет отношение к тому, о чем мы говорили? К Брауну и Старнсу?

— Это имеет прямое отношение к делу, — упрекнул он меня. — Видите ли, в книге Регулы мы узнали, где находится гробница, в которой был похоронен верховный жрец культа Харнабиса. Она располагалась в Долине Царей. Видите ли, с тех пор как Говард Картер обнаружил там гробницу Тутанхамона в 1922 году, в Долине Царей не было обнаружено ни одной значительной находки. И мы внезапно оказались посвященными в местонахождение погребальной камеры не менее важного значения.

Бернем сказал, что погребальная комната этого жреца была оставлена без внимания по очень веской причине. Одна из самых известных гробниц в Долине Царей принадлежала фараону из 18-й династии — Аменхотепу. Его гробница находилась в скалах близ Нила. Но, по словам Регулы, она была построена прямо на вершине гораздо более древнего склепа и храма из Среднего Царства, в котором находился один из самых могущественных и самых страшных жрецов культа Харнабиса. Подобно тому, как христиане строили свои церкви на развалинах кельтских храмов и языческих святынь, этот фараон Аменхотеп сделал то же самое со своей гробницей. Может быть, чтобы показать свое неуважение к Харнабису, а может быть, потому, что это место в древности считалось священным.

Теперь я начал понимать.

— Значит, вы отправились в Египет и откопали там мумию?

Он кивнул.

— Да, с помощью гранта от Мискатоника. Я, доктор Браун и несколько моих коллег — Старнс и Густавсон, Пирн и Найтли — отправились в Карнак и собрали команду с помощью Каирского музея. Вот так все и началось. Мы собрали группу туземцев-носильщиков и проделали все это очень тихо. Мы не хотели, чтобы пресса преследовала нас в Долине. Мы не хотели превращать нашу экспедицию в балаган. Поэтому мы сидели тихо и молча, собирая припасы и снаряжение и готовясь к путешествию.

— Мы обосновались в деревне Аль-Карнак на берегу Нила. А для египтологов это был настоящий рай! Аль-Карнак расположен в северной части того, что когда-то было древними Фивами. Южную половину занимает Луксор. Можно было практически почувствовать, как уходят века, как перед нами открывается анатомия Древнего Египта. Ах, славный Аль-Карнак, как я был взволнован! Храмы Мут[25] и Менту[26], Аллея сфинксов, богато украшенный и массивный храм Амон-Ра с его скульптурами, пилонами и величием… невероятно! Мне хотелось бы, чтобы мы просто остались там и стали счастливыми маленькими туристами среди древностей, но мы пришли с определенной целью. Итак, после нескольких недель подготовки мы отправились в Долину Царей.

— Хотя Долина находится недалеко от Луксора, она скрыта высокими зубчатыми скалами, и войти в нее можно только через узкий извилистый проход. Боже, это была такая пустынная страна — только голые скалы и дрейфующий песок и этот низкий, стонущий ветер. И мухи. Вечно эти мухи. Они цепляются за тебя или кружат вокруг головы. Пищу можно принимать только под москитной сеткой и спать — тоже под ней. Но даже в этом случае вы не сможете по-настоящему их избежать. Гробница Аменхотепа находилась на склоне скалы, и у ее подножия мы начали раскопки. Мы спустились примерно на семьдесят футов, прежде чем наткнулись на ряд каменных плит, происхождение которых не было естественным. Используя небольшие заряды динамита, мы раскололи их, чтобы их можно было извлечь. Нам потребовался почти целый день, чтобы вывезти обломки. А на следующий день, копаясь за этими плитами, мы нашли гробницу.

— Мы вошли в погребальную комнату, и Пирн тут же расшифровал надпись. Это было последнее пристанище Эт-Ка-Сераписа, одного из самых могущественных жрецов Харнабиса. Я помню волнение, которое охватило нас, точно так же, как я помню, как мухи внезапно сгустились, цепляясь за наши лица и руки и кусая нас за шеи. Это жужжание, это ужасное и коварное жужжание. Может быть, оно должно было нам что-то сказать. Погребальная комната представляла собой продолговатую яму, уходящую вниз по каменным ступеням. Как только мы сломали печать и уставились вниз, в мрачную темноту, я почувствовал странный, почти суеверный страх. Я честно хотел повернуть обратно, но пути назад не было. Все, о чем я мог думать, это о Харнабисе и его культе фанатиков, об их призыве вредителей, ветров и болезней; я задавался вопросом, может быть, у египтян была очень веская причина, чтобы стереть из свитков память об этих ужасах.

— Именно Густавсон, чьи исследования древних и запрещенных книг открыли нам дверь к Харнабису, провел нас вниз по тем осыпающимся ступеням, по которым почти четыре тысячи лет не ступала нога человека. За ним следовал Пирн, затем Найтли, Браун, Старнс и я. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что сам порядок нашего спуска, наш порядок входа в этот склеп был важен.

Бернем выпросил у меня еще одну сигарету и зажег ее дрожащими пальцами.

— Я никогда не забуду запах, исходящий из погребальной комнаты. Она была не просто сухой и пыльной, а зловонной и удушливой от старости. Совершенно неестественной. Я чуть не упал в обморок. Наши фонарики прорезали эту стигийскую тьму, отбрасывая гротескные и прыгающие тени; пылинки танцевали в лучах света. В этом месте была смерть; смерть, вожделенная в чреве утесов; а возможно — нечто за пределами смерти, царапающее и черное чувство из-за пределов самого времени. И тогда мы услышали это. Этот отвратительный звук…

— Какой звук? — спросил я, сползая на краешек стула.

Бернем продолжал облизывать губы, как будто в мире не было достаточно слюны, чтобы смазать язык и заставить его сказать то, что нужно было сказать.

— Этот звук… Боже мой, этот звук. У меня по коже поползли мурашки, когда я услышала его, когда мы все услышали его — это жуткое жужжание, доносящееся снизу. Мы говорили себе, что мухи влетели вместе с нами и заполнили комнату внизу, но я не думаю, что кто-то из нас действительно верил в это. Эта погребальная комната была ульем ползающих, жужжащих существ, и мы открыли ее. Мы её открыли.…

Он был практически не в своем уме, когда рассказывал мне о том, как вошел в погребальную камеру. Его глаза были широко раскрыты и блестели, уголок губ нервно подёргивался. Он был напуган, мучимый призраком воспоминания, которое будет преследовать его кости еще долго после того, как он умрет. Он рассказал мне, что комната была тесной и вызывала клаустрофобию, а воздух внутри — сухой и разреженный. Мухи — сотни песчаных мух — жужжали вокруг них, сводя команду с ума… но им нельзя было повернуть назад. Стены склепа были испещрены иероглифами, которые Пирн, Найтли и Старнс немедленно принялись расшифровывать. Они фотографировали и делали наброски прямо в этом мрачном склепе. Они нашли обычный антураж погребального культа — амулеты, свитки и канопы, а также разнообразные статуи, некоторые из золота, другие из бронзы, изображающие Харнабиса и его приближенных. Но Харнабис был изображён не как человек с головой насекомого, а как огромный богомол с бесчисленными конечностями и жвалами, и огромными насмешливыми глазами.

— В канопах обычно хранятся внутренние органы умерших, но в гробницах Эт-Ка-Сераписа содержались насекомые, — сказал он. — Огромные мумифицированные насекомые, которых мы не смогли идентифицировать. Те же самые, без сомнения, что вы нашли на месте преступления. Пока Пирн, Найтли и Старнс расшифровывали погребальные иероглифы и начинали бледнеть от увиденного, Браун, Густавсон и я нашли саркофаг. Он был установлен в прямоугольном углублении, вырезанном в полу. Это был не красивый и не богато украшенный гроб, а простой гроб из какого-то блестящего черного дерева, который после стольких лет все еще блестел, стоило вытереть с него пыль. Мы сломали печать и наружный воск, сняли крышку, и там оказалась мумия Эт-Ка-Сераписа. До нас донеслось зловоние — запах древних смол, мазей и солей, и всё это содержалось в газообразном и мерзком испарении, от которого я чуть не потерял сознание. На мумии была золотая маска — богомола или кого-то, похожего на богомола, — которая напоминала лицо Эт-Ка-Сераписа. Мы осторожно сняли её, изучая труп в свете фонарей. Это было сморщенное коричневое существо, завернутое в обесцвеченное полотно. Приток свежего воздуха уже брал свое. Нам нужно было действовать быстро, но после того, что мы увидели… ну, мы боялись прикоснуться к этой штуке.

— Что вы увидели? — спросил я.

Бернем затянулся сигаретой, дрожа всем телом.

— Это лицо… да, оно было высохшим и походило на старую кору, на маску какого-то племени, вырезанную из тикового дерева, но из глазниц вылетали жуки и мухи. Они полились из мумии и поползли по стенкам ящика. Они никак не могли оставаться там живыми в течение сорока столетий, и все же мы видели, как они ползли и поднимались в воздух от этой мертвой твари. Браун начал злиться. Злиться на страх, поселившийся в нас; злиться на саму идею сверхъестественных проявлений. Он вытащил перочинный нож и разрезал эти обертки, и я клянусь вам, что мумия истекла кровью; что кровь — черная и отвратительно пахнущая — вытекла из этой раны, и оттуда исходил запах разлагающейся плоти. Мы увидели его, ощутили… А потом он исчез. Только испачканная простыня напоминала о его существовании. А внутри этой мумии? Насекомые. Те самые — огромные, похожие на саранчу насекомые, которых вы видели в комнате Брауна. Десять-двенадцать сантиметров в длину, скелетообразные, с большими прозрачными крыльями и злобными пустыми глазницами в голых черепах.

Дальше Бернем не смог продолжать.

Я не мог его винить. Я сидел в его захламленном кабинете и почти ощущал запах сухости этой могилы, пряностей и останков. Слышал жужжание мух. Но затем он продолжил, и история, которую он рассказал, была не из приятных. В ту ночь в долине бушевала песчаная буря, и где-то во время нее туземцы-носильщики исчезли. Исчезли или сбежали. Буря бушевала в течение нескольких дней, заметая раскопки и запирая людей в палатках. Густавсон умер первым. За ним — Пирн. Их обоих нашли превращенными в мумии. Что-то пришло ночью и забрало их обоих, превратив в пыльные предметы, которые разваливались при прикосновении. Найтли потерял рассудок и выбежал в бурю. Остались лишь Браун, Бернем и Старнс.

— Мы остались в палатке, и в ту ночь прилетели насекомые, — сказал он, и от ужаса у него застучали зубы. — Мы слышали, как они ползали и жужжали снаружи палатки, но не могли попасть внутрь. Мы держали их на расстоянии из-за единственного артефакта, который взяли с собой из гробницы.

Он достал его из кармана пальто. Это была часть диска, сделанного из камня. Судя по тому, что я видел, на нём было изображено лицо богомола, о котором он говорил, окруженное десятками насекомых, очень похожих на тех, что мы нашли в комнате Брауна. Я уже видел нечто подобное раньше, когда обыскивали трупы Брауна и Старнса. У них обоих были похожие артефакты.

— Печать Харнабиса, — пояснил Бернем. — Она прогнала рой, защитила нас от судьбы остальных. На следующий день разразилась буря, и мы, не теряя времени, выбрались из Египта. Мы расстались в Нью-Йорке — Браун, Старнс и я, — но прежде чем разойтись, мы разломили печать на три части, чтобы каждый получил по кусочку. В случае неприятностей мы находили друг друга и снова отгоняли этих тварей, складывая кусочки вместе. Да, офицер, вы, вероятно, думаете, что я сумасшедший, и вы не слишком далеки от истины. Но мы осквернили гробницу Эт-Ка-Сераписа, и теперь слуги Харнабиса, крылатые мертвецы, ищут нас. Я был недостаточно быстр, чтобы спасти Брауна или Старнса. Но если я смогу получить другие части амулета, я не умру, как умерли они — наполненным этими мерзкими ужасами…

Это была совершенно сумасшедшая история.

Может быть, я верил чему-то из этого, а может быть, я не верил ничему. Я никак не мог решить. Я решил, что отвезу его в участок и принесу ему две другие части амулета из комнаты вещдоков. Это ведь не навредит? Таким образом, по крайней мере, он не будет впадать в еще большую истерику, чем сейчас. Мне это показалось разумным планом, и он не возражал. Все это было выше моего понимания. Господи, я же полицейский, что я знаю о египетских проклятиях и всём прочем?

— Но кто прислал тот ящик? Тот саркофаг с жуками? — спросил я Бернема.

Он пожал плечами.

— Даже не представляю. Члены уцелевшего культа Харнабиса? Посвященные? Кто знает?

— Ладно, идём, — махнул я рукой.

Снаружи ночь была темной и ветреной, в воздухе чувствовался намек на скорый дождь. Мы бок о бок пересекли кампус и вышли через ворота на Черч-Стрит. Никто из нас не проронил ни слова. Мы прошли мимо "Любовного Гнёздышка", направляясь к телефонной будке на Гаррисон-сквер. У меня снова возникло это чувство, это ползание внутри, но я не понимал, было это из-за рассказанной истории или потому, что я чего-то ждал. В глубине души я просто не верил, что все это закончилось. Хотел, но не верил. И снова мое чутье меня не подвело.

В полуквартале от телефонной будки Бернем схватил меня за руку; его лицо было бледным и застывшим.

— Что такое? — спросил я.

— Слушайте, — сказал он мне надтреснутым голосом. — Слушайте.

Сначала я подумал, что надвигается гроза, потому что именно так это и звучало — низкий, непрерывный, нарастающий грохот. Но по мере того, как он нарастал, я слышал, что он становится гудящим, все более громким, пока здания вокруг меня, казалось, не задрожали, и мне пришлось закрыть уши.

Да, они приближались.

Крылатые мертвецы.

Слуги Харнабиса.

Они поднимались над крышами массивным чёрным роем, который заслонял звезды над головой. Бернем закричал и попытался убежать, но они набросились на него, как саранча на поле. Люди выходили из дверей на шум, и быстро забегали обратно. Я просто стоял, замерев, испуганный и потрясённый. Рой обрушился вниз жужжащим черным ветром, бурлящим вихрем крыльев и маленьких черепообразных мордочек. Они ударились в меня и сбили с ног. Я чувствовал, как они покрывают меня, как одеяло, покусывая, жужжа и гудя, наполняя мою голову ужасным шумом, и я подумал, что сойду с ума.

А Бернем… Господь милосердный. Они покрывали его кипящей, жужжащей, извивающейся массой, проникая в него, заражая его. Я видел, как он пару раз вскакивал на ноги, словно изорванное, визжащее пугало. Крылатые мертвецы рвали его, как жужжащие пилы, раздирая, прокалывая, пили, чавкали и сосали. Затем он снова упал на асфальт, и десятки насекомых вылетели из его рта гудящим черным облаком. Они выходили из его глаз и выталкивались из ноздрей, выползали из дыр, которые сами и просверлили в нем. Словно дятлы, сверлившие древесину в поисках сочной личинки.

А потом… Потом они рассеялись. Большинство улетело обратно в небо, а те, что остались, просто высохли и превратились в пепел, который покрыл улицы.

Бернем лежал в трёх метрах от меня.

Он застыл, как старое, разрушенное термитами дерево — сухое, мёртвое и крошащееся. Мне ничего не оставалось делать, кроме как вызвать патрульных. Затем дело перешло к окружному прокурору, и поднялась невообразимая шумиха. Но я понимал, что теперь всё, наконец, закончилось. Это дело началось в проклятой гробнице в Египте и завершилось здесь, на улицах Аркема. Я ничего не мог ни сказать, ни сделать. Я никому не рассказывал ни о Бернеме, ни о том, что он мне поведал. Он оказался просто ещё одним любопытным мумифицированным трупом, который заставлял людей коронера чесать в затылках.

После этого я взял отпуск на две недели и поехал на юг, где тепло и солнечно, где можно напиться и забыться. Когда я вернулся, никто особенно не распространялся о произошедшем. Окружной прокурор упрятал дело в глубокий подвал, и только Господь помог бы тому, кто решился бы откопать этот случай.

Но никто и не собирался.

Всё это случилось давным-давно, но и по сей день я не выношу насекомых. Мухи сводят меня с ума. От кузнечиков у меня мурашки по коже бегают. А летом, когда начинают летать муравьи, меня едва можно вытащить из дома. Раньше я думал, что прошлое интересно вспоминать, но сейчас понял, что прошедшие годы — это то, что ты изо всех сил пытаешься забыть. Есть двери, которые не стоит открывать, и шкафы, в которые не нужно заглядывать. Ибо есть вещи, которые не могут убить даже сорок прошедших веков.

Перевод: Карина Романенко

Они отправились в Аркем. В этот очаг заразы. В бурлящий котёл перешёптывающихся теней и запретных знаний. Это один из самых священных трудов, посланных нам Отцом нашим — наречение ведьмы. Связывание и очищение ещё одной богомерзкой языческой колдуньи. Накладывающей заклинания, призывающей демонов, сбивающей с пути истинных верующих и создающей кукол для чародейства. Ослепляющей глаза и пожирающей души. Морщинистой карги, проповедующей Старую религию и превращающей непорочность в гниль. Нет, Мэтью Старк и его напарник пока не знали имя обвиняемой, но они точно знали, что она — как и все ведьмы — была расползающейся опухолью в мире господнем.

Опухолью, которую сегодня они, несомненно, вырежут.

Они остановились на вершине холма с видом на город; их лошади нервно заржали при виде того, что им открылось сверху.

— Чувствуешь это место, Мэтью? — произнёс Томас Лич, натягивая повод, чтобы успокоить своего коня. — Чувствуешь, как оно проникает в тебя, как чума?

Мэтью Старк сидел на коне, прищурив серые, жестокие глаза и поправляя островерхую шляпу с пряжкой. У него были длинные тусклые волосы, ястребиный нос и бескровное суровое лицо. Вокруг привычно скривленного рта уже прорисовались морщинки, и сейчас он тоже морщился, испытывая отвращение к увиденному. Он перебросил струящийся чёрный плащ через плечо.

— Чувствую ли я? О да, чувствую, мистер Лич. Словно червь пожирает мои внутренности. Более того, я слышу этот запах: запах порчи и богохульства. Они прижились здесь, а теперь начали гноиться.

— Если бы у Короны была хоть капля здравого смысла, они бы приказали сжечь дотла этот рассадник чумы и дьявольщины. И я, мистер Лич, был бы только счастлив бросить первый факел в этот костёр.

— И я был бы на твоей стороне, как и всегда, — произнёс Лич, аристократично склонив голову.

Старк сжал рукоять своего меча; ему нравилось чувствовать ладонью его холод.

— Посмотрите вниз, мистер Лич, разве вы не ощущаете гнилость этого ведьмовского места? Нет, Аркем — не город, не деревня. Это гниющая кроличья нора, крысиная дыра.

И действительно, так Аркем и выглядел.

Кучей разваливающихся, прогнивших домиков, почти касающихся друг друга крышами, разбросанных хаотично по городку и перемежающихся узкими улочками и тропинками. Над линией горизонта возвышались искривлённые флюгеры, покосившиеся шпили крыш и раскрошившиеся дымовые трубы. Всё казалось неправильным, деформированным, геометрически нарушенным… Словно Аркем был построен в насмешку истинным верующим — разросшийся на некой общей могиле бледный грибок, тянущий свой мицелий в разные стороны. Невозможно было отделаться от мысли, что некогда эти дома стояли ровно и симметрично, но потом сгрудились вместе от невыразимого ужаса.

Лич считал, что это очень напоминает тесные средневековые трущобы в Центральной Европе.

— Едем, мистер Лич, — произнёс Старк. — Отправимся в это змеиное логово и разберёмся со всеми делами.

Перед ними открылся город, и они вошли внутрь него, поглощённого чудовищем и ставшего с ним единым. Они двинулись по извилистым мощёным улочкам; стук копыт коней отдавался громким эхом от заросших мхом стен домов и разваливающихся бурых остроконечных крыш. В городе воняло затхлостью и гнилью, как из сундука с давно хранимыми вещами. И чем ближе они подъезжали к центру города, тем удушливее становился смрад. Да и сама атмосфера была гнетущей: дома возвышались по обеим сторонам дорог, как надгробные плиты, прижатые друг к другу настолько тесно, что между стенами могли еле-еле разминуться двое. Всё это, несомненно, угнетало.

Они ехали по дороге, и вслед им из-за грязных ставней смотрели бледные лица. Седые старики и замызганные дети взирали через арочные дверные проёмы. Сгорбленные лавочники наблюдали из-за пыльных сводчатых окон. Похоже, незнакомцы были редкостью в этой деревне.

Старк знал, что Аркем уже давно был местом мрачных шепотов, теней и отвратительных тайн. Он был там во время судебного процесса над ведьмами в 1692 году. Тогда несколько загадочных происшествий, начиная от мора скота и заканчивая исчезновением детей, привели к аресту Кезии Мейсон и других членов жуткого аркемского Ковена Ведьм. После того, что Старк узнал во время суда над Мейсон и из материалов дела, ничто, увиденное в этом городе, уже не сможет его удивить. Он знал нечестивые тайны, скрытые под крышами этих домов… Знал, какие отвратительные обряды проводятся в запертых подвалах, и какой ужас скрывается на заколоченных чердаках.

Аркем говорил о бедности, отчаянии и бесплодных попытках наладить существование.

Крысиная дыра. Ни больше, ни меньше.

Открылась дверь аптеки, и на порог вышел пожилой мужчина, взирающий на всадников через квадратные стёкла очков. На нём были зелёные панталоны и плащ, а ярко-красный вязаный колпак почти надвинут на глаза. Он что-то пробормотал. Всадники не расслышали.

— Утро доброе, друг мой, — произнёс Мэтью Старк, останавливая коня и приподнимая шляпу. — Не сопроводите ли нас к городской тюрьме? У нас там дела.

— Так это вы? Вы ищите ведьм? — спросил старик.

— Да, — широко ухмыльнулся Старк, и было видно, что подобная мимика для него непривычна.

— Мэтью Старк из Провиденса, охотник на ведьм, назначенный Его Величеством. А это мой коллега, мистер Лич.

— К вашим услугам, сэр, — кивнул Лич.

Старик не выглядел удивлённым или, тем более, обрадованным. Его нижняя губа задрожала, а брови нахмурились. Но в остальном он ничем не показал своё отношение к новостям.

— Что ж, Мэтью Старк, охотник на ведьм и палач, вы здесь для того, чтобы получить признание от Гуди Мапл, да? Только сдаётся мне, если она и не ведьма, то вы сделаете её таковой. Сегодня вас ждёт улов, да? Только я, как добрый христианин, запру дверь и закрою окна. Тюрьма находится на Хай-Лейн, по которой вы сейчас и едете. Доброго вам дня, охотник на ведьм.

Старик сплюнул под ноги, повернулся и поспешил вниз по переулку, ворча на ходу и сравнивая Старка и подобного ему с копошащимися в гниющем мясе червями.

Лич рассмеялся.

— Не стоит веселиться, мистер Лич, — произнёс Старк. — Именно благодаря мне вы ходите на свободе.

— Конечно, мистер Старк, — кивнул Лич, пытаясь за широким рукавом скрыть снисходительную улыбку. — Вы прекрасный человек и христианский святой, мистер Старк, и я буду спорить с каждым, кто скажет иначе.

Старк сжал бока коня коленями, и тот пошёл вперёд. На лице охотника на ведьм застыло недовольное выражение, гораздо больше подходившее его внешности. А почему должно быть по-другому? Ведь в зловещей работе охотника на ведьм нет ничего весёлого.

Чем глубже они пробирались в Аркем, тем больше тот раздражал. Каждое строение, будь то склад или жилой дом, или конюшня — всё было однообразно серым и разваливающимся. Навесы крыш трёхэтажных домов касались двухэтажных, их дымоходы соприкасались друг с другом, как старые, идущие в обнимку приятели. Сложно было сказать, где заканчивался один дом и начинался другой. Дома скрывались за домами, и единственный способ проехать через них — по извилистым, мощёным булыжником улочкам и через арочные проходы с крошащимися каменными ступенями. С точки зрения архитектуры Старк видел раздражающую мешанину противоречивых стилей: двери с планками и ступенчатые фронтоны, как в Голландии, каркас из полукруглых брёвен и застеклённые окна времён эпохи Тюдоров, готические арки. И всё это смешалось воедино со скучной средневековой прямоугольной расстановкой домов и простотой эпохи короля Георга. И это было только начало. Намётанный глаз сразу примечал элементы эклектики колониального стиля, готические островерхие крыши, французские ставни внахлёст, слуховые мансардные окна, открытые стропила и крыши со шпилями. Жуткая смесь различные стилей, словно архитекторы и сами не знали, как должна выглядеть в итоге их работа, поэтому город выбрал сам свой вид: замкнутый, злобный и скученный, как трущобы.

Старк не был в Аркеме двенадцать лет, но за это время здесь ничего не изменилось. Он до сих пор ощущал стелющиеся тени и зловоние от реки. Самые худшие слухи здесь оказывались правдой, а то, что должно было скрываться во мраке, ходило при свете дня.

Наконец, они добрались до тюрьмы и спешились. Во дворе находились необходимые приспособления: позорный столб, колодки, ножные кандалы. И судя по внешнему виду, всё это часто использовалось. Их приветствовал городской судья, мистер Купер, и его вид заслуживал отдельного описания. Это был излишне изысканный франт в расшитом красном бархатном камзоле с широким кружевным бантом на шее, в шёлковых лосинах и белом пышном парике под алой треуголкой. И никакая пудра и одеколоны не могли скрыть вонь его немытого тела.

— Утро доброе, джентльмены, и добро пожаловать в Аркем. Должен вам доложить, господа, что в нашем городе обитает древнее мерзкое зло, — он нервно осматривал улицу, словно боялся, что за ним подглядывают, а разговор подслушивают. — Но прошу вас, входите, входите! Подальше от этой гадкой сырости! Мне кажется, над улицей стелятся противные испарения! Входите! Входите! И тогда я введу вас, мистер Старк, в курс дела.

— Конечно, — ответил Старк, — как скажете.

Лич улыбнулся и кивнул.

Купер повёл их мимо конторы городского маршала в тюрьму через каменный тоннель, в котором с потолка постоянно капала вода. Они прошли мимо нескольких полностью зарешёченных дверей с валяющимися за ними охапками грязного сена. В подобных местах запах гнили, фекалий, крови и мочи был обычным делом. Купер не обращал внимания на запах, постоянно прижимая к носу и рту надушенный платок. Купер пояснил, что городской маршал сейчас отсутствует, но к вечеру обязательно появится. И тогда, можно надеяться, Мэтью Старк получит признание.

Купер завёл их через массивную железную дверь в просторную залу с каменными стенами. В ней было холодно и сыро. Старуха с сальными седыми волосами была подвешена за запястья на прикрученных к стене кандалах. На ней был грязный, рваный лиф платья и нижняя юбка.

Старк снял плащ, оставшись в чёрном жилете, и сложил на груди руки.

— Это и есть ведьма? — спросил он.

Купер кивнул.

— Ведьма. Это мерзкое существо зовут Гуди Мапл. Мы истязали её кнутом, она побывала на дыбе, "кресле допроса" и "стуле ведьмы". Дважды её топили в воде, но не добились ни капли признания.

Старк улыбнулся.

— Приспешников Cатаны часто приходится долго убеждать. Идёмте, мистер Лич, зададим ей несколько вопросов.

Купер снова прижал ко рту платок.

— Молю господа нашего, чтобы вам удалось добиться признания. Эта ведьма и её родичи встречались в заброшенном овраге позади Медоу Хилл и там общались с дьяволом. Вскоре на поселение пало проклятие: люди покрывались странными волдырями, посевы высыхали, а скот вымирал. Люди говорили, что именно Гуди Мапл стоит за этим. Именно она объединилась с самим сатаной!

Лич еле сдерживал смех от высокопарных речей.

Старк подошёл к женщине, схватил её одной рукой за подбородок и грубо сжал.

— Вы признаётесь, леди? Признаётесь в напастях, которые создали, и стихиях, которые призвали своими богопротивными ритуалами?

Из уголка рта женщины стекла струйка слюны. Её жестоко избивали и пытали, но глаза её по-прежнему горели ярким, обвинительным огнём.

— Не признаюсь. Я истинная христианка и буду исповедоваться только Ему.

— Старая похотливая сука, — прошипел Лич, потрескивая костяшками пальцев. — Может, хороший удар развяжет ей язык?

Но Старк остановил его, вскинув руку.

— Послушай меня, Гуди Мапл, колдунья и еретичка. Послушай, что я скажу: все добрые жители Аркема считают, что ты ведьма. Теперь ты признаешься?

— Гори в аду с такими же, как ты, охотник на ведьм.

Старк лишь кивнул.

— Прекрасно. Разденьте её, мистер Лич, не слишком нежничайте. Найдите нам "метку дьявола". Найдите "ведьмин сосок".

Купер вновь надушил платок.

Лич закатал рукава камзола. Он дважды ударил Гуди Мапл о стену, а затем ножом разрезал ей лиф. Он быстро, с видимой сноровкой раздел её и ударил по лицу, когда она осмелилась назвать его свиньей.

— Итак, Гуди Мапл… — бескровное лицо Старка окрасилось румянцем от возбуждения. — Ты признаёшься? Признаёшься перед лицом Господа нашего Иисуса Христа? И не лги нам, леди, ведь мы знаем, кто ты, и знаем о твоих чарах.

Пожилая женщина задрожала, и из глаз её побежали слёзы.

— Зачем вы меня мучаете? Что я совершила?

— Хватит, женщина, хватит! — скривился Старк. — Ты и сама знаешь! Я нарекаю тебя, Гуди Мапл. Нарекаю тебя ведьмой!

Лич приступил к работе, выискивая на её бледном, напряжённом теле "метки дьявола". Он осмотрел подмышки, спину, обвисшую грудь и промежность. Он даже заглянул в её волосы и несколько раз ткнул деревянной палкой в анальное отверстие.

— Нет меток, мистер Лич?

— Нет. Даже пятен никаких.

Старк был непреклонен.

— Я такое видел неоднократно. Эта ведьма, мистер Купер, посредством своей мерзкой чёрной магии смогла свести свою метку.

— Так она ведьма?

— Без сомнений, сэр.

Лич продолжил искать, а Старк пытался убедить Гуди Мапл сознаться, чтобы им больше не пришлось причинять ей боль, которая, как он уяснил за годы своей работы, была единственным языком, который понимала ведьма. Но женщина не признавалась, и им ничего не оставалось, как приступить к «испытанию иглой». Лич достал из кармашка четыре серебряные иглы различной длины, проверил их остроту и кивнул Старку.

— Приступим, — произнёс охотник на ведьм.

Лич начал втыкать кончики игл в тело пожилой женщины. Из проколов выступали лишь крошечные капельки крови, но агония была ужасной. Гуди Мапл корчилась и кричала, извивалась и плевалась, её глаза закатывались от боли, пока Лич колол её грудь и живот, бёдра и поясницу, уделяя особое внимание наружным половым органам. Затем он принялся за подошвы стоп и продолжал, пока женщина чуть не потеряла сознание от напряжённого крика.

Когда он закончил, она повисла на кандалах в полубессознательном состоянии, и её кожу усеивали два или три десятка кровоточащих колотых ран. Её глаза остекленели, а уголок рта часто нервно дёргался.

— Да, она кричит, как женщина, но она не женщина, — произнёс Старк, плеснув ей в лицо холодной водой, чтобы привести в чувство.

— Она… Она истекает кровью, мистер Старк, — прошептал Купер, готовый вот-вот свалиться в обморок. — Как и я, и вы…

— Не обманывайтесь её чарами и колдовством, сэр. Она дитя великого обманщика и плута, самого Cатаны. Он изменил её естество, чтобы все её раны кровоточили, как у людей.

Старк приблизился к женщине, замерев в десяти сантиметрах от неё.

— Хватит притворства, ведьма! Ты признаёшься? Признаёшься перед лицом Господа?

— Я… Я ничего не делала, — выдавила Гуди Мапл. — Ты и твои люди мучают меня без всяких на то причин. Я не признаюсь! Не признаюсь!

— Что ж, мистер Лич, "испытание иглой" было лишь подготовкой… Приступайте к "испытанию солью".

Лич тщательно вытер иглы и спрятал их. Он достал из сумки кристаллическую каменную соль. Напевая под нос песенку про покойника, он начал втирать соль в раны женщины. Она выгнулась и завизжала.

— Тише, тише, старая плутовка, — прошептал он, растирая покрасневшую и воспалившуюся плоть. — Тебя искололи, а теперь надо посолить и поперчить, чтобы сочное мяско было готово к огоньку.

— Теперь признаешься, ведьма? — спросил Старк. — Да или нет? Или дьявол связал тебе язык? Не стоит, леди, не стоит! Мы знаем о твоих чарах и заклинаниях, это факт. Признай себя ведьмой и назови своих единомышленников, чтобы мы могли прекратить твою агонию. Ну что, ведьма? Что скажешь?

— Я скажу "нет", ублюдок! Я скажу "нет"!

Гуди Мапл плакала, но, несмотря на бесчисленные синяки, раны и содранную кожу, стойко и мужественно смотрела в глаза своему палачу.

— Ведьмы? Чушь! Я не колдунья! Это ты колдун! Ты готовишь для меня петлю, но это именно ты общаешься с Древними Богами! Я знаю тебя, господин Старк! Я нарекаю тебя, Мэтью Старк! Нарекаю тебя колдуном!

— Ты, ведьма? Ты нарекаешь меня?

Женщина забормотала под нос молитвы.

— Подготовь жаровню, мистер Лич. Если она ведьма, её плоть начнёт таять, как воск. Растопим её плоть!

Лич кивнул, вытирая пот со лба. Он решил, что Гуди Мапл была самой занимательной ведьмой на его памяти. Очень редко допрос заходил так далеко. Да, она была сильной и стойкой. Может, она и вправду была ведьмой… Он разворошил угли в жаровне и принёс раскаленные щипцы. Этим он наслаждался, пожалуй, слишком сильно. Ничто на божьем свете не реагировало на огонь так прекрасно, как человеческая плоть. Специалист мог жечь свою жертву несколько дней подряд, не причиняя ей при этом существенного физического вреда, но боль была такой нестерпимой, что обвиняемых часто покидал разум, пока тело ещё было готово терпеть издевательства.

— Признайся, ведьма! — настаивал Старк.

Но она отказывалась вновь и вновь.

— Прижигай! — отрывисто скомандовал Старк.

Лич усмехнулся и прижал пылающий уголёк к покрасневшей, отёкшей коже Гуди Мапл. Ему нравилось наблюдать за шипением и пузырением кожи. Часто, когда обвиняемые уже выдыхались от предыдущих пыток, прижигание открывало в них второе дыхание. Да, раскалённое железо заставляло их вертеться, подпрыгивать и приплясывать. Однажды Лич стал свидетелем того, как молодая девушка в агонии выдернула вмурованные в камень оковы. Но Гуди Мапл была на такое неспособна. Нет, она пыталась: дёргалась, визжала и вырывалась как молодая семнадцатилетняя девчонка. Вскоре смрад жжёной плоти и волос перекрыл запах гнили, царивший в подвале.

Мистер Купер упал в обморок. Лич рассмеялся, сжимая в руках раскалённые щипцы с прилипшими к их браншам кусочками почерневшей, дымящейся плоти. Гуди Мапл вновь отключилась, поэтому Старк опять плеснул ей в лицо воды, пока она не открыла глаза и не сфокусировала на нём взгляд.

— Ты признаешься? — спросил Старк.

— Катись к чёрту, охотник на ведьм! Катись к своей шлюхе матери! И оставайся и дальше в том дерьме, из которого ты на свет вылез!

— Да… Слышишь, мистер Лич, как она теперь заговорила? Сидящие в ней демоны, наконец, дали о себе знать и вышли на передний план. Мы больше не будем терять ни секунды! Готовьте "колыбель"…

Двадцать минут спустя Гуди Мапл была запеленута в серую холщовую ткань, которую подвесили на цепи на почерневшей закопченной балке под потолком. Это называлось "Колыбель ведьмы", и раскачивали её Лич и Старк. Купер уже пришёл в себя, хотя лицо его по-прежнему было отвратительного бледно-зеленоватого оттенка от запаха крови и жжёной плоти. Старк раскручивал мешок с Гуди Мапл, вращая его и вызывая у жертвы сводящее с ума головокружение. Они вращали её больше получаса, пока она не перестала всхлипывать. Лич время от времени проверял, жива ли женщина, ударяя по мешку железным прутом.

Наконец, её высвободили из мешка.

Но её мучения вряд ли были на исходе.

На протяжении всего дня её били, жгли, сдирали кожу и рвали плоть щипцами, пока Старк и его мальчик на побегушках Лич искали демонов внутри несчастной жертвы. Она прошла пытки винтов и зажимов, "испанского сапога" и "железного башмака". Её подвешивали за голени и кисти, прижигали углями, дробили кости запястий и лодыжек. Затем её заставили ползать по кругу, истекающую кровью, пока она, в конце концов, не потеряла сознание и не провалилась в спасительное небытие.

Где-то в середине всего процесса Купер извинился и вышел, а когда вернулся, лишь спросил:

— Ну что?

— Она призналась, — произнёс Старк, тыкая носком сапога в отёкшее, кровоточащее, обожжённое тело Гуди Мапл. — Она назвала своего покровителя. Его зовут Гобблтод, и с его помощью она практиковала свои мерзкие чары на добрых жителях этого города.

Лич хихикнул.

Купер тяжело сглотнул.

— Значит…

— Да, мистер Купер, она, несомненно, ведьма. И сегодня вечером мы предадим её огню, чтобы спасти душу несчастной от грязи и скверны, — произнёс Старк. — Приставьте к ней охранника. С крепким желудком и благочестивой душой. Не сомневаюсь, что демоны внутри неё попытаются выбраться и укрыться в тенях!

Купер пообещал, что найдёт нужного человека.

Старк посмотрел на обвиняемую и криво усмехнулся.

— Мы отбили, размягчили, приправили и обварили мясо ведьмы. Теперь, мистер Лич, оно вполне готово для вертела…

Гуди Мапл отвели на холм, с которого открывался вид на Аркем. В домах вы бы не увидели ни единого огонька, ибо все жители города собрались на месте казни, пили, проклинали ведьму и кричали. К высокому, высохшему дубу была цепями прикована лестница, и к ним длинными ремнями привязана женщина. Эти ремни целый день вымачивались в особом составе, благодаря которому теперь они были устойчивы к пламени. Вокруг Гуди Мапл набросали столько дров и хвороста, что они скрывали женщину до пояса. А под хворостом заранее рассыпали порох.

— Сегодня вечером, — сказал Старк собравшимся на холме верующим, — мы возвращаем дьяволу то, что принадлежит дьяволу, и отдаём Господу нашему то, что его по праву.

— Да! — выкрикнула совсем пьяная женщина в толпе. — Предадим эту дерзкую суку огню!

— Дотла! Сожжём дотла! В костёр! Пусть узнает, каково пламя ада! — закричали другие.

— В огонь её, в огонь! — скандировала толпа.

Люди превращались в огромное неконтролируемое стадо. Многие из них были пьяны, а некоторые хотели хорошенько с кем-нибудь подраться. Если охотник на ведьм сегодня не развлечёт их сожжением ведьмы, то взамен на костёр отправятся они с Личем. Старк практически мог осязать исходящую от толпы поглощающими волнами жажду чьей-нибудь смерти. Мужчины. Женщины. Даже дети. С широко распахнутыми, горящими глазами и стекающей по подбородку слюной. Они тратили свои жизни на тяжёлый, нудный, монотонный труд. В них не осталось надежды и сострадания к ближним. Они считали Гуди Мапл причиной их грязной, голодной, несчастной жизни. Это она убивала их младенцев в колыбелях, она отравляла воду в колодцах, портила посевы и домашний скот. И не важно, была она ведьмой или нет. Она была лишь символическим агнцем, которого нужно было сжечь.

— Рождённое в огне, — прокричал Старк, — огонь и поглотит!

Лич поджёг порох и отошёл назад.

Толпа тотчас замолкла, и Старк ощутил, как все задержали дыхание, как единый организм, и в ожидании и предвкушении приоткрыли рты. Порох вспыхнул жёлтыми, рыжими и алыми языками пламени и охватил трут и хворост, распространяясь на поленья и глодая дерево. Столбы дыма поднялись в небо. Мрачная ночь превратилась в яркий день. Языки костра напоминали огромные лепестки редкой орхидеи. Пылающие, яркие, горящие. Они лизнули сперва дерево, затем ведьму. Оба пришлись им по вкусу. Гуди Мапл начала метаться, ощутив жар. Огонь коснулся её тела и поджёг волосы. Её глаза вылезли из орбит, рот искривился в крике, зубы прокусили собственный язык, и на губах запузырилась кровавая пена. Кожаные ремни заскрипели, когда каждый мускул женского тела пытался справиться с ними. Жуткая агония разрушала разум. Её вырвало, на лице появлялись пузыри от ожогов, которые увеличивались, затем лопались, и на их месте появлялись новые. Она кричала дико, безрассудно, безумно, как животное под ножом мясника. Пальцы превратились в тлеющие палочки. Лицо почернело, раздулось, а потом с громким хлопком спалось, как проколотый шарик. Глаза кипели в глазницах и, в конце концов, лопнули с шипящими брызгами.

Дымящееся, обгоревшее тело дёрнулось в последний раз и затихло.

Когда огонь опал, добрые жители Аркема начали расходиться. На холме осталось лишь почерневшее пугало, висящее на обугленной лестнице. Жители Аркема вернулись к своей тоскливой жизни, и вскоре на холме остались лишь Мэтью Старк и Томас Лич, оглядывающие результат своих трудов.

— Они ушли, — произнёс Лич. — Да будут они все благословенны!

Старк ухмыльнулся, и это было жутким зрелищем.

— Ага, теперь можем приступить к работе. Ведьмовское мясо было хорошо прожарено и иссушено? Тогда призовём Его, и пусть Он примет нашу жертву.

Старк вытащил книгу в кожаном переплёте, и они принялись скандировать строки до тех пор, пока на них не упала тень темнее самой ночи. Она принесла с собой смрад мертвечины. Фигура зависла над поджаренным, покрытым копотью телом Гуди Мапл. Сначала фигура была бесформенной, но со временем начинала приобретать очертания. Кем бы оно ни было, сейчас оно раскинуло чёрные блестящие крылья, как у летучей мыши. Плотоядное, костлявое, с длинными острыми когтями и зубами, а вместо головы — огромный живой череп со сверкающими алыми глазами. Не мудрствуя лукаво, зверь оторвал тело Гуди Мапл от лестницы и поднялся с ним в ночное звёздное небо. Он исчез в темноте — крошечное пятнышко во всём Млечном пути. Они слышали, как оно жевало свою жертву, отрывая мясо от костей и обгладывая обугленные суставы.

— Да. Мы принесли жертву, и он её принял, — прошептал Лич.

Только сейчас они посмели открыть глаза, зная, что им запрещено смотреть на тёмного безымянного владыку, которого они призвали запахом жареной ведьмовской плоти и древними заклинаниями.

— Теперь едем, — кивнул Старк. — Наша работа — наказ самого Господа, и мы его выполнили. Благодарим тебя, Владыка наш, за пищу и воду, за милость твою, и да будет наше дело благословенно во веки веков!

— Аминь, — закончил Лич.

Они вскочили на коней и поехали прочь от Аркема. Будут и другие ночи, и другие ведьмы, ведь чрево их Владыки всегда пусто и жаждет пищи.

Хвала Господу.

Я познакомился с Говардом Керликсом в пиццерии неподалеку от кампуса.

Учитывая тему моего маленького рассказа, мне хотелось бы рассказать, что мы встретились в мрачном готическом доме в пустынном, кишащем крысами районе неподалеку от пристани. Ну, знаете — в этаком месте диковинных слухов и невообразимой правды. Но, к сожалению, это не так. И пусть это послужит уроком нам, писакам, бумагомарателям и творческим личностям, — истинная жила искажений и снедающего ужаса глубже всего течет в самых прозаических местах. Керликс сам мне позвонил. Не хотите ли вы, — спросил он, — узнать о связи между теоретической физикой и древней, запрещенной книгой ведьм XII века?

Конечно же, я хотел.

Если я скажу вам, что меня зовут Джордж Джей Крамер, это мало что вам скажет. Но если я скажу вам, что являюсь главным редактором "Еженедельного Обозревателя", вы, возможно, поймете, в чем тут связь и каков мой интерес. "Обозреватель" — одна из тех газетёнок, которые встречаются на кассах в продуктовых магазинах. Именно над её заголовками смеются обыватели. "Студентка колледжа изнасилована снежным человеком: она утверждает, что это любовь". Или "Элвис — пасынок Гитлера? Новые шокирующие доказательства!" В общем, вы всё поняли. Именно там вы видели истории о беременных инопланетянах и первых леди, одержимых демонами; о матерях, поедающих своих детей; о радиоактивных медузах, пожирающих океанские лайнеры, о лице Иисуса на Марсе и прочей высокоинтеллектуальной хрени… "Обозреватель" — это вам, конечно, не "Вашингтон Пост", но у нас тираж примерно в пять раз больше, чем у любой из крупнейших и самых престижных газет страны. А всё дело в том, что мы всегда ищем необычные истории. А иногда просто создаём их.

Да, мы просто их придумываем. Вы ведь всегда это знали, правда?

А иногда мы выискиваем странные заголовки, безумные происшествия и делаем из них такие сумасшедшие выводы, что у самих ум за разу заходит. Радиоактивные медузы? Японский рыбак утверждает, что видел их. Только изменим утлое судёнышко на круизный лайнер и добавим чуток радиации.

Поэтому я всегда ищу что-то, что смогу вывернуть наизнанку и подать по-особому. Я написал четырнадцатинедельную серию статей о детёныше кальмара, так что поверьте мне, если в истории есть хоть капля крови — то я её выжму.

Но Говард Керликс…

Нет, его рассказ ждал меня уже готовым, с пылу с жару, и всё, что мне оставалось — это описать то, что он мне рассказал… и последствия этого.

Керликс сидел в дальнем углу за одним из столиков, покрытых красно-белой клетчатой виниловой скатертью, со свечой в винной бутылке с плетеной сеткой вокруг дна. Наряду с игрой скрипки, все это должно было создать подлинно этническую средиземноморскую атмосферу. Но всё это напоминало Италию не больше, чем моя бабушка-еврейка.

Керликс был высоким худощавым мужчиной с вытянутым лицом, и виски его уже тронула лёгкая седина. На нем был темно-синий костюм без галстука. Ему бы идеально подошёл к костюму галстук-бабочка, да и сам он казался очень аккуратным, педантичным и безупречным. Из тех мужчин, которые могут пролить соусник себе на брюки и сделать вид, что так и нужно. На нем были диковинно большие черные очки — кажется, от Йоко Оно, — а к столу была прислонена белая трость.

— Мистер Керликс? — спросил я, хотя и сам прекрасно знал, кто передо мной. — Говард Керликс?

Мужчина кивнул.

— Присаживайтесь, мистер Крамер. Заказать вам что-нибудь? Вино? Ужин?

Я покачал головой, и он сказал, что это, вероятно, к лучшему, так как он не может рекомендовать ни то, ни другое.

Время ужина миновало, и посетителей практически не было. Я посмотрел на его темные очки, так и не осознавая, что он слеп. И в тот момент, судя по тому, как он оглядывался вокруг, я действительно так не думал.

— Прежде всего, мистер Керликс, расскажите мне немного о себе.

Мой цифровой диктофон с голосовой активацией тотчас включился.

Мужчина откашлялся и повёл рассказ. Керликс был научным сотрудником отделения электронной и оптической физики Университета Брауна и руководил там Центром рефлектометрии. Ему было сорок восемь лет, он был холост и бездетен. Он получил обе медали Мотта и Холвека за работу в экспериментальной физике элементарных частиц, а его статья "Снижение скорости света в ультрахолодных атомных газах" считалась обязательным чтением в кругах теоретической физики. И если этого недостаточно — он также был постоянным приглашенным лектором в Институте Нильса Бора в Копенгагене. Ого! Конечно, для меня, завалившего физику в девятом классе, это имело мало значения, но определенно звучало впечатляюще. Поверьте, я имел дело с кучей идиотов, поэтому регалии Керликса не оставили меня равнодушным. Говард Керликс, доктор философских и точных наук. Это было нечто.

— Впечатляет, — признал я. — Расскажите, чем вы занимаетесь в институте.

Он слегка улыбнулся, продолжая оглядываться по сторонам сквозь свои гигантские солнечные очки.

— Мы проводим экспериментальные исследования с использованием лазерного, электронного, ультрафиолетового и рентгеновского излучения, определяя фундаментальную механику, с помощью которой электроны и фотоны переносят энергию в газообразное и сжатое состояние. При этом, конечно, особое внимание уделяется нелинейным взаимодействиям света и материи.

Я почесал голову, как обезьяна, ищущая вшей.

— Ладно, позвольте, я перефразирую, док: чем вы там на самом деле занимаетесь… без всякой этой чепухи?

— Мы замораживаем свет, — сказал он.

Вот как… Как будто свет — это то, что можно налить в лоток для кубиков льда и потом подать с виски и содовой.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался я.

Он рассказал мне, что они участвовали в экспериментах с "медленным светом" в Университете Брауна. Он пояснил, что в вакууме, то есть в полной пустоте, свет движется со скоростью почти 300 000 километров в секунду. В своих экспериментах в подразделении оптической физики они замедлили скорость света до менее чем одной мили в час.

— Вы хотите сказать, что я могу обогнать луч света?

— Совершенно верно.

Что за ерунда? Я признаю, что был впечатлен, но все это не поднимет продажи газет и не напоминает статью"Джордж Буш — антихрист", которую я уже проигрывал у себя в голове. У меня не было кучи времени.

— И какое отношение замедление света имеет к древнему трактату ведьм, о котором вы говорили?

Если бы я мог видеть его глаза, то, уверен, увидел бы, что он смотрит на меня как на нечто, находящееся на одной ступеньке эволюционной лестницы с Homo habilis[27]. Возможно, так оно и было.

— Что вы знаете о свете? — спросил он.

Я ответил, что знаю, как его включать и выключать — на этом всё. Поэтому он, так сказать, просветил меня. Он сказал мне, что Солнце излучает так называемый "белый свет", в виде волн излучения в видимом диапазоне, которые наши глаза интерпретируют как цвета радуги. Эти цвета — красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый — называются видимым спектром. Чтобы предмет можно было увидеть, он должен отражать, передавать или поглощать световые волны. Но есть и другие волны — и немало — которые существуют вне видимого спектра.

— Электромагнитный спектр состоит в основном из волн, которые попадают в невидимый спектр — волн, которые мы не можем увидеть без специальных приборов, — сказал он сидящему перед ним идиоту, — и даже тогда мы не можем их рассмотреть, мы только записываем их и используем их возможности для нашего собственного использования. Но ведь это интересно, не так ли? Идея о том, что существуют огромные миры, которые мы не можем увидеть невооруженным глазом.

Он начинал меня утомлять.

— Ладно, понял, а теперь расскажите мне о замораживании света и ведьмовских книгах.

Керликс огляделся вокруг, как будто у него было рентгеновское зрение и он мог видеть сквозь униформу официанток — в основном студенток. Уголок его рта и верхнее веко слегка задёргались. Да и вообще он выглядел… испуганным.

— Вы в порядке, док?

— Нет, — ответил он, но не стал вдаваться в подробности.

Он замолчал, закурил сигарету и стряхнул пепел в пепельницу. Очень уверенно и быстро для слепого человека. Он сидел и курил, держа сигарету дрожащими пальцами. Я передвинул пепельницу, и при следующем стряхивании пепла он без колебаний её отыскал. Отлично.

— Итак, как я уже сказал, — продолжал он, — мы проводили эксперименты по замораживанию света — замораживанию волн, из которых он состоит. Мы следовали определенным путям, установленным в Стэнфорде в электромагнитно-индуцированной прозрачности. Это работает довольно просто: лазерный луч с тщательно заданной частотой светит на облако атомов и меняет его из непрозрачного, как туман, в прозрачное, как стекло, поле, чтобы через него прошел второй лазерный луч.

И таким образом они пришли к замораживанию световых волн. В основном они охлаждали атомы натрия с помощью комбинации лазеров, магнитных полей и радиоволн. Лазеры охлаждают атомы до некого подобия "оптического желе", затем лазеры выключаются, включаются электромагниты, и их объединенные поля удерживают облако атомов в стазисе. Когда облако охлаждается до 500 миллиардных градуса, оно образует конденсат Бозе-Эйнштейна — ультрахолодное атомное облако, взвешенное в вакууме и, в конечном счете, самое холодное место во Вселенной.

— Этому исследованию можно найти множество применений, — взволнованно сказал Керликс. — Квантовые компьютеры и нелинейная оптика… но нас интересовали конденсаты, образующиеся в вихревом состоянии. Когда сверх-холодный газ вращается — как вода, идущая в канализацию, — импульс замедленного света оказывается втянутым вместе с газом… извращённым, разрушенным, вывернутым наизнанку. Это очень похоже на те явления, которые происходят вблизи черных дыр. И именно в ходе этого направления исследований мы впервые увидели то, что мы назвали “зеленой материей” — своего рода сверхтекучее поле, созданное изгибом и замедлением света в вихре. Зеленая материя — это, по существу, неизвестная частота в электромагнитном спектре между ультрафиолетовым и рентгеновским лучами, своего рода линза в невидимом спектре.

— То есть?

Он посмотрел на меня сквозь темные блестящие очки.

— То есть, с помощью зеленой материи мы смогли заглянуть в невидимый спектр невооруженным глазом. Посмотреть в него и за его пределы. Подобно электронному микроскопу, мы заставляли невидимые и незаметные предметы отражать свет, чтобы мы могли их увидеть. В сущности, Крамер, мы проделали дыру между этим измерением и следующим.

Внезапно мне стало интересно.

— Другое измерение? Это поразительно! И что… что вы увидели?

— Сначала мы видели только смутные, неясные формы… потоки и импульсы, мерцающие туманы и вытянутые поля разреженного газа. Ничего твердого, ничего по-настоящему осязаемого… как будто смотришь в грязное окно. Только причудливые энергетические узоры и дрейфующие кусочки темной материи, которые напоминали мне пылинки. В лаборатории царила кромешная тьма — созданная специально для наших экспериментов, — и мы смотрели на то, во что впоследствии никто не поверит. Мы непредумышленно наткнулись на случайный ряд переменных. Если бы мы немного отошли в сторону, то ничего бы не увидели.

Он сказал, что это было похоже на религиозное переживание, как будто Моисей спускался с горы или Иисус ступал по воде. А они просто стояли в темной университетской лаборатории, потрясенные и с отвисшей челюстью. Все прекрасно понимали, что даже при самом сложном компьютерном управлении может потребоваться целая жизнь, чтобы искусственно вызвать то, на что они наткнулись по чистой случайности.

У меня пересохло во рту. Керликс, по сути, ещё ничего и не рассказал, но я уже видел перед собой шикарную историю. Бомбу. Это могло бы преобразить всё наше понимание физической науки.

— Да, — сказал он. — Это дало нам ключ. Свет был ниспровергнут, материя разрушена, время повернулось на сто восемьдесят градусов… наши приборы говорили нам об этом. Мы создали визуальную червоточину между этим измерением и тем, что лежит за ним. В нашем вихре пространство между нашей плоскостью и другой было неисчислимо — наши компьютеры не могли даже назвать это бесконечностью в квадрате — и все же, Крамер, оно было достаточно близко, чтобы мы могли его коснуться. Барьер был сломан.

— И что произошло потом?

Керликс вздохнул. Внезапно всё его возбуждение как рукой сняло. Он стал напряжённым и взволнованным.

— А потом произошёл несчастный случай…

Это случилось, когда вихревое поле находилось в стазисе. Может быть, это был несчастный случай, а может быть, кому-то из сотрудников пришла в голову блестящая идея. Это ещё предстояло выяснить. Лучшее, что они смогли установить, — это то, что вихрь был подвергнут действию гамма-лучей. И всё полетело к чертям.

Керликс схватил меня за руку и крепко сжал.

— Произошел взрыв… нет, не огромный театральный пожарище, а нечто более тонкое. Гамма-лучи — мы все еще предполагаем, что это были гамма-лучи — затопили нашу облачную камеру и каким-то образом вихрь втянул их внутрь, направив туда, где гамма-лучи не существуют в природе. Результат был похож на соприкосновение материи и антиматерии.

Керликс тяжело дышал; весь его лоск оказался стёрт, как по мановению руки.

— Раздирающий взрыв… яркая вспышка света. Даже с нашими защитными очками… он ослепил нас всех. Я никогда не видел такого света за всю жизнь… первобытный и хаотичный импульс света, который мерцал лишь мгновение цветами, которые я не мог идентифицировать. Но я помню, как думал, когда он прожигал мое зрение, что это был свет творения, древняя Искра первичного космического поколения. Может быть, холодный синтез. То самое, из чего рождаются звезды. Рука Всевышнего…

У Керликса перехватило дыхание. Мне пришлось заказать графин вина, потому что официантки смотрели на нас как-то странно и, возможно, гадали, когда же мы освободим столик. Но к этому времени меня уже нельзя было оттащить и за уши. Я должен был узнать, должен был… Я понимал, что это ещё не всё.

И я был прав.

— Эта ослепительная вспышка лишила нас зрения всего на десять секунд, может, чуть больше, — продолжал он. — Если бы мы не были в защитных очках, то навсегда ослепли бы. Но, видите ли, на этом все не закончилось. Потому что когда мое зрение вернулось, что-то выделилось из вихря и ударило меня насмерть… меня и Пола Шепарда, еще одного физика.

Керликс облизал губы и закурил следующую сигарету.

— Как же мне это объяснить? Я был поражен мерцающим пульсом леденящего голубого света, который пробрал меня до костей. Это был свет, и все же не свет в обычном смысле слова, а скорее поток возбуждённых частиц. Он обладал формой, цельностью и твердостью, но, как мне казалось, был не более материальным, чем облако гелия или метана. Как бы то ни было, я чувствовал, как он ползает по мне, как муравьи — миллиарды муравьев внутри и снаружи меня, и мне казалось, что мои глаза вырывают из моей головы. Это облако поймало меня в ловушку и держало, а потом погасло, и я потерял сознание.

Я должен был задать один вопрос. И попытался сформулировать его как можно более деликатно.

— Этот голубой свет, это голубое вещество… это оно вас ослепило? Действительно ослепило?

Керликс кивнул.

— И да, и нет. Возможно, меня ослепило, а возможно, мои глаза наконец открылись.

Я не стал уточнять, что он имеет в виду.

— Как долго это продолжалось?

Он холодно, бесстрастно рассмеялся.

— Мне показалось, когда я был пойман в ловушку этим облаком, этим потоком энергии, что это продолжалось по меньшей мере пять или десять минут, а то и дольше. Меня буквально парализовало. Я не мог ни двигаться, ни дышать. Это было похоже на состояние анабиоза… погружение в вязкое, жужжащее море. Но мои коллеги, которые не попали под свет, сказали, что это длилось, может быть, две или три секунды. Гамма-лучи ударили в вихрь — вспышка, целостность вакуума нарушена, а затем синий свет ударил в Пола, затем и в меня. Все произошло очень быстро.

— А что с тем вторым парнем? С Шепардом?

— Он мертв, — мрачно сказал Керликс. — Он стоял прямо передо мной. Голубой свет ударил сначала в него, потом в меня. Он принял на себя основной удар, что бы это ни было. Остальные говорили, что облако сбило его с ног и он пролетел мимо меня. Что он стал прозрачным, что они могли видеть его кости, как будто он был просвечен рентгеном изнутри. Он пролетел по воздуху, мерцая этим ужасным фосфоресцирующим светом, и прошел через стол, Крамер. Он не упал на него и не сломал его, а прошел сквозь дерево, как сквозь туман. Через массивный дубовый стол. Там они и нашли его, лежащего мёртвым.

От воспоминаний у Керликса задрожали губы.

— Вскрытие показало, что вся анатомия Пола была вывернута — у него было две левые руки, правой не стало совсем. Его смерть записали как смерть от радиационного облучения и оставили все как есть.

Керликс сказал, что тот момент, когда они с Шепардом оказались в ловушке этого поля внепространственного эфира, изменил их обоих. Это облако частиц сделала атомную структуру Шепарда прозрачной, позволяя ему проходить сквозь твёрдые предметы.

— А что оно сделало с вами?

— Оно меня ослепило.

И Керликс продолжил рассказ. Он поведал мне, что мы можем различать цвета и тому подобное, потому что наши глаза имеют светочувствительные рецепторы — палочки и колбочки — крошечные клетки, выстилающие заднюю часть сетчатки.

— У меня их больше нет, — сказал он. — Зато у меня появилось нечто иное.

Он был совершенно слеп почти два месяца. Брауновский университет привлек к работе самых лучших офтальмологов, когда они поняли, с чем имеют дело, и какие изменения претерпел Керликс.

— Мои палочки и колбочки начали мутировать почти сразу же; они стали чужеродными субстанциями, примерно похожими на веретенообразные клетки и нервные ганглии, — сказал он. — Специалисты, которых привезло руководство, сделали все, что могли. Они даже пытались проводить профилактические операции — лазеро- и криокоагуляцию — но это не помогло. Пока они пытались избавить от моих нововозникших рецепторных клеток, их стало только в разы больше.

— И что вы сделали?

— Я взял отпуск; мне нужно было уехать подальше от этих докторов. Я знал, чего они хотят. Они хотели, чтобы я лежал на столе, чтобы они могли поместить мои новые клетки под микроскоп. На их месте я бы хотел того же самого.

Он отпил немного вина, поморщился и решил, что лучше закурить сигарету.

— Да, мне пришлось уехать, пока они не узнали. Пока не узнали, я снова мог видеть, потому что то, что я увидел… Господь милосердный…

— Что вы увидели?

Сам я не курил, но сейчас не отказался бы от сигаретки. Но вместо этого сделал глоток вина.

Солнечные очки снова впились в меня, и я знал, что Керликс может видеть меня, но мне было интересно, видит ли он только моё тело.

— Я увидел город, — произнёс мужчина.

— Какой город? — мне вдруг стало страшно спрашивать.

Керликс выпустил дым из ноздрей.

— Я думаю, тот самый город, о котором безумный араб Абдул Альхазред писал в "Некрономиконе".

Я никогда не слышал об этом человеке или об этой книге, поэтому Керликс просветил меня. Некоторые говорили, что Альхазред был в некотором роде мистиком и колдуном и был известен как "безумный поэт из Дамаска". Некрономикон, или Книга Мертвых Имен, или Аль-Азиф, был печально известной, богохульной книгой. Один из тех томов, что были запрещены Римом и преданы огню во времена гонений на ведьм. Это была "адская книга”, "книга ведьм", наполненная формулами и ритуалами для вызова демонов из другой вселенной. В ней также были записаны исследования Альхазреда по некоторым темным и безымянным тематикам, его собранные знания о культах, восходящих к древности, которые якобы поклонялись сущностям и существам из-за пределов этого мира, и их попытки призвать их. Интересно отметить, что Альхазред умер в 738 году нашей эры — предположительно съеден невидимым чудовищем на дамасском рынке.

Керликс рассказал мне, что в Британском музее есть латинский перевод "Некрономикона" XV века, а также издания XVII века в библиотеке Вайднера и Мискатоникском университете в Аркеме… Последнее меня не очень-то удивило. Эта старая дыра с легендами о ведьмах и языческими суевериями была источником не одной истории для моего "Обозревателя"… конечно, мы меняли название города.

У Керликса был друг, который отвечал за специальные коллекции в Мискатонике (вещи, которые для обычной публики не выставлялись) — парень, с которым он ходил в школу. Этот ученый — имя вычеркнуто — однажды признался Керликсу в ужасных тайнах, которые он выудил из этой книги. Когда Керликс впервые сам увидел этот город, он вспомнил, как его друг рассказывал о паломничестве Альхазреда к неким заброшенным и призрачным руинам в пустыне. Во время одного из ритуалов Альхазред принял какой-то наркотик и во всех подробностях увидел во сне город в другом измерении. Керликс связался со своим другом и смог мельком взглянуть на копию перевода страшной книги Олауса Вормиуса[28]1228 года. Она была не из Мискатоника, а из библиотеки пожилого фольклориста-затворника в Провиденсе, который утверждал, что у него есть много таких книг, а также неопубликованные рассказы и письма некоего автора и антиквара из Провиденса, который умер при подозрительных обстоятельствах в 1937 году… хотя официальная версия рассказывала совсем другую историю.

Керликс замолчал; его отсутствующий взгляд смотрел на что-то за моим плечом. От его рассказа у меня мурашки побежали по телу.

— Этот город… этот безымянный, заброшенный город…

Его голос прервался.

— Как бы мне хотелось умереть, как Шепард. Насколько все было бы проще. Сначала я даже не понял, что именно вижу. До тех пор я не видел ничего, кроме зеленоватых, стремительных и сверкающих пятен… а потом я увидел город. Было уже поздно, и я очень устал. Я на мгновение закрыл глаза. А когда открыл их, вместо темной стены моей спальни я смотрел на погруженный в воду пейзаж океана или моря, который, очевидно, не был ни тем, ни другим. Это была не вода, а что-то студенистое и колышущееся, бесконечное плазменное море. Сначала оно было расплывчатым, но вскоре я рассмотрел его детальнее… насколько детальнее можно было разглядеть в этой непрозрачной жидкой эмульсии. Да, довольно скоро я увидел город.

Мне пришлось подтолкнуть его, чтобы он продолжал. Господи, лучше бы я оставил его в покое. Лучше бы я просто назвал его лжецом и ушёл. Но я так не сделал.

— Сначала мне показалось, что я вижу кости каких-то огромных ящеров, наполовину погребенных в слизи и пузырящейся грязи, но это был город… руины какого-то невероятного исполинского города. Я видел скелетообразные перекладины и сверкающие белые набалдашники, клетки из пожелтевших стоек и изъеденных рытвинами столпов, купола с полыми чашами, похожие на черепа, и огромные вздымающиеся арки, которые я сначала принял за позвонки морских чудовищ. Иначе, не так. Да, он был мертв, этот город, покрытый скоплениями чего-то вроде ракушек и узловатых морских трав, которые текли, как водоросли в глубоководных течениях. Казалось, большая часть города пала. Я видел разрушенные остатки стен и изъеденных башен, пластины и диски, пирамидальные фигуры и цилиндрические шахты… все это было разрушено и покрыто паутиной морской жизни. И повсюду — когда мое зрение, казалось, отступало назад и поворачивалось — я мог видеть мусор и обломки этого некрополя; в основном просто неправильные формы, покрытые мхом и ползучим илом. Я знал, что то, что я видел, было невероятно древним; и ещё я знал, что это было не на земле и не располагалось ни под одним известным нам небесным светилом.

К этому моменту мне уже самому стало трудно дышать. Ладони вспотел, а во рту, напротив, пересохло.

— А вы уверены… уверены, что это не было галлюцинацией или сном?

Керликс даже не обиделся на такой вопрос.

— Нет, он действительно был там, и хотя у меня не было никакой точки отсчета, мой инстинкт говорил мне, что город был гигантским. Мегаполис, раскинувшийся на многие мили вокруг этих черных грибовидных морских глубин. Я видел, как вдалеке его части взбирались на гору, спускались в долины. Такой город… такой невероятный, такой древний… и вместо того, чтобы быть переполненным научным любопытством, я был просто потрясен.

— Потрясён? — переспросил я. — Почему же?

Костяшки его переплетённых пальцев побелели и напряглись, как будто кожа над костями готова была вот-вот лопнуть от сильного напряжения.

— Это было не просто потрясение. Ужас, тошнота, даже отвращение. На каком-то примитивном уровне… я был задет всем этим. Да, он был мертв, может быть, миллионы лет, с далёкой-далёкой древности, но все же он был порочен и испорчен, как раковая опухоль на этом морском дне. Зловещий, окутанный туманом кошмар, от которого мне захотелось перерезать себе вены. Вся геометрия этого места была положительно извращена: углы неправильные, совершенно невозможные, пугающие… этот город не мог существовать, но все же существовал. Это напомнило мне груду сломанных, гниющих костей в логове какого-то плотоядного чудовища. И это коснулось чего-то во мне, заставило меня захотеть разбить этот город, растоптать его. Заставило меня возненавидеть его всеми фибрами души. Кто бы ни построил нечто подобное, он был достаточно безумен, чтобы воздвигнуть такое кладбище. Это были непристойности, вещи настолько отвратительные, что я представлял их себе злобными, раздутыми пауками, которые наполняли свои паутины присосавшимися трупами младенцев.

— Успокойтесь, док, — сказал я, уже почти веря во всё сказанное. — Он до вас не доберётся, он не сможет вас коснуться…

Керликс засмеялся. Холодным, горьким, безумным и пронзительным смехом.

— Это место напугало меня до смерти, Крамер. Я весь дрожал, просто глядя на него. Словно какой-то огромный сюрреалистический дом с привидениями, погруженный в трясину. Вокруг него и от него тянулись комки ила, словно он разлагался, как намокший труп. Все эти высокие, искаженные здания, наклоняющиеся, падающие и застывшие в падении, пойманные в ловушку какой-то ублюдочной формы гравитации, о которой мы можем только догадываться. Это было кладбище — злобное инопланетное кладбище, и эти сооружения были склепами, надгробиями и узкими памятниками, курганами, пирамидами и скелетами, призрачными монолитами, выглядывающими наружу, как ободранные черепа… и повсюду странные, угловатые тени и стремительные, искаженные формы протягивали ко мне свои руки…

Я налил ему ещё стакан вина. Теперь и меня пробрало до костей. Мурашки пробежали у меня по спине, и мне приходилось говорить себе, что этот человек сумасшедший, что ничего подобного быть не может. Но я и сам не верил в это. Что-то во мне сжалось, съежилось, как ребенок, под одеялом, на кровати, когда что-то жуткое и чудовищно злобное выползает из шкафа, высоко подняв когти.

Очень красочное описание, да?

Керликс сделал глоток, держа стакан двумя руками, чтобы тот не так трясся. Я спросил его, что еще он видел, — больше для своего успокоения, чем для его. Образ затонувшего могильника не переставая стоял перед глазами. Мне нужно было отвлечься.

— Да, я видел чудеса, — сказал он мне, постепенно расслабляясь. — Потому что этот первобытный суп был живым, в нём размножалась жизнь. Всё это напоминало мне глубоководные ужасы. Я видел существ, похожих на огромных, ужасных белых кольчатых червей с присосками на обоих концах. Одни были гладкими, другие — сегментированными. Они двигались медленно, как гусеницы в этом живом желе. Там были панцирные создания вроде крабов-альбиносов, ковыряющихся в органической слизи. Плавающие пузыри с желтыми глазами. Наросты огромных щупалец анемонов хватали все, что подплывало слишком близко. Протоплазменные пузырьки, поглощавшие крошечных полупрозрачных существ. Когда на них нападало что-то еще, они взрывались облаками из сотен отдельных пузырьков. Там были рыбы — не знаю, как еще их назвать. Покрытые панцирями, плавающие рты со змеиными хвостами. Змееподобные угри с гигантскими разинутыми челюстями, которые щелкали всех и вся. Многоголовые, похожие на креветок ракообразные, которых можно было видеть насквозь. Странные, похожие на весла, рыбы, чьи скелеты светились в темноте и просвечивали сквозь кожу. Я видел огромных существ, похожих на черные зонтики с кругами блестящих красных глаз на вершине. Они двигались по кругу, а затем раскрывали пасть и глотали какого-нибудь неосторожного пловца, а затем погружались в грязь вместе со своей добычей. Там были и другие рыбоподобные существа с розовыми трепещущими щупальцами вместо голов.

— Всего и не упомнить, Крамер. Но я помню паука. Он был огромен, я точно знал. Я видел, как он шел сквозь это органическое рагу — колючий альбинос, больше похожий на экзоскелет мертвого паука, чем живого. Живой экзоскелет. Один только вид этого жуткого ужаса заставил меня съежиться. Но это было захватывающе — видеть то, за что любой биолог отрезал бы себе левую руку. Если бы не город…

Я очень надеялся, что мы покончили с описанием этого кладбища. Как же я ошибался… Потому что внутри Керликса что-то таилось. Как разъяренные пчелы в банке, они хотели вылететь наружу… И он отвинтил крышку.

— Я наблюдал за ними, Крамер, за этими существами… но они знали обо мне не больше, чем микробы знают, что гигантский глаз изучает их через микроскоп, — объяснил он мне, и это несколько утешало. — Но, с другой стороны, думать об этом месте как о находящемся на огромном, недостижимом расстоянии от нас — это и правда, и ложь. Ибо оно очень близко — в другом пространстве, но вокруг нас, постоянно, отделенное тонкой эфирной завесой. Чтобы объяснить, позвольте мне снова обратиться к физике. Две точки на противоположных концах листа. Очень далеко друг от друга, но если вы сложите бумагу, вы можете заставить их наложиться друг на друга, верно? Червоточины и тому подобное могут быть объяснены только самыми дикими, самыми теоретическими разделами эйнштейновской физики, но такие вещи математически вполне возможны. Гораздо более вероятно, чем кто-либо когда-либо предполагал, но я-то знаю, потому что я могу видеть в этом чужом пространстве так же легко, как я могу видеть вас. Нет, эти существа не могут видеть нас, но они могут чувствовать наши движения при правильных условиях. Разве вы ни разу сами не замечали лёгкое движение краем глаза? Но на самом деле там ничего не было? Ведь бывает нечто такое… что мы видим лишь периферийным зрением, а когда переводим взгляд и фокусируемся…

Я сглотнул, но задал следующий вопрос.

— А сейчас вы их видите?

— Да. Они плавают вокруг нас. Возле официантки у бара… огромная медуза только что проплыла прямо сквозь неё. Видите, как она вздрогнула от холода? Да, медуза, чей зонтик прозрачен и переливается, как бензин в луже. Но медуза не может увидеть официантку. Это могут делать только призраки.

— Призраки? — спросил я.

С меня было достаточно. Мне очень хотелось уйти. В моем мозгу сейчас кипело столько мыслей, что я мог бы годами мучиться кошмарами, и я больше не хотел слышать ни о каких призраках. Но мне пришлось.

Керликс вновь заговорил, и я видел, насколько ему сложно. Пот начал стекать по его вискам, а лицо было покрыто пятнами, будто у него случился сердечный приступ.

— Призраки. В ту ночь… я почувствовал движение в разрушенном городе. Я сосредоточился на плавающих существах, и мое зрение расширилось, показывая мне то, что я хотел бы никогда не видеть. Они выползали из ям, впадин и низин этого инопланетного кладбища — создания, которые на первый взгляд казались дрейфующей ветошью. Но стоило им подойти ближе, как я увидел, что они больше похожи на газообразные потоки, которые разрушаются и гниют, а вокруг них плавают ленты и нити. У них были своего рода лица — белые, бескровные лица, похожие на узкие, вытянутые черепа, но сделанные не из костей или бумажной плоти, а из тысяч и тысяч крошечных волосков и нитей, сплетенных в форме инопланетного черепа и струящихся оранжевых водорослей вместо волос. Их глаза казались огромными черными дырами, их носы были загнуты вверх, их челюсти были усеяны не зубами как таковыми, а зазубренными и острыми на вид треугольными выступами.

Керликс наклонился вперед, и его голос стал высоким, отчаянным и… искренним.

— Нет, Крамер, те другие существа — просто тупые животные, они не могли видеть меня, но призраки… Да, они видели, что я наблюдаю за ними. Они почувствовали меня, и это заставило их вылезти из своих нор и могил. Они увидели меня и последовали за мной, почувствовали на себе мой взгляд и вышли следом. Я… я отпрянул, но они продолжали приближаться, все ближе и ближе, останавливаясь только тогда, когда натыкались на разделяющую нас завесу, а потом застревали там, как улитки на стекле аквариума, ища, Крамер, ища путь сквозь нее. Я, я видел их вблизи, пульсирующих и раздувающихся, ленты их разлагающихся тел плавали в извивающихся облаках ткани, а эти глаза… о боже, эти глаза…

— Док, слушайте, вам не обязательно…

Но Керликс перебил меня.

— Абдул Альхазред говорил о них в "Некрономиконе". Он сказал, что они ходят "не в тех пространствах, которые мы знаем, но между ними, они идут безмятежно и первобытно, безразмерно и для нас невидимо". Ты понимаешь, о чём он говорил, Крамер?

— Хватит, — отрезал я. — Вы же не думаете, что я поверю…

— Заткнитесь, — рявкнул он на меня, явно находясь на грани нервного срыва. — Этот город был их городом, Крамер. Мертвый город, кладбище, а они — они были его призраками. Призраками, элементалями, привидениями того, что когда-то жило в этом выродившемся месте. Ибо в этом дьявольском измерении призраки не такие, как здесь… они — не клочья дыма или холодные сквозняки, а осязаемые, реальные сущности. Голодные, отвратительные твари. И в отличие от обитателей того плазменного моря, Крамер, они одни разумны, они одни чувствовали, что я наблюдаю за ними, и они одни — будучи и не полностью призрачными, но и не материальными — могут странствовать между своим миром и нашим. Неужели вы не понимаете, о чем я говорю… они нашли выход! Вещи более непристойные и разрушительные, чем все, что вы можете себе представить…

— Прекратите! — крикнул я.

Люди пялились на нас, но мне было наплевать. Хватит, я услышал достаточно. Что-то щелкнуло у меня в мозгу, и я больше не мог слышать грязные, заразительные мысли этого человека. От них мне становилось не по себе.

— Я больше не хочу ничего знать, ясно вам?!

Но Керликс меня не слышал.

— Теперь они следят за мной, Крамер. Они переступили грань, разве вы не видите? Сначала я ловил их застывшие образы только на оконных стеклах или видел призрачные, туманные отражения в зеркалах… но теперь они перемещаются в нашем пространстве, охотясь за мной, ища меня и, Боже милостивый, может быть, и тебя тоже…

Нет, нет, нет! Остальную часть того, что он сказал, я пропустил мимо ушей ради сохранения собственного здравомыслия. Но, клянусь Богом, лучше бы я послушал, потому что, по-моему, старый безумный Керликс пытался предостеречь меня, помочь мне, но я был в ужасе и не мог больше выносить этого. Возможно, всё дело в моём воображении, но внезапно за нашим столиком стало холодно, будто рядом поставили морозилку и открыли дверь. Я был напуган, чертовски напуган.

Нет, я не слушал его бред и вопли о призраках и Азатоте в центре космического, ядерного хаоса. Я не мог. Не мог это слушать. Но Керликс был полон решимости обратить меня в свою веру, пока ещё не стало слишком поздно для этого мира.

Поэтому он снял очки.

В эту минуту одна из официанток выбрала самый неподходящий момент, чтобы вышвырнуть нас из кафе. И она увидела то, что увидел я. Она увидела Керликса без очков и закричала. Потому что его глаза были зелеными и прозрачными, как изумруды, которые мерцали и переливались призрачным светом.

И я сбежал.

После этого у меня начались проблемы со сном. Я всегда видел что-то краем глаза — ползучих тварей, бесформенные тела, зависшие между этой реальностью и следующей. Я мог уснуть, лишь запивая снотворное виски, и когда я это делал, я видел, что они смотрят на меня — эти отвратительные голые черепа с злобными черными глазницами пристально изучают меня.

И ещё кое-что о Говарде Керликсе.

Больше я его никогда не видел. Через две недели после нашей встречи он спрыгнул с пятого этажа своей квартиры на Бенефит-стрит. Точнее, это официальная версия. Но я узнал кое-что необычное от одного из моих полицейских контактов. Он сказал мне, что, по словам коронера, это выглядело так, будто Керликса вывернули наизнанку и выбросили из окна. И что глаза бедняги были вырваны из черепа… вместе с нервами и мозгом. А в его квартире на полу они нашли что-то, разлагающееся в луже гнилостного желе. Оно было похоже на гигантского угря с пучками дрожащих желтых щупалец и огромным, зияющим черным ртом, который мог бы разорвать человека пополам. Мой друг-полицейский сказал, что воняло там, как в грузовике с гниющей рыбой с примесью аммиака.

Через полчаса после прибытия полиции угорь превратился в лужу. Копы успели сфотографировали только большое липкое пятно на ковре.

Так что, думаю, можно предположить, что нечто пролезло в прореху в завесе, которую проделали призраки.

Таков был конец Говарда Керликса.

А я? Несмотря на то, что я пытался не обращать внимания на слова Керликса прямо перед тем, как нас вышвырнули из пиццерии, мой мозг запомнил его слова.

Неужели вы не понимаете, что происходит? Я — их портал, их Маяк, немигающий, сверкающий Маяк, за которым они следуют из своего мира в наш. Они пометили меня и… о Боже, Крамер… они идут, я чувствую их! Бегите! Ради всего святого, бегите, пока они не учуяли ваш запах…

Но уже слишком поздно.

Они знают обо мне, как я знаю о них. Я видел, как они заглядывали ночью в мои окна, и слышал, как они скреблись в мою дверь. Они забрали мою собаку… я нашел ее поутру окоченевшей, как будто ее тянули через ледяные, неведомые высоты. Мои соседи жалуются на тошнотворную вонь вокруг моего дома, странные плавающие пятна тумана, причудливую электрическую активность над моей крышей. Всполохи и искры, несущие в себе гнев и разрушение. Люди боятся находиться рядом со мной, потому что я никогда не бываю по-настоящему один. За мной следуют клубки теней, стук зубов, странная вонь жуткого разложения. Теперь призраки окружили меня, но, как истинные садисты, они не торопятся, потому что им гораздо интереснее напугать меня до смерти. Так было и с Керликсом. Прошлой ночью мне приснился сон, который был не сном, а видением — проблеском какого-то адского, отвратительного измерения вне времени и пространства. Я видел город. Я видел призраков. Я видел, как они тащили Керликса вниз, в свои зияющие норы под этими инопланетными гробницами.

Тело Керликса было мертво. Но его душа, его сущность… В какие извращенные, безумные игры они играют с ним?

Меня они не получат. У меня есть ружьё, и я не побоюсь им воспользоваться. Я убью себя. Возможно, я теперь маяк, как и Керликс. Возможно, если я покончу с собой, им больше не за что будет цепляться в этом мире. Ибо я знаю только одно: я не позволю им заполучить меня. Я не позволю им утащить то, кем и чем я являюсь, в зловещие, мрачные бездны безумия; они не утащат меня, кричащего, в какое-то черное, туманное измерение невыразимого, неживого и невидимого.

Они нашли тела в трущобах, в одном из многоквартирных домов, в котором воняло пожелтевшими костями, человеческими экскрементами и ржавеющими жизнями.

Близко, так близко. Траск знал, что приди они на пять минут раньше, удалось бы поймать старину Ползучее Лицо, с руками, глубоко погруженными в пирог, и слизывавшего вишневую начинку со своих костлявых пальцев. Они проследили его до зыбкой окраины города, где огромные канализационные отстойники представляли собой черные, липкие, переливающиеся радужными пятнами озера, освещенные пламенем горящего метана. Здесь дома теснились друг к другу, возвышаясь над кучами мусора и водостоками, заваленными отбросами и человеческими останками.

Траск следовал за другими легавыми по улицам, вымощенным битыми бутылками и ржавой жестью, где обшарпанные гостиницы светились голубым неоном, а в покосившихся дверных проемах трущоб теснились крысы, сутенеры торговали кибернетическими шлюхами с предустановленными чипами виртуальной реальности/виртуальной памяти, которые помогали клиентам воспринимать их в своих фантазиях, как девушек их мечты.

По узким лестницам, пропахшим кошачьей мочой, они поднялись наверх, нашли дверь на самом верху. По ту сторону… лучи фонарика были белыми мечами, рассекающими тьму и заставляющими ее кровоточить, как вскрытая вена… там была смерть. Смерть, которая забавлялась и была довольна собой, похотливая и плотоядная. Воняло насилием и червями, перхотью крыльев канюка. Сгустившаяся мерзкая вонь была такой плотной, что Траск чувствовал ее на языке, как вкус медяков с глаз покойника.

Если не считать шума крыльев мясной мухи, воздух был настолько тих, что он мог слышать, как разлагаются трупы: сухой и потрескивающий звук, словно у слив или персиков в дегидраторе[29].

Копы ничего не говорили.

Даже между собой.

Один из них закурил сигарету, и дым, который он выдохнул, стал призраком мертвых, который преследовал их всех, переходя от мужчины к женщине. Да, еще одна бойня, и место преступления было настолько залито кровью и завалено останками, что его пришлось бы вымывать с помощью шланга. Пробравшись через застывший пудинг из крови и ошметков плоти, копы нашли вторую комнату. Как и в первой, здесь было исключительно темно, ни окон, ни работающих ламп, словно освещение любого рода — это инфекция, которую нужно держать на расстоянии. Траск заметил, что не только окна были тщательно заколочены, но и каждая щель и трещина была забита тряпками. Здесь царила тьма. Они нашли еще трупы, но эти были гораздо старше. Как лук, гниющий в темных шкафах, они разложились до черной шелухи.

Траск вернулся в предыдущую комнату, где вонь гниения была свежей и тошнотворной, тучи мух поднимались с человеческих плодов, перебродивших до мерзкого вина, просочившегося сквозь доски пола.

Он знал, что сказать нечего.

Он не смел задавать вопросы, которые нужно было задать… но, несомненно, жертвы здесь умирали добровольно, теснясь в этих комнатах. Неужели они сидели и ждали, пока Ползучая Морда весело танцевал от одного к другому, потроша их?

Возможно ли такое?

Порез, свежевание, отделение. Добрый вечер всем и каждому. Как дела, и как поживают дамы и болтливые юные вертихвостки? Ползучая Морда, должно быть, беседовал с ними, когда его руки превратились в посмертные ножи, кроившие из окружающего живодерню, переполненную трепещущим, сочащимся мясом. Из его уст шепотом срывались печальные истории о преступлениях похоти и залитых кровью ночлежках. Крючки, лезвия и иглы для бальзамирования вместо пальцев, он внес свою лепту кромсая, разрезая, разрубая, отсекая, как лезвиями маятника. Когда он закончил, то, должно быть, стоял там, любуясь своей работой, болтая с мертвыми. А как поживаешь, милый юный препарированный принц? Не очень хорошо, я думаю, не очень хорошо. Как и твои мать, отец и сестра. О, да, пыльный поцелуй мертвых цветов из склепов. Вожделенная неподвижность мраморной вечности.

С отвращением Траск изучал слова на стене, написанные кровью.

Как и в других случаях, это была тарабарщина, которая не являлась ни латынью, ни руническим письмом, но была старой, очень старой, возможно, дочеловеческой, если такое вообще может быть. Единственным различимым словом была подпись:

Ползучее лицо.[30]

— Он опять за свое, — сказал один из копов, как будто в этом могли быть какие-то сомнения.

Но Траска это не интересовало.

Он нашел что-то, завернутое в красную бархатную ткань. Черный кристалл, испещренный ослепительно-красными полосками, похожими на тонкую сеть налитых кровью вен. Он удобно поместился в его ладонь, пульсируя теплом, как сердце новорожденного. Становясь все горячее, кристалл начал обжигать плоть. Когда глаза Траска вылезли из орбит, а мозг превратился в кипящий химический котел, рот его наполнился мерзкой сладостью сахара, ржавого железа и человеческого жира, от которой тошнило. Его мир исказился, перевернулся, был вывернут наизнанку и истекал кровью. Он ощущал обжигающий жар и ледяной холод, странное расщепление заряжало воздух вокруг него тлеющим плутониевым паром, радужные частицы проникали сквозь него, а разум был опутан паутиной из черного стекла. Открылся третий глаз, и он заглянул за грань, туда где раскручивались спиральные галактики и туманности, разрушающиеся под собственным атомным весом, а затем дальше — в черную пустоту какого-то межпространственного чулана.

Доски сорвали с окон, и комнату залил солнечный свет, лучи которого были забиты пылинками и частичками кожи. Свет сразу же закрыл третий глаз Траска, хвала Матери.

Он моргнул и увидел реальный мир, но его язык все еще был в антимире.

— Ктулху фхтагн, — сказал он.

— Ты что-то сказал? — спросил другой коп.

— Нет, — ответил ему Траск, — вообще ничего.

Под розовым бензиновым небом Траск продвигался все глубже в удушающую жару города — еще одна акула с гладким телом, прокладывающая себе путь в черных водах маслянистого городского отчаяния. Теплый ветер дрожал вокруг него, как желатин. Пахло человеческим жиром и нечистотами, крошащимся красным кирпичом и пузырящимися черными сточными водами. Тесные грязные улочки кишели лоточниками и продавцами, как труп с вьющимися вокруг него мясными мухами. Прокладывая путь мимо китайских притонов для промывки мозгов и залов детоксикации, он проходил мимо шлюх с болезненными лицами, продающих бледные тела, и барыг, толкающих контрабандные чипы виртуальной реальности, которые превращали разум в хрустящий белый лед и позволяли увидеть лицо бога, прежде чем ваш мозг выльется из ушей густой кашицей тепло-сладкой боли воспоминаний.

Траск прекрасно знал вкус всего этого. Десять лет он пробирался по катакомбам трущоб вместе с остальным человеческим мусором, прячась в своей клетке зависимости, сталкиваясь с вирусом нужды, бродя по токсичным кладбищам и лавкам старьевщиков, вечно голодный. Но это был обед с проклятыми: ты ешь их, а они едят тебя.

Мать спасла его.

Величайшая похвала Матери.

— Видишь что-нибудь?

— Нет. У меня тут по нулям, — сказал Траск, оглядывая площадь с ее бурлящей толпой, которая напоминала ему переплетение гниющих лиан, с копошившимися на них паукообразными обезьянами.

Расфуфыренная шлюха призывно чмокнула губами в его сторону и улыбнулась с горячим придыханием. Он чувствовал, как от нее веет холодом мертвого викторианского секса. Она была раздута от похоти, как бочка. Траск прошел мимо нее, белая лепрозная плоть коснулась его собственной. Кафе. Он пробирался сквозь толпу, как угорь, плывущий по течению.

— Здесь, наверное, человек пятьдесят сосут латте. На экране ни одного всплеска.

— Он должен быть там, — сказал голос по сети. — Дрон отметил его не далее как десять минут назад.

— Беспилотник все еще на связи?

— Да.

— База, переведите управление на меня. Мне нужна положительная сигнатура.

Меньше, чем за секунду пробежавшись по интерфейсу, Траск сразу же нашел то, что искал: мошенник был стариком с лицом, изрезанным шрамами в шрифт Брайля, который хотелось прочитать. Он носил грязное пальто, похожее на чехол из атрофированной плоти. Как ему удавалось день за днем обходиться без чипа, было непонятно Траску. Что такие парни, как он, делают с собой? Бродят в тумане, мягко ступая по тупиковым переулкам и серым затерянным пространствам человеческой аркады. Без контроля, без управления, возможно, задумывающие что-то, что может привести их к неприятностям.

От него у Траска мурашки по коже. Все автономные типы были такими.

Старик, конечно, был еще хуже. Тела по всему городу, десятки тел. Места преступлений похожи на залитые кровью человеческие скотобойни. Единственной связующей нитью от одной жертвы к другой — был старик… но был ли он именно тем, кого они искали? Это он разделывал их, как воскресные окорока, рисовал пальцами это имя на стенах?

Всякий раз, когда Траск пытался думать об этом, играть в "соедини точки", теряясь в глубокой фуге[31], соединяя сознание с подсознанием, Мать нервничала и грозилась его отключить. Она не любила, когда ее шлюшки слишком много думали. А Ползучее Лицо, он это точно знал, заставлял ее нервничать, очень нервничать.

Кто такой Ползучее Лицо, старик? Что означает это имя?

Глаза старика скользнули по Траску, но не заметили его. Среднестатистическая, почти стерильная внешность Траска делала его хамелеоном, давала ему способность сливаться с толпой, как пятно на стене. Через пять минут после разговора с ним люди забывали, как он выглядит. Про него можно было сказать — безликий и ничем не примечательный.

Старику удалось выклянчить несколько кредитов на чашку дегтя у хамоватой респектабельной дамы, чья розовая блестящая кожа сверкала в грязном свете. Исходящее от нее облако духов разъедало глаза как горчичный газ. Ее собственные глаза были бирюзовыми, какими-то развратными и наполненными горечью, словно она видела то, о чем не могла заставить себя говорить. Траск наблюдал за ней, испытывая все большее и большее любопытство. Он взломал ее, нелегально подключился к ее нейросети и прогнал через Мать, анализируя ее жизнь. Мать сообщила, что ее зовут Марджори Бейтс. Матричный инженер, сотрудник "CyberPath Global"[32]. Дерьмо. Траск разорвал связь. Дама была надежно чипирована, не сомневайтесь, точно не изгой. Мать никогда не ошибалась. Мать была нейроплексом "CyberPath Global", она была подключена к головам миллиардов пользователей. Пространство было создано для того, чтобы все могли поделиться ярким, удобным и тщательно продуманным видением сегодняшнего, завтрашнего и вчерашнего дня. Да будет благословенно имя Матери!

Снаружи Траск столкнулся с парой маленьких помощников Матери — криоборгов. Их трудно было не заметить: обтянутые черной акульей кожей обескровленные лица, глаза как темные дыры в раковинах, заполненные осколками белого стекла и черного пепла. От них пахло химической стерильностью и плавлеными схемами, мозгами рептилий, подключенными к биопериферийным устройствам, разумом, усиленным векторами, бинарным слиянием и логическими типами данных. Они патрулировали ландшафт терминала, как крабы на загрязненном пляже. Криоборги двинулись дальше, и Траск выдохнул спёртый воздух. Он подошел к старику, опустил руку на его плечо, словно паук мисс Маффет[33].

— Мне нужно поговорить с вами. Это официально, — сказал он.

Старик крутанулся на месте, мгновенно превратив Траска в одного из легавых Mатери. Морщинистое лицо посерело, превратившись в истерическую мозаику ужаса, а глаза стали похожи на туманные кольца дыма. Прежде чем Траск успел надежно схватить его, он исчез, отпрыгнув в сторону, как сжатая пружина, двигаясь плавным танцем сквозь море тел снаружи. Его настигла свора гнилозубых наркоманов, покрытых желтой пылью от обязательных антивирусных туманов, которые использовались для удержания военизированных биочастиц на низком уровне. Наркоманы, истекающие слюной и голодные, окружили его. Их истерзанные дурью желудки урчали от лаосской Красной Линии и сицилийского Синего Паука, руки, покрытые рельефными татуированными следами мелко дрожали. Они хотели раскумариться, раствориться в лабиринтах памяти допротоплазменного блаженства, встретиться со своими создателями, звездоголовыми и рыбоглазыми. Маленькие помощники Матери — бездумные трутни материнского улья, словно Далеки[34] из старого телевизионного шоу, целью которых было уничтожение — ринулись в атаку. Старик вырвался на свободу. Наркоманы разбежались, все, кроме двух, которые были поглощены общим потоком Матери. Криоборги, с глазами, как черное стекло и лысыми головами, сверкающими плексикомпозитным темпоральным оборудованием, схватили их пальцами, похожими на лапы насекомых и подготовили к танцу разума: промывке мозгов и модификации личности. Мы очистим ваш мозг и перезагрузим вас через пять минут, или ваш следующий визит будет бесплатным, — как любили говорить жулики.

— Дерьмо, — передал Траск по сети. — Он убежал.

— Он помечен, Третий. Не устраивай сцену. Действуй спокойно.

Траск взял чашку старика и просканировал ее, обнаружив отпечаток большого пальца. Он прогнал его через Мать. Интересно. Чарльз Толлан. Значит, это был их человек. В былые времена он руководил биокибернетической командой. На самом деле, он работал на "CyberPath" двадцать два года, был одним из первоначальных разработчиков Пространства. Как такой парень докатился до того, что выпрашивал кредиты и спал в переулках? И как он вписался в кровавую резню Ползучего Лица?

— Это наш парень, Третий. Возьми его, пока это не сделали криоборги.

— А вы не можете накинуть на них сеть?

— Не можем. Автономный контроль, сгенерированный Матерью.

Траск понял. Они были как допотопное антивирусное программное обеспечение, запущенное с материнской платы… только у них были ноги, пустой разум, извращенная любовь к Матери, и они были неумолимы в своем преследовании нежелательных объектов, нуждающихся в чипировании.

Вернувшись в клоаку Большого Урода, Траск осмотрел убогие развалины и скопления мрачных фигур, наполнил голову трупной аммиачной вонью мегаполиса, пытающегося продезинфицировать свои заразные поверхности. Он наблюдал за безликими каргами, торгующими кожей, наркоманками, продающими психосинтетику и чипы нирваны четвертого уровня, которые могли открыть третий замутненный глаз и навсегда закрыть два других. Лоточники с голосами, похожими на скрип расстроенной шарманки, завывали, привлекая потенциальных продавцов подержанных идентификационных чипов, псионической пыли и ненужных детей. Барыги, с нечистоплотным, как выгребные ямы, складом ума, и торчки с отполированными кристаллическим сахаром зубами плечом к плечу терлись о киберджеков[35] и экто-френологов, транспортирующих контрабандный товар в глубинах своего мозга. Здесь можно было найти лекарства от паразитов и подхватить инфекции, которые валили с ног в страшных корчах, посмотреть шоу живых уродов и поглазеть на восковые фигуры изображающие крайние степени неестественной деформации человеческого тела. Грязь и убожество, энтропия и поддерживаемая государством стерильность.

Его остановила выглядящая забальзамированной женщина с вялым ртом и развратным взглядом.

— Есть закурить? — Траск помог ей прикурить косяк, наполовину состоящий из синтетического табака, а в основном из ганджи сорта "Человек на Луне" — биоинженерной конопли, от которой можно было тащиться часами. — Почему бы нам не вернуться в мою лачугу? У меня есть немного крэка. Я выстрелю в тебя розовым и разрушу твой разум.

— В другой раз.

Старик снова попытался скрыться, но Траск зарегистрировал его сигнатуру на инфраскане. Он подтянул свои поля и проверил квалификаторы. Все, что ему нужно было знать, отображалось на синтетической линзе его левого глаза. Установка имплантата был болезненной, словно роговицу натирали каменной солью, но без него быть копом было все равно что быть художником без кисти. К тому же Мать настояла.

Траск двинулся вперед сквозь толпу. Привет. Как поживаете? Приятного вам вечера. Толпа текла вокруг него, как мутная жидкость. Слишком много голосов, слишком много нейронов, перегружающих его интерфейс. Он отключил его, позволив себе на мгновение отдышаться. У него все еще была цель — старик Толлан, и Траск следовал за ним на безопасном расстоянии, тщательно отслеживая его на инфраскане. Охотник и добыча, но иногда роли менялись местами. Иногда мошенники подстерегали полицейских, заманивали их и выдергивали их чипы, как золотые зубы. Нужно было быть осторожным. Чипы личности копов приносили большие кредиты от азиатских синдикатов.

— Третий, ты с ним? — спросил голос по сети.

— Вцепился, как крыса.

— Никаких тяжелых вещей. Мать этого не хочет. Если он выйдет из-под контроля, верни его обратно. Ночь в "Сточной Канаве" должна его смягчить, — проинструктировали его с Базы, имея в виду СИЦ, Столичный Исправительный Центр — по всеобщему мнению средневековую тюрьму, кишащую вшами и крысами.

— Будет сделано, База.

Но Ползучее Лицо…

Траск продолжал представлять его себе, видел кого-то со скалящимся черепом и кукольными глазами, ночного охотника с пастью миноги, всасывающего кислород и выдыхающего чистые пары метана, ползучую заразную гниль, исходящую из теней в смертоносном хлорном тумане, с пальцами, заточенными в каналах, и с зубами, похожими на иглы, мультипсихопата с жутким истерическим смехом. Не такого, каких запирают в обитых войлоком комнатах, не торазинового торчка в обычном смысле, но, возможно, верящего в то, что он… или оно… и город сцепились в каком-то неестественном симбиозе кладбища и могильных червей.

Старик свернул в переулок, и Траск последовал за ним, так близко, что почти мог плыть в его тени. Но тут же у него по телу пробежала волна мурашек, словно сверчки поползли вверх по животу и вниз по позвоночнику. Он чувствовал, как что-то движется вокруг него, гротескные продолговатые формы, плавающие в прудах сгущающейся тьмы. Траск двинулся вперед, кожаные ботинки скрипели по бетону. Активировался камуфляжный экран. В один момент он был размытым пятном на фоне грязных кирпичей, в другой — человеком.

Толлан ждал его там.

Худой, почти истощенный, с дыханием, напоминающим бульканье древних труб в многоквартирных домах трущоб. Траск просто уставился на него, пытаясь смазать язык словами, но колодец пересох, а рот был полон песка пустыни. Старик… Траск вдруг не смог вспомнить его имя. Оно то появлялось, то исчезало, словно летучая мышь, проносящаяся в его голове, и чем больше он пытался вспомнить, тем больше это имя было раскаленным металлическим дымом на ветру, обжигающим внутренности его черепа. Глаза старика не мигали. Это были дикие красные глаза бабуина… Помилуй, Мать… словно раскаленные как горячая кровь зрачки, тлеющие в промозглой тьме пещеры, усеянной костями. Как будто у старика был хлеб, а Траск был мясной добавкой к бутерброду.

Что-то на мгновение смягчилось вокруг жирного рта старика. Он сказал:

— Пожалуйста… пожалуйста, просто уйди… Я пытаюсь отсоединиться.

К тому времени руки Траска, ветерана стольких кровавых войн и мексиканских стычек, уже сжимали автомат. Его голос звучал непринужденно. Он скользил вперед, как масло по полированному стеклу.

— Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред, — сказал он старикану. — Просто расслабься. У меня только вопросы. В Большом Уроде были убийства. Ты, наверное, слышал… очень мерзкие, приятель. "CyberPath" проследил тебя до каждого места преступления. Я хочу знать как ты в этом замешан. Мы можем выяснить это здесь или можем сделать это в "Сточной Канаве".

— Хочешь знать, являюсь ли я Ползучим Лицом?

— А это ты?

— Да, я — Ползучее Лицо. На самом деле, мы все — Ползучее лицо в наших снах.

— Ну, в каком-то смысле.

— Я допустил ошибку. Ужасную ошибку.

— Расскажи.

Старик пытался, но все это не имело смысла. По крайней мере очень мало. Что-то о гиперпространственной физике, вихревых перемещениях и гравитационных падениях, ускорении углов и пространственных отклонениях. Мать была ключом к разгадке. Мать разобралась с переменными и открыла дверь в то, что лежало за пределами.

— Ты говоришь загадками, — сказал Траск, потому что, несмотря на то, что это было интригующе, он чувствовал, что Мать становится беспокойной от таких разговоров.

Но старик его не слышал.

Он, будто пребывая в каком-то наркотическом бреду, нес безумную хрень о "решетчатом дверном проеме 5-го звена", "гноящихся многоцветных трущобах застывших теней" и "запутанном лабиринте пересекающихся зеркальных миров". Вещи, которые вызывали какое-то беспокойство, но явно были блевотиной ума, полностью погрязшего в отвратительной выгребной яме. Траск все пытался перебить его, но его голос не был услышан. Старик хотел, чтобы он что-то узнал, и твердил ему красными губами, покрытыми белой пеной:

— Ты не знаешь и не слушаешь. Мать учит и Мать направляет, но еще Мать — враг и зодчий Ползающего Лица… она посеяла его в миллиарды голов, как оно было посеяно в ней… она знает… она знает, что в мире есть дыры и трещины в континууме… и когда ты смотришь сквозь них…

— Ты несешь какую-то бессмыслицу, — сказал ему Траск.

— Я придаю смысл бессмысленному. Ползучее Лицо! Хранитель ключей от темных пространств между звездами, материнского чрева первобытного хаоса антимира.

— Какое это имеет отношение к чему-либо?

— Прямое! У Ползучего Лица есть другое имя, но я не смею его произносить! Культ Корчащихся Мужчин, Храм Бескостных Женщин… было известно, что Он, Призрак Тьмы и Кровавый Язык, придет, потому что его голос эхом отдается в пустоте, и только он — Лицо-которое-Ползает! Мать уже не та, кем она была когда-то…

— Да ты совсем, блядь, спятил, — заорал на него Траск.

— Кристаллы, — бормотал в ответ старик. — Они падают через отверстия, через разлом. Ты их видел! Они повсюду! Один из них у тебя в кармане. Ты — часть матрицы.

Полоумная чушь, — но Траск вытащил кристалл, хотя бы для того, чтобы показать сумасшедшему старику, что он безвреден. И поймал себя на том, что смотрит в него… и снова что-то происходило… он вглядывался сквозь самое темное беспросветное пространство туда, откуда на него смотрел сверкающий трехлопастный глаз.

Нет, нет, нет…

Он видел многое, его мысли касались черных атласных фасадов кошмарных миров. Мать должна была остановить это… но она этого не сделала. Его зрение затуманилось, голова закружилась от вспышек белого света. Но когда он сморгнул, то увидел, что старик подошел ближе, и что-то змеевидное и раздутое заполняло его рот, как мясистый угорь, что его лицо было луковицей болезненного цветка из склепа, который хотел распуститься и излить нечистый свет, что из его носа хлынула черно-красная кровь… Затем старик дотронулся до него рукой и ощущение было будто от прикосновения покрытых слизью щупалец глубоководной медузы и… милостивая Мать… словно тысяча шершней одновременно вонзили в него свои жала.

У Траска перехватило дыхание, его тело содрогнулось. В голове вспыхивали точечные взрывы, и он дергался в клонических судорогах, ощущая кислотно-вонючий запах сгоревших батареек и грязного озона, мозг наполнялся желтыми парами и ртутными пульсациями.

Его глаза раскрылись, как резко раздернутые оконные шторы… Траск увидел, как мир расстегнулся и обнажил свою мясистую грубую анатомию, ползучие сине-зеленые сферы вгрызлись в его розовые, сочные ткани, открывая клубящийся черный туман мерцающего свечения и сияющие многолепестковые бриллиантовые глаза…

Затем он вернулся, тяжело дыша рухнул на колени, с серой, как пепел, плотью, из его горла вырвался визг, как у ободранной кошки. Он вдыхал и выдыхал, пока фантомы проносились перед его глазами, пытаясь ощутить себя здесь и сейчас, не зная, где он и что он. Было только это засасывающее ощущение темных скоростей и огромных пространств, смыкающихся позади него, как губы, его тело ныло, словно он прошел сквозь жестокий вражеский шквал порошкового стекла. Мозг Траска, казалось, вибрировал в черепе, полуразмытые воспоминания и наваждения летели через поле его разума. Беспорядочные геометрические формы, такие как трапеции и октаэдры, ползали, как черви. Лунные лестницы поднимались в бездны сплошной гудящей черноты. Ярусы протоплазменной слизи и кубоидов, которые медленно, как слизняки, перемещались в вакууме взвешенной металлической пыли. Сама вселенная дрожит, пульсирует, раскалывается, как яйцо, чтобы высвободить некий дрожащий нарост с головой эмбриона и телом, похожим на дрожащий мешок с веревками.

Траск моргнул, наверное, в десятый раз, и все исчезло.

Старик все еще стоял неподвижно, словно в трансе, затем его слезящиеся глаза разверзлись на покрытом тенями лице. Они были похожи на провалы, уходящие в удушающие глубины, окна, выходящие в комнату, где царили запустение и разложение.

По сети доносилось:

— Третий? Третий? Ты здесь?

Траск услышал свой собственный голос:

— Пх'нглуи мглу'наф Ктулху Р'лайех вга'наг фхтагн…

Может быть, старик рассмеялся со звуком, похожим на хруст стеклянных осколков под сапогами, или, может быть, это был шум вещей, перемещающихся в обратном направлении в сферах времени-пространства, но Траск видел его глаза, чувствовал их жар. Это были ярко-фиолетовые неоновые огни, горящие в ночи, шаровидные солнца, садящиеся над отравленными мертвыми мирами. Плоть старика превратилась в желе из пузырьков, из каждого вырывались щупальца и языки, пока он не стал чем-то вроде шевелящейся массы фосфоресцирующих пальцев, ползающих и скользящих существ, наводняющих его, а его лицо и форма переплавлялись в пластичную перистальтику ядовитого органического изобилия…

— Третий, пожалуйста, ответь немедленно!

Затянутый в перчатку кулак Траска помнил смертоносные очертания автомата, который он держал. Он нажал на спусковой крючок. Пули попали старику прямо между глаз… или туда, где они могли бы быть, если бы не выскользнули со своих мест в виде студенистых комков. Раздался металлический, отдающийся эхом — лязг! — когда пули вгрызлись в зеленый грязный мусорный контейнер позади него, проходя прямо сквозь металл, унося с собой фрагменты черепа и мозга. Старик упал на холодный бетон, и у него изо рта выскользнуло нечто похожее на блестящего белого червя, откормленного на мягких тканях. Оно высасывало кровь, крики и сладкий костный мозг из лопнувших костей. И на глазах у Траска оно разделилось, затем снова разделилось, превратившись в извивающееся сплетение червей-трупоедов, которые набросились на останки старика и обглодали их, прежде чем раствориться в мясистой луже вязкой слизи, исходящей паром желчи и желеобразного зеленого сока.

— Третий? Связь с тобой то появляется, то пропадает… что, черт возьми, происходит?

Траск, у которого внутренняя часть горла была обожжена горячей рвотой, моргнул. Все, что он мог видеть, — это изрешеченный пулями труп старика.

Что, черт возьми, это было?

Глюк или что-то в этом роде. На мгновение все пошло рябью, и Траск подумал, что ячейки его памяти опустошаются. Была ли это Мать? Он беспокоился не столько о себе, сколько о том, что у Матери может произойти сбой. Если Пространство исчезнет, может наступить хаос. Он знал это как единственную истину; он был приучен принимать это как окончательную неизбежность.

Не Мать, придурок, а предсмертные муки Матери. Кристалл, кристалл, сияющий трапецоэдр…

Тот все еще был зажат в его руке, обжигая ладонь. Траск попытался бросить его, но кристалл, похоже, не хотел покидать его пальцы. Избавься от него, ты должен избавиться от него.

— Третий… проклятье! Твои сигналы неустойчивы…

Теперь его мозг был изолирован, разные сферы бушевали друг против друга, когда спонтанный разряд электрической энергии пронзил его нервную систему. Он услышал треск статического электричества в ушах, почувствовал покалывание вверх и вниз по позвоночнику. Мать сердилась все сильнее. Она собиралась отключить его, и он знал это.

— Третий! Поговори со мной! Мать злится!

Траск слышал этот голос, но тот для него ничего не значил. Болтовня, бессмысленные неразборчивые слова, словно комариное назойливое жужжание. Беспредметные, совершенно абстрактные. Он услышал резкий писк в ушах, вой в черепе. На объективе его синтетической линзы отображалось:

Китов было очень мало. Мы находились к северу от острова Умнак, 56°15′ северной широты и 169°26′ западной долготы. В последние тридцать шесть часов нам совсем не везло. Мы лишь разок встретили крохотный косячок кильки, но ради неё даже не стоило забрасывать сети. А ещё один раз мы заметили на горизонте китовый плавник, но он быстро скрылся под водой. В разгар лета в Беринговом море можно было ожидать большого количества рыб, направляющихся на север, но удача сегодня была не на нашей стороне. У нас в трюме стояло 1200 бочек, из которых только триста были наполнены китовым жиром.

Нигде не было ни намёка ни на гренландского, ни на горбатого.

По крайней мере, живых.

И это, пожалуй, было самым тревожным.

Эти земли богаты добычей, однако за последние восемь часов мы встретили лишь двух гренландских китов, и оба были мертвы. Огромные плавающие туши, похожие на корпуса перевернутых бригов, клевали голодные чайки. В этих водах мёртвые киты не были редкостью. Часто китобои гарпунили их, но животные пытались спастись, пока хватало сил, а потом умирали среди океана. Но на встреченных нами тушах были не следы гарпунов, а жуткие рваные раны, словно от некого чудовища. Огромные куски плоти были вырваны по-живому, бока усеяны линейными разрезами и будто выпиленными прямиком до кости ранами. Второй труп был обглодан от хвоста до носа, блестя на солнце оголённым черепом. Оба, насколько мы могли судить, были огромными молодыми зверями, убитыми неизвестной и необъяснимой силой. Кроме обычного маслянистого пятна вокруг трупов мы заметили большое количество бледной свернувшейся слизи, которая очень походила на спермацет, выжатый из мешка в голове кашалота… хотя и гораздо более вязкий. От него исходил резкий, отвратительный запах, от которого нескольких членов экипажа стошнило за борт. Мне этот запах напомнил кожевенный завод — вонь химикатов и гниющих шкур.

Это сделали не акулы и не касатки — ни у одной из них не было челюстей, способных нанести подобный урон. Всё было очень странно, и ни я, ни другие помощники, ни даже капитан Инглебритцен — суровый старый голландец — не понимали, что произошло.

С другой стороны, мёртвые китообразные — не наша забота. Наше дело — их отлов и убийство.

В семь часов Голландец, как обычно называли нашего капитана, вызвал меня и помощников на квартердек. Седовласый и кучерявый, он смотрел на беспокойное море.

— Что скажешь? — спросил он Клегга, первого помощника.

— Идём по курсу, — ответил Клегг. — С севера на северо-запад. Эти земли богаты, и удача повернётся к нам лицом.

— А ты, дружище? Что скажешь, мистер Холливелл? — обратился Голландец ко мне.

— Да, сэр, я согласен с мистером Клеггом.

Грир, третий помощник, тоже кивнул.

— У нас есть слово "Бакстона", сэр, и меня это вполне устраивает, — добавил Клегг.

Вчера утром мы столкнулись с "Бакстоном", китобоем-янки из Нантакета, возвращавшимся домой с полными бочками. Со слов их старшего помощника, они встретили стаю китов — "таких огромных, что на их спинах можно балы устраивать".

— Да будет так, — кивнул Голландец и бросил на меня настороженный взгляд. — Что по журналу?

К этому времени мы уже успели посчитать скорость судна с помощью троса и песочных часов.

— Двенадцать узлов, сэр.

— Так и держи.

Я присоединился к нашему гарпунщику Швайнигу, стоявшему на баке, чувствуя, как брызги воды бьют мне в лицо. Швайниг был карибским индейцем, как и все наши гарпунщики, и как следствие, человеком очень немногословным. Но когда он повернул ко мне свое татуированное лицо, я сразу понял, что он хочет что-то сказать.

— Выкладывай, — кивнул я.

— Мы видели двух мёртвых китов, разорванных гигантской пастью, — он пожал плечами. — И скоро увидим ещё. Потом по трое, по четверо. Не напоминает тебе след? След, ведущий нас куда-то?

— К земле, друг мой. К земле.

— Да, но к какой земле?

Я не стал расспрашивать Швайнига подробнее, потому что очень часто многое из того, что он говорил, звучало полной бессмыслицей для ушей белого человека, и если он не хотел вдаваться в подробности, никакая сила на земле не могла заставить его сделать это. Я стоял у фальшборта и наблюдал, как острый нос "Призрака" вспарывает брюхо белой пене моря. Небо было ясным, а ветер — свежим. Из-за фок-мачты — там, где готовился китовий жир, — поднимался столб дыма. Палубы были белыми от соленых брызг и постоянного отдраивания досок от жира и крови.

"Призрак" был трёхпалубным судном с фок-мачтой, бизань-мачтой и одной грот-мачтой. Более прекрасного барка я в жизни не встречал. На нём находилсь команда из 35 человек, включая гарпунщиков, матросов, помощников и рулевого; у фальшборта висели четыре великолепных вельбота[37], готовые спуститься на воду и броситься в погоню в любой момент. Нос корабля такой острый, что мог бы вспороть горло киту, а утроба была заполнена бочками с китовым жиром. Она отлично вела себя в открытом океане, а её капитан — Голландец — был старым морским волком.

Пока стоял там, чувствуя барк под собой и зная его так же хорошо, как свое собственное тело, я посмотрел за корму и увидел дорожку пены, которую он оставил за собой. Она извивалась и вздымалась над холмистым ландшафтом волн, растворяясь, в конце концов, в гребнях огромных валов. Закрыв глаза от брызг, я слышал шипение пены и отдаленный гром моря, разбивающегося о наш нос. Ветер ревел в мачтах, скрипели лонжероны и скрежетали цепи. Это были звуки движения, преследования и успеха.

В восемь я принял вахту, поменял двух человек на баке, а троих отправил карабкаться, как обезьян, вверх по мачте в качестве дозорных. С того момента, как китобойное судно покинуло порт, на мачтах всегда находились дозорные. Они менялись каждые два часа. Я очень надеялся, что три новых пары глаз принесут нам новости о тех неуловимых зверушках, за которыми мы охотились.

Я оставил Швайнига на носу и вернулся на палубу, заметив Клегга у главного люка. Он был один. Его гарпунщика, Оддрога, тоже карибского индейца, нигде не было видно, хотя гарпунщик всегда находился рядом с помощником. Они были одним неделимым целым. Но в тот день с нашими ребятами творилось что-то неладное, и я знал, что именно. Клегг стоял и смотрел, как кипит вокруг нас бурное море, как корабль переваливается с левого борта на правый и обратно. Он изучал море в подзорную трубу, широко расставив ноги, чтобы сохранить равновесие во время качки. Не отрывая глаз от горизонта, он тихо произнёс:

— Ну что, Холли? Похоже, твой гарпунщик испугался тех же призраков, что и мой?

— Это из-за китов, сэр. Швайнига напугали их трупы.

— Как и Оддрога, — кивнул Клегг. — Я даже боюсь упоминать о них в его присутствии, опасаясь, что он упадет на палубу, начнет распевать предсмертную песнь и перережет себе глотку. А ты сам что думаешь?

Я прислушался к скрипу и стону бревен над головой.

— Я не знаю, что думать, сэр. Вокруг ведь действительно должны кишмя кишеть киты, а мы встретили лишь парочку изодранных туш. Что-то не так.

— Точно. У Оддрога сложилось впечатление, что мы плывем прямиком к какому-то китовому кладбищу.

У меня вдоль позвоночника пробежал холодок, хотя я и понимал всю абсурдность этой идеи. Легкий ветерок метался среди снастей, наполняя паруса ветром. Эти звуки и картины всегда наполняли меня радостным возбуждением, а ночью — спокойствием и целеустремленностью. Но сегодня это были просто одинокие звуки. Я безумно хотел просто взять и отмахнуться от причуд наших гарпунщиков, но не мог. Ибо и сам начинал чувствовать нечто. Что-то зашевелилось в глубине моего существа; что-то холодное и мрачное раскрылось внутри, как лепестки погребального цветка. И я не мог это игнорировать. Это было ощущением надвигающейся катастрофы, чего-то неведомого, но огромного и даже осязаемого своей мрачной тяжестью.

— А что думаете вы? — поинтересовался я.

Клегг опустил подзорную трубу.

— Если бы я знал…

Пока он шел на квартердек к Голландцу, я подумал, не чувствует ли этого весь экипаж. Разве все они не были на взводе последние несколько дней? Мрачными? Нервными? Да, экипаж у нас всегда был не самым дружным, и драки случались. Мы с помощниками частенько хватали друг друга за грудки, и Голландцу не раз приходилось наказывать виновных.

И сейчас я задумался, из-за чего это происходило. Из-за их нелёгкой жизни или из-за чего-то большего? Из-за того, что они ощущали?

Конечно, наша жизнь не была простой. Однообразное существование в течение многих дней, когда в итоге практически весь доход шёл владельцу компании, а мы получали жалкие гроши. Жизнь на китобойном судне означала долгие годы в открытом море, усталость, разочарование и даже опасность. А после некоторых "круизов" на прибыль можно было и не надеяться. Работа была чертовски изнурительной и неприятной. Как только кита затаскивают на корабль, над его телом навешивают разделочную платформу. После этого капитан и его помощники снимали подкожный с туши кита большими полутораметровыми пластами с помощью ножей и специальных инструментов. К киту цепляются крюки, и каждая команда занимается своей частью туши. И вот после этого начинается настоящая работа. На палубах, скользких от крови и жира, они разделывают туши, разрезая ворвань[38], в то время как корабль раскачивается взад и вперед, окутывая их зловонием, которое невозможно смыть в течение нескольких дней и даже недель. С помощью специальных ножей жир вырезался в специально отведённом помещении и бросался в огромные котлы на кирпичных плитах. Кипящий жир сливали в медные баки и составляли в бочки, которые хранились в трюме.

Мужчины никогда не сидели сложа руки. Они находились в постоянном движении, окруженные со всех сторон опасностью. Некоторых раздавливало на палубе под тяжестью падающих пластов жира, весящих до тонны; некоторые напарывались на режущие лезвия; другие падали в бурлящие и кишащие акулами воды; а четвёртые ошпаривались до костей кипящим китовым жиром. И даже когда последний бочонок оказывался наполнен и уложен в трюм, мужчин заставляли чистить и скрести палубу, пока вонь копченого жира окутывала их тошнотворным покрывалом.

Поговаривали, что торговые суда и военные корабли чуют приближение китобоев по запаху, и я в этом не сомневался. Каждый раз после возвращения в порт я и сам замечал, что, когда потею, всегда чувствую запах ворвани и крови. Что же говорить о тех, кто непосредственно участвовал в разделке туш?

Нет, наша жизнь не была легкой ни для кого на этом судне. Но простым работягам, несомненно, было сложнее всего. Они обитали в мире гниющей рыбы и прогорклого китового жира, крови и мочи, плечом к плечу с немытыми, вонючими телами своих товарищей по кораблю, теснившихся в трюме или в полубаке. Их жизнью была череда изматывающих, однообразных путешествий, по окончании которых они получали сущие копейки или не получали ничего вовсе. Да, их жизнь была непростой.

Но, возможно, дело было не только в тяжёлом физическом труде?.. Может, они ощущали какое-то надвигающееся чувство обреченности и трагедии, которое сшивало вокруг каждого из них свои собственные саваны? Потому что, клянусь Богом, я и сам начинал это чувствовать.

Через несколько часов после обеда, состоявшего из галет, соленой вяленой говядины и крекеров, я вышел на палубу, чтобы принять вахту с правого борта. Волны больше не поднимались так высоко, что я посчитал хорошим, обнадёживающим знаком. Наш нос по-прежнему был направлен на северо-северо-запад; мистер Клегг стоял на корме с Голландцем, очевидно, вовлеченный в какую-то горячую дискуссию, которая совершенно меня не касалась. Разговор шкипера и первого помощника — не для посторонних ушей. Мужчины скребли ржавчину и облупленную краску. С моря дул свежий ветерок, относительно тёплый для лета в Беринговом море. Воды, рассекаемые носом нашего барка, были однообразно серыми и пустыми. Выглянуло солнце, отбрасывая блики на медных люках и застеклённых окнах кают. После короткого сна и лёгкого перекуса я чувствовал себя на удивление жизнерадостным.

Но этому суждено было продлиться недолго.

Один из дозорных на носу закричал:

— Эй! Впереди что-то есть! Я вижу троих… возможно, трупы!

Все повскакивали, зашумели, но в глубине души понимали, что ничего хорошего нас не ждёт. Если бы он увидел "фонтанчик", то уже издал бы освященный веками клич: “Фонтан на горизонте!"

— Что там, парень? — крикнул Голландец.

Дозорный наверху не сводил глаз с подзорной трубы.

— Не уверен! — крикнул он нам. — Три туши… возможно, мёртвые, я не вижу фонтанчика! Но… но там какое-то движение, ей-богу!

Капитан недовольно поморщился.

— В какой стороне?

— Три градуса справа по курсу!

К тому времени мистер Клегг уже бросился к штурвалу, вращая колесо и поворачивая нос корабля.

Дозорный сообщил, что таинственные туши находятся примерно в полутора-двух милях от нас. Голландец велел ему не спускать с них глаз и крикнуть, когда нос станет указывать прямо на них. Обычно это было самым волнующим моментом на борту китобойного судна. Но с учётом того, что наш парень до сих пор не заметил никаких фонтанчиков, мы были мрачны и настороженно ожидали худшего. На палубу вывалила вся команда, и каждый надеялся, вопреки всякому здравому смыслу, что кто-нибудь заметит фонтан воды, потому что это означало новые запасы китового жира и более существенный доход для всех нас. Я стоял на носу, ожидая появления этих туш и почти страшась того момента, когда они станут заметны невооружённым взглядом. Ветер наполнял паруса, и наш нос рассекал набегающие волны. Корабль поднимался и опускался, доски стонали, такелаж скрипел, и мы подходили всё ближе.

Вскоре дозорный крикнул:

— Впереди, впереди! Прямо по левому борту!

Стоявший рядом со мной Швайниг, чье зрение могло соревноваться с орлиным, похлопал меня по плечу.

— Смотри! Они уже заметны!

Теперь их видел и я. Две огромные туши китов дрейфовали по волнующемуся морю, их громады поднимались на гребни огромных волн, а затем опускались в ложбины между ними медленным, легким движением, которое противоречило огромному весу. Обе были огромными самками гренландского кита с блестящей, иссиня-чёрной кожей, покрытой ракушками на выгнутых спинах. Каждая была около пятнадцати метров длиной и весом в добрые пятьдесят тонн. У китов таких размеров жира хватит на сотни бочонков.

Точнее, хватило бы, если бы тела не были так искалечены.

Даже на таком расстоянии я видел, что бедняги не только мертвы, но и ужасно изувечены. Туши выглядели так, словно в них стреляли из пушки — разорванные, искореженные и местами практически вывернутые наружу. Плоть была вырвана кусками, а вода вокруг залита кровью, жиром и внутренностями. И ещё я заметил небольшие лужицы бледной вязкой слизи.

Оба кита находились с подветренной стороны. Ближайший был почти разорван пополам; другой был выпотрошен до позвоночника с одной стороны, а другая сторона осталась нетронутой. Оба гиганта катались по волнам с ужасными, шлепающими движениями, и вонь их крови и плоти была невыносимой.

— Еще один впереди! — крикнул дозорный. — Что-то… что-то за ним гонится!

— Сейчас увидим, — прошептал Швайниг. — Сейчас увидим…

— Парни! — крикнул Голландец. — А ну добрать брас! Повернуть грота-рею!

Все бросились выполнять распоряжения, и вскоре корабль уже плавно шёл по волнам со скоростью самого моря.

Голландец стоял на носу, глядя в подзорную трубу.

— Тысяча чертей! Что это за ужас?

Мы заметили третьего кита — тоже гренландского — с наветренной стороны. Это была самка около восемнадцати метров длиной. Неимоверно огромное животное. Я даже представить себе не мог, кто рискнёт напасть на такого исполина. Но кто-то всё же рискнул… Даже сквозь подзорную трубу я не мог точно сказать, что это было за существо. Я видел… Я видел что-то призрачно-белое, волнообразное, разбивающее прибой, рвущееся к киту размашистыми режущими движениями. С каждым ударом кит вздрагивал, дергался, как кусок хлеба, на который в пруду набрасывался карп. Только вот передо мной сейчас был не карп. Я не понимал, кто это существо, дрожа от отвращения. Каждый раз, когда зверь врезался в тушу, кит вздрагивал, и в воздух взлетали огромные струи кровавых брызг.

— Парни! Быстро к лодкам и готовьтесь к спуску! — крикнул Голландец.

— Мы… Мы будем охотиться на ЭТО, сэр?! — воскликнул я.

— Ещё как будем, малец! Мы поймаем этого зверя! Это морское чудовище и убийцу китов! Мы забьём его гарпунами и сделаем чучело для украшения корабля — из этого проклятого ужаса, который пожирает наши средства к существованию!

Мысль о том, чтобы преследовать это чудище, казалась мне нелепой, и я знал, что то же самое чувствовала вся команда. Это легко читалось по их бледным лицам. Но… Капитан отдал приказ, и мы вынуждены были подчиниться. И как бы мы ни боялись столкнуться с этой тварью на открытых вельботах, нам всем было любопытно взглянуть на нее поближе. Своими глазами увидеть монстра — убийцу китов. Голландец велел нам не просто взять с собой гарпуны и копья, а вооружиться по полной. Что мы и сделали. Матросы похватали топоры, багры и пики, а каждому помощнику капитана Голландец дал по прекрасному карабину Шарпса калибра.52.

Клегг, Грир и я собрали экипажи и расселись по лодкам. Надели непромокаемые костюмы. Зарядили оружие, закрепили канаты. Краны раскачивали наши лодки над морем. Весь экипаж напряжённо следил за нами. На каждую шлюпку приходилось по шесть человек, включая помощника капитана и гарпунщика. Остальные члены команды всегда оставались на борту "Призрака" в качестве смотрителей, пока мы охотились за добычей. Все спустились на палубу, чтобы проводить нас, и только главный дозорный остался на своём месте. Никогда в жизни ни на одном китобойном судне не было более напряженного момента.

Голландец набрал полную грудь воздуха и прокричал:

— Спускайтесь! Спускайтесь, мои славные ребята! Мы должны отдать должное дьяволу! Спускайтесь!

Вельботы спустили в море, и мы, перебравшись через борт "Призрака", попрыгали в лодки. Подняв якорь, я посадил свою команду на весла — Посуна, Дэ Кампа, Уайта и Шорнби — и взялся за штурвал, в то время как Швайниг стоял на носу, ожидая своего шанса бросить гарпун. Он пел себе под нос какую-то древнюю индейскую погребальную песню, как делал всегда, когда готовился убивать. Его темные глаза тлели на бронзовом, покрытом татуировками лице, а мысли витали где-то далеко. В его жилах текла горячая и древняя кровь его народа, когда он пел и привязывал трос к железным ремням своих гарпунов.

Наши вельботы были около девяти метров длиной. Они были остры, как бритва, и на корме, и на носу, и быстро рассекали бурлящее море. Мы обогнули нос "Призрака" — лодка Грира шла позади нас, — и я увидел, что лодка Клегга идёт от нас по левому борту.

— Рассредоточимся! — крикнул нам Клегг, удерживая лодку на гребне серой волны. — Рассредоточимся и обойдём зверя с трёх сторон! Вперёд!

— Вы слышали первого помощника! — крикнул я своим ребятам. — А теперь гребите, гребите, гребите! Вот так, ребята! Гребите, во имя Бога и страны! Гребите, ради своих матерей, жён и сыновей, рожденных и нерожденных! Гребите, ради Бога! Приведите нас к этому уродливому чудовищу, убивающему китов, чтобы мы угостили его своими гарпунами! Гребите, говорю вам! Гребите, гребите, гребите, черт бы вас всех побрал!

Это была самая захватывающая часть дела; спросите любого человека, который бывал на палубе китобойного судна, в то время как оно качается, бросая салаг от одного борта до другого, пока помощники капитана твёрдо стоят на ногах. Это был момент, который обычно сводит на нет недели скуки; момент, когда вы гребете к своей добыче и подводите ее на расстояние выстрела, а гарпунер пускает в ход железо. Затем начинается долгое выматывание зверя, и когда кит устает, помощник наносит смертельный удар копьем. “Труба горит!” — кричит дозорный, когда левиафан извергает фонтан крови, и начинается настоящая работа. Обычно так и происходит. Но сегодня у нас была не обычная добыча, и каждый мужчина в лодке знал это. Мы шли навстречу неизвестности и чувствовали поселившийся в нас страх. Да, страх был всегда, но сегодняшнее чувство не шло ни в какое сравнение с предыдущими походами — оно было диким, первобытным, всепоглощающим.

С такого расстояния мы уже легко могли рассмотреть мёртвого кита. Даже накатывающие волны не могли скрыть от наших глаз эту исполинскую черную фигуру. Как и другие туши, эта перевернулась, замерла и начала источать в воздух убийственный запах… крови, ворвани и внутренностей. Но эти запахи заглушало гораздо более сильное зловоние. Все тот же едкий, отвратительный запах кожевенного завода, скотобойни и помойки. И этот запах не имел никакого отношения к мертвому левиафану. Это был запах самой твари: ее жизненная сила, тошнотворная и зловредная, кипела и бурлила, как смола в чане.

— Господь милосердный! — прохрипел один из парней. — Что за вонь?!

Да, запах стоял такой, что хотелось самому разбить себе нос. Более неестественного, отвратного запаха невозможно было себе представить.

Мы находились в десяти метрах от кита, и я мог рассмотреть его во всех подробностях. Это был гренландский кит, вне всяких сомнений. Я видел его огромные ноздри, округлую глянцевую спину и пятно цвета слоновой кости возле хвоста, говорившее о преклонном возрасте животного. Как и все остальные, она была жестоко изуродована. В некоторых местах подкожный жир был разрублен аж до позвоночника, а в некоторых ранах мог бы поместиться человек. Они словно были вырваны из тела кита гигантским ртом около трёх метров в диаметре. Море бурлило кровью и жиром, изорванные розовые петли внутренностей плавали прямо на поверхности воды. Размягченные куски плоти и органов подпрыгивали на волнах, как купола медуз.

И слизь…

Та же жирная бледная слизь лилась восковыми реками и обтекала наш киль. Огромные студенистые ленты свисали с весел, как мокрая, распаренная рыбья икра.

Я никогда, никогда раньше не испытывал жалости к левиафану. Он был для меня просто объектом охоты. Тем, из кого можно набрать жира, который потом превратится в звонкую монету. Но здесь и сейчас, полный ненависти и животного ужаса, я его жалел. Мне было искренне жаль это несчастное создание. Я впервые увидел его красоту, понял, что это такое, и понял, что никогда больше не смогу вонзить гарпун в его голову. Ибо в левиафане была красота. Обтекаемая, симметричная красота в том, что я когда-то считал всего лишь плавательным мешком с китовым жиром, который собирали гарпуном и крюками. Взмах ее плавников был поэзией, а движения хвоста — песней самого Бога. И это было кощунством — убить такое великое создание. С этой мыслью моя ненависть превратилась в раскаленные угли на сухом труте, наполняя все мое существо поднимающимся пламенем. Я ненавидел существо, которое жестоко убило эту красавицу, и жаждал его смерти.

— Гребите! Гребите! Гребите! — крикнул я, перекрывая рев волн и стоны гребцов. — Приведите нас к ней! Быстрее, ублюдки! Гребите ровно и сильно! Да, мы все ближе и ближе!

И чем ближе мы подходили и чем больше этой крови и слизи проплывали, тем сильнее становилась вонь. Кит возвышался перед нами, как остров, массивная гора качающейся плоти, которая была почти такой же длинной, как и сам "Призрак"; округлая спина поднималась почти на высоту фальшборта корабля. Ее выпотрошили, вскрыли, как наглядное пособие из анатомического театра, а то, что находилось внутри, разлетелось во все стороны. Некоторые участки тела были практически нетронутыми, лишь слегка испещрены царапинами. А в других плоть отсутствовала огромными кусками, и в ранах зиял оголённый позвоночник. На белеющем черепе я разглядел следы зубов неведомого чудовища. Сквозь бока прорывались обломанные рёбра, а из спины торчал заострённый позвоночник. Местами кит напоминал корабль, обнаженный до самого киля.

Это было настоящее зверство.

Как бы лицемерно это ни звучало со стороны человека, который зарабатывал на жизнь тем, что убивал китов, я уверен: это было зверство.

Запах этого неведомого зверя был так силен, что Хорнби вырвало за борт, а несколько других парней позеленели. Стоявшая вокруг вонь напоминала рвотный метановый запах болотных испарений. Зверя нигде не было видно, но мы знали, что он чертовски близко. Швайниг стоял на носу с гарпуном, не сводя пристального взгляда с туши кита и грязного моря. Я слышал, как матросы в других лодках ругались и всхлипывали; страх был так силен, что пот струился по их лицам.

Затем море вокруг туши завернулось в водовороте белой воды, и огромный труп китообразного начал двигаться и качаться, как будто оживал. Зловоние внезапно стало намного сильнее, и мои глаза наполнились слезами, сбегавшими по обожженному ветром лицу.

— Он идёт, — спокойно произнёс Швайниг, не поддающийся панике белых людей, как истинный индеец. — Он идёт.

Вода закрутила тушу в огромном водовороте, словно снизу кита засасывала какая-то гигантская воронка. А затем… затем из-за противоположной стороны кита поднялось одинокое щупальце. Белое, как трупная плоть, с неровными бугорками и шишками, и толстое, как бочка. Я не мог адекватно оценить его длину; я видел лишь то, что оно смогло легко обвиться вокруг пятидесятитонного кита, а то, к чему оно крепилось, всё ещё скрывалось под толщей воды. Оно поднималось все выше и выше, покачиваясь в воздухе, как кобра, вылезающая из корзины. Его нижняя сторона была усеяна сморщенными овалами, очень похожими на рты, которые были обрамлены веерами зубов длиной с доброе копьё голубого марлина. Это даже не зубы, а когти, — подумал я, но с учётом того, что присоски напоминали рты, я всё же склонялся к зубам.

Я услышал, как кто-то в другой лодке вскрикнул.

Дэ Камп в моей лодке не выдержал:

— О… это же огромный кальмар-монстр! Чертов великий пожиратель кораблей! Кракен!

Швайниг хмыкнул.

— Это не кальмар. Ни один человек никогда раньше не видел его. Он — нечто старое и древнее, как само море. Но его не должно больше существовать. Он должен быть давно мертв, он должен…

Это было все, что он успел сказать, потому что огромное гигантское щупальце свернулось и ударило с дикой, ослепительной яростью. Оно выскочило, как кошка-девятихвостка, с влажным щелкающим звуком, и эти зубы — или когти — на его нижней стороне ударили кита и выдолбили траншею из жира, мяса и крови, которые дождем посыпались на лодки. Ошмётки плоти окутали нас алым, густым туманом. Кусок ворвани ударил Посуна плашмя и выбил у него весло из рук. Мы были покрыты слизью, кровью и ошмётками китовьего мяса. Они были повсюду: на моём костюме, на лице, на руках.

Я содрогнулся от отвращения и попытался протереть глаза, и в этот момент чудовище поднялось. Оно появилось из-за спины кита, который на фоне этого монстра выглядел просто карликом.

Я услышал, как закричали парни. Наверно, я и сам кричал.

Это была огромная колышущаяся мясистая масса пузырящегося желе. Все его "тело" было серо-белым и дрожащим, испещренным фиолетовыми сетями пульсирующих артерий. Оно было изменчивым, текучим — ничем особенным и всем сразу. Из его тела вытягивались пульсирующие наросты, витки щупалец и… глаза. Огромные изумрудно-зеленые глаза, отупленные слепой ненавистью, но извращенно умные. Их было шесть или семь, насколько я мог судить.

— Гребите! — услышал я крик Клегга. — Гребите отсюда к чёртовой матери!

Я хотел отдать тот же приказ, но застыл от ужаса. Я услышал выстрел и увидел, как в эту пульсирующую массу вонзилась пуля; одна, потом еще одна. Это вывело меня из оцепенения. Я вспомнил, что сжимаю в руках ружьё, прицелился и выстрелил. Моя пуля пробила дыру в одном из изумрудных глаз, и он покрылся желчью водянистых зеленых слез.

Чудище взревело, но продолжило подниматься.

Его огромное бесформенное тело, усеянное сотнями скользящих щупалец, имело не один рот, а целых три. Три рта, из которых сочилась бледная слизь. Это были не изогнутые пасти от уха до уха, как у большинства животных, а сухие, сморщенные овалы, как у человеческих стариков. Любой из них мог проглотить вельбот и его обитателей за один укус. Они сморщились до размеров пивных бочонков, а затем снова раскрылись на всю ширину — метров семь-восемь в диаметре. Они делали так снова и снова, как будто дышали. Внутри этих отвратительных дыр виднелись огромные желтые зубы, похожие на обнаженные, выскользнувшие из десен тесаки. И не один ряд, а три или четыре, которые двигались независимо друг от друга, жуя и двигаясь вверх и вниз и из стороны в сторону.

Пока мы не могли отвести взгляд, из его пасти высунулся ряд зубов и откусил огромный кусок ворвани весом около тонны. Челюсти сомкнулись, и ротовое отверстие снова сморщилось.

Именно в это время я увидел нечто совершенно ужасное. Рядом с китом плавала огромная цилиндрическая масса, заключенная в мембранозный мешок. Её детёныш. Она была беременна. И особенно ужасным было то, что внутри родового мешка я различал движение: плод был еще жив. Но вдруг несколько белых щупалец подхватили его, утащили под воду, и он исчез.

В этот момент зверь погрузился обратно в глубину со странным визжаще-мяукающим звуком, который эхом разнесся по морю, как пронзительный крик сотен чаек, поднимающихся одновременно над морской гладью. Клянусь, я слышал в нем какую-то извращенную речь, кошмарный писк, похожий на "Текели-ли! Текели-ли!" А может, я всё это лишь вообразил?..

Вода взметнулась огромными брызгами, шипя и пенясь, и ударная волна пробежала по морю, ударив в наш вельбот и чуть не перевернув его вверх ногами.

Мы были потрясены, напуганы и, возможно, сошли с ума от того, что увидели и чему стали свидетелями. Я не отдавал приказов, потому что мои люди и так знали, что нужно делать. Они взялись за весла, а я взялся за штурвал, возвращая нас к "Призраку". Наша красавица ждала нас там, в бурном море. Я видел людей у фальшборта. Я видел, что они кричали нам, но ничего не могли поделать. Мои люди налегли на вёсла, и я увидел лодку Клегга с подветренной стороны, тоже направлявшуюся к кораблю. И тут я увидел нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание: корпус перевернутой лодки Грира и ни души в воде рядом с ней.

Это увидели все, и Швайниг полоснул себя лезвием ритуального ножа, лишь громче распевая погребальную песнь своего народа.

Мы прошли почти половину пути к кораблю, когда вода вокруг нас начала бурлить. Что-то врезалось в наш киль, едва не перевернув вельбот. Лодка Клегга тоже зашаталась. Что-то ударилось об неё и сбросило в воду двух мужчин. А потом вокруг нас море наполнилось белой слизью, вода закипела и вспенилась, и я увидел, как на поверхности появились белые бугры. Чудовище с нами ещё не закончило.

Один из моих парней закричал.

Швайниг вскочил на ноги, издав пронзительный вопль. Он схватился за гарпун, а я за своё смертоносное копьё.

— Это он! Это он! — закричал я, будто мы имели дело с обычным серым китом или полосатиком. — Вперёд, парни!

Швайниг — идеальный баланс мускулов, решимости и храбрости — швырнул гарпун и погрузил железо в один из горбов. А за первым гарпуном пошёл сразу второй. Оддрог, гарпунер Клегга, сделал то же самое. Море вокруг нас взорвалось, и существо бросилось бежать. Оно рвануло прочь, увлекая нас за собой в пенящиеся волны, которые почти укрывали вельботы с головой. Чудовище бежало, таща за собой обе лодки, а потом вдруг остановилось и замерло, покачиваясь на волнах. Выглянув из-за борта, я увидел, что эти изумрудные глаза смотрят на меня с безумным, иноземным ликованием. Я вскрикнул и вонзил копье в один из глаз, и существо дернулось; наш вельбот поднялся на два метра над водой, а затем рухнул вниз, ударившись дном о водную гладь.

Я услышал, как закричал Клегг, когда его лодку подбросило в воздух, а людей швырнуло во все стороны. Вельбот приземлился на поверхность моря, и люди начали бешено грести, пытаясь выбраться из воды. Одного мужчину что-то утянуло на дно, а другого чудовищное щупальце обхватило ниже пояса и протащило в пенящихся брызгах на добрых тридцать метров, прежде чем тоже утащить под воду. Мы поплыли в сторону перевёрнутой лодки. Это была плохая идея… Зверь продолжал толкать нас, поворачивая нос вельбота то в одну, то в другую сторону. Я в последний раз увидел Клегга, Оддрога и ещё чьи-то две руки, вцепившиеся в корпус перевёрнутой лодки. А затем из моря вынырнули белые скользкие щупальца и сомкнулись над ними, как сжатый кулак. Вельбот ушёл под воду и больше уже не поднимался.

Мы пытались грести к "Призраку", но из-за бушующего зверя море кипело, как котёл со смолой. Волны разбивались о наши борта, а о киль ударялись мерзкие отростки. Одно из щупалец поднялось у правого борта, и Уайт ударил по нему веслом. Когда это не возымело никакого эффекта, он схватил топор и разрубил тварь почти надвое; из раны хлынула масса слизи… а затем отросток выгнулся, обхватил парня за пояс и потянул в воду. Он сжал его так сильно, что у Уайта изо рта хлынула кровь.

Там, на "Призраке", Голландец, должно быть, понял наше бедственное положение, потому что корабль пришел в движение, а паруса наполнил ветер. Наша красавица плыла к нам на предельной скорости. Точнее, так я подумал. Но на такой скорости она никогда бы не смогла остановиться вовремя. Нет, у нашего капитана была другая идея. Море вокруг нас было заполнено вздымающимися холмиками этого студенистого ужаса, и "Призрак" направился прямо к одному из них, протаранив монстра и прорезав в нём килем целую траншею. Корабль дернулся от удара, сильно накренившись на левый борт, затем в последний момент выпрямился и замер.

Чудовище исчезло.

У нас появился шанс, и мы прекрасно понимали, что он может оказаться последним.

Швайниг взялся за весла вместе с остальными, спеша к кораблю. Но у нас ничего не вышло. Ибо океан вокруг "Призрака" полыхал огнём. По крайней мере, так это выглядело.

Огромное зеленоватое свечение вспыхнуло вокруг корабля пузырями, пеной и струями пара. И из затхлых глубин поднялся зверь, словно какой-то слизистый зародыш кошмара, изгнанный из утробы. Я видел его вздымающуюся, туманную форму, пульсирующую и вздрагивающую, цвета белого жира, усеянную ракушками и грибковыми морскими наростами. Из него росли похожие на угрей веревки и бледные извивающиеся щупальца, похожие на жалящие отростки морских анемонов и плети медуз; бока его были изъедены, как кораллы, и пористы, как плоть брюхоногих. Истинное чудовище. Отвратительное во всех отношениях. Раздутое и змееподобное, со слюнявыми ртами-отверстиями и широкими желтовато-зелеными глазами цвета морской волны, скользкое, отвратительное и какое-то первобытное. Он состоял из всего, что обитало в глубоких ущельях, и из других вещей, которые даже сложно себе представить. Как будто жизнь — вся жизнь — произросла из этого химерного, многообразного чудовища, бурлящего сада органического изобилия.

Прямо на наших глазах он повернулся к "Призраку".

Он поднимался и поднимался волной гнойной серо-белой плоти, вибрируя, скользя и переливаясь через фальшборт, а люди кричали и бегали туда-сюда. Извивающиеся, дымящиеся кольца чудовища рассыпались по палубам, а гигантские щупальца и мясистые канаты длиной в десятки метров штопором поднялись вверх по носу, грот-мачте и бизань-мачте, как змеи в джунглях. Зверь источал поток той бледной слизи, которая заливала палубы и топила людей в его гнусных глубинах. Корабль сильно накренился на левый борт под таким невероятным весом, скрипя и постанывая. Лонжероны и реи трещали, как веточки, ванты и такелаж рушились, палубы прогибались, а чудовище всё взбиралось и взбиралось на борт. Эти полупрозрачные зеленые глаза обшаривали палубу с первобытным голодом. Щупальца, усики и сжатые крабьи клешни втягивали людей в слюнявые стонущие рты.

Кажется, все на нашем вельботе кричали до потери пульса.

Но мы ничего не могли поделать, и приходилось наблюдать за творящимся ужасом. Я мог рассмотреть монстра во всех подробностях. У него было извивающееся, раздутое червеобразное тело, усеянное щупальцами, шипами, пластинами и десятками скручивающихся, находящихся в постоянном движении придатков. Его плоть была не только чрезвычайно белой, как у трупа, но и почти прозрачной в некоторых местах, так что можно было даже рассмотреть его анатомию и физиологию. Монстр словно состоял из протоплазмы, но в то же время был твердым и ригидным; моллюск, ракообразное, чудовищный червь. Из его боков торчали костлявые, сегментированные ноги, похожие на конечности саранчи, которые помогали чудищу втащить свой вес на борт нашей красавицы. Он был ничем — и всем. Никакие ужасы и мерзкие морские гады, которые снились каждому моряку в его самых лихорадочных кошмарах с тех пор, как люди впервые бороздили море, не могли сравниться с этим.

Он разломал "Призрак", как игрушечный кораблик из веточек. Опоры трещали и трескались, как спички. Сначала полностью рухнула бизань-мачта, а затем попадали все паруса и канаты. Левый фальшборт снесло ударом, и в трюмы хлынула вода. В это же время чудовище дернулось и перетекло вперёд, так что левый фальшборт коснулся ватерлинии, и я увидел, как его щупальца прочистили палубу, как метлы сметают мусор в мусорное ведро: рубки, рангоуты и мачты, люки и спасательные шлюпки были расколочены вдребезги и выброшены за борт. А потом палубы полностью провалились, корабль буквально разломился пополам, и внутрь "Призрака" хлынуло море. Раздался громкий треск, и наша красавица отправилась в свою затопленную могилу в объятиях этого монстра. Ничто не напоминало о её существовании, кроме огромного водоворота плавающих, разбросанных во все стороны обломков.

Я видел, как люди пытались уплыть от развалин корабля, но зверь тащил их вниз, сдавливал или разрывал на части. Двое матросов бешено гребли к всплывшему обломку борта, но из морской глубины поднялась гигантская пара шипастых челюстей и захлопнулась, как капкан, с булькающим шипением утягивая их вниз.

Вот и всё.

Уцелевших не было, наш корабль потерпел крушение, и нас забросило далеко в Берингово море. Единственное, что нам оставалось, — это грести обратно тем же путем, каким пришли, чтобы добраться до Алеутских островов. Но после того, что мы только что пережили, никто не осмеливался пошевелиться. Мы сидели в лодке, неподвижные, как статуи, и даже не оглядывались. Вельбот тихонько дрейфовал в море рядом с обломками "Призрака". Только после захода солнца мы осмелились двинуться. И именно тогда Швайниг наконец заговорил.

— Говорят, — сказал он нам, — что в начале они пришли с неба и засеяли этот мир жизнью. Они создали зверя, чтобы он служил им, и имя его стало запретным. Никто не должен был знать о нём. Но мы знаем, что он — зверь, и он здесь. Мы его видели.

Это все, что он сказал, но нам было достаточно. Ещё один миф его народа, древнее сказание, коими полна история и моих собственных предков. За исключением, возможно, зародыша истины, скрытого в этом древнем предании, которое, вероятно, передавалось от отца к сыну с незапамятных времен.

В общем, мы молча взялись за вёсла, и это движение привлекло монстра. Сначала он забрал Посуна и Дэ Кампа. Затем Шорнби. Щупальца чудовища скользнули в вельбот и вырвали моих парней из лодки. А позже они забрали Швайнига. Стояла кромешная тьма, но я слышал его крик. Слышал хлюпанье, когда ус обхватил индейца за туловище; слышал, как хрустят его кости, как хрупкая фарфоровая посуда. Чувствовал, как его горячая кровь залила моё лицо. Вот так встретил свой конец мой единственный настоящий друг. Потом я лежал на дне лодки, оглушенный, потрясенный и лишённый даже самой завалящей мысли, ожидая своей очереди, ожидая щупальце, которое раздавит меня в лепешку и утащит вниз, к этим сморщенным овальным ртам.

Но они так и не появились. Я помню долгую холодную ночь, всходящее солнце — и больше ничего. Меня лихорадило, и я начал бредить. Единственное, что я отчетливо помню, — это плеск весел и голоса людей, чьи-то руки, обхватывающие меня, и как я вырывался, когда они ко мне прикасались. Меня спасла команда китобойного брига "Катрина" из Сан-Франциско. Придя в себя, я рассказал им свою историю, но они сочли меня сумасшедшим и заперли на всю оставшуюся часть пути, чтобы мои рассказы не услышали обычные матросы.

Да, они посчитали меня спятившим чудаком, как, вероятно, считаете и вы.

Плевать. Просто поймите: если меня кто-то спросит, почему я больше не выхожу в море… У меня есть на то свои причины. И, думаю, весьма веские. Ибо есть что-то, что бродит в темных кладбищенских глубинах моря; что-то вне пределов времени, когда неизвестная раса спустилась с неба и принесла всю жизнь в этот пустынный, бесплодный мир. И одна из первобытных вещей, созданных ими из холодной глины, все еще там — бессмертная и голодная, которая все еще бродит по бездонным стигийским каньонам и бескрайним равнинам, кладбищам скелетов затонувших кораблей, усеянных костями утопленников. Я больше никогда не выйду в море. Я не стану добычей существа, которое должно было вымереть эоны тому назад. Ибо имя зверя запретно, и никто не должен знать о нём. О древней, злобной, безымянной сущности, которая создана лишь для того, чтобы высасывать из этого мира сладкий костный мозг.

Видишь ли, сынок, местечко вроде Паути-тауна — как красивый камешек, найденный в поле. Так блестит и сияет, что хочется его подобрать — но сделав это, ты увидишь извивающихся тварей, ползающих под ним в прохладной тьме. Не, в Паути — как мне нравится его называть — жить-то неплохо, но своя доля мух над ним витает, как над любым куском мяса, что мясник повесил в окне.

Ну, вот главная улица. «Туфли и ботинки», аптека «Рексалл», «Юнайтед Сигарс», «Ледник Слэйда», пекарня «Будь хорошим», магазин мороженого «Страна чудес» и «Небесное кафе» Миртл. Теперь смотри, что делает старина Тобиас.

«ТАЩИТЕ ТРЯПЬЕ! ТАЩИТЕ ТРЯПЬЕ! Я ПРИШЕЛ ЗА ТРЯПЬЕМ! ТРЯПЬЕ И ЖЕЛЕЗНЫЙ ЛОМ, БУТЫЛКИ И ТРУБКИ, ГАЗЕТЫ И МЕЛОЧЕВКА! Я ПРИШЕЛ ЗА ТРЯПЬЕМ! У ВАС ОНИ ЕСТЬ — МНЕ ОНО НАДО! ТАЩИТЕ ИХ! ТАЩИТЕ! ТААААААААААААААААЩИТЕ ТРЯПЬЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ!»

Видишь? Кричать надо очень громко, чтоб тебя услышали по всей улице. Звони в колокольчик и ори! Да, сэр, вот так. Мужчина не заработает на хлеб, оставаясь скромным. Слышишь? Часы на здании суда. Восемь ударов. Срежем по Брик-стрит, возле лужайки у конгрегационалистской церкви.

В большинстве домов сейчас ужин, и тарелки уже очистили. Отличный летний вечер. Пора отцам и матерям, сестрам и братьям, тетям и дядям, дедулям и бабулям собираться на крылечках. Сесть в кресла-качалки и неспешно беседовать, пока спускается ночь. Ледяной чай разлит, холодное пиво проглочено, трубки дымят, сигареты курятся. Чистая радость жизни, сынок, сидеть по крылечкам отличных домов с добрыми друзьями и любимыми, с полными желудками и легкими мыслями, пока шепот ветерка прогоняет костоломную дневную жару, а ты сидишь и нюхаешь герани, мальвы и гибискус.

Видишь, некоторые машут нам, но только и всего. Они услышали, как моя повозка едет — и словно тифозный ветер задул вниз по улице. Я, моя повозка и Медовушка для них — необходимое зло, но это не значит, что они меня полюбят или хотя бы будут цивилизованными. Старину Тобиаса не позовут посидеть на крыльце за стаканом ледяного чаю, шариком ванильного мороженого — или хотя бы покурить у памятника Гражданской войне. Нет, сэр. Для них я замаран, как головка бура, грязный старик с сальной улыбкой и неопрятными руками, пораженными вшами и болезнями. Но никогда, ни в жизнь не быть мне грязным, как их мысли.

Старые пердуны вышли, шаркая, волнуясь о своих прострелах, артрите и подагре. Без радио да своих клочков земли, они бы уже скопытились и любовались бы травкой из могил. А, вот! Дети! Мои любимчики. Смотри, как они, бросив игры в прятки и догонялки, сбегаются выразить уважение и потрепать Медовушку. Ей это нравится. У меня тут в банке рутбировые конфетки и детки их обожают… О, родители зовут их, прочь от старого оборванца, пока не подхватили что-нибудь.

Живей, Медовушка, живей!

И вот мы на окраине, Брик-стрит превратилась в грязную тропу. Ее называют Блэквуд-лэйн. Никто не уходит так далеко. Говорят, что просто незачем, но вообще-то — потому что боятся. О да, не забывай: глубокий врожденный страх вращает колеса Паути-тауна. Здесь только пара хибар, пустые поля, да леса непролазные. Заметил, как вытянулись тени, а ветви деревьев сомкнулись над нами темным сводом? Как в зловещей волшебной сказке, да? А, вот и кладбище. Погост Паути-тауна. Заброшенный, очень давно. Там праведные хоронили то, чего ни знать, ни видеть не хотели. А вон там? Тот темный поток — Холодный ручей. Говорят, на каждых трех метрах его русла по человеку затонуло. А видишь старый дом, похожий на гробницу, готовую рухнуть в саму себя? Я хотел его показать тебе. Всмотрись. Двор зарос, деревья черны и кривятся, как руки, тянущиеся из кладбищенской земли. И дом… разбитый и покосившийся, зловещий, осевший и заколоченный. Дранка с крыши ободрана, громоотводы попадали. Нет там ничего, лишь вороны да голуби. Это дом Оугуста Уормвелла. Видишь башенку наверху? Люди говорят, там он экспериментировал с тем, чего человеку и знать не положено. Призывал имена из старых книг и нечто ответило… явилось с молнией, громом, сверзилось с неба и настал конец старику Огги. Видишь, у башенки крыши нет? Ну, что бы за ним ни пришло — оно сорвало ее, как крышку с банки бобов.

Не, никто это не расследовал. Все были рады, что оно убралось. Жил он отверженным и ненавидимым, а умер, крича в одиночестве. По слухам, в последние месяцы он был одержим тем, что призвал, но не смог подчинить. Семнадцать лет спустя дом все еще пустует. Для взрослых он бельмо на глазу, для детей — дом с привидениями, стало быть, последние умнее первых, как это часто и бывает. Тени здесь темнее, а солнце, похоже, не светит даже в полдень. Я слышал разговоры, что внутри углы не такие, коридоры ведут в никуда и двери открываются в пустые черные провалы. Такое место лучше не тревожить и даже мальчишки не станут прыгать через кованую ограду — они говорят, что призрак старого Огги показывается из тьмы лунными ночами. По большей части это треп, но мы с Медовушкой могли бы рассказать тебе кое о чем, виденном после заката.

Ходу, Медовушка, я чувствую, как мурашки бегут по спине.

Ну, вернемся к городу, прочь от теней. Деревья по дороге странно движутся, даже когда нет ветра, и темные заросли шелестят от шагов тех, о ком нам лучше не думать.

Вот мы и здесь, в славном городе славных людей.

Слышишь, на пианино играют? Это миссис Бреган. Ей восемьдесят, не меньше. Учит играть на пианино пятьдесят с чем-то лет. Каждый вечер упражняется в гаммах, арпеджио и каденциях, оттачивает музыкальную теорию, чтобы суметь ей даже енота ошкурить. Утром приходят ее ученики. Девочки одеты, как подобает леди, их волосы завиты в кудряшки. Но мальчишки… черт, они хотят лазать по ручьям и ловить лягушек, и запускать змеев, и играть в бейсбол на старом пастбище Карла Джагга. Но их мамы считают иначе.

Вот мистер Конрой подрезает траву. А если не подрезает, то поливает, сажает или пропалывает ее. Он чокнутый, но его трава… ты чуешь, да? М-м-м. Как духи «Изумруд» и зеленый шелк, все лето в одном глубоком вдохе. А вот и близняшки Блэйр на своих великах, Лиза и Линди. Вжух! Милые детки. Слышишь игральные карты в их спицах? Шлеп-шлеп-шлеп! Ты чуял лето, а теперь ты его слышишь. О, еще одна мелодия! Слушай! Ангельский голос. Это миссис Санквист из «Будь хорошим» раскатывает тесто, которое поднимется за ночь. Поет она только по-шведски, но, думаю, я знаю каждое слово. Ла-ла-ла. О… посмотри на того хмурого парня. Это Барни Хьюм, издатель «Паути Кроникл», где печатают все новости, что стоит печатать… вот только власть имущие, жирные курицы, высиживающие золотые яйца Паути-тауна, не дадут ему напечатать стоящие вещи, неприглядные вещи, образовавшие темное подбрюшье этого города.

Видишь мерзкую старую ворону на крылечке большого старого дома? Это бабушка Агаттер, старше самого времени, увядшая слива, что не хочет упасть и прорасти травой. Согнутая, чернее вранова крыла, с дурным глазом и злым сердцем. Былая Королева Мая. В ее погребе — лекарства для больных и безнадежно влюбленных. И если есть у этого города центр силы, его черное бьющееся сердце, то это и есть эта ворона, эта птица смерти. Кровь города в ее венах — темная, как нефть и медлительная. Видишь, как она косится на меня своими слезящимися глазами? Это чистый яд, сынок. Можно разлить его по бутылкам и травануть всю нацию. Укуси ее змея — померла бы через три удара сердца. И подыхай я от жажды — она бы мне в рот не плюнула.

Вон вдова Харгоу выбивает дорожки. Тот же ненавидящий меня взгляд. Эти дорожки — я. Это я вишу на перекладине, а она меня выбивает. Видишь ли, ее дочь пропала лет шесть-семь назад, и она думает, что я в этом замешан. Шериф Брин тогда меня здорово прижал. Что-то не так с Паути-тауном и виноват, должно быть, старый Тобиас из лачуги возле Унылой трясины. Умы ограничены, а сердца холодны, вот и все.

Видишь толпу? Старые пердуны собираются у цирюльни Марино каждый подобный вечер, занимая скамейки и набивая друг друга сплетнями, полуправдами и давними байками. Милт Шорер, Бобби МакКейн, Реб Хаузер, Томми Блэйк и Лео Гуд. Готовься. Они нас видят. Мне еще не случалось проехать так, чтобы Лео не промяукал жестоких слов, язвящих, как стрелы.

«ЭЙ, ТОБИАС! А ЛОШАДИНЫМ ДЕРЬМОМ НЕСЕТ ОТ ТЕБЯ ИЛИ ОТ ЭТОЙ КЛЯЧИ ВИСЛОСПИНОЙ?»

И все они смеются. Реб краснеет и хрипит. Бобби колотит по коленям, а остальные просто хихикают, ведь старик Тобиас — посмешище, да? Его пинают, когда он падает, и бьют, если денек не задался. Да, Лео, сэр, это смешно. Тебя на радио или в телевизор надо бы сунуть, тебя и твою пасть. Выгляди люди снаружи такими, какие они внутри, сынок, у Лео Гуда на голове росли бы рога, рот был бы полон личинок, а из глазниц сочилась бы зеленая слизь. И с остальными развалинами как-то так же, пожелтевшими от возраста и согнутыми временем, уродливыми, злыми и угольно-черными внутри.

Посмотри на железнодорожные пути. Видишь, идет замотанный люд? Ну, это рабочие-железнодорожники возвращаются в город после тяжелого дня. Всю смену они били горячие заклепки и раскаленные костыли, ворочали шпалы и железо, ели сэндвичи с ветчиной и фаршированные яйца, а теперь пора почиститься и готовиться к ночи. Живей, Медовушка! Сегодня я не жажду дегтя и перьев!

А вот и шериф Брин на своем мото-ссикле. Видишь, как он машет дамам и мужественно кивает парням? И смотрит на старого Тобиаса, как на чесоточную крысу, выползшую из канавы во время чаепития Дочерей Изабеллы? Он все ищет приманку, на которую я попадусь, благослови Бог его каменное сердце.

Вон там мистер Трип у военного памятника. Добрые люди от него подальше держатся. И на то есть причина. Видишь ли, он говорит правду, а народ здесь к такому непривычный. Он может сказать, где дрались в битвах и где закопаны тела, на каких деревьях вешали и какие семьи спалили в их домах ради белой благопристойности. А если ты ему понравишься, то он расскажет о великом тумане тринадцатого года, что однажды спустился на Уиллоу-парк и забрал с собой пятнадцать человек, или о том, как двести лет спустя добрые христиане Паути-тауна пришли к дому Уормвеллов и потащили старика Матиаса на костер. Да, он был прапрапрадедушкой Огги и его называли колдуном Уормвеллом. Думаешь, такому хорошему, достойному городу, как Паути-таун, не по вкусу сожжение ведьм? Ну, подумай еще раз. Чернота в сердцах людей былых времен не умерла. Нет, она клокочет в сердцах их детей и много раз выкипала, как жир, бурлящий в котле.

Стой, Медовушка, отдохнем здесь, глянем, что почем.

Чувствуешь, сынок? То, что сгустилось, как воздух перед мощным ударом грома? На тенистых улочках и усыпанных листьями переулка — ива и каштан, смоковница и клен, да, сэр, все они волнуются, как гончие, готовые к бегу. Сегодня — та самая ночь. Ночь Основателя, как ее называют. Они празднуют свои корни — вот в чем тут дело. Мэр Хит толкает речь с ящика из-под мыла, а Дамское общество помощи продает пироги с кокосом и сэндвичи с кресс-салатом. Та еще пирушка. Городской оркестр будет играть, шумно и нестройно, продираясь сквозь «Качайся, милая колесница», «О, Сюзанна», и «Долина Красной реки», пока кровь из ушей не пойдет. Дети носятся сломя голову, родители и старики пьют сдобренный лимонад. Хот-доги и картошка на огне, тележки с попкорном и продавцы орешков («Разбирайте вкусные соленые орешки, живее!»), рутбир в навощенных стаканах и холодное пиво в бочках со льдом. Все там, сынок. Красотки и фигляры на ходулях, жонглёры и клоуны, и фейерверки, сияющие в небе. Веселье для всех и каждого. Сборище улыбающихся дурней.

Жаль, старика Тобиаса не звали. Никогда не звали и не позовут. Таков мой крест. Словно вонь в комнате, которую стоило бы проветрить, или исхудавшая псина, пускающая слюни на заднем крыльце. Нежелательный. Но это не значит, что я не могу посмотреть — хотя бы пока шериф Брин не прибежал меня прогонять, чтобы я не огорчал добрых мягких людей Паути.

Как псы на зов рожка, мчат они. Друзья и соседи, кузены и семьи суетятся и бегут, тикая и жужжа, как колесики часов. Шумящие и галдящие тени, и спешащие шаги по ступенькам. Смеющиеся голоса, кричащие, счастливые голоса и голоса, в конец одичавшие от радостного праздника. Это встреча друзей, день фестиваля, ночь жатвы и выпускной бал, сложенные вместе, обернутые шикарной бумагой и повязанные красивым бантом. Они идут потоками и ручейками, сливаясь воедино и образуя человеческую реку в белых шляпах, заливающую поросший зеленой травой остров во внутреннем море Уиллоу-парка.

Ходу, Медовушка, это не для нас.

Ты знаешь, куда нам надо отправиться, старушка, и что там надо сделать. Вперед же, вперед! Ночь Основателя. Они чествуют Максвелла Пинга, заприметившего это место, и Джесси Смарта, расчистившего лес и построившего хижины у Ручья несчастных женщин. Они говорят об Эстер Кларингтон, построившей первую школу, и Джошуа Хэйсе, который проложил первые улицы. Но они не упомянут Мэтиаса Уормвелла, построившего первые мельницы и литейки. Может, потом он и задумался о вещах помрачнее, но в юности старину Мэтти занимали лишь община и торговля. Нет, его и не подумают упомянуть, но может быть, только может быть, мы это исправим — да так, что они никогда не забудут.

Да, сынок, мы снова выберемся на Блэквуд-лэйн, сейчас, когда солнце кровоточит в западном небе. Ты, может, видишь, как нечто движется и шелестит, иные тени могут даже звать тебя по имени, но не волнуйся, я и мои родичи защищены на этом пути чарами. А… я не упомянул? Конечно, меня зовут Тобиас Уормвелл. Моя семья сперва держалась высоко и гордо, но, бывает, из дворца в яму падать близко. Вот он, дом.

Легче, Медовушка, легче, знаю, что тебе это не по вкусу.

Так, сынок, дай-ка зажгу фонарь… вот. Здесь темнеет рано. Даже при свете тени крадутся, как змеи, правда? Черные питоны и маслянистые гадюки. Держись рядом, мальчик, держись рядом. Свети рядом со мной. А туда не смотри. Я тоже вижу их, двигающихся у сломанных ворот погоста. На костях их нет плоти, так что — отвернись! Отвернись! Вот, через двор. Не думай о том, что запуталось в траве. Тс-с-с! Тише. Нет… Я не знаю, что это, пусть проскользнет. Вот. Видишь? Мы интереса не вызвали. Вернулось в лес. Умный человек к такому не лезет, мохнатому и ползущему, выше деревьев и с желтыми глазами, горящими ведьмовским огнем.

Нет, не заперто. Заходи, со мной ты в безопасности. Когда-то этот дом был большим, жилище Уормвеллов, а теперь глянь! Стены покосились, пол погнулся, тени залегли там, где теней быть не должно. Сюда занесло листья, птичьи гнезда и мышиный помет. Нам вверх по лестнице. Осторожней с перилами, они гнилее черных зубов. Ни паутина, сынок, ни то, что она оплетает, тебе не повредит. Говорят, собака — лучший друг человека, но это не так. Лучший друг человека — паук. Никто больше не сжирает в пять раз больше собственного веса в москитах, черных мухах и клещах каждый сезон. Еще паутина, давай я тебя проведу. Царапанье? Да здесь только крысы в стенах. Теперь это их дом. Не пригибайся. Эти летучие мыши в тебя не врежутся.

А теперь держись рядом. Лестница на третий этаж чуток обветшала. В эту дверь и по лестнице — в комнату в башне. Да, сюда мы и идем. Теперь это просто развалины, да? Крыши нет и можно смотреть прямо на звезды, мерцающие наверху. Здесь старик Огги делал свое дело, и здесь мы сделаем наше. Говорят, его схватило столь черное зло, что и ветру его не очистить. Видишь отметины на стенах? Круглые, с обеденную тарелку? Словно осьминог карабкался и оставил следы присосок. Давай, коснись их. Чувствуешь, как они прожгли штукатурку? А теперь иди сюда. Выгляни и скажи, что ты видишь. Верно. Отсюда, возвышаясь над облаками, мы можем заглянуть через вершины деревьев на Уиллоу Парк и увидеть, как добрый народ Паути-тауна собирается праздновать Ночь Основателя. Отличное сборище откормленного скота!

А теперь я покажу тебе мрачную тайну семейства Уормвелл. Видишь? Панель сдвигается и внутри, завернутая в мясницкую бумагу, эта книга. Сдуй листья со стола. Вот так. Давай-ка покажу тебе книгу. Держи фонарь поближе. Латынь я не особо знаю, но на обложке сказано «Dee Vermis Mysterious» или типа того. Произношение мое так себе, но это неважно. Адская это книга, сынок. Церковь старалась уничтожить все копии, что смогли найти. А написавшего ее парня казнили. Забавно пахнет, да? Как кости, пожелтевшие и сгнившие в саване. Чувствуешь переплет? Склизковат, как гнилая свиная кожа. Неважно, эту книгу украл из могилы в старой стране старина Мэтиас. Это книга заклинаний, она про некромантию и дивинацию. А теперь всмотрись в празднование Дня Основателя и не слушай слова, что я скажу, те, что должен сказать в эту ночь, при правильных звездах в третью фазу кровавой луны. Я скажу их за тех Уормвеллов, с которыми дурно обошлись личинки, копошащиеся, ползающие внизу!

Вот. Посмотрим, услышал ли кто… Чувствуешь, сынок? Это не землетрясение заставило мир рокотать. Посмотри на них внизу, в парке — они тоже это почувствовали! Ветер дует… Ба! Я и здесь его чую, горячий, обжигающе горячий и воняющий тем, что давно уж мертво и зарыто! Боже! Словно тысячи могил раскрыли зев и десять тысяч гробов взорвались червями и гнусью! А теперь… да, этот голос, сынок, этот голос! Словно буря пронеслась сквозь голые деревья и подземные катакомбы! Как гром и шипящие потоки! Идет! Оно идет! Слушай… биение, сотрясающее землю, как огромное, обрюзгшее, мясистое колотящееся сердце! Бум-бум! Я едва могу стоять на ногах! Держись, мальчик, держись крепче! Вопящий адский ветер снесет Паути-таун! Смотри, как носятся они там, внизу, пока их праздник рвут на части торнадо, ураганы и тропические тайфуны! Земля распахнулась! Деревья падают и рушатся дома! А теперь… теперь оно идет, как шло к моему кровному родственнику Оугусту Уормвеллу! Звезды гаснут в небе… Черные расколотые миры катятся, как яйца с фиолетовыми венами, готовые разбиться и разлиться! Луна… да… она налилась красным, как глаз, полный крови! Воздух влажен и стыл! Вот… смотри! Видишь? Небо порозовело, как свежее мясо, пожелтевшее и сгнившее — словно лопнул крупный пласт распухшего жира… О, Иисусе, вот оно! Это Бугг-Шаггат, как книгой и обещано! Выше четырехэтажного дома, подобный ползучему студню и спутанным веревкам! Огромный комок вонючей, извивающейся слизи и пузырящегося мяса, крадущийся на тысяче паучьих лап! Он идет! Великий Ктулху и Отец Йог-Сотот… прокляните нас всех до единого… Он пожирает небо! Он пожирает мир! Он засасывает этих бедолаг внизу, как свинья, глотающая жижу… миллионы языков… глаза, боже правый, светящиеся кровоточащие глаза, смотрящие прямо на меня…

Он идет, парень. Идет за книгой.

Идет за мной.

А потом придет за тобой…

Это был теплый, влажный мир, известный как Q-23. Солнце Альдебарана жарко освещало его дымящиеся моря, превращая тепличный воздух в туман и леденящую сырость. Когда астероид вывел из строя звездный привод и захватил магнитное ядро, "Поларис" искал место для посадки. Он выбрал Q-23. Это было ошибкой.

— Земли нет, — сказал Кэмерон. — Ни одного камня, на который можно было бы приземлиться.

Так оно и было.

Q-23 также называли планетой Мэнни, в честь Роберта Мэнни, астрофизика и небесного картографа, который первоначально нанес ее на карту во время короткого облета за двадцать лет до этого. Карты Мэнни показывали, что Q-23 усеяна многочисленными землями, площадь которых варьировалась от всех лишь метрических дюймов до тысяч квадратных километров.

Но Мэнни ошибался.

На Q-23 не было никакой земли. Только огромные массы желто-зеленых водорослей, которые, должно быть, запутали или ввели в заблуждение его зонды и сенсорные приборы. Подобное уже случалось. "Поларис" быстро приближался по быстрой компьютерной траектории. Разумеется, компьютер выбрал подходящую зону посадки только на основе карт Мэнни. Он просканировал местность, нашел наземный объект, указанный координатами Мэнни, и посадил корабль.

В одну минуту экипаж "Полариса", оцепеневший от шестинедельного пребывания в гиперпространстве, опустился на Q-23.

Где корабль затонул, как кирпич.

Их было трое, помимо капитана. Tрое перед лицом большого, смелого нового мира.

— Не могу поверить, — сказал инженер Сандерсен, — что здесь нет земли. Должно же что-то быть, вы не находите? Это место состоит из камня, как и все остальные, и где-то должен быть его кусок, торчащий вверх из этого… этого супа.

— Ты так считаешь? — спросил Спайви.

Капитан Уорвик молчал. Он молчал с тех пор, как они поднялись из застойных глубин, все кричали и плескались кругами, пока не нашли спасательный круг, мягко покачивающийся на волнах. Он не был человеком, склонным к сильным эмоциям. Он спокойно принимал вещи такими, какими они были.

— Что думаешь, шкипер? — сказал Спайви. — Ты думаешь, здесь есть земля?

Уорвик втянул воздух сквозь зубы.

— Под водой ее много. А над ней? Не знаю. Если она здесь есть, то рано или поздно мы ее найдем.

— Конечно, рано или поздно, — сказал Кэмерон. — Мне это нравится. А пока мы слоняемся без дела, пока у нас заканчиваются еда и вода, в десятках световых лет от дома.

— Может быть, они придут за нами, — сказал Спайви, который всегда был полон юношеской надежды и энтузиазма.

Когда тебе еще не исполнилось двадцать один, ты просто не можешь смириться со смертью.

— Конечно, придут, малыш, — сказал Кэмерон, вытирая бисеринки пота со своего лица. — Конечно, придут.

Но каждый из них знал правду.

Шла война, и грузовой корабль класса "С" с иридиевой и серебряной рудой не представлял для Агентства первостепенной важности. Не тогда, когда со всех квадрантов раздавались сигналы бедствия от искалеченных боевых кораблей.

Торговые суда не были приоритетными.

Тем не менее, они продолжали действовать. Корабль был оснащен оборудованием для выживания, едой и водой на шестнадцать дней. У него также был высокочастотный подпространственный передатчик света. Он посылал импульсы бедствия каждые десять минут. Но даже если они были получены, шансы на спасение были невелики.

— Потребуется неделя, чтобы сигнал SOS дошел, — мрачно сказал Кэмерон.

— И даже если он дойдет, и они начнут спасательную операцию в тот же день, когда получат его, они не пройдут так далеко в течение шести недель. Шесть гребаных недель, господа. А к тому времени… к тому времени мы все будем…

— Я думаю, мы все понимаем, в каком положении мы здесь находимся, — сказал Уорвик.

— Да, прекрати, — сказал Сандерсен.

Он сжимал руки в кулаки, чтобы они не дрожали. Ему не нравилось подобное дерьмо. В мире природы было слишком много неизвестных, необъяснимых, безумных случайных событий. Нельзя было ни на что рассчитывать, нельзя было ожидать ничего, кроме неожиданностей. Вот почему он любил машины. Они всегда делали то, что им говорили, действовали в рамках, поддающихся контролю.

А когда они не справлялись, их можно было устранить. Но здесь, на природе, в этой богом забытой дыре, вещи просто происходили и не поддавались контролю.

К тому времени, когда ты видел, что случилось, ты был уже мертв или чертовски близок к этому. Сейчас он умер бы за глоток хорошего виски. Или плохого, если уж на то пошло.

— В любом случае, здесь много воды, — смущенно сказал Спайви, не зная, правильно ли он сделал, что высказался.

С Кэмероном никогда нельзя было знать наверняка. Он жил для того, чтобы оскорблять людей.

И этот раз не стал исключением.

— Вода? — сказал он, сухо рассмеявшись. — Ты собираешься пить эту воду, глупый щенок?

Он протянул руку и зачерпнул горсть воды. Она была бледно-зеленого цвета, наполнена осадком и слизью.

— Может быть, ее можно очистить, — сказал Спайви. — Может…

Кэмерон снова засмеялся.

— Гребаный суп, вот что это такое.

С этим никто не спорил.

Несомненно, океан Q-23 был водным (они еще не знали наверняка, он не был протестирован с помощью EnviroKit), но он не был похож на воду, которую они видели раньше. Мерзкая, болотистая, скорее жидкая, чем твердая консистенция. От нее поднимался неприятный пар, наполняя влажный воздух ужасной, гнилостной вонью. Он создавал туманную, клубящуюся желтоватую дымку, которая поглощала все вокруг. Видимость в лучшем случае составляла менее десяти ярдов.

Вялое, плазмоподобное содержимое моря подтачивалось очень слабыми течениями и полным отсутствием ветра. Волны были минимальными и почти не существовали. Поверхность была испещрена гниющими ползучими и клочковатыми растениями, сгустками красных водорослей, желеобразными комками водорослей. Казалось, что по нему можно ходить.

— Наш выбор невелик, — сказал Уорвик. — Мы застряли здесь, и нам придется сделать все возможное. Мы будем продолжать посылать сигналы бедствия, но действовать так, как будто их нет. Мы должны найти сушу или погибнуть. Сандерсен, доставай прицел и начинай сканирование. Кэмерон, достань набор и проверь воду. Спайви, мы с тобой начнем распаковывать снаряжение.

В конце концов, каждому было чем заняться.

Сандерсен с удовольствием занялся настройкой оптического прицела и проверкой реле.

Кэмерон достал EnviroKit и всосал немного воды. Уорвик и Спайви распаковали брезент, спальные мешки, еду, воду, медицинские принадлежности и оборудование для выживания. Хорошо, что у всех была цель. Это лучше, чем размышлять о смерти. Даже Кэмерон не слишком ворчал.

Через час все уже лежали на своих спальных мешках. Было слишком жарко, чтобы залезть в мешки, в которых было комфортно до шестидесяти градусов. Жара была удушающей. Казалось, что воздух состоит из того же материала, что и вода. Он был настолько влажным, что от одного дыхания губы становились влажными.

Сандерсен не отдыхал. Его глаза были устремлены на голубой экран прицела. С помощью многочисленных настроек и показаний он смог различить воду и плавающие островки сорняков. Он даже обнаружил скальную полку всего в трех футах[39] под поверхностью. Но и это быстро исчезло в пучине. С электронными приборами он был в своей стихии.

— Шкипер, — сказал он, задыхаясь, — у меня кое-что есть.

— Земля?

Теперь все затаили дыхание.

— Да. Да, думаю, да. Не большая. Около ста пятидесяти метров в длину и тридцати в диаметре.

Все смотрели на экран. Длинная, ромбовидная полоса темно-синего цвета. И пока они смотрели, она внезапно исчезла.

— Что за чертовщина? — сказал Сандерсен. — Она исчезла… просто исчезла.

— Наверное, все дело в приборе, — сказал Спайви.

— Ничего подобного, — возразил Сандерсен, проверяя счетчики и соединения. — Он работает.

— Не может быть, — сказал Уорвик. — Земля не появляется сама собой, а потом исчезает.

Кэмерон рассмеялся высоким, неприятным тикающим звуком.

— Наверное, это был мираж. Возможно, ее и не было изначально. Эта штука — просто кусок хлама; чертова игрушка.

Сандерсен стиснул зубы.

— Чушь собачья. Я сам его откалибровал.

Уорвик поднял кустистую бровь.

— Объяснение?

Теперь все глаза были устремлены на него. Сандерсен облизал губы, тщательно подбирая слова:

— Возможно, какая-то странная атмосферная аномалия. Или это, или земля просто затонула. Выбирайте.

— Может быть, это был кит, — сказал Кэмерон. — Может быть, он нырнул под поверхность.

Хотя это было задумано как глупая шутка, вероятность того, что он сказал, поразила их всех. Живое существо. Огромное живое существо где-то там, поднимающееся и ныряющее по своему желанию. Это была не слишком утешительная мысль, когда ты был в затруднительном положении.

— Что-то настолько большое? — сказал Спайви.

— Это возможно? — спросил Уорвик.

Сандерсен вытер ручьи пота со своего лица. Он проглотил несколько таблеток соли, чтобы нормализовать количество воды.

— Да, конечно. Эта штука не предназначена для того, чтобы различать органическое и неорганическое, как та, что на корабле.

Спайви внезапно показался очень бледным, очень постаревшим. Он отполз в сторону и лег на свой мешок, плотно закрыв глаза. Он не хотел больше ничего слышать.

— Может быть, это акула, — сказал Кэмерон. — Какая-нибудь большая голодная акула, плывущая сквозь муть.

Уорвик сузил глаза.

Внезапно всплеск появился снова, затем исчез. Это продолжалось через случайные промежутки времени. Но с каждым разом это было все ближе.

Теперь никто не разговаривал. Мысль о том, что это была суша, была забыта. Сухопутные массы не ныряют в воду и не выныривают из нее.

У Сандерсена дрожали руки на пульте управления оптическим прицелом. Спайви по-прежнему лежал на своем мешке, свернувшись калачиком в позе эмбриона. Его губы беззвучно шевелились. Остальные наблюдали за экраном. Их лица были потными и напряженными, освещенные голубым свечением прицела. Мир молчал, словно затаив дыхание.

— Один километр и оно приближается, — сказал Сандерсен. — Оно приближается к нам, шкипер. Оно идет прямо на нас.

— Мы должны убираться отсюда, — сказал Спайви ужасным, визгливым голосом.

Это был голос умственного напряжения, длительных трудностей. Голос, который не должен принадлежать двадцатилетнему парню. Разум, который руководил этим, трескался по краям, разваливался на части.

— МЫ ДОЛЖНЫ УБИРАТЬСЯ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ ОТСЮДА!

— Хорошо, Спайви, — сказал Уорвик, стараясь звучать по-отечески и утешительно, хотя у него не было детей, и он никогда не держал на руках младенцев. — Успокойся. Здесь не из-за чего волноваться.

Прозвучала саркастическая усмешка Кэмерона.

— Пятьсот метров, — пробурчал Сандерсен, теперь больше машинным, чем человеческим голосом.

— Ну что, шкипер? — сказал Кэмерон. — Что мы будем делать? Мы собираемся просто, блядь, сидеть здесь, пока эта штука подбирается все ближе и ближе, или мы собираемся что-нибудь предпринять? Не знаю, как вы, но я точно не для того поступил на службу, чтобы стать горячим обедом.

Уорвик ничего не сказал. Он все еще тщетно цеплялся за мысль, что это не зверь, не инопланетный хищник, преследующий их. Но в глубине души он знал, что это не так. Он проработал в Агентстве двадцать лет. И если этот опыт не произвел на него никакого другого впечатления, то это был тот факт, что жизнь существует практически везде и при любых обстоятельствах. И жизнь выживает, поглощая другую жизнь.

— Ты здесь гребаный капитан, Уорвик! — закричал Кэмерон. — Дай нам команду! Сделайте что-нибудь, ради всего святого! ОНО ПРИБЛИЖАЕТСЯ И МЫ ДОЛЖНЫ УБИРАТЬСЯ ОТСЮДА!

— Заткнись, придурок, или, клянусь Богом, я скормлю тебя этой твари, — сказал Уорвик, проявляя столько эмоций, сколько никто никогда от него не видел.

Он, пригнувшись, подошел к снаряжению для выживания. Он достал ружье и синий пистолет с коротким тупым стволом. Пульсатор.

— Ты собираешься взорвать его, капитан? Ты собираешься взорвать его? — спросил Спайви.

— Двести метров, — пробормотал Сандерсен.

— Хорошо, давайте прогоним эту штуку отсюда, — сказал Уорвик.

Навес был расстегнут, весла убраны. У них был небольшой электрический подвесной мотор, но толку от него не было — стойки забивались в грязь, не пройдя и дюжины ярдов. Кэмерон и Спайви погрузили весла в воду и начали грести. Все прошло гораздо легче, чем можно было себе представить. Несмотря на то, что вода представляла собой полужидкую массу, засоренную гниющими органическими веществами, и сам ее состав позволял веслам легко держаться. Вместо того чтобы грести по трясине, они фактически проталкивали плот сквозь нее, прорезиненное дно легко скользило по водной поверхности.

— Семьдесят пять метров, — сказал Сандерсен. — Оно… оно меняет курс. Оно поворачивает по мере нашего движения. Оно ищет нас.

— Черт, — сказал Кэмерон, теперь гребя как сумасшедший, его дыхание вырывалось неровными вздохами, пот катился по лицу.

Уорвик вставил патрон в пульсатор и приготовился. Другой рукой он взялся за ружье. Планета была не совсем темной и не совсем светлой.

Тяжелый, сгущающийся туман делал ее мутной, почти стигийской. Сквозь облачную атмосферу проникало очень мало солнечного света, а тот, что проникал, задерживался туманом.

— Пятьдесят метров, — сказал Сандерсен. — Скоро должно появиться изображение.

И тут они услышали это. Xлюп, хлюп, хлюп. Ужасный хлюпающий звук, как будто слон продирается через болото. Уорвик стиснул зубы и попятился в направлении шума. Раздался ослепительный, желто-белый взрыв фосфора, и туман озарился жутким, икающим светом. Они услышали плеск и увидели, как что-то блестящее и мокрое, похожее на серый неопрен, скользнуло в воду.

— Боже мой, — сказал Сандерсен.

Они гребли с новым остервенением, но все было бесполезно. Сочащиеся воды были живыми: какое-то огромное, кошмарное тело двигалось вокруг и под ними, посылая во все стороны волнистые потоки.

— Ну же, ублюдок, — прорычал Уорвик. — Покажись.

Сандерсен сидел на корточках перед оптическим прицелом, его челюсть отвисла, по подбородку стекала струйка слюны. Кэмерон греб и греб, и теперь они начали вращаться по кругу, поскольку Спайви просто сдался. Он свернулся в клубок и хныкал.

— Трус! — завопил Кэмерон. — Гребаный маменькин сынок, чертов педик, ты нас всех убьешь, блядь!

В этот конкретный момент под ними произошло движение. Ужасное, слизистое извержение первобытной силы. Кто-то закричал. Голос молил Бога о пощаде.

Раздался колоссальный взрыв вязкой воды, и чудовище показалось. Оно поднялось из болотных глубин, словно ракета, — волна серой, дрожащей плоти в форме гигантского червя. Оно источало тучи розовой слизи, которая дождем сыпалась на него.

И так же быстро, как и появилось, оно нырнуло обратно, оставив после себя вонь падали и разлагающейся грязи. Водная гладь вздыбилась и покатилась по его следам.

Всех разбросало в разные стороны.

Уорвик даже не успел выстрелить.

Он взял себя в руки, когда это произошло снова, и попытался сделать точный выстрел, пока вокруг него барахтались тела, а голоса кричали, плакали и вопили. Оно снова выскочило из грязи, и на этот раз все хорошо рассмотрели его. Морда была безглазой и конической, пасть открывалась все шире и шире, как железнодорожный туннель.

Уорвик выкрикнул что-то нечленораздельное и выстрелил из импульсника. Горящий столб красного с шипящим визгом прорезал часть тела зверя, превращая плоть и черную кровь в едкий дым.

— Надо выбираться отсюда! — бездумно завопил Спайви. — Я должен выбраться отсюда! НАХУЙ ОТСЮДА!

Прежде чем кто-либо смог остановить его, он бросился за борт в черный, бурлящий океан. На одно безумное мгновение он выглядел совершенно нелепо, катаясь по грязи на спине, его ноги и руки бешено дрыгались. Он прорвался сквозь толщу воды и пошел ко дну. Через мгновение он вынырнул, отплевываясь, его лицо было черным от грязи.

Уорвик протянул к нему руку.

— Дай мне руку! Спайви! Руку!

Но на это не было времени.

Червь появился снова и, схватив Спайви, нырнул в бездну. Раздался еще один мощный всплеск, и оставшихся членов экипажа затопило гниющей грязью и сорняками. Наступила тишина. Может быть, секунд на десять — столько времени требуется человеческому разуму, чтобы переориентироваться на новую порцию ужасов. Примерно в двадцати ярдах от них Спайви вернулся, покачиваясь вверх-вниз, как будто что-то тянуло его снизу, его лицо было мертвым и желтым. Он в последний раз взмахнул рукой и обмяк.

Ниже его пояса не было ничего, кроме красного конфетти.

Чудовище снова поднялось над ними. Все и вся в нем было поднято в воздух, а затем погружено в колышущиеся миазмы. Оставшиеся члены экипажа поднялись, сдирая когтями сорняки и ил со своих лиц. Червь кружил вокруг них с огромной уидической скоростью, создавая водоворот, который вращал их. Через некоторое время оно снова исчезло в воде. Водоворот рассеялся, трое выживших остались на плаву.

— Может быть, ему просто захотелось мяса, — пыхтел Сандерсен.

Уорвик стряхнул воду с лица.

— Может быть. Когда я выстрелил в него, возможно, оно подумало, что кто-то напал на него.

Кэмерон рассмеялся коротким, резким лаем.

— Мы хотели трахнуть его, но оно трахнуло нас в ответ, — он снова засмеялся. — Представляешь, да? Я думаю, сейчас остается только один вопрос.

Сандерсен и Уорвик посмотрели на него.

— Как долго, по-твоему, мы сможем держаться на воде?

Но они так и не подвергли плот испытанию на прочность, потому что море вокруг них начало двигаться и волноваться с пульсирующими течениями, встречные волны поднимали их и сбрасывали во впадины между ними.

— О Боже, — сказал Уорвик, когда водоворот снова поднялся, закручивая их, заставляя качаться вверх-вниз.

А потом под ними разверзлась зияющая пасть червя, как черная, бездонная пропасть, засасывая их во тьму.

Через некоторое время море успокоилось. А немного позже на поверхность всплыл единственный ботинок. И больше ничего.

Когда они пролетали над бесплодными песчаными дюнами, Риглер покачал головой.

— Я говорил вам, что мы делали обход два месяца назад, и этой штуки здесь не было. Мы бы ее увидели. Что бы это ни было, оно появилось недавно.

Капитан Нури кивнулa, глядя вниз на странную структуру, сверкающую под палящим солнцем 18-Скорпионов. Очевидно, оно было не природного происхождения.

Что бы это ни было, за ним стояла разведка. Вопрос был в том, чья?

Агентство уже почти десять лет держало людей на 4-й планете, 18-Скорпионов D, известной как Мир Тернбула. Никаких признаков разумной жизни так и не было обнаружено.

— Панг, — сказала она. — Подведи нас поближе. Я хочу все хорошенько рассмотреть.

— Погнали, — сказал Панг.

Челнок полетел на восток, накренился и вернулся обратно, на этот раз гораздо ниже и гораздо медленнее. Все уже были у обзорного экрана, плечом к плечу, кроме Панга, который следил за приборами. Риглер стоял с Нури, Слэйд — с Мликой. Все они знали, что это значит: если это действительно инопланетное сооружение, то они собирались войти в историю. Аванпост Агентства на D ("Новом Горизонте") был самым дальним из тех, до которых добирался человек, находясь на расстоянии около 45 световых лет от Земли. Он был удален от других колоний — пустынный и, возможно, даже тревожный в своей изолированности.

Сооружение было черным и прямоугольным. Оно было блестящим и невероятно большим — по показаниям Панга, его длина составляла почти два километра, а ширина — вдвое меньше. По виду оно напоминало гигантскую коробку из-под обуви, лежащую на песке.

— Возможно ли, — спросила Млика, — что он был погребен в песке долгое время и только недавно его размыло?

— Возможно, — сказалa Нури.

На много-много миль во всех направлениях не было ничего, кроме песчаных дюн. Их волнами лепил ветер. Они постоянно колыхались, двигались, врезались друг в друга, растворялись. Неизменными оставались лишь изрезанные выступы ониксово-черной скалы.

— Я думаю, это хорошая мысль, — сказал Риглер. — Это могло бы все объяснить. Кто знает, что там может быть похоронено? И если вы посмотрите на него, то увидите, как вокруг него скапливается песок.

Идея Млики имела смысл. Если не сказать больше, она снижала нарастающее напряжение. Реликвия, а не что-то, появившееся недавно. Это было гораздо легче воспринимать, и это сдерживало разгулявшееся человеческое воображение.

Когда они снова пролетели мимо, Слэйд настороженно осмотрел его.

— Может быть, наверное. Песок, как море, вечно меняется…

— Но…? — сказала Нури.

Слэйд вздохнул.

— Может быть, тот, кто его туда поместил, хочет, чтобы мы так думали.

— Завязывай с заговорами, — сказал ему Риглер. — Ты всегда пытаешься залезть всем под кожу с помощью этой ерунды.

— Это не мое намерение, уверяю вас, — невозмутимо ответил Слэйд. — Просто мы очень далеко от дома, и нам нужно быть подозрительными к таким вещам. Мы должны проявлять осторожность.

— Нам не стоит беспокоиться, — сказала Нури.

Слэйд кивнул.

— Разумеется, я имею в виду экипаж "Нового Горизонта-2".

Это было больным местом для всех них. "Новый Горизонт-2" был вторым аванпостом на планете. За два месяца до этого двадцать человек из экипажа полностью исчезли. Они не взяли с собой никакого снаряжения. Ни шаттлов. Ни вездеходов. Когда о них не было слышно почти двенадцать часов, команда #1 отправилась на поиски. Они пришли к выводу, что да, они пропали. Но куда и почему, никто не знал.

В эти дни это не обсуждалось… кроме Слэйда, который во всем видел математические закономерности.

Он был легендарен своим скептицизмом. Он не верил абсолютно ни во что.

Когда кто-то помогал ему, он сомневался в его мотивации. Когда дул попутный ветер, он видел за ним встречный шторм. А когда провидение благоволило экипажу, он подозревал, что в этом есть какой-то умысел.

— В хаосе, — говорил он им, — есть все, кроме хаоса. Ничто в этом мире или за его пределами не происходит случайно. Вы можете быть уверены в этом. Возьмите любое произвольное явление или событие, расчлените его, раскройте его внутреннюю работу, и вы всегда найдете детерминированный набор уравнений. Не существует такого понятия, как случайное происшествие. Особенно, когда за кулисами работает высший разум.

— Или это просто может быть реликвия, которую очистило ветром, — сказал Риглер.

Слэйд улыбнулся.

— А это солнце, пылающее там, наверху… оно очень похоже на яйцо, но уверяю вас, что это не яйцо, не блестящая монета и не корона заблудшего ангела. Смотрите не только на внешность, а подозревайте мотив.

Млика начала беспокоиться, как всегда, когда он говорил таким тоном.

Нури заметила, что в ее глазах было что-то похожее на страх. Слэйд был очень умным, но и откровенным параноиком.

— Панг, — сказала она, — посади нас. Нам лучше зафиксировать — случайно это или нет.

Челнок опустился, и Млика перевела взгляд с надежных, уверенных глаз Нури на пугливые глаза Риглера. В конце концов, она посмотрела на Слэйда. И то, что она увидела, испугало ее.

На земле коробка вызывала еще большее недоумение. Казалось, в ней не было никакого смысла: она просто была там. Не было никакого пути внутрь. Никаких отверстий или швов, никаких внешних механизмов или выступов. Она была гладкой и идеально четырехугольной. Похоже, она была сделана из металла, но сканер не определил, из какого именно.

Они ходили вокруг нее по жаре, попивая воду из своих фляг, создавая тщательную видеозапись, которая будет отправлена в Агентство для дальнейшего изучения. Это заняло у них почти девяносто минут под палящим солнцем.

— Ничего особенного, — сказал Риглер. — Она не служит никакой цели. С таким же успехом это может быть дверной упор или пресс-папье.

— Но, даже у них есть цель, — заметил Слэйд.

— Итак, по-вашему, что это такое? — спросил Панг.

Слэйд рассмеялся.

— У него есть цель, даже если мы не можем предугадать ее традиционным способом. Очевидно, что ее изготовили, и те, кто это сделал, знали о ее использовании. Нечто подобное не было сделано и размещено в этом месте без всякой причины.

— Может быть, причина абстрактна, — предположила Млика. — Знаешь, может быть, у нее есть какая-то ритуальная или религиозная цель. Этого никогда не понять без понимания культуры, которая еe создала.

Риглер вытер пот со лба.

— О, Боже. Теперь ты говоришь как Слэйд.

— Не обращай на него внимания, — сказал Слэйд. — У тебя хорошо работающий мозг, не позволяй ему испортить его присущей ему обезьяньей простотой.

— Да, пошел ты, — сказал Риглер.

— Хорошо, хорошо, — сказала им Нури. — Здесь жарко и сухо. Нам некомфортно и мы становимся раздражительными. Давайте вернемся к шаттлу. Пусть руководители Агентства разберутся с этим.

— Я только "за", — сказал Панг.

Его рубашка цвета хаки прилипла к спине от пота. По его лицу скатывались бисеринки пота. Они были похожи на капли дождя.

Нури сказала:

— Извини, Слэйд. Я вынуждена согласиться с Риглером. У этой структуры нет цели.

— Но она есть.

— Аргументируй.

— Ну, посмотрите на нас. Мы здесь, не так ли? Мы приземлились, потому что были заинтригованы. Мы ходили вокруг нее, потому что нам было любопытно. Она притянула нас к себе, как мотылька.

— Парень просто псих, — сказал Риглер. — Даже не слушайте его.

Нури вела их дальше, пока они не вернулись в переднюю часть бокса, а шаттл не оказался в тридцати ярдах от них, вокруг него мерцали тепловые волны. Она была уверена, что душ и хорошая еда на "Новом Горизонте" приведут их в порядок. В полдень здесь было чертовски жарко. От жары мозги закипали в черепе.

Они отправились к челноку, но Млики с ними не было. Она смотрела на коробку с почти мистическим благоговением, словно это была святая реликвия.

— Пойдем, — сказала ей Нури.

Она оглянулась.

— Она… она открыта. Здесь есть отверстие.

Они торопливо двинулись к ней. Может быть, она была в полуобморочном состоянии от жары. Нури хотела в это верить. Но когда она подошла, то увидела это. В боковой стенке коробки было идеально круглое отверстие.

— Раньше его там не было. Мы смотрели, — Риглер продолжал качать головой. — Это бессмысленно. Раньше здесь ничего не было, а потом появилось. Не было никакого отверстия, и вдруг оно появилось.

— Может быть, в этом есть весь смысл, — сказал Слэйд.

— Какой? — спросила Нури.

Слэйд стоял на коленях рядом с Мликой. Они заглядывали в отверстие. С помощью света они увидели туннель, который вел во внутренности этой штуки.

Он прочистил горло.

— Вы просите меня вынести суждение о непредсказуемой системе. Я не могу. То, что мы хотим знать, находится там, внутри. Мы должны исследовать ее, чтобы найти наш ответ.

— Я туда не пойду, — объявил Риглер.

Нури кивнула. Она вышла на канал "Нового Горизонтa" и сообщила о находке и ее местонахождении. В то же время она намеревалась исследовать еe.

— Слэйд? Млика? Вы идете со мной, — сказала она. — Панг? Ты останешься здесь с Риглером. Давайте возьмем несколько фонарей с челнока и посмотрим.

Туннель внутри был невелик: им пришлось проползать в него на локтях и коленях. Он шел по прямой линии на протяжении тридцати или сорока футов, затем отклонялся влево, вправо, поднимался под небольшим уклоном и снова опускался. И там он открывался в большую прямоугольную комнату.

— Пусто. Ни черта нет, — сказала Нури. Она начинала разочаровываться в этом. — Мне платят не за то, чтобы я ползала по инопланетным реликвиям. Это пустая трата времени.

— Как же так? — спросил ее Слэйд.

Она продолжала светить фонариком вокруг. Все стены, пол и потолок были сделаны из того же стеклянистого черного материала, который мог быть металлом, пластиком или композитом, кто знает? Блестящая, гладкая, как и сама коробка, комната, казалось, не имела никакого назначения.

— Здесь ничего нет, — сказала она ему. — Ни останков, ни инопланетян, ни признаков того, что здесь кто-то был. Комната без какой-либо видимой цели.

— Но, опять же, оно привлекло нас, не так ли?

— Да, и мы обнаружили пустую комнату в этой реликвии.

— Не, реликвия, капитан. Машина. Это, должно быть, машина.

Она просто уставилась на него.

— У машин есть цель, Слэйд. У этого места нет цели.

— Но она есть. Оно заинтриговало нас, заинтересовало. Оно заставило нас прийти сюда, чтобы мы могли найти ему практическое применение. Разве ты не видишь? Оно привлекло нас.

— Для чего?

— Вот это я и пытаюсь определить.

Млика не вмешивалась. Она проработала в Агентстве всего три года.

Она не считала, что находится в таком положении, когда можно вмешиваться в то, о чем спорили бывалые специалисты. Единственная причина, по которой она получила назначение нa 18-Скорпионов D, заключалась в том, что никто с большим стажем не хотел туда. Они были слишком далеко. Это был дерьмовый мир на самом дерьмовом внешнем краю известного космоса.

Дальше была чернота великой неизвестности.

И чем дальше, тем меньше поддержки, и тем опаснее, — думала она, играя светом на потолке.

Если возникнет чрезвычайная ситуация, земному кораблю понадобится десять месяцев, чтобы добраться сюда от ближайшей колонии. На D не было ничего даже отдаленно интересного. Ни инопланетной культуры, которую можно было бы изучать. Никаких артефактов. Ничего, кроме камней и песка, жуков, колючего кустарника и еще камней.

В южном полушарии были горы, густые леса и болота больше, чем в Техасе. Это также была оранжерея ядовитых растений и смертельных патогенов. Там шли агресивно-разъедающие дожди и водились огромные хищники, плюющиеся ядом игольчатые пауки, и червь-паразит, считающий человеческий мозг деликатесом. "Новый Горизонт" посылал туда беспилотники для изучения и сбора, но людей — никогда. Агентство и так потеряло слишком многих.

Тем не менее, ей хотелось, чтобы хоть раз она могла…

Черт!

— Еще одно отверстие, — крикнула она остальным. — Смотрите! Я просто стояла здесь и… и оно открылось, словно глаз.

Нури и Слэйд изучали комнату с другой стороны. Она была очень похожа на ту, в которой они находились, за исключением одного: из пола поднималось нечто вроде проволочного каркаса, а на нем висела желтая каска.

— На ней логотип "Нового Горизонта", — сказала Млика, направив на нее свой свет.

Слэйд кивнул.

— Да, "Новый Горизонт-2", если быть точным.

Нури вздохнулa.

— О, черт. Это нехорошо. Что онa здесь делает? Неужели экипаж уже исследовал эту штуку?

— Ты хочешь, чтобы я пошла за ней? — спросила Млика.

Нури заколебалась.

— Да… нет… я не уверенa. Мне не нравится мысль, что эта комната открылась и может снова закрыться, когда ты в ней.

— Но я не думаю, что это произойдет, — сказал Слэйд. — Мы попали сюда, чтобы найти этот предмет. Тем не менее, действуй осторожно. Машина активна. Она тикает, как часы.

Млика проскользнула туда без колебаний. Она рассеяла свой свет по сторонам.

— Похоже, здесь больше ничего нет. Только каска. Правда, потолок здесь ниже. Подождите, — oна направила свет на потолок. — Там какие-то стойки, как в клетке.

— Просто возьми каску, — сказала ей Нури.

Она взялась за нее. Ей пришлось очень сильно потянуть, чтобы освободить ее. Она была как будто намагничена.

— Вот. Получилось.

Она подняла ее, и тут же раздался стонущий звук, похожий на звук металла. Стойки, которые она видела на стене, с грохотом опустились вниз, поймав ее в ловушку. Мгновенно раздался хруст, жидкий звук и ее хрюканье.

Вот и все.

Казалось, все произошло одновременно.

— МЛИКА!!! — закричала Нури, прыгая через отверстие и направляясь к ней.

Увидев ее вблизи, она отвернулась, прошла два или три фута, и ее вырвало.

К тому времени Слэйд уже был там.

Он довольно подробно изучил механизм и то, что он сделал с Мликой, хотя было очевидно, что он испытывал не меньшее отвращение, чем Нури. Стойки, о которых говорила Млика, на самом деле представляли собой U-образную скобу, подпружиненную. Когда она потянула каску на себя, пружина сработала. Из ее рта вырвался гейзер крови и тканей. Она влажно блестела на стене. Кронштейн опустился с невероятной силой, раздробив ее живот, извергая не только кровь изо рта, но и внутренности.

— Мышеловка, — сказал Слэйд, не обращая внимания ни на состояние Нури, ни на раздавленное тело перед ним. — Это проклятая мышеловка.

Именно в этот момент, когда пришло откровение, круглое отверстие, ведущее в другую комнату, закрылось с жужжащим звуком.

Они оказались в ловушке.

Снаружи Риглер и Панг жарились на жаре. Она была застойной, гнетущей. Они скрючились в тени коробки. Это давало им защиту от прямых лучей солнца, но не более того.

— Что мы должны делать, — сказал Риглер, — так это действовать по очереди. Один из нас остается здесь, а другой пережидает это в кондиционированном воздухе шаттла. По крайней мере, тогда мы оба не будем жариться.

— Нури сказала нам оставаться здесь, — сказал ему Панг. — Нам лучше не покидать наш пост.

— Послушай себя.

Панг пожал плечами. Он продолжал всовывать голову и плечи в дверной проем.

Там было намного прохладнее. Заманчиво.

— Мы можем переждать это там, — oн проверил сканером. — Там двадцать градусов по Цельсию. Комфортно.

Риглер проигнорировал его. Он снова попытался связаться с Нури. Ответа не было.

— Либо у них проблемы, либо наш сигнал не проходит.

— Возможно. Кто знает, из чего сделана эта штука? Может, гасит наш сигнал.

— Что ты делаешь?

Панг был уже внутри.

— О, Боже. Заходи сюда. Здесь так хорошо.

— Вот дерьмо. Я не пойду туда.

— Здесь прохладнее.

Риглер покачал головой, но не очень уверенно. Он чувствовал, как холодный воздух вырывается наружу. Это было, как стоять перед открытой морозильной камерой. Ощущение было чудесным. Он вдруг не смог придумать ни одной веской причины, чтобы остаться снаружи… на самом деле, он чувствовал непреодолимое желание зайти внутрь. Он не мог осмыслить это, да и не пытался.

Он проскользнул внутрь вслед за Пангом.

— О, Боже, вот это уже лучше.

— А я о чем? — сказал Панг. — Держу пари, чем дальше мы будем заходить, тем круче будет.

Риглер собирался сказать ему, что он сумасшедший, но в этом был смысл. Хороший смысл.

— Веди, — сказал он.

Пройдя двадцать футов, они даже не услышали, как за ними закрылась дверь.

Они находились в комнате с трупом Млики уже два часа. Не было ни входа, ни выхода.

Слэйд наблюдал, как Нури переходила от отвращения и ужаса к гневу. Она бушевала. Она пинала стены. Она сняла с пояса импульсник и выстрелила в сторону двери. Это не помогло. Импульс мог прожечь шесть дюймов закаленной стали, но из чего бы ни была сделана эта штуковина, он даже не нагрел ее. После этого она впала в истерику, кричала и вопила, истощая свой импульсник непрерывными вспышками. Затем она швырнула его в стену. Когда ее коммуникатор не смог связаться с остальными снаружи, она швырнула его тоже в стену.

В конце концов, она привалилась к стене и обхватила руками колени.

— Моя вина, — пробормотала она. — Это только моя вина. Я знала, что это плохая идея — приходить сюда. Я чувствовала это. И все же, я была обязана это сделать. Я проигнорировала свой здравый смысл и послушала тебя. Я должна была предугадать. Теперь Млика мертва, и это моя вина.

Слэйд не был оскорблен ее словами. Она обвиняла его, но это было неважно. Ей нужно было обвинить что-то или кого-то, и она обвинила его. Потому что она не понимала неизбежности ситуации. Если бы его там не было, она бы привела туда Млику, как и он. Металлический линг не может игнорировать притяжение магнита так же, как она не могла игнорировать притяжение коробки.

Да, да, — подумал он. — Тот, кто проектировал эту машину, прекрасно это понимал. Oни учитывали привлекательность неизвестного для человеческого животного.

— Мы вошли сюда, потому что хотели этого, — сказал он ей. — И потому, что оно хотело этого. В том, что произошло, нет ничего случайного. Небольшое изменение в начале приводит к радикальному результату в конце.

— О чем ты говоришь, черт возьми?

— Мы вошли в эту машину. Это было то изменение, которое мы произвели. Радикальным результатом стала смерть Млики. С этого момента мы будем притягиваться к определенному месту и времени внутри этого механизма. Там есть аттрактор, который влияет на нас.

— Аттрактор?

— Да. Если бросить шарик в долину, он осядет в самом низком месте, где гравитация и масса будут действовать. Это и есть аттрактор, — объяснил он. — Аттрактор в этой машине приведет нас в определенную точку во времени и пространстве.

— Теперь ты говоришь о судьбе.

Он сухо рассмеялся.

— Едва ли. Это математика, которая решает уравнение хаоса.

Она сдерживалась, и он знал это. Она хотела разорвать его и его теории в клочья. Ее профессионализм удержал ее руку от первого, а ее невежество остановило второе.

— Итак, если ты можешь предсказать все это с помощью твоего великого математического ума и сказать мне результат, то мы застрянем здесь навсегда или сможем выбраться?

Он покачал головой.

— Слишком много переменных. Мне нужно знать точные начальные условия этой системы, в которой мы находимся. Без этого нет никакой предсказательной силы.

Он не сказал ей, что исход наверняка будет таким же, как у Млики. Это было неизбежно. То есть, если машина была создана для их уничтожения. Если бы это было просто для того, чтобы проверить их интеллект, как крыс в лабиринте, то результат был бы потенциально другим.

— Другими словами, ты понятия не имеешь, — сказала Нури более чем с легким презрением. — Ты, как обычно, разбрасываешься теориями, не имеющими практического применения.

Он заставил себя улыбнуться.

— Это ты так говоришь. Из хаоса возникнет упорядоченный эффект. Это само собой разумеется. Со временем мы увидим закономерность.

Нури выглядела так, словно готова была наброситься на него… затем открылся дверной проем.

Tолько он был не круглым, а треугольным. За ним находился коридор, освещенный желтым свечением.

— Нас ждет наша судьба, — сказал Слэйд.

— А если я откажусь? Если я откажусь быть частью этого маленького эксперимента?

— Мы умрем здесь. Мы обезвожимся и умрем от голода. Возможно, сойдем с ума.

— Значит, мы становимся частью системы, хотим мы этого или нет?

— Капитан, мы стали частью системы в тот момент, когда вы решили приземлиться. Остальное — неизбежность.

Чувствуя себя, как побитая собака, она шагнула в дверной проем, и Слэйд обернулся.

Согласно показаниям хронометра на сканере, они находились внутри структуры уже шесть часов. Пангу трудно было в это поверить, но в какой-то степени это было легко. Первый час они ползали по проходу, ведущему в бокс, звали Нури и Слэйда, но обнаружили, что выхода нет.

Проход не вел назад. На самом деле, он никуда не вел… кроме как в себя.

У него не было ни конца, ни начала. Вперед, назад, все было одинаково.

Когда он наконец открылся, они попали в комнату, имевшую приблизительно яйцевидную форму. Это было лучше, чем в проходе, но не намного.

Мы в ловушке.

И нам незачем было туда входить, — подумал Панг, — разве что там было прохладно.

Но когда он сидел там, напротив него сидел Риглер, он не думал, что причина была именно в этом. Конечно, они вошли сюда из-за жары, но это не заставило их отправиться исследовать проход. Что-то другое заставило их. Только он не знал, что именно. В то время это было побуждение — он просто должен был это сделать. Но теперь все было туманно.

Что сказал Слэйд?

Мы приземлились, потому что были заинтригованы. Мы ходили вокруг неe, потому что нам было любопытно.

— И мы вошли в неe, потому что должны были, — сказал Панг вслух.

— О чем ты говоришь? — спросил его Риглер.

— Просто размышляю вслух.

— Прекрати. Я получаю от Слэйда достаточно этих информационных отбросов. Нам нужно подумать, как мы будем выбираться отсюда.

— Я открыт для предложений.

Дверь, ведущая внутрь, закрылась, как только они повернулись к ней спиной. Если коробка хотела, чтобы они шли именно сюда, то она без труда этого добилась.

Риглер обвел взглядом окрестности.

— Ничего, ничего, ничего. Ни шва, ни трещины, ни отверстия, ни даже чертовой дырки. Как кто-то может сделать что-то подобное?

— Я не знаю.

— И как скоро закончится наш воздух, — сказал он, вытирая пот с лица. — Потому что, так и будет. Рано или поздно мы не сможем дышать.

— Может быть. Если в этом смысл этой комнаты.

— А какой еще может быть смысл? Если воздух не закончится, мы умрем от голода. Я не ел уже более двенадцати часов. Я умираю от голода.

— На голодание уйдут недели.

— Ты знаешь, о чем я.

Риглер продолжал колотить себя кулаком по колену.

— Ты когда-нибудь видел, как животное умирает от голода? Это неприятно.

Панг покачал головой. Он не хотел знать, видел ли Риглер такое на самом деле, почему и при каких условиях. Он решил, что лучше не знать.

Риглер молчал минут десять, потом сказал:

— Я все время думаю о еде. Не о помоях на аванпосте, не о том обезвоженном, переработанном, восстановленном дерьме, а о настоящей еде. Хорошей еде. Такая, какая была у нас в Чикаго, когда я был ребенком. Tы бы попробовал пиццу на сковороде. Боже мой, как она была хороша. Они готовили тесто прямо перед тобой. Домашний соус. Импортная моцарелла. Дровяная печь.

— Может быть, нам стоит поговорить о чем-нибудь другом, — сказал Панг, почувствовав, как заурчал его желудок.

— О чем, например? Блядь, я работаю с тобой на этой дерьмовой планете уже больше года и ничего о тебе не знаю. Я имею в виду, ты женат? У тебя есть дети? Какого хрена ты вызвался на это? D очень далеко. Я сделал это ради денег.

— Я сделал это ради науки.

Риглер издал ворчливый звук, как будто это была самая глупая вещь, которую он когда-либо слышал.

— Расскажи мне о своей семье. Что насчет твоей мамы? Она хорошо готовила? Моя мама точно хорошо готовила. И мой старик тоже.

Панг вздохнул.

— Как это все время возвращаться к еде?

Риглер рассмеялся.

— Я… я не знаю. Я пытаюсь не думать об этом, но чем больше я отбрасываю эту мысль в сторону, тем больше я о ней думаю. Эй… подожди. Ты чувствуешь этот запах? Скажи мне, что ты чувствуешь этот запах, — oн поднялся на ноги, нюхая воздух. — Жареный цыпленок! Боже, я чувствую запах шалфея и лимона. И… и картофель с маслом. Настоящее масло, как делала моя мама. И… черт, свежеиспеченный хлеб! Яблочный пирог и ванильное мороженое!

Пaнг был обеспокоен. Он продолжал думать обо всем, о чем говорил Слэйд, о том, что он выражал словами, и о том, на что он намекал.

Подумай! — сказал он себе, зная, что это никогда не было так важно. — Здесь есть какая-то закономерность. На улице было жарко. Kоробка предложилa вам прохладное место. Вы сходили с ума в лабиринте туннелей, и она дала вам эту комнату. Теперь Риглер голоден, и его манят запахи старомодного воскресного ужина.

— Я ничего не чувствую, — признался он. — Это у тебя в голове.

— Ты спятил.

Пaнг тоже начинал верить в это. Риглер был убежден в аромате еды. Он проследил его по комнате, остановившись у противоположной стене.

— Здесь! — сказал он. — Он самый сильный прямо здесь! Блин, у меня во рту все пересохло!

Он едва успел это сказать, как в двух шагах от него открылась круглая дверь. Прежде чем Панг успел подумать о том, чтобы остановить его, он вошел в нее.

— Быстрее! — крикнул он.

— Риглер, черт побери! Подождите! Оно играет с нами! Оно затягивает нас все глубже в лабиринт! Оно дает тебе то, что ты хочешь! Оно приманивает нас!

Но к тому времени он тоже прошел через дверной проем. У него не было выбора.

Он должен был следить за Риглером, который бежал по прямоугольному проходу, выходящему в большую комнату со сводчатым потолком. Там было светло. В центре стоял обеденный стол, уставленный канделябрами, сервировочными блюдами, тарелками, ложками и вилками. Хрустальными бокалaми.

— Видишь? Видишь? Как я и говорил! — сказал Риглер, возбужденно открывая сервировочные блюда. — Все здесь!

И так оно и было.

Жареный цыпленок был пухлым и подрумяненным, из него текли соки. Картофель сочился золотистым нектаром масла. Буханки хлеба дымились. Яблочный пирог был горячим из духовки, на нем была корочка из коричневого сахара и корицы. Здесь были кувшины с чаем со льдом, лимонадом и ледяной водой.

Панг схватил Риглера, прежде чем тот прикоснулся к чему-то из этого.

— Подумай, — сказал он. — Это ловушка. Нет, подожди. Просто остановись и подумай на мгновение. Ты должен увидеть, как странно все совпадает.

Риглер посмотрел на него так, словно хотел ударить его прямо в лицо. На мгновение в его глазах мелькнуло понимание, что во всем этом что-то не так, но потом оно исчезло. Он оттолкнул Панга. Он не то, чтобы не верил тому, что сказал Панг, он просто не хотел в это верить.

— Ну же, Риглер… пожалуйста, просто подумай головой. Тебя приманивают, а ты на это ведешься. Неужели ты этого не видишь?

— Заткнись, — сказал он.

Почти беззвучно он налил стакан лимонада. Кубики льда звякнули друг о друга. Он поднял стакан на уровень глаз.

— Пахнет хорошо, выглядит хорошо, — oн поднес его к губам и одним махом выпил половину стакана. — Ах, вкусно.

И правда, он выглядел восхитительно, когда по стеклу стекал конденсат.

Панг осознал, насколько пересохло его горло. Пока он наблюдал, Риглер налил стакан чая со льдом, едва не проглотив его целиком.

— Идеально.

Да, — хотел сказать ему Панг, — но лимонад, чай со льдом… это декорация. Это подчеркивает пир, о котором ты мечтал. Но это не пир, это приманка для крыс.

Конечно, он ничего этого не сказал, потому что то, что должно было произойти, было неизбежно. Сколько раз Слэйд повторял это? Что нельзя вмешиваться в неизбежность? Два плюс два должно получиться четыре, и в конце концов, независимо от вашего слабого вмешательства, это все равно произойдет.

Риглер с отвращением посмотрел на него. Он был крупным, решительным человеком и не потерпел бы никакого вмешательства. Как животное, он оторвал кусок куриной грудки и сунул себе в рот. Кожа была хрустящей, мясо сочным и нежным.

— Замечательно, — сказал он. Он сглотнул и улыбнулся. Никаких осложнений не было. Он воспользовался сервировочной ложкой и зачерпнул щедрую порцию картофеля с маслом. — Изумительно. Прямо как у мамы.

Все еще смакуя их во рту, он обмакнул толстый ломоть хлеба в маслянистый сок и отправил его в рот, жуя и наслаждаясь удивительным вкусом и текстурой на языке.

Вот тогда это и случилось.

Какой бы яд ни содержался в еде, это была троица — курица, картофель и хлеб должны были смешаться вместе, чтобы активировать его. На его лице появилось выражение ужаса, и он выплюнул ту еду, которую не успел проглотить. Он повалился на стол и стал безумствовать, задыхаясь и захлебываясь, сбивая тарелки и стаканы в сильных конвульсиях. Он упал на колени, согнулся и ударился об пол.

Но на этом все не закончилось.

У него началась серия клонических судорог: ноги крутились, словно на велосипеде, руки и тело бились об пол. Пока Панг наблюдал, его тело раздувалось, как будто в него накачали гелий. Оно расширялось, как баллон, молния его комбинезона распахивалась, пуговицы лопались. Его лицо стало синюшно-фиолетово-зеленым, выпученные глаза стали цвета спелых помидоров. По мере того, как он бился в конвульсиях, из его рта с бульканьем и клокотанием вырывалось огромное количество слизистой желтой пены. Его тело разрывалось, и все больше и больше вытекало из него, как икра в бурлящих лужах. Он приподнял голову на дюйм или два, и большой пузырь крови расширился у его рта, а затем лопнул.

Он упал в свои анатомические отходы, вздрогнул и затих.

Вот так. Так он умер.

Панг к тому времени совсем потерял рассудок. Он бы закричал, если бы его голос не был зажат глубоко в горле. Он побежал в другой конец комнаты, и волшебная, но, конечно, не такая уж и волшебная дверь открылась, и он прошел сквозь нее.

Потому что, именно так работала машина.

— Вы не видите закономерностей, капитан, формирующихся вокруг нас. Tы не понимаешь, что свобода воли, которой ты так дорожишь, не является частью большой программы, — сказал Слэйд. — Tы считаешь, что определяешь свою судьбу сознательными решениями, но это не так. Tы следуешь заданному аттрактору, который ведет тебя к этой окончательной неизбежности. Уравнение приведет к фиксированной сумме, потому что, хотя оно и кажется хаотичным, это не хаос, а совершенно логичная математика, чистая и непорочная.

Нури отказывалась смотреть на него. Она не хотела слышать о повестке дня.

Ее тошнило от его теоретических выкрутасов. Он отказывался учитывать выбор. Это была неизвестная и невычислимая переменная.

Перед ними была яма тьмы. Они стояли на двухметровом выступе, уходящем в нее. В сорока футах через яму был еще один выступ. За ним было то, что они искали: дверь, ведущая обратно в пустынные пустоши планеты. Нури чувствовала запах сухости и жара. Им нужно было только добраться до другого уступа, и средство передвижения было предоставлено — металлический шест, не больше лопаты, соединял два уступа. Оставалось только перебраться.

— Я могу перебраться через него за пару минут, — сказала она.

— Нет, ты не можешь этого сделать. Как я могу заставить тебя образумиться? — спросил ее Слэйд. Это было так элементарно, так очевидно для него. — Машина выдает схему, и мы следуем ей, как капля воды следует за трещиной. Нас тянут в заранее намеченном направлении к центральному аттрактору, делая очевидные, рассчитанные выборы.

— Хватит, ладно?! Достаточно! Мы не в лекционном зале и не в лаборатории теоретической физики.

Она продолжала светить своим светом вниз. Безумие. Казалось, будто свет включается сам по себе. Физика была искажена в этой чертовой коробке.

— Мы здесь в ситуации выживания. Мы должны действовать соответственно.

— Именно это я и пытаюсь до тебя донести. Основные человеческие инстинкты выживания уже учтены в этом. Вот почему нам предлагают то, чего мы хотим больше всего — выход. Если ты выбираешь этот путь, то у тебя не больше свободы воли, чем у реки, влекущейся по руслу оврага к своему аттрактору — озеру.

— Так что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она его, все больше злясь. — Остаться здесь и голодать? Умереть, чтобы расстроить машину?

— Да… нет… возможно. Если мы отрицаем базальный аттрактор, мы становимся радикальными переменными. Машина может принять, что мы разумные существа, а не инстинктивные животные. Это нарушит кривую и выведет уравнение из строя. Следовательно, она обойдется без нас. Другими словами, покажет нам дверь.

Нури медленно вдохнулa и выдохнулa.

— Я пересекаю этот шест, Слэйд. Прими это.

Он прислонился спиной к стене.

— И ты пойдешь на смерть.

— Я иду.

Это было бессмысленно, и он знал это. Она никогда не прислушается к голосу разума. Если она не могла понять, как смехотворно очевиден и случаен этот простой путь к свободе, значит, она потеряла разум. Коробка была мышеловкой, а она действовала бездумно, как мышь. Для нее не было никакой надежды.

Она взобралась на шест.

— Когда я доберусь до другой стороны, ты сможешь перебраться, — сказала она ему.

— Но ты не дойдешь до другой стороны.

— Заткнись.

Она прошла примерно половину пути и остановилась. Она крепко ухватилась за шест.

— Он сдвинулся, — сказала она. — Шест сдвинулся.

Слэйд ничего не сказал. Он устал от разговоров, устал от попыток внушить здравый смысл кому-то бессмысленному по своей сути. Ее поведение было предсказано машиной и учтено в уравнении. Она не могла избежать своей судьбы; она была предопределена нелинейной динамикой, только она была слишком глупа, чтобы понять это.

— Слишком поздно, — сказал он. — Мне жаль.

Шест задрожал, затем втянулся и упал. Нури с криком упала в черноту под собой. Раздался всплеск, и ее крики стихли, уходя эхом в пустоту. Ему не нужно было видеть, что там внизу, чтобы понять, что она упала в чан с какой-то едкой жидкостью, неизвестной кислотой, которая уже превратила ее в скелет.

Шест вернулся наверх, удлинился и соединил два уступа.

Он стоял там некоторое время. В конце концов, он сказал:

— Я не буду его использовать. Нет никакого смысла продолжать это.

Коробка, казалось, согласилась. Он открыл другую дверь и шагнул в нее.

Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он нашел Панга, точно так же, как было решено, что он найдет его. Для этого была причина. Он знал это очень хорошо.

— Мы должны быть осторожны во всем, что делаем, — сказал он ему. — Мы должны тщательно обдумывать свои действия.

Панг сказал:

— Еда была отравлена. Я сказал ему, что так и будет. Он захотел ее, они дали ему, и он сожрал ее, как крыса. Он набил себя ею.

— А почему бы и нет? Обжорство было в его натуре, и машина это понимала. Он был легко предсказуем. Мышеловка для Млики. Крысиная приманка для Риглера. Кислотная ванна в бассейне для Нури. Каждому предлагалось то, от чего они не могли отказаться. Они не думали, они действовали.

У Слэйда возникло ощущение, что Пангу это тоже не понравилось. Он был низведен до состояния животного страха. Его мыслительные процессы были нарушены. Он больше не был разумным.

Они прошли по проходу некоторое расстояние. В конце концов, конечно, он открылся в комнату. Там они обнаружили дверь, ведущую наружу. Она была очень похожа на ту, что вела внутрь — круглое отверстие. Свобода была в нескольких футах от них.

— Нам это удастся? — спросил Панг.

— Конечно, нет, — ответил Слэйд. — Это приманка.

— Но она прямо здесь, — Пaнг приблизился к нему на расстояние фута. — Я мог бы нырнуть прямо через неe за долю секунды, — oн уставился в пустынный мир, облизывая губы, как голодный человек. — Я буду быстрым.

— И мертвым.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Но, судя по всему, сбежать будет не так просто.

В этот момент Слэйд понял, что Панг находится в очень опасном месте. Его разум понимал всю глупость того, что он задумал, но его животное влечение видело лишь свободу от кошмара.

— Уходи оттуда, — сказал Слэйд. — Пожалуйста, Панг. Не будь дураком.

И казалось, что он собирается отступить, но потом бравада взяла над ним верх, и он бросился в проем. Он успел пройти примерно половину пути, когда молниеносное лезвие гильотины пронзило его насквозь, разрезав на две части. Его верхняя половина жила несколько мгновений, корчась на песке, как умирающий червь. Затем дверной проем закрылся.

Слэйд отвернулся от крови и резни.

— Покажи мне другой дверной проем, — сказал он. — Покажи мне то, что ты хочешь, чтобы я увидел.

Треугольная дверь открылась, и он шагнул в нее, еще глубже в коробку. Он изо всех сил старался не испугаться, но это было нелегко.

Он был последним. Весь экипаж шаттла был мертв. Может быть, он и не был близок ни с кем из них — да что там, он знал, что в хороший день они находили его раздражающим, — но он действительно и искренне заботился об их интересах. Он чувствовал их потерю, и это причиняло ему боль. По обычным причинам и из-за того, что их смерти можно было избежать.

Его интеллект помог ему прожить так долго, но будет ли этого достаточно?

Как скоро он превратится в бессловесное животное? Сколько времени пройдет, прежде чем он тоже впадет в отчаяние?

Проход вел все дальше и дальше. Он осознал, как сильно хочет пить, как голоден и, что еще важнее, как истощен физически и умственно.

И как раз в это время он нашел комнату. Она была длинной и прямоугольной. К стенам были прилеплены тела, сморщенные серые твари, мумии с отвисшими челюстями и цепкими руками. Это был экипаж "Нового Горизонта-2". Они все были там, прикрепленные к стенам.

— Мухоловка, — сказал он. — Конечно.

Один из них прилип к стене, затем другой и третий. Другие пытались помочь им, но тоже застревали, пока весь экипаж не оказался в ловушке. Коробка безупречно предсказала поведение людей — они будут продолжать пытаться освободить друг друга, пока все не окажутся в одинаковом положении.

На полу валялся чей-то ботинок. Он был прижат к стене.

Как бы сильно он ни тянул, он не мог освободить его. Его мысли вернулись к уроку истории в колледже, где они изучали поп-культуру 20-го века. Там был продукт, который они все в то время находили довольно забавным. Он назывался "Мотель для тараканов", и его фраза звучала так: "Тараканы заселяются, но не выселяются". Простая клеевая ловушка. И коробка была по сути тем же.

— Нас не ждут в этой части галактики, — сказал Слэйд вслух.

В этом и заключалось назначение коробки: сдерживать паразитов. Аллегория была очевидна. Спасало то, что был выход, если вы были достаточно умны, чтобы найти его.

— Уравнение решено.

Дверной проем открылся, и он вышел в пронизывающую жару 18-Скорпиона D. Коробка снова закрылась. Люди здесь были не нужны. Они были паразитами для того, кто или что бы ни покинуло коробку, заражая галактику планета за планетой. Но они продолжали прибывать и умирать.

Слэйд знал, что это единственная константа в уравнении.

— Кто-то построил самую лучшую мышеловку, — сказал он, направляясь к шаттлу.

Как и все плохое, это назревало уже давно. Но первый признак появился в тот полдень, когда они были на подстанции № 6, и Айсли жаловался на жару.

— Если станет еще жарче, мой член расплавится, — сказал он Холлиману, почесывая клочковатую бороду, которую он носил и которая странно напоминала гнездо спаривающихся черных червей на его подбородке. — Он распарится и сразу расплавится.

Холлиман проверял показания давления на главном соединителе.

— Ну, лужа будет не очень большая.

Айсли проигнорировал это, продолжая бегать по Зета Сигни-5, рассказывая, как он чувствует, что его яйца шипят в трусах, как фрикадельки на сковороде. Как в один прекрасный день эти чертовы придурки из Компании явятся сюда, и он спустит штаны, даст им хорошенько рассмотреть обгоревшее дымящееся звено и два угольных брикета — все, что останется от его мужского достоинства.

Но он был прав.

Жара на Сигни-5 была невыносимой. Представьте себе обжигающе-желтый мир с бесконечными травами, которые поднимаются до груди, а иногда и прямо над головой, и вы поймете, что это за планета. Здесь было жарко, сухо и однообразно. Ни холмы, ни долины, ни деревья не нарушали повторяющийся пейзаж — во всех направлениях, от горизонта до горизонта, только неподвижное, горящее море трав. Все это омывалось неумолимым зноем, который не смел потревожить ни один ветерок.

Те, кто считал Сигни-5 своим домом, называли его "Пустошью".

Айсли вышел из хижины, и солнце ударило в него со всей силы, высасывая влагу из его кожи. Оно пронеслось по туманному, шафранового цвета небу, как огромное пылающее блюдо туманно-оранжевого цвета. Пот стекал по его лицу и тут же испарялся. С всклокоченной бородой и покрытым шрамами лицом он был похож на старателя со старой Земли.

— Мужик, — сказал он. — Я ненавижу это проклятое место.

Холлиман вышел, нахлобучив на голову свою кустарниковую шляпу. Она была цвета хаки и как все, что носят на Сигни-5, была испещрена древними пятнами пота.

— Думаю, мы можем вернуться в комплекс.

Но Айсли не обращал на него внимания. Он склонил голову набок, как собака, и внимательно слушал. Он прижал палец к губам, когда Холлиман попытался заговорить. Затем он покачал головой.

— Проклятая хрень, — сказал он. — Проклятая хрень.

— Что?

Он облизал свои приоткрытые губы и тяжело взмахнул рукой.

— Я слышал что-то… звук… но я не уверен что.

Красные глаза Холлимана обшаривали травянистую пустыню, не видя ничего, кроме ночной пустоши желтых трав и охристого неба, тянущегося к ней, пока они не стали одним целым. Волны жара мерцали, как воздух из печи. Ничто не двигалось. Ничто не шевелилось. Снаружи был мертвый, засушливый мир, где единственными звуками были время от времени хрустящие стебли травы, но не более того.

Холлиман отвернулся:

— Я ничего не слышу.

Он отказывался смотреть и слушать дальше, зная, что на Сигни-5 люди сxодили с ума, просто глядя на бесплодную, выжженную саванну. В этих волнистых волнах сухого жара иногда можно было увидеть и услышать то, чего там не было. За эти годы многие из них сгинули на равнине, ушли в траву; и больше их не видели. Их тела так и остались там, спрятанные в пересохшей утробе осоки; кости, выбеленные солнцем, которое никогда не заходило.

— Послушай, — сказал Айсли.

Холлиман так и сделал. Он прислонился к вездеходу, пластиковый кожух был таким горячим, что обжег руку. Он отдернул ее и услышал, да, услышал странную трель, которая поднялась до воя, как у саранчи, и затихла.

— Что за хрень?

Странно. На Сигни-5 не было животной жизни, по крайней мере, на поверхности.

Он открыл вездеход, нырнул в кабину с кондиционером и включил радио.

— Урмански? Ты здесь? Холлиман на Шестой… ты там? Вытащи свою чертову руку из трусов и ответь.

— Я здесь, я здесь, — раздался из динамика усталый, скучающий голос. — Что у тебя в заднице на этот раз? Каждый раз, когда я ускользаю, чтобы подрочить над фотографией твоей жены, ты мне звонишь.

Холлиман сказал:

— Послушай меня. Ты не находишь ничего странного в зарослях?

— Нет, ничего. А что? — было слышно, как он нажимает на клавиатуру в главном комплексе. — Нет. Там все мертво.

— Никакого странного атмосферного дерьма?

— Нет. Хотя я могу дать вам прогноз погоды. Завтра до ста двадцати[40], сухо, как в девичьем сортире. На следующий день — то же самое. На следующей неделе — то же самое. В следующем месяце…

— Ладно, ладно. Мы слышим какие-то звуки. Дай нам знать, если что-нибудь обнаружишь. Мы направляемся на Пятую.

Айсли все еще прислушивался.

Он снова услышал звук, но уже более далекий. Он не знал, что это такое, не знал, что это значит, но ему это не нравилось. Это заставило плоть у основания его позвоночника покрыться мурашками. Его знобило здесь, в этом обжигающем мире, где прохладный день равнялся девяноста с лишним градусам[41].

Напуганный до смерти, он забрался в вездеход.

На Сигни-5 не было дорог как таковых.

Тропы прорубались в траве огромными автоматическими косилками, которые ежедневно работали, чтобы поддерживать сеть проходов, ведущих от комплекса к различным подстанциям. В настоящее время насчитывалось более двухсот миль этих выстриженных тропинок. Но если объемы горных работ увеличатся, их станет еще больше. Травы казались мертвыми, но они были вполне живыми, питались подземной водой и питательными веществами, постоянно росли.

Когда вездеход прибыл к подстанции № 5, Айсли сразу понял, что что-то не так.

Гил или Ольгер всегда выходили их встречать. В крайнем случае, они слышали их по радио. Но сегодня никто их не встретил.

— Может, нам стоит вернуться в комплекс, — предложил Айсли.

Вездеход остановился рядом с хижиной, и они нерешительно вылезли наружу, Холлиман шел впереди. Лачуга была очень похожа на длинную хижину из алюминиевого каркаса. Внутри находилось оборудование, которое откачивало радиоактивную плазму из карманов, расположенных глубоко в коре планеты. Это была причина присутствия человека в этом жарком, пустом мире. Если бы вы сами контролировали добычу полезных ископаемых, вы бы увидели то, что выглядело как колесо повозки: разросшийся центральный комплекс и десятки подстанций и резервуаров, соединенных с ним бесчисленными артериями, прорезанными через луга.

Пока Холлиман вошел в саму хижину, Айсли обошел все снаружи.

Он проверил сараи для обслуживающего персонала и тропинки, но ничего не обнаружил. Дважды он слышал тот странный, жуткий звук в зарослях. Он то нарастал до жужжащего гула, то так же быстро затихал. Он никак не мог убедить себя, что в этом нет никакого смысла. Такой звук, как этот…

Он поспешил обратно к сараю, открыл люк и ожидал почувствовать прохладные объятия кондиционера… но на него хлынул горячий, затхлый воздух. Внутри все было в беспорядке. Кабели были перегрызены, шланги разорваны. Трубы лопнули. Электронное оборудование было разбито вдребезги. Казалось, что здесь пронесся какой-то ужасный, неистовый штормовой ветер, разрывая, круша и разбивая. Повсюду валялись печатные платы, сломанный пластик и разрушенные части оборудования.

— Что… черт возьми, здесь произошло? — спросил он, хрустя стеклом под ногами.

Холлиман только покачал головой. Он выглядел бледным, как пепел от сигары.

— Там… — сказал он.

Айсли прошел через арку в каюту экипажа и тут же пожалел об этом.

Там находился Гил… или то, что он принял за Гила. Его тело было раздуто, как бочка, конечности распухли, как сосиски. Он был почти переломан пополам, словно что-то невероятно сильное пыталось заставить его затылок коснуться задней части лодыжек. Он был согнут в позу "V", его глаза широко раскрылись, таращась в пустоту, рот был открыт в безмолвном крике.

Айсли, резко вдохнув, опустился на колени рядом с ним.

Его кожа была цвета овсянки, остекленевшие глаза налились кровью, как будто одновременно лопнули все сосуды и капилляры. Уголки его губ были разодраны до самых щек, а челюсть казалась сломанной, будто он так сильно кричал, что она сломалась от внутреннего давления.

Айсли наклонился к нему.

— Что, во имя Христа, произошло?

Холлиман только покачал головой.

— Ты нашел Ольгера?

Айсли сказал, что нет.

Выйдя на улицу, они встали у вездехода, размышляя об увиденном.

А в пустошах раздавалось огромное и маниакальное жужжание, похожее на безумный гул тысяч, если не миллионов шершней. Оно прорезало застоявшийся воздух, а затем перешло в странный пронзительный свист, который эхом разнесся в тишине.

Айсли дрожал. Казалось, что у него что-то застряло в горле, что-то, что он никак не мог проглотить.

— Послушай, — сказал Холлиман. — Ты это слышишь?

Это было какое-то скрытное шуршание, незаметное движение по сухим стеблям. Оживленное движение. Как будто там было что-то — может быть, много чего-то, — что чертовски старалось не быть услышанным. И мысль об этом была хуже, чем что-либо еще. Айсли охватило грызущее, зарождающееся чувство ужаса, которое нельзя было игнорировать, нельзя было отгородиться от него рациональностью.

— Думаю, — сказал Холлиман, и голос его был сух, как гарь в ведре с пеплом, — думаю, нам лучше взглянуть… если это Ольгер, то ему может понадобиться помощь.

Айсли просто уставился на него, не мигая.

— Ты действительно думаешь, что это хорошая идея?

Холлиман кивнул, облизывая губы. Он был крупным мужчиной, и страх давался ему нелегко. Но сейчас он чувствовал его, и это было очевидно.

— Оставайся здесь. Если я сейчас же не вернусь… или что-нибудь случится… прыгай в этот чертов вездеход и убирайся к чертовой матери. Понял?

Айсли попытался кивнуть, но казалось, что все в нем отключилось.

Что-то подсказывало ему, что нужно дышать потише, не шевелиться, держать пульс на низком уровне и не привлекать к себе внимания.

Как кролик в лесу, — сказал он себе. — Ожидающий сову.

Холлиман зашагал прочь. Из оружия у него был только динамометрический ключ из пояса с инструментами. Неплохое оружие, если вы собирались преследовать человека, но если это было что-то другое…

Айсли смотрел, как он исчезает в стороне от хижины.

Усилием воли он заставил себя двигаться. Ему хотелось хотя бы видеть, в какую сторону он идет. Он увидел, как Холлиман выскользнул на тропинку, прорезанную в траве. Он слышал, как он идет, слышал, как хрустят сухие травинки под его сапогами. Затем высокие желтые стебли сомкнулись над ним.

Раздался короткий, высокочастотный гул. Затем щелчок.

Тишина.

Прошло пять минут, потом десять.

Солнце (61-Сигни для астрономов) пылало, словно факел. На пустошах трава хрустела и трещала. Тишина была необъятной.

Айсли направился к тропинке, нa которой исчез Холлиман. Он снял с пояса нож для резки кабеля — у него было десятидюймовое[42] лезвие с крючком. Он почувствовал странный сладковатый запах. Он напоминал мед, но был резким, тошнотворным.

— Холлиман? — крикнул он. — Ответь мне, черт возьми!

Он услышал треск, спотыкающийся звук и без сомнения понял, что Холлиман сошел с тропы. Хотя травa выгляделa мертвой и сухой, онa былa очень даже живa. Доминирующая форма жизни на Сигни-5, корневые системы под ней были очень активны. Если вы забредали в траву и не ломали все стебли на своем пути, то через пятнадцать-двадцать минут они вырастали снова, стирая ваш след.

Если бы Холлиман ушел в заросли…

Айсли побежал по тропинке. По обе стороны от него над головой возвышались толстые и щетинистые стебли. Он увидел тропинку, пробитую сквозь желтую, пыльную стену. Проклятье! Он двинулся по ней, медленно, осторожно, выкрикивая имя Холлимана. Стебли коснулись его лица. Вокруг него стоял странный гул.

Он крепко сжал кабелерез.

Холлиман пробирался через заросли, как человек через кукурузное поле, сражаясь и пробивая себе дорогу. Он шел прямо на Айсли с безумным, отчаянным взглядом. Айсли убрался с дороги и бросился назад к главной тропе.

Холлиман добрался туда сам, теперь уже с криками.

Шумная вонь сладострастия была густой, как ирис.

К нему прижались шесть или семь маленьких созданий. Сначала Айсли подумал, что это осы или муравьи, разросшиеся до неприличных размеров. Так они и выглядели, только в длину были от восьми до десяти дюймов[43].

У них были ярко-оранжево-красные тела и темно-коричневые безглазые головы, а их суставчатые лапки, извивающиеся усики и похожие на щипцы челюсти были окрашены в яркий, насыщенный желтый цвет.

При виде их Айсли вскрикнул. Он испытывал почти инстинктивное отвращение к ним. Когда Холлиман упал, он увидел, что на его спине сидят пять или шесть других, жужжащих и щелкающих, висящих на своих лапках со шпорами и с огромными челюстями.

Они захватили Холлимана, и пока Айсли наблюдал за ними, чувствуя себя совершенно беспомощным, они начали покачивать задницами вверх-вниз, вставляя в него огненно-красные жала, как швеи вдевают нитки в иголки.

Эффект был мгновенным.

Холлиман замер, словно вкопанный, а затем мгновенно начал корчиться и биться в конвульсиях: ноги двигались в одну сторону, руки — в другую, а тело — в третью. Из его рта хлынула кровавая пена, он дергался и извивался с такой силой, что Айсли слышал, как рвутся ткани и смещаются кости. Все это продолжалось около тридцати секунд, пока он не превратился в разорванное, истекающее кровью месиво.

Айсли, голова которого была полна смрада смерти Холлимана и этой ужасной медовой вони, начал отступать назад, когда насекомые покинули тело.

Что-то задело его ботинок, и он увидел, что одно из них застыло на кончике его ботинка, его усики напряглись.

Вскрикнув, он растоптал его носком ботинка.

Оно издало безумный пронзительный визг. Айсли попытался раздавить его, но оно было слишком хорошо бронировано. Это было все равно, что пытаться раздавить клеща. Он вспомнил о кабелерезе и обрушил лезвие по крутой дуге: лезвие вошло между двумя грудными пластинами и пронзило его. Предсмертный вопль был диким, странным хлюпаньем, из раны капала черная желчь.

Остальные двинулись следом.

Айсли повернулся и побежал, пока они жужжали и щелкали позади него.

Все еще держа мертвого жука на лезвии, он сел в вездеход и поехал к комплексу, пищащие и жужжащие звуки насекомых эхом отдавались в его черепе.

Он ни за что не хотел быть одурманенным и беспомощным. Не после того, что он видел. Он должен был очнуться, он должен был быть готов. Возможно, остальные этого еще не понимали, но он понимал. О, Господи! Да, он понимал.

Они были в лазарете на территории комплекса, и Айсли, после того как достаточно успокоился, только что закончил свой рассказ. Возможно, они, не поверили бы в это, если бы не тот факт, что они все еще не могли связаться с подстанцией № 6. Уолкер, одна из бурильщиков, расхаживала взад-вперед, выглядя явно неженственно со своим засаленным комбинезоном и перепачканным маслом лицом.

— Так ты оставил его там? — недоверчиво спросила она. — Ты оставил его там с… с этими штуками?

— У меня не было выбора, — сказал Айсли. — Ты знаешь, это как когда природа сделал тебя женщиной, и ты не смогла отрастить тот член, о котором всегда мечтала.

— Пошел ты, — сказала Уолкер, надвигаясь на него. — Черт возьми, застрять здесь, в этой гребаной печи, и слушать твое сексистское дерьмо. Меня тошнит от этого…

Гавлек встал между ними.

— Успокойся, Уолкер. Я должен спросить — они выглядели, ну… интеллектуально развитыми?

Айсли сказал ему, что не может точно сказать.

— Я был слишком занят, пытаясь вытащить оттуда свою задницу, — его лицо было исхудавшим и бледным, глаза налились кровью. — Хочешь, можешь послать Уолкер с тестом на IQ, раздать несколько гребаных карандашей и посмотреть, как они себя покажут.

Уолкер уставилась на него, кипя, словно гусь в кастрюле.

— Чертов мудак.

Айсли послал ей воздушный поцелуй.

— Ты просто хочешь меня.

— Хочу тебя? У тебя член не больше, чем у таракана, Айсли. Ты не сможешь заставить кончить и старую мышь.

Айсли смог рассмеяться, чувствуя, как из него уходит часть напряжения.

— Видишь это, Скип? Чертовы женщины. Стоит им разозлиться, как они тут же начинают высмеивать твой член. Но это не сексизм, нет, сэр. Но ты или я? Если мы скажем что-нибудь об их отвисших сиськах или о том, что у них такая большая дырка, что она развевается на ветру, мы сразу же становимся сексистскими свиньями.

— Ты и есть сексистская свинья, — сказала Уолкер. — Если небо голубое, ты хочешь, чтобы я назвала его зеленым?

— Нет, конечно, нет. Говори правду, чертова корова.

Уолкер выглядела так, словно у нее в заднице сидел не только один большой жук, но и он только что родил, и места там было в обрез.

— Ты, блядь…

— Полегче, вы оба, — огрызнулся Гавлек, которому надоели их постоянные препирательства. Он потянул шею, как делал в моменты сильного напряжения и покачал головой. — Установка находится здесь… сколько? Восемь-девять лет? И за все это время я видел только траву. Ни жуков, ни животных, ничего. Откуда эти твари взялись?

Это был хороший вопрос. За двадцать лет до этого, Сигни-5 была обследована роботизированным зондом. Через пять лет после этого, туда спустилась исследовательская группа. Они не нашли ничего, кроме травы и несколькиx простых форм жизни под поверхностью, где была вода — микроорганизмы, грибки, простые черви. Больше ничего. Они даже попытались колонизировать планету, но отказались от этой затеи меньше чем через год, когда слишком много людей продолжало теряться в пустошах.

Компания купила планету, чтобы эксплуатировать минеральные богатства.

Этот проект только начинался. Но на Сигни-5 никогда не находили насекомых.

— Я имею в виду, эти твари были здесь всегда? Прятались? Но если они такие чертовски злобные, почему они не нападали до этого?

На этот вопрос не было ответов.

— Хороший вопрос, — сказал Гавлек, проведя рукой по редеющим белым волосам. — Я должен изучить эти штуки. Если мы установим контакт, я напишу чертову книгу.

Двое из обслуживающего персонала уже появились, Дженсен и Бродер.

Они ничего не говорили, просто слушали.

Гавлек сказал:

— Компания будет в бешенстве. Нам придется закрыться. Компании придется послать сюда несколько "яйцеголовых", чтобы они все проверили. Вы знаете, как это бывает.

Уолкер встала.

— Все хорошо и замечательно, Скип. Но если ты пошлешь сообщение сегодня, они будут здесь не раньше, чем через шесть чертовых месяцев, и мы все это знаем. Если у нас там есть какие-то мерзкие жуки, убивающие людей… ну, черт, мы не можем просто сидеть, засунув палец в задницу, во имя науки. Я из Арканзаса, парни. У нас там есть свои жуки, обычно мы их раздавливаем.

Айсли просветлел.

— Вот именно. Поверь мне, Скип, эти мамаши злые.

Дженсен и Бродер хрюкнули в знак согласия.

— Как я это вижу, — сказала Уолкер. — Мы должны спастись. К черту этих жуков.

Гавлек все обдумал, понимая, что его сдерживают правила, но также зная, что Kомпания четко придерживается следующих правил — защищать проект и его работников любой ценой. Другими словами, наука — это здорово, и маленькие зеленые человечки — это замечательно, но если они мешают зарабатывать деньги, придется пролить всю зеленую кровь.

Гавлек прочистил горло.

— Ладно. Кто-нибудь знает, где можно по дешевке достать большую банку спрея от насекомых?

У Компании было одно правило, когда речь шла о коммерческих проектах на чужих мирах: в каждой колонии должен был быть биолог. И биолог должен был получать зарплату от той части Kомпании, которая управляла этой колонией.

Так что, у шахты на Сигни-5 такой биолог был. Его звали Стемик. Oн проводил большую часть своих дней, копаясь в почве, собирая грунт с Пустоши, играя в своей маленькой лаборатории, рядом с бункером снабжения. Он был из тех, кого никто не замечал.

Но сегодня он был знаменитостью.

Все, кроме бригад, следящих за техникой, были там, толпились вокруг, как стервятники над вкусной дорожной добычей. Вот только это подношение было совсем не вкусным. Стемик держал насекомое на подносе для препарирования, его грудная клетка была вскрыта. Это было отвратительное маленькое существо, от которого исходил ужасный канализационный запах, когда оно начало разлагаться. Оно плавало в клейком рагу из черной жидкости.

— То, что мы имеем здесь — неизвестное членистоногое, — сказал им Стемик. — Неизвестное, потому что оно никогда не было задокументировано или увидено, насколько я знаю. Членистоногое, потому что под этим термином подразумевается практически любое беспозвоночное с сегментированным телом, соединенными ногами — насекомое, арахнид, ракообразное и т. д. Это существо, похоже, состоит из всех этих видов и имеет несколько своих собственных особенностей.

Далее он объяснил, что оно обладает рудиментарной кровеносной и пищеварительной системами и — судя по содержимому его желудка — питается в основном корнями обильных трав. У него также была, что интересно, очень сложная нервная система. И была большая вероятность того, что онo в какой-то степени обладалo интеллектом. Его ДНК была очень похожа на ДНК других организмов на планете, и это позволяет предположить, что оно родом с Сигни-5.

— Некоторые из вас шутили, что это существо похоже на муравья огромного размера или — как вы сказали, Уолкер? — на бескрылую осу на стероидах?

Стемик захихикал.

— Но, очевидно, это не муравей и не оса как таковые. Но сходство есть. Например, эти жвалы, — он заставил крючковатые придатки раскрыться. — Очень похожи на те, что были у тропического кочевого муравья на Земле. Челюсти внизу шарнирные, и я полагаю, что они могут быть раздвинуты, чтобы удерживать врагов. У него нет глаз. Никаких признаков носовых ходов. Но эти усики, они могут быть обобщенным органом чувств. А эти лапки, — он поднял их из черной желчи, — я никогда раньше не видел такого расположения.

У этого существа было по четыре ноги с каждой стороны, но на самом деле их было всего две. Две толстые конечности торчали с каждой стороны, но у первого сустава они разветвлялись на два отдельных придатка.

— Предварительный анализ позволяет предположить, что это существо — мы назовем его Cигнаном, поскольку ничего другого не появилось, чтобы претендовать на это звание — имеет что-то вроде симбиотических отношений с травами. Я могу зайти так далеко, чтобы сказать, что наш Cигнан может быть частью социального улья, основной функцией которого является выращивание и полировка трав. Я нашел на его ногах мешочки для полировки, так что, я бы сказал, что это не слишком далеко от истины.

— Почему мы никогда не видели их раньше? — спросила Уолкер.

— Хороший вопрос. Возможно, они очень хорошо умеют скрывать себя. И если они проводят свою жизнь в саванне, мы все равно никогда их не увидим.

Гавлек кивнул.

— Так и есть. Но мы оставили их в покое. Почему они напали сейчас?

Но у Стемика не было ответа на этот вопрос. Он сказал им, что может провести только физический анализ, сделать экстраполяции из того, что он обнаружил с помощью анатомии, физиологии и биохимии. Поведенческие спекуляции были бы преждевременными и безрассудными.

— Однако я могу подтвердить то, что видел Айсли, — сказал он. Используя пинцет, он взял жало, которое теперь стало черным. Он поднял его вверх, чтобы они могли его увидеть. — Холлиман и, вероятно, другие — встретили свой конец с помощью этого маленького механизма. Оно соединено с железой с чрезвычайно мощным нейротоксином. Если ввести его в человеческое тело, он будет иметь такой же эффект, как нервно-паралитический газ.

В комнате воцарилась тяжелая, размеренная тишина. Достаточно плохо, что от этих штуковин у людей мурашки по коже, но обладать подобным оружием, которое может привести к такой ужасной, мучительной смерти… это было уже слишком.

Стемик предупредил:

— Если кто-то думает о борьбе с этими тварями, подумайте хорошенько. Они вполне способны защитить себя. Если они похожи на других социальных насекомых, с которыми мы сталкивались, они будут свирепыми охотниками. Их индивидуальные жизни, вероятно, не имеют для них смысла. Менталитет улья.

И снова гробовое молчание.

Онo виселo так минуты две-три, пока Стемик начал опускать крошечные органы в банки для консервации. Все наблюдали, поражаясь тому, как биолог умудряется прикасаться к ним. Он использовал пластиковые перчатки…

Hо все же…

В дверь ворвался Урмански.

— Подстанции семь и двенадцать, — задыхался он. — На них напали.

После объявления Урмански биолаборатория потеряла свою привлекательность, и местом, где нужно было находиться, стала комната связи. Комната связи была нервным центром. Именно здесь располагались программы искусственного интеллекта, которые управляли всем. Здесь же находились интерфейсы для передатчиков, которые могли передавать сообщение домой.

Гавлек решил не рисковать жизнями, посылая бригады на помощь осажденным рабочим на подстанции № 7 и № 12. Это было не очень популярное решение. Но он был командиром, а правила ведения боя с враждебными силами противника были достаточно четкими.

Уже несколько часов никто не получал известий ни с одной из подстанций.

Гавлек использовал только ему известные коды, которые блокировали комплекс так, что никто не мог выбраться наружу, разве что взорвав люк. Была еще одна рабочая бригада, на подстанции № 3. Но они сидели тихо. Они заперлись и выполняли приказы.

Сейчас всех беспокоила странная серия звуков, доносившихся по радио. Это были отдаленные звуки, похожие на звон, щебетание и пищание. Урмански заверил их, что это не естественные излучения, не отголоски или эхо. Они были искусственными и были направлены на комплекс из глубины Пустошей, на расстоянии дюжины миль.

Айсли сказал:

— Если они так говорят, им лучше говорить громче.

Ему это не нравилось. Это было похоже на что-то странное и тревожное, что можно услышать в черных джунглях глубокой ночью. Пронзительные, насекомые звуки. Звуки, которые могут издавать жуки и пауки, разговаривая друг с другом.

Гавелек нa некоторое время глубоко задумался, просто прислушиваясь.

— Ладно, — сказал он, — давайте превратим сомнения в преимущество. Tы можешь сказать, откуда идет этот шум?

— Приблизительно — сказал Урмански.

— Пошли эти звуки обратно на них.

Стемик издал низкий стонущий звук в горле.

— Нежелательно. Во-первых, мы не знаем, что они пытаются передать и передают ли вообще. Мы можем спровоцировать агрессивную реакцию. У ИИ есть переводчик, не так ли?

— Конечно. Но он ни хрена не говорит нам об этой ситуации.

Стемик кивнул.

— Я хочу сказать, что переводчик запрограммирован на тысячи и тысячи языков, как реальных, так и гуративных, и символических, и бесчисленные их вариации. Пусть он пошлет им, скажем, математические символы на их собственной длине волны. Попробуйте сначала это. Если они умны, они поймут, что мы тоже.

— Да, — сказал Айсли. — Не торопись. Не надо их злить.

Уолкер только усмехнулaсь.

— Xотите знать мое мнение? Мы вооружимся и пойдем на них. Выбьем дверь и представимся как следует.

Стемик усмехнулся.

— У вас явно милитаристский и воинственный склад ума.

— Хватит так говорить, — предупредил его Айсли. — Ты ее заводишь.

— Иди в жопу, — сказала она.

Урмански начал вещать, и почти сразу же звуки прекратились. Они ждали ответа десять, двадцать и, наконец, тридцать минут. Тишина была тяжелой и напряженной. Было слышно, как легкие втягивают воздух. Сердце колотилось. Как растут волосы, как делятся клетки. Беспощадное, неумолимое солнце било в крышу комплекса, заставляя металл сжиматься, заклепки скрипеть. А затем…

…еще больше звуков.

Гулкие и резкие, тягучие, протяжные, стрекочущие звуки, щелчки и резкие звонкие писки. На этот раз тон был совершенно другим. Очевидно, они получили сообщение. Более того, казалось, они возбудились.

— Ну, посмотрим, насколько они умны, — сказал Гавлек. — Отправь это на их волну. Пусть переводчик прогонит это через все языки, которые он знает, и некоторые, которые он не знает.

Пальцы Урмански забегали по сенсорной панели.

— Хорошо, начинай.

— Приветствую вас, Сигнаны. Я — Гавлек. Я прибыл с планеты Земля, в системе Солнца. Мы не желаем вам зла. Наши намерения мирные. Пожалуйста, ответьте.

— Отведите нас к своему лидеру, — сказал Айсли.

Урмански отправил сообщение.

Звуки прекратились.

Уолкер вскинула руки.

— Да что с вами такое, люди? Мы говорим о жуках, — бушевала она, чувствуя себя последним человеком в генофонде. — Давайте опрыскаем их, давайте раздавим их. Вы же не ведете переговоры со сверчками, черт возьми.

Но никто не обращал на нее внимания.

Айсли уже собирался сказать что-то умное, подготовить ответный ход, но тут по проводу пронесся резкий, визжащий звук. Это было неприятно, звеняще, но не угрожающе. Но все в комнате ощутили его до костей — ужасную, чужеродную какофонию, которая высасывала кровь из их лиц и заставляла скрежетать зубами.

И тут все закончилось.

Полная тишина.

Стемик просто сидел, кивая.

— Мы можем сделать вывод, что они либо обладают интеллектом, либо просто реагируют на посылаемые вами звуки. На шум… он действительно ничего не доказывает.

Но Уолкер не былa так уверенa.

— Это доказывает, что у них есть передатчик, не так ли?

— Разве ты не можешь зафиксировать его, Урмански?

Он только покачал головой.

— Он идет не из одного места, а из многих. Я не могу точно определить, — он вздохнул. — Я даже не улавливаю никаких энергетических импульсов. Если у них есть передатчик, я понятия не имею, как они создают этот сигнал, усиливают его или направляют.

Уолкер отвернулась.

— Уолкер, да что, блядь, опять не слава Богу?

— Есть мысли, Стемик? — спросил Гавлек.

Он тонко улыбнулся.

— Несколько. Мы должны рассмотреть возможность органической технологии.

Все глаза были устремлены на него.

— Под этим я подразумеваю технологию, не похожую ни на одну из тех, что есть у нас. Технология, не требующая механических или электронных приспособлений. Живая технология. Я видел ее на других планетах. Некоторые из вас, вероятно, тоже. Позвольте мне упростить это, — он встал, посмотрел в окно на горящие равнины. — Некоторые из вас упоминали муравьев. Хорошо, давайте разберемся. На Земле кочевые муравьи используют примитивную форму этого. У них нет настоящего гнезда. Когда колония отдыхает, солдаты делают себе бивуаки, соединяя жвалы и ножные шпоры. Они создают живые структуры, которые защищают и укрывают остальных. Их тела — это их инструменты, их дома, их все. Я хочу сказать, что Cигнаны могут быть такими же. Эти передачи, которые мы получаем, могут исходить из их тел. Общинная коротковолновая передача, посланная нам.

В этом было что-то отрезвляющее, что-то неестественное. Должно быть, это было что угодно, только не это.

— Возможно, — сказал Гавлек. — Но есть ли у них настоящие разведданные? Они действительно общаются или просто посылают шум?

— Хороший вопрос. Эти звуки могут быть попытками выяснить, кто и что мы такое, или просто их метод обращения к нам на базовом сигнанском языке, который поймет любой хороший жук.

Снова поднялись помехи. Казалось, это был не один звук, а сотни, если не тысячи — высокие, низкие, резкие, глухие, пронзительные. Хаотичный звук. Но затем отдельные звуки слились в единое, равномерное, почти электронное жужжание, заставившее всех закрыть уши.

— Выключите! — закричала Уолкер. — Выключите! Это… это сводит меня с ума! Я не могу выносить этот гребаный шум…

Но потом все прекратилось, и ее голос стал громким и гулким. Она стыдливо посмотрела на остальных, понимая, что выставила себя на посмешище. Или, во всяком случае, так думала. Правда заключалась в том, что они все чувствовали, как это звенело в их головах, как это терзало их нервы, заставляя их хотеть заглушить это или подавить любым возможным способом.

— Интересно, — заметил Стемик, явно заинтригованный всем этим. — Словно сотни голосов, раздающихся одновременно, сотни разумов, которые внезапно объединились в одну кричащую мысль. Мозг-рой, состоящий из тысяч, но в действительности — единый мозг. Единое доминирующее, непреодолимое сознание. Невероятно.

Айсли и раньше находил Стемика любопытным, но сейчас он был просто чертовой занозой в заднице. Интересным? Невероятным? Только у яйцеголового может быть стояк на что-то подобное. Возможно, все было бы немного иначе, если бы он увидел, как они нависли над Холлиманом, вонзая в него свои жала.

Урмански вывел на интерфейс несколько экранов, нервно теребя сенсорную панель.

— Там что-то происходит… Господи, Скип, они в движении, — eго лицо было напряженным и бледным. — Их количество… должно быть тысячи… и они идут сюда.

Урмански был прав в одном: они были в движении.

Но он ошибся в количестве. Не тысячи, а миллионы. Весь рой Сигнанов был в движении. Ползущий, жужжащий вечный двигатель.

Машина с миллионами движущихся частей. Он вышел из Пустошей, разрушая и пожирая все, оставляя за собой разрушения.

И комплекс находился прямо на его пути.

Это была идея Гавлека — остаться и поработать.

Было выдвинуто множество предложений. Одно из них заключалось в том, чтобы покинуть лагерь и уйти с пути Сигнанов. Но в этом не было никакой гарантии безопасности. Возможно, им удастся избежать основных сил, но что делать с разведчиками? И кто мог сказать, какова цель основных сил?

Они могли преследовать их, куда бы они ни направились.

Поэтому Гавлек решил, что они останутся.

По его приказу буровые и насосы были остановлены. Трубопроводы были перекрыты. Все люки были заперты. Все дыры в конструкции комплекса были заделаны. Вокруг лагеря было ограждение — щит солнечного вектора, который превращал лучи 61-Сигни в энергию для работы. Он не предназначался в качестве оборонительного периметра. Но с помощью небольшой изобретательности его превратили в барьер, через который, конечно, не могли проникнуть даже наседающие Сигнаны. Гавлек приказал ремонтникам протянуть к нему высоковольтные кабели от центрального термоядерного генератора. Теперь в нем было достаточно энергии, чтобы поджарить гравий. Единственное отверстие в нем — это входной канал, который был закрыт металлической сеткой и так же электрифицирован.

Если Сигнаны прорвутся, они будут достаточно хрустящими.

Через час все были в ожидании.

На экранах они могли видеть приближение улья. Пастбища вздыбились при их приближении. Косильщики и не надеялись на такую тщательность.

Они прокосили полосу шириной почти в четыре мили[44]. Согласно сканерам Урмански, реальная армия была почти в две мили[45] длиной.

— Я думаю, то, что мы видим, — сказал Стемик, — это миграция всей колонии. Я не уверен, что они действительно хотят причинить нам вред. Просто мы оказались на их пути. Как кочевые муравьи на Земле, они просто движутся, и все, что попадется им на пути, будет уничтожено.

— Включая нас, — добавилa Уолкер.

Но Гавлек не согласился с этим.

— Они никак не cмогут прорваться через это ограждение. Просто никак. Его высота — шестнадцать футов[46]. Если только они не очень хорошие прыгуны, им конец. Ты же не нашел на образце никаких крыльев, не так ли, Стемик?

Он покачал головой.

— Ну, я верю, что это был солдат. О других: рабочих, трутнях, королевах, ничего сказать нельзя. Кто может сказать?

В свое время Айсли побывал в нескольких плохих местах, но никогда не было ничего подобного. Никогда ничего такого, что заставило бы его чувствовать себя таким чертовски беспомощным, таким чертовски испуганным. Потому что он был напуган до смерти, и он первым признал бы это. Было что-то инстинктивно отвратительное в большом количестве насекомых. Это заставляло человеческий разум напрягаться. Муравьиные колонии. Гнезда шершней. Пчелиные ульи. Рои. Один только вид всех этих проклятых тварей, скапливающихся и извивающихся, заставлял кожу покрываться мурашками. И было намного, намного хуже, когда насекомые достигали почти десяти дюймов в длину.

— Вот, они здесь, — сказал Урмански. — Менее чем в трехстах ярдах от забора и приближаются.

— Я вижу их! — сказала Уолкер, прижавшись лицом к окну.

Айсли присоединился к ней.

Пустоши были переполнены. Как будто Сигнаны были вооружены бензопилами — огромные, плотно уложенные стада стеблей травы валились, как таловая древесина. Потом они исчезли, и рой перемахнул через дорогу у забора. Они не проявляли ни страха, ни колебаний. Разведчики двигались прямо перед колонией, размахивая антеннами, ощетинившись и щелкая ими, как кнутами.

— Они могут чувствовать энергию в барьере, — сказал Стемик.

— Ну, теперь мы увидим, насколько эти ублюдки умны, — сказал Айсли.

Разведчики подошли к заграждению плотным, экономичным шагом. Первая дюжина ударилась о забор, и раздался треск, когда электричество превратило их в горящую золу. Но их становилось все больше. Их волны атаковали, солдаты и разведчики бросали свои тела в огонь, как будто они могут преодолеть его одним своим количеством. Их почерневшие тела прилипли к забору, как горячие потоки зефира. Везде был дым, огонь и электрические разряды. Люди в лагере прикрывали глаза от ослепляющего пепла.

Этот комплекс был оборудован для многих вещей, но он не был создан для того, чтобы задерживать запахи. И в этот момент он наполнился едкой, жгучей вонью, похожей на запах жареного мяса и паленых волос. Она окутала комнату связи тошнотворным, пронизывающим туманом.

— Посмотри на этих ублюдков, а? — воскликнул Айсли, завороженный их количеством и свирепостью. — Господи, они безумны!

И так оно и было.

Тысячи жужжащих и прыгающих тел столпились у забора, чтобы занять свое место. Они навалились на него всей своей массой, наседая друг на друга, переползая через горящие трупы, атакуя сетку своими жвалами. Ползучая, извивающаяся масса, все время накапливающаяся, пока забора уже не было видно. На самом деле, из-за всех этих переделок и дыма не было видно почти ничего. Но можно было почувствовать отвратительный запах гари и услышать их. О, да, вы могли их слышать. Гудящую, свистящую, трубящую стену оглушительного шума.

Все, кто находился в комнате связи, закрывали уши от грохота.

Они почти чувствовали гнев, ярость, мучения Сигнанов.

Но они не собирались сдаваться.

Айсли подумал: они не разумные, они не могут быть разумными.

Интеллектуальные существа так себя не ведут, они не нападают волнами, не умирают и не продолжают умирать.

Это напоминало ему войны, о которых он читал на уроках истории.

Войны между людьми на старой Земле. Волновые атаки людей. Тела накапливались так быстро, что вторая волна должна была пройти поверх первой, и так далее.

Дрожа, трясясь, желая закричать и, возможно, даже нуждаясь в этом, он почувствовал, как что-то прохладное и влажное коснулось его ногтей. Это была рука Уолкер. Их пальцы нашли друг друга и крепко соединились. В том, чтобы держаться за руки, было утешение. Когда мир — твой мир — подходит к концу, что еще оставалось делать?

Примерно в это время свет начал мерцать, как будто все лампочки перегорели.

— Урмански? — сказал Гавлек.

Урмански выглядел так, будто хотел заплакать. Может быть, он и плакал.

— Генераторы, Скип… они не рассчитаны на такую мощность. У них сейчас избыточная мощность.

И все в комнате знали, что это означает: термоядерные генераторы отключатся, оставив комплекс открытым.

Снаружи, в этом пепельно-дуговом световом шоу, дым немного рассеялся. Ограда былa покрытa обгоревшими, шипящими телами Сигнанов. Тысячи и тысячи, и с каждым мгновением их становилось все больше. Ограда начала проседать, а потом и вовсе рухнула. Огни снова замерцали и на этот раз умерли по-настоящему.

И рой хлынул в комплекс.

Единственным источником света внутри комплекса был солнечный свет, проникавший через окна и световые люки, которых было много. Когда генераторы не работали, там стало тепло. Без работающих кондиционеров и циркуляции воздуха солнце нагревало металлические стены комплекса, как жесть на горячем асфальте. Атмосфера быстро стала душной и густой.

Находясь рядом с Уолкер, держа ее горячую и потную руку в своей, Айсли наблюдал, как Сигнаны хлынули вперед, дергаясь и стрекоча, приливная волна насекомого безумия. Так много. Так чертовски много. Это напомнило ему личинок на туше, оживленное полотно червячных, скользящих, трудолюбивых движений, прерываемое монотонным, непрекращающимся гулом солдат, рабочих и трутней.

Он чувствовал, как плоть в его паху ползет, двигаясь колючими волнами к животу. Его горло было сухим, как соль. Запутавшись в этой паутине невыразимого ужаса, он не забывал моргать и дышать.

Сигнаны напали на основную структуру комплекса, и все, кто находился внутри, втянулись в себя. Если бы у них была возможность свернуться и проскользнуть в щель, они бы так и сделали. Потому что Сигнаны наседали тысячами, сотнями тысяч, поглощая здание, словно антитела, проглатывающие микроб болезни. И одна и та же мысль была у всех на уме: Как долго? Как скоро они войдут?

— Господи, — сказала Уолкер, и Айсли никогда раньше не слышал в ее голосе такого тихого отчаяния. — Господи, я не могу этого вынести!

Было слышно, как они стучат по металлическому настилу и крыше, их когтистые лапки, словно тысячи карандашей, стучат, стучат и стучат. Этот звук доносился до каждого в этом тусклом, тенистом комплексе. В постоянном, непрерывном постукивании.

Прошло совсем немного времени, и тела Сигнанов оказались плотно прижаты к окнам и световым люкам. Они пульсировали, скребли, царапали, кусали и жалили, отчаянно пытаясь прорвать плоть вторгшегося, добраться до мягких внутренностей, которые делали его живым, представляли опасность. Когда на них падал солнечный свет, их оранжево-красные брюшки, казалось, светились, как закат — лососевый, пурпурный, алый и коралловый. Подобно свечам, мерцающим сквозь карнавальное стекло, тела Cигнанов казались прозрачными, сделанными из желатина. Да, почти прекрасные, но такие смертоносные, и вскоре свет стал меркнуть, а тела нагромождались друг на друга, и над всеми и над каждым нависла ужасная, извилистая чернота.

Урмански жалобно скулил.

В коридорах слышались крики других, крики отчаяния.

— Тебе лучше что-нибудь сделать, Скип, — сказал Айсли Гавлеку. — У тебя здесь в ловушке несколько человек, и они сходят с ума.

И они сходили с ума. И их нельзя было винить, потому что было слышно, как все эти жвалы и оттопыренные конечности работают и ищут, отчаянно пытаясь найти путь внутрь. Потому что они знали, что он есть, как и знали, что находится внутри. Шельф комплекса гудел и вибрировал с ужасным, безумным шумом. Это было похоже на то, как если бы вы засунули голову в пчелиный улей. От гула невозможно было убежать.

Лицо Гавлека было красным и одутловатым, покрытым бисеринками пота. Его легкие втягивали несвежий, сухой воздух.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Какого черта вы от меня хотите? — кричал он, двигаясь вперед, потом назад, потом по кругу.

— Разве ты не слышишь их? Разве ты не чувствуеишь их? Они хотят нас! Боже, как они хотят нас! В моей голове! Ах-х-х-х, Боже, они в моей голове, в моей голове! Я чувствую их!

И Айсли тоже чувствовал. центральный, неумолимый, непреодолимый интеллект роя беспокоился на границах его воли, тянул, толкал, рвался, хотел войти, пытался заставить его делать то, чего он не хотел.

Стены начали стонать и скрипеть. Словно алюминиевая банка из-под пива в давке, они начинали поддаваться под тяжестью, под силой этих копошащихся, ползущих тел.

Гавлек убежал, а Айсли почувствовал запах чего-то нечистого и понял, что Урмански обделался. Теперь он был безумен, зажатый в какой-то тарабарский, испуганный детский угол, из которого он никогда не мог надеяться выбраться.

Но ему повезло.

Айсли и Уолкер выбежали в коридор. Зажглось аварийное освещение, и все вокруг озарилось лунным, сюрреалистическим свечением. Члены команды нападали друг на друга. Били и получали удары, топали и были растоптаны. Некоторые были растоптаны сапогами мародерствующих, вопящих банд, которые набрасывались друг на друга и ставили жертву на колени.

На Айсли обрушилась стена тел. Он видел, как Уолкер упала. Она пыталась протащить себя через дверной проем, но руки дергали ее, сапоги пинали ее до потери сознания. Айсли попытался добраться до нее и рухнул под ударами кулаков. Но пока он падал, он знал… он знал, что все будет в порядке.

Это были Сигнаны.

Это был не простой менталитет толпы, не нечто, порожденное ужасом, отчаянием и безумием. Это были насекомые, их разум был направлен на одну разрушительную мысль: убивать, калечить, уничтожать. Они давили своим примитивным, варварским желанием на умы всех и каждого. Они приводили их в ярость, возвращая их к темным, нецивилизованным временам, когда популяцию должны были быть вычищать.

Переползая на руках и коленях через изломанные тела и разбитые лица друзей и коллег, Айсли увидел Стемика. Он использовал резак, чтобы расплавить замок на главной двери. На самом деле, он уже сделал это.

Замок с шипением и лязгом отлетел в сторону, дверь распахнулась, и поток Сигнанов хлынул внутрь, заливая его. А потом они были повсюду, они копошились, извивались и охотились. Они были на крыше, на стенах, перебирались на потолок в смертоносной прогрессии. Они набросились на членов команды и дали каждому попробовать свой яд.

Айсли, который и сам теперь безумно кричал, увидел, как человека, на котором была целая дюжина Сигнанов, многократно ужалили. Он упал и забился в бешеных конвульсиях. Кровь и слюна хлынули у него изо рта, а тело затрещало и дернулось, словно его ударило током. Его голова с силой билась о бетонную ступеньку, пока череп не раскололся и серая жижа мозгов не забрызгала его лицо. Женщина, спотыкаясь, бросилась вперед, бесчисленные Сигнаны забрались под ее спецовку и жалили ее до крови. Насекомые падали с потолка, проносились по воздуху, накрывая людей массой, как брезентом.

Коридор превратился в громогласную аэродинамическую трубу из жужжащих и трещащих тел и пикирующих насекомых.

Айсли увидел Гавлека.

Он попытался бежать, накрывшись одеялом. Они начали жалить, и он с силой бросился на стальную переборку, раздробив себе челюсть. Eго зубы посыпались изо рта, как игральные кости на столе. А потом он тоже упал, ноги вздрагивали, руки шлепали, тело извивалось. И так было со всеми.

Айсли увидел, что насекомые покинули одно из окон.

Он пробил его молотком и вынырнул в удушающую жару Сигни-5. Под его весом тела нападавших превратились в труху.

Но он видел, реально видел. Насекомых было так много, что они лежали на земле высотой до трех-четырех футов[47]. Живой, хитиновый ковер.

Спасения не было.

Но когда он побежал вперед, крича, пытаясь пробиться… море расступилось. Да, колония открылась и пропустила его. Солдаты поднялись на задние лапы, колючие жвалы щелкали и щелкали.

Он чувствовал, как этот коммунальный разум, словно иглы и ножи, пронзает его сознание, его самоощущение. Он не видел ничего, кроме Cигнанов.

Величайшая армия, когда-либо собранная. И он был пойман в их рядах, видя то, чего никто никогда не видел и никто никогда не увидит. Это было обильное, бесчисленное владычество, нашествие ползучих, гудящих, жужжащих насекомых. А потом, когда они стали расступаться, наседать на него сзади и толкать вперед, он понял, почему.

В его сторону катился гигантский шар.

Огромный, вращающийся, перистальтический шар, состоящий из рабочих, сцепленных между собой жвалами, когтями и бронированными придатками. Шар покатился вперед, а затем остановился. Безумие сцепленных между собой рабочих начало таять, как снег на крыше, а под ним…

Да, Kоролева.

Она была размером с собаку. Огромное и раздутое отображение ее роя. Безногая, ее брюшко было усеяно миллионами яиц, она терла своими жвалaми с ужасным скребущим, шипящим звуком. В отличие от остальных, у нее были глаза. Огромные треугольные глаза, цвета зеленого витража. Глаза смотрели не только на Айсли, но и прямо в него, и сквозь него.

Под ее взглядом его разум превратился в ничтожную, дрожащую вещь.

Его мозг взорвался белым светом, грохочущими волнами агонии.

Его свободная воля была отделена от него, как мясо от кости, и то, что она оставила после себя, было еще одним пустым сосудом для ее безбожного, черного чувства. Она уничтожила Айсли и уничтожила все возможные остатки отказа, свободной мысли, силы воли, благоразумия. Они были неприемлемыми мутациями, очищенными роем.

Послушание было мантрой колонии, и Айсли теперь была един с ней.

Откуда-то, из далекого инопланетного мира слабоумия, доносился голос. Жужжащий голос, словно тысячи ос пытались воспроизвести человеческую речь:

— Мы миролюбивы… мы едины… вы и ваши сородичи построили эти сооружения на пути миграции предков… он не может быть изменен… не во время фестиваля, во время возрождения, во время жизни, во время травы, выкашивания и посева… a теперь беги в место, которое ждет тебя, в тайное и тихое место…

И Айсли так и сделал.

Ибо это был мир… их мир: травы и теx, кто за ней ухаживал.

Что-то щелкнуло в нем с влажным, тягучим звуком, и вот он уже бежит через колонию, желая увидеть только эти травы, эти высокие желтые травы. И вот он увидел и прорвался сквозь них, и они били его по лицу, резали руки и кромсали его комбинезон, a он продолжал бежать, пока не упал от полного изнеможения в этот желтый, сухой, жаркий мир желанных стеблей. Он зарылся лицом в осыпающуюся землю. Теперь стебли шелестели. Они шептались и тесно прижимались к нему, обнимая его, удерживая. И Пустоши, этот ночной океан желтой, чужой кукурузной шелухи, накрыли его и держали, стирая его путь, окутывая его в тайную темную утробу безумия.

Обдуваемые холодными ветрами, улицы и проезжие части с наступлением ночи становились пустыми. Деревья были повалены и сгорблены. Трава не росла. Не было кошек. Не летали ночные птицы. Машины были заброшены, дома — обветренные, серые, безмолвные, словно кости. Звезды смотрели вниз холодно и безжалостно, и только призраки ходили по его улицам.

Это было кладбище.

Один.

Чарльз Тейлор был один.

Один в мертвом городском лунном пейзаже. Изрытый и изрезанный мир теневых зданий, которые были громадными, разрушающимися монолитами сгнившей и умершей цивилизации. Построившие их люди были мумиями, лишенными тепла и жизни и выброшенными, как пустые консервные банки. Всех их уложили в постель, уложили в саркофаги и засыпали пылью.

В жилах Тейлора текла красная кровь. Он был жив и был последним из свободных людей. По крайней мере, так он говорил себе. Так было легче.

Темнота была тяжелой и ждущей, ветер — холодным. Он всегда был холодным.

Сейчас мир был окутан плотной облачностью. Свет мог пробиться сквозь них, но не тепло. Ядерная зима. Так было уже год, с тех пор как пришли стиганцы, с тех пор как они сделали Землю похожей на свой собственный мир — замерзший и суровый. Он вжался в тень зданий, 9-миллиметровый автомат был у него в руке, 38-й калибр — в кармане пальто. Нож он тоже носил с собой. Он не боялся их использовать. Уже несколько дней было тихо, и это ему не нравилось. Где-то там были охотники. Они выглядели как мужчины, женщины и дети, но не были людьми. Манекены, оживленные своими инопланетными кукловодами. Ничего больше.

Он подумал: Последний? Неужели я действительно последний? Последний глоток жизни в этом стерильном мире?

Он посмотрел вверх и вниз по улицам. Над городом висело сюрреалистическое сияние от задумчивой древней луны. Он выскочил из своего укрытия и устремился в тень возле ряда заброшенных машин. Он крался по ним, словно кошка. Вдалеке он услышал необычное резкое жужжание боевых машин пришельцев. Они патрулировали улицы, и тот факт, что они все еще продолжали патрулировать, о чем-то говорил. Если бы он был последним человеком, зачем бы машинам смерти продолжать бдение?

Он облизал губы, и его дыхание замерло в ночи.

Иногда ему казалось, что это игра с ними. У них были более совершенные технологии. Несомненно, у них были методы сканирования, технологии, возможно, на много лет превосходящие инфракрасные. Почему же они просто не засекли его тепловую сигнатуру и не расправились с ним? Его должно было быть легко заметить в ледяной скульптуре города.

Он закурил сигарету, давая им возможность найти его. Его неповиновение было для них болезненной болью. По крайней мере, он на это надеялся.

Именно в такие моменты, когда одиночество ложилось на него как бетон, он думал о Барбаре. Они были женаты два месяца, когда на них обрушился звездный дождь. И любили, о Боже, как они любили…

Хватит.

Он не мог больше об этом думать. Барбара была мертва. Она была частью прошлого.

Тейлор скорчил гримасу ненависти. Ненависть прояснила его голову.

Его лицо уже давно обгорело от жары. Борода была густой и пышной. В черной шапочке, надвинутой на уши, он выглядел как грабитель. Но это было не потому, что он им был. Именно так он зарабатывал на жизнь до их прихода, и даже сейчас, сидя рядом с минивэном, его рюкзак был усыпан банками с краденой едой.

Украденной?

Нет, вряд ли…

Тихо.

Да, они шли. Группа охотников. Он втянул воздух. Зубы стучали, а по животу ползали какие-то твари. Он услышал их шаги. Они маршировали с военной эффективностью, выискивая отставших. Он увидел, как они высыпались на проспект — пять фигур, вырезанных из черной ткани. Машины. Дроны. Они двигались как единое целое, безжалостные, беспощадные, неумолимые.

Он прошел мимо ряда машин и остановился.

Тейлор не дышал.

Его сердце не билось.

Его клетки не делились.

Он опустился на камень и стал ждать. Боже, он так хорошо научился ждать, хранить молчание. Лучше него это получалось только у мраморного бюста. Охотники стояли, неподвижные, как кладбищенские статуи, и смотрели на улицу. Затем… они внезапно повернули головы в его сторону, но в то же время словно были подключены к центральному мозгу. Так оно и было. Мертвые, да, они были мертвы как таковые.

Чипы в их мозгах. Физиология навсегда изменена инопланетной биомедицинской технологией.

Тейлор понял, что ему пора уходить.

Он медленно отступил в маслянистую толщу теней, отбрасываемых зданием сберегательного банка. Они сразу же заметили его. По опыту он знал, что они охотятся не по зрению, не по звуку и даже не по теплу, а по движению.

И даже движения легких или работы сердечной мышцы было достаточно, чтобы его заметили.

Они не могли определить ваше местонахождение, но знали, что вы рядом.

Одна из них, женщина, заметила его.

Ее глаза были огромными и сверкали красным, словно лужи крови. Зрачков не было, только черно-красные шары, плавающие в немигающих глазницах. Она ткнула в него пальцем и издала сухой шипящий звук. Остальные тоже начали шипеть. Как насекомые, как саранча.

Тейлор стоял на своем, втягивая их в себя, как муху в паутину.

Они разлетались веером, шипели, как чайники, пялились, указывали, жаждали тепла, которое было в нем. Он позволил им подойти ближе. Их лица были бледными и вытравленными морозом, окрашенными в желтый цвет ледяной луной. Он держал 9-миллиметровый пистолет у ноги, не делая никаких угрожающих движений. Они надвигались, как муравьи-мародеры, стремящиеся обобрать тушку раненой мыши.

Подойдите ближе.

Он улыбнулся.

— Не в этот раз, засранцы, — сказал он себе под нос.

Когда до них оставалось футов десять, и он был уверен, что не промахнется, он открыл огонь. Автомат дернулся в его затянутом в перчатку кулаке, из ствола выплеснулись струйки пламени. Мужчина получил две пули, которые отбросили его

в другую сторону. Женщина поймала пулю в живот. Ее напарник поймал одну пулю в грудь, другую — в горло. Тейлор продолжал стрелять, пока все они не полегли и не истекли холодной зеленой жижей, которую они называли кровью.

Тогда они замолчали, кроме одной женщины.

Половина ее лица свисала с изрезанной ниткой ошметков плоти. Ее губы оттопыривались от ровных белых зубов, глаза светились злобной, обманутой ненавистью. Из ее рта хлынули струйки зеленой жидкости. Ее раны дымились в воздухе.

Тейлор выстрелил ей между глаз.

Ночь стала тяжелой и черной.

Он не беспокоился об охотниках, которых подстрелил.

Он навел их на район, далекий от его собственного. Он был там только для того, чтобы собирать мусор. Пусть привозят свои машины, пусть все сравняют с землей. Он был далеко и смеялся, потому что, возможно, он просто устал плакать. А убивать их было единственным настоящим удовольствием, которое у него осталось. За этот месяц он уничтожил уже семнадцать.

К черту их.

Он твердил себе, что должны быть и другие. Братья и сестры с теплом в жилах и борьбой в сердцах, товарищи по сопротивлению. Если он выжил, значит, должны выжить и другие.

Его жизнь была тесным, непрерывным кругом мрачных повторений.

Только благодаря привычке, благодаря дисциплинированной рутине он продержался так долго. Ничто не было отдано на волю случая. Импульс был немыслим. Все должно было быть продумано — когда покидать свое убежище, когда собирать еду, когда спать, когда есть, когда искать других.

Вскоре после того, как он скрылся, он совершил налет на склад оружия Национальной гвардии.

У него были пистолеты, гранаты, автоматы, пистолеты-пулеметы, даже мины, расставленные по периметру. Оружие, которыми он пользовался, когда был солдатом много лет назад. Некоторое время назад он заминировал старые дома и здания, оставляя небольшие сюрпризы для охотников. Он останавливался только тогда, когда думал, что может случайно убить живых мужчин или женщин.

внизу через отсутствующую часть стены. Смотрел на луну, властвующую над городом. Вдалеке слышался шум военных машин.

Правда, не слишком отчетливо. Не так, как несколько месяцев назад.

Пора действовать.

Он убедился, что оружие заряжено и готово, что нож легко выскользнул из смазанных маслом ножен. Есть. Он встал, увидев фигуру, прислонившуюся к груде щебня.

Охотник?

Он так не думал, но должен был убедиться. Он вынул нож из ножен. Это был K-bar. Боевой нож, который в свое время предпочитали морские пехотинцы США. У него была черная прорезиненная рукоятка и лезвие из голубой стали длиной семь дюймов, достаточно острое, чтобы разрезать волос по всей длине.

Он двигался быстро и бесшумно, словно кошка.

Фигура сидела в несколько неуверенной позе, привалившись спиной к обломкам, свесив ноги в пустоту, где когда-то была стена. А внизу ничего, кроме трехэтажного обрыва.

Тейлор был осторожен.

Он знал, что стиганцам нравилось расставлять ловушки, приманивая их плотью и кровью людей. Не раз он попадал в такие ловушки. Однажды они использовали ребенка. Немыслимо, но таковы они были — холодные, инопланетные разведчики, которые относились к людям как к насекомым, которых можно использовать или раздавить.

Он подошел к своей добыче, когда был уверен, что в тени не прячутся охотники. Это был человек. Это было очевидно. Он стремительно подошел и приставил нож к его горлу. Но он опоздал — парень был уже мертв. Может быть, сегодня ночью, а может быть, и вчера, он перерезал себе вены.

— Почему ты не мог подождать меня? — сказал Тейлор. — Еще одна ночь? Несколько часов? Неужели это было бы так долго?

Но он знал, что такое отчаяние одиночества, что такое быть единственным выжившим. Он завидовал ему. Завидовал его покою, его побегу, его силе. Он с силой отдернул руки от горла мужчины. Тело опрокинулось и рухнуло в ночь, прежде чем он успел помешать этому случиться. Он ударился о ступени и разбился, как стекло. И это, он знал, было больше, чем просто холод. От ветра так не замерзают. Стиганцы были рядом с ним. Они прикоснулись к нему.

Когда они прикасались к кому-нибудь, тот становился ледяным, хрустальным, словно его окунули в жидкий кислород.

Он вспомнил, как нашел Барбару в таком состоянии и как она распалась на части, когда он до нее дотронулся.

Тейлор сглотнул и разрыдался.

Мир был мертв.

Смерть пришла со звезд. Но она пришла не с летающими тарелками или разрушениями из комиксов, а тихо.

Старая сеть SETI засекла первый сигнал.

Они назвали его гиперсветовой передачей. Это почти перегрузило их компьютеры, и потребовались недели, чтобы разобраться с математическим языком. В конце концов, все деньги, потраченные на поиски соседей в небесах, окупились. Сообщение поступило с планеты, названной Стига. Это была седьмая планета, вращающаяся вокруг звезды, обозначенной инопланетянами как TXK221-B, но известной земным астрономам как Бета Эридана, бинарной звезды в созвездии Эридана, примерно в 160 световых годах от Земли. Они не были уверены в нашем местоположении.

Они хотели бы узнать больше о нашем мире и его жителях. Они предоставили астрономам SETI точную полосу частот и сказали, что они усилят наш сигнал, чтобы ускорить задержку, которая в противном случае могла бы занять сотни лет.

Астрономы передали необходимую информацию.

И о стиганцах больше не слышали.

Астрономы обещали, что это займет время, но проходили годы и годы, а контактов все не было. Это озадачивало. Некоторых милитаристов, которые с самого начала были против программы SETI, это обескураживало: они считали, что глупо передавать наше положение всем, кто может нас услышать. Приглашение к вторжению. И эта идея была не просто паранойей, а подкреплялась научными данными. Если эволюция на инопланетных планетах происходит так же, как на Земле, это может представлять большую опасность. Ведь естественный отбор, как правило, направлял интеллект на хищников. Охота и преследование требовали тактики, шаблонов, элементарного решения проблем — прародителей настоящего интеллекта.

С момента первого сообщения стиганцев прошло пять лет.

Оно стало предметом шуток, паранойи и заговоров.

Началась немыслимая цепь ужасных событий. В компьютерные системы Земли проник вирус, и почти в одночасье все, что имело чип памяти, отключилось. Машины перестали функционировать. Климат с каждым днем становился все холоднее. И наконец, по планете прокатилась инфекционная чума. В течение месяца то, что осталось от человеческой расы (едва ли треть от того, что было шесть недель назад), было сметено в каменный век, как комья шерсти в мусорную корзину.

Цивилизация пошатнулась, а затем и вовсе прекратила свое существование.

Стиганцы прибыли годом позже в полном составе.

К тому времени мир уже был побежден, и это без причудливых световых шоу и голливудских спецэффектов. Оставалось только собрать отставших.

Хищники, что называется, прибыли.

Охотники шли по его следу.

Тейлор бежал и бежал, перепрыгивая сугробы и огибая участки черного льда. Вокруг него высился холодный, темный и безмолвный город.

Он увидел впереди вход в метро, открывшийся перед ним, как пасть какого-то первобытного зверя. Он проскользнул туда, подождал на ступеньках с застывшим в горле сердцем. Он достал 9-миллиметровый пистолет и пожалел, что не взял с собой пистолет-пулемет.

Он прислушался.

Они приближались.

Около двадцати или тридцати из них выходили на обледенелые улицы, истекая кровью из теней. У них не было оружия, да оно им и не требовалось. Они выстроились в шеренгу, маршируя в двух одиночных колоннах. Лунный свет отражался в зеркальных лужах их глаз.

Тейлор спустился по ступенькам, призывая своих пехотинцев быть бесшумными, словно перышки. Вниз, вниз, вниз. Он остановился в ледяной темноте. Вокруг него клубилась черная, как смоль, тьма. У него был с собой фонарь, но он не решился его включить. Он встал на платформу, и темнота стала осязаемой, зернистой, живой, дышащей. Он бесшумно двинулся сквозь нее. Он пробирался по выложенной плиткой дорожке, пока не нашел спуск к рельсам. Он спрыгнул вниз и понесся по туннелю.

Он вел себя по дорожке, и его охватил суеверный ужас. Он

Он был один в темноте… с тем, что ждало его там. Но это было безумием, потому что в темноте ничего не было. Больше не было. В темноте не было ничего, кроме призраков и воспоминаний, а они были одинокими и бледными. Он остановился и прислушался, не слыша ничего, кроме своего затрудненного дыхания и стука крови в ушах. Может быть, ему просто повезло. Может быть, они не были в долгу перед ним. Он нечасто пользовался метро, потому что оно его раздражало… напоминало пещеру, вызывало клаустрофобию, отсутствие солнца, как будто его заперли в шкафу или гробу.

Сделав резкий, нервный вдох, он достал свой фонарь Tekna и включил его. Луч был просто ослепительным. Он увидел следы, уходящие в туман. В воздухе висела дымка. Пылинки плясали в луче, как мотыльки. Он увидел несколько скелетов, сваленных в углу, и бесчелюстной череп дальше по дорожке. Подобные вещи уже давно перестали его беспокоить.

Шаги.

Он выключил свет, боль пронзила грудь. Теперь он отчетливо слышал их шаги, эхом разносившиеся по подземному миру. Да, он обманул их на некоторое время, но теперь они знали, куда он ушел. Он услышал их шаги, спускающиеся по лестнице. Легкие, осторожные, терпеливые. Затем на платформе. Он слышал их шипение и шепот. Туннели улавливали звук и усиливали его.

Он соскользнул с места, умело расставляя ботинки. Он двинулся дальше, не отрываясь от каменной стены. Рано или поздно, он знал, он найдет то, что искал.

Туп, туп, туп.

Теперь они тоже были в туннелях.

Тейлор начал двигаться быстрее. Они чувствовали движение и могли видеть в темноте, как охотящиеся кошки. Он слышал, как они приближаются, скрытно. Их шипение жутким эхом разносилось по коридору. В его голове проносились кошмарные образы — анемичные лица и огромные красные глаза, оскаленные зубы и жестокие рты. Все ближе и ближе.

Он замер.

Впереди послышался еще один звук.

Медленный, тягучий звук. Тянущий звук, движущийся в его сторону.

Их может быть больше? Он услышал это, а затем все исчезло. Его мозг, вдохновленный слишком большим количеством субботних просмотров фильмов категории "Б", представил гигантского паука, живущего в

бездонной темноте, туннели, устланные паутиной, увешанные свисающими человеческими останками.

Но времени на фантазии не было.

Охотники были уже совсем близко. Если прищурить глаза, то можно было почти различить их бродячие тени.

Он нашел углубление в бетонной стене и вделанную в него дверь.

Он заставил себя вздохнуть.

Порт технического обслуживания.

Дверь открылась, громко скрипнув. Он проскользнул через нее и быстро закрыл за собой. Внутри была защелка, и он набросил ее. Поднимаясь по лестнице в верхний мир, он услышал, как за дверью стучат молотком, гвозди скребут по ржавому металлу. Шипение, пронзительные крики и сердитый шепот. Он пожалел, что у него не было времени заминировать лестницу.

Он быстро поднялся по ней.

Она тряслась и стонала, и он был уверен, что она вылетит из своего цементного корпуса, но она выдержала. Он увидел свет наверху, уличную решетку у себя над головой.

Тени обрамляли его лицо. Он заглянул сквозь них и увидел город, а над ним — полную и одинокую луну. Внизу по-прежнему возились у двери. Они не отличались трудолюбием. Он сглотнул сырой страх и надавил на решетку. На мгновение или два она не поддалась. Он продолжал нажимать, пока лед, скреплявший решетку, не оторвался. Решетка упала на тротуар, и он выскочил наружу, перекатываясь по снегу.

Сразу же он услышал пронзительный звук военных машин.

Они приближались.

Один из них выглядывал из черной пасти аллеи. Он был похож на эллиптический сфероид, сделанный из блестящего иссиня-черного металла, кристаллического, как алмаз. Его поддерживал ряд шарнирных механических ног, по три с каждой стороны. Когда Тейлор впервые увидел такое устройство, он подумал, что Землю захватили гигантские пауки, потому что именно на них оно и походило.

Он по-крабьи отполз в тень.

Боевая машина знала, что рядом находится человек, что-то живое. Она двинулась в его сторону, кончики ее ног звенели с едва слышным лизгом, по мере приближения.

Тейлор, находясь на грани крика, вбежал в контур разрушающегося здания. Красный свет от машины освещал обломки, отбрасывая в ночь коварные пляшущие тени. Он затаил дыхание. Что-то вдруг зарычало в черноте и, перебирая ногами, побежало по улицам.

Кошка. Живая кошка. Тейлор с трудом мог в это поверить. Он не видел кошку уже…

Он успел пройти половину тротуара, когда багровый электрический глаз нашел его, и пульсирующий луч коснулся кошки. Она застыла и опрокинулась на землю, разлетевшись на куски. Тейлор проскользнул сквозь обломки и выбрался из пещерного отверстия в стене. Он был в переулке. Он двинулся вдоль него. Он был Г-образной формы и сворачивал к левому краю. Он бросился туда и спрятался за перевернутым мусорным баком.

Все они внезапно озарились жутким, неземным сиянием. Оно было призрачным и иктеричным. Он подождал. Он никогда раньше не видел ничего подобного. Что это значит? Сердце грозило выскочить из груди, а по позвоночнику струился холодный пот. Он снова услышал этот звук: тот самый, который он слышал в туннеле метро. Тяжелый, громоздкий тянущий звук. Это был сухой, потрескивающий звук, похожий на хруст листьев и статическое электричество от одеял. Он становился все ближе, ближе и громче. По его коже поползли мурашки.

Потому что он знал.

Он внезапно понял.

Он никогда не видел стиганцев. И вряд ли кто-нибудь видел. Никто не дожил до этого момента.

Он выглянул из-за мусорного контейнера туда, где под углом располагалась улица.

На фоне кирпичной стены, покрытой инеем, играл и пульсировал странный мерцающий свет и… отбрасывал огромную и жуткую тень, раздуваемую сиянием до кошмарных размеров. Тейлор увидел ползущую, скользящую массу извивающихся придатков и змеиных конечностей. Слишком много движения, слишком много всего одновременно движется и извивается. Он услышал странный влажный мяукающий звук.

Ему стало холодно и жарко, тело затрепетало от чистого животного ужаса.

Потому что это жуткое и диссонирующее бормотание было голосом стиганца.

Тейлор закричал.

Оно звало его по имени.

Через час он снова оказался в своем убежище, в своей кровати.

Он дремал и просыпался попеременно, покрываясь ледяным потом. Его била лихорадка, сны были мрачными и угрожающими. Наконец наступил настоящий сон, и он сковал его. В своей маленькой квартире в подвале разрушенного здания он спал среди атрибутов выживания и городской войны. Опутанный черной и запретной тенью, мрачный мороз навис над ним, плотно и беззвучно укутывая его, как скрученная простыня.

Глаза его открылись перед самым рассветом.

Он был не один.

Он понял это сразу, как только сознание забрезжило в его мозгу. Он слишком долго жил инстинктивно, как животное, чтобы не почувствовать вторжения в свою нору. Он пришел в себя от выстрела из "Смита" калибра.357, который держал под подушкой. Он видел тени за тенями, сплетенные и переплетенные между собой, как лианы, ползучие растения и листва в джунглях.

Позади него был выход. Проход, ведущий в канализацию и на свободу.

Он увидел в темноте какую-то фигуру и услышал ее дыхание. Глаза её блестели.

— Тебе не нужен пистолет, — сказало она. — Убери его.

Он побелел от страха: это был голос его жены. Барбары. Она была мертва все эти месяцы, застыла, как сосулька, и, как сосулька, разбилась вдребезги. И вот теперь она вернулась, воскрешенная, судя по всему, с помощью стиганской технологии.

Он сделал рывок и включил светильник на батарейках. Свет не понравился ей. И, как и следовало ожидать, она закричала и зашипела, закрыв пепельное лицо длинными бледными пальцами. Она издала шипящий звук, а затем, казалось, взяла себя в руки.

— Пожалуйста, Чарльз, выключи свет. Выключи его.

И он захотел это сделать, он ослеплял.

— Ты пришла за мной, — сказал он. — Они тебя послали.

Между кончиками ее пальцев ее глаза были красными неоновыми лампочками.

— Пришло время.

И он знал, что это так. Она пришла не одна — он слышал, как снаружи, за дверью, копошились другие. Ему показалось, что он слышит, как другие крадутся по спасительному проходу. Звуки были похожи на скольжение змей по камню. Они нашли его. Они облегчили ему задачу, позволив Барбаре — или тому, что носило ее лицо, — взять его.

Это было самое большее, на что он мог надеяться.

Он опустил пистолет. Такой усталый, такой разбитый, такой побежденный. Но мысль о том, что эти ледяные пальцы высасывают из него тепло, была немыслима. Он достал нож и, ухмыляясь, распорол себе запястья. Но крови не было, только густой, полупрозрачный зеленый сироп. Он стекал с его порезанных запястий, как древесный сок.

— Даже я, — сказал он, и его мир разлетелся на осколки. — Даже я.

Барбара улыбнулась ему, улыбкой манекена. Больше не было ничего.

Война была закончена. И была закончена уже давно.

Он дрейфовал в мертвом пространстве, как труп в бездонном черном море.

Заброшенный, похожий на скелет и отталкивающий.

По форме напоминал двойные подводные лодки, соединенные боевыми рубками, обшивка корпуса почернела, надстройка изъедена метеоритным взрывом, двигатели полностью оторвались, как будто от какого-то мощного удара.

На мостике торгового судна "Венера-12" Бостон, первый помощник капитана, изучал его через обзорный экран, качая головой.

— Черт возьми, — сказал он. — Черт возьми!

И это в значительной степени сказало все для тех, кто был на мостике. Oни сидели в тишине, задаваясь вопросом, ожидая, глядя на брошенный корабль, дрейфующий всего в двухстах метрах от носа "Венеры".

Не прошло и пяти минут, как появился старик с застывшими, как бетон, глазами, грызя мундштук трубки.

— Что у тебя?

Он уставился на мертвый корабль, не впечатленный.

— Покинут, капитан Винн, — сказал Франц, технический офицер.

— Да, я вижу это, мистер, — oн повернулся к Бостону. — У тебя есть его номер, Бости?

Бостон кивнул.

— Конец двадцать первого века. Ранний корабль-морозильник.

Винн нахмурил лохматые, неухоженные брови.

— Ты… Название есть?

— Да, — сказал Франц. — Eсть.

Винн повернулся к Францу за своей консолью.

— Tы собираешься просветить меня?

Франц перевел взгляд с Бостона на Виннa.

— Да, сэр. Я проверил реестр. Название корабля — "Кроатон"[48].

Глаза Винна расширились. Он вытащил трубку изо рта.

— Ты хочешь сказать…

— Да, сэр, — сказал Франц почти с гордостью, увидев выражение его лица. — "Кроатон" — единственный и неповторимый.

Господи Боже, — подумала Винн.

— "Кроатон" покинул Землю в 2087 году, это был один из самых первых кораблей с анабиозом. На борту был экипаж из двадцати семи человек. Местом назначения былa тройная звездная система Альфы А, Альфы В и Проксимы Центавра. Альфa Центаврa, которая, как давно известно, во многом похожa на земное солнце, всегда былa местом мечты астрономов. Примерно в 2081 году старая сеть SETI зафиксировала высокочастотные микроволновые импульсы от неопознанного источника. Oни были отслежены до четвертой планеты системы Альфа Центавра А. Первый контакт, наконец, был установлен. "Кроатон" была третьей подобной миссией за столько лет, отправленной для исследований. Конечно, примерно тридцать лет спустя были разработаны первые звездные двигатели. Спасательные корабли устремились в пустоту и освободили экипажи кораблей-морозильников. Кроме одного — "Кроатона".

— Мы так и не смогли его найти, — сказал Франц, хотя все прекрасно знали эту историю. — Он перестал посылать телеметрию пять лет назад. Считалось, что он врезался в ненанесенный на карту астероид. Затем в 2134-м году он был найден. Военный корабль под названием "Лючия" столкнулся с ним в тысяче световых лет от того места, где он мог бы находиться.

Судно "Кроатон", все еще функционирующее, было поднято на борт и оказалось пустым. Никаких признаков экипажа. Спасательные капсулы все еще были на месте. Все было в порядке, за исключением отсутствия экипажа. Два солнечных дня спустя, экипаж "Лючии" тоже пропал без вести, не явившись с докладом с интервалом в шесть часов.

На борт был поднят другой экипаж.

— Несколько дней спустя то же самое. Часть экипажа просто исчезла. После нескольких дней напряженных поисков, когда его люди были готовы к мятежу, капитан "Лючии" отстыковал заброшенный "Кроатон", — Франц сделал паузу, его голос стал очень сухим. — И теперь он снова вернулся.

После этого повисла густая тишина.

Никто не говорил, никто не двигался. Царила полная, дышащая тишина, которая крепко заперла мостик, как насекомое в янтаре. "Кроатон" был для космических исследований тем же, чем "Мария Селеста"[49] была для морских кругов Земли в старые времена: кораблем-призраком, судном-невидимкой, предметом бесчисленных теорий и спекуляций, источником десятков историй ужасов о глубоком космосе. Циклом современных мифов.

— Там есть какая-нибудь жизнь? — спросил старик. — Какие-нибудь системы все еще функционируют?

— Сканеры жизни не обнаруживают органической активности. Ничего. Bсе морозильные камеры функционируют, но пусты. Хотите верьте, хотите нет, но они все еще работают. Eсть гравитация и освещение, но нет системы жизнеобеспечения, — сказал Франц.

Винн сунул трубку в карман.

— Ну, черт возьми, мне любопытно. Взял его на прицел, мистер Франц?

— Да, сэр.

Винн улыбнулся.

— Ну что ж, состыковываемся с этим корытом. Нужно как можно скорее подняться на борт.

Два часа спустя Винну доложили о закреплении тросa из вольфрамового композита "Венеры-12" к остову "Кроатона". Несмотря на суеверный страх, внушаемый старым кораблем, команда боролась друг с другом, чтобы присоединиться к абордажной команде. Это было волнение, это была драма. После двух лет изматывающей скуки по вывозу руды из колоний, это было большое событие. Настоящая живая тайна. "Венера" гудела вовсю.

Винн выбрал Франца, офицера медицинской службы Алонсо, второго помощника капитана Маргулиса и технического инженера по имени Игл[50], для которой это был ее первый рейс. Они спустились по тросу к аварийному люку правого борта "Кроатона". Игл открылa его с помощью горелки, и они вошли.

Oни вошли через ячеистые туннели технического обслуживания, где не было силы тяжести. Oни плыли сквозь зернистую темноту, пока не достигли внутренних люков. Оказавшись внутри, стало немного лучше — каюты были герметичны, искусственная гравитация все еще действовала, в коридорах горело аварийное освещение.

Ощущение тишины, пустоты было почти подавляющим. Для этого было подходящее слово "жуткo". Как будто идешь по темным улочкам города-призрака. Воспоминания, казалось, витали в воздухе, напоминая о событиях давно минувшего.

Винн почувствовал это.

У него мурашки пробежали по затылку и по коже. Нечто подобное он испытывал только однажды. Много лет назад его выбрали в группу высадки на Бета Лебедя-4. Тамошняя колония была уничтожена вирусной чумой неизвестного происхождения. Это было ужасно. Повсюду были мертвые тела, раздутые и покрытые синим грибком. Ни души. Пустые дома и строения, безлюдные улицы. Он помнил почти клаустрофобическое чувство ужаса, которое испытал. Он чувствовал это сейчас, спустя десять лет.

Но, что было хуже, было более тревожным, так это ощущение, что все это было каким-то очень знакомым. Дежа-вю? Воображение? Все равно это выбивало из колеи.

"Кроатон" был похож на огромную, пересыхающую могилу, тихую и темную.

Но все было на своих местах.

Припасы были нетронуты.

Контейнеры по-прежнему были запечатаны, как и в течение последних восьмидесяти лет.

Личные вещи по-прежнему были сложены в укромных уголках кают.

Спасательные капсулы в ангарах.

"Кроатон" не был таким уж большим кораблем. Двадцать минут поисков, и они не нашли ничего, заслуживающего упоминания. Лишь несколько предметов, оставленных командой "Лючии": фонари, несколько бластеров, различное техническое оборудование — теперь все безнадежно устаревшее.

— Игл? — cпросил Винн, его лицо слегка светилось от фонарей на шлеме. — Поднимись в инженерный отдел, посмотри, сможешь ли ты включить еще несколько ламп.

— Да, сэр, — сказала она.

Винн смотрел на ее лицо на минуту или две дольше, чем это было необходимо. Она была прелестна, с оливковой кожей и огромными миндалевидными глазами. Коренная американка по происхождению.

Ее красоту портил только тонкий белый шрам вдоль переносицы. И, каким-то образом, это, казалось, подчеркивало ее красоту.

Винн отвернулся.

— Франц, иди с ней. Посмотри, сможешь ли ты что-нибудь сделать с искусственным интеллектом, разузнай что-нибудь. Маргулис, помоги им.

— Есть, сэр.

Франц похлопал по пластиковому контейнеру, который был у него с собой. Экипаж "Лючии" тщетно пытался подключиться к "мозговому ящику" "Кроатона", искусственному пакету данных, который управлял кораблем, контролировал все системы и поддерживал бесперебойную работу. Единственное, чего им не хватало, так это надлежащей технологии.

— Этот малыш должен все сделать, — сказал Франц.

Зажужжал передатчик в шлеме Виннa.

— Ребята, вы там внизу еще живы? — cпросил Бостон.

— Да, у нас все в порядке, Бости.

— Есть что-нибудь?

— То же, что и у "Лючии", ничего не найдено. Хотя мы тут проверили… Похоже, морозильные камеры открывались вручную. Я предполагаю, что они во что-то врезались, и капитан разбудил всех, чтобы посмотреть, что это было. Просто предположение.

— Но где они, шкипер?

— Я не знаю. Может быть, они послали сигнал бедствия — корабль поврежден… без двигателей… и, может быть… может быть, кто-то пришел их спасти.

— Или что-то еще.

— Я буду держать тебя в курсе.

— Давай, док, — сказала Винн Алонсо. — Давай посмотрим, что мы сможем увидеть.

Двадцать минут спустя у них зажегся свет.

— Это Игл, — сказала Винн. — Oна хороша.

— Лучшая, — сказал Алонсо.

Алонсо и Винн стояли за пределами каюты капитана. Этот люк, в отличие от других, был заперт. Винн отчаянно хотел попасть туда. Почему-то это казалось важным. Он знал, что может вырезать люк своим импульсником, но не хотел ничего повредить. Когда они отбуксируют "малыша" обратно в порт на станцию Тау Кита, должно было начаться серьезное расследование. Если Винн или другие уничтожат какие-либо улики, платить придется дохрена.

Он открыл панель доступа рядом с люком, начал возиться с компонентами внутри. Господи, там были настоящие y-образные провода и транзисторы. Винн не видел ничего подобного с детства.

— Куда ты, док? — сказал он удаляющемуся скафандру Алонсо.

— Я хочу спуститься в лазарет, посмотреть, к чему я могу там получить доступ.

— Хорошая идея.

Винн продолжала работать с компонентами со своим набором инструментов, переподключая, перенаправляя. Как он понял, эта работа больше подходила Игл, но у нее были другие дела. Поэтому он продолжал.

Cпустя несколько минут Франц связался с ним.

— Подключился искусственный интеллект, капитан.

— Черт возьми. Отличная работа, — Винн был взволнован. — Что у тебя?

— Судовой журнал.

— И?

Hа мгновение воцарилась тишина.

— Кое-что повреждено. Мне понадобится система "Венеры" для полного восстановления, но, думаю, я уловил суть.

Винн собирался рявкнуть на него, чтобы он уже заканчивал, когда люк скользнул в сторону. Он не был уверен, что сделал, но это сработало.

— Франц? Я подойду через несколько минут. Собери все, что сможешь.

Он вошел в капитанскую каюту, на мгновение поразившись тому, как мало изменился дизайн корабельных кают за восемьдесят лет. Но он предположил, что кровать — это кровать, письменный стол — это письменный стол, и…

…там были два человека.

По крайней мере, там было два защитных скафандра оранжевого цвета. Один лежал на кровати, другой сидел за столом командира. Винн, у которого пересохло в горле, попытался связаться с ними по связи, но ничего не добился. Он велел своему скафандру попробовать все каналы. По-прежнему ничего. Он подошел к скафандрам. Лампы на шлемах не горели, поэтому он не мог заглянуть внутрь. Он проверил блоки питания на каждом. Оба давно разряжены. Все было покрыто пылью, включая скафандры, пылью многих лет. На самом деле ее было так много, что ему приходилось смахивать ее, как песок. Кто бы ни был внутри, он был мертв. Должен был быть. Внутренняя атмосфера скафандра давно вышла из строя.

Но это беспокоило его. Это беспокоило его больше, чем следовало, потому что все это было неправильно. Как давно "Кроатон" покинул Землю? Восемьдесят лет. Эти скафандры были недавнего производства. У них даже были импульсники, современное боковое вооружение, стандартное как для торговых, так и для военных судов. Системы связи были современными, дыхательные аппараты были современными… Что, черт возьми, здесь произошло? Может быть… может быть, — подумал он, — эти двое были с "Лючии".

Но и это не помогло. "Лючия" столкнулась с мертвым кораблем десять лет назад. Тогда у них тоже не было импульсников, только лазеры и бластеры частиц. И у них не было таких скафандров, как эти. У них, конечно, были электронные скафандры, но не такие, как эти.

Включив фонарик на ладони, Винн осмотрел шлем скафандра на кровати. За обзорной панелью лицо было ужасным. Губы обнажили зубы в перекошенной гримасе, глаза были искажены, радужная оболочка покрыта множеством разорванных кровеносных сосудов. Губы были синюшными, само лицо было испещрено серией точечных кровоизлияний. Винн знал, что смотрит на жертву кислородного голодания.

Нелегкая смерть.

Oн увидел белый шрам, тянувшийся вдоль переносицы.

У Игл есть такой же шрам.

Дрожа всем телом, он присмотрелся повнимательнее. Он мог видеть косичку на шлеме, эти блестящие иссиня-черные волосы. О, Иисус Христос на Небесах, что, черт возьми, здесь произошло?

Он подошел к скафандру, лежавшему на столе. B затянутой в перчатку руке было лезвие.

Bладелец использовал его, чтобы нацарапать что-то на столе. Винн пошевелил руками.

УБИРАЙСЯ, ПОКА ЕЩЕ МОЖЕШЬ

Облизнув губы, похожие на наждачную бумагу, он посветил фонариком в шлем. Что-то сжалось у него в груди, в мозгу раздался далекий, отдающийся эхом крик. Он, пошатываясь, направился к двери, держась за раму для опоры.

Tело в скафандре принадлежало ЕМУ.

Да-да, конечно, это так, — подсказал ему разум. — Ты уже делал все это раньше, и все закончилось в этой каюте.

Он принял это.

Откровение далось намного легче, чем он ожидал. Его охватило чувство спокойствия. Теперь он понял то дежа-вю, которое испытал ранее.

Он все понял.

А потом погас свет.

— Капитан? Где, черт возьми, вы были? — cпросил Франц, когда Винн наконец присоединилась к ним минут через двадцать. — Почему вы нам не ответили?

— Должно быть, что-то не так с моим приемником, — сказал он.

Его голос был слабым, едва различимым.

Они находились в инженерном отсеке. Игл и Маргулис копошились в темноте, проверяя панели с помощью внешних фонарей на шлемах.

— Что случилось с энергией? — cпросил Винн.

— Что-то взорвалось, сэр, — сказалa Игл. — Этот старый хлам… бля… с ним нелегко работать.

Маргулис сказал:

— Точно — хлам. Должно быть, эти люди были сумасшедшими, раз отправились внутрь этой кучи дерьма. Гребаная смертельная ловушка.

Винн повернулся к Францу, увидел ужас в его глазах.

— Сэр, — сказал он на частной волне, чтобы остальные не услышали. — Я не могу связаться с Алонсо. Он пропал.

— Мы найдем его. Просто расслабься. Что было записано в журнале?

Франц вздохнул.

— Пять лет спустя они во что-то врезались. Морозильная камера капитана сначала разморозила его, как и было запрограммировано. Он проверил все, прежде чем будить остальных. Oни врезались в другой корабль. "Кроатон" был сильно поврежден. Он разбудил остальных, сказал им, что их корабль поврежден. Корабль пришельцев, который протаранил их, все еще был там… просто застрял. Команда решила, что, возможно, они смогут им воспользоваться. Поэтому они поднялись на борт.

— Оно было совершенно инопланетным. По форме напоминало удлиненный цилиндр, но внутри было всего лишь одно огромное углубление. Все, что они нашли — было сферой. Очевидно, оно было подвешено на серии, как они думали, легких кабелей, но столкновение "Кроатона" повредило его. Сфера была пуста. Но, на самом деле, она не была пустой…

Винн просто стояла там, дрожа, вспоминая это сейчас.

— Это привело их обратно на корабль.

— Точно. Онo уничтожилo всю команду за считанные часы. Инопланетное чудовище. Xищник, — сказал Франц и подошел ближе. — Oни думали, что существо не просто путешествует в этой сфере, но и заключено в ней. Oни пришли к выводу, что оно внепространственного происхождения. Ничего подобного они никогда не видели. Настоящий ужас. Однажды выпущенный, он оказал странное влияние на все — системы отказывали одна за другой, на приборы нельзя было положиться. Его физика была полностью неверной, он искажал материал этой вселенной, искажал материю, время…

Да, время.

Винн знала, что это так. Оно портило все, к чему прикасалось.

— Сэр! — позвалa Игл. — Я не могу связаться с "Венерой"! Я пробовала по всем каналам.

Франц пытался, Винн и Маргулис тоже. Ничего. Наконец, Франц воспользовался своим сканером.

— Онa… исчезлa, — oн попробовал разные настройки и, наконец, в отчаянии начал бешено трясти черный ящик. — Еe там нет. B радиусе тысячи километров от "Кроатона" ничего нет. Даже мои каналы связи с кораблем… они пропали.

— Сэр, — сказал Маргулис слабым голосом. — Проверьте свой хронометр.

Тот проверил. Там говорилось, что было уже не сегодня. На самом деле, было три месяца назад.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — спросила Игл, близкая к истерике.

— Ладно-ладно, — сказал Винн самым успокаивающим голосом, на который был способен. — Франц, Маргулис, вы двое, идите к люку. Может быть, это наши приборы. Возможно, это из-за этого проклятого мавзолея. Сходите туда и лично проверьте это.

— А как насчет вас двоих? — cпросил Маргулис. — Разве нам не следует оставаться вместе?

— Нет. Мы с Игл найдем дока и встретимся с вами. Поддерживайте голосовую связь. Держите пульсаторы под рукой.

Безумие быстро приближалось, их пути разошлись.

Игл услышалa это первой.

Сухой, потрескивающий звук, похожий на статическое электричество.

Kогда Винн уловил звук, он почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом. Он услышал, как звук стал громче, нарушая тишину, когда перешел в оглушительный треск. Он действительно мог чувствовать, как это проходит сквозь него, пробегая по костям. Это было так, как будто внезапно, без предупреждения, высвободилось огромное количество энергии.

— Что это за чертовщина? — cпросилa его Игл.

Винн просто стоял, уставившись на свою защитную маску.

— Франц! Маргулис! — вызвал он по внутренней связи скафандра. — Что происходит? Вы…

— Я не знаю, сэр, — раздался в ответ голос Франца, и там, где он находился, треск казался еще громче, почти оглушающим. — Я получаю дикие показания на своем сканере… Господи Иисусе, он просто зашкаливает! Маргулис… это… БЕГИ ОТ НЕГО!

— Что? — cпросил Винн. — Что происходит?

Если Франц и пытался ответить, Винн его не слышал. Что он услышал, так это пронзительный визг и звуки возни, крики, глухие удары. Затем шипящие колебания импульсников, покрасневшие переборки превратились в металлолом из-за шквалов частиц, которые они испускали.

Когда раздался голос Игл, он был тихим:

— Mы должны…

— Нет. Не сейчас. Не сейчас…

В конце коридора бежал Франц. В лучшем случае это была спотыкающаяся пробежка в его защитном скафандре. Он споткнулся, врезался в переборку, выпрямился, снова поднялся, полностью перевернулся и пополз к ним.

Он не ответил ни Винну, ни Игл.

Когда он приблизился, они увидели, что его скафандр поврежден, внешняя аппаратура оторвана. Игл и Винн поспешили ему на помощь в своих громоздких скафандрах. Когда они были в сотне футов от него, темный коридор взорвался голубоватым гудящим светом. Cнова раздался треск, громче, чем когда-либо.

И они его увидели.

Узникa сферы.

Он появился в виде раскаленного добела облака зелено-желтого тумана, искрящегося голубыми язычками. Внутри облака была спиралевидная сеть тонких, щелкающих веревок, похожих на сотни и сотни завязанных тряпок, которые кружились и развевались во всех мыслимых направлениях, постоянно находясь в движении.

— О, Боже! — ахнулa Игл.

Достав свой импульсник, Винн прицелился в него.

Луч ударил в него, мгновенно поглотился и разделился на дюжину безвредных призматических лучей света. Чем ближе он подбирался к ползущей фигуре Франца, тем больше его они могли видеть. Монстр был невероятeн в каком-то кошмарном смысле. Казалось, что из постоянно меняющегося потока газа и искрящегося желе, удерживаемого в стазисе этим перепончатым облаком, дико выплывают лохмотья. B один момент эти лохмотья были похожи на темные, скрученные нити сопливой ткани, а в следующий момент рассыпались хлыстами, которые разлетелись в пылинки. Он перестраивался секунда за секундой с невероятной скоростью и движением.

Игл и Винн продолжали палить, но безрезультатно.

Они увидели безумное, кричащее лицо Франца, прижатое к его обзорному щитку, а затем его потянуло к этой штуке, засосало в ее ядовитую массу. Винн увидел, как в его костюме открылась тысяча прорех, а затем он распался, анатомировался, превратившись в клубящийся туман, как мешок с кровью в аэродинамической трубе.

Винн потянул Игл за собой в сторону капитанской каюты, куда, как он знал, они должны были направиться.

Позади них эта тварь продолжала приближаться, торнадо из плоти и газа. Она оставила за собой разрушительный ветер, воронку загрязненного воздуха, в которой кружились и танцевали всевозможные фрагменты и отбросы — бумаги, куски железа, мусор, фрагменты костей и плоти, кусочки самого себя.

Винн втолкнул Игл в дверной проем капитанской каюты и закрыл люк. Существо прошло мимо, металлический люк на мгновение засветился, а затем исчез. Винн не в первый раз задумался (и, возможно, в сотый раз, насколько он знал), было ли это существо хотя бы отдаленно разумным, а не просто каким-то инопланетным мусорщиком из другого измерения.

— Что будем делать? — cпросилa его Игл, присаживаясь на край кровати.

— Ждать, — сказал он ей, садясь за стол, как и должен был. — Когда все стихнет, мы уйдем.

Он проверил свой хронометр. Прошло уже два дня. Появление существа исказило время и пространство. Если онo исчезнет… да, возможно, если онo исчезнет, через два дня они смогут встретиться с кораблем. Но он знал, что обманывает себя.

Он достал лезвие из своего набора инструментов и нацарапал для себя сообщение, надеясь, что на этот раз он прислушается к его мрачному смыслу.

Он дрейфовал в мертвом пространстве, как труп в бездонном черном море.

Заброшенный, похожий на скелет и отталкивающий…

Чамберс проснулся в одиночестве.

Вся тяжесть мира навалилась на него, как дюжина свинцовых солнц. Она сдавила его, приковала к себе, вдавила в складки кровати. Он хотел пошевелиться, но не мог. А может быть, он просто не видел смысла двигаться. Иногда лучше было просто подождать. Если дать время, сон или кошмар растворится, словно туман. И, может быть, реальность снова найдет дорогу домой.

Он задумался: Еще один день. Просто соберись с силами еще на один день, потому что это может быть тот самый. Просто это может быть тот самый день.

Он приподнялся. Снаружи было слышно, как холодный марсианский ветер гонит песок по стенам его квонсетной хижины. Это был Марс — ледяной, каменистый, пустыня с эрозийными песчаными бурями, воспоминаниями и давно похороненными ценностями.

Один из первых исследователей сказал, что Марс — это ящик Пандоры и что со временем люди откроют его крышку и пожалеют о том, что оттуда вышло. Другой говорил, что если долго искать что-то на Марсе, то, скорее всего, найдешь.

Чамберс был уверен, что все они правы.

Приняв душ и запихнув в себя немного еды, он оделся и отправился в город. В этом не было необходимости. Все необходимое было у него дома. Теплицы обеспечивали его едой. Солнечные батареи давали ему всю необходимую энергию. У него не было причин идти в город. Но он все равно пошел.

Последний человек на Марсе.

Город был пуст, как и все города на Марсе, но они этого не знали.

Программы искусственного интеллекта по-прежнему управляли всем. Свет включался в сумерках и гас на рассвете. Автоматические уборочные машины появлялись и исчезали. Вода синтезировалась и очищалась, а трубы проложены. Купол, который удерживал город, как склеп.

Запечатанный в снежном шаре, купол по-прежнему находился под давлением. Искусственная атмосфера не была нарушена. Солнечный свет по-прежнему собирался и усиливался для обогрева купола. Все по-прежнему работало с искрящейся эффективностью. Но никто не замечал этого.

Никто, кроме Чемберса.

Он уже был там, его шлем висел на спине.

Он шел по главной улице и думал о том, насколько все это похоже на город на Земле: здания, стоящие друг за другом, сборные конструкции, втиснутые между ними. Квонсетные хижины и сараи для технического обслуживания, разбросанные повсюду. Маленькие электромобили, стоящие у обочин, ждали своих хозяев.

Он искал жизнь и видел только черные, пустые окна, которые смотрели назад.

Они выглядели так, как он сам себя чувствовал.

Иногда, прогуливаясь по улицам, он обнаруживал, что не может смотреть на эти здания и дома, боясь увидеть кого-то, кто смотрит на него в ответ. Конечно, это было невозможно, но его все равно бросало в дрожь. Здесь никого не было… И все же мысль о том, что кто-то внезапно появится снова после семи лет молчания, приводила в замешательство.

Он шел и шел, заходя в салуны, горные конторы, гостиницы и рестораны. Он сидел в кабинке в забегаловке. Когда на Марсе было много первопроходцев, людей из компаний, колонистов и правительственных агентов — людей, которые отвоевывали у суровой красной земли города и состояния, — Чамберс любил бывать в этом месте. Оно напоминало ему о детстве на Земле. Ребрышки, шипящие на гриле дяди Фрэнка. Запах соуса и дыма от гикори.

Сейчас он пришел сюда, потому что это было место, куда он столько лет ходил со своей женой. С Сарой. Прежде чем тьма пришла и заполонила все кладбища. Это было одно из немногих мест, где ему было спокойно. Здесь он мог фантазировать, мечтать и воображать. Он обнаружил, что если отключить мозг нужным образом, то комната вдруг наполнится голосами, смехом, скрежетом вилок по тарелкам и насыщенным, пьянящим ароматом соуса, контрабандой доставленного с Земли через Канзас-Сити (рецепт которого так и не был раскрыт, а теперь превратился в пыль вместе с мозгом, жаждавшим его получить). Иногда Чемберсу казалось, что если он крепко зажмурит глаза и по-настоящему отстранится, то Сара окажется напротив него и он услышит ее голос.

Так он проводил часы в мечтах.

Это было здорово.

А иногда…

Звонил телефон.

Но Чемберс знал, что это не телефон. Как и все остальное в этом стерильном мире, телекоммуникационные системы все еще работали. Можно было позвонить в любой из сотни городов, возникших по всей планете, и еще в два раза больше маленьких деревушек и шахтерских поселков. Можно было набрать любой номер в реестре, и все, что вы получите, — это мертвый воздух.

Телефон все еще звонил.

Чеймберс открыл глаза, его волосы дрожали над спутанной бородой цвета соли и перца. Теперь он не спал. Он бодрствовал. Он видел пустой ресторан, его незанятые кабинки и столики, табуреты, выстроившиеся аккуратными рядами, как шахматные фигуры перед барной стойкой. Он видел дымчатое стекло окон, выходящих на пустынные улицы.

Но телефон продолжал звонить.

Кишки завязались в электрический узел, он поднялся и осторожно, шаг за шагом, приблизился к бару. Телефон лежал там, рядом с пыльными пирамидами стаканов и бутылок импортированного с Земли спиртного. Наполненный чем-то, что он даже не мог идентифицировать, он побежал туда и выхватил телефон из подставки. Ужас, сырой и густой, пульсировал в его мозгу.

— Алло? — сказал он, и, Боже, неужели эта резкая, безвоздушная трель была его голосом? Он не говорил уже много лет. Он прочистил горло, сглотнул слюну, которую смог собрать. — Алло?

Ответа не последовало.

Но он слышал что-то на другом конце. Звук ветра, дующего в пустынных, темных и безлюдных местах. Голос Марса и его пустых кварталов. Но… что-то еще. Да. Теперь он мог слышать это.

Звук дыхания.

— Алло? — крикнул он. — Алло? Алло? Кто это?

Когда телефон выпал из его руки, ему показалось, что он услышал приглушенное хихиканье.

Чемберс помнил, как все они умерли.

Он помнил, как выжил сам.

Насколько он знал, чуму никогда не называли по имени. Ее так и называли: "Чума". Как только Марс был колонизирован и все начали прибывать и строить города, встал вопрос о пище. Воду можно было синтезировать, если были доступны основные элементы, а они были. А под вечной мерзлотой всегда была замерзшая вода. Но пища была проблемой. Единственным решением было выращивать ее на Марсе. Перевозить достаточное количество еды для тысяч людей было непрактично и дорого. Марсианская почва была доставлена на Землю, обогащена органическими соединениями и засеяна. Растения были генетически изменены. И вскоре уже работали гигантские теплицы. Чума началась как простое заболевание. Несмотря на все меры предосторожности, простой марсианский микроб был упущен из виду. В присутствии богатой органики он размножался и мутировал. Растения были невосприимчивы к нему, но не люди.

Он распространился как мор.

Вскоре колонии стали болеть и умирать.

С Земли прибыли корабли с новейшими медицинскими технологиями. Но было уже слишком поздно. Микроб — вирус — мутировал ежечасно, и его было практически невозможно уничтожить; как только было придумано лечение, оно оказалось бесполезным. Вирус снова превратился во что-то другое. Колонисты толпами устремлялись на Землю. Тем, кто добрался до Земли, так и не разрешили войти в атмосферу. Позже любой корабль, отправлявшийся с Марса, уничтожался еще до прибытия домой. Было объявлено военное положение. Марс оказался в изоляции. Никто не мог покинуть его. Никто не мог прилететь. Межпланетные корабли были повреждены до неузнаваемости.

За несколько месяцев две трети населения погибли.

Но лекарство было найдено. Оно было дорогим и сложным. Была проведена лотерея. В ней победил Чемберс. Ему дали лекарство. К тому времени, когда он очнулся после изнурительного и болезненного процесса (который так и не был ему полностью объяснен), Марс был мертв.

Осмотрев больницу и ее мертвецов и умирающих, он обнаружил, что Сара умерла почти месяц назад. В итоге через несколько недель он остался один. Он прыгнул в вертолет и отправился в путешествие по планете… но никого не было, только пустые города и огромные, разросшиеся кладбища, возникшие на их окраинах. Улицы были усеяны мертвецами. Непогребенные они были сложены в кучи, как пиломатериалы.

Он вернулся домой, в город-призрак Нью-Провиденс.

Почти год он поддерживал связь с Землей, пока что-то не произошло. Он так и не узнал, что именно. Возможно, метеорит уничтожил спутник связи, вращающийся вокруг планеты. Как бы то ни было, он больше никогда не получал от них известий.

Чемберс был излечен. У него появился иммунитет.

Но он был совершенно одинок в чужом мире.

Он сказал себе, что этого не было.

Когда он зашел в ресторан, он уверил себя, что телефон не звонил. Это была галлюцинация. Ему хотелось в это верить, но что-то в нем не желало с этим мириться. Он вспомнил шум на другом конце — ветер, дыхание, приглушенный, отдающийся эхом смех…

и у него поползли мурашки по коже.

Он сел на бордюр и попытался разобраться в ситуации.

Возможно ли, что кто-то где-то выжил? Он не слышал ни об одном случае естественного иммунитета к патогену. И он был единственным, кто прошел курс лечения.

Он задумался: Но предположим… предположим, что это сделал кто-то другой. Кто-то, кто был одинок все эти семь лет, как я. Может быть, сначала они искали других, но потом сдались. Ушли в свои убежища. И тихо сошли с ума.

Это была страшная мысль: Один на Марсе с маньяком в компании.

Он знал, что хорошо справился с изоляцией.

Но он всегда был одиночкой. Если бы не Сара, у него не было бы почти никаких социальных контактов. Он просто был таким. Он читал, учился, работал и надеялся, что спасатели прибудут. Но выжил бы очень общительный человек?

Что бы одиночество сделало с их разумом? Он мог представить себе, что начнется безумие, грызущее безумие и умственное вырождение.

Господи, неужели это правда?

Блуждая по окрестностям все это время и теперь, в конце концов, они кого-то нашли.

Они нашли его. Но их разум был слишком поврежден, чтобы видеть в нем товарища или друга. Враг? Жертва? Да. Еще одна душа, которую можно мучить, на которую можно давить своими страданиями и ужасом.

Чемберс сидел на обочине, пока безумие шептало в его мозгу. Он чувствовал город вокруг себя. Впервые за семь лет он по-настоящему почувствовал город.

Он чувствовал его громаду, его вес, его массу, поднимающуюся вокруг него. Он ощущал его пустоту, его тени, его темные одинокие пространства и множество мест, где мог бы спрятаться безумец.

Он поймал себя на том, что за ним наблюдают.

По его коже пробегали волны, а волосы на затылке зарядились статическим электричеством. Он пережил слишком многое, чтобы позволить воображению нанести последний удар. Он не должен был смириться с этим. Он…

Он вскочил на ноги и зашагал безумными, растерянными кругами. Ощущение, что за ним наблюдают, ползало по нему, как муравьи. Глаза были устремлены на него. Один-единственный комплект диких, испытующих глаз. Холодный и злобный разум скрупулезно изучал его.

Ему пришлось сжать губы, как страницы книги, чтобы не закричать.

Казалось, в каждом дверном проеме, в каждом окне, в каждой тени притаились фигуры. Глаза следили за ним из комнат. Из подвалов. Из зданий.

Заряженный белым, дрожащим страхом, он надел шлем и побежал. Он не прекращал бежать, пока не прошел через шлюз купола и не оказался в разреженной атмосфере марсианской пустыни.

Но даже тогда он бежал.

Он был уверен, что кто-то или что-то наблюдает за ним из-за скал.

Через двадцать минут он был у своей хижины.

Хижина и прилегающие к ней хозяйственные постройки стояли на взорванной скале в тени огромных каменных утесов, из-за которых ветер завывал, выл и кричал. Иногда, если сильно прислушаться, в этом ветре можно было расслышать голоса. Но воздух на Марсе был разреженным, и звук переносился как-то странно. Лучше было не прислушиваться.

Он знал, что это его убежище. Это — место, где он должен был чувствовать себя в безопасности, под защитой. Но это было не так. Когда он стоял перед ним, а марсианские ветры швыряли в него песок и каменную крошку, он был пустой банкой, до краев наполненной настойчивым, неотвратимым ужасом.

Он изучал тени.

Изучал камни.

Он никого не видел. Ничего.

Он обошел шлюз сбоку, и тот оказался открытым.

Внутренний люк был закрыт, а это означало, что атмосфера его жилища не просочилась в марсианские пустоши. Но внешний шлюз был открыт.

Он, без сомнения, знал, что не оставлял ее открытой. Он был дотошен в таких вещах. За семь лет он ни разу не стал небрежным или неаккуратным. И сейчас не станет.

Это означало только одно: он больше не один.

Он проверил свои комнаты. Он проверил кладовые. Теплицы. Сараи. Мастерскую. Ничего, ничего, ничего. Ничто не было перерыто, украдено или уронено. Все было так, как он оставил.

Он стоял в этой тишине и думал, думал, думал.

Нет, никаких внешних признаков не было, но здесь кто-то побывал. Он знал это. Призрак приходил и уходил. Когда человек проводит семь лет в одиночестве в каком-то месте, он узнает его на ощупь, словно это часть его собственного тела.

Когда в него вторгаются, он это тоже понимает. Его комнаты наверняка посещали. Ткань одиночества была искусно соткана им за годы работы. И вот теперь она была разорвана. В воздухе витало неприятное, почти чужое чувство. Чувство нарушения.

Он покопался в старом сундуке под кроватью.

Он сразу же нашел оружие. Это был старомодный автомат 50-го калибра. Он мог пробить дыру в стали или разорвать человека почти пополам.

Он зарядил его и пристегнул. Ему стало немного лучше.

Он снова стал бродить по комнатам, пытаясь дать название тому ужасному чувству вторжения, которое он испытывал. Но ничего не было тронуто. Он вспомнил старый видеофильм о каком-то комике с Земли, который давно уже превратился в пыль. Комик рассказывал, что, проснувшись однажды утром, обнаружил, что все предметы в его комнате заменены точными копиями. Чемберс рассмеялся. Если это были точные копии, то откуда он мог знать?

Но сейчас Чемберс чувствовал это.

Едва уловимое, но непреодолимое чувство, что здесь что-то изменилось. Библиотечные диски и сферы виртуальной реальности были взяты, обработаны и заменены в тех же самых местах. Или почти в тех же. Просто недостаточно синхронно, чтобы быть заметным. Да, кто-то был здесь, трогал вещи, возможно, хихикая и пуская слюни с каким-то зловещим слабоумием, а разум засасывало в чуждую черноту, подобную зияющим пространствам между звездами. К вещам прикасались. Ящики открывались. Шкафы разграблены.

Чемберс прижался лицом к оконному стеклу.

Он мог видеть Марс снаружи. Пустой, одинокий, неприступный. Ветры изваяли его, вычистили, преследовали. Ничего, кроме камней и песка, холмов и долин.

Безжизненно. Абсолютно безжизненно. За миллион лет до этого Марс был живым, но теперь он был мертв. Все, что было- это микробы и крошечные паразиты, застывшие в почве. Тени были длинными, а туманное небо затянуто розовыми облаками.

Он тяжело опустился на землю.

Он увидел то, чего раньше не замечал. Экран интерфейса. Он не был пустым, но он уже давно не сидел перед ним. Он по-прежнему поддерживал связь с компьютерами по всему миру… но связаться было не с кем.

На экране появилась надпись:

ТЫ НЕ ОДИН

ТЫ НЕ ОДИН

ТЫ НЕ ОДИН

ТЫ НЕ ОДИН

И так до бесконечности. Это могло быть послано из другого города, но Чеймберс знал, что оно было набрано голосом здесь, на экране, для него. Он знал это так же, как знал, что его сердце колотится в груди, а мозг закипает от головокружения.

Он ждал, когда наступит ночь.

Марсианская ночь была черной и неумолимой.

Она лилась из всех темных и одиноких мест, где ничто живое не смело ни ходить, ни дышать, ни существовать. Она просачивалась, как самая черная нефть, из заброшенных, изгнанных уголков древней планеты.

И когда ты был один, это длилось вечно.

Когда ты был последним человеком на Марсе, а кто-то или что-то преследовало тебя, это было неизбежно.

Чемберс закрыл свой маленький комплекс задолго до наступления ночи. Ужина не было. Ни музыки. Ни книг. Ни игр. Страшно одинокий, он ютился на своей раскладушке в темноте маленькой спальни, затаившись, как мышь в норе, ожидая и гадая, когда кошка нанесет удар. В руке он держал оружие, а в груди его сердце было заковано в лед.

Из бесконечной марсианской равнины виднелся лишь купол Нью-Провиденса, освещенный огнями. Чамберс мог видеть все это сквозь маленький титаново-композитный пузырь, служивший окном.

Он сидел в темноте, потягивал из бокала бурбон и размышлял, не привиделось ли ему все это. Но телефонный звонок? Сообщения на экране? Как можно было такое представить?

Зарывшись в липкие, влажные простыни паранойи, он ждал.

Он ждал и прислушивался к голосам ветра.

Где-то ближе к рассвету, когда он задремал, а марсианская ночь бушевала, ветер завывал и сыпал песок на внешние стены, как арктическая метель, он проснулся. Ему снился сон, в котором его преследовал от одного пустого города к другому безликий, обезумевший враг, который никак не проявлял себя.

Он проснулся с ужасным, почти удушающим ощущением, что за ним наблюдают.

Он поднял глаза на окно.

Он увидел белое ухмыляющееся лицо, которое смотрело на него. Глаза были черными, как обожженная пробка, а губы красными, как вино. Он закричал и едва не выбил окно.

Лицо исчезло.

И он остался один, и ночь окружила его маленький комплекс и царапалась в дверь, чтобы его впустили.

В городе зазвонил телефон.

Он услышал его, когда шел по безжизненным улицам Нью-Провиденса.

Это было то, что он так боялся услышать, и, конечно же, он услышал его сразу: Пожалуйста, остановитесь, пожалуйста, остановитесь! Я хочу снова побыть один!

Я просто хочу побыть один!

Но это не прекращалось.

Он стоял на коленях на улице, закрыв уши, и старался не слушать. В голове у него все время всплывало это отвратительное лицо, смотрящее на него, и все последствия этого. Ни один человек не мог существовать в разреженной атмосфере без защиты. И если он действительно видел его, значит, это был не человек. Но настоящих марсиан не существовало, не было ни одной разумной расы, ни существующей, ни давно исчезнувшей.

На Марсе были руины, да, заброшенные каменные города и подземные сети — но считалось, что это дело рук посетившей его инопланетной расы. Они не оставили после себя никаких физических останков. Никаких указаний на то, кем они были. Самым последним руинам было более 30 000 лет. Призраки?

Первые колонисты рассказывали о том, что видели.

Формы, преследующие тени. Согнутые, сгорбленные существа скрывались на хребтах или скользили в безмолвных тенях руин. Но от них не было ни следов, ни свидетельств их пребывания. Они были отвергнуты как продукт чрезмерно активного воображения, вызванного одиночеством нового мира.

Может быть, он видел призрака?

Бродячий, злобный дух пустошей, охотящийся на одиноких и испуганных людей? Отголосок какой-то ранней вырождающейся формы жизни, давно ушедшей в прошлое?

Чемберс открыл глаза.

И увидел, как мимо окна, расположенного прямо напротив него, прошла какая-то фигура. Он был напуган, шокирован, но и разгневан. Он достал оружие и выпустил два патрона в окно. Оно мгновенно разбилось вдребезги. Он уже был на ногах. Он проскользнул в дверь и направился к лестнице. Страх в нем перерос в жажду мести. Он обыскал второй этаж, все эти пустые, пыльные комнаты. Он нашел несколько скелетов, но никаких признаков чего-либо живого.

Он нашел отверстия, которые пробил в коридоре, и больше ничего.

— Где ты? — прошептал он себе под нос.

И тут он услышал звук захлопнувшейся двери в коридоре.

Обливаясь холодным, вонючим потом, он побежал к ней. Дверь была приоткрыта. Он увидел скользящую тень, пересекшую пол, и затем распахнул дверь.

Комната была пуста.

Ему захотелось закричать. Он хотел засунуть ствол в рот. Он хотел погрузиться в засасывающую смоляную яму самого себя и потеряться навсегда.

Телефон, стоявший рядом с кроватью, звонил.

Он протянул руку. Ответил.

— Алло? — вздохнул он.

Он снова услышал этот шум… как шум ветра, смутный и далекий. И что-то ближе, неровное дыхание, словно пыльные легкие втягивали воздух.

— Кто это? — спросил он. — Кто это, черт возьми?

Хихиканье. Пронзительное, жуткое.

— Кто это! — крикнул он.

Тишина.

Прозвучал голос, жестокий и насмешливый голос, произнесенный через полный рот набитый мертвыми листьями:

— Думаю, ты знаешь.

Он бросил телефон и закричал высоким, бездумным воплем. Он выбежал оттуда и снова оказался на улице, где чувствовал, как взгляд, этот злобный и развратный взгляд, ползет по его коже.

И голос. Он знал этот голос.

Это был голос его жены. Это был голос Сары.

Но Сара была мертва.

Кладбище.

Оно стояло за куполами Нью-Провиденса в небольшой тенистой долине. Почва была каменистой, но рыхлой. Здесь были установлены сотни простых каменных табличек и покосившихся крестов. Многие из них выветрились и стали нечитаемыми из-за сильных марсианских песчаных бурь.

Но Чемберс знал, где находится могила его жены.

Он нашел ее и принялся разгребать мерзлую землю, его волосы теперь были белыми. Его глаза с красными ободками были неподвижны и пристальны, а лицо — не по годам старым. В уголках его губ проскакивал тик.

Время от времени он ощущал движение вокруг себя, но не решался посмотреть. Его внешний динамик улавливал безумные, лилейные звуки. Он знал, что это просто ветер, стонущий в скалах. Но это было похоже на голоса.

Он продолжал копать.

Два фута, три, четыре.

Ему пришлось копать, потому что он знал, что голос по телефону и лицо, смотревшее на него, принадлежали Саре. Злая, развращенная карикатура на его жену.

Он не мог этого объяснить. А может, и не хотел.

Могила становилась все глубже, а куча красного марсианского грунта — все круче. Прямоугольная дыра высасывала тени из мира, собирала их, объединяла их, объединяла их здесь. Казалось, они скользят по земле, как живые существа.

Не останавливайся, сказал он себе.

С грохотом он ударил по крышке ее гроба, и это было похоже на раскат грома по всей земле. Голос в голове снова и снова спрашивал его, что он делает, но он не мог ответить. Он просто не мог ответить. Он разбил лопатой крышку и, когда темнота с шипением сомкнулась вокруг него и поползла по нему, как змеи, он приподнял крышку. Его глаза выпучились из-за пыльного козырька шлема.

Его горло сжалось.

Что-то царапалось в его черепе.

Сара была там, совсем рядом. Так, как ее и похоронили. Сухой холодный климат превратил ее в мумию, кожа стала коричневой и обветренной, глаза запали, губы ссохлись от узких зубов.

Но самым ужасным было то, что ее рот ухмылялся.

А глаза были широкими и пристально смотрели на него.

Ночь.

Наступила ночь, заговорили ветры, и тени собрались в непроглядной, безумной тишине. Чемберс ждал с оружием в руках, пока темнота смыкалась вокруг него. Все, что он мог видеть, — это жуткое, как у мумии, лицо Сары, этот страшный взгляд ее глаз.

Марс был в ней.

Все инопланетные кошмары, которые порождал и о которых мечтал мертвый мир, воплотились в этом взгляде. Он был холодным, как продуваемые ветром равнины, и ледяным, как глубины чернейшего космоса.

Сара.

Ее серые, увядшие черты, пробивающиеся из ледяной корки могилы.

Чемберс бормотал про себя.

Пытаясь вспомнить молитвы из детства, он жевал нижнюю губу.

Его глаза представляли собой жуткие дыры, выдавленные в лице. Один зрачок был расширен, другой — аккуратная дырочка. Губы были сжаты в плотную серую линию.

Воздух наэлектризовался, и он понял, что сейчас произойдет.

По позвоночнику пробежали мурашки.

Он издал резкий, влажный, стонущий звук.

Раздался стук в дверь. Успокоившись, Чемберс поднес дуло автомата к голове и нажал на спусковой крючок.

Это было все, что ему было нужно.

Они нашли его неделю спустя.

Двое мужчин в скафандрах, прибывших с материнского корабля. Чума была побеждена на Земле. Лекарство было простым — инъекция. Корабль отправился на поиски выживших, зная, что их не будет. Они обнаружили, что города все еще функционируют, по крайней мере, некоторые из них.

А потом они нашли Чемберса.

— Это тот самый? — спросил молодой лейтенант. — Тот, кому дали лекарство?

Командир ответил:

— Да. Это Чамберс, точно. Я знал его много лет назад.

Все это время он был один… должно быть, это доконало его. Но теперь он покоится с миром, я думаю. Он мертв.

Командир присел на корточки возле тела.

— Он уже давно мертв, — сказал он. — Он всадил пулю в единственную часть, которая была еще жива.

На полу кучей лежал Чемберс. Его мозги были разбрызганы по полу, а из головы свисали провода и пластиковые механизмы. Андроид. Они дали ему единственное лекарство, которое они могли предложить, — тело, устойчивое ко всему, ко всем видам инфекций и биологических атак. Но его мозг был его собственным, заключенным в эту оболочку из стали, пластика и резины. И именно это, по мнению командира, в конце концов его и погубило.

Спасательная команда провела еще один день и ночь на Нью-Провиденс.

И когда они, наконец, ушли, они были рады. Рады были оставить этот трупный мир в его тенях, могилах и воспоминаниях. Ночью они услышали то, что им не понравилось за пределами корабля. И этого было достаточно.

Но иногда, если сильно прислушаться, можно было услышать голоса в ветре. Но воздух на Марсе был разреженным, и звук переносился как-то странно. Лучше было не прислушиваться.

Марс был планетой с призраками.