Находясь в Москве, Коэны не скрывали, что участие в деятельности советской разведки являлось для них святой обязанностью, что они продолжают гордиться тем, что сделали для Советского Союза. «Если коммунизм считается религией, — говорили они, — то всю свою последующую жизнь в России мы готовы посвятить этой религии». В первое время они много ездили по стране, плавали по Волге и Енисею, отдыхали на лучших курортах СССР, ходили по московским музеям и выставкам, а потом их стали привлекать к кое-каким мероприятиям по линии МГБ. Иногда с ними даже консультировались, но к настоящей оперативной работе не подпускали. Пока их только проверяли на предмет того, как они относятся к советской действительности, как оценивают внутреннюю и внешнюю политику СССР. В этих же целях на их квартире поставили даже слуховой контроль. Что поделаешь, агентам-иностранцам по вечной традиции ЧК уготована такая судьба — их держат как бы на привязи и только внешне обращаются как с равными. Коэны чувствовали это и переживали, они представляли свою жизнь в Москве совсем иначе, полагая, что в Советском Союзе после всего того, что сделали для него, они будут равные среди равных. Но не тут-то было! Им все еще не доверяли при всей внешней любезности. Страшный дискомфорт Коэны ощущали и из-за незнания русского языка. Им хотелось жить так, как хотелось, не приспосабливаясь ко всему советскому.

Когда об этом стало известно руководителю нелегальной разведки, то ее начальник Арсений Тишков[1] пригласил непосредственно куратора Коэнов подполковника Корешкова[2].

— Александр Афанасьевич, — начал нахмуренный, строгий генерал, — прошу доложить, как адаптируются к новым условиям жизни ваши подопечные. Чем они недовольны, к чему стремятся, чем занимают себя и тому подобное.

Спокойный и немногословный Корешков ответил не сразу.

— Коэны — удивительные люди, — начал он после небольшой паузы, — Терпеливые, совестливые, разуверившиеся и в Боге, и в черте. И в то же время глубоко сохранившие веру в добро, в правду и справедливость. Очень скучают по Америке. Она им, зараза, до сих пор во сне снится. Причем они нисколько не скрывают, что любят свою страну. Коэны заявляют, что если бы не воинственные настроения Пентагона и не его пропагандистские страсти о «холодной войне», то руководители наших стран могли бы вполне найти дорогу к миру. А то, что это возможно, США и СССР, говорят они, доказали в годы войны, когда шли вместе против фашизма. Со временем, убеждали меня Коэны, американцы и русские будут наверняка жить вместе в мире и работать рука об руку…

— Ну, хорошо, — прервал Корешкова генерал. Он еще больше нахмурился, когда его подчиненный заговорил чуть ли не о дружбе с Америкой, и глубокая складка надолго залегла на его высоком лбу. — А почему же все-таки Коэны недовольны жизнью в Москве?

— Прежде чем ответить на этот вопрос, товарищ генерал, я хотел бы дать ответ на ранее заданные вами вопросы: что делают и к чему стремятся? Так вот, они страшно недовольны, что теряют зря время в бессмысленной болтовне и ничегонеделании из месяца в месяц. Безделье и бездействие для них — сущее наказание. Моррис, чтобы занять себя, начал писать книгу. А Леонтина, так та вообще не может найти себе применения. Живем, говорит она, как узники: ни с кем не общаемся, в советских радиопередачах ничего не понимаем, слушаем и понимаем только классическую музыку…

— А книгу-то о чем пишет Моррис, вы хоть знаете?

— Да. Он хочет показать в ней на примере Америки, как некоторые люди теряют равновесие при резких поворотах истории: отказываются от своих взглядов и, скатываясь в лагерь реакции, становятся затем ренегатами и предателями интересов рабочего класса. Другие, наоборот, несмотря на крутизну таких поворотов, сплачиваются с товарищами по убеждению еще крепче и тому подобное…

— И все-таки на основной вопрос я так и не получил от вас ответа, Александр Афанасьевич.

— Извините, товарищ генерал, но я не понял вашего вопроса. Повторите его, если можно.

— Повторяю в третий раз: к чему они стремятся? Есть ли у них, например, какие-то планы на будущее? Кто знает, может, они намереваются уже возвратиться в Америку. Можете вы что-то об этом сказать?

— Конечно, могу! — воскликнул Корешков. — О своих дальних планах на будущее они мне, конечно, не говорят, а вот о желании и дальше работать в разведке все уши прожужжали. И я их прекрасно понимаю: без продолжения сотрудничества с нами Коэны не мыслят своей дальнейшей жизни. Участие в работе советской разведки, как заявлял мне не раз Моррис, они считают своей прямой обязанностью.

— Это хорошо, что они так считают. Но если раньше их служение Лубянке было добровольным делом, то теперь оно станет, действительно, их обязанностью. От этого и жизнь их станет значительно труднее. Они понимают это?

— Думаю, что понимают, — коротко ответил Корешков.

Генерал Тишков сделал паузу, потом твердо произнес:

— Я считаю, что Коэны с их огромным профессиональным опытом, подходящим еще возрастом и крепким здоровьем вполне могут принести пользу нашей разведке и стране. Я поручаю вам выяснить отношение Коэнов к возможному направлению их за кордон на нелегальную работу. Если согласятся, то пусть предложат свои варианты вывода их за границу. Потом мы посмотрим, соглашаться или не соглашаться с их предложением. А пока я хочу, чтобы вы постоянно были с ними. Гуляйте вместе, ходите в кино. Если надо, пейте и ешьте с ними. Но они не должны оставаться одни…

Когда Корешков рассказал Коэнам о состоявшемся разговоре с руководителем нелегальной разведки, то Моррис осторожно заметил:

— Кажется, мы впервые за полгода почувствовали к себе деловой интерес. Или я ошибаюсь, мистер Денис?

— Совершенно верно. Если вы готовы поработать так же продуктивно, как раньше, в интересах нашей страны, то у нас есть для вас хорошее предложение…

— Какое именно? — подхватила Леонтина.

— Очень интересное. Перебраться за «железный занавес».

— О! Хорошо бы в Латинскую Америку. Поближе к Нью-Йорку, — пошутил Моррис.

— Нет, это исключается. Скорее всего, речь может идти об африканской стране.

— Все равно, мы согласны.

— Но тогда вам придется полностью поменять свои имена и фамилии и жить по фиктивным документам.

— Мы готовы на все. Если нужно, то готовы даже сделать пластическую операцию на лице, лишь бы поскорее приступить к делу, — поспешила заверить его Леонтина.

— А почему вы так легко идете на все это?

— Наверное, потому, что разведка для нас — это как героин для наркоманов. Мы теперь не мыслим без нее своей жизни, в ней мы познавали истинное воодушевление и великую преданность идее. Разведка для нас — это и путь к великому, и торжество великих свершений. В конце концов, это всегда выход на большую самостоятельную дорогу, а не такое вот, как у нас сейчас, будничное существование.

Леонтина произнесла это безо всякой патетики, но в ее словах была спокойная сила духа, и питали эту силу ее личные убеждения и верность избранному в жизни пути…

Из справки подполковника Корешкова А.А., составленной им после беседы с Коэнами и приобщенной к делу № 13676:

«На их вопрос: почему так долго не предлагалось дальнейшее сотрудничество в интересах СССР — Коэнам было разъяснено, что разведка — это тоже своего рода искусство. Что в ней тоже могут возникать драматические ситуации, как в театральной жизни: есть хорошая пьеса, но нет талантливых исполнителей. Или наоборот: есть классные исполнители, но нет хорошей пьесы. Бывает в театре и так, что для талантливых исполнителей специально пишется пьеса. Вот так получилось и в разведке: есть Коэны, но нет для них хорошего дела, нет, так сказать, необходимого поля для красивой игры. Поэтому нам предстояло определить страну, в которой они могли бы принести наибольшую пользу в качестве нелегалов.

На следующий вопрос Леонтины: кто такие нелегалы — ей было объяснено, что это специально подготовленные лица, тайно проживающие по заданию разведки в той или иной стране по чужим установочным данным и соответствующим фиктивным документам. Что вместо реальной биографии они используют заранее подготовленную легенду[3], а свою разведдеятельность осуществляют под прикрытием журналиста, художника или бизнесмена…»

На справке наложена резолюция заместителя председателя Комитета информации С. Савченко:

«Прошу:

1) разработать и доложить подробный план подготовки «К»[4] к нелегальной работе в качестве связников-радистов, предусмотрев в нем комплекс мероприятий по легенде-биографии, отступной легенде[5] и легенде прикрытия;

2) через Марка[6] выяснить, интересовалось ли ФБР фактом исчезновения «К» из Нью-Йорка. Если что-либо известно ФБР об их местонахождении, то необходимо это учесть при обработке их легенд;

3) для подготовки «К» к работе за границей выделить наиболее грамотных сотрудников разведки;

4) с учетом опыта работы «К» в стране главного противника определиться, в каком регионе целесообразнее их использовать;

5) тщательно продумать вопросы документации «К», определения гражданства и их псевдонимов.

24.03.51 г.».

Через два дня по радиоканалу на имя Марка был направлен запрос в отношении Коэнов. В поступившей через некоторое время в Центр радиограмме от Марка говорилось:

«Сов. секретно.

Экз. единств.

На № 287/34 от 26.03.51 г.

Исчезновением Другарей неоднократно интересовались у родителей и родственников Луиса неизвестные лица. Они ссылались при этом на то, что якобы Луис очень нужен школе и отделу просвещения. Отец Другаря отвечал всем однотипно: около года назад сын с женой выехали в Канаду, обещали возвратиться домой через два-три месяца, однако по непонятным ему причинам они до сих пор не вернулись. Кроме того, отец сообщил, что квартира сына была кем-то опечатана в октябре прошлого года.

В последний раз исчезновением Луиса интересовались в феврале, что может свидетельствовать о том, что Другарей продолжают разыскивать по сей день.

Марк.

9.04.51 г.».

С учетом содержания радиограммы из Нью-Йорка в Москве начали шаг за шагом отрабатывать для Коэнов варианты легенд и определять страну их дальнейшего нелегального оседания. В это же время в Центре к работе в Англии готовился майор Бен — Конон Трофимович Молодый[7], и поэтому руководством разведки было принято решение, что его связниками-радистами должны стать американцы Коэны. Не раскрывая их друг перед другом, Бен был представлен им под именем Арни как разведчик-нелегал, недавно возвратившийся из Канады, что соответствовало действительности. Непосредственное руководство их совместной подготовкой было возложено на начальника отдела Виталия Григорьевича Павлова[8]. В начале июля 1951 года он коротко изложил Коэнам в присутствии специально выделенных для них двух наставников программу занятий на английском языке:

— Курс вашей подготовки будет состоять из двух частей, по три месяца каждая. Первая часть рассчитана на теоретическое изучение страноведения, истории дипломатии, английской архитектуры, живописи, культуры и так далее. После этого у вас будет короткий отдых. Вторая часть программы сориентирована на обработку профессиональных и практических навыков, необходимых для разведчика-нелегала. Вас будут обучать технике шифрования, тайнописи, фотодела, работе на радиопередатчике в условиях, предельно приближенных к оперативным, а также подбору мест для закладки тайников и умелому изъятию из них контейнеров с разведматериалами. Но прежде чем начать эти занятия, ваши непосредственные кураторы, — Павлов перевел взгляд на сидевших напротив Коэнов кадровых сотрудников разведки, — должны сегодня же выяснить, чем вы уже обладаете и в каком объеме. Они устроят вам своеобразный маленький экзамен. Итак, я представляю вам еще одного вашего шефа по имени Грей[9]. Он является заместителем начальника отдела. Хорошо знает Англию. Ну, а Денис[10] вам уже знаком. Можете обращаться к ним по любому вопросу…

Коэны изучающе посмотрели на молодого обаятельного Грея.

— Теперь что касается мер вашей безопасности, — жестко продолжал Павлов. — Запомните, никто из инструкторов не должен знать ваших настоящих имен и фамилий, а также ваших бывших кличек в Нью-Йорке. К занятиям вы приступаете с завтрашнего дня. Ровно в девять за вами заедет Грей…

Первый день обучения был посвящен изучению тайнописи, а второй и несколько последующих — изучению шифров. Это были радостные для Коэнов дни, когда осторожность в обращении с «учителями» постепенно сменялась растущей к ним привязанностью.

На заключительной стадии подготовки Коэны приступили к освоению своей основной работы за кордоном — на радиопередатчике. Когда они научились собирать и настраивать его в стационарных условиях, то после этого начались практические занятия: несколько дней подряд Моррис выезжал с инструктором под Нарофоминск, а Леонтина оставалась в Москве, чтобы переговариваться с ним по рации на расстоянии; они посылали друг другу открытым текстом учебные сигналы, различные «шифровки» и банальности, а затем для приобретения устойчивых навыков в их квартире между комнатами была специально оборудована внутренняя радиосвязь…

Во время подготовки к нелегальной работе Коэны как-то сразу пришлись по душе Бену. По одному ему известным загадочным признакам он увидел в них воплощение британской сдержанности, интеллигентности и ответственного отношения к делу. Нравилось ему также то, что, несмотря на уже имевшийся опыт разведывательной деятельности, они с большим вниманием относились ко всему, чему их учили, что, не стесняясь, признавались в том, чего не знали и не умели. Бен, в свою очередь, тоже учился у них правильному произношению английских слов и оборотов, особенно названий тех лондонских улиц, которые читаются совсем не так, как пишутся.

Перед тем как выехать на работу за границу, начальник отдела подготовки нелегалов Павлов вместе с Денисом и Греем решили обсудить с Коэнами их легенды-биографии.

— А мне всегда казалось, что все детали легенд-биографий давно уже выстроены вами, — заметил улыбающийся Моррис.

— Да, мы длительное время корпели над их разработкой, — подтвердил Павлов. — И тем не менее мне поручено согласовать все с вами. Кое-что, возможно, придется уточнить, что-то дополнить и тому подобное.

— Но нам хотелось бы сначала знать, в какую страну должны нас направить? Эго же очень важно для легенды… Да нас, например, дошли недавно слухи, что нам уготована командировка то ли в Африку, то ли в Новую Зеландию.

На лицах сотрудников нелегальной разведки отразилось замешательство: от кого Коэны могли это узнать — такие вопросы до принятия окончательного решения всегда содержались в глубокой тайне.

— Да, рассматривались и эти страны, но это было давным-давно, чуть ли не год назад, — пояснил Павлов. — А сейчас мы будем вести речь о направлении вас в Англию…

Коэны страшно обрадовались, а Леонтина даже зааплодировала.

— Видно, Бог все же есть! — воскликнула она.

— Мы благодарны ему, что он так удачно распорядился нашей судьбой, — многозначительно добавил Моррис. — Англия — это не Африка и не Новая Зеландия. Слава богу, что нам не придется теперь перестраиваться…

— А вот с этим мы с вами не совсем согласны, — продолжал Павлов на английском языке. — В Англии вам придется исполнять новые роли. В Лондоне вы будете жить и работать под другими именами, иметь свое коммерческое дело. Перед вами будут поставлены другие разведывательные задачи. Но давайте обо всем этом по порядку.

Павлов повернулся к сидевшему слева от него Денису и обратился к нему на русском языке:

— Будем ждать Степанова[11] или начнем обсуждение без него? Очевидно, он задерживается надолго.

— Да, начнем, — ответил Денис.

— Итак, — Павлов снова перешел на английский и посмотрел сначала на Луиса, потом на Лесли, — перед вами будет поставлена задача исключительной важности и секретности. На настоящий момент о ней знают только присутствующие здесь мои товарищи и еще два человека. Один из них — руководитель нелегальной разведки Степанов, он должен вот-вот подъехать. Другой — тоже наш коллега, который готовит для вас документы прикрытия. Как ими пользоваться, вы пройдете у него отдельный инструктаж. Кстати, он встречался с вами в Мексике перед отправкой в Советский Союз[12]… В Англию вы поедете как новозеландские граждане под фамилией Крогеры. У Морриса будет имя Питер Джон, а у Леонтины — Хелен Джойс. Первые разработчики вашей легенды хотели заменить фамилию на Кроу, но кто-то из высокого начальства доказал, что Кроу больше подходит для немцев, чем для новозеландцев…

Заметив на лице Морриса явное недовольство, Павлов вежливо спросил:

— Вам что… не нравятся новые фамилии?

Питер[13] нахмурился и после небольшой паузы, с усилием сохраняя ровный тон, произнес:

— Я бы, конечно, предпочел другую, но что теперь поделаешь, коли все уже решено на самом высоком уровне. Даже документы уже изготавливаются под эту фамилию. Пусть остается все как есть, — махнул он рукой. — Жаль вот только, что не посоветовались об этом с нами раньше…

Возникла долгая неловкая пауза:

— Об изменении фамилий не может быть и речи, — вмешался Грей, — потому что все уже, действительно, санкционировано высшим руководством. Это во-первых. А во-вторых, в Новой Зеландии проживали настоящие Крогеры, причем именно с такими именами — Питер Джон и Хелен Джойс, что очень важно для легенды прикрытия.

Питер сумрачно посмотрел на Павлова и язвительно заметил:

— Ну а зачем тогда вы говорили, что можно еще кое-что поправить, дополнить и тому подобное?.. А впрочем, ладно… Крогеры — это тоже хорошо. — Он сделал вид, что успокоился, что вопрос уже решен, и, взяв с угла стола чистый лист бумаги, начал пробовать на нем подписываться новой фамилией.

— Подпись свою вы будете, господин Крогер, отрабатывать дома после того, как вас проинструктируют о правилах пользования новыми документами. А сейчас, — невозмутимо продолжал начальник отдела Павлов, — мы доведем до вас и обсудим вместе самое главное — ваши легенды-биографии. — Он взял со стола голубую папку с жирной красной буквой «К», обозначавшей их новую фамилию, раскрыл ее и, не заглядывая в нее, обратился к Питеру:

— По легенде, Моррис у нас родился в Новой Зеландии. Отец его — уроженец Веллингтона, коммерсант. Мать тоже родилась там. В тысяча девятьсот тринадцатом году семья выехала в США, в Сиэтл. Вскоре отец открыл книжный магазин. До восемнадцати лет ты учился в школе, а затем работал вместе с ним в магазине. — Павлов все чаще стал посматривать в папку. — В тридцать седьмом ты познакомился с Хелен — воспитанницей католического колледжа в Нью-Йорке. Она иногда приезжала в Сиэтл к своей подруге по общежитию, и ты начал периодически встречаться с ней и вести переписку. Через два года вы оформили брак. Жили некоторое время у родителей Питера. В сорок первом умерла его мать, а где-то через пять лет — и отец. Питер стал единоличным наследником книготоргового дела, но через полгода он продал все это и уехал вместе с Хелен в Нью-Йорк, где впоследствии стал совладельцем небольшой книготорговой фирмы в районе Бронкса. В сорок восьмом заболела проживавшая в Канаде мачеха Хелен, и Крогеры, оформив семейный английский загранпаспорт, уехали в эту страну…

Леонтина начала торопливо делать записи. Глядя на нее, Павлов предупредил:

— Не надо ничего записывать. Вы будете подробно ознакомлены с легендой-биографией и обязаны знать ее как свои пять пальцев… В пятьдесят четвертом у Питера заболели ноги, поэтому вы вынуждены были продать все и уехать на лечение сначала в Италию, а оттуда в Австрию…

— Неплохо придумано, — одобрительно заметил Питер. — Ноги у меня после войны в Испании действительно побаливают.

— Легенда, Питер, никогда не должна быть чистым вымыслом, она всегда должна дополнять правду. А еще лучше ее ковать самому, не полагаясь ни на МИД, ни на наш Центр. Самому писать свой автопортрет, придумывать эпизоды из якобы взавправдашной жизни, окружая ее значительными и мелкими деталями. Итак, пойдем дальше. — Павлов принялся перелистывать страницы папки «К». — После лечения на австрийском курорте в Альпах вы переезжаете в Лондон и начинаете там организовывать свое книготорговое дело… Вот, собственно, и все. К этому я хотел бы добавить только одно: никогда без надобности никому ничего не рассказывать о своей легенде. Никто от вас не ждет, что вы начнете распространяться о себе. Если будут задавать какие-то вопросы, тут уж играйте, как говорится, по слуху… Теперь, пожалуйста, вопросы.

Питер, заерзав на стуле, спросил:

— У меня один вопрос: Крогеры — это все-таки реальные или вымышленные люди?

— Разумеется, это реальные люди, выходцы из Новой Зеландии, но они погибли в годы войны. Если же спецслужбам удастся проверить и доказать, что вы не Крогеры, то вы переходите на отступную легенду. Называете свою настоящую фамилию и объясняете, что вы выехали из Нью-Йорка в пятидесятом году из боязни наказания за участие в деятельности Компартии США. Выезжать по американским документам было опасно, поэтому купили у одного из иностранных моряков мексиканские паспорта за тысячу долларов, затем на польском пароходе «Баторий» отбыли в Европу. Можете сказать — в Варшаву и что вы проживали там на улице Вавельска у Марии Пэтке.

— Это кто такая? Родственница Лоны, что ли? — поинтересовался Питер. — Пэтке — это же девичья фамилия Лоны?!

— Да, это ваша родственница. Но заменять ее будут наши люди. Теперь послушайте дальше. В Варшаве вы приняли польское гражданство, а в пятьдесят четвертом году купили у неизвестного польского еврея паспорта на имя Крогеров и уехали в Англию.

— Ну хорошо, с Питером все вроде бы ясно, — вмешалась Хелен. — У него теперь своя легенда-биография, а мне-то она разве не нужна?

— Ну как же так?! — всплеснул руками Павлов. — Вы у нас человек из легенды: доставка атомных секретов из Лос-Аламоса навсегда войдет в историю органов госбезопасности. — Он покопался в документах на столе и, отыскав листок бумаги с отпечатанным текстом, начал было читать, но в этот момент в гостиную вошел высокий улыбающийся шатен в черном, длинном пальто покроя реглан. Это был Александр Михайлович Степанов. Окинув сидящих за столом проницательным взглядом, он разделся и после обмена рукопожатиями, обращаясь к Хелен, спросил:

— Надеюсь, вас не слишком замучили?

— Да нет, все в порядке.

Павлов, пересев на другой стул, уступил свое место начальнику нелегальной разведки.

— Так на чем вы остановились? — поинтересовался тот, продолжая стоять чуть в стороне.

— Ознакомили Коэнов с их новыми именами и фамилиями и довели пока только до Морриса его легенду-биографию.

— Ну, хорошо. Продолжайте, Виталий Григорьевич, свой инструктаж.

Павлов пододвинул к себе голубую папку и, прежде чем начать деловую часть беседы, представил Крогерам Степанова в качестве начальника нелегальной разведки, затем поведал им о том, что Александр Михайлович накануне войны направлял из Берлина наиболее ценную и точную информацию о предстоящем нападении гитлеровцев на Советский Союз и что в мае 1945 года он принимал участие в процедуре подписания в Карлсхорсте акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии.

Подполковник Корешков, который с приходом Степанова сразу же исчез из-за стола, вернулся с подносом, на котором стояли стаканы, вазочка с кусковым сахаром, тарелка с бубликами и белый чайник с заваркой. Затем он принес и поставил на стол старый медный самовар и шесть подстаканников.

— Угощайтесь, пожалуйста. — Степанов разлил в стаканы заварку и, подставляя их под краник самовара, на русском языке добавил:

— А вы, Виталий Григорьевич, можете продолжать. Не будем терять время.

Павлов кивнул.

— Итак, о Хелен Крогер. Родилась она в канадской провинции Альберта. Отец ее — мелкий торговец, мать — домохозяйка. В семь лет вы остались без матери. Овдовевший отец через год женился и переехал в Нью-Йорк, где открыл торговлю рыбными продуктами. Мачеха невзлюбила приемную дочь, и отец вынужден был отдать ее в католический колледж. И, как я уже говорил, вот тогда вы и познакомились с Питером. Через год вы вступили в брак и переехали к нему в Сиэтл. Затем все идет так же, как у Питера, — Италия, Австрия, Англия… Да, чуть не забыл: отец ваш вместе с мачехой вернулся потом в Канаду. Отец умер три года назад. Мачеха осталась одна, а потом куда-то уехала оттуда. Скорее всего, в Штаты. Вот и все. Детали проработает с вами Денис. Пожалуйста, вопросы.

Поправив прическу, Хелен повернулась к Степанову.

— Все это хорошо, конечно, но есть в наших биографиях одно уязвимое место… — Она сделала небольшую паузу.

Павлов насторожился: он был основным разработчиком легенд Крогеров.

— Я не представляю себе, — начала она, — что мы можем говорить, если нас просят, почему мы покинули курортные места австрийских Альп? И почему мы перебрались именно в Англию?

Начальник разведки едва заметно улыбнулся.

— Значит, так, ответ должен быть простым, естественным и убедительным. Во-первых, вы не владеете немецким языком, вам трудно устроиться на работу и общаться со своим окружением. Ну, а во-вторых, какая может быть книготорговля на курорте? Вот потому вы и решили уехать оттуда. Ну а в Великобританию вас привел родной английский язык…

Питер с Хелен с удивлением переглянулись. Степанов заметил это и потому спросил:

— Вас не удовлетворяет такое объяснение? Пожалуйста, давайте обменяемся мнениями.

— Нет-нет, нас удивило не это, — извиняющимся тоном торопливо обронила Хелен. — Нас поразило полное совпадение наших точек зрения на возможное занятие Моррисом книготорговым бизнесом в Англии. Дело в том, что Моррис больше всего на свете любит книги. Он может днями читать их, переписываться с другими книголюбами и обмениваться с ними литературой. К тому же у него уже есть опыт коммерческой деятельности. До войны Моррис работал в Амторге. Да и по его легенде легко угадывается именно этот вид бизнеса…

Степанов снова добродушно улыбнулся.

— Вы правильно подметили, что прикрытие Питера исходит из самой легенды-биографии. Вот мы и поговорим об этом сейчас. Книги — товар весьма удобный, я бы сказал, портативный, не требующий много места для хранения и какого-то особого ухода при его транспортировке. Для торговли ими легче арендовать помещение под небольшой магазин. Для книготорговли вообще нет необходимости иметь много служащих: от силы два-три человека. Двое уже есть — Питер и Хелен. К тому же этот вид бизнеса ведется круглый год. И что особенно важно — это простота товарного и денежного обращения. На первой стадии организации книготоргового бизнеса требуется незначительный ассортимент букинистической литературы, на ее покупку хватит пяти-шести тысяч фунтов стерлингов… Вот, пожалуй, и все мои аргументы…

Подумав секунду-другую, он вспомнил:

— А впрочем, нет, есть еще, вытекающие из главных целей вашей командировки. Вы уже сказали им о них? — Степанов повернулся к начальнику отдела Павлову.

— Нет, не успели, — быстро ответил тот.

Как бывший разведчик-нелегал, Степанов единственный из руководителей I Главного управления МГБ мог опираться в своих рекомендациях на богатый личный опыт. Поэтому его советы и распоряжения всегда являлись убедительными, реальными и точными.

— Главными задачами вашей поездки в Англию и оседания там на длительное время являются… — Он пригладил ладонью волнистые темные волосы. — Первое: купить дом в пригороде Лондона и оборудовать в нем радиоквартиру. Второе: арендовать помещение, желательно в центре города, для книготорговли. Третье: открыть финансовые счета сначала в лондонском, а потом и в швейцарском банках. Эти первые три задачи должны обеспечить вашу легализацию. Затем начнутся проблемы чисто производственного характера. Ваша основная цель — стать надежными, оперативными помощниками нелегального резидента в Лондоне. Он прибудет туда месяца на два-три позже вас. К тому времени вы должны пройти первую стадию легализации…

— Это еще что такое? — нетерпеливо спросила Хелен.

— Эго первоначальное устройство на временное жительство, реально сделанные шаги по организации собственного дела. Я полагаю, в ближайшие дни вас познакомят с детальным планом легализации, в котором будет указано, что необходимо вам сделать на первой и второй ее стадии. А сейчас мы давайте попробуем обозначить только главные задачи и наметить пути их выполнения.

Степанов никогда не «давил» своим авторитетом. Он обладал поразительным чутьем угадывать способности людей и умением внимательно выслушивать иную, не совпадающую с его собственной точку зрения.

— Поскольку вы в Англии будете выполнять не только главную роль радистов, но и курьеров нелегального резидента, его связников, — продолжал Степанов, — то и с этой точки зрения ваше прикрытие книготорговцев весьма удобно. В поисках клиентов и закупки для них заказной литературы у вас будет возможность встречаться с нужными нам людьми и иметь законное право ездить в другие европейские страны. Такого рода поездки Питера, как правило, будут совпадать с интересами нашей разведработы и не вызывать ни у кого подозрений. Курьер-нелегал должен всегда иметь возможность свободно передвигаться и обладать большими связями в Европе…

— Господи! Наконец-то у нас будет настоящая работа! — вырвалось у Хелен.

Почесав подбородок, Степанов сделал паузу и, не глядя на Хелен, снова заговорил, повысив голос:

— Но прошу иметь в виду: ваше прикрытие должно быть не только надежным, но и рентабельным, иначе оно может вызвать подозрения. Это мне знакомо по своему опыту работы. Деловой престиж такого круга людей можно и нужно зарабатывать только с банковским счетом. Поэтому в бизнесе надо быть в меру осторожным и в то же время достаточно дерзким и хитроумным. Особенно во взаимоотношениях с финансово-налоговыми органами. Да и вообще, я вам скажу, новоявленные бизнесмены-богачи в любой стране вызывают к себе подозрение. Человек, неизвестно откуда свалившийся на Землю с мешком фунтов, всегда будет привлекать внимание коммерсантов и предпринимателей. Этому человеку никогда не откроют текущий счет в банке и не вручат чековую книжку, если он не докажет, что это его капитал несомнительного происхождения…

Степанов сделал паузу, и ею сразу же воспользовался Питер Крогер:

— Я прекрасно знаю, что бизнесмен с банковским счетом — это солидный человек, заслуживающий доверия. Но если вы знакомились с моим досье, то не могли не обратить внимания на то, что мой отец имел в Нью-Йорке торговую лавку. Да и по легенде-биографии у нас был собственный книжный магазин. А посему вы можете быть спокойны и уверены: в случае больших или малых подозрений новоявленный богач Питер Крогер может смело заявить английским финансовым властям, что его капитал — это отцовское наследство.

— Но я полагаю, что мистер Моррис со мной согласится в том, что в нелегальной разведке вид торговой деятельности — не самоцель, а лишь средство обеспечения условий для легализации. И прежде всего — для получения официальных документов на право проживания в другой стране…

— Кстати, о документах, — вставил Павлов. — По легенде у вас будут канадские и еще резервные паспорта. По ним вы сможете периодически выезжать из Англии в другие страны. Такие поездки необходимы для встреч с нашими курьерами и с агентурой, с которой нельзя контактировать в Лондоне. Условия связи с ними, места встреч мы будем сообщать вам по радиоканалу или через тайник…

Крогеры обрадованно переглянулись.

— А что… срок нашего отъезда в Англию уже определен? — поинтересовался Питер.

— Нет еще. Осталось только отдокументировать[14]. Возни с этим будет много, но мы попросим Павла Георгиевича[15] ускорить это дело. Специалист по подделке он хороший, работает надежно, но надо побыстрее обеспечить его всеми данными на Крогеров. Это, — Степанов повернулся к Павлову, — будет зависеть лично от вашей расторопности. Теперь меня интересует, как будет происходить процесс обмена канадских паспортов на подлинные английские. У любого поддельного документа есть свой предел. Один телефонный звонок МИ‐5[16] в Оттаву своим коллегам — и лучшая в мире подделка превращается в мыльный пузырь. А вообще-то разведчик-нелегал чувствует себя намного спокойнее, когда у него настоящие документы…

— Мы согласны с вами, — заметила Хелен, — но я не понимаю: при чем тут МИ‐5. По закону от тысяча девятьсот сорок восьмого года о гражданстве Великобритании Питер, как уроженец одного из ее доминионов, имеет вполне законное право на британское подданство. Я, как его супруга, тоже имею такое право. А если учесть, что по легенде Хелен Крогер уроженка бывшего доминиона Англии — а шесть лет назад Канада ведь была доминионом, — то, выходит дело, она вдвойне имеет это право!

— Все верно! — согласился Павлов. — С учетом именно этих обстоятельств и формировалась легенда-биография. Знали мы и то, что акцию по обмену вашего семейного паспорта можно провести в Париже в находящейся там новозеландской миссии. Но есть одно «но», из-за которого у нас возникают опасения. Дело в том, что МИ‐5 в случае малейших подозрений может проверить в новозеландской миссии, на каком основании Питер и Хелен получили отдельные паспорта. И если контрразведка наткнется на ваш фиктивный семейный паспорт, то сами знаете, что будет. Ей стоит только зацепиться, а там уж она так раскрутит дело…

— Смею вас заверить, ничего этого не будет, — перебил его Питер. — Старые документы никогда не изымаются, они всегда возвращаются заявителям. Это я точно знаю.

— Ну, тогда это меняет положение дела, — снова вступил в разговор Степанов. — Но надо сначала перепроверить это, а уж потом принимать решение.

— А как вы можете перепроверить? — спросила Хелен.

— Командируем в Париж нашего сотрудника или выясним через местную резидентуру.

— А может, не надо этого делать? — снова заметила Хелен. — Может, мы сами попробуем через миссию выяснить условия обмена? Скажем, в связи с истечением срока действия документов… Кстати, когда он истекает?

— Через четыре месяца, — ответил Павлов.

— Хе!

— Самое время направить туда письмо.

— И сделать это надо из Австрии, — пояснил Павлов. — Кстати, оттуда вы и полетите в Лондон, а до этого вам надо там освоиться. Значит, так: через недельку я сам съезжу туда для разведки, а потом вы отправитесь в курортный городок Земмеринг, устроитесь там на лечение и начнете переписку с миссией.

— А если из миссии придет ответ с указанием явиться лично? — забеспокоился Питер.

— В таком случае вы сообщите, что выехать в Париж не можете из-за болезни.

— На мой взгляд, это вполне логично, — одобрила Хелен.

— Тогда завтра, — Степанов перешел на русский язык, обращаясь к Павлову, — готовьте им все нужные документы для командировки в Австрию и сразу для Англии. Все детали их легенды и линии поведения мы потом еще раз с ними проработаем. А пока пусть они привыкают к своим именам и фамилиям. И пусть ваши товарищи сразу же начинают разрабатывать их родственные связи по Польше.

— Само собой, — согласился Павлов.

Документы, касающиеся предстоящей поездки Крогеров в Австрию и Англию, были утверждены начальником внешней разведки. Этими документами и открывается одиннадцатый том дела № 13676, которому было присвоено условное название «Дачники». В подшитой в нем шифротелеграмме из Парижа сообщалось:

«Нами установлено, что после выдачи в новозеландской миссии паспортов все материалы, подтверждающие личность заявителя, его семейное и имущественное положение, возвращаются обратно. Для получения паспортов приезд в миссию необязателен.

Документы могут быть высланы по почте с соответствующей мотивировкой невозможности личного приезда заявителей и указания цели обмена.

Огнев[17].

16 ноября 1953 года».

В отдельном конверте к делу приобщены направленные в новозеландскую миссию и впоследствии возвращенные Крогерам документы. На одном из них наложена резолюция с неразборчивой надписью: «Прошу срочно подготовить рапорт на вывод «К» (Крогеров. — В.Ч.) в Англию».

Подпись на документе неразборчива.

А еще через некоторое время в деле «Дачников» появился новый документ:

«Сов. секретно.

Экз. единств.

Председателю КГБ при СМ СССР

генерал-полковнику

т. Серову И.А.

Центром проведена работа по созданию нелегальной резидентуры «Бена» в Великобритании. В качестве ее оперативных работников намечаются «Дачники» — бывшие загранисточники «Луис» и «Лесли»:

Коэн Моррис, 1910 года рождения, уроженец США, американец, участник военных действий в Германии и Испании, в 1948 году закончил педагогический факультет при Колумбийском университете;

Коэн (Пэтке) Леонтина, 1913 года рождения, уроженка США, полька, вместе с мужем сотрудничает с разведкой с 1941 года.

Для оседания в Англии «Луис» и «Лесли» используют загранпаспорта, официально полученные ими в новозеландской миссии в Париже. Фиктивные документы возвращены из миссии и находятся в личном деле «Дачников». Вывод их в Великобританию предполагается осуществить из Австрии через Швейцарию.

Просим утвердить «Луиса» и «Лесли» в качестве оперативных работников нелегальной резидентуры «Бена» и санкционировать проведение намеченной комбинации по их выводу в Англию, где они будут выступать как новозеландские граждане — коммерсант Питер Крогер и домохозяйка Хелен Джойс Крогер.

И.о. начальника Первого главного управления

А.М. Коротков

19 марта 1954 г.».

На рапорте резолюция:

«Вывод «К» за границу санкционирую.

И.А. Серов.

22 марта 1954 года».

На другой день с Крогерами перед их отъездом за границу была проведена заключительная инструктивная беседа. В целях легализации в стране пребывания и организации прикрытия для ведения разведывательной работы в соответствии с планом агентурно-оперативных мероприятий им было еще раз рекомендовано:

1. Купить дом в пригороде Лондона, в котором оборудовать радиоквартиру.

2. Арендовать помещение для книготорговли.

3. Открыть счета в швейцарском и лондонском банках.

4. Вести скромный образ жизни, проявлять осмотрительность в расходовании денежных средств.

5. Приобрести полноценные связи среди книготорговцев, установить с ними и с соседями по месту жительства дружественные отношения.

6. До встречи с руководителем нелегальной резидентуры[18] связь с Центром поддерживать путем почтовой переписки с использованием тайнописи. В случае крайней необходимости можно вызвать на связь сотрудника посольской резидентуры, для чего в любой из понедельников необходимо поставить сигнал с левой стороны входа в концертный зал «Квинс-холл». Явка должна состояться там же, но на следующий день в пять часов вечера.

Условия встречи формулировались так:

— Питер должен прогуливаться вместе с Хелен около «Квинс-холла» и курить трубку. В левом кармане его пальто — свернутая газета «Фигаро». Разведчик, который придет на явку, должен держать в руке журнал «Лайф» и первым назвать слова пароля: «По-моему, мы с вами встречались в Париже в мае прошлого года!» Ответ: «Нет, друг мой, в Париже мы не встречались, я в то время находился в Риме».

— В случае вызова вас на явку в Париж встреча должна состояться у выхода из станции метро «Пирамид». Условия связи точно такие же, как в Лондоне.

Перед тем как отправиться в Лондон, мы несколько недель жили под видом новозеландских туристов в Швейцарии. В этой стране нам необходимо было познакомиться с организацией банковского дела и наладить контакты с влиятельными людьми, чтобы заручиться их рекомендациями для открытия собственного текущего счета. С этой целью мы завели несколько полезных контактов и договорились в дальнейшем поддерживать почтовую связь.

В Лондон прилетели под самый Новый год, устроились в гостинице на Пикадилли и в тот же вечер заказали в ресторане «Лайонс» новогодний ужин…

Сразу после рождественских праздников началось изучение города, а потом пошли серые будни выполнения задания — поиски помещения для организации бизнеса и квартиры для жилья. На быстрый успех мы, конечно, не рассчитывали, так как знали, что англичане редко идут на сближение с иностранцами. От общения с лондонцами мы с первых дней испытывали какое-то двойственное чувство: что-то нам нравилось, другое вызывало недоумение и даже раздражение. Мы, американцы, привыкли бурно проявлять свои чувства, а они — нет, они страшно замкнуты и хладнокровны. Дальше слов «здравствуй» и «прощай», «хорошая погода сегодня» дело никак не шло. Уж, казалось бы, на что просты и ясны слова «да» и «нет», однако у англичан они почти неопределенные обтекаемые выражения — «по-видимому», «пожалуй», «мне кажется». У нас в Америке в праздничные дни всегда все двери открыты настежь, люди веселятся всюду, а в Лондоне в такие дни улицы словно вымирают, каждый англичанин веселится в кругу семьи, по принципу: мой дом — моя крепость. Если говорят, что чужая душа — потемки, то душа британца — сплошной мрак. Оставалось только набраться терпения и уповать на «его величество случай», который нам пришлось заранее готовить и ждать.

Более-менее сносные отношения мы установили лишь в конце зимы с одним клерком, которого удалось разговорить благодаря единственно откровенному предмету беседы у англичан — о подступавшей весенней погоде. Именно она позволила «сломать зимний лед» замкнутости, завязать с клерком знакомство и через некоторое время узнать от него адрес фирмы, занимавшейся обменом жилья и сдачей квартир в аренду. Десять дней я ездила в эту фирму в надежде найти то, что нужно, и только на одиннадцатый день мне предложили коттедж в районе Кэтфорда, в тридцати километрах от Лондона. Его хозяин-профессор уезжал на год со всей семьей в США, где ему предстояло пройти стажировку в Корнеллском университете.

Решив одну задачу, мы приступили к выполнению другой — подготовке условий для вхождения в книжный бизнес, то есть к осуществлению первого этапа легализации. Для этого надо было сначала подобрать помещение под торговый зал. Вот тогда-то и пришлось мне походить по неведомому Старому Свету и убедиться воочию, а не по проштудированным в Москве десяткам книг об Англии, что Лондон — это действительно, как выразился Бенджамин Дизраэли, целая страна, а не просто город. Два месяца поисков оказались не напрасными: в конце концов мне удалось найти очень удобное помещение для развертывания нашего дела. Причем в самом центре города, близ знаменитой Трафальгарской площади. Речь идет о Стрэнде. Именно на этой улице, по соседству с Лондонской школой экономики и старинным зданием Лоу Корте, в котором располагались гражданский суд и адвокатура, мы взяли в аренду помещение под букинистический магазин. Что и говорить, лучшего места и желать было не надо!

Март 1955 года. В Центр поступил меморандум из Берна: «На наш почтовый ящик пришло письмо с лондонским штемпелем. Условный текст письма свидетельствует о том, что «Дачники» приступили к выполнению первого этапа легализации».

На меморандум наложена резолюция красным карандашом с неразборчивой подписью:

«Для оказания практической помощи «Д» в организации коммерческого дела прошу командировать в Париж для встречи с ними тов. Перфильева К.Т.[19]».

Прежде чем Бену выехать в Париж, в Лондон был срочно направлен специальный курьер. В его задачу входило: заложить материалы в заранее подобранный легальной резидентурой тайник и возвратиться обратно. Как только он это сделал, Крогерам по другим каналам была доведена информация о необходимости в тот же день, в определенный час, обработать тайник за решеткой вентиляционного канала в мужском туалете кинотеатра «Одеон».

Зимние улицы Лондона в тот день мокли под холодным нудным дождем. Дул ледяной мартовский ветер. Подняв воротник плаща и застегнув верхнюю пуговицу, Питер выпрыгнул из автобуса на остановке Юстон-роуд, свернул на тихую Уоррен-стрит и, миновав ее, направился в сторону Лестер-сквера. Иногда он останавливался у витрин лавок и магазинов, чтобы установить, нет ли слежки. Не обнаружив ничего подозрительного, Питер спокойно, как ни в чем не бывало, направился к мрачной глыбе киногиганта со светящимися буквами «Одеон». Делая вид, что знакомится с его афишами, Питер еще раз проверился и, окончательно убедившись, что «хвоста» за собой не привел, купил билет в кино и вошел в холл. В условном месте увидел приколотую канцелярскую кнопку: она была именно того цвета, какого ей и надлежало быть. Обрадованный тем, что линия связи Москва — Лондон заработала, он прошел в кинотеатр, посидел минут двадцать, затем поднялся и, объявив, что фильм ему не понравился, со словами «чушь собачья», стал пробираться к выходу.

Выйдя из кинозала, Питер скорым шагом прошел к месту расположения тайника. Там тоже никого не было. Поэтому безо всяких предосторожностей он просунул руку в отверстие за решеткой вентиляционного канала, нащупал упаковку в целлофановой обертке, быстро извлек ее оттуда и, положив за пазуху, вышел в холл, а затем на улицу.

Питер был уверен, что за ним слежки не было. Но кто знает, возможно, наблюдение велось за курьером из Центра и теперь продолжает вестись и за ним, но более конспиративно, поэтому он вновь сосредоточился.

Тщательно проверяясь, Питер еще около часа бродил по мокрым улицам Лондона. Изрядно промокнув и продрогнув на ледяном ветру, он поставил в условном месте сигнал об изъятии тайника и лишь после того покинул центр города. Вернувшись домой, он развернул целлофановый сверток и удивился: в нем лежало большое кожаное портмоне бельгийского производства. Питер усомнился — ему ли предназначался этот сверток, поскольку в кармашках портмоне ничего не было. Тогда он распорол его с помощью ножа и извлек два совершенно новых канадских паспорта: один на имя Джеймса Цилсона со своей фотографией, другой на имя Джейн Смит с фотографией Хелен. В одном из паспортов была небольшая записка. В ней говорилось:

«Не забудьте поставить в паспортах личные подписи под фотокарточками; в случае выезда из Англии на Европейский континент переходите на резервные канадские паспорта. Самолетом пользоваться не рекомендуем: лучше всего плыть пароходом до Бельгии, а затем к месту назначения поездом…»

Среди других указаний было и такое: десятого апреля Крогерам необходимо выйти на связь в Париже у станции метро «Пирамид» с прибывающим из Центра связником. В словах пароля, который он должен назвать первым, вместо ключевого слова «Париж» должно стоять слово «Варшава».

Познакомив Хелен с поступившими из Москвы резервными паспортами и с содержанием записки, Питер решил, что в оставшиеся до встречи с представителем Центра полтора месяца необходимо все свои усилия направить на организацию коммерческого дела, чтобы можно было чем-то отчитаться за свою работу. Хелен согласилась с решением мужа. Пользуясь своим обаянием и изворотливым умом, она сумела за это время установить деловые отношения с семьей служителя церкви Святого Клемента и с его помощью получить церковный документ о благонадежности и рекомендацию, необходимую для обращения в крупнейший банк Великобритании — «Барклайз». Глава семьи — церковнослужитель познакомил ее с менеджером банка, и тот разрешил Крогерам пользоваться услугами его филиала на Стрэнде, расположенного рядом с создаваемой ими фирмой «Эдип и Медея». Он же помог им подобрать адвоката, хорошо знающего налоговую систему Англии, и бухгалтера для ведения финансовых дел.

Прибыв в Париж десятого апреля, Крогеры поселились в маленькой гостинице на Опера де Пари. На другой день в назначенное время они вышли к станции метро «Пирамид». Ровно в пять, как предписывалось условиями связи, Питер начал раскуривать трубку, ожидая подхода курьера из Центра. Минуло пять, шесть, семь минут, однако никто не подходил к ним. В последний раз осмотревшись по сторонам, Питер нежданно-негаданно заметил фигуру знакомого человека, одетого в добротный темно-серый габардиновый плащ и такого же цвета ворсистую шляпу. Он ничем не выделялся из окружающих его людей и шел прямо на них, размахивая журналом «Лайф» в левой руке. Эго был Конон Трофимович Молодый. От внезапности его появления у Питера мелькнула подозрительная мысль: «А вдруг Арни не тот, за кого привыкли его считать в Центре? И появился он здесь, чтобы легче сдать нас тут, за пределами Советского Союза…» Его сомнения мгновенно рассеялись, когда Арни, широко улыбаясь и игнорируя все условности, заключил в объятия маленькую, хрупкую Хелен.

— Господи! Арни! Ты ли это? Вот уж никогда бы не подумала, что увижу тебя здесь! — удивилась она.

— Да я! Я, конечно!

Они снова обнимались и целовались, и вряд ли кто из видевших эту сцену мог подумать, что на их глазах встретились представители советской нелегальной разведки. Подобных рандеву на улицах Парижа ежедневно проходит десятки тысяч, а может быть, и больше. Встречаются влюбленные, приятели, просто знакомые, люди бизнеса и искусства. И эта встреча Бена и Хелен абсолютно ничем не выделялась из великого множества подобных свиданий.

Питер, глядя на Арни, удивлялся: у него типичная внешность разведчика. Типичная в том смысле, что она ничем особенно не приметна и что вообще он человек без особых примет. Все у него как бы среднее: и рост, и телосложение, и полнота… И даже красота — она тоже у него обычная. Впрочем, нет. Он очень обаятельный и приятный человек, который не любит яркой или броской одежды. Профессиональные навыки разведчика-нелегала заставляли его одеваться так, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Да и сама внешность Бена лишена была каких-либо примечательных национальных черт. Он легко мог сойти и за канадца, и за американца, равно как и за француза или даже немца.

Повернув к Питеру свое в меру загорелое, в меру обветренное, аккуратно выбритое округлое лицо, Бен, виновато улыбаясь и крепко пожимая его руку, обронил:

— Прости меня, Пит, я опоздал почти на десять минут.

Питер Крогер сокрушенно развел руками, — мол, что с тобой поделаешь, и, хотя нужды в обмене паролем уже не было, поскольку не могло быть и речи о такой цепи совпадений, как наличие журнала «Лайф» в левой руке, подход к точному месту и времени встречи, тем не менее он педантично (вот что значит оперативная дисциплина!) поступил в строгом соответствии с установленными правилами конспирации:

— Ты тоже меня извини, Арни, но порядок есть порядок: назови, пожалуйста, пароль. — А про себя опять невольно подумал: «Теперь-то я окончательно тебя проверю, поскольку в содержание пароля незадолго до этой встречи были внесены коррективы. Вместо ключевого слова «Париж» он должен мне назвать Варшаву».

Хелен с укором посмотрела на мужа: зачем, мол, пароль!

— Все правильно, Пит. Личная безопасность превыше всего, — с подкупающим добродушием проговорил Бен. — Ну что ж… Пароль так пароль: «По-моему, мы встречались с вами в Варшаве в мае прошлого года?»

— Нет, мой друг, в Варшаве мы не встречались, я в это время находился в Риме, — ответил довольный Питер.

— А где же, Пит, твоя курительная трубка? — засмеялся Бен. — По условиям встречи, насколько я помню, она должна дымиться…

— Пока я ждал твоего прихода, она успела уже погаснуть. А ровно в пять она курилась как вулкан.

— Прекрасно! Я думаю, теперь мы с тобой квиты. А сейчас, если не возражаете, мы пройдем на бульвар Сен-Мишель и посидим в знакомом мне кафе «Бульмиш».

— С удовольствием! — воскликнула Хелен и, взяв Бена под руку, спросила: — Скажи нам, Арни, с кем мы теперь будем работать?

На лице Бена появилась лукавая улыбка:

— С одним канадцем. В кавычках, конечно. Я думаю, вы с ним сработаетесь.

— А как его зовут? Может, мы знаем его?

— Гордон Лонсдейл! Известен вам такой?

— Нет.

Бен имел разрешение сообщить Крогерам о своем назначении на работу в Англию в качестве руководителя нелегальной резидентурой, но решил до поры до времени об этом не говорить.

— Послушай, Арни, а почему бы тебе не поехать в Лондон? — спросила вдруг Хелен. — Вот было бы здорово, а!.. Хочешь, мы с Бобзи попросим Центр, чтобы они тебя прислали к нам?

— Если уж вам пришло такое фантастическое желание поработать под моим началом, то я со своей стороны передам это моему непосредственному руководству. Чем черт не шутит, может, оно и в самом деле внимательно рассмотрит вашу просьбу… Вот только климатические условия у вас не очень… Да и англичане не слишком мне импонируют. Я больше люблю американцев…

— Мне тоже эти сэры и лорды не нравятся, — заметил Питер. — Все они какие-то чопорные… Холодные. Особенно с нами, иностранцами. Первые два-три месяца я еще как-то сохранял хладнокровие при общении с ними, а сейчас… Иногда мне кажется, что я решительно не подхожу для этой страны.

— Я понимаю тебя, Пит, — спокойно ответил Бен. — Первые месяцы проживания в незнакомой стране всегда бывают самыми тяжелыми. Это период адаптации, поверь мне. Потом все войдет в свою колею. Ну, а что касается холодности англичан, то на это у них есть свои причины. Островное положение Великобритании, ее оторванность от других стран мира давно уже наложили отпечаток на психологию англичан. Национальные черты характера, выработанные ими на протяжении многих столетий, в отличие от меняющегося облика страны в материальном и духовном отношении, остаются прежними.

— Надо просто-напросто не обращать внимания на их странности и почаще напоминать им, что мы родом из Канады, — подчеркнула Хелен. — Эго, я заметила, помогает сломать ледок недоверия со стороны соседей и установить с ними нормальные взаимоотношения.

— Да, британцы всегда неплохо относились к канадцам, — согласился Бен и, почувствовав затылком, что Питер отстал от них, обернулся. — Что там у тебя случилось, Пит?

— Как видишь, заправляю трубку табаком, — ответил тот.

Прикурив, он догнал Бена и Хелен и, поравнявшись с ними, ворчливо обронил:

— Я иногда думаю, что, наверно, было бы лучше, если бы нас оставили работать в той же, скажем, Канаде или в какой-нибудь латиноамериканской стране. Вся беда в том, что не мы выбираем, а нас выби…

— Перестань, Бобзи, скулить! — оборвала его на полуслове Хелен. — Опять ты за свое?

— Ну зачем же так, Лона?! — остановил ее Бен. — Пусть человек говорит о наболевшем.

— Мне надоело его нытье. Между прочим, это все идет у него от ностальгии. Он почему-то в последнее время сильно скучает по своему отцу. Свихнуться можно…

— Ну а по кому же ему еще скучать? — заступился за Питера Бен. — Мать у него умерла, поэтому, вполне естественно, он беспокоится об отце. Могу заверить тебя, Пит, мы тоже не забываем о нем. По указанию руководства Центра его ежемесячно навещает небезызвестный тебе Марк. Он сообщает, что твой отец чувствует себя нормально. Ему известно, что у вас все в порядке, что вы находитесь теперь в полной безопасности. От вашего имени ему ежемесячно помогают деньгами.

Рассказывая об этом Питеру, Бен проявлял по отношению к нему немалый такт: не желая волновать его, он умолчал о том, что сотрудники американского ФБР давно пытаются через родственников узнать, где находятся Коэны. Прибегая к различным уловкам и ухищрениям, они не давали покоя и его отцу.

Интуитивно чувствуя, что Бен что-то недоговаривает, Питер все больше начинал мрачнеть, погружаясь уже в который раз в хаос неясных, неотвязных мыслей об отце. Впрочем, Питеру была присуща в некоторой степени сентиментальность, и долгая разлука с отцом только усилила его и без того глубокую привязанность к Америке. С жадностью, острой болью и тоской перебирал он свои воспоминания о Колумбийском университете и небоскребах Манхэттена, о хорошо знакомых местах в устье реки Гудзон и золотых пляжах у Нью-Йорка, и грезилось ему, как он бродит по ним и лицо его освежает порывистый ветер Атлантики, разглаживая морщины…

Наступившее молчание Питера не укрылось от Бена, и, поняв состояние его души, он дружески обнял его за плечи, несколько секунд разглядывая его, потом сказал:

— Не беспокойся, Пит, с отцом твоим все будет хорошо.

Бен заметил, как на лице Питера что-то мелькнуло, взгляд его стал вдруг сосредоточенным, и он сухо, словно боясь, чтобы кто-то из проходящих не мог услышать его, произнес:

— Скажи, Арни, могу ли я передать через Марка письмо для отца и получить потом от него собственноручный ответ?

Бен уловил в его словах большую тревогу и страх за отца и потому решил ему помочь:

— Хорошо, Пит, давай поступим так: ты подготовь заранее письмо, но без указания адреса на конверте. А в следующий раз, когда в Лондон приедет курьер, мы передадим с ним твое послание…

Питер на ходу благодарно пожал ему руку и полушепотом обронил:

— Спасибо тебе, Арни.

Тут они подошли к входу в кафе «Бульмиш».

— Поднимемся на второй этаж, там намного уютнее, а главное, безопаснее, — предупредил Бен.

Раздевшись, они прошли в зал и остановились у окна, из которого открывался вид на собор Нотр-Дам. Полюбовавшись этим прекрасным видом, они сели за один из столиков. Столики стояли достаточно далеко друг от друга, так что можно было спокойно разговаривать, не привлекая к себе чужого внимания. Сделав заказ, они приступили к обсуждению деловых вопросов. Хелен рассказала о своем знакомстве со священнослужителем из церкви Святого Клемента и с менеджером банка «Барклайз», сообщила, что им удалось недавно взять в аренду помещение на Стрэнде для книжной торговли и что сейчас там полным ходом идет ремонт.

— Но на все это у нас уходит слишком много денег, — заключила она. — Так много, что мы можем скоро оказаться в долговой яме.

— А вот это уже плохо! — с упреком бросил Бен. — Попадать в долговую яму нежелательно. В глазах англичан вы должны выглядеть состоятельными людьми, а не должниками. Иначе это сразу снизит ваши акции в книжном бизнесе.

— Но ты пойми нас, Арни: у нас не было и нет иного выхода, как идти на расходы…

— Как нет? — не дал ей договорить Бен, глядя теперь уже на Питера. — А швейцарский банк? У вас же там есть свой счет!

Хелен и Питер переглянулись.

— Мы помним об этом, но брать деньги оттуда не собирались и не собираемся, — отпарировал Питер.

— Почему? — Глядя на Питера, Бен неожиданно для себя заметил появление на его волевом, всегда спокойном лице много новых морщин. «Да, — подумал он, — видимо, нелегко тебе дается нелегальная работа в незнакомой стране! Но ты-то хоть американец!.. И английский — твой родной язык… А каково нашим российским ребятам?!»

Кто-кто, а Бен знал, что такое нелегальная работа: это ни дня не ведать спокойного сна, ни на миг не расслабляться, постоянно чувствовать опасность и испытывать острую жалость к себе, когда приходится сознательно укрощать свои спонтанные порывы и желание снять напряжение будней…

— Видишь ли, Арни, — прервал его размышления Питер, — человек, имеющий банковский счет, — это уже солидный человек, заслуживающий доверия и уважения. Счет в банке определяет мое положение в книготорговле, а если я начну его расходовать направо и налево, то, извини меня, я могу остаться без собственного счета. И тогда прощай вся моя состоятельность, потому что весть о финансовом крахе мгновенно разлетится по всему Лондону.

— И большая сумма вам нужна сейчас? — спросил Бен.

— Я должен подумать.

— А чего тут думать-то? — удивленно подняла плечи Хелен. — Думай не думай, все равно, как говорят у вас в России, сто рублей не деньги. Поэтому надо иметь в виду: чем больше, тем лучше. Все равно со временем деньги снова нам потребуются.

— И все же, сколько вам нужно сейчас?

— Фунтов триста — четыреста. Столько у нас на руках должно быть каждый месяц, пока мы не начнем сами получать прибыль, — ответил Питер.

— М-да, большая сумма, ничего не скажешь, — кисло поморщился Бен. — Хорошо, деньги будут. Какие еще у вас есть проблемы?

— Пойми нас правильно, Арни, — с некоторым смущением заговорил Питер, — первые шаги в коммерческом деле оказались намного неувереннее, чем мы ожидали… Да, я любил и люблю книги, разбираюсь неплохо в иностранной литературе, но я никогда не относился к ним как к товару, как к средству заработать себе на жизнь. А лондонские книготорговцы смотрят на литературу именно так! Это весьма опытные люди. И, как я заметил, ко мне они относятся несколько настороженно, предполагая, что я могу в скором времени составить им конкуренцию. А по существу это не так. Мы, если говорить откровенно, еще не дозрели для того, чтобы конкурировать с ними. Мы еще «зеленые». И вообще не представляю, получится ли что у нас с этим делом?

Слова Питера ошеломили Бена: только этого еще не хватало, чтобы завалить «легенду», которая им рекомендовалась.

— Не надо, Пит, впадать в отчаяние. Удача, видимо, временно отвернулась от вас, что со всяким может случиться. Но в отличие от других неудачников вы ничего не теряете. Для вас главное не преуспевание в бизнесе, а создание условий для полной легализации. Прикрытие книготорговцев вам нужно для того, чтобы вы имели хорошие возможности для разъездов по Англии и выездов на континент. Давайте лучше поговорим о том, что надо сделать, чтобы тебе, Пит, не быть «зеленым» среди лондонских книготорговцев. По внешнему облику ты уже близок к ним. Вид у тебя респектабельный, да и выражение лица как у натурального английского коммерсанта. Это факт.

Хелен громко засмеялась:

— Ты преувеличиваешь, Арни. Вот если бы Бобзи не был таким добрым и мягким, то мы бы, пожалуй, действительно ни в чем не уступали бы этим британцам.

Бен улыбнулся.

— Я уверен, что со временем вы и не уступите им, надо только «дозреть» вам немного. А чтобы не засидеться в «зеленых», надо как можно быстрее закрепиться среди местных бизнесменов. Я имею в виду — смелее знакомиться с ними, поддерживать с некоторыми из них дружеские отношения, бывать на книжных аукционах, консультироваться по вопросам изменения ценовой политики в книжном мире, по организации рекламы и тому подобное. Влиятельные, хорошо информированные в бизнесе друзья или просто знакомые могут стать для вас самым ценным капиталом — это я по себе знаю. А то, что вас немного побаиваются местные книготорговцы, это нормально. Бизнес есть бизнес, и у него всегда были свои законы. Надо просто знать их. В мире бизнеса наибольшее доверие вызывает тот, кто слывет тружеником, кто экономно ведет свои дела, а не околачивается на ипподромах и в казино.

Хелен взглянула на мужа:

— Бобзи это не грозит. Он никогда не позволит себе вести подобную жизнь. Бобзи действует всегда… — Она не договорила, увидев подходившего к ним молодого «патрона» с подносом в руках.

— А вот и мы с «петухом в вине»! — воскликнул он и начал составлять закуски с подноса.

Водрузив в центре стола большое фирменное блюдо, источавшее изысканные ароматы французской кухни, он пожелал всем приятного аппетита и удалился к стойке бара.

— А теперь, друзья мои, — воспрянул духом Бен, — приступим к трапезе. «Патрон» должен убедиться, что перед ним истинные гурманы. И если полиция поинтересуется у него когда-нибудь, о чем вели разговор за этим столиком, он и через много дней должен ответить: «Эти господа не разговаривали — они ужинали!»

Когда «патрон» принес кофе и отошел от стола, Бен снова вернулся к деловой части беседы, порекомендовав Питеру посещать почаще книжные аукционы не только в Лондоне, но и в других европейских странах, совмещая эти поездки с выполнением операций по связи с советской разведкой.

Выйдя из кафе, они направились к набережной Сены. Речь зашла о необходимости приобретения собственного коттеджа на окраине Лондона.

— Он нужен не только для радиоквартиры, — добавил Бен, — но и для придания вам респектабельности как начинающим бизнесменам. Собственный дом, да еще с садиком при нем, — это же предел мечтаний любого англичанина!

Питер грустно улыбнулся:

— Но на его покупку тоже нужны деньги, и немалые! Если они даже появятся у нас, то это может вызвать подозрения со стороны налоговой инспекции.

— Вам надо купить его с рассрочкой платежей лет на двадцать… Вы же все равно долго в Англии не пробудете…

— А где же мы будем? — удивленно посмотрела на него Хелен.

— Мир велик… Но не об этом сейчас речь. Так вот, о покупке дома… В случае вашего отъезда из Лондона его всегда можно продать без финансовых потерь и погасить все долгосрочные платежи.

Питер смотрел на Бена и думал: «Арни прекрасно разбирается в том, о чем говорит. А еще он умеет предвидеть события и их возможные последствия…»

— Да, это неплохая идея, но у нас нет необходимой суммы для ее реализации.

— И сколько же нужно под эту необходимую сумму?

— Честно говоря, я не могу назвать точную цифру… Но тысячи три, наверно, надо… — Подумав, Питер твердо добавил: — Да, не меньше.

— Хорошо, вопрос о деньгах будем решать в Центре и потом сообщим вам обязательно. А сейчас… — Бен посмотрел на часы, — извините, друзья мои, нам пора расставаться.

Хелен и Питер понимающе кивнули.

— Лучше бы ты, Арни, остался с нами работать. Нам бы намного легче было, — заметила Хелен.

— А главное — мы увереннее чувствовали бы себя, — добавил Питер.

— Спасибо за такую оценку. Но я убежден, что все у вас сложится так, как намечалось в Москве. Уверен еще и потому, что темная полоса в жизни всегда сменяется светлой. Жизнь — это тельняшка…

…В процессе встречи с Крогерами дополнительно проработаны каналы связи с Центром. Чтобы максимально обезопасить работу с ними, подобрано несколько новых почтовых адресов в Париже и Вене, куда они могут направлять свои тайнописные сообщения.

Для срочной связи желательно обеспечить их контакт с нашим представителем в посольстве.

В целом Крогеры нормально вживаются в новые условия. Однако они все еще испытывают определенные трудности, связанные с адаптацией к обстановке в Англии. Но, невзирая на это, они полны решимости поскорее реализовать первый этап легализации. В этом направлении ими уже проделано следующее: в центре Лондона арендовано помещение, в котором будут размещаться их офис и книжный склад, получены необходимые рекомендации, дающие право на открытие собственного банковского счета.

Задачи, которые поставлены Центром перед Крогерами, решались бы более оперативно, если бы они не испытывали в настоящее время финансовые затруднения…

По возвращении из Франции Питер и Хелен, по рекомендации Бена, активизировали свою работу: они чаще стали посещать аукционы — почти ни один аукцион не проходил без них, там они завязывали нужные знакомства, устанавливали полезные контакты с известными в Лондоне книготорговцами. Питеру со свойственным ему упорством и терпением удалось сломать ледок недоверия и преодолеть характерную для англичан сдержанность по отношению к новым знакомым. Способствовали этому и необыкновенные природные данные Питера вызывать к себе чувство уважения и симпатии. Он всегда строго следил за своим внешним видом: носил светлый клетчатый пиджак и дорогие сорочки с пуговками на воротничке, золотой перстень и часы с золотым браслетом. И почти никогда не расставался с толстой курительной трубкой, как у Уинстона Черчилля. Стройный, сухопарый, как настоящий англичанин, и моложавый, несмотря на солидный возраст, он своими благовоспитанными манерами и независимостью суждений производил самое благоприятное впечатление на окружающих. Умея прятать личные амбиции, он всегда довольствовался своей скромной ролью в тени крупных лондонских бизнесменов. Те, в свою очередь, проникаясь к нему доверием и уважением, начали приглашать его на книжные аукционы Ходсона и Ченсери-Лейна, а затем и на Сотби. Одновременно с этим англичане с присущей им хитростью делали все, чтобы этому скромному, деликатному «новозеландцу» не доставались редкие фолианты. И невдомек им было, что у Питера Крогера не было тогда даже денег для закупки дорогостоящих книг. Невдомек им было то, что он и его несколько экзальтированная супруга являлись советскими разведчиками-нелегалами. Да и могли ли они так подумать об этих совершенно не похожих на суперменов-шпионов обыкновенных людей, ничем не выделяющихся из уличной толпы?!

Впрочем, все так и должно было быть: сила разведчика-нелегала в его незаметности, в неброскости, в умении маскироваться и растворяться среди обычных людей.

В радиограмме, поступившей из Центра после встречи с Беном, Хелен предписывалось прибыть в Берн для связи с курьером из Москвы. Но Хелен к тому времени была больна и потому поехать в Швейцарию не смогла. В Берн вылетел Питер. В тот же день он встретился в обусловленном месте со связником. Тот передал ему толстый сверток в фирменном пакете и предупредил, что в свертке находятся деньги в закамуфлированной упаковке.

Вернувшись в гостиницу, Питер закрыл номер на ключ, развернул сверток и не смог сдержать улыбки: «камуфляж» явно предназначался для его супруги, поскольку представлял собой розовый дамский корсет, размер которого был рассчитан на маленькую, изящную Хелен. Что же делать: корсет есть, но нет Хелен? Распороть и вынуть деньги? Или положить корсет в чемодан и открыто везти его в Лондон, а в случае досмотра в аэропорту сказать, что купил в Берне подарок жене? Но на корсете нет ценника, да и по его внешнему виду вполне можно было догадаться, что он не местного производства. Естественно, это могло вызвать подозрение у таможенников и сотрудников службы безопасности. Выход один: попробовать надеть корсет на себя. Он долго вертел его в руках, потом разделся до пояса, просунул в корсет голову, затем левую руку, а вот правая не шла: корсет был явно мал и на его теле начал потрескивать.

Нервничая, Питер решил надеть его снизу: разулся, снял брюки, натянул чуть выше колен, а дальше пришлось прилагать немалые усилия. Сопя и кряхтя, он начал подтягивать корсет то с одной, то с другой стороны, но делать это с каждым разом становилось все труднее. В сердцах рванув его на себя, Питер дернулся от резкой боли в паху. Застонав, он выругался и со злостью стал стаскивать его с себя: «Черт побери, почему их начали делать без шнуровки! То ли дело раньше: взял бы да и расшнуровал на сколько надо!»

Когда корсет наконец сполз, Питер плюхнулся в кресло. В этот момент в дверь постучали. Вскочив, он спрятал корсет под подушку и начал торопливо надевать брюки и рубашку. Пока одевался, стук прекратился и кто-то отошел от двери. Снова раздевшись, Питер опять задумался: что же делать с этим несчастным корсетом? Потом догадался: «Вспорю-ка я его по шву, наложу на грудь лифом назад, а затем перемотаю бинтом!» Так он и сделал. Упаковавшись, Питер подошел к зеркалу и стал разглядывать себя с разных сторон. Чувствовал он себя в этой «упаковке» весьма неудобно: жесткие пластины, вшитые в корсет, сдавливали бока, затрудняли дыхание, делали его неуклюжим, как рыцаря в тяжелых доспехах, а чаши корсета, выпиравшие в районе лопаток, напоминали прорастающие ангельские крылышки. Но что поделаешь: зато так было намного безопаснее.

Благополучно доставив деньги в Лондон, Питер использовал их на закупку редких букинистических книг, а также на изготовление собственных рекламных каталогов. Понимая, что для закрепления своей легализации надо вступить в пользующуюся мировой известностью Ассоциацию букинистов Великобритании, Питер для начала оформил членство в клубе британской национальной книги. Лишь после этого асы книжного бизнеса, оказывавшие снисходительное покровительство Питеру, стали включать его фамилию в торговые каталоги. О появлении нового магазинчика на Стрэнде сообщили некоторые лондонские газеты.

В Центре это расценили как успешное выполнение «Дачниками» первого этапа легализации. В сообщении, исполненном тайнописным текстом и направленном Крогерам из Вены, говорилось:

«…Из вашего отчета о проделанной работе мы поняли, что коммерческие дела у вас развиваются успешно. Для упрочения легализации, на наш взгляд, необходимо ускорить приобретение собственного дома, в котором вам предстоит оборудовать радиостанцию для внутренней связи с Центром, а также добиться, чтобы ваша книготорговая фирма «Эдип и Медея» работала рентабельно. Это помогло бы в глазах английских налоговых и полицейских органов и в обществе респектабельных бизнесменов завоевать репутацию благонадежных, заслуживающих полного доверия книготорговцев, а главное — позволило бы более успешно вести разведывательную работу.

Считаем возможным приступить теперь к выполнению второго этапа легализации. Необходимая для этого финансовая помощь вам будет оказана. Не скупитесь на расходы. Делайте все возможное для выполнения основного вашего поручения — обеспечение надежной радиосвязи с Центром.

Артур.

29 марта 1956 года».

Через месяц Крогеры направили в Вену тайнописный ответ:

«…На окраине Лондона приобретен приличный кирпичный коттедж, отвечающий требованиям конспирации. Расположен он в двух-трех милях от военного аэродрома Норхолт. Его радиостанции работают круглосуточно, и поэтому запеленговать кратковременный выход в эфир постороннего быстродействующего передатчика в нашем доме будет практически невозможно.

Перед тем как дать нам ссуду на покупку собственного дома, представители ипотечного[20] банка проверили нашу платежеспособность и пришли к выводу, что мы вполне можем погасить кредит, не закладывая нашу недвижимость.

Наш адрес: 45 Крейнли Драйв, Руислип, графство Миддлсекс, Лондон.

Крогеры».

В связи с ограниченными возможностями изложения всех деталей в тайнописном сообщении донесение Крогеров нуждается в соответствующем пояснении. Особенно та его часть, где говорится, что коттедж отвечает требованиям конспирации. Что это означает? Во-первых, автомобильной дороги к нему не было, а все подходы просматривались из окон со всех сторон. Во-вторых, в случае обнаружения слежки из коттеджа можно было скрыться через запасный выход в сад, за которым находился пустырь, а за ним небольшой лесок. Был и еще один путь отхода: поскольку дом находился в тупике, перекрываемом полутораметровой кирпичной кладкой с узким проходом в стене, то можно было «нырнуть» в него и сразу же затеряться на соседних улицах или на конечной автобусной остановке.

В мае 1956 года Крогеры наконец-то получили сообщение о том, что в последний вторник в пятнадцать часов тридцать минут на третьем этаже Корнер-хауза «Лайонс» они должны встретиться с назначенным на должность руководителя лондонской нелегальной резидентуры Гордоном Лонсдейлом.

Закрыв свой офис на Стрэнде в три часа, Питер и Хелен доехали до Пикадилли-Серкус, а затем прошли до Корнер-хауза пешком. Как всегда тщательно проверившись, они только после этого вошли в холл ресторана «Лайонс». Опасаясь, что в зале может оказаться кто-то из знакомых бизнесменов, Питер у входа придержал шедшую впереди супругу, оглядел сидевших за столиками клиентов — их было всего шесть, — и вдруг Хелен, резко повернувшись к нему, обрадовано воскликнула:

— Бобзи! Ты смотри, кого я вижу в дальнем левом углу! Это же Арни!

Питер, крепко сжав ее локоть, полушепотом сердито процедил сквозь зубы:

— Лона, ты что, с ума спятила? Мы же не на книжном аукционе! Нельзя же так! Кто знает, может, он прибыл сюда для того, чтобы проконтролировать нашу встречу с Лонсдейлом. Ты же видишь, Арни не обращает на нас никакого внимания. Уткнулся глазами в газету и видеть никого не хочет. Пойдем в конец зала, — тихо добавил он, несколько озадаченный поведением Бена. — Мы ведь тоже его не замечаем?! Вот и договорились. Будем ждать от него сигнала. Не подаст — значит, так надо. А пока пройдем в уголок, займем столик и будем ждать прихода нашего Лонсдейла.

Не успели они дойти до середины зала, как Бен вскинул голову, бросил на стол газету и, вскочив, громко воскликнул:

— Кого я вижу! Сколько лет, сколько зим.

Он обнял Хелен, пожал руку Питеру.

— Вот уж, действительно, пути Господни неисповедимы. Прошу к моему столу!

— Может, не так громко? — забеспокоился Питер.

Не обращая внимания на его реплику, Бен продолжал тем же неестественно развязным, громким тоном:

— Что будем пить: мартини или джин?

— Если можно, джин со льдом, — улыбнулась Хелен.

После того как принявший их заказ официант отошел от столика, Бен наклонился к сидевшему напротив Питеру.

— Это я умышленно озвучивал сцену нашей встречи. Подобных встреч тут ежедневно происходит сотни, а то и тысячи. Наша тоже не должна ничем выделяться. Так что, товарищи, все пока развивается точно по сценарию…

Питер пожал плечами. Закурил. Скрывая волнение, он произнес:

— Может, я ошибаюсь, Арни, но мне кажется, Центр не совсем доверяет нам…

— С чего ты это взял? — вскинул брови Бен.

— Видимо, ты в курсе, что мы получили указание встретиться с неким Гордоном Лонсдейлом… А приехал почему-то опять ты…

Бен расхохотался. Успокоившись, наклонился к столу и тихо произнес:

— Перед вами и есть тот самый Гордон Лонсдейл! Да, да. Не гляди на меня так, словно видишь в первый раз. Чтобы вы убедились в этом, сообщаю мой пароль: «Извините, мы не встречались с вами в Мексико-сити?» Ваш ответ должен быть таким: «Нет, в Мексико-сити мы никогда не были, а встретить нас вы могли только в Оттаве». Ну как?..

Глаза Хелен от удивления буквально округлились, а Питер, так тот словно язык проглотил.

— Подведем некоторый итог, — улыбнулся Бен. — Поскольку теперь мы будем работать вместе, прошу называть меня впредь Гордоном, а не Арни. Это, как вы понимаете, в наших общих интересах. Под фамилией Лонсдейл мне предстоит теперь легализоваться в Англии.

Вдавив окурок в пепельницу, Питер спросил:

— А как нам представлять тебя, если кто-то вдруг увидит нас вместе?

— Говорите всем, что я ваш знакомый бизнесмен, занимающийся организацией новой фирмы, — пояснил Бен.

— Какой именно фирмы?

— По продаже автоматов-продавцов.

Крогеры недоуменно переглянулись.

— Чепуха какая-то! — выпалила Хелен.

— Ну почему же? Мои автоматы будут торговать бутербродами, фломастерами, лекарствами, которые не требуют рецептов врачей. Со временем они наводнят весь Лондон и дадут мне миллионные прибыли. Это позволит открыть собственный банк! А вы говорите — чепуха…

Увидев направлявшегося к столу официанта с подносом, Хелен жестом дала знать об этом Лонсдейлу. Тот, быстро сориентировавшись, перевел беседу на бытовую тему, а когда официант закончил сервировку стола и оставил их одних, сказал с наигранной патетикой:

— Я буду трудиться в поте лица, не зная ни сна, ни отдыха, но обязательно стану миллионером!

— Зачем вам это нужно? — невольно перешел на «вы» Питер. — Вы же сами не раз предупреждали нас, что коммерческая деятельность не самоцель, а лишь средство для обеспечения условий ведения разведработы. Или перед вами поставлена теперь другая задача — заработать валюту для страны?

— Нет, Пит, основная цель моего приезда сюда — тоже разведывательная. Хотя мои миллионы действительно пригодятся моему народу!

Возбужденная его патриотическим пафосом, Хелен негромко зааплодировала.

Питер укоризненно посмотрел на нее.

— Ничего, ничего, Пит. Это, кстати, тоже входит в сценарий нашей встречи, — защитил ее Лонсдейл. — Что же касается моих будущих миллионов, то я исхожу из реалий нынешнего дня. Автоматы по продаже мелких товаров очень нужны Англии, задыхающейся от нехватки рабочих рук. И еще учтите: я очень удачливый человек. А удачливым всегда везет!

Тут уже не выдержал и Питер:

— Тогда тост за первый миллион бизнесмена Гордона Лонсдейла[21].

Осушив бокал, Лонсдейл, обращаясь к Питеру, спросил:

— Ну а теперь о том, как у вас дела?

Возникла пауза.

Гордон терпеливо ждал, зная неторопливую манеру Питера отвечать на вопросы.

— Общая картина выглядит неплохо, — медленно начал Питер. — Осталось сделать, как выразился бы художник, лишь несколько заключительных мазков…

— Ну а если чуть-чуть поконкретнее?

— Это можно… Должен сказать о главном: мы научились правильно делать дело. Уже закупили много редких книг. Недавно оформили заказ в Нидерландах на изготовление собственного каталога, который разошлем потом по всему миру. Это позволит заполучить расположение клиентов весьма высокого международного уровня…

— Но они уже и есть у нас, — вставила Хелен.

— Кто же? — заинтересовался Гордон.

— Двое американцев, бельгиец и два француза. Так что фирму Крогеров знают уже не только в Англии.

— Это совсем неплохо, — удовлетворенно заметил Лонсдейл.

Питер засветился горделивой улыбкой:

— В Лондоне нам уже поступило предложение о вступлении в Ассоциацию букинистов Великобритании. А это весьма престижно!

Гордон налил в рюмки джина:

— За ваши успехи, друзья!

— Спасибо, Гордон. Мы очень рады, что ты будешь теперь нами руководить.

Отпив глоток джина, Питер откинулся на спинку стула и надолго ушел в себя.

— Ты чего задумался, Пит? — прервал его размышления Гордон, знавший эту его особенность.

На сей раз на губах Питера появилась блуждающая виноватая улыбка.

— Да так… Вспомнил отца… Пять лет назад я сказал ему, что уезжаю по заданию партии на два-три месяца. Он, как сейчас помню, кивнул тогда головой, а потом сказал: «Я буду ждать тебя, Моррис. Буду крепиться до тех пор, пока снова не увидимся…» А теперь, выходит, я обманул его. — Губы Питера задрожали. Но он нашел в себе мужество проглотить слезу, вспомнив при этом наказ отца: «Когда тебе станет невыносимо тяжело от тоски и горечи, то ущипни себя!» — Как ты считаешь, Гордон, — твердым голосом продолжил он, — я имею право получить за пять с лишним лет хотя бы короткий отпуск, чтобы слетать на денек к отцу?

Вопрос застал Лонсдейла врасплох. Что сказать на это? Он долго молчал. А Питер настаивал:

— Ты понимаешь, мне надо навестить его, пока он жив[22]…

Хелен тоже поддержала его просьбу, несколько раз кивнув.

— Я, Пит, разделяю твое беспокойство за отца, — наконец отозвался Лонсдейл. — Но ехать в Штаты тебе никак нельзя… Вас могут там разыскивать обоих… Я, конечно, доложу твою просьбу Центру и попрошу через возможности Марка навести справки о его здоровье.

— Неплохо было бы, если бы Марк попросил отца, как я уже говорил тебе однажды, собственноручно написать мне письмо в несколько строк, чтобы я мог убедиться, что он жив.

— Хорошо, Пит, я попрошу его и об этом, — заверил Гордон.

— И все же я не хотел бы терять надежды когда-нибудь посетить отца, — упрямо продолжал Питер. — Я, конечно, понимаю, что появляться нам в Штатах опасно, но мы готовы даже изменить свою внешность…

Эти слова несколько ошеломили Лонсдейла. Отрицательно покачав головой, он твердо заявил:

— Нет, Пит, на такой шаг, как пластические операции, Центр никогда не пойдет!

— Почему?

— Да потому, что вас все равно могут узнать. Поверь мне, Пит, не стоит рисковать.

Ничего не сказав в ответ, Питер подлил себе джина в бокал, поднял его и, оперевшись локтем на стол, с нескрываемой тоской и печалью стал разглядывать его на свет.

Лонсдейл, долив джина в бокалы себе и Хелен, предложил выпить за здоровье присутствующих.

Настроение у Питера после выпитого бокала немного улучшилось. Он понимал, что Лонсдейл прав: Центр действительно откажет им в поездке в Америку. Переключившись на деловой тон, он спросил:

— Послушай, Гордон, ты помнишь, на последней встрече в Париже мы говорили о подборе и изучении двух-трех кандидатов для последующей вербовки?

Лонсдейл заинтересованно кивнул.

— Так вот, один кандидат уже есть. А еще один находится на «дозревании».

— Кто же тот первый?

— Книготорговец, как и я.

— Наверно, тоже разведчик, как и ты. И тоже по заданию британской разведки изучает тебя, а ты — его.

Питер с удивлением посмотрел на своего патрона:

— Ты угадал, Гордон: Чамберс Льюистон[23] — бывший офицер МИ‐6[24]. У него по сей день много знакомых среди сотрудников МИ‐5[25] и МИ‐6.

— Прекрасно. Я займусь им после того, как легализуюсь. А пока продолжай изучать второго кандидата и подбирай третьего. А сейчас, — Лонсдейл посмотрел на часы, — отведенное нам по сценарию время для встречи уже истекло. В следующий раз я звоню вам по телефону в офис на Стрэнде, называюсь Арнольдом и интересуюсь новыми поступлениями исторических фолиантов. Вы говорите, что кое-что поступило. Тогда я спрашиваю: «Когда к вам лучше подъехать?» Вы называете дату, но встреча должна состояться не в этот день, а на другой, в шестнадцать ноль-ноль у северо-восточного угла магазина «Би-энд-эйч» на Оксфорд-стрит. Если у меня вдруг возникнет необходимость срочно встретиться с вами, то я сам называю время и место…

— О’кей.

В тот день, когда должна была состояться вторая встреча с Крогерами, в Лондоне с утра моросил мелкий холодный дождь и все вокруг было тусклым, серым и неприятным. Увидев подходивших к магазину «Би-энд-эйч» Питера и Хелен, Лонсдейл встретил их и, чтобы не мокнуть под дождем, пригласил в безлюдный торговый зал.

— Я недавно побывал в районе вашего проживания, — начал беседу Гордон, — и удивился, как много времени вы затрачиваете на дорогу до своего офиса на Стрэнде. Наверно, неплохо было бы вам купить себе машину, — порекомендовал он.

Крогеры с улыбкой переглянулись: они сами давно мечтали об этом.

— Машина нам, конечно, нужна, — согласился Питер. — И не столько для экономии времени на дорогу, сколько для транспортировки книг.

— Так в чем же тогда дело?

— В фунтах стерлингов, — улыбнулся Питер.

— Фунты будут, — с обычной уверенностью ответил Бен. — Ну а как у вас складываются взаимоотношения с соседями?

Питер перевел взгляд на Хелен и как-то небрежно бросил:

— Это скорее по ее части, пусть она и ответит.

— Я спрашиваю вас об этом потому, что вы должны знать: самое лучшее прикрытие для нелегала — это соседи и знакомые.

Хелен доброжелательно улыбнулась:

— Неужели вы думаете, что я не умею наводить мосты с соседями?

— Но я, например, знаю, что подружиться с англичанами непросто.

— Да, это так. Но первую крепость я взяла сравнительно легко. С семьей Сёчей, проживающей в доме напротив, мы подружились сразу. Я часто захожу к ним, они бывают у нас, особенно их четырнадцатилетняя дочь Гей. В доме номер сорок один к нам хорошо относятся супруги Спунеры… Так… Кто еще?.. А, Уиллеры!.. Сначала они, правда, не очень хотели дружить с нами, но потом, когда узнали, что мы выходцы из другой страны, их отношение к нам изменилось сразу. В лучшую сторону, разумеется… Нашли мы также общий язык и с итальянцами из дома номер тридцать девять…

Хелен сделала паузу, задумалась. Потом, словно вспомнив что-то, продолжила:

— Вообще-то наш район Руислип намного демократичнее других районов и предместий английской столицы. Наверно, потому, что проживают в нем в основном выходцы из других стран, и новичков принимают намного лучше, чем в каком-либо другом районе Лондона.

Бен обратился к Питеру:

— В сумке, Пит, которую ты сейчас возьмешь у меня, есть все, что потребуется вам для изготовления микрограмм[26]. В банке из-под талька — приспособление для чтения микроточек. Все это вы должны сегодня же обязательно спрятать в надежном тайнике. Итак, вы берете сейчас с пола мою сумку, а я — вашу. Надеюсь, она не пустая?

— С пустыми не ходим, — засмеялась Хелен. — В сумке пирог, завернутый в пергаментную бумагу. На бумаге — тайнописный текст: характеристики Чамберса Льюистона и данные на Печника из военного ведомства.

— Спасибо вам большое за пирог… И за Печника тоже, — шутливо обронил Бен. — В следующий раз встретимся через две недели у театра «Олд Вик» или у вас дома[27].

С этими словами он распрощался и вышел из магазина.

Когда Питер и Хелен поселились в соседнем с нами коттедже, мне было четырнадцать лет. Особенно запомнилась Хелен. Она была для всех нас существом, доселе невиданным: носила узкие брючки в обтяжку, чего английские женщины пятидесятых годов никогда себе не позволяли и считали это даже непристойным. Но Хелен есть Хелен. Она могла не стесняясь, по-мальчишески, свистеть на всю улицу, все невольно обращали на нее внимание, а ей хоть бы что. Она была экстравертом, похожим на шумного, энергичного мальчишку-сорванца. Экстравагантная, не похожая на женщин нашей улицы, она как-то сразу стала для меня, несмотря на большую разницу в возрасте, незаменимым взрослым другом. Я доверяла ей свои девичьи тайны, которые даже матери никогда бы не доверила.

Она также дружила с моей матерью, часто заходила к нам, дарила по праздникам подарки, угощала вкусными домашними печеньями и никогда при этом не касалась политических вопросов. Как будто ничто ее в этом мире, кроме домашнего быта и обычных женских сплетен, не интересовало.

Хелен всегда была для меня женщиной-загадкой. С ее способностями перевоплощаться, как выяснилось позже, она могла бы стать неплохой актрисой.

Питер совсем другого склада. Он необыкновенно мягкий человек. Нежный и вежливый. О таких обычно говорят: мухи не обидит. Он походил больше на кабинетного ученого-философа, чем на коммерсанта в книжной торговле. У него, сколько помню, всегда были какие-то идеи, он всегда много философствовал, когда приходил в наш дом. С мамой он мог часами обсуждать висевшие на стенах картины английских художников или произведения литературы.

Нам тоже нравилось бывать в гостях у Крогеров. Они умели делать все хорошо, искренне, от души. Именно эти качества и позволили им подружиться со всеми своими соседями. И что удивительно, они так легко и непринужденно вписались в руислипское общество, что никому и в голову не могло прийти поинтересоваться, откуда они появились в нашем графстве Миддлсекс. Впрочем, эта вот эксцентричность характеров Крогеров позволила им так же легко войти в среду лондонских книготорговцев.

Только потом, спустя несколько лет, мне стало понятно, почему Крогеры, никогда не увлекавшиеся игрой в крикет, постоянно ходили на матчи между владельцами книжных магазинов и их служащими. Ходили не для того, чтобы поболеть за кого-то или попробовать себя в какой-нибудь команде, а для того, чтобы утвердиться в книжном бизнесе, который, как оказалось потом, был нужен им для другого, более важного, только им известного дела. Да и кто мог подумать тогда, что у Хелен и Питера было две жизни — одна ролевая, которая проходила на наших глазах, а другая — настоящая, глубоко спрятанная от чужих глаз…

«Совершенно секретно

Москва. Центр,

т. Андрееву (лично)[28].

Отправлена из Лондона 29.10.56.

Время отправления 18 час. 29 мин.

Снятие копий воспрещается.

«Совершенно секретно

Экз. единственный

«Совершенно секретно

Председателю КГБ при СМ СССР

т. Шелепину А.Н.

Двумя часами раньше эти же полицейские под руководством суперинтенданта Джорджа Смита провели операцию на Ватерлоо-роуд по захвату и аресту Гордона Лонсдейла, Гарри Хаутона и Этель Джи в момент передачи секретных материалов. Происходило это следующим образом (из отчета суперинтенданта):

«…Из Портленда Хаутон и Джи прибыли поездом на вокзал Ватерлоо. Затем на автобусе они проехали до рынка на Ист-стрит. В 16.20 вернулись обратно на Ватерлоо-роуд. Зашли в кафе «Стиве». Вскоре вышли оттуда и ровно в 16.30 были на углу Ватерлоо-роуд. В это время туда подъехал Лямбда-2. Он поздоровался с ними, как со старыми друзьями, обнял за плечи Джи, прошелся с нею под руку, потом на ходу взял у нее корзину. В этот момент и был подан сигнал к захвату Лямбды-2 и его сообщников.

Все трое были схвачены и посажены в разные машины. В корзине оказались четыре папки из Адмиралтейства с грифом «сов. секретно» и «секретно», в которых содержатся сведения о военных кораблях, приказы по военно-морскому флоту, чертежи конструкций узлов атомной подводной лодки и схемы базирования на ней ракет. Всего около 200 страниц. Кроме того, в корзине лежала закрытая металлическая банка. В нее, по заявлению Хаутона, вложены непроявленные фотопленки…

Джордж Смит».

В тот же вечер 7 января короткий отчет суперинтенданта был передан генеральному директору МИ‐5 Роджеру Холлису. Ознакомившись с документом, Холлис пригласил к себе Супер-Смита и, когда тот зашел к нему, первым долгом спросил:

— Как вел себя Лямбда-2 при аресте?.. Протестовал? Возмущался?

— Нет, мистер Холлис, он вел себя предельно спокойно, как и подобает настоящему сэру…

— Впрочем, это теперь не имеет значения. Скажите лучше, что будем делать с Крогерами?

Смит, заметив, что Холлис смотрит на него в упор, замялся.

— Улик у нас против них нет, — робко начал он. — Все предметы, которые обнаружены и задокументированы при негласном обыске, Крогеры, как бизнесмены, имеют право хранить дома… Но у них есть некоторые вещи, идентичные тем, которые мы видели и у Лямбды-2…

— Это все понятно, — махнул рукой Холлис, не дав ему довести свою мысль до логического конца. — Вы вот что должны твердо усвоить: Крогеры, скорее всего, чувствуют, что мы следим за ними. А раз так, то они могут и что-нибудь неожиданное предпринять, когда узнают, что их босс сегодня арестован.

— Вот пусть и дергаются. Это только нам на руку, — заметил Смит. — У нас будет лишний шанс убедиться в их причастности к шпионской деятельности.

Холлис был не совсем удовлетворен рассуждением суперинтенданта и потому намекнул ему.

— В отношении Лямбды-2 вы, мистер Смит, были более решительны, и мне это понравилось. Вот и сейчас мне тоже хотелось бы услышать от вас какое-то конкретное предложение.

Суперинтендант уловил намек шефа МИ‐5.

— А давайте мы возьмем их прямо сейчас, пока они ничего не знают об аресте Лонсдейла. Да, именно сейчас, пока они никуда не исчезли.

Холлис улыбнулся довольной мягкой улыбкой и, подумав секунду, сказал:

— Я согласен с вами, мистер Смит. Люди из группы захвата не разбежались?

— Нет, все на месте.

— А пресса будет?

— Будет.

— Тогда идите, получите ордер на арест Крогеров и действуйте тем же составом, что и при задержании Хаутона, Джи и Лонсдейла. Желаю удачи!

На удачу рассчитывал и Супер-Смит, когда ехал со всей группой на арест Крогеров. Когда Питер открыл дверь, он первым надел на него наручники и провел его в сопровождении других полицейских в комнату, где находилась Хелен.

— Я из Управления специальных расследований Скотленд-Ярда, — вежливо представился он ей. — Моя фамилия Смит. По званию — суперинтендант.

— Очень хорошо, что вы суперинтендант, — с гордо поднятой головой ответила Хелен, чувствуя, как бледнеет ее лицо. — Но почему с вами так много людей? В чем дело? Может, вы ошиблись адресом?

Супер-Смит улыбнулся:

— Нет, миссис Крогер, мы редко ошибаемся.

— Тогда объясните, что привело вас к нам?

— Мы хотели бы выяснить у вас имя человека, который приходил к вам в первую субботу ноября и декабря месяца. Появился он у вас в такое же вот время, как мы сейчас, где-то после девятнадцати часов.

Хелен бросила взгляд на мужа, ожидая от него подсказки.

— Отвечайте, миссис Крогер.

— Мне трудно кого-то выделить из тех, кто приходил к нам в выходные дни по вечерам. А тем более вот так сразу вспомнить их имена и фамилии.

— Напрасно вы таитесь. У вас нет альтернативы, кроме чистосердечных признаний… Вы провалились. Мы знаем ваши тайные контакты. И потому у вас нет выхода, господа, кроме как расколоться.

Сердце Питера взволнованно билось. Холодный пот выступил у него на лбу. Выдвинувшись чуть вперед и стараясь быть спокойным и убедительным, он любезно проговорил:

— Я являюсь владельцем книготорговой фирмы «Эдип и Медея». Здесь же находится мой офис. К нам приходит в разное время суток довольно много людей, в том числе и мои друзья по книготорговой ассоциации.

— Перечислите тех из них, кто бывает у вас целый день. Или оставался до полуночи.

Питер решил ничего не говорить до тех пор, пока по характеру задаваемых вопросов не поймет, о чем осведомлен Смит, но для видимости все же назвал несколько имен.

— Тогда потрудитесь, мистер Крогер, вспомнить тех из них, которые имели имя Гордон.

От этих слов внутри у Питера словно что-то оборвалось. Умея контролировать свои эмоции и поступки, он тут же взял себя в руки и начал напропалую перечислять разных англичан, не упоминая фамилии Лонсдейла. Для большей убедительности то же самое начала делать и Хелен. Недовольно хмурившийся Супер-Смит понял, что ему вешают лапшу на уши, и, не выдержав, остановил ее резким тоном:

— Все, хватит! — Он повернулся к стоящим рядом с ним двум джентльменам и отдал им команду приступать к обыску. — Возможно, только после этого господа Крогеры поймут, что их шпионская карьера навсегда закончилась. — И, обратившись к пожилому толстяку, добавил:

— А вы, Фергюссон, займитесь со своими ребятами обыском на кухне и в спальне миссис Крогер.

— Подождите, интендант! — резко остановила его Хелен. — Сначала объясните нам, кто дал вам право вторгаться в наше жилище и в нашу личную жизнь?

Тревожась за поведение Хелен, Питер подошел к ней, легонько сжал ее руку и тихо обронил:

— Успокойся, Лона, прошу тебя. — Затем, обращаясь уже к суперинтенданту, вежливо и громко спросил: — А в самом деле, на каком основании вы даете такие команды? У вас что… есть на этот счет санкция прокурора?

Супер-Смит снова повернулся к толстяку:

— Покажите им документы.

Толстяк шагнул к Питеру, достал из кармана макинтоша ордера на арест и обыск и подал их ему вместе со своим удостоверением.

— Старший инспектор Управления спецрасследований Фергюссон Смит, — прочитал вслух Питер.

Затем он развернул сложенные вдвое два небольших листка: ему было достаточно взгляда, чтобы убедиться, что это действительно были ордера на обыск и арест. И тут Хелен вспомнила об оставленном в спальне конверте, в котором находились серьезные уликовые материалы. В голове появилась ужасная тяжесть: что делать с конвертом? Пойти в туалет и уничтожить, пока не поздно? Но могут остаться следы: конверт был из плотной и блестящей бумаги. Даже если его разорвать, на поверхности будут плавать кусочки. Что же делать? Она чувствовала, что на нее смотрят Супер-Смит и Фергюссон, заметившие на ее лице смятение и страх.

С трудом ей удалось произнести:

— Извините, я покину вас.

— Куда вы? — рявкнул на нее инспектор.

— В уборную, — нашлась что ответить Хелен и вышла из комнаты.

Войдя в спальню, она заперла за собой дверь и вынула ключ.

Услышав щелчок замка, суперинтендант пожал плечами и дал понять Фергюссону, чтобы он последовал за ней.

Хелен быстро нашла конверт, затолкнула его в дамскую сумочку и, прихватив ее с собой, выбежала из спальни. Но за дверью, держа в руке пистолет, путь ей преградил инспектор:

— Ни с места! Только шевельнитесь — и вам конец!

Хелен скривилась от этих слов, но нисколько не испугалась его.

— Извините, но мне нужно подложить дров в бойлер, ночью нам холодно будет спать, — как ни в чем не бывало пролепетала она, с силой отталкивая его в сторону.

Он схватил ее за руку.

— Не беспокойтесь, миссис Крогер, вам не придется дома спать. Покажите, что вы вынесли из этой комнаты?

— Сумочку свою, чего же еще. Там у меня женские салфетки, — Хелен вцепилась в сумочку двумя руками и держала так крепко, что у нее свело пальцы.

Инспектор, не церемонясь, вырвал сумку, пошарил в ней и, вытащив конверт, спросил:

— От кого это письмо?

— Я не знаю. Нам приходят сотни различных писем от клиентов мужа…

— А почему оно не подписано?

— Этого я тоже не знаю, — тихо сказала она, всеми силами стараясь не потерять самообладания.

Инспектор промолчал и прошел вместе с ней в комнату, где находился Супер-Смит.

Осмотрев содержимое конверта, — а в нем лежали небольшого формата листок с колонками цифр и две стеклянные микроскопические пластинки, суперинтендант спросил:

— Вероятно, это вы должны были передать тому самому Гордону, фамилию которого вы почему-то затруднялись назвать?

— Кого вы имеете в виду? — усмехнулся Питер.

— Гордона Лонсдейла, арестованного нами ровно три часа назад. Ну, что вы на это скажете? — Суперинтендант стал наблюдать за реакцией Питера.

Тот был, казалось, невозмутим, но только внешне.

— А что мы должны вам сказать? — поспешно ответила за него Хелен, переключая внимание суперинтенданта на себя. — Нам это имя ни о чем не говорит.

Супер-Смит ухмыльнулся:

— Это вам оно может ничего не говорить, а вот мистеру Крогеру оно, очевидно, хорошо знакомо?

Брови Питера дрогнули, он сделал вид, что не расслышал обращения к нему.

— Мистер Крогер! — окликнул его коротышка Фергюссон. — Вы знакомы с Лонсдейлом?

Питер вспомнил, что Гордон предупреждал его однажды о том, что если дело дойдет до ареста, то они не должны утаивать его фамилию и отрицать связь с ним как с человеком, оставившим у них радиоаппаратуру и фотопринадлежности.

— Возможно, я и был знаком с ним, — наконец заговорил он. — Но давать какие-либо показания в отношении него я не буду до тех пор, пока вы не предъявите нам конкретные обвинения.

Нехорошая усмешка скривила губы Супер-Смита.

— Вы оба обвиняетесь в нарушении закона о сохранности официальных тайн, — сообщил он после небольшой паузы.

Питер с удивлением посмотрел на него и быстро заговорил:

— Это какое-то недоразумение, мистер Смит. Мы никогда не имели доступа ни к каким секретам и государственным тайнам. Я повторяю вам: мы коммерсанты, занимающиеся книготорговлей. Мы имеем дело только с книгами… Понимаете, только с книгами!

— Успокойтесь, мистер Крогер. Мы все равно вас арестуем, — злорадствуя, ответил Супер-Смит, слегка покачиваясь с пятки на носок.

— А почему вы арестуете меня? — как-то безразлично произнес Питер.

— Потому что мы получили такой приказ… То есть ордер на ваш арест.

Хелен в этот момент спряталась за спины полицейских и, выждав момент, направилась к кухне, но ее тут же окликнул вынырнувший из толпы коротышка инспектор.

— Миссис Крогер! Вы куда?

— Куда надо! — хладнокровно ответила она, не оборачиваясь. — Не бойтесь, не сбегу. Мне надо погасить огонь в бойлере.

— Странно! То вы собирались подтопить печку, а теперь…

— Но вы же сами говорите, что не оставите нас здесь.

— Да, мы вас заберем с собой, — подтвердил инспектор. — Но печь оставьте в покое, наши ребята останутся пока здесь охранять ваше состояние. А сейчас зима…

— Нет-нет, я должна погасить огонь, — заупрямилась Хелен. — Чего доброго, уголья выпадут на пол, а у нас, вы сами видите, ценнейшая коллекция книг! — И как ни в чем не бывало опять засеменила к кухне.

Инспектор, обернувшись, жестом дал понять «секс-бомбе» из Скотленд-Ярда, чтобы она шла за ней. Но Хелен в это время вбежала уже на кухню и, схватив с полки несколько писем, успела бросить их в раскаленную печку. Ринувшаяся к ней сотрудница из группы Супер-Смита опоздала — листы бумаги вспыхнули в печке как порох.

В течение последних двух дней перед арестом Крогеров я вел наблюдение за ними с мансарды соседнего дома, где проживала семья Сёчей. Не берусь судить, догадывались ли они и знали ли об этом, но поведение их было естественным, хотя, возможно, они создавали только видимость.

Вечером седьмого января, когда сотрудники Скотленд-Ярда вломились в их дом, его осветили прожекторами со всех сторон. Сделано это было для того, чтобы никто не смог в него зайти или вынести что-нибудь компрометирующее через калитку со стороны пустыря. Именно здесь Лонсдейл оставлял свою машину и через сад проникал в дом Крогеров.

Хорошо помню, на яркий свет прожекторов, как бабочки, сбежались тогда жители Руислипа, стараясь узнать, почему так много полицейских машин собралось у дома Крогеров. Большая суматоха поднялась, когда Хелен и Питер вышли из своего дома в наручниках и в плотном окружении сотрудников Скотленд-Ярда и журналистов.

Крогеры покидали свой дом с достоинством, без суеты и слез, как будто они шли не в полицейское отделение на Боу-стрит, а в гости к друзьям по коммерческим делам. Шедший впереди суперинтендант Джордж Смит объявил журналистам, что в доме № 45 по Крэнли Драйв обнаружено много шпионского снаряжения, неизвестно кому принадлежащего, и потому их, дескать, арестовали, чтобы все выяснить. Взять мне у Крогеров интервью было невозможно, они находились под охраной полицейских.

Когда Питера и Хелен посадили в разные машины, пронзительно взвыли сирены и по перекрытым полицией улицам их на большой скорости повезли к центру города. А я так и остался без сенсационного интервью, ради которого согласился побыть в шкуре полицейского и поторчать десять дней в окне холодной мансарды дома Сёчей.

Свой арест 7 января 1961 года мы восприняли без паники, потому что были в какой-то мере уже готовы к этому. Помню, жалко было оставлять книги и спрятанные в них честно заработанные нами несколько тысяч долларов и английских фунтов. Однако все это пошло «коту под хвост». Остались мы без единого пенса в кармане. Затем начались ежедневные допросы. Мы вели себя так, чтобы сотрудники МИ‐5 и Скотленд-Ярда сами раскрывали свои карты перед нами, а мы уже в зависимости от этого вырабатывали для себя линию поведения.

Предварительный допрос на Боу-стрит, который попеременно вели Смиты — Фергюссон и Джордж, оставил у нас профессиональное разочарование: они очень хотели, чтобы мы сами признались во всем, обещая за это смягчить нам меру наказания. Но мы-то знали, что это пустой номер. Со своей стороны я и Моррис тоже давали им понять, что, пока нам не будет предоставлен адвокат, ни на какие вопросы мы отвечать не будем. Но это была лишь уловка: мы понимали, что знакомые юристы вряд ли станут защищать нас по уголовному делу, которое нам «клеили» служители английской Фемиды. А обвиняли они нас в заговоре с целью шпионажа. Отвергая такое обвинение, мы продолжали играть роль невинных коммерсантов, поскольку никаких доказательств шпионской деятельности у британской контрразведки не было. Понимая это, Смит-старший дал указание посадить Морриса в камеру, в которой якобы случайно оказался Гордон Лонсдейл. На самом деле это было подстроено специально. МИ‐5 и Скотленд-Ярд рассчитывали, что Лонсдейл и Моррис, разговорившись, выдадут нечто очень важное для следствия. Между прочим, они действительно сумели тогда сказать друг другу то, что нужно, но сделали это так, что их разговор не смогла бы зафиксировать самая высокочувствительная подслушивающая аппаратура. В частности, Гордон сказал Моррису, что на последующих допросах нам можно признаться в знакомстве с ним и даже больше, что он является другом нашей семьи, но только как коммерсант, богатый коммерсант-миллионер, что он оставлял у нас и хранил часть своих вещей и ценностей. Гордон был уверен, что рано или поздно при проведении повторного, более квалифицированного обыска в нашем доме и в квартире самого Лонсдейла будут обнаружены идентичные предметы быта и разведывательной техники. Просил также не скрывать, что тайник под полом и установленная там радиостанция — это дело его рук. То есть он повторил все то, что излагал ранее в своем последнем сообщении, которое мы изъяли из резервного тайника на кладбище Хайгейт-хилл. Таким образом он брал на себя все, желая спасти нас…

Как и предполагал Гордон Лонсдейл, при повторном многодневном обыске в доме Крогеров были добыты весьма существенные улики и предметы шпионской экипировки:

— радиостанция «Мэрфи» с комплектом запасных батарей и набором различных принадлежностей;

— устройство для высокоскоростной передачи магнитных записей;

— линзы для изготовления микроточек, фотокамеры «Минокс» и «Экзакта»;

— микроскоп и два стеклянных слайда, между которыми находились не отработанные до конца микроточки;

— напечатанные мелким шрифтом коды, шифроблокноты, планы радиосвязи, контрольные таблицы;

— светильник и настольная зажигалка «Ронсон» с потайными полостями, идентичные тем, что были найдены на квартире Лонсдейла;

— вшитые в папку высококачественной кожи паспорта «ухода» на имя Джеймса Цилсона и Джейн Смит с фотографиями Питера и Хелен Крогер.

Показав все это Питеру, Супер-Смит радостно воскликнул:

— Вот теперь-то мне понятно, зачем вам понадобилось на окнах и дверях устанавливать столько самых надежных замков и засовов фирмы «Чаб»!

Питер, лукаво глядя на него, улыбнулся:

— Это не так, мистер Смит. Надежная система запоров совсем не для того, о чем вы подумали.

— Интересно, для чего же еще?

— Исключительно ради сохранности моей библиотеки.

— А по-моему, ради того, чтобы никто из посторонних лиц не смог увидеть у вас полный набор шпионского снаряжения Джеймса Бонда.

— Ну, если вам очень хочется, пусть будет так.

— А почему это вы легко соглашаетесь? — удивился Супер-Смит.

— Потому что хранение подобного снаряжения в век промышленного шпионажа по британским законам не есть преступление. Тем более для нас, коммерсантов и банкиров, — пояснил Питер.

Супер-Смит, отодвинув от себя протокол допроса, улыбнулся:

— Вот вы как, оказывается, расцениваете это… Так сказать, с оправдательным уклоном.

— А как же вы хотели? По вашей милости я же не только обвиняемый, но и сам себе защитник! И потому я не буду подписывать несправедливый приговор. Тем более что все эти вещдоки никогда не принадлежали нам и обыск проводился в наше отсутствие.

— Но вы же и не можете опровергнуть, что все эти «штучки» не принадлежат вам!

— Да, не могу… Но вы же отлично знаете, кто принес их в наш дом.

— Кого вы имеете в виду? — встрепенулся Супер-Смит.

— Не надо играть с нами в кошки-мышки, мистер Смит, — не отвечая на его вопрос, резко отпарировал Питер.

— Но я заметил, вы все время хотите, чтобы мы раскрывали вам карты. А мы хотим, чтобы делали это вы! И это, поверьте, прежде всего в ваших интересах.

— В моих интересах? Да о чем вы говорите?! В моих интересах обеспечить себе и Хелен защиту, поскольку мы не считаем себя виновными.

Супер-Смит уставился на него пустым, студенистым взглядом.

— Ну хорошо, пусть будет так, — подвел он черту под этой частью допроса. — Теперь расскажите, когда и где вы познакомились с Лонсдейлом?

— Это произошло два с половиной года назад. Он представился нам тогда другом того самого человека, который продал нам паспорта на имя Джеймса Цилсона и Джейн Смит. В тот же раз он попросил у нас разрешения оставить свои вещи. Впоследствии он стал заходить к нам в офис на Стрэнде. Когда мы перевели офис на Крэнли Драйв, то он и туда стал приходить и привозить с собой какие-то вещи.

— Когда вы узнали его подлинное имя?

— После того как его фотографии стали появляться в английских газетах. Если мне не изменяет память, это произошло сразу после международной выставки в Брюсселе. Потом, помню, были еще его фотографии, это когда сама королева Великобритании пожаловала ему титул «сэр»…

Стул под Супер-Смитом жалобно заскрипел.

— Достаточно, мистер Крогер, — остановил он Питера взмахом руки. — Нам хорошо известно, чего он добился в Англии. Знаем, что он крупный промышленник, один из директоров фирмы «Мастер Свитч и К°», что имел персональную ложу в Альберт-Холле[56]. Что пользовался услугами «Мидлендбанка» с правом получения любых кредитов. Но все это было вчера, а сегодня мы располагаем фактами о том, что он шпион международного класса.

— И у вас есть уже доказательства его шпионской деятельности?

Суперинтендант снова заерзал на стуле.

— Здесь я задаю вопросы! — вспылил он. — А вы должны лишь отвечать на них.

— Хорошо, я слушаю вас, — смиренно ответил Питер.

— Мы подозреваем, что Гордон Лонсдейл привлек к шпионской работе не только вас, но и других граждан Англии…

— Вы можете подозревать кого угодно, мистер Смит. Я уже говорил, что мы были знакомы с Лонсдейлом, но не на такой основе, о которой вы только что упомянули…

В этот момент в кабинет вошел высокий элегантный мужчина в темно-синем костюме. Супер-Смит встал и подобострастно вытянулся перед ним. Вошедший взял стул и сел напротив Питера.

Суперинтендант, обращаясь к Питеру, пояснил:

— Это мой коллега. Он тоже из Скотленд-Ярда…

Но Питер догадался уже, что этот человек скорее всего из МИ‐5.

— Итак, продолжим наш допрос, — начал опять Супер-Смит. — Кто еще, мистер Крогер, кроме вас, был наиболее близок к Лонсдейлу?

— Мне это неизвестно.

— Где вы еще помимо вашего дома и вашего офиса на Стрэнде встречались с ним?

— Видите ли, — лениво произнес Питер, — у меня не было необходимости встречаться с ним где-то еще… За заказанными книгами он обычно приезжал к нам сам.

Питер вел себя как опытный игрок: он говорил только то, чего нельзя было скрыть, на все другие острые вопросы старался закрывать перед дознавателями «двери» с помощью простого «я не знаю» или же уводил их далеко на «темные аллеи», когда казалось, что они слишком близко подходят к истине.

«Коллега» суперинтенданта, вытащив из кармана пачку «Кэмела», протянул ее Питеру.

— Угощайтесь, мистер Крогер.

Питер отрицательно мотнул головой, отвергая его попытку расположить к себе допрашиваемого.

— Я ознакомился с записными книжками и другими документами, недавно изъятыми у вас при обыске, — продолжал «лжедетектив», подключаясь к допросу, — и пришел к предположению, что вы по заданию Лонсдейла могли выезжать во многие страны Европы — в Голландию, Бельгию, Австрию, Швейцарию и…

— И во Францию, — добавил Питер.

— Да, и во Францию. И чем же вы занимались там во время этих поездок?

— Я выезжал в эти страны по делам своей фирмы: на книжные аукционы и для закупки литературы по заказам клиентов.

— Хорошо, мы это выясним потом. Теперь ответьте на такой вопрос: кто из вас работал на радиопередатчике?

— Ни я, ни Хелен ни на каком передатчике не работали.

— Но вы знали, что он был установлен у вас под полом?

— Нет, не знал.

— А что вы можете сказать про радиоантенну, которая была в вашем доме выведена наружу по пожарной лестнице?

— Антенна была сделана до нашего переезда в Руислип.

В ответ на это «детектив» в темно-синем костюме нахмурился, потом вдруг вспылил:

— Почему вы упорно не говорите нам правду?

— Какую правду? Я вообще не понимаю, что вы хотите от меня?

— Мы хотим, чтобы вы признали свою шпионскую связь с Лонсдейлом. Мы убеждены, что вы и ваша жена были теми людьми, которые обладали уникальной возможностью прикрывать его шпионскую деятельность и оказывать ему большую помощь. Почему вы не хотите этого признать? Не проще ли было бы все рассказать сразу?

— Нет, не проще, потому что мы не участвовали в шпионских делах и никого не собирались прикрывать.

Ответ прозвучал вполне резонно, и сотрудник МИ‐5 надолго выключился из допроса: он почувствовал, что, уступая своему нетерпению, повел себя не так, как следовало, чтобы рассчитывать на успех. Понял он и то, что один его неправильно заданный вопрос, неправильно выбранный тон могут сбить с пути, увести следствие не в ту сторону, а потом из-за этой оплошности придется Смиту терять дни, а то и недели, чтобы наверстать упущенное.

— Мистер Крогер, — значительно спокойнее начал он, — ваши соучастники по шпионажу уже разоблачены, и, между прочим, они признались, что работали на Лонсдейла. Через месяц в суде первой инстанции должно состояться предварительное слушание по вашему делу. Намерены ли вы там давать показания по существу?

— Нет, мне нечего сказать, так как никакого отношения ни я, ни Хелен к шпионажу не имеем.

— Поверьте, мистер Крогер, ваше спасение — в признании. Должен вам сказать, мы имеем достаточно улик, чтобы разоблачить вас если не в шпионаже, то в «тайном сговоре с целью нарушить закон о сохранении государственной тайны».

Вопросы напарника Супер-Смита снова граничили с прямым бездоказательным обвинением. Почувствовав это, Питер вспылил было, но тут же, подавив эмоции, спокойно спросил:

— Может, и нет у нас, как вы говорите, спасения, но я что-то не пойму, между кем подразумевается так называемый вами «тайный сговор»?

— Эта формула, мистер Крогер, зародилась у нас много сотен лет назад. Но чтобы отправить вас за решетку, нам достаточно доказать лишь наличие намерения нарушить закон о сохранении государственной тайны. А это очень легко делается… Теперь поясню, между кем подразумевается тайный сговор. Вам, очевидно, знакомы некие Гарри Хаутон и Этель Джи?

Знакомство с Асей и Шахом Питер твердо решил скрывать любой ценой и потому отрицательно качнул головой:

— Кто они такие? В первый раз слышу о них…

— Гарри Хаутон и Этель Джи работали в Портленде. Вы о них должны были знать. Они поставляли Лонсдейлу секретную информацию по Адмиралтейству. Если вы даже и не знали о них, то довожу до вашего сведения: они, как и вы, находились в тайном сговоре с Лонсдейлом. Все вместе вы составляете единое «шпионское кольцо», в котором Крогерам отводилась, как я предполагаю, одна из главных ролей — поддерживать радиосвязь.

— С кем именно? — подхватил Питер, рискнув узнать: известно ли службе безопасности, на какую страну они работали.

— Этого мы пока не знаем, — проговорил он.

Питера такой ответ обрадовал: он еще раз убедился в том, что советская разведка в период их подготовки к работе в Англии явно переоценивала мастерство сотрудников Секьюрити сервис. Мысленно он еще раз вернулся к заданным ему вопросам и постарался пункт за пунктом воссоздать полную картину того, что дознаватели могли знать о них, и, убедившись, что не так много, сказал:

— В «шпионское кольцо» прошу вас, мистер… — тут он умышленно запнулся, а затем спросил в лоб: — Простите, как вас зовут?

Лжедетектив, растерявшись, повернулся к Супер-Смиту, но тот, не отрывая взгляда от протокола, продолжал заполнять его.

— Называйте меня Стоуном, — наконец отозвался самоуверенный «детектив» в темно-синем костюме.

— Так вот, мистер Стоун, когда у вас нет доказательств, то не прибегайте, ради бога, к провокациям. Это, поверьте, не украшает вас. И поймите вы одно: я ведь могу и не отвечать на ваши вопросы!

— Не надо эмоций, мистер Крогер! Вы, очевидно, забываете, где находитесь!

— Я протестую против подобного метода ведения допроса и требую мистера Смита занести мое заявление в протокол!

Супер-Смит продолжал торопливо писать. «Стоун» мгновенно повернулся к нему, с нескрываемой злобой выхватил из-под его рук протокол допроса и пододвинул его Питеру:

— Подпишите, мистер Крогер. И мы на этом сегодня закончим.

Почувствовав еще большую неприязнь к «Стоуну», Питер демонстративно отвернулся от него:

— Ничего я подписывать не буду!

— Почему?

— А зачем, коль вы бездоказательно собираетесь судить нас за какой-то тайный сговор, в котором мы никогда не состояли и не принимали в нем участия?! Стоит ли подписывать себе приговор?.. Зачем все это? — слегка повысив голос, повторил Питер.

— Воля ваша, — вздохнул «Стоун», разыгрывая поражение, — тогда мы и без этой подписи докажем на суде вашу вину.

— Это каким же образом? — удивленно посмотрел на него Питер.

— Через вашу же супругу. В отличие от вас, мистер Крогер, она уже во всем нам призналась. — Лжедетектив приподнялся над столом и, обращаясь к Супер-Смиту, сказал: — Продолжим допрос завтра.

Питер с трудом удержался, чтобы не рассмеяться ему в лицо, потому что хорошо знал неуступчивый, волевой характер Хелен и был убежден, что она скорее может выдать себя в непринужденной обстановке, чем во время прямого допроса. И хотя не поверил, что жена могла в чем-то признаться, им все же овладело смутное беспокойство: а вдруг этот тип «Стоун», маскирующийся под сотрудника Скотленд-Ярда, путем шантажа и угроз вывел ее из себя и она совершила какую-нибудь случайную ошибку? Но эти опасения Питер тут же отмел: он был уверен в ней больше, чем в самом себе.

Хелен начали допрашивать, задавая один за другим перекрестные вопросы с такой скоростью, что она не успевала их осмысливать. Поняв, что ее заявление может в чем-то совпасть с показаниями Питера, она приняла для себя единственно правильное решение — больше отмалчиваться, отказываться давать ответы на некоторые прямые вопросы.

Чтобы продолжить расследование дела Хелен Крогер, Супер-Смит, «Стоун» и их помощники решили изменить тактику допроса: чтобы судить о человеке, понять, чем он руководствовался, совершая те или иные поступки, надо хорошо знать его, и поэтому они стали позволять ей говорить и на посторонние темы — о литературе, о закупке книг в других странах, о детстве, проведенном в Канаде.

Следователи Скотленд-Ярда считали, что человек, рассказывая о себе, вольно или невольно раскрывается. Но нельзя забывать, что Хелен была очень умной и хитрой женщиной. Она прекрасно знала, что ее показания тщательно потом проверят, могут даже перепроверить через того же Питера. И в то же время Хелен заметила, что с ней обращались теперь не как с арестованной, а как с «гостьей», и в ответ она стала рассказывать им все о себе и, казалось, вполне серьезно. Они внимательно слушали ее, задавали различные, в том числе и прямые, вопросы, причем в такие моменты, когда она меньше всего была настороже. Однако сбить ее с панталыку было не так-то просто.

Понимая, что она одна «на поле боя» и ей предоставлена возможность импровизировать — лгать, когда можно и нужно, а правду говорить, когда она им, Крогерам, выгодна или была уже всем известна, Хелен, памятуя о том, что никаких доказательств у следователей нет, чаще держала язык на привязи.

— А радиостанция марки «Мэрфи» — она где была куплена вами? — продолжал вежливо «Стоун».

Хелен удивленно посмотрела на него. И реакция ее была абсолютно естественной:

— Я не имею об этом ни малейшего представления.

— Но откуда же она у вас взялась? Кто ее вам доставил?

— Мне это неизвестно. Я же всего-навсего домохозяйка.

— А кто же был на ней радистом? Вы или ваш муж?

— Мы не были ими. Муж занимался только коммерческими делами, я уже говорила вам об этом.

— А может, сам мистер Лонсдейл на ней работал?

— Я не хочу отвечать на этот вопрос.

— Послушайте, миссис Крогер. Так дело не пойдет. Вы можете просидеть здесь слишком долго и совсем зря. В вашем доме обнаружена действующая радиостанция, а вы не знаете, кто на ней работал. Как это понимать?

— Как хотите. Мне это все равно.

Супер-Смита, изрядно уставшего от однообразных малорезультативных допросов, такой ответ арестованной окончательно расстроил. Видя, что и «Стоун» уже скис, он вдруг резко воскликнул:

— Ваш муж сказал, что радисткой у мистера Лонсдейла были именно вы, миссис Крогер!

На ее губах появилась шаловливая задорная улыбка.

— Он не мог так сказать, потому что, как я уже говорила, никто из нас не был радистом. И вообще… Не тратьте понапрасну время, господа.

«Стоуну» от злости и от своего бессилия сломить ее упорство захотелось вдруг ударить эту маленькую непреклонную женщину. Он быстро встал, сделал вид, что хочет ее стукнуть, но не дотронулся до нее и неожиданно вышел из кабинета…

По английским законам обвиняемый не может находиться под стражей без предварительного слушания дела более семи дней. Но провести сложное следствие за короткий срок практически невозможно. Поэтому в Великобритании беззаконие ухитрялись творить абсолютно «законно»: уголовное дело представлялось магистрату или же судье с просьбой продлить содержание арестованного под стражей еще на неделю — и так могло продолжаться без конца.

7 марта, ровно через два месяца после ареста, Крогеров посадили в «Черную Мэри»[57] и под усиленной охраной доставили в суд первой инстанции на Боу-стрит. Здесь, напротив знаменитого оперного театра «Ковент Гарден», должно было состояться предварительное слушание «портлендского дела» — своего рода генеральная репетиция, на которой должен был решаться всего один вопрос: достаточно ли у обвинения доказательств, чтобы выходить с этим делом в Олд Бейли[58]. В день его открытия многие английские газеты поместили сенсационные сообщения под крупными заголовками: «У шпионского кольца была прямая радиосвязь с Москвой!», «Микрофильмы секретных документов Адмиралтейства!» Однако в процессе слушания обвинением не было предъявлено доказательств фактов сбора, хранения и передачи шпионской информации потенциальному противнику, вследствие чего пришлось инкриминировать не шпионаж, а лишь «тайный сговор с целью нарушить закон о сохранении государственной тайны». Максимальное наказание по этой статье предусматривалось от трех до пяти лет тюрьмы.

Процесс над «портлендской пятеркой» должен был стать для Министерства юстиции самым важным из всех уголовных дел последних десятилетий. Еще бы! Ведь в «пятерку» обвиняемых входили представители трех национальностей: двое американцев — Питер и Хелен Крогер, двое англичан — Гарри Хаутон и Этель Джи и канадец Гордон Лонсдейл (Конон Трофимович Молодый), который руководил всеми операциями по проникновению в Адмиралтейство и в Центр по изучению биологических методов ведения войны. Предстоящие слушания в суде высшей инстанции вызвали большой резонанс не только в Англии, но и во всем мире: газеты были заполнены сенсационными сообщениями об аресте в Лондоне канадского коммерсанта-миллионера, который оказался русским шпионом. Его крупные снимки и огромные заголовки статей подогревали любопытство не только рядовых лондонских обывателей, но и представителей высшего света Великобритании.

Чтобы спасти этот процесс, а на суде первой инстанции не было приведено ни одного серьезного доказательства, за два дня до начала основных слушаний ранее назначенного председательствовать на суде Хилберри заменил сам Верховный судья лорд Паркер. Полицейские чиновники, сотрудники Секьюрити сервис, узнав об этом, спешно начали ревизию готовности к судебному процессу: тщательно анализировались каждый документ и вещественные доказательства, изъятые в доме Крогеров и на квартире Лонсдейла; досконально продумывалась тактика обвинения, которой следовало придерживаться на суде; многократно проверялись и дорабатывались юридические меморандумы как по существу самого дела, так и по процедурным вопросам.

И вот наконец наступил день открытия судебного процесса в самом Олд Бейли, в зале номер один.

Без пяти десять охрана ввела в зал группу обвиняемых — Лонсдейла, Хаутона, Джи и Крогеров. Их усадили в так называемый «док» — специальное место, отгороженное от зала барьером. Через три минуты появились генеральный прокурор и присяжные, облаченные в средневековые одежды: черные мантии, широкие белые галстуки и длинные парики. Ровно в десять торжественно прошествовали к своим тронным креслам на приподнятом подиуме трое сухопарых судей — в париках и ярко-красных мантиях, отделанных горностаем. Как только они уселись, в зале сразу установилась напряженная тишина.

Судебный клерк зачитал обвинительный акт: точную копию того, который зачитывался на предварительном слушании на Боу-стрит. Затем с обвинительной речью выступил генеральный прокурор Реджинальд Мэнингхэм-Буллер. Заученным, картинным жестом он демонстрировал иногда разложенные на его столе вещественные доказательства. Хелен и Питер внимательно вслушивались в каждое его слово, ожидая услышать обвинение в шпионаже. Но генеральный прокурор ни разу не употребил слово «шпионы», и Крогеров это обрадовало: они поняли, что британской Секьюрити сервис после предварительного слушания дела на Боу-стрит так и не удалось доказать их связь с Москвой, что свидетельствовало о высокой надежности и конспиративности их работы.

Вслед за Реджинальдом Мэнингхэмом выступил суперинтендант Джордж Смит, сообщивший суду о том, что Крогеры отказывались отвечать на некоторые вопросы. Последующие два дня судебного заседания были заполнены серыми безликими показаниями свидетелей, имена которых по соображениям безопасности заменялись буквами латинского алфавита: «мистер А.», «миссис В.», «мистер С.» и так далее. Затем полтора дня давал показания в качестве свидетеля обвиняемый Хаутон. Стараясь выгородить себя, он признал, что передал Лонсдейлу много секретных документов из Портленда. Его показания подтвердила Этель Джи, но затем она «утопила» и самого Хаутона, и себя, заявив о том, что она действительно нарушила данную ею подписку о неразглашении государственной тайны и передала через своего любовника около двух тысяч секретных документов.

Допрос Лонсдейла на суде начался с вопроса: признает ли он себя виновным в тайном сговоре с Хаутоном, Джи и Крогерами? Лонсдейл, ухватившись руками за барьер, отделявший его от зала, оглядел присутствующих в нем людей, затем, обращаясь к главному судье Паркеру, сделал заявление, из которого следовало, что Крогеры не состояли с ним в тайном сговоре и что даже если суд сочтет обвинение против них доказанным, то виновным во всем должны считать только его, какими бы последствиями лично ему это ни грозило.

Конон Молодый твердо решил для себя еще до судебного процесса сделать все возможное, чтобы Крогеры и все те, кто продолжал в Англии и в других странах мира оказывать России тайную помощь, еще раз, как и после суда в Америке над Рудольфом Абелем, убедились бы в том, что на советских разведчиков всегда можно положиться.

В моральном кодексе разведчика есть неписаный закон: что бы ни происходило в его стране, что бы ни случилось с ним самим, он должен сделать все возможное и невозможное, чтобы не поставить под угрозу провала своего помощника, чтобы люди, вставшие на путь сотрудничества с ним, не пострадали впоследствии и не беспокоились за свое будущее.

Надменный, с тонкими бескровными губами лорд Паркер долго и презрительно смотрел на Лонсдейла, потом неожиданно задал коварный вопрос:

— Подсудимый Лонсдейл, вы встречались когда-нибудь с Крогерами в Канаде?

— Нет, ваша честь, в Канаде я с ними никогда не встречался.

Вопрос. Знали ли вы человека по имени Джеймс Цилсон?

Ответ. Нет, ваша честь.

Вопрос. Знали ли вы человека по имени Санчес Педро Альварес?

Ответ. Нет, ваша честь.

Вопрос. Что вам известно о женщине по имени Санчес Елена?

Ответ. Это имя, ваша честь, мне ни о чем не говорит.

Вопрос. А знакома ли вам Джейн Смит?

Ответ. Нет, ваша честь, не знакома.

— Подсудимый Лонсдейл, вы можете сесть. — Семидесятилетний старец перевел жесткий взгляд на Хелен. — А теперь я прошу встать подсудимую Крогер.

Хелен встала и с надеждой посмотрела сначала на Лонсдейла, потом на Питера, словно хотела что-то спросить у них, но в этот момент вновь раздался скрипучий старческий голос лорда Паркера:

— Подсудимая Крогер, вам знакомы имена и фамилии, которые я сейчас называл подсудимому Лонсдейлу?

— Нет, не знакомы.

— А вам, подсудимый Крогер, они знакомы или нет? — обратился он к Питеру.

— Нет, ваша честь, они мне тоже не знакомы.

Судья. Садитесь, подсудимый Крогер.

В это время позади кресла судьи появился клерк и положил перед ним тоненькую папку с вновь поступившими документами. Пока лорд Паркер знакомился с ними, в переполненном зале Олд Бейли поднялся шум. Журналисты из разных стран мира, а их на суде было аккредитовано более двухсот, мгновенно догадались, что Паркер к концу процесса припас что-то сенсационное — это всегда было в его правилах.

Фотокорреспонденты, продираясь через битком заполненный зал, устремились к «доку», нацелив на подсудимых объективы фотокамер и фотовспышек.

Оторвав наконец взгляд от папки с документами, Верховный судья властным взмахом руки успокоил шумный зал и снова обратился к Хелен:

— Подсудимая Крогер, вам знаком человек по имени Эмиль Голдфус?

Вопрос для Крогеров оказался подобным удару молнии! Хелен хотела повернуться к мужу или Лонсдейлу, услышать от них хоть какую-нибудь подсказку, но не могла даже пошевельнуться, ее словно парализовало. В зале установилась зловещая тишина: все мгновенно вспомнили, что под этим именем в США проживал советский разведчик Рудольф Абель, арестованный несколько лет назад в Нью-Йорке за шпионаж и впоследствии обмененный на американского летчика Пауэрса.

— Подсудимая Крогер, я прошу вас отвечать на вопросы! — раздался в тишине зала суровый голос судьи.

Он вывел Хелен из оцепенения.

— Нет, мне не известен Эмиль Голдфус.

— А знаком ли вам Мартин Коллинз?

— Нет, ваша честь.

— Тогда, может быть, вам известен полковник Абель?

— Нет, ваша честь, я не знаю никакого полковника Абеля, — спокойно ответила Хелен.

Если бы судья Паркер знал, чего стоило ей это спокойствие!

Те же вопросы и в той же последовательности Верховный судья задал Питеру. Тот психологически был уже готов к этим вопросам. Он отвечал непринужденно, как будто и в самом деле не знал Абеля. И вдруг новый неожиданный вопрос:

— Подсудимый Крогер, что вы можете сказать о фамилии Коэн? Известна она вам? — начал новый виток допроса лорд Паркер.

Питер. Таких фамилий в Англии много.

Судья. А что вам известно о Моррисе и Леонтине Терезе Коэн? Она же Пэтке?

Питер. К сожалению, ваша честь, о них я тоже ничего не знаю.

На лице лорда Паркера появилась едва заметная лисья улыбка. Он повернулся к обвинителю Реджинальду Мэнингхэму-Буллеру и многозначительно подмигнул ему. Тот прекрасно понял его — все в этом суде было заранее отрепетировано, как в хорошем театральном представлении. Подчиняясь взгляду Паркера, генеральный прокурор встал и заявил, что за день до закрытия процесса в руки обвинения попали существенные доказательства связи Крогеров с советской разведкой, затем, посмотрев в конец зала, он пригласил к себе Супер-Смита. Все невольно повернулись назад и увидели, как от входной двери, словно из засады, к центру зала устремился суперинтендант Смит. Он даже не шел, а почти бежал по узкому проходу зала. Остановившись около длинного стола, на котором в строгом порядке были разложены вещественные доказательства шпионской деятельности «портлендской пятерки», он повернулся к генеральному прокурору и замер — весь в ожидании его дальнейших распоряжений.

Прокурор. Ваша должность, свидетель Смит?

Смит. Суперинтендант Управления специальных расследований Скотленд-Ярда.

Прокурор. Что вы, мистер Смит, имеете сказать высокому суду?

Смит. У меня есть дополнительные сведения, касающиеся подсудимых Крогеров.

Прокурор. Каким образом они были получены вами?

Смит. С помощью американского Федерального бюро расследований. По отпечаткам пальцев оно установило подлинные имена и фамилии подсудимых Крогеров…

Прокурор. Но при чем здесь ФБР?

Смит. Извините, ваша честь, я еще не закончил свои пояснения.

Прокурор. Пожалуйста, продолжайте.

Смит. Десять лет назад в целях поиска внезапно исчезнувших из Нью-Йорка двух американских граждан ФБР разослало по многим странам мира их фотографии, а также приметы и образцы отпечатков пальцев. В первый день настоящего судебного разбирательства нами были взяты у Крогеров отпечатки пальцев. В результате проведенной экспертизы удалось доподлинно установить, что подсудимые Питер Крогер и Хелен Крогер не являются теми лицами, за которых они себя выдают…

Переполненный зал, потрясенный этим сообщением, зашумел. Когда судья восстановил тишину, Смит продолжил:

— Настоящие фамилии и имена подсудимых Крогеров — Моррис Коэн и Леонтина Тереза Коэн, урожденная Пэтке. Оба являются гражданами США.

Прокурор. Мистер Смит, вы можете нам сообщить, чем была вызвана заинтересованность ФБР в их розыске?

Смит. Да, ваша честь, могу. ФБР много лет разыскивало их в связи с тем, что Коэны причастны к шпионскому делу полковника Абеля.

Прокурор. Какие основания были у ФБР подозревать Коэнов в причастности к этому делу?

Смит. При аресте Абеля была найдена фотография Коэнов с надписью Абеля на обороте: «Моррис и Леонтина».

Прокурор. Вам известно, мистер Смит, как эта фотография оказалась у арестованного в США советского разведчика?

Смит. Полковник Абель утверждал на суде, что эта фотография — произведение фотоискусства, его личная работа, не имеющая никакого отношения к предъявляемому ему обвинению.

Прокурор (обращаясь к судье). У меня вопросов к мистеру Смиту больше нет.

Судья. Вы свободны, мистер Смит. Подсудимый Крогер, как оказалась ваша фотография у арестованного в Америке полковника Абеля?

Питер. Нам неизвестно, как она оказалась у него.

Судья. Но он фотографировал вас? И если фотографировал, то где и при каких обстоятельствах?

Питер. Нет, он нигде нас демонстративно не фотографировал. Но я не исключаю, что его фотообъектив мог нас выхватить из уличной толпы.

Судья. Подсудимый Крогер, вы знали, что полковник Абель — советский шпион?

Питер. Нет, ваша честь, я повторяю, что мы вообще не были с ним знакомы.

Судья. Тогда скажите, для чего вы сменили свои фамилии при отъезде из США?

Питер. В период расцвета маккартизма все члены Компартии США подвергались преследованиям и репрессиям. Чтобы не оказаться в их числе, а мы были тогда активными ее членами, мы решили покинуть Америку и купили у незнакомого нам моряка два мексиканских паспорта за пятьсот долларов.

Судья. Но почему вы, подсудимый Крогер, не признались, когда был задан вопрос, знакома ли вам фамилия Санчес? Не лучше ли было все сразу рассказать?

Питер. Я ничего не могу вам добавить по этому поводу.

Судья. А для чего вам понадобились паспорта на имя Джеймс Цилсон и Джейн Смит?

Не имея желания восполнять пробелы следствия, Питер обежал взглядом зал, глубоко вдохнул в легкие воздух и, выдохнув, сказал:

— Извините, ваша честь, но я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

Судья, многозначительно перекинувшись взглядом с генеральным прокурором, равнодушно обронил:

— Садитесь, подсудимый Крогер…

Сделав небольшую паузу, лорд Паркер скопом задал ранее упоминавшиеся вопросы Хелен. Она с неприязнью долго смотрела на Верховного судью, потом громко произнесла:

— Я, ваша честь, тоже отказываюсь отвечать на ваши вопросы.

— Ах, вот как! — обрадованно воскликнул лорд Паркер и, подмигнув присяжным заседателям, добавил: — Члены жюри, я полагаю, должны сделать из этого соответствующие выводы…

В этот момент сдали нервы и у сэра Реджинальда Мэнингхэма-Буллера, которого английская пресса не без фамильярности окрестила «Сэром Устрашающим», поскольку его фамилия была созвучна со словом «булли», что в переводе на русский язык означало «забияка», «задира». Получив поддержку от Верховного судьи, Мэнингхэм-Буллер, что называется, ринулся в бой:

— Вы, Крогеры, как и подсудимый Лонсдейл, являетесь профессиональными разведчиками! Единственная разница, которую я вижу между вами и Лонсдейлом, состоит в том, что вы были лишь исполнителями его воли…

Зал снова зашумел. Успокаивая его, лорд Паркер поднял руку, затем начал рыться в своих бумагах. Отыскав нужный документ, он встал и с высоты своего судейского кресла произнес пространную речь, в которой всячески подчеркивал все, что свидетельствовало против обвиняемых, искусно обходя при этом очевидные слабости обвинения.

После своего выступления Верховный судья объявил перерыв. Подсудимых отвели в камеры. Журналисты и юристы, присутствовавшие на суде, стали гадать, сколько лет каждому из «портлендской пятерки» могут дать. Многие из них сходились на том, что Лонсдейлу как руководителю шпионской сети «влепят» четырнадцать лет, Хаутону и Этель Джи — десять, чете Крогеров по всем канонам английского судопроизводства — три-четыре года каторжной тюрьмы.

О чем же в это время думали, сидя в камерах-одиночках, Питер и Хелен? А думали они о том же самом — о предстоящем решении суда. Через полчаса их снова ввели в зал. Верховный судья, исполненный важности и значительности момента, спросил присяжных, пришли ли они к какому-нибудь решению. Старший из них ответил кивком и тут же зачитал протокол, по которому все члены «портлендской пятерки» признавались виновными в тайном сговоре с целью нарушить закон о сохранности государственной тайны.

Затем в соответствии с правилами британского судопроизводства заключительное слово было предоставлено суперинтенданту Смиту. Располагая копией переданного присяжным заседателям и обвинению документа, подготовленного по результатам экспертизы, и полученным от ФБР дополнительным материалам, Смит начал громко читать:

«Настоящее имя Питера Крогера — Моррис Коэн. Он родился в 1910 году в Нью-Йорке, в семье эмигрантов из Украины. В 1937 году уехал в Испанию, где принимал участие в гражданской войне. Вернувшись в США по другому американскому паспорту, на имя Израэля Олтмана, он получил работу в советской коммерческой организации «Амторг». В 1941 году женился в штате Коннектикут на Леонтине Терезе Пэтке (или Хелен Джойс Крогер). В июле 1942 года он был призван в армию, воевал в Европе. После демобилизации в 1946 году поступил на учебу в педагогический колледж Колумбийского университета. По его окончании преподавал в различных школах г. Нью-Йорка.

Леонтина Тереза Пэтке родилась в 1913 году в городе Адамс штата Массачусетс, в семье польских эмигрантов. По окончании школы получила работу домашней прислуги, работала управляющей школы на авиационном заводе в Нью-Йорке, была активной коммунисткой.

В 1948 году Коэнов иногда навещал мужчина по имени Милк[59]. Они представляли его соседям как преуспевающего английского бизнесмена. Впоследствии было установлено, что это был полковник Рудольф Абель — советский шпион.

Весной 1950 года по подозрению в шпионаже были арестованы граждане США — Дэвид Грингласс[60], его сестра с мужем — супруги Розенберг — Этель и Джулиус, которые впоследствии были казнены на электрическом стуле. Когда проводились эти аресты, Коэны, закрыв свои банковские счета, исчезли из Нью-Йорка. Несмотря на их розыск в Штатах и в других странах, ФБР не удалось напасть на их след в последующие десять лет.

В Англию Коэны прибыли из Вены в 1955 году по новозеландским паспортам на имя Крогеров. Сначала они поселились в южной части Лондона — Кэтфорде, а затем купили собственный дом в Руислипе, в графстве Мидлсекс. Арендовали офис на Стрэнде, где Питер Крогер, он же Моррис Коэн, Санчес Педро Альварес и Джеймс Цилсон, развивал свое книготорговое дело. В дальнейшем Крогеры периодически выезжали за границу, причем эти поездки иногда совпадали с поездками Гордона Лонсдейла в те же страны. Например, во Францию и Швейцарию. На допросах Коэны отвечали не на все вопросы и при этом не всегда были искренни…»

Закончив чтение документа, суперинтендант поднял на Верховного судью заискивающий, покорный взгляд:

— У меня все, ваша честь.

— Хорошо, мистер Смит. Вы свободны, — ответил ему лорд Паркер.

После этого наступил черед огласить заранее приготовленный приговор. Лорд медленно поднялся из судейского кресла, окинул зал торжествующим взглядом и, ощущая себя чуть ли не спасителем Великобритании от иностранных шпионов, почувствовал, что наступил час его великой славы, с которой он войдет теперь в историю английского правосудия, и начал читать приговор. Закончил он его витиеватыми фразами:

— …Поскольку тайный сговор Крогеров с Лонсдейлом длился около пяти лет, каждый приговаривается к двадцати годам тюремного заключения. То есть год их противоправной деятельности приравнивается к четырем годам отбытия наказания…

Зал, удивленный слишком жестоким приговором, в который раз зашумел, осуждая уже лорда Паркера за то, что он непонятно за что и каким способом сумел в пять раз увеличить Крогерам срок.

В общей сложности «портлендская пятерка» получила 95 лет (Гордон Лонсдейл — двадцать пять лет, Гарри Хаутон и Этель Джи — по пятнадцать, а Крогеры — по двадцать). Но Верховный судья посчитал, что не так уж много, и потому вынес еще одно решение: возложить на подсудимых оплату судебных издержек и всех расходов обвинения по этому делу.

Лонсдейл, грустно улыбнувшись, потянулся к Питеру и на прощание громко сказал ему:

— Ничего не поделаешь, Моррис: когда в Англии растут цены, то вполне естественно повышаются и сроки наказания. Так что крепитесь, старина! Я думаю, Родина не забудет нас!

«Портлендское дело» не прибавило лавров ни Скотленд-Ярду, ни МИ‐5, ни Верховному судье Великобритании. И не только потому, что никому из них не удалось установить национальную принадлежность Крогеров и Гордона Лонсдейла и добиться от них признания, на чью разведку они работали. Остались без ответа и другие вопросы: какие конкретно секреты стали их достоянием и какой ущерб нанесли они безопасности и интересам Великобритании? «Портлендское дело» со всей очевидностью свидетельствовало о немалых промахах в работе хваленых МИ‐5 и Скотленд-Ярда. В частности, не украшал эти ведомства тот факт, что с 1950 года разыскиваемые по приметам и фотографиям Коэны — Моррис и Леонтина (Крогеры) смогли в 1954 году беспрепятственно въехать в Англию и под самым носом у Скотленд-Ярда открыть на Стрэнде книготорговое дело. Никто из тайных агентов не смог опознать их и в последующие шесть лет!

После завершения судебного процесса руководство МИ‐5 и Скотленд-Ярда опасалось, что такая негативная информация просочится на страницы печати, что могло подорвать доверие к этим ведомствам. Однако, как ни пытались британские спецслужбы избежать скандальных разоблачений, лидер парламентской оппозиции Гейтскелл в одной из газет потребовал начать официальное расследование: «Как могла неизвестная иностранная разведка с полной безнаказанностью действовать в Англии шесть лет и почему никто не может ответить на вопрос: какую информацию и в каком объеме она добывала?»

Только теперь британские спецслужбы поняли, что поторопились с арестом Крогеров и Лонсдейла и упустили возможность раскрыть действительный объем их разведывательной деятельности. Теперь они старались исправить свою ошибку.

То, что не удалось выяснить у Крогеров на стадии расследования и в процессе судебного разбирательства, сотрудники британской службы безопасности попытались сделать в центральной лондонской тюрьме Уормвуд Скрабс. Надеясь раскрыть действительный объем разведывательной деятельности Крогеров и получить от них хоть какую-нибудь дополнительную информацию, они начали вести внутрикамерную их разработку. Когда это мероприятие тоже ничего не дало, сотрудники МИ‐5 попытались осуществить вербовку Питера. В ответ на выдачу необходимых сведений о разведывательной деятельности на территории Великобритании и о стране, на которую Крогеры работали, ему и Хелен предложили помощь в организации побега из тюрьмы.

— А что будет потом? — недоумевал Питер. — Допустим, вы получите от меня необходимые сведения, а потом все равно засадите нас в подобную же камеру другой тюрьмы? Если даже и не вы, то сделает это Скотленд-Ярд. Так что у меня нет иного выхода, как молчать и отбывать срок наказания до конца.

— Выход есть, — с любопытством глядя на него, вежливо заметил один из посетителей его камеры, назвавшийся сотрудником МИ‐5 Элтоном.

— Но я его не вижу! Какой тут может быть выход? — засомневался Питер.

— Повторяю, выход у вас есть, — настаивал Элтон.

— Тогда назовите его.

— Подумайте сами, мистер Крогер.

— Я уже думал об этом много дней и ночей, но не вижу пока для себя и своей супруги никакого просвета!

— Такой просвет у вас может быть, если вы дадите согласие со своей супругой сотрудничать с нами с позиций той страны, из которой вы прибыли в Англию. Мы отпустим вас домой, если вы…

— Извините, мистер Элтон, — прервал его Питер, — но мы на это не пойдем!

— Тогда оставайтесь в своей камере и подумайте как следует о моем предложении.

На следующей беседе Питера снова спросили, обдумал ли он то, о чем ему говорилось ранее.

— Да, обдумал, — твердо ответил он. — Я отвергаю все ваши предложения и прошу больше к этому вопросу не возвращаться.

Но сотрудники МИ‐5 на этом не успокоились, они пошли на новые ухищрения: до Питера довели информацию о том, что в одной из лондонских газет опубликовано сообщение о том, что Хелен согласилась остаться на жительство в Англии. В публикации, с которой ему не дали даже ознакомиться, рассказывалось о возникшем якобы споре между супругами Коэн — оставаться или не оставаться им на постоянное жительство в Великобритании и что этот спор завершился полной их размолвкой — намерением Хелен дожить свой век на свободе.

Питер, ошеломленный таким сообщением, не поверил в это и потребовал немедленного свидания со своей супругой, однако ему было в этом отказано. Несколько дней он не находил себе места, метаясь из угла в угол камеры-одиночки: «Черт возьми, как могло такое получиться? Может, ее спровоцировали: сказали, что это я согласился на такой шаг? Но, с другой стороны, это же невероятно: она же знает, что в сложных ситуациях я всегда советовался с ней… Видимо, поэтому тюремная администрация и не дает мне свидания с ней… Сознательно хотят разлучить нас, разделить неделимое… Но как они смеют лишать нас права на свидание?! Тоже мне, тюрьма Ее Величества! Будь она проклята со всем Ее Величеством!.. Нет, надо что-то срочно предпринимать… Свидание с Хелен должно состояться…

Он часто и подолгу думал о ней с чувством безмерной вины за то, что она тоже оказалась в тюрьме. Беспокоясь за нее, он постоянно размышлял над тем, что можно сделать, чтобы как-то облегчить ее горькую участь. Но что-то сделать было уже поздно, и он страдал от этого. В тюрьме подобные мысли и чувства у любого человека достигали порой чудовищной силы и поглощали все остальные переживания.

Не раз он подумывал о том, чтобы как-то встретиться с Лонсдейлом во время прогулки и посоветоваться с ним, что можно предпринять в ответ на продолжавшиеся провокационные действия службы безопасности (Питер не знал тогда, что Гордона Лонсдейла давно уже перевели в манчестерскую тюрьму Стренджуэйс — это на самом севере Великобритании). Об этом же он хотел переговорить с англичанином, который тоже находился под «спецнадзором»[61] в соседнем секторе «С» и с которым он в последнее время постоянно замыкал строй заключенных при выходе на работу и по ее окончании, во время получасовых прогулок после ленча.

Это был известный английский разведчик Джордж Блейк, который отбывал наказание за сотрудничество с советской разведкой. Во время прогулок по тюремному двору он рассказывал Питеру о том, что детство его прошло в Голландии, а юность в доме тетки, проживающей в Египте, где он получил хорошее образование во французском лицее, а затем — в английском колледже. Что его двоюродный брат изучал Маркса и Ленина, а другой брат стал одним из основателей Компартии Египта. Что благодаря их влиянию он увлекся идеями социализма и остался им верен все последующие годы. Что «секретная» жизнь его началась еще в годы Второй мировой войны, когда он стал выполнять обязанности связного в голландском движении Сопротивления, а в начале сорок третьего он уже был на службе в Сикрет интеллидженс сервис[62], участвовал в организации разведывательной деятельности в оккупированной нацистами Европе. Потом была учеба по линии разведки в Кембриджском университете, где он изучал русский язык и готовился к работе против СССР.

В октябре 1953 года Блейк встретился в Лондоне с резидентом советской разведки генералом Родиным Б.Н. и передал ему планы проведения против Советского Союза в высшей степени секретных операций. Через некоторое время он выехал на Ближний Восток, чтобы возглавить одну из резидентур английской разведки. Однако через полгода под предлогом консультаций в связи с возможным назначением на новую должность его отозвали из Ливана в Лондон и взяли под стражу по обвинению в разглашении государственной тайны. Немногим позже после судебного процесса над «портлендской пятеркой» в том же зале Олд Бейли он был приговорен к сорока двум годам тюремного заключения.

Вспомнив все это, Питер поделился с ним наболевшей проблемой, все время не дававшей ему покоя: о возможности внеочередного свидания с Хелен, а также о состоявшихся беседах с сотрудником МИ‐5 Элтоном. Но довести этот разговор до конца не удалось: помешали надзиратели. Во время вечерней прогулки, когда моцион по тюремному двору совершали сразу около семисот заключенных, они смогли закончить начатый разговор. Блейк, на удивление, был осведомлен обо всем, что происходило по обеим сторонам тюремных стен. Он знал, что тот же Элтон пытался «обрабатывать» и Гордона Лонсдейла, склонял его к сотрудничеству с МИ‐5, обещая безбедную жизнь, но Лонсдейл дал ему ясно понять, что не собирается покупать свою свободу ценой предательства. В ответ на это раздосадованная несговорчивостью Лонсдейла британская Секьюрити сервис перевела его в тюрьму Стренджуэйс. Что накануне своей отправки на север Англии он оптимистично заявил Блейку: «Я, Джордж, уверен, что юбилейный праздник пятидесятой годовщины Октябрьской революции мы будем встречать вместе на Красной площади в Москве»[63].

— Я, конечно, не мог поверить в эти чудеса, — рассказывал Блейк, — но я поверил в то, что у Гордона мог быть шанс выбраться на свободу. Он же как-никак советский гражданин, не то что мы..

— Ну и что из того, что он советский гражданин? — не понял его Питер.

— А то! Стоит русским арестовать английского шпиона, и они сразу же произведут взаимный обмен. А вот у нас с тобой никакой на это перспективы!

— Особенно у меня, — согласился Питер, — поскольку я — американец.

— У меня тоже нет никаких шансов. Английские власти никогда и ни при каких обстоятельствах не отпустят меня, потому что я являюсь британским подданным, и тем более государственным служащим. Это во-первых, а во-вторых, уголовное законодательство Великобритании не предусматривает амнистии своим гражданам.

— Но неужели все сорок лет ты будешь шить здесь почтовые мешки?

— Я подумаю, Питер, что мне предпринять. Все будет зависеть от воли Господа Бога. Как говорил Он Моисею: «Кого миловать, помилую; кого жалеть — пожалею».

— Получается, что тюремное заключение — это рок?

— А что поделаешь, все предопределено Господом Богом.

— Но это же фатализм!

Блейк, подумав, сказал:

— Фатализм заключается не только в том, чтобы смиренно ждать, принимая случившееся как неизбежность. Фатализм может выражаться и в отдельных импульсах, которые побуждают человека к определенным поступкам. Я надеюсь, что со временем появятся и у меня импульсы, побуждающие к каким-то конкретным действиям. К каким именно, поживем — увидим. А пока давай-ка, Питер, решать твою проблему. Мне кажется, тебе следует пойти на маленькую хитрость: притвориться заинтересованным в предложении Элтона хотя бы ради того, чтобы доставить ему удовольствие…

— И что дальше? — не понял его Питер.

— А дальше ты Элтону должен заявить, что без согласования этого вопроса с Хелен ты ничего решить не можешь. Что тебе надо встретиться с ней. Уверен, что после этого они предоставят свидание и ты убедишься, что Хелен никаких обязательств, чтобы остаться здесь, не давала. Знаем мы эти штучки Элтона! Когда ты наговоришься вволю с Хелен и предупредишь ее, чтобы ни на какие провокации впредь не поддавалась, пошли ты его куда подальше!

— Хорошо, я так и поступлю.

Все, о чем Блейк говорил Питеру, впоследствии осуществилось и подтвердилось: Хелен никогда не помышляла об измене и не желала даже вести разговоры с представителями службы безопасности, несмотря на их обещания освободить досрочно из тюрьмы и обеспечить ее старость.

Видя, что у англичан ничего не получается с обработкой супругов Крогеров, сотрудники американского ФБР, специально прибывшие из Нью-Йорка в Лондон, решили самостоятельно побеседовать с ними о возможно проводимой с полковником Абелем шпионской деятельности против США. Однако Хелен и Питер отказались с ними встречаться, что было на руку английской контрразведке, постоянно соперничавшей с ФБР. Но американцы на этом не успокоились: они потребовали выдачи им граждан США Морриса и Леонтины Коэн. Однако Крогеры и на этот раз, словно сговорившись, сориентировались правильно: они заявили о том, что давно уже не являются гражданами США, поскольку в Лондон прибыли из Варшавы, где они приняли польское гражданство, и что после отбытия срока заключения обязательно вернутся только в Польшу.

Это заявление Крогеров сыграло решающую роль в отказе выдать их Соединенным Штатам Америки.

Как только над Крогерами свершился суд, в Москве сразу же приступили к изучению вопроса о том, как их теперь выручать? Вариантов предлагалось много, но Центр принял единственное решение: через польский МИД оспорить утверждение об американском гражданстве супругов Крогеров и настаивать перед английским правительством на их польском гражданстве. Но возникла проблема: как информировать их об этом, чтобы они со своей стороны избрали бы тоже аналогичную линию поведения? Решили попробовать начать переписку от имени родственницы Хелен — Марии Пэтке, якобы проживающей в Варшаве на улице Вавельска, что в полной мере соответствовало отступной легенде Крогеров.

Первое сигнальное письмо явилось для Хелен приятной неожиданностью. Несколько месяцев она ощущала полное одиночество, которого не испытывала никогда ранее, и вдруг это письмо из Польши! После его прочтения она поняла, что Центр думает, заботится о них, что они теперь не одиноки, что кампания за их досрочное освобождение практически начала уже набирать обороты[64]. И это страшно обрадовало ее. Но радость оказалась недолгой: Элтон продолжал плести сеть, как паук. Надеясь хоть что-то выжать из Крогеров, он стал опять вызывать их на душераздирающие беседы. Но каждый раз он наталкивался на нежелание обсуждать какие-либо вопросы разведывательной деятельности. Разозлившись, он решил отомстить им и добился, чтобы их развели по разным тюрьмам: Питера отправили в Стренджуэйс (буквальный перевод — «странные пути»), а Хелен — в графство Чешир, где находилась женская тюрьма Стайл — единственная в Англии.

И Стайл, и Стренджуэйс пользовались у профессиональных преступников самой плохой репутацией, в них всегда было холодно, неважно кормили, свет в камерах горел круглосуточно, а персонал состоял из грубых и вульгарных людей. К тому же Крогерам здесь еще больше ограничили свидания: один раз в три месяца. Особенно не повезло Хелен: ее поместили в камеру с уголовницами, которые совершили самые тяжкие преступления. Ежедневно они старались досадить «чужестранной шпионке»: сыпали соль в ее пищу, иногда опрокидывали, якобы случайно, миску с тюремной баландой, оскорбляли и унижали нецензурными словами. Но Хелен была несгибаемой женщиной и умела постоять за себя: если ей бросали грубый вызов — она принимала его и давала достойный отпор, зная, что обращаться в таких случаях к начальнику тюрьмы или надзирателю бесполезно — все равно никто из них не поможет.

Содержание Питера и Хелен в одних камерах с уголовными преступниками по замыслу службы безопасности должно было подорвать моральный дух и парализовать их волю, однако, несмотря на невыносимые условия содержания, Крогеры вели себя стойко и мужественно, они не выдали на проводившихся с ними беседах никаких секретов, по-прежнему оставаясь непреклонными.

В ответе на первое письмо из Варшавы Хелен сообщила «своей кузине» в Польшу:

«…Мы оказались жертвами случайности. Нас осудили за то, что мы имели дружбу с Гордоном Лонсдейлом и хранили кое-какие его вещи, а не за нарушение законов Великобритании. Очень сожалеем, что нам не удалось пока доказать англичанам и приезжавшим из США сотрудникам ФБР, с которыми я и Питер отказались встречаться, что мы — граждане ПНР. Надеемся, тетя, на вашу помощь.

Время у нас тянется долго, бесконечно долго, его скрашивают лишь редкие свидания с Питером. Он по-прежнему много читает, наверстывает, как он говорил, упущенное за несколько последних месяцев. Сокамерники его уважают за знания и жизненный опыт, но чувствует он себя среди них плохо. Эта зима особенно отразилась на его здоровье. В неотапливаемых каменных мешках тюрьмы он постоянно зябнет.

Ужасаюсь и я при мысли, что зима еще не закончилась: в камере сильно мерзнут руки. Создается впечатление, что только сейчас наступили сильные холода. Ах, как я хотела бы получить от вас что-нибудь шерстяное из одежды, а из продуктов — польской колбаски и черного хлеба. Но, к сожалению, мне не разрешено получать что-либо с воли, кроме писем. И вообще тюремная рутина меня изнуряет. Режим, будь он трижды проклят, страшно надоел: в 6 часов подъем, потом весь день работа, а в десять вечера уже гасят свет в камерах. У Питера, наоборот, всю ночь горит свет: надзиратели наблюдают за ним через «глазок» в двери, на месте ли он, не подпиливает ли решетки на окне.

…Многое хотелось бы еще написать, но какой смысл: чтобы пополнить архив тюремного цензора еще одним неотправленным письмом?

Поэтому напишу-ка я сейчас Питеру, сообщу ему о том, что мне разрешено получать почту, что наладилась связь с материком. Вот уж он обрадуется! Кто ему, кроме меня, теперь напишет! Тетушка же будет писать только мне!

Нет меры благодарности вам, Мария, за милосердие к нам. Да благословит вас Бог за заботу о нас».

После получения такого ответа от Хелен в Центре поняли, что «Дачники» сориентировались правильно: они твердо придерживаются польского гражданства, не дают показаний относительно того, что работали на советскую разведку. Все это было хорошо, но плохо то, что к ним проявлялся повышенный интерес со стороны американских спецслужб, что существенно осложняло задачу их вызволения. К тому же времени был подготовлен обмен Гордона Лонсдейла на ранее арестованного в Москве английского бизнесмена Гревилла Винна, который по заданию Интеллидженс сервис осуществлял связь с О. Пеньковским.

Располагая подобной информацией, американцы и англичане могли просчитать, что «Дачники», сотрудничавшие с Лонсдейлом, скорее всего тоже работали на Советский Союз. Но поскольку обмен Гордона планировалось произвести через Польшу, а сам Лонсдейл, хотя и выдавал себя за канадца, числился польским разведчиком, то Центр вполне естественно решил до конца побороться за освобождение «Дачников» от имени Польши. Тем более что поляки, прекрасно понимавшие, что причиной провала «портлендской пятерки» явилось предательство их сотрудника Михаила Голеневского, согласились представлять интересы советской разведки. И к тому же еще у Хелен были твердые доказательства, что ее мать родилась в Польше и что в Варшаве у нее остались родственники, с которыми она ведет постоянную переписку.

Находясь в «тюрьме Ее Величества» Брикстон, я сразу же заказал толстую тетрадь в переплете для ведения дневника. Понимая, что мне после освобождения могли и не разрешить взять его с собой, а также принимая во внимание то обстоятельство, что сотрудники службы безопасности или администрации тюрьмы могли читать или копировать записи в мое отсутствие, я вынужден был постоянно придерживаться в тексте отработанной нам легенды, что мы — поляки, занимавшиеся торговлей, а не разведывательной деятельностью. Это во-первых, а во-вторых, мне пришлось пойти на хитрость и соблюсти некоторые меры предосторожности: отражать в дневнике лишь то, что не могло вызвать раздражения у спецслужб. С этой целью я время от времени прибавлял, например, к тексту такие фразы: «Здесь не занимаются «промыванием мозгов», «не замечал, чтобы с заключенными плохо обращались…» Это давало надежду, что после освобождения мне разрешат взять дневник с собой.

Но строгим цензором по отношению к себе я был только в первые два-три года, потом отошел от этого.

Моя первая запись от 12 апреля 1961 года была самой длинной. Я дал тогда, помню, полную волю зажатым в кулак чувствам и изложил их почти на целую страницу. Сообщение о первом полете человека в космос потрясло меня. Оно послужило огромной моральной поддержкой, потому что это был советский космонавт Юрий Гагарин. Я воспринял его полет как подтверждение того, что мы с Лоной не зря работали на Советский Союз.

Вторая запись появилась на другой же день, когда вышли газеты с подробными сообщениями о полете и благополучном возвращении Гагарина на Землю. Помню, я сделал приписку о том, что СССР совершил великий шаг в историю и что мы, Крогеры, были причастны к этому шагу.

На третий день появилась еще одна краткая запись: «Некто Джордж Блейк, очевидно, тоже причастен к тому великому делу, которое совершили вчера русские в космосе. Позавчера он был взят под стражу по обвинению в разглашении все той же государственной тайны».

За восемь последующих лет до нашего освобождения дневниковых записей было очень много. Многие мне разрешили потом взять с собой.

Вот некоторые из них:

«Один, совершенно один в своем закрытом для всех мире. Бог дал мне жену, и первейшая моя обязанность — это защищать ее от столь враждебного порой мира, чего я не сумел сделать, и вот теперь жизнь ее в руках чужих людей. Все мои знания и умения теперь ни к чему. И это хуже всего на свете».

Запись в дневнике от 18 июня 1961 года:

«Обычный день тюремной жизни. Нахожусь здесь уже полгода. На кого из узников ни посмотришь, на всех лежит печать обреченности, безнадежности, смятения и тоски. Двадцать лет наверняка не выдержу. Скорее всего совершу что-нибудь из ряда вон выходящее».

Запись от 26 октября:

«Довольно холодно. Температура в камере такая же, как и снаружи. Это надо уметь вынести».

Запись от 7 января 1962 года:

«Ровно год, как я в тюрьме. Чтобы не свихнуться, быть в здравом уме, постоянно думаю о чем-нибудь привычном и близком. Чаще всего о Леонтине. Много читаю».

Запись от 13 февраля:

«Рудольф Иванович Абель обменен на американского летчика Фрэнсиса Пауэрса. Рад за Абеля! Но меня поражает критика, которая обрушилась на Пауэрса со страниц американских газет. Разве можно так: «США не проявили мудрости в обмене шпионами. Русские выгадали в сделке»; «Герой ли человек, не выполнивший своей задачи?» Больше всего возмущает заявление бывшего обвинителя Абеля: «Мы дали им исключительно ценного человека, а получили взамен водителя аэроплана». Как можно так несправедливо заявлять, если оба — и Пауэрс, и Абель — честно выполняли свой долг в ходе очень опасной операции и выполнили его хорошо. Вызывают у меня недоумение и вопросы, заданные газетой «Нью-Йорк геральд трибюн»: «Почему Пауэрс не воспользовался булавкой с ядом или пистолетом, которые у него были?»; «Почему, зная, что ни он сам, ни «У-2» не должны попасть в руки противника, Пауэрс не взорвал себя и самолет?» А вот как бестактна «Ньюсуик»: «Не следовало ли ему, подобно Натану Хейлу, умереть за свою страну?» Смешно все это. Я не думаю, что Пауэрсу отдавали приказ покончить с собой в случае опасности».

Запись в дневнике от 11 января 1963 года:

«День рождения Лоны. У нее сегодня юбилей — ровно пятьдесят, а у меня нет для нее подарка. Страшно обидно. Часто думаю о ней с чувством вины за то, что из-за меня она находится в тюрьме, да еще сроком на 20 лет. Чем чаще размышляю об этом, тем больше кажусь самому себе жестоким человеком, втравившим ее в это дело. Все, что мне остается, просто быть рядом с ней. Нельзя разделить неделимое. Особенно любовь. Только она помогает сохранить человеческое в человеке, потому что все люди во все времена, во всех концах земли похожи друг на друга, и все хотят жить, любить и быть любимыми, и никто никогда не должен лишать их права на счастье».

22 апреля 1964 года дверь камеры, в которой сидел Питер, отворилась, и благоволивший к нему надзиратель сообщил, что Лонсдейл из тюрьмы освобожден и обменен на английского коммерсанта Винна. В голове Питера мелькнула мысль, что Бен должен теперь позаботиться и о них, Крогерах. Когда надзиратель покинул камеру, он взял дневник и написал:

«Чрезвычайно рад за Гордона, за себя и за Лону, потому что это предвещает и нам хорошие надежды на будущее. Уверен, он будет делать все, что в его силах, для нашего освобождения. Наше положение теперь намного лучше, чем раньше».

Но вспомнив разговор с Блейком о том, что для заключенных из числа иностранцев перспектива обмена нереальна, Питер снова погрустнел. Тоска опять надолго вселилась в его сердце.

На другой день он получил от Хелен короткую записку, в которой она сообщала, что получила письмо из Польши от своей кузины, проявлявшей большую заботу о их будущем. Эзоповский язык записки был понятен Питеру. Но еще больше обрадовало письмо, доставленное по каналам разведки от Бена[65]:

«Дорогой Питер!

Ты не представляешь, как я счастлив! Не сомневаюсь, что и ты, и Серж[66] так же счастливы за меня и мою семью.

Поверьте, все произошло с такой поразительной (по крайней мере для меня) быстротой, что я не имел никакой возможности написать вам из Бирмингемской тюрьмы, в которой я находился в последнее время.

После возвращения на Родину вы с Лоной постоянно занимаете мои мысли, я очень мучаюсь тем, что вы оказались в тюрьме. В ближайшее время рассчитываю повидаться с вашим адвокатом господином Погоновским, который нанят вашими родственниками и будет защищать ваши гражданские права как бывших жителей Польши. Главное теперь — оптимистично верить в свое будущее, набраться терпения, а я тем временем буду делать все, что задумал. Не сомневаюсь, что и у вас все будет хорошо.

Извини, что написал тебе мало. В следующий раз напишу побольше, а сейчас я почувствовал себя плохо: британские тюрьмы с их холодом и недоеданием все же отразились на моем здоровье. Работать много и быстро, как это было раньше, я уже не могу. Тем не менее я написал перед этим еще одно письмо для Сержа. На всякий случай ты сообщи ей об этом, а то вдруг она не получит от меня весточки.

Огромный тебе привет от Галины[67] и маленького Арни — того самого Арни, заочным крестным которого ты являешься и который помнит тебя за присланный ему четыре года назад английский красный календарь.

С любовью к Вам

Арни-старший».

В тот же день, после прочтения письма, Питера неожиданно пригласили в кабинет начальника тюрьмы.

— Скажите, мистер Крогер, я могу вам задать несколько интересующих меня лично вопросов? — спросил тот.

Питер, пряча за спиной руки, покрывшиеся от однообразной изнурительной работы волдырями и от простуды — фурункулами, на вопрос ответил вопросом:

— Позвольте мне сначала сесть?

— Да, пожалуйста… Итак, из ваших документов, мистер Крогер, я узнал о том, что вы являетесь выходцем из рабочей среды.

— Именно так, — подтвердил Питер.

— Это хорошо. Теперь мне становится понятно, почему вы встали на путь шпионажа. Но мне непонятно, как могли пойти на это такие люди, как Филби, Маклин, Берджесс? Они-то не из бедных! Они же аристократы! Истеблишмент… Что их-то заставило примкнуть к советским коммунистам?

Как историк, Питер мог часами философствовать на подобные темы, но, чувствуя себя неважно в этот день, он решил побыстрее отделаться от несимпатичного ему собеседника.

— Скажите, господин начальник, вы когда-нибудь читали Маркса или Энгельса?

— Нет, не читал.

— Напрасно, знаменитых своих земляков, их идеи, известные всему миру, вам тоже не мешало бы знать. Я думаю, они помогли бы вам разобраться в этом вопросе…

— Интересно, это кто же из них был моим земляком? — удивился начальник тюрьмы. — Я знаю одно, что в нашем Манчестере находится самая большая тюрьма Стренджуэйс и что в ней содержится около четырех тысяч заключенных.

— Но не знаете при этом, что все ваши заключенные мерзнут от холода и пухнут от недоедания. Но это к слову о «самая большая»… А что касается знаменитых земляков, то один из них — Фридрих Энгельс — жил и работал в вашем Манчестере. Здесь он женился на ирландке, здесь же управлял фабрикой своего дяди. А Маркс жил в Лондоне. Там, на Хайгейт-хилл, он и похоронен, кстати. Вот Маркс именно о таких людях, как Берджесс, Филби и Маклин, писал приблизительно так: только лучшие сыны и дочери своих стран, любящие народ, способны сделать все для его процветания, для торжества социализма… Понимаете?.. Лучшие сыны и дочери, любящие свой народ, способные сделать все, — медленно повторил Питер.

Начальник тюрьмы долго смотрел на него задумчивым взглядом, потом, словно опомнившись, вдруг сердито скомандовал надзирателям:

— Отведите его обратно в камеру!

Оставшись недовольным этим разговором с заключенным, начальник тюрьмы «отыгрался» на Питере, когда в Манчестер привезли для свидания с ним Хелен. Встретив прибывшую вместе с ней охрану в тюремном дворе, он приказал запереть ее в камеру до следующего дня, а если врач не разрешит больному Крогеру свидания, то ее следует отвезти обратно в тюрьму Стайл.

Услышав это, Хелен мгновенно вскинула над головой сцепленные наручниками исхудалые руки и, глотая непрошеные слезы, двинулась на начальника тюрьмы — в эти секунды она выглядела преисполненной твердости и отваги, а серые глаза, горящие злостью на сморщенном маленьком лице, поражали всех надзирателей напряженностью взгляда.

— Ах вы гады такие! — закричала она дрожащим от гнева голосом. — Меня привезли сюда на законном основании повидаться с мужем, а вы хотите затолкнуть меня в ваши вонючие камеры?! Да я сейчас этими цепями размозжу вашу башку!

Начальник тюрьмы, прикрыв голову руками, попятился назад, быстро приговаривая:

— Что вы! Что вы! Сейчас мы все сделаем для вашего свидания! Только, ради бога, успокойтесь!

Прикашливая и запинаясь, она говорила что-то еще, но потом так разволновалась, что плечи ее стали судорожно вздрагивать, заморгали ее покрасневшие глаза, и казалось, вот-вот прорвутся едва сдерживаемые рыдания. Старый охранник, сопровождавший Хелен из тюрьмы Стайл, подошел к ней и прижал ее к своей груди, уговаривая успокоиться.

Через некоторое время ее провели в комнату свиданий, а несколькими минутами позже в сопровождении вооруженных надзирателей туда же привели Питера. Поприветствовав Хелен тяжелой вымученной улыбкой, он старался все время прятать от нее руки, опухшие от фурункулов.

— Противная штука, эти наручники, — грустно заметил он. Ломая голову, что бы такое ей сказать, добавил: — От металла всему телу становится холоднее.

Лицо его было бледное и тоже в фурункулах. Стараясь не подавать виду, что он болен, Питер пытался бодриться, даже выпрямился, но было видно, как трудно больному человеку это делать, противостоять слабости и болям от фурункулов по всему телу. Не выдержав, он прислонился к стене. И тут Хелен начала ругать надзирателей:

— Что же вы, изверги, с ним делаете? Да разве же можно так обращаться с больным человеком?! Связывать его по рукам и ногам железными цепями? Да вы тут все, вместе взятые, и мизинца его руки не стоите! Я требую, чтобы его немедленно освободили от кандалов и отправили в больницу на лечение! Вы что… не видите, что он весь в фурункулах, ослабел совсем? Да как вы смеете!.. — Она метала громы и молнии, грозила старшему надзирателю всеми небесными и земными карами, если он не отведет мужа к врачу. — Все, я прерываю это свидание из-за невозможности его проведения в связи с тяжелым состоянием мужа.

Питер попытался успокоить ее, говорил, что такие мелочи, как фурункулы и наручники, не должны ее расстраивать, но Хелен и слушать его не хотела. Она подошла к одному из охранников, который стенографировал их разговор, и начала медленно диктовать ему:

«Я прерываю сегодняшнее свидание, которое длилось всего десять минут вместо положенных четырех часов, и буду добиваться от тюремных властей и прокурора графства Чешир, чтобы нам не зачли эту короткую встречу. Требую перенести ее на более поздние сроки, как только выздоровеет мой муж».

Затем она повернулась к Питеру и с успокаивающей мягкой ласковостью произнесла:

— Прости меня, Бобзи, но я вынуждена тебя оставить. Ты же знаешь, как мне ненавистно их скотское обращение с людьми. А потом, помнишь, как говорил Гордон: «Если не мы сами, то кто же еще будет бороться за наши права?!»

— Да, это так, — ответил Питер и, словно вспомнив что-то, радостным возгласом добавил: — Между прочим, я на днях получил от него письмо, но из-за фурункулов на руке не смог написать ему ответ…

— Не беспокойся, Бобзи, — громко произнесла Хелен, чтобы слышали охранники тюрьмы, — я напишу ему за тебя и за себя о том, как в английских тюрьмах Стренджуэйс и Стайл обращаются с политическими заключенными, не говоря уже об уголовниках. А что касается письма, то я тоже получила от него…

На другой день по ходатайству врача Питера повезли в Лондон, в Уормвуд Скрабс, где была своя медсанчасть. Как только «Черная Мэри» выехала за чугунные ворота тюрьмы, Питер прилип к зарешеченному оконцу. За годы заключения он настолько привык к тюремной тишине, что улицы Манчестера с их шумом и людской многоголосицей буквально оглушили его. И хотя во всей этой уличной какофонии не было ничего мелодичного, для больного Питера она все же была полна божественной гармонии. Продолжая с удивлением вглядываться в прохожих, разгуливавших по городу без какого-либо конвоя, в одеждах всех цветов и оттенков, он как будто только сейчас понял, что далеко не все человечество одето в арестантскую робу.

До самого Лондона Питер продолжал с удивлением и большим любопытством созерцать этот почти забытый им благодатный вечный мир — солнце, небо, реки, полевые цветы, деревья, кустарники — все, что он так давно не видел за мрачными холодными стенами тюрьмы…

Когда машина затормозила и остановилась под кирпичной аркой с крупной надписью на фронтоне: «Оставь надежду всяк сюда входящий», старший конвоя предупредил:

— Мы прибыли в тюрьму Ее Величества! Прошу всем оставаться на своих местах.

Бросив через решетчатое оконце последний взгляд на уличную панораму перед тюрьмой, Питер невольно представил, как через несколько минут он будет опять замурован в глубокий холодный каземат, а все остальное будет снова ограничено прогулочным тюремным двориком.

Вскоре машина въехала на территорию Уормвуд Скрабс и остановилась около группы надзирателей, среди которых находился уже и старший конвойный тюрьмы Стренджуэйс. Они провели Питера в больницу, где должным образом его внесли в тюремные книги, присвоили новый номер 6344 (в обращении к заключенному для удобства опускались первые две цифры, и Питера стали называть «сорок четвертым»), в который раз разлучив с собственным именем и фамилией.

Через неделю ему сделали первую операцию на руке (в последующие два с лишним месяца с его тела сняли более шестидесяти фурункулов).

Отсюда, из Уормвуд Скрабс, он написал Лонсдейлу ответ на его письмо:

«Дорогой Гордон!

Прошу извинить за гадкий почерк. Не подумай, что писалось все это дрожащей старческой рукой в шерстяных перчатках, или о том, что вообще изменился мой почерк. Нет, Гордон, это все из-за того, что я пишу левой рукой из знакомой тебе тюрьмы Ее Величества, в больнице которой мне сделали операцию на правой руке.

Твое письмо я получил. Оно вызвало у меня волнения и счастье, особенно когда я читал о маленьком Арни. Разделяю твою радость и радость твоей семьи в связи с твоим возвращением в Польшу[68].

Хелен, с которой я встречался два месяца назад, выглядела неплохо. И вообще она никогда не унывает, как это и подобает нашему несгибаемому сержанту.

Извини, Гордон, но писать я на этом кончаю, левая рука тоже не совсем еще здорова — с нее убрали как-никак восемь фурункулов.

Передавай нашу искреннюю любовь Галине и маленькому Арни.

Всего Вам доброго и светлого.

Пит».

Получив это письмо, Конон Молодый понимал, что находящийся в тюремной больнице Питер особенно нуждается сейчас в хороших новостях, и потому, не откладывая дело в долгий ящик, сразу же сел за стол и начал писать ему ответ:

«Дорогой Питер!

Вне всякого сомнения, я прощаю твой скверный почерк, по мне пиши ты хоть левой ногой, лишь бы я получал твои письма. Если я и не сумею прочесть их, то Галина прочтет любой почерк, она ведь учительница и уже привыкла ко всяким почеркам.

Должен заметить, что и она, и наши дети много наслышаны о вас с Лоной, о вашей стойкости и мужестве, и потому просят передать вам обоим их любовь и восхищение силой вашего духа. Они надеются, что в один прекрасный день познакомятся с вами, и это служит дополнительным стимулом, особенно для Элси (моя дочь Елизавета), которая планирует в недалекой перспективе совершенствовать английский язык с вашей помощью.

Тебе, Питер, наверное, интересно знать, чем я теперь занимаюсь. Должен тебе признаться, я так занят своей семьей и встречами со старыми друзьями, что даже нет времени для просмотра газет, не говоря уже о чтении книг. И, очевидно, нет нужды говорить о том, что у меня всегда есть время много думать о вашей с Лоной судьбе и всегда писать вам. Знайте, вы мои самые дорогие и хорошие друзья и, думается, нет необходимости часто напоминать о моих чувствах к вам, особенно теперь, когда я — здесь, а вы еще там.

Желаю тебе, дорогой Пит, скорейшего выздоровления.

Твой Арни-старший».

После лечения в тюремной больнице Питер заметно изменился внешне: ссутулился, поседел. Походка — и та стала другой: короче шаг, тяжелее поступь. Набравшись немного сил и здоровья в больничной палате, он все чаще стал подумывать о побеге и однажды даже поделился этой сокровенной мыслью с Блейком, а затем, по наивности своей предполагая, что дневники его теперь никто не проверяет, сделал 22 октября 1966 года легкомысленную запись:

«Мыслями своими все чаще обращаюсь к совершению побега. Еще 15 лет сидеть здесь — мочи нет. Чем больше задумываюсь об этом, тем безнадежнее кажется мне это дело. Шутка ли, около дюжины дверей с надежными засовами и вооруженными охранниками! Да и стены вокруг тюрьмы слишком высокие и к тому же с колючей проволокой. Чтобы вырваться на свободу, нужна помощь других. А кто здесь может помочь мне? Пожалуй, никто, кроме Бертрана[69]».

В тот же день, 22 октября 1966 года, — так уж совпало — Блейк осуществил побег из тюрьмы Уормвуд Скрабс.

Питер был рад за него и очень сокрушался, что не выразил ему в свое время твердого намерения совершить подобный же шаг. «Все единомышленники уже на свободе, мы последние остались, — размышлял он наедине с собой. — Но еще не все потеряно, — надо мне тоже разработать свой план побега. — Потом заколебался: — Ну хорошо, допустим, убегу я из тюрьмы, а как же Лона? Она же в другой тюрьме?.. Не оставлять же ее одну?!» Долго шла в нем внутренняя борьба мотивов, а потом произошло неожиданное: своим побегом[70] Джордж Блейк настолько растревожил «британского льва», что на другой же день неизвестные джентльмены в котелках допросили Питера: что мог он знать о подготовке побега. Но ничего нового, кроме упоминания о своем знакомстве с Блейком, он не сообщил. Рассерженные «джентльмены» с Уайтхолла порекомендовали тюремным властям перевести Питера Крогера в категорию «заплатников»[71] как человека особо опасного для Великобритании. Питер выразил тогда протест против незаконного перевода его в эту категорию, но начальник тюрьмы Стренджуэйс не принял протеста и дал понять, что «гости» из Лондона сделали такое заключение на основании его же собственноручных записей в дневнике, в которых высказывалась мысль о побеге и что это зародилось у него после бесед с Блейком.

Питер понял, что совершил ошибку, потерял на какое-то время бдительность, делая такие записи.

А еще через некоторое время из Скотленд-Ярда пришло указание перевести Питера Крогера в тюрьму особо строгого режима Паркхерст на остров Уайт. Если раньше частый перевод его из одной камеры в другую обосновывался тем, что тюремные власти стремились тем самым якобы помешать всемогущей советской разведке расправиться с супругами Крогер из опасений, что они могут расслабиться и признаться в том, чем занимались в Англии и на кого работали, то перевод Питера на остров Уайт объяснялся уже по-другому: предотвращением его возможного побега, который он якобы замышлял вместе с Блейком.

Меры безопасности по переводу Питера Крогера в другую тюрьму были приняты чрезвычайные. Только семь человек знали о том, что его через два дня рано утром этапируют в Паркхерст. Сам Питер тоже не знал, в какую тюрьму его повезут. Об этом он узнает, лишь когда окажется на острове Уайт.

Сам остров был невелик, его можно всего за полтора часа объехать на моторной лодке. И в этом был свой смысл: на нем легче организовать охрану. Это во-первых. А во-вторых, и это было важнее, Уайт был совсем малонаселенным островом, и любой незнакомец, особенно сбежавший из тюрьмы, мгновенно привлек бы к себе внимание. Сбежать же из нее было практически невозможно: со всех сторон, кроме морского берега, она была обнесена рядами каменных стен и колючей проволокой, во многих местах были установлены телевизионные камеры, благодаря которым просматривался каждый сантиметр тюремной стены, кроме того, действовала система электронной сигнализации, а вооруженные автоматами стражи с собаками постоянно ходили вдоль стен.

Единственная возможность побега — это использование вертолета, но она была исключена, после того как тюрьму Паркхерст накрыли сеткой. Питера поместили в специальную камеру без окон и дневного света, которая находилась в другой, немного большей камере и представляла собой как бы спичечную коробку. То есть это была тюрьма в тюрьме, и содержались в ней самые опасные, профессиональные преступники — убийцы и участники знаменитого ограбления века[72].

Что было сил Питер выкладывался днем на работе в надежде, что это поможет ему уснуть ночью, но все было напрасно. Тюремный шум, когда кто-то навзрыд плакал, а другой без умолку громко пел похабщину, и бесконечно раздававшиеся крики надзирателей: «Заткнись, мать твою так!» — не давали никому покоя. Именно ночами унизительность несвободы становилась для Питера особенно нестерпимой, именно ночами он ненавидел свою камеру и мечтал вырваться на волю, в свободный мир Земли.

С сокамерниками он держался просто и с первых дней рассказал им о себе все, что было достоянием суда. Каждый новый день Питер проводил согласно заведенному порядку: завтрак, работа, получасовая прогулка, обед, пятнадцать минут на знакомство с прессой и перелистывание книг, а ровно в семнадцать с наступлением весны он шел на береговой склон и разрабатывал землю для небольшого огородика.

Я работал в тюрьме Паркхерст с 1963 года и с первого дня создания в ней особо охраняемого блока. Осенью 1966 года к нам привезли Питера Крогера. Выглядел он лет на семьдесят, хотя было ему тогда всего пятьдесят шесть.

Мистер Питер был всегда немного грустным и внешне замкнутым человеком с усталым видом. Казалось, он вообще смирился с тем, что ему предстояло отбывать еще пятнадцать лет. Поместили его в камеру с «выдающимися личностями», проходившими по известному делу об ограблении.

Что удивительно, эти уголовные преступники обращались с ним как с уважаемым человеком, хотя каждый из них знал, что он осужден был за шпионаж. То есть ни у кого из них и в мыслях не было, чтобы отомстить за то, что «польский» шпион работал против их Англии. Наоборот, они тянулись к нему, считали своим старейшиной и любезно называли его дон Педро, любили побеседовать у ним, обсудить свои проблемы.

Глубокая убежденность мистера Крогера в справедливости того дела, которым он занимался в Англии, понимание своей роли в общей борьбе за лучшее будущее человечества, за мир во всем мире произвели огромное впечатление не только на аполитичных уголовников, но и на нас, тюремных надзирателей. Все дело, видимо, в том, что была в Крогере какая-то особая сила духа, он был со своими устоявшимися твердыми взглядами на жизнь. Людям слабым рядом с ним, как признавались многие из них при выходе из тюрьмы по отбытии срока наказания, было легко и нестрашно. Он как будто обладал невидимой, внешне неощутимой властью — мог запросто разнять ослепленных злобой драчунов-зэков и пробудить совесть в их заскорузлой душе. Каким-то непонятным мне тогда образом он даже заставлял подчиняться себе самых строптивых. Это потом уже я понял, что происходило так потому, что мистер Крогер, ощущая свое интеллектуальное превосходство над остальными, — а он действительно очень много читал, заказывал книги даже в островной библиотеке — никогда и ничем это превосходство не выказывал. Наоборот, он с уважением относился ко всем заключенным со всеми их недостатками и слабостями, которые являлись, как он считал, порождением социальных условий английской жизни, и был уверен, что на совершение преступлений эти люди пошли не от хорошей жизни.

Авторитет Питера был высок еще и потому, что он никого не подавлял своими знаниями: тот, кто спорил с ним, чувствовал себя всегда равным. Возможно, поэтому все, кто с ним общался, как бы брали над ним опекунство, ограждая его от грубостей и издевок некоторых наших охранников и заключенных из других камер и блоков. Но были у него и некоторые свои странности. Например, на территории тюрьмы он посадил сад, а на одном из береговых склонов раскопал маленький огородик и посадил на нем лук, помидоры, разные салаты. В свободное от работы время ухаживал за ними и вел наблюдения, делая в своей тетради какие-то записи об этих культурах, за что и прозвали его тогда «монастырским садовником».

И еще одна странность замечалась за ним: во время приема пищи он всегда ждал, когда заключенные разберут весь хлеб с тарелки. То есть он жалел их и хотел, чтобы они досыта наедались. Оставшиеся после них куски собирал и тщательно поджаривал их, чуть ли не до углей. Потом ел и приговаривал, что это очень полезно для его кровеносной системы. И если мистер Крогер жив сейчас в свои восемьдесят с лишним лет, значит, он был прав и в этом…

Да, все это было так — и прозвище «монастырский садовник», и «дон Педро», и то, что отбывал я наказание в так называемой «коммунистической камере» вместе с неким Уолли, который с девяти лет регулярно попадал в тюрьму. Между прочим, он женился на шотландке, семья которой на протяжении нескольких поколений не выходила из каменных стен Паркхерста.

Но было и более серьезное, о чем забывать никак нельзя: об особом режиме и жестких условиях содержания, которые создавались английской контрразведкой, незримо присутствовавшей в каждой из тех тюрем, где нам довелось бывать. МИ‐5 постоянно преследовала нас, стараясь заставить меня и Хелен «подробно» и «правдиво» рассказать все о своей разведработе не только в Англии, но и в Штатах. Не раз предлагалось нам не возвращаться на жительство в Польшу, обещая предоставить в Лондоне виллу и обеспечить нашу старость, сократить срок заключения и помочь совершить побег, если мы только раскроем им действительный объем нашей прошлой деятельности. МИ‐5, видя, что Крогеры, начиненные секретными сведениями, хотя и находятся в ее руках, но ничего не говорят, начала переводить нас в самые скверные, с худшим режимом тюрьмы, стала провоцировать нас, выдавая желаемое за действительное. Мне, например, говорили, что Лона, согласившись с их предложениями, раскрыла свою прошлую деятельность в пользу Советского Союза, а ей потом сообщали то же самое обо мне. Но поскольку мы хорошо знали друг друга и понимали, что нас обманывают, берут на пушку, мы не поддавались на их уловки и потому заслужили в английских тюрьмах славу трудных и непокорных зэков.

Подобные заманчивые обещания сотрудников английской службы безопасности уже после вынесения приговора свидетельствовали лишь о том, что британская контрразведка потрясающе мало знала о нашей нелегальной работе, что она поторопилась с арестом «портлендской пятерки» и потому старалась теперь наверстать упущенное.

Однако никакие ходы и уловки не достигали цели. МИ‐5, крайне раздосадованная этим, решила побороться с нами с помощью мер дискриминационного порядка. Нам стали ограничивать время прогулок, а Лону перевели в такую тюрьму, где содержались психически ненормальные уголовницы. Там у нее началось истощение нервной системы. Ее пытались лечить, но она решительно отказывалась от навязываемых врачами различных лекарств, подозревая, что они могут содержать большие дозы наркотиков, что могло привести к ослаблению силы воли.

Узнав о том, что содержат ее в одной камере с непредсказуемо опасными преступницами, я сразу же выразил протест в МИД Англии: сообщил письмом о том, что по отношению к нам незаконно используются дискриминационные меры. Посетивший нас адвокат Кокс сделал тогда правильный вывод и указал администрации тюрьмы Холлоуэй, что нам незаконно ограничили время прогулок и свели количество свиданий до двух раз в год. Надо отдать должное Коксу: он неоднократно выходил с ходатайством в Скотленд-Ярд о возобновлении свиданий раз в три месяца, добивался снятия других ограничений, но — увы! Установленный режим так и не изменился.

Вычитав из газет о том, что некая Маргарет Тэтчер (впоследствии премьер-министр Великобритании) является членом парламента от того округа, где находилась тюрьма Холлоуэй, я написал ей письмо, в котором изложил положение дел и попросил оказать содействие в смягчении тюремного режима, а также об оказании необходимой медицинской помощи Лоне. Пришел ответ Тэтчер, но в нем не было ни слова о решении вопроса с медпомощью. Тогда я отправил ей еще одно письмо и получил аналогичный ответ, но, правда, с заверением, что нам будет разрешено встречаться, как и раньше, раз в три месяца.

Свидания нам действительно разрешили, но что это были за свидания! Привозили нас друг к другу под усиленным конвоем: до двадцати охранников с собаками, и каждый из нас был «прикован» наручниками к надзирателям. При свидании постоянно находилось три-четыре человека, один из которых, как правило, фиксировал все, о чем мы говорили. А через некоторое время мы получили из Польши интересное письмо от пана Панфиловского[73], в котором тот сообщал о том, что в недалеком будущем мы будем делать вино из собственного винограда. Разумеется, мы не поверили в это, но, главное, мы уже не сомневались в том, что в Москве продолжают о нас помнить, продолжают думать и делать все возможное, чтобы вызволить нас из неволи. И непоколебимая вера эта помогала нам переносить нелегкие испытания, выпавшие на нашу долю…

В Москве тем временем уже прорабатывали вариант обмена Крогеров на осужденного еще в 1965 году английского подданного Джеральда Брука[74]. Министр иностранных дел Великобритании Майкл Стюарт первым поставил тогда вопрос перед советским МИДом о возможности освобождения Брука. МИД СССР направил его просьбу на рассмотрение председателю КГБ В.Е. Семичастному. Комитет госбезопасности предложил обменять Брука на «Дачников». В послании А.А. Громыко, направленном Майклу Стюарту, говорилось:

«…Мы готовы положительно рассмотреть Ваше предложение, если английское правительство со своей стороны положительно решит вопрос об освобождении двух лиц польского происхождения, супругов Крогеров…»

Однако Великобритания не согласилась вести переговоры на таких условиях. Не последнюю роль в отказе сыграли ее союзники по НАТО. Особенно усердствовали в этом американские спецслужбы, которые все еще надеялись заполучить Коэнов (Крогеров) в свои руки. Таким образом, решение вопроса об обмене «Дачников» на Брука затянулось еще на несколько месяцев.

Во второй половине февраля 1966 года находившийся в Москве с официальным визитом премьер-министр Англии Гарольд Вильсон снова попытался в одностороннем порядке добиться освобождения Джеральда Брука, однако ему, как и министру иностранных дел Майклу Стюарту, было твердо заявлено, что это возможно лишь на условиях взаимности: произвести обмен на поляков Крогеров. Вильсон пообещал рассмотреть это предложение по возвращении в Лондон, но потом вдруг сделал заявление о неприемлемости такого обмена: как это, мол, один Брук — на двух Крогеров?! И снова это дело было отложено на неопределенное время.

Посетивший Советский Союз в 1967 году новый министр иностранных дел Великобритании Джордж Браун в ходе переговоров с А.А. Громыко в третий раз затронул вопрос об освобождении Брука и попросил советскую сторону подойти к рассмотрению этой проблемы с позиций гуманности и взаимных интересов. Но Громыко и на сей раз был непреклонен.

— Наша позиция в этом вопросе, — заявил он, — была вам изложена ранее, и она остается в силе.

— Нет, это неприемлемо для нас, — возразил Браун. — Во-первых, Крогеры, как вам известно, не советские граждане, а польские. Во-вторых, характер совершенных ими и Бруком преступлений далеко не равнозначен…

— Вот тут я полностью согласен с вами, господин Браун, — прервал его А.А. Громыко. — Преступления не равнозначны, действительно. Брук, вы знаете, выполнял в Советском Союзе специальное шпионское задание Сикрет интеллидженс сервис. Ему были предъявлены советским судом серьезные улики, и главное — он их признал. А вот у английского правосудия и обвинения таких доказательств хотя и не нашлось, и к тому же не было представлено ни одного факта передачи Крогерами секретной информации потенциальному противнику, их все же осудили очень строго. Им дали двадцать лет только за покушение на шпионаж. Это во-первых. Во-вторых, в каких бы тюрьмах Крогеры ни отбывали наказание, они еще ни разу за семь лет не нарушили и не нарушают установленного в них порядка. Что касается мистера Брука, то, по данным компетентных органов, он ведет себя в местах заключения, мягко говоря, далеко не лучшим образом…

— Извините, господин Громыко, — остановил советского министра Браун. — Не могли бы вы сказать, в чем это конкретно выражается?

Громыко, подумав, ответил:

— Мы сообщим вам об этом в самое ближайшее время через наше посольство в Лондоне.

Громыко к тому времени уже знал, что Джеральд Брук, находясь в Дубравлаге, вел себя настолько легкомысленно и безответственно[75], что ему давно уже могли предъявить новые обвинения. По согласованию с Комитетом госбезопасности информация об этом была впоследствии доведена до МИДа Великобритании…

Запись в дневнике Питера Крогера от 15 февраля 1967 года: «Советский премьер прибыл в Великобританию с официальным визитом. Надеюсь, что Косыгин и Вильсон попытаются сделать так, чтобы в мире жилось нам лучше».

Запись от 16 февраля: «Американские ученые обратились к президенту Джонсону с призывом немедленно прекратить применение газов и других химических средств в войне во Вьетнаме. Считаю, что подобные действия любого государства никогда не улучшат нашу жизнь на Земле».

Запись от 2 июня: «В прошлом месяце министр иностранных дел Великобритании Джордж Браун побывал в Советском Союзе. У меня почему-то только сейчас появилась надежда на возможное наше освобождение. Должны же быть когда-то неожиданные перемены к лучшему!»

Запись от 7 сентября 1968 года была последней в дневнике: «В ответ на необдуманное вступление советских войск в Чехословакию Великобритания предприняла вполне справедливо демонстративные меры по ограничению двусторонних англо-советских отношений, прекращаются обмен визитами и все контакты, носящие политический оттенок. Здесь, в Лондоне, развернулась сейчас антисоветская пропагандистская кампания, открыто проводятся недружественные действия. Во всем мире отношения к СССР уже изменилось, и после таких событий я оставляю теперь всякую надежду о возможности нашего досрочного освобождения».

Только после того как в МИДе Великобритании ознакомились с информацией советского посольства о предстоящем увеличении срока наказания Д. Бруку за его неправильное поведение в советской тюрьме, англичане снова пошли на переговоры о возможности обмена Крогеров на Брука. Началась опять длительная бесплодная переписка двух дипломатических ведомств, обещавшая затянуться на целый год. Видя это, советская сторона предложила англичанам в дополнение к Бруку освободить из тюрьмы еще двух их соотечественников, отбывавших наказание за контрабанду наркотиков. На этих условиях британская сторона сразу же согласилась произвести обмен.

Узнав об этом, лондонские газеты стали писать о Питере и Хелен Крогер как о двух крупных шпионах с большим опытом и стажем. Что достигнутое соглашение об их обмене на Брука и двух каких-то уголовников далеко не равноценно, что это не может не вызывать возмущения. Что не в интересах Англии отдавать «крупных акул» за «кильку».

Договоренность о досрочном освобождении Крогеров расценивалась журналистами Англии как серьезная победа советской стороны.

Когда в лондонской прессе появилось множество публикаций об обмене Крогеров на трех английских подданных, заключенные особо охраняемого блока были так счастливы за Питера, как будто речь шла об их собственном освобождении. Договорившись между собой, они обратились к администрации Паркхерста с беспрецедентной просьбой — разрешить им устроить прощальный ужин для человека, который делился с ними последней коркой хлеба, был прекрасным другом и добрым советчиком. Начальник тюрьмы, внимательно выслушав их, на свой страх и риск впервые в истории британских тюрем разрешил провести это мероприятие так, как они этого хотели. После этого заключенные спецблока начали экономить продукты из своего скудного пайка, а на деньги, заработанные в цехе по пошиву почтовых мешков, купили недостающее в тюремной лавке, накануне прощального ужина заказали в столовой испечь сладкий пирог.

И вот наконец наступил этот день. Под присмотром большого количества вооруженных надзирателей они сели за «банкетный стол», на котором чего только не было — и свежие помидоры, и огурцы, и свекла, и лук — все это было выращено Питером на тюремном огородике. Были и жареные цыплята, и пирог, и торт. Перед каждым заключенным на столе лежала карточка с его именем и тюремной кличкой — Хэсси, Гуди, Рой, Джон, Висби, Билли, Уолли, Антони, Чарли, Уильям, Томас и главарь банды Рейнолдс. Питера они усадили во главе стола. На стене, над стулом «именинника» повесили самодельный красный флаг, вручную сделанный Антони, в центре стола установили нарисованный художником — заключенным Хэсси портрет самого «дона Педро». Все было в этот вечер — и тосты, и глубоко прочувствованные речи — все, как в фешенебельном ресторане: узники особо охраняемого блока тюрьмы копировали обычаи высшего света Англии и явно забавлялись курьезностью всего происходящего. Вместе пели песню в «Далекий путь до Типперэри», затем по просьбе друзей «дон Педро», несмотря на свои почти шестьдесят лет, исполнил любимый им танец из фильма «Грек Зорба».

Перед тем как завершиться «торжеству», знаменитый налетчик на почтовый вагон, главарь банды Рейнолдс от имени товарищей подарил, как он выразился тогда, столь же знаменитому «польскому» шпиону «дону Педро» большого плюшевого медведя[76], изготовленного сокамерниками, и вручил ему на память о совместном пребывании в Паркхерсте пластинку с записью музыкальных произведений Микиса Теодоракиса к фильму «Грек Зорба», а также книгу «Оксфордская антология английской поэзии» с автографами всех шестнадцати узников спецблока.

На другой день Питера навестили сотрудники английской службы безопасности и стали в который раз уговаривать его остаться в Англии.

После восьми лет заключения в разных тюрьмах Великобритании Питер уже привык к подобным визитам: английская МИ‐5 продолжала периодически прощупывать, не согласится ли он сотрудничать с ней.

Перед самым отъездом из тюрьмы Паркхерст на острове Уайт появились два «бывших поляка», выдававших себя за бизнесменов. Они сообщили Питеру, что недавно находились по своим коммерческим делам в Польше и убедились, что жизнь там очень бедная и тяжелая, и потому возвращаться туда на старости лет не стоит. Питер сразу понял, откуда дует ветер и что это были за люди, и, раздражаясь от примитивных, шаблонных приемов психологической обработки и неуклюжих попыток склонить его к невозвращению, дал им решительный отпор:

— Прошу вас, господа, не тревожиться обо мне! И тем более не заботиться о моей старости! Неужели вы еще не убедились, что в наши планы никогда не входило оставаться в Англии!

— А кого это вы имели в виду, употребив слово «наши»? — наморщив лоб, с угрозой спросил начальник тюрьмы.

Питер посмотрел на него с недоумением: «Как кого?»

— Себя и свою супругу.

— Я надеюсь, мистер Крогер, что вы теперь оставите ее в покое, — цинично улыбаясь, заметил тот. — Вчера мне сообщили из Уайтхолла, что она намерена в отличие от вас не возвращаться в Польшу.

Питер медленно перевел мрачный взгляд на «бизнесменов-поляков». Его измученный мозг представил вдруг, что они, побывав уже у нее и выдавая желаемое за действительное, сказали ей то же самое от его имени. Сдерживая эмоции, он снова повернулся к начальнику тюрьмы и спокойно ответил:

— Я твердо верю, что моя супруга никогда не станет покупать свободу ценою измены. Надеюсь, ей уже сообщили, что нас собираются обменять на трех английских граждан? Или от нее это все еще скрывают?

— Об этом мне, мистер Крогер, ничего неизвестно, — слукавил начальник тюрьмы.

— Ну хорошо, не будем терять время. Мне сказали, что сегодня после обеда меня повезут в Лондон. А для этого надо ведь еще собраться…

— Вы хотите, чтобы мы оставили вас в покое?

— Понимайте как хотите.

— Вот как?! Но мы еще должны попрощаться с вами. И скорее всего это произойдет не сегодня, а завтра…

Питер посмотрел на него со скорбным чувством: «Вот те раз!»

— Да, да, мистер Крогер. Не сегодня, а завтра. Так что возвращайтесь пока в камеру. Но не в свою групповую, а в другую — более теплую и уютную.

— Спасибо, что вы делаете для меня такую услугу.

21 октября 1969 года Питера уже одного, а не со всеми заключенными повели на завтрак. Также одного его сопроводили в душ и на медицинский контроль, который продолжался больше часа.

— Но почему меня подвергают такому строгому медицинскому осмотру? — забеспокоился Питер, озабоченно глядя на тюремного врача. — Уж не хотят ли мне продлить срок пребывания?

Эскулап, улыбнувшись ему, шепнул:

— Мы должны убедиться, мистер Крогер, что передаем вас польской стороне целым и невредимым, то есть вполне здоровым человеком, о чем и будет сделана соответствующая отметка в ваших документах.

Питер старался теперь не проявлять особой радости по поводу своего освобождения, более того, он вел себя очень сдержанно, потому что не раз уже убеждался, что в самую последнюю минуту может случиться что угодно, как это было в предыдущий день. «Главное — не терять бдительности, — призывал он себя. — И только бы Хелен там не сорвалась!» — заклинал он, считая оставшиеся часы и минуты.

После завтрака с него наконец-то сняли наручники и принесли гражданскую одежду. Когда он переоделся, его сопроводили к начальнику тюрьмы, в кабинете которого находились в это время еще двое джентльменов в штатском. Они приветливо улыбнулись и впервые за девять лет заключения пожали ему руку — тюремная администрация вела себя так с теми знаменитыми заключенными, которых со дня на день или с часу на час ожидала свобода.

Шеф тюрьмы представил Питеру незнакомых гостей: один из них оказался сотрудником Министерства внутренних дел, другой — старшим инспектором из Управления полиции острова Уайт. После того как все четверо уселись в глубокие кресла у горящего камина, представитель МВД Англии достал из кармана конверт с сургучными печатями и, передав его хозяину кабинета, сказал:

— Правительство Ее Величества, мистер Крогер, дало согласие в ответ на предложение советской стороны обменять вас и вашу супругу на трех английских граждан с досрочным освобождением из мест заключения. Вас отвезут в лондонский аэропорт, где и произойдет обмен на британских подданных. Если по какой-либо причине обмен не состоится, то вас доставят из аэропорта обратно в тюрьму.

Питер в ответ мягко улыбнулся и поблагодарил за принятое Ее Величеством решение.

— Поздравляю вас, мистер Крогер, с досрочным освобождением! — торжественно произнес начальник тюрьмы, ознакомившись с переданным ему документом. — Удачи вам в последующей мирной жизни. Упаковать вам вещи поможет надзиратель Алекс Тилл… Все, вы свободны.

Питер на радостях первым вскочил из низкого кресла и направился к выходу.

— До свидания, господа. — У двери он остановился и поправился: — Нет, господа, свидания с вами в этих стенах я не хотел бы, лучше прощайте навсегда…

В приемной Питера остановил старший конвоя и извиняющимся тоном предупредил:

— Прошу прощения, мистер Крогер, но нам приказано надеть на вас наручники.

Глаза Питера от удивления округлились:

— Но какая в этом необходимость? Неужели вы думаете, что я решусь на побег? Остров же окружает ледяная вода…

— Приказ есть приказ, — мрачно ответил хмурый конвойный, защелкивая на его руках наручники.

— Тогда позвольте мне хоть попрощаться с моими товарищами по заключению, а заодно и забрать свои вещи.

— Ваши бывшие коллеги по камере под присмотром Алекса Тилла уже погрузили их в машину, а сами они находятся теперь на своих рабочих местах. Так что поторапливайтесь. В Лондон мы должны прибыть до наступления темноты.

— Почему именно так? — не переставал удивляться Питер.

— Таково указание Скотленд-Ярда.

Питер посмотрел на прощание на решетчатые окна спецблока, в котором он отбывал наказание, и вдруг впервые почувствовал, что здесь остается частица его самого. Так оно и было на самом деле: многие из тех, кто находился с ним в одной камере, взяли от него все то доброе, порядочное и разумное, чем обладал Питер Крогер.

— Прошу вас не задерживаться, мистер Крогер, — поторапливал его старший конвойный.

У ворот тюрьмы их ожидала уже не «Черная Мэри», в которой перевозили заключенных, а обычная полицейская машина. Питера посадили на заднее сиденье, справа и слева от него сели конвойные. Как только они покинули территорию тюрьмы, на «хвост» им села еще одна машина с затемненными окнами. Заметив это, Питер спросил:

— А зачем нам вторая машина?

— Это на тот случай, если наша сломается, — ответили ему.

Когда они въехали на паром, к Питеру пришло хорошее настроение: сомнения и страхи — освободят или не освободят, которые тревожили его последние дни и часы, остались наконец позади. Окидывая прощальным взглядом удалявшийся остров Уайт, он снова вспомнил своих товарищей по тюремному блоку. «А вспомнят ли они теперь меня? — подумал он. — Но как они могут вспомнить, не зная даже моего настоящего имени? Для них я был всегда и остаюсь лишь доном Педро… Вот уж кому действительно не угрожает известность, так это разведчикам-нелегалам, — продолжал он размышлять наедине с собой. — Да и как люди могут знать их, когда разведчики сами вынуждены на время забывать свои настоящие имена?» — И он начал воспроизводить в памяти свои псевдонимы, имена и фамилии. Вспомнил, но не все, а лишь некоторые — Луис, Питер Джон Крогер, Волонтер, Бенджамин Бриггс, Санчес Педро Альварес, Джимми Браун, Джеймс Цилсон… Вспоминал еще, но безрезультатно и лишь в самую последнюю очередь вспомнил испанский псевдоним Израэль Олтман и свою настоящую фамилию — Коэн.

Все смешалось в его судьбе — и имена, и пароли, и явки, и даже страны: Америка… Испания… Россия… Польша… Канада… Бельгия… Англия… Франция… Мексика… Германия… Чехословакия… «М-да, жизнь почти уже прожита, — подумал он, — Но, думаю, не зря! Вот только жаль последних девяти лет, проведенных в тюрьмах Великобритании — Брикстоне, Уормвуд Скрабс, Стренджуэйс, Паркхерст…»

Моррису Коэну не хотелось вспоминать это недалекое прошлое с разными формами решеток на окнах и стенами с колючей проволокой, но оно не отпускало его, оно продолжало напоминать ему о себе, особенно в те минуты, когда машина въехала в Лондон. Моррис полагал, что его повезут в советское или польское посольство или консульство, но его везли по знакомому уже пути, который ему не хотелось повторять. Машины остановились перед воротами тюрьмы Ее Величества — Брикстон, с которой начиналась девятилетняя тюремная эпопея Морриса.

— Почему вы привезли меня опять сюда? — возмутился он.

— Так нам приказано, — спокойно ответил ничего не знающий старший конвойный. — Как быть с вами дальше, решит начальство Брикстона. Так что все претензии теперь к нему, а не к нам.

С него сняли наручники и предложили выйти из машины, но он отрицательно покачал головой.

— Вы хотите, чтобы мы отвезли вас обратно на остров Уайт? — улыбнулся старший конвойный.

— Нет, я хочу, чтобы вы доставили меня в польское консульство, где бы мне объяснили, что все это значит.

— Мистер Крогер, — обратился к нему встречавший их старший надзиратель тюрьмы Ее Величества, — сейчас мы проведем вас к нашему шефу, там вы и разберетесь во всем.

Ничего не сказав в ответ, Моррис вышел из машины.

Конвойные с острова Уайт тепло распрощались с ним и отбыли обратно.

Начальник тюрьмы Брикстон, узнав причину возмущения Питера Крогера, пояснил ему:

— Не беспокойтесь, вы будете освобождены, но по неизвестным мне пока причинам эта процедура откладывается на неопределенное время.

— Но почему она откладывается? — Моррис с трудом сдерживал охватившее его волнение.

— Лично мне это, поверьте, неизвестно[77].

Моррис Коэн еще больше встревожился, когда его имя и фамилию не только занесли в тюремный журнал, но и присвоили ему новый номер — 2179. Беспрестанно задавая себе вопросы: «Что могло случиться? Почему не смог состояться их обмен?», он не находил себе места в камере. Но, сколько бы Моррис ни думал об этом, сколько бы ни напрягал память, стараясь вспомнить все, что сообщалось в английских газетах за последние два месяца, он не мог отметить ничего такого, что могло бы послужить причиной срыва уже объявленного в прессе обмена. Навязчивая мысль, что, возможно, опять придется досиживать в тюрьме оставшиеся одиннадцать лет, не давала Моррису покоя ни днем ни ночью. Потом он вспомнил, что однажды в газете «Дейли миррор» критиковались действия английского правительства по обмену Гордона Лонсдейла на Гревилла Винна: «Акула красных была обменена на нашу кильку!» и предположил, что кто-то из высших правительственных кругов, возможно, прислушался на сей раз к мнению газеты и потому отменил их обмен.

Но все происходило совсем не так, как предполагал, сидя в камере-одиночке, Моррис. Вся беда в том, что по погодным условиям не смог из Москвы вылететь самолет, на борту которого среди обычных пассажиров должен был находиться и агент английской разведки Джеральд Брук. Именно по этой причине и откладывался их обмен. И лишь через три дня, 24 октября, рано утром в его камере открылись двери и надзиратель сообщил, чтобы «семьдесят девятый» приготовился к выходу из тюрьмы. Вскоре за ним пришли несколько офицеров-полицейских и охранники Скотленд-Ярда. Моррис отметил, что в этот раз на него даже не надели наручники, а надзиратель сам вынес все его вещи. На улице один из полицейских сообщил кому-то по рации, чтобы к ним подъехала машина. Каково же было удивление Морриса, когда из-за главного тюремного корпуса показался вполне приличный лимузин. Но еще больше удивился он, когда уже за воротами тюрьмы впереди них пристроился эскорт полицейских на мотоциклах, а позади — несколько автомобилей дорожной полиции. Под вой сирен вся эта кавалькада машин на большой скорости устремилась к центру города, а затем направилась в сторону аэропорта. Прохожие с удивлением провожали кортеж глазами, пытаясь вспомнить, какой заморский высокопоставленный гость должен был осчастливить Англию своим визитом, потому что никаких сообщений в прессе об этом ранее не было. В хвост кортежу пристраивались откуда-то вдруг появившиеся машины фоторепортеров. Они фотографировали таинственный лимузин и идущий впереди него эскорт мотоциклистов. Постовые полицейские на трассе пытались отсечь их машины и направить на другие улицы, чтобы не мешали процессии, но это было бесполезно: хваткие фоторепортеры и журналисты не реагировали на их сигналы.

Моррис через матовые стекла машины не мог понять, куда и по каким улицам его везут. Единственное, что его тревожило, почему нет рядом Леонтины? Где она сейчас? Он не ведал, что в это же самое время — в семь утра — из ворот тюрьмы Холлоуэй выехала такая же шумная процессия и мчалась она в том же направлении, но по другому маршруту. Встретились они на перекрытом для всех видов транспорта мосту через Темзу. При подъезде к нему машины на ходу перестроились, и вот уже два таинственных лимузина с матовыми окнами оказались в центре удвоенного полицейского эскорта и продолжили свой путь в направлении международного аэропорта Хитроу.

Не останавливаясь перед главным подъездом аэровокзала, где Крогеров поджидали уже сотни репортеров газет, радио и телевидения, полицейский эскорт подъехал к служебному входу. Находившиеся здесь сотрудники Скотленд-Ярда в штатском проводили Крогеров в специально подготовленную для них комнату. Но и там оказалась небольшая группа вездесущих журналистов, которые пытались взять интервью у Питера и Хелен, но полисмены решительно пресекали эти попытки.

Широко улыбаясь, к Моррису подошел заместитель министра внутренних дел.

— Ну как, мистер Крогер, работает наша лондонская полиция? — поинтересовался он.

— Прекрасно, если судить по тому, что была всего лишь одна вынужденная остановка на мосту через Темзу.

— Значит, вы всем довольны?

— Нет, не всем.

Заместитель министра с озабоченным, искренним лицом удивленно посмотрел на него, ожидая пояснений.

— У меня было одиннадцать толстых тетрадей с личными записями. Однако половину из них мне почему-то не вернули. Хотя в моих записях ничего криминального не было.

— Хорошо, мы дадим указание направить их на цензуру и поступим согласно закону. Скажите, мистер Крогер, вы знаете, что в вашем доме в Руислипе живет наш полисмен Дейв и что летом ему и его семье не бывает покоя от приезжающих в автобусах туристов?

Моррис и Леонтина отрицательно покачали головами.

— Дело в том, что ваш дом, называемый теперь «шпионским коттеджем», превратился в лондонскую достопримечательность. Дейв, когда начал кое-что перестраивать в нем, сделал любопытную находку. В частности, при рытье котлована под фонтанчик нашел под цветочной клумбой, на которой, между прочим, росла почему-то только одна роза…

— Да-да, эту розу посадила я ровно девять лет назад, — радостно перебила его Леонтина. — Скажите, пожалуйста, она жива еще?

— Не знаю, не знаю… А вот что касается клумбы, то под ней он нашел при рытье радиопередатчик «Мэрфи». Простите, мистер Крогер, но исключительно ради любопытства ответьте на один мой вопрос: на кого вы все-таки работали? На русских или поляков? — замминистра смотрел на него изучающе.

Моррис, просияв, загадочно улыбнулся и посмотрел на супругу. Та, шевельнув бровями, кивнула в сторону внимательно прислушивавшихся к их разговору двух джентльменов без фотоаппаратов и телекамер. Поняв, кто это такие, Моррис взял Леонтину за руку и сухо ответил:

— Поверьте, мы были всего-навсего коммерсантами и работали только на себя.

Заместитель министра улыбнулся:

— Но, согласитесь, такое профессиональное оборудование, которое было обнаружено в вашем доме, не применяет никто, кроме разведчиков.

— Что вы имеете в виду? — вмешалась Леонтина, которую стал раздражать этот явно затянувшийся разговор.

— Я имею в виду микропленки, микроточки, одна из которых при многократном увеличении оказалась написанной по-русски. Были также найдены мощные передатчики, специальная радиоантенна и еще кое-что. По-моему, любому непосвященному человеку понятно, что все это преследовало явно разведывательные цели. Вы-то сами как оцениваете это? Разве все это не похоже на шпионаж?

— Такой вопрос нам задается не впервые, — не колеблясь, ответил простодушно Моррис. — Но я ничего не знал об этой экипировке…

Заместитель министра с тяжелым вздохом взял из пачки сигарету.

— Служба безопасности, между прочим, проанализировала весь ваш разведывательный арсенал и пришла к выводу, что некоторые его составные имели клеймо, указывающее на их национальную принадлежность…

— И что из этого следует? — не дал ему договорить Моррис.

— Я не знаю, что из этого следует, но лично я убедился, что советская разведка вместе с вами и Гордоном Лонсдейлом осуществляла в Англии весьма дерзкие и отважные операции. Даже сама МИ‐5 была теперь вынуждена признать, что поторопились они с вашим арестом…

Моррис хотел опять прервать его, но не сделал этого, заметив, как один из джентльменов условным жестом дал понять его собеседнику, что пора заканчивать разговор. Получив этот сигнал, заместитель министра поблагодарил Морриса и вежливо распрощался с ним и Леонтиной. После этого к ним подошли представители польского МИДа, и в сопровождении английских полицейских они вместе проследовали к выходу из здания аэровокзала. Почти до трапа самолета на поле аэродрома выстроились репортеры.

Это была довольно странная картина: пожилая пара, одетая по моде десятилетней давности, медленно продвигалась сквозь толпу людей — он совсем седой, немного сутулый, ведущий под руку немолодую уже женщину, которая тоже, как и он, стремилась не замечать сновавших вокруг репортеров и не отвечать на их вопросы. «Теперь только бы поскорее войти в салон самолета», — думал Моррис, стараясь идти как можно быстрее. Но вот наконец и трап. Под фотовспышки ламп они поднялись по трапу, и если Моррис сразу скрылся в самолете, то Леонтина остановилась на последней ступеньке, окинула взглядом толпу провожавших и, прощально помахав им рукой, вошла в салон. Ей тоже очень хотелось побыть одной и отдохнуть хоть немного после всей этой суеты и шума, начавшегося с раннего утра первого дня свободы. Но — увы! В салоне тоже оказалась небольшая группа репортеров, у которых не было польских виз, но имелись билеты до Варшавы и на обратный путь до Лондона. Журналисты вели себя так же назойливо, как и на земле: они просили Крогеров дать автографы, пытались вовлечь в разговор и взять интервью, ради чего они и летели с ними в Польшу. Но находившиеся в самолете польские полицейские выпроваживали их в туристический салон, в который им были проданы билеты.

Когда английский авиалайнер приземлился в Варшаве, журналисты и фоторепортеры, которые не имели права без виз покидать самолет, снова ворвались в салон первого класса. И только теперь, почувствовав настоящую свободу, Леонтина согласилась на короткое интервью.

— Мы, — сказала она, — не держим зла на английское правосудие. Но хочу подчеркнуть, что отбывали мы наказание несправедливо. Мы не сделали ничего бесчестного и своими поступками не принесли ущерба Англии. Наоборот, мы делали все, чтобы не было новой войны, чтобы дети Земли не были напуганы новыми ядерными бомбежками. То есть мы жили и боролись, чтобы защитить других, и потому для нас все стороны были равны — и Америка, и Англия, и Советский Союз, и все другие страны. Вот поэтому мы никогда не ощущали себя врагами. И последнее: теперь я могу признаться в том, что мы были разведчиками, но какого именно государства — это пока не столь важно…

Фоторепортеры, которые были в салоне английского самолета, сфотографировали Крогеров напоследок, затем, прильнув к иллюминаторам, стали наблюдать, кто будет их встречать, когда они сойдут на землю. Но — увы! У трапа никого не было. Советских раз-ведчиков-интернационалистов в Варшаве встречали без интервью и фотовспышек, без эскорта мотоциклистов и прочей помпы. И лишь у входа в здание варшавского аэропорта Коэны попали в объятия встречавших. «Со свободой вас, Леонтина и Моррис Коэн!» — негромко проговорил обнявший Питера сотрудник Центра, специально прибывший для их встречи из Москвы. Услышав за последние десять лет свою настоящую фамилию и имя из чужих уст, Моррис, вздрогнув, оглянулся по сторонам: не услышал ли это кто из посторонних. Вспомнив, что находится уже среди своих, он только теперь понял, что можно наконец-то стать самим собой, что уже кончилась для них война на невидимом фронте. Что они, считай, уже дома!

В течение нескольких последующих дней внимание английской прессы и телевидения было приковано к обмену Крогеров и их отлету из Лондона. Это внимание было большим, чем ко многим прибывающим в Англию главам государств: проводы супружеской пары были организованы так, будто отправляли «сокровища британской короны». Потом в газетах стали появляться критические статьи и комментарии. Лондонская «Таймс», например, сообщала об этом так: «Иностранец, прибывший в Англию в пятницу (24 октября 1969 года. — В.Ч.), невольно подумал бы, что Крогеры являются национальными гостями, а не шпионами, нанесшими ущерб интересам безопасности Великобритании…»; «Отправку Крогеров нужно было организовать иначе, а не так, чтобы она напоминала отъезд королевской четы», — сокрушалась «Дейли телеграф».

Шумихой вокруг досрочного освобождения и проводов Крогеров из Лондона английские средства массовой информации создали прекрасную рекламу советской разведке, убедив западную общественность в том, что она никогда не бросает в беде верных ей агентов и кадровых сотрудников.

На другой день после прибытия в Варшаву Коэны обычным рейсом вылетели в Москву. В аэропорту Шереметьево их встречали так же скромно и незаметно, как всех разведчиков, возвращавшихся из-за рубежа. Было много букетов ярких осенних цветов, были теплые объятия товарищей по работе. Моррис и Леонтина сразу почувствовали, какое это счастье — быть среди своих и слышать не только английскую, но и плавную русскую речь! Леонтина внимательно всматривалась в лица встречавших, надеясь увидеть особенно дорогих ей людей — Твена, Лонсдейла, Джонни, Клода, Марка! Но их не было. Да их и не могло быть, не положено им появляться в общественных местах в компании других разведчиков. Узнав одного из тех, кто руководил их подготовкой к работе в Англии, она с распростертыми объятиями бросилась к нему с возгласом:

— Саша! Ты ли это?

Полковник Корешков, обнимая и целуя ее, обрадованно лепетал:

— Конечно, я! Лона, ты не представляешь, как я рад за вас! Я уж думал, не доживу до этой встречи с вами!

— Да, Саша, не попадись вашей контрразведке Брук, и наше с Бобзи пребывание у Ее Величества могло бы затянуться еще на одиннадцать лет. Мы так признательны ему за то, что он попался!

— За это вы должны благодарить контрразведку. Эго она постаралась «накрыть» его!

— И все же не будь его, мы бы не встретились сегодня!

— В этом ты права, — кивнул Корешков. Вспомнив, что рядом топчется незнакомый Коэнам Юрий Иванович Пермогоров, он подтолкнул его локтем, давая понять, что пришел и его черед представиться своим «инокорреспондентам».

Высокий элегантный Пермогоров нерешительно вышел вперед и, изрядно волнуясь, обронил:

— Здравствуйте, я ваша «тетя» из Варшавы! Поздравляю вас со свободой!

Ничего не поняв, Моррис недоуменно переглянулся с супругой, но та тоже не сразу сообразила, что к чему, и потому растерянно улыбалась, не зная, как реагировать на его слова.

— Повтори им по-английски, — подсказал Пермогорову Корешков. — Русский язык Лона, видимо, совсем забыла, а Моррис его и раньше не знал.

Пермогоров, кивнув, сказал им то же самое по-английски, а затем пояснил, что именно он от имени их тети вел с ними двухгодичную переписку, и назвал при этом свое имя.

Громко расхохотавшись, Леонтина первой протянула ему свою маленькую ручку:

— Спасибо тебе, Юра, за добрую, заботливую тетю! И за понятный только нам ее эзопов язык! Спасибо еще за то, что ты вселял в нас надежду и веру в наше досрочное освобождение из тюрьмы.

После этого они еще много шутили и смеялись, пока их не пригласили к стоянке машин. Морриса и Леонтину посадили одних в служебную «Чайку». Она поехала впереди остальных машин. По обе стороны дороги стояли в разноцветных листьях деревья, на обочинах вовсю уже жгли костры и пахло гарью уходящей осени. Налетевший ветерок сорвал горсть сухих, умерших листьев, и несколько из них влетели в открытое окно машины. Моррис, подобрав их, улыбнулся и, вскинув глаза на супругу, сбивчиво проговорил:

— Давай соберем наших старых друзей. Я так давно не видел их!

Но Леонтина, очевидно, услышала только последние слова и задумчиво обронила невпопад:

— Люблю я смелых мужиков. Жаль вот, не было их на нашей встрече.

На развилке дорог машина резко свернула на кольцевую автостраду, потом еще раз куда-то в сторону от Москвы. Они ехали на секретный объект нелегальной разведки, где их ждали уже ближайшие соратники по работе в Соединенных Штатах Америки и Великобритании, которых не было на встрече в аэропорту Шереметьево, — Марк, Бен, Джонни, Клод, Твен и Леонид Романович Квасников…

Сообщения о досрочном освобождении из английских тюрем советских разведчиков-нелегалов Морриса и Леонтины Коэн не передавались ни по Всесоюзному радио, ни по Центральному телевидению, не публиковались они и в печати.

Лишь через несколько дней появился закрытый секретный указ Президиума Верховного Совета СССР:

«За успешное выполнение заданий по линии Комитета государственной безопасности в сложных условиях капиталистических стран и проявленные при этом мужество и стойкость наградить орденом Красного Знамени

Коэн Морриса

Коэн Леонтину

Председатель

Президиума Верховного Совета СССР

Н. Подгорный

Секретарь М. Георгадзе

Москва, Кремль

17 ноября 1969 года».

После издания этого указа в ЦК КПСС было вторично направлено ходатайство Комитета госбезопасности о приеме Коэнов в советское гражданство. Однако секретарь ЦК М.А. Суслов, по-прежнему считая их «провалившимися» разведчиками, не пожелал наложить на документе никакой резолюции, решив предварительно устно обсудить этот вопрос с Ю.В. Андроповым.

Андропов сразу понял, что у Суслова нет желания ставить свою подпись на записке, что он решил предварительно подстраховаться устным разговором, и потому при встрече с ним спокойно объяснил:

— Вы напрасно, Михаил Андреевич, не доверяете Коэнам. Интернационалисты Коэны участвовали в выполнении многих опасных операций советской разведки в Соединенных Штатах и Великобритании. И они выполняли их хорошо. Мне тем более непонятны ваши сомнения и колебания после того, как вы уже однажды поставили свою подпись на представлении об их награждении орденом Красного Знамени.

Суслов, уставившись холодными серыми глазами на Андропова, резко обронил:

— Вы забываете, Юрий Владимирович, что тот указ о награждении был закрытым. О нем никто никогда не узнает, кроме ваших подчиненных. А вот решение о принятии американцев Коэнов в советское гражданство может сразу стать достоянием прессы.

— Я не вижу в этом ничего предосудительного, — не согласился с Сусловым Андропов. — Почему вы считаете, что американцы не могут стать советскими гражданами?.. Мне хотелось бы напомнить вам, уважаемый Михаил Андреевич, что мы знаем своих людей больше, чем вы и остальные члены Политбюро. Что касается Коэнов, то, поверьте мне, они заслуживают от нашей Родины гораздо большей благодарности за свои дела. Эти люди достойны самого высокого уважения в нашем обществе за их достоинство, мужество и умение работать. Чего, к великому сожалению, недоставало часто тем, кто, выезжая в служебные командировки за границу, оставался там, изменяя Родине. Хотя вы знаете, все они носили советское гражданство. А Коэны во время допросов, суда и девяти лет заключения не выдали англичанам секретов и, несмотря на провокационные угрозы и многочисленные обещания в лучшем устройстве жизни, не предали нас, приехали все же в нашу страну. Я уже не говорю об американцах, с которыми они вообще отказались встречаться во время своего пребывания в тюрьме.

Ничего не сказав в ответ, Суслов молча взял документ и рядом с подписью министра иностранных дел поставил свою…

ЭПИЛОГ

Американцы по рождению, ставшие гражданами СССР, Леонтина и Моррис Коэны жили до недавнего времени в Москве на Патриарших прудах. На стенах их скромной двухкомнатной квартиры было много фотографий друзей и товарищей по совместной работе в Великобритании и США — Гордона Лонсдейла (Конон Молодый), Абеля (Вильям Фишер), Твена (Семен Семенов) и других разведчиков, имена которых еще не раскрыты. Рядом с ними и вперемежку — рисунки и линогравюры с дарственными надписями их автора — Рудольфа Абеля. Детей у них не было. Господь дал Моррису прекрасную жену, они беззаветно любили друг друга, но его серьезное ранение в Испании лишило их родительского счастья.

Работая на советскую разведку, Коэны жили двумя жизнями — своей собственной и той, которая была расписана в их легенде. Для двух таких жизней они имели одно сердце, одну нервную систему и один запас человеческих сил. Сотрудничество же с разведкой требовало от них постоянного напряжения нервов и сил, строжайшей дисциплины, трезвой расчетливости и готовности идти на риск, огромной выдержки и хладнокровия. Лишь человек, свято веривший в идею, убежденный в правоте своего дела, мог посвятить себя такой работе. Когда Коэнам после освобождения из тюрьмы пришлось выбирать, где им жить дальше, они без колебаний предпочли англоязычным странам Советский Союз.

Считая Россию вторым домом, своей второй родиной, Коэны, не колеблясь, приняли советское гражданство и начали в Москве свою особую, только им присущую жизнь. Но, как и раньше, за границей, она оказалась опять двойной: одна со всеми ее особыми секретами, когда надо было, как этого требовали служебные инструкции, тщательно скрывать от окружения свою прошлую жизнь, свои подлинные имена и фамилии, не говоря уже о кличках; другая — настоящая, совсем не такая, какой она была в последнее время в Лондоне. Если раньше, до командировки в Англию, москвичи казались им добродушными, приветливыми и счастливыми — такова, кстати, особенность первой любви, когда она запечатлевает предмет или живое существо таким, каким он или оно предстает в минуты памятного знакомства, но теперь, по прошествии нескольких лет, они увидели их в бесконечных очередях за самым необходимым совершенно другими, обозленными и мрачными.

— Мне казалось тогда, — вспоминала в 1989 году Леонтина Коэн, — что люди потеряли веру в «светлое будущее». Нищета, отчаяние, безнадежность и страх, наполнившие их души, — все это, конечно, вырывалось наружу. Интеллигенция, мы видели, задыхалась от отсутствия свежего воздуха и свободы творчества, она часто подвергалась преследованиям со стороны все той же партийной элиты, которая что хотела, то и делала. Мы преспокойненько наблюдали, как люди из этой элиты, не будучи избранными своим народом, пробирались в высшие эшелоны власти и напрочь забывали о тех, кто творил для них благо. Мы были вынуждены постоянно молчать. Что поделаешь? Бунтовать или критически высказываться о существующей власти в стране, которая для нас являлась точкой опоры и в Америке, и в Англии, особенно когда нас арестовали там, было бы подло и непорядочно. В гостях, мы понимали, следует сохранять приличие: не шуметь и не возмущаться. Вот мы молча и наблюдали. И если с кем-то делились своими мыслями и рассуждениями о политических ошибках и просчетах руководства советского государства, то только среди близких нам по духу и профессии людей: с Кононом Молодым, Семеном Семеновым, Рудольфом Абелем, Джорджем Блейком и Анатолием Яцковым…

Однако и друзей с каждым годом становилось все меньше и меньше. В 1970 году в свои сорок восемь лет ушел из жизни Конон Трофимович Молодый, через год — Рудольф Иванович Абель, потом Твен (Семен Маркович Семенов). После этого Коэны несколько замкнулись в своем узком семейном кругу. И хотя в Англии в это время шла о них пьеса под названием «Пакет лжи», а в Лондоне туристы охотно посещали их «шпионский коттедж», они ничего этого не знали. Об их разведывательной работе в Великобритании были изданы книги «Шпионское кольцо» и «Операция «Портленд», которые написал отбывший наказание агент Шах — Гарри Фредерик Хаутон, но и об этом проживавшим в Москве Коэнам ничего не было известно.

До 1990 года настоящие имена Коэнов называть в открытой печати запрещалось. Они до смерти устали от всех этих ограничений и запретов. Им стало легче и свободнее дышать, только когда с них сняли завесу секретности, когда разрешили открыть тайну их бытия. Как только это было сделано, появились публикации в советской и зарубежной прессе, по Центральному телевидению о них был показан документальный фильм «Полвека тайн» (в Великобритании он прошел под названием «Странные соседи»). В этом фильме известный специалист по истории разведки, член английского парламента Рупперт Алласон, он же писатель Найджел Вест, заявил:

— До ареста «портлендской пятерки» концепция нелегального сотрудника советской госбезопасности была нам абсолютно неизвестна. Разоблачение Лонсдейла и Крогеров, по нашим стандартам, было сложнейшим мероприятием. Техническое снаряжение, хитроумные методы нелегальной работы, которыми пользовались они, просто потрясли контрразведку. Посмотрев телефильм, я понял, что в их работе были вещи, о которых мы, англичане, ничего не знали до сих пор. Прежде всего это то, что они еще в сороковых годах имели самое непосредственное отношение к «атомному» шпионажу…

А вот мнение рядовой англичанки, бывшей соседки Крогеров, домохозяйки Шилы Уиле, высказанное в том же фильме:

— Мы знали только одну сторону их жизни, чисто внешнюю. Это то, что они добросовестно занимались коммерческими делами и были всегда добры, внимательны и честны по отношению к своим друзьям и товарищам. А другая, более важная сторона их деятельности была скрыта он нас, и мы их за это не осуждаем. Да мы и не вправе осуждать их, потому что то, что они делали, делалось из добрых побуждений, во имя воплощения своих идеалов, без которых, как я поняла, жизнь их стала бы абсолютно бессмысленной. Они дорожили своими идеалами, держались за них. И это вызывает у нас, англичан, только уважение: без идеалов не стоило бы жить вообще. Это единственное, очевидно, что помогает им и сейчас в России. Однако я заметила, Питер выглядит в фильме очень грустным. В моей памяти он был, как и Хелен, всегда счастливым и жизнерадостным. А теперь, мне кажется, огонь потух в его глазах. Моррис выглядит как тот человек, который испытывает какое-то раскаяние, разочарование…

Но так ли это?

Легкая тень пробежала по бледному старческому лицу Морриса, когда он решился ответить на этот вопрос.

Начал он издалека:

— Каждый живет жизнью своего поколения, а основными событиями в жизни моего поколения были революция в России, война в Испании, военные действия в Европе, в которых я принимал самое непосредственное участие… Затем были Хиросима и Нагасаки… и была борьба за мир, за запрещение ядерного оружия, в которой мы тоже принимали самое активное участие. Своим сотрудничеством с советской разведкой мы помогли предотвратить ядерную катастрофу и сохранить мир на планете Земля. Все мы — и немецкий ученый-атомщик Чарльз, и американский физик Персей, и их надежные связники Раймонд и Стар, без которых немыслимо было бы обеспечивать СССР информацией о разработках в США атомной бомбы, — делали одно благое дело. И потому мы не испытывали и не испытываем чувства горечи и разочарования за свои дела. А что касается Советского Союза, то я в целом отношусь к нему с уважением, хотя мои политические взгляды не всегда и не во всем совпадали с подходами бюрократического руководства этой страны. Нельзя не уважать Россию хотя бы за то, что она вынесла на своих плечах и после семнадцатого года, и в тридцать седьмом, и во Вторую мировую войну. Это во-первых. А во-вторых, мы ведь прониклись социалистическими идеями и восхищались ими еще тогда, когда они были чистыми и правильными, это потом уже их извратили и испохабили. И виноваты во всем этом те, кто руководил страной после Ленина. А руководили ею люди с двойными душами, начиная со Сталина и кончая Горбачевым. Они прекрасно понимали, что отходят от провозглашенных Лениным принципов новой экономической политики, и все же отходили все дальше, ведя страну в тупик, к глубокому кризису…

Моррис Коэн сделал паузу, посмотрел на супругу, ожидая от нее поддержки. И дождался:

— А происходило это все потому, что в высшие эшелоны КПСС, к государственному рулю пробивались люди не по деловым качествам, а те, кто был предан этой самой номенклатуре, то есть это были такие же коррумпированные выкормыши. Пробиваясь наверх, они, как и их предшественники, не думали о своем народе и потому не делали для него действительно что-либо полезное, необходимое для нормальной жизни. Сами же партийные боссы «жировали», стремились жить по провозглашенному ими лозунгу — «по потребностям». Для них никаких запретов ни на что не существовало. Вот поэтому партийная номенклатура десятками лет поддерживала тот сталинский дух и режим, при котором никто не мог свободно мыслить или высказать открыто свое отличающееся от официальной точки зрения мнение. С такими, как известно, не церемонились, с ними всегда запросто расправлялись. А государственное образование, опирающееся только на силу и страх, на репрессии и лживую пропаганду, никогда не выдерживает внутренней напряженности. Поэтому и рухнул Советский Союз, прекратил свое существование. Гибель его наступила столь же стремительно, как и гибель Российской царской империи в семнадцатом году. А когда старые структуры стали рушиться, то, к сожалению, не оказалось ничего такого, что смогло бы скрепить новое государственное образование. Новоявленные же скороспелые демократы не были готовы к созиданию и к пониманию своей роли. Благо еще, что народ, наивно полагавший, что он победил опостылевший ему режим, поддержал новых российских лидеров. Эта поддержка была своего рода индульгенцией от всех грехов и ошибок, она, кстати, и определила особое лицемерие и цинизм сегодняшней власти, обладающей, как ей кажется, «кредитом доверия», выданным самим народом. Потому-то и преступность, и мафиозность, и коррупция, и самодурство остались в России нормой общественных отношений…

Моррис, внимательно слушавший супругу, зашевелился в кресле-коляске, осторожно переставил больные ноги, укутанные пледом, а затем мягко, неторопливо заговорил:

— Мы, конечно, верили в другой социализм и боролись в свое время не за такую убогую демократию, какая сейчас в России. Разумеется, нам сейчас обидно, что столько потрачено ума, сил, нервов и вот теперь… ушло нечто бесценное, что мы должны навсегда оставить в прошлом вместе со своими воспоминаниями молодости. Мы начинали свою разведывательную деятельность добровольно, служили Советскому Союзу преданно, не думая о славе. И даже после испытания в СССР атомной бомбы мы не порвали сотрудничества с его разведкой. Откровенно говоря, другого выбора у нас тогда уже не было, и потому мы твердо продолжали служить делу мира и быть верными той стране, на которую десять лет работали в США.

Разведка, кстати, тем и притягательна, что она требует особого, неистребимого свойства характера, данного, скорее всего, Богом — склонности к своего рода авантюризму, и даруется это далеко не каждому смертному. Дальнейшее наше участие в разведывательной деятельности на стороне СССР стало уже не добровольным делом, а обязанностью, которую надо было свято выполнять. И хотя теперь мы совсем отошли от тайных дел и не относимся уже с таким восхищением к России, как раньше, мы тем не менее не сожалеем о том, что сделали для этой страны. Оглядываясь на прожитое, на чудовищные катаклизмы уходящего столетия, свидетелями и участниками которых нам довелось быть, трудно поверить, что мы дожили до конца противоречивой советской эпохи. Эпохи, которая войдет в историю человечества как неудавшаяся попытка построить справедливое общество. За эту идею мы как раз и боролись. И мы гордимся этим и продолжаем верить в нее, потому что не сомневаемся, что люди будут и впредь стремиться с совершенствованию жизни. Общественное развитие не должно остановиться. И кто знает, возможно, в Россию еще придет настоящий социализм и подлинная демократия. Надо только не забывать, что успех любого дела определяет не трибунная болтовня российских лидеров, которые кормят народ лишь одними обещаниями и заявлениями о том, что они, мол, все могут, но им мешают политические противники. России сейчас нужно созидание, а не транжирство и распродажа сырьевых ресурсов. И нельзя, на мой взгляд, забывать о моральной чистоте общества. Да, Россию надо как можно быстрее спасать, иначе ее драма может надолго затянуться…

— А ты помнишь, что говорил по этому поводу двадцать лет назад Гордон Лонсдейл? — перебила мужа Леонтина.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, внимательно глядя в ее светло-серые глаза.

— Гордон, как ты знаешь, был патриотом до мозга костей. Так вот, он говорил, что в России после Ленина негодные правители своими негодными методами постоянно и насильно заталкивали народ в «смирительную рубашку» испоганенного ими же самими социализма. Потому и оказался непрочным фундамент социализма, что в скрепляющем его растворе оказалось слишком много человеческой крови! Он считал, что в сердца россиян должен постоянно стучать пепел тех, кто пал жертвой Сталина — человека в галифе, сапогах и с трубкой в руке. Если люди забудут об этом, прощения им не будет. Никогда нельзя забывать, что «кулинары кровавых пиршеств» могут быть рядом с нами — этажом ниже или выше, что они ждут своего часа…

В девяностых годах Коэнов еще приглашали иногда выступить перед молодыми сотрудниками разведки, время от времени с ними консультировались, а затем из-за ухудшавшегося здоровья и преклонного возраста их стали постепенно отводить от всего этого. Они, конечно, особенно Леонтина с ее энергией и жизнелюбием, страдали сильно, но — ничего не поделаешь! Такова жизнь. В конце 1992 года, не дожив до восьмидесяти лет две недели, умерла Леонтина. Похоронили ее на Новокузнецком кладбище. После ее смерти Моррис долго находился в глубокой депрессии. Оставшись один, он потерял всякое представление о времени, запершись в своем закрытом для всех остальных мирке. Остатки жизни уходили на чтение любимых книг, которые еще как-то давали ему силы переносить одиночество. Иногда, правда, его навещали работавшие с ним в Нью-Йорке «атомные» разведчики Леонид Квасников, Анатолий Яцков и Юрий Соколов. Но в 1993 году неожиданно ушли из жизни сначала Яцков, вслед за ним Квасников.

Когда их не стало, и Моррис Коэн ощутил на своем плече прикосновение холодной руки смерти. Но она не испугала его: человеку, которому не раз доводилось сталкиваться с нею и в Испании, и на войне с фашистской Германией, и в английских тюрьмах, ничего уже не было страшно. Памятуя слова Мартина Лютера Кинга о том, что «если человек не познал, за что он готов умереть, его жизнь бессмысленна…», Моррис Коэн в последние годы начал заново перечитывать философскую литературу, задавшись целью основательно разобраться, почему идеи, за которые он боролся пятьдесят с лишним лет, и последние реальности, сложившиеся в России, так не поладили друг с другом.

Будучи человеком чрезвычайно скромным, он никогда не думал о славе, она сама пришла к нему, но, к сожалению, лишь после смерти. Это произошло 23 июня 1995 года, а через месяц Президент России издал указ о присвоении ему звания Героя Российской Федерации. За 75‐летнюю историю внешней разведки это высокое звание было впервые присвоено разведчику-иностранцу. Похоронили его рядом с супругой в Москве — на российской земле, на которой они вместе обрели свое последнее убежище и вечный покой.

А ровно через год звания Героя Российской Федерации удостоилась и Леонтина Коэн. Высокими наградами был отмечен труд ученых. За сравнительно короткий срок трижды Героев Соцтруда получили Игорь Курчатов, Юлий Харитон, Яков Зельдович, трижды лауреатами Госпремий стали академики Георгий Флеров, Абрам Алиханов, Исаак Кикоин и многие другие. Эти награды и звания вполне заслуженные. Однако долгое время существовала несправедливость в отношении тех, кто руководил работой по проникновению в тайны «Манхэттенского проекта», кто подпитывал ученых выверенной информацией — сведения от разведки шли регулярно и именно по тем вопросам, которые интересовали академика Игоря Курчатова. По его признанию, разведка обеспечила тогда пятьдесят процентов успеха создания отечественной атомной бомбы. И вот только теперь, через сорок семь лет, справедливость восторжествовала: указом Президента РФ от 15 июня 1996 года четырем разведчикам — Леониду Квасникову, Владимиру Барковскому, Александру Феклисову и Анатолию Яцкову — присвоены звания Героев России. Случалось, что ордена и медали в России получали коллективно. Но чтобы сразу дать Золотые Звезды целой группе разведчиков — такого в истории органов государственной безопасности еще не было!

Имя советского разведчика Гайка Овакимяна стало сенсацией в США и в некоторых других странах Европы за полтора месяца до начала Великой Отечественной войны. В Советском Союзе оно тогда не упоминалось и было известно лишь узкому кругу посвященных лиц.

До недавнего времени даже и не предполагалось, чтобы из архивов разведки с грифом «совершенно секретно» и «особой важности» можно было бы извлечь и рассекретить хотя бы одно дело. И только благодаря тому, что в 1990 году была поставлена точка в истории холодной войны, это стало возможным. С санкции бывшего руководства КГБ СССР с волнением открываю первый том личного дела резидента Антона и впервые узнаю о том, что Антон — Леонид Квасников — мой земляк, что у него много родственников в Туле и области, что ему по праву принадлежит исключительная роль в организации, становлении и укреплении нового направления разведки — научно-технической, в руководстве которой он находился почти двадцать лет. Что и говорить, Квасников в разведке — фигура крупного масштаба. Но рассказать о нем полно нелегко — многое в его жизни, по свидетельству тех, кто хорошо знал Квасникова, осталось не зафиксированным на бумаге и теряется в различных документах, разбросанных по оперативным делам с грифом «совершенно секретно» — «хранить вечно».

Он родился в 1905 году в семье железнодорожника на небольшой тогда станции Узловая Тульской губернии. Детские наблюдения за работой паровозов оставили неизгладимый след в его душе и навсегда привили любовь к технике. Именно любовь к паровозам и привела его в 1923 году в Тульский железнодорожный техникум. Учеба, общественная работа, занятия гимнастикой, лыжами поглощали все свободное время Квасникова. Так прошли три года. После окончания техникума работал в Орле помощником машиниста, потом техником депо — в Москве.

В 1929 году исполнилась его давнишняя мечта — он получил права машиниста. Ему стали доверять водить курьерские поезда.

Это было бурное и трудное время первых пятилеток. Ударными темпами строились крупные комбинаты, заводы, фабрики, создавались новые отрасли промышленности — авиационная, химическая, автомобильная. Стране потребовались инженерные кадры, способные управлять производством. По рекомендации трудового коллектива депо Квасникова направляют на учебу в Московский химико-технологический институт им. Д.И. Менделеева. Он становится студентом механического факультета, который через два года преобразован в Институт химического машиностроения.

В 1934 году, на год раньше своего курса, он с отличием заканчивает институт. Как отличника учебы Квасникова рекомендуют в аспирантуру, однако, считая, что без прочных знаний практики производства трудно стать настоящим ученым, он настоял, чтобы его распределили куда-нибудь. Ему предложили возглавить группу отдела главного механика Чернореченского химического комбината в городе Дзержинске Горьковской области. На место работы Квасников выехал уже семейным человеком: он женился на студентке МВТУ Антонине Чижовой, родители которой были ранее тесно связаны с В.И. Лениным.

Не успели они обжиться на новом месте, как вдруг в конце 1935 года последовало распоряжение Главного управления учебных заведений Наркомата тяжелой промышленности об откомандировании инженера Квасникова на учебу в аспирантуру. Но защититься ему не дали: в апреле 1938 года его вызвали в Центральный комитет ВКП(б) и волевым решением направили на работу в органы НКВД.

На Западе в свое время много писали о том, как советская разведка овладела самой оберегаемой тайной Америки по созданию атомной бомбы. В книге Ладислава Фараго «Война умов» сообщалось об этом следующим образом:

«…23 марта 1945 года работник советской разведки в Канаде встретился за завтраком с одним из своих источников… и пытался получить сведения о последних данных, касающихся радара, но источник сказал ему: «Радар больше не имеет значения. Теперь по-настоящему важна англо-американо-канадская попытка применить атомную энергию для военных целей…»

Так якобы советская разведка впервые узнала в 1945 году о важнейшем решении западных союзников создать атомную бомбу, после чего сведения о ней были переданы самому Сталину, и только тогда разведывательная машина Советского Союза сразу закрутилась…

Да, советская разведка приложила максимум усилий, чтобы получить сведения, которые были очень нужны России. Нужны не только для того, чтобы определить поведение в свете этого нового открытия, но и, главным образом, чтобы снабдить советских ученых необходимыми данными для скорейшей реализации собственного атомного проекта. Но все это было достигнуто не в 1945 году, как пишет Л. Фараго, а гораздо раньше.

В 1940 году назначенный на должность начальника 16‐го отделения (научно-техническая разведка) ИНО ГУГБ НКВД Леонид Романович Квасников, будучи человеком, близким к научным исследованиям, обратил внимание на тот факт, что со страниц многих журналов, выходящих за рубежом, стали постепенно исчезать публикации крупных ученых-физиков: Ферми, Гана, Штрассмана, Сциларда и других, регулярно печатавших свои научные статьи по проблемам ядерного распада. «Но почему они, интересно, замолкли?.. Скорее всего, потому, — размышлял Квасников, — что исследования по урану, которыми занимались видные ученые Запада, засекретили… Но это надо еще проверить…» Вскоре догадка Леонида Романовича подтвердилась сообщением нью-йоркского резидента Г.Б. Овакимяна о том, что он, независимо от Квасникова, тоже заметил исчезновение каких-либо открытых публикаций в американских научно-технических журналах о возможности использования огромного количества высвобождающейся энергии при делении ядер урана в целях создания взрывного устройства…

И Овакимян, и Квасников неплохо разбирались в научно-технических вопросах: первый был кандидатом химических наук, второй готовил диссертацию в аспирантуре Московского института химического машиностроения и одновременно работал в специальной комиссии академика И.И. Артоболевского по обследованию заводов Наркомата оборонной промышленности с целью выработки предложений по улучшению технологических процессов производства боеприпасов. Кроме того, Квасников предложил автоматизировать несколько операций технологии снаряжения артиллерийских снарядов. Его идея оказалась настолько удачной, что сразу же последовало решение об изготовлении опытных образцов. Но защитить кандидатскую диссертацию Квасников не успел: судьба распорядилась иначе — по указанию свыше он был переведен на работу в иностранный отдел НКВД.

Имея подтверждающие данные резидента Овакимяна об исчезновении на Западе публикаций ученых-физиков по урановой проблеме, Квасников без указания свыше инициировал посылку директивы резидентурам в США, Англии, Франции и Германии начать поиск научных центров, где могут вестись теоретические исследования и практические работы по созданию суперсекретного атомного оружия, а также обеспечить получение оттуда достоверной развединформации.

И колесо завертелось…

Сначала пришел ответ из Германии: в донесении говорилось о том, что возле Пенемюнде в засекреченном исследовательском центре немцы разрабатывают дистанционно управляемые снаряды (Фау‐1 и Фау-2), способные нести большой взрывной заряд. В феврале 1941 года резидентура в Нью-Йорке подтвердила правильность и своевременность поставленного Квасниковым задания: «…По сообщению агента Бир, ядерные исследования в США проводятся с некоторого времени секретно: ученые опасаются, что их публикации могут помочь немцам создать свою атомную бомбу…» Прочитав до конца шифровку, радости Квасникова не было предела: «Это надо же — как в воду глядел! Теперь главное — не сбиться, не затерять «атомный след»! А еще, — подумал он, — уговорить бы Фитина[118], чтобы он не докладывал пока об этом наркому Берии…»

Когда Квасников обратился с этой просьбой к начальнику разведки, тот, загадочно улыбнувшись, спросил:

— А почему бы нам и не подстраховаться — не проинформировать его?.. Не дай бог, всплывет когда-нибудь содержание этой шифровки, и нам с тобой не миновать тогда лагерной пыли, а то и пули в лоб.

— Но если мы и проинформируем его, он же все равно не поверит! И обвинит еще в дезинформации. Уж я-то знаю его!

Квасников имел все основания отозваться так о Берии: однажды судьба уже сталкивала его с «железным наркомом». Было это в 1939 году, когда коричневая чума фашизма начала расползаться по всей Европе, и масса людей, спасаясь от варварства гитлеровцев, устремилась на территорию СССР. Для урегулирования вопроса о беженцах была создана советско-германская Контрольно-пропускная комиссия, в которую вошли представители различных наркоматов. От НКВД в нее вошел Квасников. В удостоверении, выданном ему Наркоматом иностранных дел СССР, говорилось о том, что он пользуется правом неприкосновенности, всеми прочими дипломатическими преимуществами и что ему предоставлено право многократного перехода советско-германской границы.

Для приема беженцев на советскую сторону Квасников не раз выезжал в Польшу, захваченную немцами, а в последней поездке в Варшаву у него произошла встреча с представителем грузинского католикоса Георгием Перадзе, который рассказал о том, что Берия с 1919 года поддерживал с ним связь, и потому попросил передать ему привет. Возвратившись из Польши, Квасников на всякий случай передал Берии привет, а об остальном умолчал, но нарком почувствовал, что Перадзе мог рассказать и еще кое о чем, и потому не только лично, но и через своих ближайших помощников пытался выяснить, что еще говорил ему грузинский священнослужитель.

Квасников, конечно, понимал, что дамоклов меч уже занесен над его головой, и поэтому был непреклонен в своих однотипных ответах, утверждая, что один на один с Перадзе не встречался, а был лишь участником общей беседы, и потому ничего другого тот сказать ему в присутствии посторонних не мог. Берия же, не поверив утверждениям Квасникова, стал относиться к нему с неприязнью, и каждый раз, когда через него поступали особо важные разведданные, нарком тут же подвергал их сомнению, подозревая Квасникова в умышленной дезинформации.

Рассказав обо всем этом Фитину, Квасников пояснил:

— А потом, нет смысла докладывать ему. Мы же еще не имеем данных, где конкретно могут вестись атомные исследования и какие ученые привлечены к этому делу.

Фитин ценил энергичный, точный и правильный ум Квасникова и иногда даже сожалел, что этого внешне сурового, строгого и требовательного к себе и подчиненным, трудолюбивого человека в свое время отторгли от работы над диссертацией.

Прекрасно понимая, чего от него добивается Квасников, начальник разведки дружелюбно заметил:

— Вы, Леонид Романович, постарше меня и по возрасту, и по опыту работы, поэтому давайте-ка готовьте шифровку. Можете за своей подписью… Я вам полностью доверяю.

И снова только в резидентуры США, Англии, Франции и Германии за подписью Антона (псевдоним Л.Р. Квасникова) пошло указание: выявлять научные центры, в которых ведутся разработки по созданию атомной бомбы, на какой стадии они находятся и какие научные силы к этому привлечены.

В начале февраля 1941 года произошло разделение НКВД на два самостоятельных наркомата — внутренних дел и госбезопасности. Квасников, воспользовавшись тем, что НКВД стал возглавлять не Берия, а Меркулов, с согласия Фитина оперативно подготовил докладную записку, в которой убедительно, со знанием существа вопроса и с учетом возможного в ближайшее время развязывания Германией войны с Советским Союзом обосновал необходимость расширения заграничных резидентур, а также открытия новых самостоятельных подрезидентур и групп, специализирующихся на добывании научно-технической информации, особенно в тех зарубежных НИИ и КБ, которые мобилизованы на создание средств вооружений. Тогда же, в 1941 году, по инициативе все того же Квасникова было принято решение о направлении в НТР молодых людей только с инженерным образованием, чтобы они могли разбираться в технологических процессах и понимать научную терминологию.

22 июня началась война с Германией. Для объединения усилий по обороне страны НКГБ и НКВД были слиты в один наркомат, который возглавил Л.П. Берия, а еще через два месяца пришел из Лондона ответ на запрос Центра об атомной бомбе. Это были ценнейшие материалы, в которых очень кратко сообщалось содержание представленного Уинстону Черчиллю особо секретного доклада Уранового комитета, а также информация о том, что идея создания сверхмощного оружия приобрела вполне реальные очертания. Что на совещании британского комитета начальников штабов приняты рекомендации о немедленном начале работ и изготовлении первых бомб через два-три года. Что английские физики определили уже критическую массу урана-235, а также сферическую форму заряда, разделенного на две половины, и установили, что скорость их соударения должна быть не ниже двух — трех с половиной тысяч метров в секунду. Что наиболее приемлемым способом отделения урана-235 от других изотопов является метод газовой диффузии.

Досконально изучив разведывательные данные из Лондона по просьбе Фитина, Квасников вместе с ним доложил информацию Берии. Первая реакция наркома была отрицательной: это, мол, «деза», нацеленная на отвлечение материальных, людских и научных ресурсов от удовлетворения насущных потребностей фронта, обеспечения его новейшими видами вооружений. Мало того, Берия еще и накричал на Квасникова, назвав его «бумагомаракой» и «умником».

— Тоже мне… выискался ясновидящий на мою голову! — заключил Берия.

Ни за что бы не сносить головы Леониду Романовичу, если бы за него не заступился начальник разведки: он убедил Берию, что это не Квасниковым, а резидентурой в Лондоне зафиксированы первые шаги, первые замыслы по созданию атомной бомбы. Что Квасников лишь помог разобраться во всей этой «научной зауми». Косный, чрезмерно подозрительный Берия не сумел сразу оценить колоссальный успех разведчиков в Лондоне и счел разведданные дезинформацией. Но когда в один пакет сошлись дневник немецкого офицера, захваченного в плен под Таганрогом, и научная экспертиза показала, что это были математические расчеты по тяжелой воде и урану-235, а также письма Флерова и подосланный с курьером из Лондона полный доклад Уранового комитета (копия его была получена разведкой через агента Гомера[119] из знаменитой «большой пятерки»[120]), Берия решился сообщить это Сталину запиской и попросил Фитина доложить ее проект через два дня.

Подготовить записку было поручено Леониду Романовичу Квасникову. В основу ее он заложил мысль о том, что в СССР давно уже велись исследования по разработке способа использования атомной энергии урана для изготовления взрывчатых веществ (в примечании указывались имена ученых, занимавшихся вопросами расщепления атомного ядра). В той же записке Квасников указал, что агентурным путем получены достоверные данные о развернувшейся научно-исследовательской работе по созданию урановой бомбы в Англии, США, Франции и Германии и что исходя из важности и актуальности проблемы практического применения атомной энергии урана-235 для военных целей целесообразно:

«1. Проработать вопрос об образовании при ГКО СССР полномочного или научно-совещательного органа из авторитетных лиц, которые могли бы координировать и направлять работу всех ученых и научно-исследовательских организаций, занимающихся урановой проблемой.

2. Обеспечить секретное ознакомление с материалами разведки по урану узкого круга лиц из числа видных ученых и специалистов с целью дачи ими оценки развединформации и соответствующего ее использования».

Практически Л.Р. Квасников в подготовленном им проекте записки предвосхитил создание знаменитой Лаборатории № 2 (впоследствии — Институт атомной энергии имени И.В. Курчатова).

Когда Квасников показал проект записки Фитину, тот после ее прочтения заметил:

— А может, не надо указывать в примечании, что вопросами расщепления атомного ядра в СССР занимались ранее профессор Слуцкий в Харькове, академики Капица в Москве и Скобельцын в Ленинграде? Эти имена для Сталина сейчас ничего не значат… Да и Берия неизвестно как отнесется к этому…

— Известно как! Вскипит опять. Я настаиваю, Павел Михайлович, оставить все как есть!

— Но я хочу понять, почему ты настаиваешь на этом? Мне же придется убеждать наркома, иначе он просто выбросит это примечание…

— Хорошо, хорошо, я поясню. Примечание нужно не столько для Берии, сколько для Сталина. Он должен наконец понять, что наша страна не по вине ученых вынуждена приступить к развертыванию работ по ядерной физике с опозданием в два года. Ведь Сталин, а не кто-то другой, боясь прослыть агрессором, наложил в свое время вето на исследования Флерова, Петржака, Гуревича, Зельдовича, Харитона. Они еще в 1939 году начали заниматься теоретическими изысканиями по урану. Но в тот период у них не было веса в ученом мире, поэтому я и привел фамилии трех физиков-атомщиков. Каждый из них, я как бы даю понять, способен возглавить какое-то направление в атомной физике или даже руководить научно-совещательным органом при ГКО…

— Вот теперь это звучит убедительно! — воскликнул Фитин. — И если бы я пошел сейчас с твоей запиской на доклад прямо к вождю, то наверняка убедил бы его… А вот Берия станет камнем преткновения! И как он поведет себя на докладе в Кремле, никто из нас не будет знать…

— Интуиция подсказывает мне, что товарищ Сталин в этот раз отнесется к разведданным с полным пониманием. Тем более что они перекрываются дневником немецкого офицера и доводами, изложенными во втором его письме…

Совершенно секретные материалы разведки, полученные агентурным путем из Англии и приложенные к записке, сыграли определяющую роль при выборе Сталиным решения — начинать или не начинать в Советском Союзе работы по созданию атомной бомбы. После этого состоялось специальное заседание ГКО. И хотя над ним довлели заботы о более непосредственных задачах науки, связанных с войной, о ее долге перед фронтом, было принято решение: немедленно приступить к разработке отечественной атомной бомбы. Программу по ее созданию возглавил И.В. Курчатов, а куратором от Советского правительства был назначен В.М. Молотов. По линии разведки ответственным за обеспечение секретности материалов и реализацию разведданных стал, естественно, Л.Р. Квасников.

С этого времени он поселился на Лубянке в доме № 2, где забот у него сразу прибавилось: помимо организации разведывательной работы жизнь заставила заняться изучением поступавших из резидентур многочисленных материалов в виде математических формул, схем и чертежей по урановой проблеме. С учетом их особой важности Квасников поставил перед собой задачу разработать и ввести жесткую систему секретности, не позволяющую никому, кроме заинтересованных лиц, знать о том, что Советский Союз тоже приступил к работе над атомным проектом.

Поступавшая из Великобритании развединформация по урановой проблеме докладывалась только академику И.В. Курчатову, причем самим Квасниковым (так распорядился нарком Берия, которому Фитин сообщил о том, что Леонид Романович как человек, закончивший аспирантуру, хорошо разбирается во многих научных вопросах). Впоследствии в этом легко убедился и сам Курчатов: он был удивлен, что сотрудник разведки, доставлявший ему под расписку информацию, легко владеет редкими в то время терминами, такими, как «сечение захвата нейтронов», «разделение изотопов урана диффузией, центрифугальным и электролизным методом», «трансурановые элементы», и многими другими. Возможно, только благодаря этому у них с первых дней сложилось полное взаимопонимание, несмотря на то что Квасников обязывал академика расписываться за полученные от разведки материалы, будь то документы на английском языке или переведенные на русский язык с пометкой «подлежат возврату».

В целях конспирации И.В. Курчатов по его указанию не должен был даже ближайшим своим коллегам рассказывать об информации, полученной по каналам разведки. Все отзывы, оценки, а также последующие задания ведомству Фитина представлялись Игорем Васильевичем только в рукописном виде — ни секретарей, ни машинисток, ни своих непосредственных помощников он посвящать в эти вопросы не имел права. Все было строго засекречено, и в то же время была прекрасно отлажена обратная связь — никто из сотрудников нью-йоркской или лондонской резидентуры не знал, что задания и оценка их разведданных давались академиком Курчатовым, имя которого как руководителя советского атомного проекта было в то время строго засекречено и известно лишь высшему руководству страны и узкому кругу ученых-физиков.

Возвращаемые от Курчатова агентурные материалы разведки, представленные в подлинниках, подшивались в дело «Энормоз» (в переводе — чудовищный, колоссальный), а если это были вторые или третьи экземпляры, то, по указанию Квасникова, они уничтожались специально созданной комиссией. Благодаря такой вот четко отлаженной системе учета документов и соблюдения норм конспирации в работе с ними ни одна спецслужба Запада не имела представления о том, что в Советском Союзе тоже начали работать над атомной бомбой.

Летом 1942 года Центр получил из Нью-Йорка шифровку с грифом «срочно» — «особой важности». В телеграмме сообщалось о том, что к агенту-групповоду Луису[121] обратился знакомый ему ученый-атомщик Артур Филдинг[122] из Чикагского университета с просьбой вывести его на кого-нибудь из советских людей, работающих в Амторге. При этом Филдинг заявил о том, что он хотел бы передать русским сверхсекретную информацию о начавшихся в США разработках супероружия и что они должны узнать об этом как можно раньше, ибо одностороннее владение может привести мир к вселенской катастрофе. Руководитель резидентуры в Нью-Йорке высказал в шифровке предположение, что речь может идти скорее всего об американо-английском проекте урановой бомбы. Заканчивалась шифровка следующими словами:

«…В процессе беседы с Филдингом у Луиса сложилось твердое убеждение, что тот действительно намерен нам искренне помочь…»

Начальник разведки, прочитав доложенную Квасниковым шифровку, спросил:

— Ваши предложения, Леонид Романович?

— Я полагаю, что такого шанса нам упускать никак нельзя! Надо давать санкцию, Павел Михайлович. Интуиция подсказывает мне, что о таких кандидатах на вербовку можно только мечтать. Тем более сейчас, когда перед нами особенно остро поставлена задача по проникновению в тайны «Манхэттенского проекта»[123]. А как проникать в него, если в нью-йоркской резидентуре нет ни одного более или менее подходящего кандидата на вербовку? Да и вообще информационный поток по научно-технической линии с отъездом из США Овакимяна заметно снизился… Меня это очень беспокоит…

На секунду задумавшись, Квасников робко спросил:

— Послушайте, Павел Михайлович, а что, если мне самому поработать в Нью-Йорке, чтобы как-то поправить создавшееся там положение по линии НТР?.. А потом, надо же когда-то и мне поработать в «поле»[124].

Начальник разведки молчал.

— Вы же сами не раз подчеркивали, — продолжал Квасников, — что в условиях войны роль НТР в деле обеспечения науки информацией оборонного и народнохозяйственного значения во сто крат возрастает.

Фитин по-прежнему молчал.

— А что касается вербовки Филдинга, — продолжал Леонид Романович, — то надо, конечно, давать «добро». Кто знает, возможно, это будет еще один, теперь уже американский, Чарльз[125], с помощью которого мы можем решить задачу, поставленную наркомом…

— Да, Леонид Романович, умеете вы уговаривать начальство. Ладно, я принимаю ваши доводы, но учтите — в случае чего отвечать будем вместе.

— О чем вы говорите, Павел Михайлович! — воскликнул Квасников. — Положитесь на мою интуицию: я убежден, что все будет о’кей!

— Ну хорошо, готовьте в Нью-Йорк шифровку с нашим согласием. А что касается вашего желания поработать в «поле», то я попробую об этом переговорить с наркомом…

Начальник разведки сдержал свое слово.

«Сов. секретно.

Наркому внутренних дел Союза ССР

Генеральному Комиссару

государственной безопасности

т. Берия.

Владимир Борисович Барковский родился в 1913 году в Белгороде Курской губернии.

После окончания средней школы работал слесарем и одновременно учился на вечернем рабфаке. В 1934 году стал студентом Московского станкоинструментального института. Тогда же занимался самолетным, планерным и парашютным спортом в студенческом аэроклубе на базе летного отряда МАИ. Умел хорошо стрелять, водить машину и мотоцикл. В 1938 году его зачислили пилотом запаса в подмосковный истребительный полк ПВО.

Александр Семенович Феклисов родился в 1914 году в семье железнодорожного стрелочника, выходца из крестьян Тульской губернии.

После шкалы-семилетки учился в фабрично-заводском училище при московском заводе имени Войтовича. В 1939 году окончил радиофакультет института инженеров связи, а в 1940‐м — разведывательную шкалу в Балашихе.

…Он стал разведчиком в 26 лет. Родился в Аккермане в 1913 году. После окончания школы трудился на сахарном заводе в Большой Грибановке Тамбовской губернии, потом перебрался в Москву и устроился там чернорабочим. Затем стал строителем и слесарем. В 1933 году поступил в полиграфический институт. Окончив его, распределился на картографическую фабрику имени Дунаева. Не успел он проработать и года, как его вызвали на Старую площадь…

Создание ядерного оружия и последующее развитие ядерной энергетики и промышленности решительно изменили весь мир. Основы этой «ядерной революции», началом которой послужило открытие деления ядер урана под действием нейтронов (1938), были заложены во время Второй мировой войны, прежде всего в США и СССР. Первыми ядерный реактор и атомную бомбу создали американцы (декабрь 1942‐го и июль 1945‐го). Затем, с опозданием всего лишь на четыре года, что для всего мира стало большой неожиданностью, это сделали в Советском Союзе: первый реактор в Европе был запущен в декабре 1946 года, а первая советская атомная бомба испытана в августе 1949 года. Впервые экспериментальный термоядерный взрыв был осуществлен США в 1952 году, а первая в мире водородная бомба создана уже в СССР — в 1953 году. Аналогичную бомбу американцы взорвали годом позже. В 1947–1948 годах начали работать первые реакторы в Англии и Франции. В 1954 году в СССР (Обнинск) вступила в строй первая в мире атомная электростанция, а в США — первая атомная подводная лодка. В 1959 году спущен на воду первый в мире атомный ледокол «Ленин». Так человечество вступило в ядерную эпоху.

Как Советскому Союзу в тяжелейшие годы войны и послевоенного восстановления народного хозяйства удалось догнать США и встать вровень с ними в создании атомных реакторов и ядерного оружия? Конечно, это было бы невозможно без развития фундаментальной науки и создания в СССР в 30‐е годы весьма передовой ядерной физики. Имена советских ученых И.Е. Тамма, В.А. Фока, Я.И. Френкеля, И.В. Курчатова, Л.Д. Ландау хорошо знало мировое научное сообщество. Фундаментальными исследованиями занималась целая плеяда замечательных молодых физиков, выполнивших накануне войны важные работы по проблемам атомного ядра и, в частности, ядерного деления: Г.Н. Флеров, К.А. Петржак, Ю.Б. Харитон, Я.Б. Зельдович, И.Я. Померанчук, И.И. Гуревич, И.К. Кикоин и другие. И тем не менее по научному, а главное — научно-техническому и промышленному потенциалу в этой области мы уступали Германии, Англии, США, Франции. И здесь решающую роль сыграла возможность быстрой концентрации усилий на одном направлении, поскольку в условиях централизованного управления государством, экономикой и наукой партийно-государственный аппарат СССР обладал безграничной властью. Решения высшего руководства проводились в жизнь хорошо отлаженной административно-командной системой, были подкреплены огромным, не знавшим жалости ведомством репрессий. Политическая машина обеспечивала эффективную идеологическую и пропагандистскую поддержку атомного проекта. Все это сделало возможным высвобождение значительных ресурсов общества за счет беспрецедентного в истории человечества целенаправленного сокращения потребляемой населением доли распределяемого государством национального дохода. В реализацию замыслов центрального руководства были включены не только усилия выдающихся ученых и организаторов производства, но и самоотверженный труд сотен тысяч строителей, рабочих и инженеров, в том числе заключенных сталинских лагерей, на урановых рудниках, строительстве десятков и сотен объектов.

И вот теперь выясняется, что и советская разведка внесла в это дело огромный вклад. На Западе и в последнее время у нас не раз сообщалось, как много ценнейшей информации передал советским ученым крупный ядерщик Клаус Фукс, участник английского и американского атомных проектов. В документальной повести В. Чикова перед нами впервые предстает еще одна фигура такого же масштаба, тоже крупный физик-ядерщик, с самого начала принимавший участие в разработке «Манхэттенского проекта». Настоящее имя его пока должно остаться в тайне, в документах разведки он фигурировал как Персей.

Именно они — К. Фукс и Персей — стали источниками в высшей степени секретной информации по урановой проблеме, что значительно уменьшило материальные расходы на ее решение в СССР и сократило наше отставание от американцев до четырех лет. В повести приводятся убедительнейшие доказательства этого — фрагменты письменных «отзывов» И.В. Курчатова, руководителя советского атомного проекта, на материалы разведки. Они относятся к 1943–1946 годам, содержат достаточно высокую оценку разведывательной информации и, как правило, ряд конкретных дополнительных вопросов-заданий типа: «Было бы желательно получить…», «Очень важно было бы знать…», «Поэтому было бы крайне важно выяснить…» и т. п.

Никогда еще в советской литературе о шпионаже деятельность разведки не была представлена так полно и аргументированно, на основе таких неоспоримых доказательств, как ее собственные архивные документы. По совершенно понятным причинам большинство архивов разведывательных служб любой страны скрыто в недоступных хранилищах, и, возможно, навсегда. В одной из старейших разведок — английской Интеллидженс сервис — до сих пор засекречены некоторые материалы, относящиеся к шестнадцатому веку. А здесь, в повести В. Чикова, представлены документы менее чем пятидесятилетней давности, причем окруженные особой секретностью. Речь идет о материалах, показывающих организацию разведывательного канала поступления из США информации по атомной проблеме.

До недавнего времени даже и не предполагалось, чтобы из архивов внешней разведки с грифом «совершенно секретно», «хранить вечно» можно было бы извлечь и рассекретить хотя бы одно дело. И только благодаря тому, что в 1990 году была поставлена точка в истории холодной войны, это стало возможным. В процессе работы над книгой автор собрал и суммировал значительный материал по одной из интереснейших проблем Второй мировой войны — о деятельности советской разведки в США и Великобритании по добыванию информации, связанной с началом работ по созданию первой в мире атомной бомбы. Им исследовано семнадцать томов архивного дела № 13676, более пяти тысяч страниц различных документов, исходивших из центрального аппарата внешней разведки в Москве и ее резидентур за границей, что позволило почерпнуть богатейший материал, ранее никем не использованный в документальной или научной литературе.

В повести основной акцент сделан на том, как действовали советские разведчики там, в США, и здесь, в Москве, и как это было трудно и рискованно. Повесть наряду с известными уже именами Рудольфа Абеля, Гордона Лонсдейла и Джорджа Блейка впервые выводит из-под покрова тайны новых советских разведчиков — Твена, Джонни, Клода, Джерри, Антона, Максима и доселе неизвестных нам разведчиков-интернационалистов, бывших граждан США Морриса и Леонтину Коэн, которые с 1943 года принимали непосредственное участие в получении материалов о проектировании и создании в Лос-Аламосской лаборатории первой атомной бомбы («Манхэттенский проект»), а с 1956 года — в добывании секретных данных по Портонской лаборатории, занимавшейся в Англии созданием бактериологического оружия, и по военно-морской базе в Портленде. Показывая их деятельность в США и Великобритании, автор при этом использует не только архивные материалы — многочисленные донесения резидентур, сообщения агентов, письма, меморандумы, рапорты, шифротелеграммы с резолюциями И. Сталина, Л. Берии, В. Меркулова, М. Первухина, И. Серова, А. Шелепина, В. Семичастного, А. Громыко, М. Суслова, Ю. Андропова, но и воспоминания самих участников событий и тех, кто их хорошо знал.

Следует также заметить, что люди, которые добывали и передавали разведывательные материалы, те же Фукс и Персей, супруги Коэны и многие другие, помогали нашей стране, когда она была на переднем крае борьбы с фашизмом; они были убежденными антифашистами и, как правило, приверженцами социализма, а в послевоенное время — борцами за сохранение мира. Материальные соображения в их выборе не играли роли.

Несомненный интерес для читателей представляют страницы книги, описывающие «технологию» вербовки Луиса в Испании и ученого-атомщика Персея в США.

Для воссоздания полной картины разработки ядерной программы в СССР публикуемые в повести материалы, особенно упомянутые «отзывы» Курчатова, крайне важны и интересны. По ним отчетливо прослеживаются главные поворотные моменты в развитии советской атомной программы: выбор в качестве основного диффузионного метода разделения изотопов урана, ставка на плутониевый вариант атомной бомбы и потому на «урановый котел», выбор графита в качестве замедлителя и т. д.

Возникает принципиальный вопрос: не умаляет ли подвиг разведчиков значение подвига создателей атомной бомбы? На наш взгляд, история дает на эти вопросы достаточно определенные ответы. Нет никаких сомнений в том, что советские физики были способны решить все эти проблемы вполне самостоятельно. Более того, они внесли в развитие и фундаментальной ядерной физики, и ее научно-технических приложений свой собственный огромный вклад. В СССР были найдены оригинальные решения множества сложных технических задач и технологических проблем, и во многих случаях эти решения были более эффективными, чем за рубежом.

Оценивая роль внешней разведки в создании атомной бомбы в СССР, следует иметь в виду, что бомбу в конечном счете создают не разведчики, а специалисты, опирающиеся на технические достижения и материальные ресурсы страны. Любая научно-техническая информация приносит пользу только тогда, когда она попадает на благодатную почву, то есть когда понимается ее необходимость и есть возможность ее реализации. Ценность разведывательной информации по атомной проблеме состояла именно в том, что она эффективно реализовывалась. Да и сами разведчики, как показано в повести, свой вклад оценивают достаточно скромно, признавая, что без соответствующего научного и технического потенциала, без самоотверженного труда ученых, инженеров и рабочих было бы невозможно реализовать самую полную и достоверную разведывательную информацию.

И тем не менее бесспорно одно — велик и до сих пор не оценен по достоинству подвиг тех разведчиков и агентов, кто, воюя на своей или чужой земле, забывая порой настоящее имя, ежечасно рискуя жизнью, вызывая к себе ненависть одних, восхищение и уважение других, сделал все возможное, чтобы помочь отвратить грозившую всем нам катастрофу, кто в самый трудный период холодной войны встал между двумя системами и внес свой вклад в предотвращение возможной термоядерной войны.

Использование уникальных, до недавнего времени секретнейших архивных материалов в увлекательно написанной повести наводит на мысль о том, что, по-видимому, настало время для подготовки научной публикации, то есть хорошо документированной истории советского атомного проекта, причем не только на основании архивов КГБ СССР, но и архивов тех научных и технических учреждений, в которых создавалась ядерная мощь страны.

Во второй части книги читатель найдет не менее важные сведения о деятельности нелегалов-разведчиков в Великобритании по добыванию информации о бактериологическом оружии, разрабатываемом в Портоне, а также о создаваемых в Портлендском научно-исследовательском центре новых видах электронной, магнитно-акустической и тепловой аппаратуры для обнаружения подводных лодок, мин и других видов морского и противолодочного оружия. Разведывательная информация подобного характера имела важное значение для проведения аналогичных работ по оборонной тематике в советских НИИ и КБ.

Что же позволило внешней разведке проникнуть в тщательно охранявшиеся от Советского Союза сокровенные тайны главных западных держав? Если отвлечься от деталей, от самой, так сказать, техники разведывательной работы (от которой, конечно, всегда зависит очень многое в том смысле, что она может способствовать реализации наметившихся возможностей и может отрицательно сказаться на результатах самой перспективной разработки), то следует сказать, что успех советской разведки объяснялся умелым сочетанием таких факторов, как присущая ей целеустремленность, аккуратность, точность и быстрота. Несмотря на огромные усилия, американская разведка так и не сумела своевременно установить и информировать президента Трумэна о том, в каком состоянии находятся в Советском Союзе разработки атомного оружия, и во многом благодаря этому монополия США на атомную бомбу продолжалась недолго — всего четыре года.

Повесть «Нелегалы» отражает часть истории нашей страны и той политической обстановки, которая складывалась в ней и вокруг нее в 40–60‐х годах, убеждает в том, что разведывательные службы оказывали и оказывают гораздо большее влияние на ход истории, нежели на историков. «За любым крупным событием, — как говорил автор известной книги «Война умов» Ладислас Фараго, — за спиной каждого государственного деятеля, причастного к этим событиям, стояли разведчики, однако авторы научных хроник — то ли из-за высокомерия, то ли из чувства брезгливости — игнорируют их вклад и редко называют их имена. Даже те политики, дипломаты, генералы и ученые, кому секретные агенты оказали неоценимую помощь, как правило, умалчивают об этом…»

Автор повести «Нелегалы», опираясь на документальные материалы внешней разведки, сделал заслуживающую одобрения попытку исправить это упущение.

БОРИС КОЗЛОВ,

доктор философских наук

ВЛАДИМИР ВИЗГИН,

доктор физико-математических наук

Моя цель заключается не в том, чтобы вынести общее суждение об этой книге, а единственно в том, чтобы сделать некоторые замечания с точки зрения агента ФБР, находившегося с автором по разные стороны баррикады во время тайной войны между советской и американской разведывательными службами. Я надеюсь, что эти ремарки будут небесполезны для читателя, который собирается познакомиться с историей внедрения советских агентов в «Манхэттенский проект».

Мои первые шаги в плане недопущения активности советских секретных служб относятся к 1945 году. К этому времени у меня уже был накоплен четырехлетний опыт работы в качестве специального агента ФБР. Во время войны я занимался не только расследованиями федеральных преступлений, но также и делами, связанными со шпионской деятельностью нацистских спецслужб.

Как только нацисты были повергнуты, ФБР почувствовало удовлетворение от хорошо проделанной работы. В последующие годы мне не оставалось ничего иного, как окончательно остановиться на этой специфической работе. Но, с другой стороны, проблема противостояния советским секретным службам казалась в то время менее определенной, поэтому я поначалу опасался, что это направление может оказаться нерезультативным, и посему я всячески от него отмежевывался.

Тем не менее я остался в том же секторе и на протяжении последовавших десяти лет работал в нем. В 1947 году я был переведен из Нью-Йорка в центральный аппарат ФБР в Вашингтоне и назначен генеральным инспектором группы, занимавшейся проблемами борьбы с советским шпионажем.

Затем я стал ответственным работником подразделения, которое анализировало зашифрованные послания, циркулировавшие между консульством СССР в Нью-Йорке и центральным аппаратом КГБ. Шифр был разгадан, и мы стали черпать из перехваченных сообщений все необходимые данные.

В книге «Война ФБР — КГБ: история специального агента», изданной в США в 1986 году и написанной мною вместе с Томом Шахтманом, я уже рассказывал об этом периоде моей карьеры, теперь скажу дополнительно несколько слов. В целом моя изначальная точка зрения была абсолютно четкой: советские секретные службы осуществляли свою деятельность практически непрерывно, это была ожесточенная деятельность, нацеленная на жизненные интересы Америки. Находясь на этой работе, я был вынужден вступать в контакты с бывшими американскими коммунистами, такими как Элизабет Бентли, и с советскими агентами, такими как «атомный» шпион Клаус Фукс, не говоря уже о Джулиусе и Этель Розенбергах, чья судьба оказалась столь же драматичной, сколь и удручающей.

Редко вспоминают, особенно в произведениях, посвященных периоду холодной войны, что до второй половины 40‐х годов ФБР никогда не концентрировалось на проблеме советской опасности. Во время Второй мировой войны оно защищало США от шпионажа и саботажа, осуществлявшихся странами оси Рим — Берлин — Токио, и практически весь потенциал и личный состав ФБР был ориентирован на решение этой задачи. В 1944 году, к примеру, личный состав ФБР насчитывал 7 тысяч агентов, причем более тысячи человек было приписано к бюро в Нью-Йорке, наиболее важному и активному. Из всех этих тысяч только пятьдесят или шестьдесят человек входили в состав подразделения, занимавшегося проблемами советского шпионажа. Все остальные сотрудники были нацелены на розыск авторов «федеральных преступлений» или фашистских агентов. Охота, объявленная за нацистским шпионом Эрихом Гимкелем, которая описана в моей книге, дает некоторое представление о распределении сил.

В 30‐е и в начале 40‐х годов контрразведывательные акции, направленные против операций советских служб, были для ФБР делом десятым. Изучая материалы бюро, чтобы войти в курс, я был потрясен столь малой активностью ФБР в этой области. Полученные нами от советского перебежчика Виктора Кравченко в 1944 году предупреждения по поводу враждебных действий СССР и двойной игры, которую вел Сталин, стали для меня откровением. В дальнейшем на основании личного многолетнего опыта я убедился, что он был более чем прав. Все средства оказались хороши для нашего «великого союзника» времен отечественной войны и для «храброго дяди Джо» — так американская пресса любила называть Сталина, — чтобы внедряться в правительственные учреждения США и осуществлять разведку в области программы создания атомного оружия. Все, что творили русские разведчики, должно быть отнесено на счет их ловкости, но и в не меньшей степени в целом на счет их секретных служб, действительно очень компетентных. Потому НКВД — КГБ всегда было на голову выше и опережало ФБР.

Советское внедрение в американские правительственные органы началось в 30‐е годы, когда резидент московского разведцентра Гайк Овакимян сумел туда проникнуть при помощи функционера компартии Джакоба Голоса. ФБР взяло Овакимяна на крючок в 1941 году, и Министерство юстиции уже было готово выдвинуть обвинение против него, но в дело вмешался госдепартамент, благодаря чему ему было позволено вернуться в Россию. Объяснялось это тем, что на Советский Союз только что напала фашистская Германия и с политической точки зрения было признано «некорректным» выдвигать обвинения против одного из главных советских шпионов в Америке. По возвращении в Москву крупный специалист по США Овакимян возглавил подразделение, специализировавшееся на проведении антиамериканских операций. Читатель настоящего произведения встретится с Овакимяном и другими офицерами НКВД — КГБ, такими, как Василий Зарубин (он же Зубилин), Анатолий Яцков (он же Яковлев), Вильям Фишер (он же Рудольф Абель), другими советскими разведчиками, известными нашему ФБР. Читатель в равной степени узнает и об ученом-физике, работавшем в Лос-Аламосе, человеке, который наконец-то установлен и который поставлял секретную информацию Советам. Его псевдоним был Персей.

Лишь спустя несколько лет, уже после того как Лос-Аламос был нашпигован советской агентурой, я узнал об операциях, которые НКВД проводил в Америке во время войны. В 1948 году я работал вместе с блестящим дешифровальщиком по имени Мередит Гарднер, которого я снабжал необходимыми ему материалами и информацией. Я восхищался той ловкостью, с которой он расшифровывал шифры НКВД, действовавшие с 1944 до весны 1945 года. Расшифровка советских секретных посланий — это мечта любого контрразведчика, поскольку, даже если эти послания относятся к прошлому периоду, их расшифровка имеет огромное практическое значение. Наша работа позволила идентифицировать более двухсот людей, вовлеченных в советские шпионские операции […].

Расшифрованные послания позволили нам выяснить, каким образом Москва осуществляла руководство операциями в Америке, как в Москве решались вопросы методики, вербовки, и отдельные детали, связанные с определением места встречи с агентом и паролей нью-йоркских явок. Все это убеждает нас в том, что советские разведчики не действовали на свой страх и риск; они поддерживали постоянную, порой ежедневную связь со своим руководством на Лубянке. Книга Владимира Чикова, основанная на документальных материалах дела КГБ № 13676, рисует широкую картину этой деятельности и постоянного согласования между советскими агентами в Нью-Йорке и центральным аппаратом в Москве.

Вместе с тем расшифрованные сообщения, которые приводит полковник Чиков, не совсем соответствуют, как я припоминаю, тем сообщениям, которые мы читали вместе с Гарднером. В рукописи Чикова они сильно отредактированы. Телеграммы из Нью-Йорка, которые мы расшифровывали, были написаны телеграфным языком […]. Версию автора я понимаю так: Чиков решил переписать на свой манер все шифротелеграммы для того, чтобы придать им более литературный вид, или для того, чтобы не было полного сходства с оригиналами, в результате чего нами могли бы быть раскрыты другие шифры. Я тем не менее полагаю, что для большей красноречивости стоило бы сохранить стиль советских посланий: это придало бы книге больше правдивости.

После этого замечания есть смысл вновь вернуться в прошлое и благодаря книге Владимира Чикова побродить по знакомым улицам Нью-Йорка, в котором человек в длиннополом пальто оставляет на стене шпионскую метку мелом или втыкает сигнальную кнопку на скамейке в сквере, а может быть, и случайно услышать вежливое обращение к кому-то с вопросом-паролем: «Не встречались ли мы в прошлом году в Мадриде?» Узнать новые сведения о мэтре советского шпионажа Анатолии Яцкове, которого я знал как вице-консула СССР Яковлева и за которым мне приходилось даже вести наблюдение. Вновь встретиться с Моррисом и Лоной Коэн, которых я никогда лично не знал, но которые, и в этом я абсолютно уверен, осуществляли связь между полковником Рудольфом Абелем и Джулиусом и Этель Розенбергами. Узнать детали о контактах четы Коэнов с «атомным» шпионом, который, как утверждает Владимир Чиков, всегда проживал в Америке, испытывая гордость за свои подвиги в информировании русских о создании атомной бомбы, и который по-прежнему находится в тени, не будучи идентифицирован. Этого загадочного персонажа, стоящего в центре повествования, как я уже говорил, называли Персей […].

То, что кличка этого ценного для советской разведки шпиона позаимствована из греческой мифологии, само по себе небезынтересно. В посланиях КГБ, которые мы расшифровывали, встречалось много псевдонимов, взятых из того же источника. Наиболее важным из них был Гомер. Этот псевдоним присвоен британскому изменнику Дональду Маклину, члену знаменитой «кембриджской пятерки». В своей книге «Моя тайная война» другой член этой шпионской сети, Ким Филби, повествует о попытках ФБР установить Гомера. Я всегда считал, что этот раздел его книги был чем-то вроде намека, адресованного Западу, чтобы дать понять, что он передал КГБ сведения о разгадке их шифра. Следующее кодовое название, взятое из античности, было Тир — так обозначался Нью-Йорк. У меня сложилось вполне определенное мнение, что кто-то в аппарате НКВД — КГБ имел явную слабость к греческой мифологии.

Упоминая в рукописи Розенбергов, Владимир Чиков говорит о них совсем немного. Являясь полковником КГБ, он доводит до нас именно официальную версию своих секретных служб в отношении этой супружеской пары, то есть версию, в соответствии с которой спустя сорок пять лет по-прежнему не признается, что они были советскими «атомными» шпионами.

Это отрицание противоречит высказываниям Никиты Хрущева, который утверждал, что был свидетелем разговора Сталина с министром иностранных дел Молотовым, во время которого отмечалось, что Розенберги передали СССР очень ценную информацию. В равной степени оно противоречит мемуарам бывшего разведчика Павла Судоплатова, писавшего, что Овакимян завербовал Розенбергов, которые, однако, выполняли лишь второстепенную роль в качестве агентов-связников. Этот тезис опровергается и тем, что в 1995 году ЦРУ обнародовало сорок девять перехваченных советских шифротелеграмм, которые доказывают, что Розенберги были вовлечены в сферу «атомного» шпионажа. Обнародованные сообщения являются частью кипы документов, расшифрованных Мередитом Гарднером, а опубликование двух тысяч других документов той же серии предусмотрено в перспективе. С другой стороны, автор книги дает детализированный портрет четы Коэнов.

Я встречался с полковником Владимиром Чиковым в Москве. Мы совместно работали, если можно так сказать, над тремя фильмами. Я снялся в одном из них в 1990 году и высказал там собственную точку зрения о Коэнах, а также дал общее суждение о системе советского шпионажа. Это был российский документальный телефильм «Полвека тайн», в котором Владимир Чиков выступал в качестве консультанта. Отдельные кадры оттуда были использованы и при создании в 1991 году английского фильма «Странные соседи». Наконец, Чиков и я снялись в документальном фильме из трех частей под названием «Красная бомба». Этот фильм создан в США по заказу кабельного телевидения «Дискавери» в 1994 году.

Встречи с Владимиром Чиковым глубоко врезались в память. Он сердечно пожал мне руку перед входом в импозантное здание на Лубянке, пожал так, как если бы мы были давние друзья, а война между ФБР и КГБ принадлежала бы далекому прошлому. По моей просьбе он устроил посещение музея КГБ, находящегося там же, на Лубянке, что было абсолютно немыслимо еще пару лет назад. В музее я смог увидеть документы и личные вещи известных мне людей, к примеру Рудольфа Абеля.

В другой раз вместе с переводчиком мы расположились на берегу Москвы-реки. Режиссер предложил, чтобы я снял пальто, но без него мне было довольно холодно (это происходило ранней весной). Я бомбардировал Владимира Чикова вопросами, а он, как автомат, давал четкие ответы, но этот сюжет почему-то не вошел в фильм. Я также заметил, что каждый раз, когда я задавал вопрос или касался темы, болезненной для советских разведчиков, лишь недавно переживших крушение режима, все они как-то сразу ретировались, и лишь Владимир Чиков давал деликатные, иногда уклончивые ответы. Среди всех он выделялся искренним динамизмом.

В целом же что касается истории создания атомной бомбы, о которой рассказывает Чиков в своей книге, а также в отношении Персея и Коэнов, то я, как бывший сотрудник секретной службы, прежде чем убедиться в ее правдивости, хотел бы иметь побольше соответствующих доказательств и свидетельств. Я не исключаю, впрочем, и такой возможности, что среди людей, осуществлявших «Манхэттенский проект», работал еще один русский шпион, о существовании которого мы даже не подозревали. А почему бы и нет? Мы же были в курсе пяти внедрений, так почему бы не быть еще одному? Вопрос, однако, заключается в том, смогут ли теперь специалисты на основании информации, предоставленной Владимиром Чиковым, установить, кем же в действительности был Персей?

С уверенностью можно лишь утверждать, что Леонтина Коэн была, скорее всего, связником у Персея, а не у Клауса Фукса. Когда российская бригада снимала меня в Альбукерке для фильма «Полвека тайн», зашел разговор о существовании связки Коэн — Фукс, которое я оспаривал. И сейчас, после прочтения рукописи Владимира Чикова, я вижу, что эта связка действительно не осуществлялась. Тем не менее я считаю, что Коэны были связниками между полковником Абелем и Розенбергами, после того как их прежний руководитель Яцков покинул Америку в 1946 году. В связи с этим я нахожу весьма любопытным и тот факт, что Юрия Соколова (Клода) срочно направили на связь с Коэнами в июне 1950 года, чтобы передать им указания Центра о необходимости срочно покинуть США, поскольку именно в этот момент Розенберги уже были арестованы. Об этом случае Юрий Соколов сам рассказал мне в Москве, причем буквально в тех же выражениях, которые Владимир Чиков употребляет в своем произведении. Я спросил тогда Соколова, почему же для этой миссии не был направлен Абель, но он ничего мне на это не ответил. Это одна из маленьких загадок того времени, возможно, когда-то эта история и будет пересказана с большими подробностями, нежели сейчас.

Автор книги прослеживает дальнейший путь Коэнов после их бегства в Москву, перекидывает мостик между их прежней деятельностью в Америке в связке с Персеем и Абелем и их работой в Великобритании с Гордоном Лонсдейлом. Вторая часть их многолетней деятельности на ниве шпионажа связана с Портлендской операцией, в результате которой секретные сведения о методах подводного обнаружения были сначала похищены с королевской военно-морской базы, а затем сфотографированы, переведены на микрофильмы и переправлены в Москву. Эта операция была затронута британской прессой после ареста и судебного процесса над Коэнами и Лонсдейлом в 1961 году, а также в книгах, посвященных этому делу. Здесь, однако, Чиков несколько приоткрывает завесу над отдельными фактами, что придает истории некоторую экспрессию и жизненность. Даются, в частности, многочисленные детали о знаменитом «шпионском коттедже» в лондонском предместье Руислип, где проживали Коэны, носившие в то время фамилию Крогеров.

В последней части книги вновь появляются Коэны — Крогеры, чтобы повести разговор уже от первого лица. Проинтервьюированные в 1989 году, они вспоминают о прошлых годах, о своей любви к коммунизму и Советскому Союзу, что в равной степени воодушевляло и Розенбергов, которые предпочли умереть, чем раскрыть известные им сведения. Их вера была столь искренней, что я просто был не в силах их ненавидеть, как я ненавидел Кима Филби, который одно время был моим визави в штаб-квартире ФБР.

В словах Коэнов — Крогеров, высказанных в конце книги, я обнаружил в буквальном смысле слова много патетики […]. Так или иначе, я испытал немалое удовлетворение от того, что, прожив в стране достаточно долго, они сами увидели, как Россия постепенно освобождается от коммунизма и советской системы, которую они обожествляли и которой служили. Некоторым утешением для меня является то, что их жизнь в Москве после девяти лет, проведенных в британских тюрьмах, была далеко не счастливой, а они сами конечно же испытывали ностальгию по Америке, по стране, которую сами же хотели уничтожить.

Мы верно определили свой жизненный путь