© Богданова И.А., текст, 2022

© Издательство Сибирская Благозвонница, оформление, 2022

Богатейший купец Афиноген Порфирьевич Беловодов умирал и отчётливо понимал, что умирает. В распахнутые настежь окна мёл снег, гуляя по спальне, сквозняк перебирал подзор на кровати и теребил ширинки[1]на божницах[2], шитые рукой жены-покойницы. Лампады давно погасли, лишь одна, у старинного семейного образа Богоматери, скупо чадила тонкой серой струйкой дыма.

Несмотря на трескучий мороз, закрывать окна Афиноген Порфирьевич не дозволял — задыхался, а так хоть маленько, да схватывал губами глоток ледяного воздуха с вольной волюшки. Эх, в сани бы сейчас, накрыть ноги медвежьей полостью да рвануть по первопутку на ярмарку, чувствуя, как в крови молодая горячая силушка перемалывает хворобу. Да уж не бывать по сему — отбегался Афиногенушка на веки вечные.

Иногда, впадая в короткое забытьё, он видел себя под венцом, рука об руку с новобрачной супружницей Агафьей, испуганной и боязливой. Ну, а как иначе? Девку он взял строгого воспитания, она, почитай, кроме отца да братьев, других мужчин и не видела, а тут сразу муж, да ещё такой лихой, что одним взглядом мог на девичьих щеках румянец зажечь. И певчие на хорах тогда пели по-особенному сладостно и торжественно, ровно спустившиеся с небеси Ангелы Господни. Почему-то запомнились бородавка на щеке у дьячка и то, как кланялся до земли нищий на паперти в ожидании щедрого подаяния.

— Пряники, пряники раздавайте! — с весёлой удалью кричала сваха и бросала под ноги молодым горсти пшеницы — на богатую и чадородную жизнь, что пролетела полуденным ветерком по верхушкам соснового бора, купленного аккурат перед болезнью.

В изголовье кровати переминался отец Мелхиседек, призванный для последнего причастия, а напротив стояла единственная наследница Марфуша, и он как мог оттягивал смерть ради того, чтоб успеть дать дочери последний отцовский наказ. Готовясь отлететь к Богу, душа напоследок молотом стучала в рёбра и кровью клокотала в воспалённом горле, мешая молвить слова напутствия.

Афиноген Порфирьевич шевельнулся, и Марфуша жадно кинулась к кровати, рухнула на колени и припала губами к холодеющим пальцам, словно хотела согреть их своим дыханием.

— Тятенька, молю, не умирайте. Как я без вас? Убогая, беззащитная.

Хоть и уходили силы у Афиногена Порфирьевича, а на последнюю слезу хватило. Она покатилась по щеке и капнула на бороду с густой сединой посреди иссиня-чёрных волос.

«Экая борода у тебя, Афиноген Порфирьевич, — с уважением говорил управляющий Коломыйкин. — Ровно радость и горе напополам разложены: то чёрная полоса, то белая».

Сейчас Коломыйкин стоял позади Марфуши и комкал в руках поля фетровой шляпы-котелка.

Афиноген Порфирьевич поднял веки и обвёл взглядом лица собравшихся у его смертного одра.

«Рождаемся со слезами и умираем со слезами…» — мелькнула оборванная мысль, потому что разум оставался ясным, как протёртое стекло из его любимого детища — стекольной мануфактуры. Рука Афиногена Порфирьевича легла на голову Марфуши.

— Марфа, ты должна… — Голос Афиногена Порфирьевича сорвался, и он испугался, что не скажет о том, о чём мучительно думал сквозь горячку.

— Что, тятенька? Я всё выполню, что вы прикажете.

— Марфа, поклянись Богом, что никогда не выйдешь замуж и уедешь из города. Управляющий покажет, где твоё новое имение, там и живи, сколь тебе отпущено.

В глазах потемнело, словно на небо взошла грозовая туча и укрыла солнце.

Марфу на миг заслонила крупная фигура отца Мелхиседека с крестом в руках, и Афиноген Порфирьевич понял, что его времечко истекло каплями в песок вечности.

— Поклянись, Марфа, дай умереть спокойно.

Падая в мягкую блаженную тьму, Афиноген Порфирьевич уловил отчаянный дочкин плач, волной прошедший над его телом:

— Клянусь, тятенька, клянусь, воля ваша!

Молодой человек несколько минут понаблюдал за сотрудниками службы контроля на входе в метро и шагнул к рамке металлодетектора. Перед тем как пройти сквозь рамку, он облизал губы, мысленно воззвав к высшим силам. Кровь грохотала в ушах короткими упругими толчками. На случай, если сейчас раздастся истошный писк детектора, у него был предусмотрен особый план, но прибор промолчал. Пронесло!

Он опустил жетон в прорезь турникета. Отрезая путь к отступлению, рычаг повернулся и пропустил его вперёд, в гулкое эхо уходящего поезда. Мозг чётко фиксировал происходящее, не упуская ни единой детали. Он машинально запомнил двух охранников около банкомата, уборщицу с неповоротливым агрегатом, оставляющим после себя влажную дорожку чистого пола, дежурную по станции в форменном кителе и узкой юбке. Ему казалось, что все они смотрят прямо на него и точно знают, зачем он спустился в метро. Теперь главное — не дрогнуть и не выдать себя. Осталось пройти несколько шагов до эскалатора, и тугой узел напряжения внутри живота распустится и даст спокойно вздохнуть.

Народу на станции было немного, и он пожалел, что поторопился. Стоило пару часов подождать часа пик, который заполнил бы до отказа вестибюль и электрички. Засунув руки в карманы, он слегка поёжился от нервного возбуждения, зябким холодком растекающегося по позвоночнику.

Чувство напряжения было сродни выпитым подряд нескольким чашкам крепчайшего кофе. Он пил его сегодня утром, растягивая удовольствие от капли до капли, — чёрный, сладкий, почти кипящий. За окном пятиэтажки, набухая весенними соками, мотались ветки старого тополя. Удивительно, но петербургская погода расщедрилась на толику солнца. Он ненавидел этот тоскливый город с мертвенным светом серого неба, влажным ветром с Невы и вечной суетой людской толпы. Шум настигал везде, даже в тихом спальном районе, где он снимал квартиру у толстой неопрятной хозяйки с отвисшими щеками пьяницы. Чтобы пройти к подъезду, приходилось огибать ряд легковушек, припаркованных вплотную к тротуару. Машины и их хозяев он тоже ненавидел тяжёлой удушающей ненавистью.

Он представил себе двор южного города, расчерченный по асфальту тенями от пышной зелени. На миг показалось, что в лицо дохнуло запахом цветущего миндаля и сухим ветром с гор, перемешанным с ароматом свежих лепёшек из бабушкиной печи. Бабулины добрые руки гладили его по голове, по плечам, и он старался расправить их пошире, чтоб походить на настоящего мужчину, защитника и добытчика. Это было давно, в той, другой жизни, которая с минуты на минуту расколется надвое. Ожидание, словно болезнь, вытягивало из него силы и нервы.

Перед выходом из дома он очень долго одевался, то и дело поглядывая на себя в узкое зеркало около двери. Худощавый молодой человек в зазеркалье выглядел слишком бледным — так не годится. Нельзя допустить, чтобы на него обратили внимание: слишком многое поставлено на кон. Привычным движением он поправил очки, осторожно повел плечами с тяжёлым рюкзаком и стиснул ручку спортивной сумки, грузно оттянувшую руку вниз.

— Инес, ты не представляешь, какую новость я принёс тебе в клювике!

Олег любил называть её на испанский манер. Если кому-нибудь другому Инна не позволила бы шутку со своим именем, то Олегу прощалось всё.

Он улыбнулся, и эта улыбка погрузила её в тёплую волну нежности.

— И что за новость?

Он выудил из-за спины букетик фиалок:

— Во-первых, я тебя люблю.

Она засмеялась:

— Ну, это уже не новость.

Олег покаянно вздохнул:

— Согласен. А во-вторых, мы с тобой летим в отпуск. Угадай куда?

— Турция?

Олег шутливо нахмурил брови:

— Фу, какая пошлость. Я могу позволить кое-что лучше. — Он сделал паузу, во время которой привлёк Инну за плечи к себе и шепнул в самое ухо: — Я забронировал отель на Мальдивах! Представь: лазурное море, отдельный домик на сваях с собственным бассейном и любезный официант, который сервирует завтрак на плавучем столике прямо на воде.

— О, Олег! — Инна посмотрела на него с обожанием, не в силах придать себе беспристрастный вид хотя бы ради приличия.

Олег улыбнулся и одобрительно скользнул глазами по её лицу.

— Ты же знаешь, я люблю всё самое лучшее.

Инна засмеялась:

— Я тоже. Недаром я выбрала именно тебя.

Они шли по Садовой улице, купающейся в мареве весенней оттепели. Петербург медленно оттаивал от долгой зимы. В сквере у Суворовского училища неистово драли горло вороны, такие же чёрные, как остатки городского снега на обочине дороги. Потоки влажного ветра приятно холодили щёки и покрывали губы лёгкими поцелуями. Успев вдоволь озарить город, солнце медленно покидало зенит, оставляя на стенах домов следы своих тёплых ладоней. Если бы не людской поток, то подсвеченные солнцем арки Апраксина двора выглядели бы театральными декорациями в грандиозном спектакле «Тайны Апраксина двора», в простонародье называемого Апрашкой.

Огромный торговый двор внутри снискал себе недобрую славу ещё в первые годы после перестройки: по городу то и дело вспыхивали слухи то о перестрелках, то о бандитских группировках, то о груде трупов, которые вывозят под покровом ночи в неизвестном направлении. Постепенно обветшалые ларьки внутри Апраксина двора сменились на лёгкие павильоны из стекла и стали, рынок стал более цивилизованным, но славы своей не утратил, крепко держа пальму первенства «Бандитского Петербурга».

Олег тронул свою спутницу за руку:

— Инес, ты сегодня на машине?

Она остановилась:

— Нет, я взяла такси. Не хотелось искать парковку по пробкам. А ты?

Он покаянно опустил голову:

— И я на такси. Но совершенно по другой причине.

Инна резко вскинула голову:

— Опять лихачил, и тебя лишили прав?

Пару месяцев назад она оказалась свидетельницей инцидента, когда Олега остановил гаишник за пересечение двойной сплошной. Позже он признался, что с трудом удалось выцарапать права назад. Сама Инна ездила очень осторожно.

Олег горячо запротестовал:

— Ничего подобного. Отогнал машину на техобслуживание. И знаешь, у меня появилась идея! Давай проедем пару остановок на метро. Так сказать, в целях общего развития, а потом вызовем такси. Ты когда в последний раз ездила на метро?

Припоминая, Инна сдвинула брови, и Олег тотчас кончиком пальца разгладил складку на её переносице:

— Не хмурься, тебе не идёт.

Она тряхнула головой:

— Я была в метро года два назад, перед тем как купила машину.

— Вот! — Олег победно хмыкнул. — А я не ездил на метро примерно лет семь. — Он немного подумал. — Я в школе волочился за одной девочкой, она ездила на метро, а поэтому мне приходилось изображать, что нам по пути.

Инна с любопытством взглянула на Олега снизу вверх. Она любила смотреть на него вот так — искоса, невзначай, чтобы снова и снова с замиранием сердца понять, что теперь он принадлежит только ей одной, и никому больше.

— И куда делась та девочка?

— На первом курсе института она вышла замуж и стала толстой сварливой тётенькой, так что тебе не о чем волноваться.

Инна пожала плечами:

— Веришь, я совершенно не волнуюсь, даже если бы ты ухаживал за целым курсом института.

Она и вправду не волновалась. К чему глупая ревность, если Олег с неё глаз не сводит и засыпает подарками?

В его глазах блеснуло лукавство.

— И правильно делаешь. Я верен тебе, как секретный код банковской ячейки.

— Интересное сравнение.

Они дружно рассмеялись, привлекая к себе внимание прохожих. Инне нравилось, что на них смотрят: красивая пара в дорогой модной одежде, с отсутствием тягостной озабоченности на лицах. Бедность, неустроенность и разочарование были придуманы для других, а им уготована долгая благополучная жизнь людей из хороших семей с прекрасным образованием. Иначе и быть не должно!

Идущая навстречу девушка оценивающе взглянула на Олега. Он был высоким, стройным, с немного тяжеловесным подбородком, который придавал ему мужественности. Инна демонстративно взяла его под руку, утверждая своё право единственной и неповторимой.

Олег так давно не ездил в метро, что на несколько мгновений растерялся от духоты и скученности. Плюс ко всему он успел забыть, что для прохода требуется купить жетон и опустить его в дурацкую прорезь турникета.

Когда он родился, отец уже заработал первый миллион, и их семью возил угрюмый шофёр Илья с пиратской рожей и огромными ручищами молотобойца, поэтому в метро Олег в первый раз побывал лет в двенадцать, с гувернанткой Кариной Леонидовной. Именно Карина возила его на экскурсии и знакомила со станциями метро, взахлёб рассказывая об архитектуре подземных замков со стучащими поездами и рельсами под электрическим током. Но однажды на эскалаторе Олег зазевался, и подошву его кроссовки зажевала гребёнка бегущей лестницы. После инцидента Карину сразу уволили, и «выходы в народ», как мать называла их экскурсии, прекратились. А потом родители подарили ему на восемнадцатилетие машину…

— Ну, Марфа Афиногеновна, пора. Поехали с Богом, в час добрый да во святой.

С тех пор как умер батюшка, управляющий Коломыйкин величал её только по имени-отчеству и всем дворовым велел не вздумать по старой памяти назвать её барышней или, упаси Бог, Марфенькой. Она теперь всему отцовскому богатству голова, ей почёт и уважение как купчихе первой гильдии. Сам Коломыйкин был назначен батюшкой душеприказчиком, крепко держа в руках бразды правления имуществом движимым и недвижимым. Из всего богатства своей Марфа считала лишь резвую лошадку Зорьку, запряжённую в рессорный экипаж английской работы.

Зорьку тятя купил на большой ярмарке, чтоб угодить дочери к шестнадцатилетию. Каурая тонконогая лошадка была так хороша, что нянька Лукинична не удержалась от восторга:

— Ай да красавица! Такую да в приданое — цены не будет! — Под суровым взглядом Афиногена Порфирьевича нянька осеклась, ровно жжёный блин со сковороды проглотила, потому что в доме Беловодовых о приданом не упоминают, точно так же, как в доме больного не принято говорить о покойниках. Хотя женихов вокруг Беловодовых крутилось можно зерновой лопатой грести (а то как же при таком-то богачестве!), Марфа с малолетства знала, что замужем ей не бывать, потому как сватаются к ней только ради приданого.

— Никому тебя не отдам, убогую. На беловодовскую казну охотников много, но только тебе с таким мужем не жизнь: капитал промотает, тебя в камору замкнёт, а сам с какой-нибудь бабой жировать будет на мои кровные денежки. Запомни, Марфушка: помру — всё тебе оставлю, Коломыйкин приглядит за порядком не хуже цепного пса. Ты его не обижай, он верный мужик, ты за ним как за каменной стеной будешь, — много раз говаривал тятя, тяжёлой рукой оглаживая дочь по голове.

Пальцы у тяти были толстые, тёплые и слабо пахли душистым мылом, что варили на собственной мыловарне. Работницы заворачивали каждый брусочек в вощёную бумагу, перевязывали красной ниткой и клеили тиснёную печать в знак отменного качества.

Кроме мыловарни, купец Беловодов владел стекольным заводиком, который выпускал стаканы и бутылки мутного зеленоватого стекла. Маленькая Марфушка любила играть оплавленными стёклышками, похожими на подтаявший лёд. Наезжая с проверкой на завод, тятя обязательно набирал для неё гостинцев, а однажды привёз стеклянного петуха с красной бородкой и пёстрыми крыльями. Упакованный в деревянную стружку петух загодя отправился в новый загородный дом, туда, куда сейчас ехала и она сама.

Когда в жизни происходит нечто страшное, кажется, что хуже быть уже не может. Оказывается — может. То, что взрыв в петербургском метро, из которого она вышла с одной царапиной на брови и рваной курткой, переломил судьбу пополам, Инна осознала после того, как целый день не могла дозвониться до Олега. Его телефон упорно находился вне зоны действия. С одной стороны, грызла обида, что жених не интересуется её состоянием, а с другой — нарастала тревога, вскоре заполонившая собой все мысли и чувства.

Трясущимися руками она заправляла кофеварку, но кофе выпить забывала. Выливала его в раковину и снова засыпала зёрна в кофемолку. Телевизор и интернет безостановочно транслировали новости о взрыве на перегоне у станции «Технологический институт». Комментаторы наперебой рассказывали о количестве погибших и раненых, обсуждали предположительного террориста — интеллигентного молодого человека в очках и с рюкзачком за плечами. Вновь окунаться в прошедший день представлялось невыносимым. Хотелось заснуть, провалиться в освежающий сон и проснуться в позавчерашнем дне, бодрой и отдохнувшей. Но стоило закрыть глаза, как мысли резво бежали вниз по эскалатору и приводили на платформу метро к той самой старухе, что своим недовольством спасла жизни им с Олегом.

Телефон будущей свекрови тоже молчал. Ближайший друг Олега — Павел Лукьянов — невнятно ответил, что Олежка, наверно, ещё не отошёл от шока, потому что в конторе его нет и сегодня не ожидается. Инне казалось, что тревога смотрит на неё из всех углов и злобно скалит зубы. Воображение рисовало вытянутую морду горгульи с острыми клыками и прищуренными глазами хищника в ожидании жертвы. Некстати вспомнилось, что проездом по Испании она однажды сфотографировалась в обнимку с горгульей. «Говорят, фотографироваться с нечистью — плохая примета», — написала в ответ подруга, когда Инна сбросила ей в сообщение забавный снимок. Тогда она не придала значения словам Наташи, но сейчас почему-то вспомнилось. Это произошло год назад в Барселоне, ещё до знакомства с Олегом. Она стояла в толпе туристов и делала вид, что не замечает пристального взгляда высокого иностранца в мятой панаме. Он оторвался от группы англичан во главе с гидом и встал рядом с ней.

— Красиво, правда?

Не отвечая, Инна пожала плечами.

Он не отставал:

— Вы в первый раз в Барселоне?

Его голос звучал со спокойным дружелюбием, и Инна удостоила его взглядом:

— В первый, а вы?

— Я тоже в первый.

— Питер, не отставай! — закричали ему из группы.

Питер досадливо отмахнулся рукой:

— Идите, я догоню. — Он переступил с ноги на ногу и застенчиво улыбнулся: — Вы откуда?

— Из России.

— О, Достоевский, Чайковский, балет.

«Ещё скажи матрёшка и балалайка», — мысленно довершила Инна. Но англичанин не стал продолжать ассоциативную цепочку, а внезапно предложил:

— Давайте я вас сфотографирую. Вы будете прекрасно смотреться в обнимку с горгульей.

И дёрнула же нечистая согласиться! Лихорадочно пролистав фотоальбом в смартфоне, Инна удалила снимок и несколько минут сидела в оцепенении, бездумно уставившись в пространство по ту сторону окна.

Её дом с просторной трёхкомнатной квартирой считался элитным, зато напротив, границей между двумя мирами, располагалась унылая серая панелька с обшарпанными стенами. Женщина на балконе спокойно развешивала бельё, и Инна подумала, что легко поменялась бы с той квартирами, лишь бы рассеялась тягучая неизвестность, которая высасывает силы и нервы. Стискивая кулаки, она кругами бродила по квартире, то и дело загадывая: «Он позвонит, когда я сделаю сто шагов». «Он позвонит, если под окном проедут десять синих машин».

Шаги отсчитывались, машины проезжали, а телефон мёртво темнел потухшим экраном.

Смартфон ожил ближе к семи вечера. Звонил Павел, друг Олега. У Инны внезапно пересохло во рту, и она едва смогла вымолвить короткое «да».

— Инна, я даже не знаю, как сказать. — Голос Павла звучал с пугающей стёртостью речи.

Инна замерла, и динамик донёс судорожный вздох Павла, словно он бежал стометровку.

— Инна, Олег погиб. Несчастный случай.

Инна стиснула телефон в руке:

— Не может быть! Это какое-то недоразумение!

Сказанное не укладывалась в голове, и она по инерции спорила, убеждая Павла, что он ошибся.

Он долго молчал:

— И ещё одно. Ты на Олегову маму не обижайся, у неё сейчас весь мир рухнул, так что пойми правильно. — Он мямлил, тянул время и наконец выдал суть: — Марина Евгеньевна поручила мне передать, чтоб ты не появлялась и не звонила. Она не хочет тебя видеть.

Ах, вот в чём дело! Инна отключила телефон и зло скривила губы. Теперь всё понятно. Олег, конечно, жив-здоров. Под предлогом психологической реабилитации жениху ограничили связь или отправили его за границу, а невесте сказали, что умер, чтобы отвязаться ради более удачной партии. Обычное дело, если судить по книгам или телесериалам. Надо поехать домой к Олегу и расставить точки над «i».

Она сгребла с вешалки куртку, вспомнила, что целый день пробродила по квартире в пижаме, спешно переоделась в то, что попало под руку, и открыла приложение для вызова таксомотора.

— Вы слышали про взрывы в метро? Ужас! По радио сказали, что у них уже есть подозреваемый. Вы не против, если я прибавлю громкость?

Таксист разговаривал без перерыва. Его болтовня хотя и раздражала, но перебивала страшные мысли об Олеге, от которых делалось худо до тошноты. Из Купчино до Васильевского острова по пробкам ехать около часа.

На площади Труда взгляд зацепился за арку Новой Голландии, сумрачно и таинственно повисшую над водой Адмиралтейского канала. В детстве Инна представляла, что внутри находится сказочное королевство, куда нет доступа посторонним. Сейчас там общественное пространство с зимним катком, ресторанами, кафе и уютными скамейками, где хорошо сидеть вдвоём и любоваться танцем снежинок в свете ночных фонарей. В выходные в Новой Голландии так много народу, что машину приходится парковать за несколько кварталов.

С Благовещенского моста, сквозь кружево чугунного ограждения, открывалась перспектива Невы с тёмной весенней водой, в которой золотыми бликами отражались купола огромной церкви Успения Пресвятой Богородицы. По мере приближения к точке назначения Инна всё крепче и крепче сжимала кулаки, пока не поняла, что не может разогнуть пальцы.

Четырёхэтажный дом старой постройки, где жил Олег, слабо отсвечивал розовым светом закатных лучей. Снег везде сошёл, и будущие клумбы влажно топорщились оттаявшей землёй. Весной здесь высаживали алые гроздья гераней в окаймлении нежной зелени травяного бордюра. Собственную придомовую территорию перегораживал шлагбаум, чётко обозначавший статус элитной недвижимости в самом дорогом районе города.

У подъезда Олега стоял Павел и курил. В коротком пальто с небрежно накрученным на воротник длинным шарфом он выглядел бы записным щёголем, если бы не озабоченное выражение лица с усталым потухшим взглядом.

— Ты всё-таки приехала?

Инна посмотрела ему прямо в глаза:

— Да, приехала, потому что я тебе не верю. Олег спасся во время взрыва не для того, чтобы умереть. И если его мать думает, что своим обманом может разлучить нас, то она ошибается. Мы любим друг друга и будем вместе!

Олег покрутил сигарету в пальцах:

— Похороны в пятницу в двенадцать дня в крематории.

Небо обрушилось на голову и плечи, белой спиралью закрутив дома, деревья с голыми ветками, окна с бликами электрического света. Чтобы не упасть, Инна двумя руками схватилась за Павла и повисла на нем всей тяжестью тела. Дышать, надо дышать. Глубоко и ровно. Она несколько раз жадно схватила ртом воздух.

— Как он погиб?

Павел отбросил сигарету в сторону и хрипло ответил:

— Утонул.

Слова поразили своей нелепостью.

— Утонул? Как? Где?

Она не слышала своего голоса, но оказалось, что её горло в состоянии воспроизводить связные звуки.

Павел пожал плечами:

— Ужасная трагедия. Не хотел тебе говорить, но всё равно кто-нибудь проболтается. — Он поёжился, натягивая шарф на подбородок. — Олег уехал отмечать своё спасение на дачу, похоже, хлебнул лишнего и пошёл купаться в бассейн. Наверно, поскользнулся и ударился затылком о плиточный пол. Ну, а дальше… — Он крепко взял её за локоть и подвёл к машине. — Садись, я отвезу тебя домой, здесь тебе делать нечего.

Как бы ни противилась мать Олега, Инна приехала в крематорий ровно к полудню и всю церемонию каменно простояла позади всех, не проронив ни единой слезинки. Слёзы закончились сразу, едва смерть Олега окончательно поставила жирную точку на её неудавшейся судьбе. Ей казалось удивительным, что город продолжает жить своей жизнью, что люди смеются, на детской площадке играют дети, что певцы поют, что в квартире наверху собралась шумная вечеринка, а кто-то весело и беспечно пытается отбивать чечётку по гулкому ламинату. Без Олега окружающее представлялось бессмысленным, словно она шла по безводной пустыне, а с каждым шагом горизонт отодвигался всё дальше и дальше, пока окончательно не пропал в мареве пыльной бури.

Инна видела, что мать Олега её заметила, но не подала виду и сразу кинулась поправлять ленты на траурном венке.

Самой Инне было, в сущности, безразлично, кто и что о ней подумает. Гроб не открывали. Лакированный ящик с золочёным позументом стоял на возвышении, укрытый грудой цветов. Распорядитель церемонии с фальшиво-скорбной миной произносил длинную монотонную речь о том, каким замечательным человеком был покойный и сколько он мог бы претворить планов, если бы жестокая смерть не оборвала его жизнь на взлёте.

Стоящая впереди девушка шёпотом жаловалась подруге, что ей жмут туфли. Пожилой дядечка справа исподтишка положил в рот пластинку жвачки и активно задвигал челюстями. Жена пробурчала ему что-то сердитое, но он отмахнулся от неё как от назойливой мухи.

Инна боком выскользнула из зала и опустилась на скамейку в закутке за колонной. То, что лежало в гробу, за дверью зала уже не являлось её женихом с тёплыми руками и волной пшеничных волос надо лбом. Скоро его лёгкое дыхание вместе с копотью дыма улетит в небытие и без следа растает в весеннем воздухе.

Обстановка в крематории походила на ту, что бывает во Дворце бракосочетания. Толпы людей с цветами, негромкие разговоры. Двери зала открываются.

— Приглашаются Беловы. Прошу не задерживаться.

Церемония, музыка, выход в другой коридор. Двери снова открываются.

— Приглашаются Ивановы…

Отличие было лишь в тёмной одежде и безнадежных взглядах близких родственников. Но и на свадьбах так бывает.

Прикрыв глаза, Инна попыталась вспомнить лицо Олега, когда он делал ей предложение, и машинально покрутила на пальце помолвочное кольцо с бриллиантом из Амстердама. Олег сердился, если она забывала его надевать.

— Зая, ты пойдёшь на поминки? — вклинился в размышления высокий женский голос с мягкой протяжной интонацией южнорусского диалекта.

— Нет, мне надо на работу, — отозвалась та, которую назвали Заей. — А ты? Ты ведь Олегу вроде бы родственница.

Высокий голос фыркнул:

— Им бедные родственники из провинции не нужны. Кстати, ты видела Олегову невесту? Такая стройная блондиночка в тёмно-синем платье? Она у двери стояла. Вроде бы Инна. Олег мне недавно фото присылал, где они вдвоём в обнимочку.

— Не обратила внимания. Я вообще не люблю всякие похороны. И сейчас не пошла бы, если бы мама не заставила. Если помнишь, они с Мариной Евгеньевной давние подруги. — Женщина сделала паузу. — Я и не знала, что у Олега была невеста.

«Была… Именно что была», — с горечью подумала Инна, боясь пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия.

— Олежка, видать, к этой Инне сильно прикипел, — сказала первая женщина после непродолжительного молчания. — Он обычно матери никогда не возражал, а тут пошёл наперекор. Мать ему давно другую невесту приискала с папой-миллионером, чтоб, значит, слить капиталы. А Олег ни в какую. Он мне звонил поздравить с Восьмым марта и жаловался, что родители поедом едят из-за свадьбы. — Она всхлипнула. — Ужасная, нелепая смерть.

— Я слышала, Олег на радостях, что остался жив после взрыва в метро, напился в стельку. Говорят, пустые бутылки по всей даче валялись, — вставила Зая. — Представляешь, уцелеть в теракте и… — Она оборвала речь и вздохнула. — Знаешь, я когда услышала об Олеге, то сразу подумала, что ему бумеранг прилетел.

— Ты имеешь в виду ту девушку? Она выжила? — быстро спросила первая женщина.

Зая ответила после шуршания целлофана. Наверное, доставала бумажный носовой платок.

— Выжила, но осталась инвалидом. Божия мельница мелет медленно, но верно.

Какой ещё случай? Какая девушка? Разговор двух незнакомок принял столь неожиданный оборот, что Инна подалась вперёд, боясь пропустить хоть слово. Но женщины прекратили разговор. Высунувшись из своего убежища, она увидела две удаляющиеся фигуры и, не отдавая отчёта в своих действиях, побежала за ними.

Народу в вестибюле набралось порядочно. Цветы, слёзы, тихие разговоры, тёмная одежда и запах — отвратительный цветочный запах, забивающий ноздри.

Она догнала женщин по дороге к автобусной остановке:

— Пожалуйста! Стойте! Подождите! — Остановившись, женщины посмотрели на неё с изумлением. Девушка перевела дух:

— Я Инна, невеста Олега. — Она смешалась. — Была невестой. Вы только что говорили обо мне. И об Олеге. — Одна из женщин, высокая, с роскошными рыжими волосами, смотрела непроницаемо, а другая — плотная и черноглазая — покраснела. — Я не подслушивала, просто случайно оказалась рядом, — стала оправдываться Инна.

— И что вы хотите?

Судя по голосу, черноглазая оказалась Заей.

Инна посмотрела ей в глаза:

— Объясните мне, что за случай вы упоминали. Мне очень важно знать всё об Олеге.

Она и сама не смогла бы сформулировать, зачем спрашивает, но точно чувствовала необходимость собрать любую крупицу памяти о женихе.

Женщины переглянулись. После короткой заминки ответила рыжеволосая:

— Ну что ж. Не вижу необходимости скрывать, хотя о покойниках плохо говорить не принято.

Лёгким движением она откинула со лба прядь волос и скользнула взглядом по рядам бетонных колумбариев с замурованными урнами. Весенний ветер трепал лепестки искусственных цветов около именных табличек. В кронах деревьев драли глотки вороны.

— Пожалуйста, — напомнила о себе Инна.

Рыжеволосая наклонила голову набок и медленно произнесла:

— Пару лет назад Олег на переходе сбил девушку. Она получила множественные травмы и долго находилась между жизнью и смертью.

Она замолчала, давая Инне время осмыслить сказанное.

— Но ведь Олега не посадили, у него нет судимости, — возразила Инна, — значит, он не виноват.

— Он был виноват, — резко отозвалась Зая. — Мы все знали, что он виноват. Но родители дали взятку или с кем-то договорились, и Олега признали невиновным.

Обрушившаяся на голову новость застала Инну врасплох. Она по-бабьи прикоснулась ладонью к щеке и сбивчиво спросила:

— А где сейчас эта девушка? Как её зовут?

— Больше мы ничего не знаем, — ответила за двоих Зая. — Мы и так сказали тебе слишком много.

Небеса всё-таки решили заплакать, и серые тучи над крематорием разразились мелким холодным дождём. Женщины ушли на остановку, а Инна достала телефон и вызвала такси, потому что никакая сила не заставила бы её вновь спуститься в метро.

С силой жахнула входная дверь, и по длинному коридору раздался топот копыт соседки. У соседки, конечно, были ноги, но громыхала она гораздо крепче лошадей в крытом манеже на ипподроме. Правда, сама Анфиса теперь тоже ходит шумно, потому что одна нога короче другой, и как ни старайся ступать ровно, нет-нет да стукнешь подошвой о пол. В кроссовку она вложила ортопедическую стельку, но на вторую стельку в тапки денег не хватило, а не будешь же дома ходить в уличной обуви. Вот и приходится хромать в полторы ноги до кухни в дальнем конце огромной коммунальной квартиры.

Сквозь чисто вымытое стекло в комнату заползал туманный весенний вечер. На противоположной стороне улицы мягко светились квадраты окон, за которыми размытыми силуэтами мелькали тени.

Анфиса подумала, что пора попить чаю на ужин, но не хотелось идти в кухню, поэтому она разломила сушку и снова взялась за книгу. Телевизора она не имела, шариться в интернете считала бесполезным занятием, зато книг в съёмной комнате оказались целые груды.

Анфиса подумала, что про книгу нельзя сказать «вещь» или «предмет». Книга — это нечто особое, волшебное, то, что имеет власть силой слова изменять ход мысли или даже саму жизнь. Казалось бы, ничего хитрого: бумага, буквы, слоги, а начинаешь читать — и понимаешь, что душа умеет перемещаться в пространстве и во времени.

— Это всё на выброс, — сказала хозяйка при сдаче комнаты. Она указала на стопки книг, перевязанных бечёвкой. — Будет время, вытащи на помойку. Остались от старого хозяина. Здесь какой-то одинокий старичок жил, вот и захламил жилплощадь.

— Конечно, выброшу, — горячо пообещала Анфиса, жадно скользнув взглядом по пыльным корешкам. Само собой, выбрасывать книги она не собиралась и сразу же посчитала их даром судьбы за пережитое в последний год.

Съёмная комната была малюсенькой, всего десять метров, зато арендная плата невысокая. Благодаря тому что хозяйка не драла три шкуры, стояла очередь из желающих жить в клоповнике, представляющем собой кишку коридора с дверями по обе стороны, один туалет на девятерых жильцов и огромную полутёмную кухню с тремя газовыми плитами и ржавой раковиной. Анфиса считала, что ей повезло заполучить комнату, — пусть удобства минимальные, но зато неподалёку шумный Невский проспект, станция метро «Чернышевская», Таврический сад и тихие узкие улочки с восхитительными названиями: Кавалергардская, Захарьевская, Фурштатская, Потёмкинская, Очаковская…

Если пройти от дома чуть подальше, то в перспективе Шпалерной улицы застывшей музыкой вырастет бело-голубой Смольный собор, глядя на который Анфисе всегда хотелось восторженно заплакать от безупречности и выверенности его линий, достигающих полной гармонии с петербургским небом.

За стеной внезапно раздались истошные вопли нескольких мужских голосов. Анфиса вздохнула. Сосед обожал включать телевизор на полную громкость и смотреть политические ток-шоу, где участники передач почему-то всегда орали громче, чем торговки на базаре. Приплачивают им за крик, что ли?

Заданный самой себе вопрос повис в воздухе, растворяясь в понимании, что любая убогая коммунальная обстановка в сто раз лучше, чем отдельная квартира матери, где она третья лишняя. Здесь, в коммуналке, на своих, пусть и арендованных, квадратных метрах нет ни отчима с пивным животом и наглыми глазами, ни заискивающего тона матери, постоянно извиняющейся перед отчимом за крохотную хрущёвку и за «хвост» в виде взрослой дочери, которая никак не съедет, чтобы жить самостоятельно. Так сложилось, что Анфиса всегда чувствовала себя ненужной, мешающей матери жить спокойно и счастливо.

В детстве Анфиса постоянно болела, и мама, утирая слёзы полотенцем, часто горько упрекала:

— Не могу нормально заработать! С одного больняка снова на больняк. — «Больняками» мама называла больничные листы. — Да я на юг ни разу не ездила! В Турции не была! В одних джинсах два года хожу! И всё из-за тебя!

Тогда Анфиса сжималась в комок, стараясь стать как можно меньше ростом, а лучше юркнуть в мышиную норку и лишь иногда выбираться оттуда во двор поиграть с подружками.

В лучшую сторону Анфисина жизнь стала меняться с приходом в школу нового учителя физкультуры Дмитрия Потаповича. Он был молодой, большеголовый и очень весёлый.

Однажды, когда Анфиса неприкаянно сидела на площадке перед школой, он присел рядом с ней:

— А ты почему домой не идёшь? Простудишься.

Стоял декабрь, с неба валил сырой снег, холодом пробираясь за шиворот и леденя пальцы ног.

— Так.

Анфиса неопределённо дёрнула плечом и насупилась. Не станешь же говорить учителю, что мама наказала погулять после школы, потому что у неё будут гости. Под гостями, конечно, подразумевался дядя Юра, который принесёт вина, мама накроет стол и будет сидеть рядом с ним, раскрасневшаяся и весёлая.

Дмитрий Потапович помолчал и стряхнул с её воротника налипшие снежинки.

— Ты ведь из пятого класса, верно?

Анфиса кивнула головой и уточнила:

— Из пятого «Б».

— Это хорошо, что из «Б», — усмехнулся Дмитрий Потапович и неожиданно огорошил: — Знаешь, приходи-ка ты завтра сразу после уроков в спортзал. Посмотрим, что из тебя получится.

К третьему курсу Университета имени П.Ф. Лесгафта из Анфисы получился мастер спорта по лёгкой атлетике и кандидат в российскую сборную на международные соревнования по спринту.

Большую часть времени занимали тренировки, сборы, выезды в спортивные лагеря, и дома она почти не появлялась, к явной радости матери и отчима. Уже была отложена приличная сумма на первый взнос за собственную квартиру, на горизонте маячило предложение стать вторым тренером в Детско-юношеской спортивной школе, а потом всё оборвалось, словно судьба достала огромные ножницы, два раза щёлкнула и перерезала ниточку, на которой висела её жизнь.

Накануне того рокового дня Анфисе приснился странный сон. Она находится на дне колодца. Как она там оказалась, Анфиса не поняла. Видела лишь влажные цементные кольца, уходящие вверх, и клочок голубого неба над головой. Она пыталась выбраться, царапала ногтями зазор между кольцами, ныряла в тёмную воду в поисках выхода, но с каждым движением всё больше и больше погружалась на дно без надежды на спасение.

Проснулась она от частого биения сердца и села на кровати, пытаясь привести мысли в порядок. Спорт приучил её к дисциплине и собранности, поэтому уже через десять минут она выкинула глупости из головы и натянула спортивную форму для пробежки.

Отчим в трусах и майке сидел на кухне и курил, поэтому Анфиса проскользнула в прихожую боком, чтобы не встречаться с ним взглядами, которые с его стороны становились неприлично назойливыми. Мама, как обычно, уже ушла. Она работала продавцом в маленьком магазинчике неподалёку от дома.

Редкий выходной день радовал переливами июльского солнца в листве деревьев и запахом свежескошенной травы на газонах. Вечером предстояло ехать на соревнования в Иркутск, потом команду ждало Подмосковье, а затем снова в Петербург, с тем чтобы окончательно определиться со своим будущим.

Легко оттолкнувшись от мостовой, Анфиса побежала привычным маршрутом по дорожке вдоль железнодорожной ветки Обухово-Товарная. Ветер ерошил короткую стрижку и румянил щёки. Она любила чувствовать на лице тугие струи свежего воздуха и слышать, как мерно шуршит песок под подошвами спортивных кроссовок. С каждым метром тело оживало, наливалось силой и энергией, делая мышцы крепкими и податливыми.

Впереди расстилался день, ясный и расписанный до последней минуты. День, в котором не отводилось места случайности или трагедии.

Анфиса пробежала свои традиционные шесть километров и повернула обратно, на ходу махнув машинисту проезжавшего поезда. Локомотив дал короткий гудок, и Анфиса обрадовалась ему, как старому другу, испытанному временем и общими бедами.

Вся её двадцатилетняя жизнь прошла вблизи железной дороги, вплетаясь в воспоминания запахами мазута и стуком колёс. Она даже «любит — не любит» гадала не на ромашке, а на составах, нетерпеливо высчитывая количество вагонов. Почему-то чаще получалось «не любит», но она признавала это справедливым, потому что занятия спортом оставляли мало времени для знакомств с мальчиками или бесцельных гулянок по городу в поисках приключений. «Всё для спорта — всё для победы, — вбивал в головы тренер. — Влюбляться будете, когда завоюете хотя бы одну олимпийскую медаль».

Анфиса остановилась и сделала несколько вольных движений на растяжку.

Влюбиться очень просто — это как спичкой поджечь листок бумаги. Прогорит и рассыплется в пепел. Гораздо труднее поддерживать огонь в костре, чтобы горел ровно и ярко, чтобы пламя не залил дождь, чтобы ветер не раздул его до пожарища. Не спать ночью, вовремя подкидывая дрова в угасающие головешки, и ворошить угли, упреждая клубы дыма и чёрной копоти. Только тогда около костра, как и около настоящей любви, путники смогут согреться и отдохнуть.

Кроме того, Анфиса совершенно чётко осознавала, что некрасива и очередь из женихов за ней не встанет. Она была среднего роста, темноволосая, с крупноватым носом и самыми обыкновенными глазами густо-серого цвета. Ну и пусть не красавица. Спорт приучает достойно принимать и победы, и поражения.

Под лёгкий бег хорошо думалось и привольно дышалось. Она улыбнулась зелёному оку светофора и ступила на зебру. Больше она ничего не помнит.

Колодец… глубина… мрак… цементные кольца и резкие звуки, гулом отдающиеся в ушах. Звуки то приближались, то удалялись, настырно распиливая черепную коробку.

Она думала, что спорт приучил её не бояться боли, но сейчас всё её тело превратилось в сплошную боль от макушки до пяток. Дёргало руки, болели ноги, винтовая боль зарождалась где-то у основания черепа и по позвоночнику скатывалась вниз, к кончикам пальцев.

«Где я? Упала на соревнованиях?» Сознание возвращалось медленно, по каплям, подавая ве кам импульс открыть глаза. Это оказалась так трудно, словно на лице лежала толща плотно утрамбованной земли.

— Где я?

Женщина в белом халате обернулась и поправила капельницу.

— В больнице. Тебя привезли после аварии и сделали операцию. Ты что-нибудь помнишь?

Анфиса посмотрела на прозрачный мешочек капельницы и перевела взгляд на ногу, подвешенную на вытяжке.

— Нет.

— А своё имя? — не отставала медсестра, мешая снова проваливаться в глубь колодца.

— Анфиса. — Шершавый язык застыл во рту дохлой рыбой. Медсестра живо наклонилась и обтёрла её губы влажной марлей. Девушка с трудом сглотнула: — Мне надо на соревнования, я не могу подвести команду.

— Ирина Максимовна, вы слышите? Наша пациентка собралась на соревнования! — весело воскликнула медсестра, обращаясь к кому-то невидимому.

Заслоняя свет, на Анфису надвинулась крупная фигура врача, и густой женский голос спокойно сообщил:

— О соревнованиях отныне придётся забыть навсегда. Радуйся, что жива осталась. Еле вытащили тебя, милая, с того света. Спасибо, «Скорая» рядом оказалась.

Первыми навестить прибежали друзья из спортивной команды. Натащили фруктов, цветов, зачем-то мягких игрушек. Назавтра им предстояло ехать на соревнования. Без неё. Пытаясь утешить, девчонки болтали о чём-то несущественном, но беседа постоянно повисала в воздухе, потому что заговорить о спорте никто не решался, а ничего другого не приходило на ум.

— Держись, Низовая, не сдавайся, — пожелал на прощание тренер.

И она послушно кивнула, отчаянно ожидая, чтобы они ушли поскорее и не успели увидеть, как она закусит зубами уголок одеяла, чтобы не завыть в голос.

Держись! Легко сказать! Держаться можно за что-то или на чём-то, например на лодке или, на худой конец, схватиться за бревно. А у неё, кроме боли и отчаяния, не осталось ничего: ни спорта, ни профессии, ни надежд на будущее. Несколько раз в голове мелькала назойливая мысль, что зря «Скорая помощь» оказалась вблизи места аварии, пусть бы лучше раз — и больше никаких проблем в виде унылого полицейского, уверенно объяснившего, что виновата сама, или лощёного адвоката в золотых очках, который дал ей подписать какой-то документ, как оказалось позже — мировое соглашение и отказ от судебного иска.

А ещё приходила мама. Зажав руки между колен, она сгорбилась на кончике стула и тревожно спросила:

— И куда ты теперь с инвалидностью? Насовсем домой вернёшься? Юра говорит, что тогда уйдёт, чтобы нам не мешать. Он боится, что не сможет нас всех прокормить. — Дрожащими руками мама достала носовой платок, высморкалась и спрятала глаза в ожидании ответа.

«Кормить» и «Юра» представляли собой взаимоисключающие понятия. Пока что мама была основной добытчицей в семье, а сама Анфиса благодаря спортивным достижениям ещё в старших классах перешла на самообеспечение.

«Да пусть твой Юра катится колбаской по Малой Спасской в свой Тернополь или откуда он там приехал», — гневом прокатилось в мозгу, но Анфиса сумела удержаться — уж очень жалко выглядела мама с опрокинутым от горя лицом и виноватым взглядом.

Сразу из больницы Анфиса поехала в санаторий, затем в другой. Деньги на реабилитацию утекали как вода в решете, но она обязала себя отставить костыли и подняться на ноги во что бы то ни стало. Остатков накопленных на квартиру средств хватило на съём убогой комнатушки и на то, чтобы продержаться несколько месяцев на время поисков работы. И сейчас деньги подходили к концу.

С Покрова осень вдруг повернула на мороз. Всю ночь крупными хлопьями крутила метель, укрывая снегом груды опавших листьев. Словно пытаясь сопротивляться ненастью, лес глухо роптал с неясным жалобным шумом. Кошка пришла в спальню и свернулась в ногах клубком. Малый огонёк лампадки перед иконой освещал вызолоченный нимб Богородицы и играл бликом на железных шишечках кроватных спинок.

Рано утром Марфа сунула ноги в мягкие сапожки, накинула на утреннее платье шлафрок[4]и вышла во двор пройтись по первому снежку до любимой яблони с ещё не снятыми яблоками.

Яблоню она посадила несколько лет назад, когда приехала в новое имение, испуганная и растерянная. Сперва деревце не желало приживаться и чахло. «Как и я», — с грустью думала Марфа, но по второй весне яблонька вдруг зацвела, да так бурно, розово, весело, словно хотела укорить Марфу за недоверие. Яблоки оказались поздними и силу набирали к первым морозам, зато и лежали чуть ли не до весны — хрусткие и сладкие.

Сорвав яблоко, Марфа покатала его между ладонями и прижала к щеке, вдыхая студёный воздух, еле уловимо смешанный с запахом яблочной осени.

— Марфа Афиногеновна! Да рази ж можно в шлафроке да на холод! Простудитесь, как пить дать простудитесь! — От крыльца отделилась горничная Параша с шубой в охапке и смело ступила в туфлях по снежной дорожке. — Накиньте доху, всё лучше, чем замерзать на ветру.

Марфа послушно позволила надеть на себя шубу. Стало теплее, но волшебство новорождённого утра исчезло, и она пошла в дом: пить кофе, завтракать, заниматься делами и в полном одиночестве слоняться по комнатам, не зная, чем себя занять в минуты отдыха. Дел накапливалось немало — имение требовало хозяйского пригляда. А верный Коломыйкин хоть и вёл дела безупречно, но всё же важные решения они принимали вместе, поэтому следовало просматривать кучу счетов и биржевые ведомости.

Отдельной стопкой на письменном столе лежали журналы «Нива» и «Русский паломник». В прошлом году Марфа построила приют для солдатских вдов, в этом затеяла амбулаторию с фельдшером для близлежащих деревень. Одна беда — фельдшер запил горькую.

«Буду искать фельдшерицу, — подумала Марфа, — надо дать объявление в газете».

— Марфа Афиногеновна, к вам посетитель! — провозгласила Параша. — Я ему сказала, что надо к управляющему, а вы не принимаете, но он не уходит. Говорит, важное дело.

Марфа поставила на стол чашку недопитого кофе. Фарфор фабрики Гарднера, мелко расписанный ярко-голубыми незабудками, тонкостенно просвечивал на фоне окна наперекор свежему снегу. Взглянув на часы — скоро полдень, — Марфа перевела глаза на горничную.

— Кто таков?

— Не знаю! — Параша запальчиво поставила руки в боки. — Я его прежде никогда не видала. Наверное, из городских. Выгнать?

— Проводи его в кабинет да скажи Семёну, чтоб присмотрел за ним. А сама помоги мне одеться.

Она редко принимала посетителей, но перестала прятаться пару лет назад, враз решив прекратить досужие сплетни, гуляющие про неё по городу. И чего только не выдумывали: и шерстью она заросше, и одноногая, и лысая, и ходить не умеет, а прыгает, точно лягушка, едва ли не квакает.

«Будь что будет. Пусть насмотрятся и замолчат», — решила Марфа, когда приняла приглашение на уездный купеческий бал по случаю тезоименитства императора Александра Третьего. Конец августа успел подкрасить листву на деревьях ярко-жёлтыми брызгами осенних красок, но она едва замечала дорогу до города, сосредоточенно выпрямившись на сиденье новенькой крытой пролётки.

Арендованный зал Дворянского собрания полыхал огнями газовых ламп, в ярко освещённых окнах виднелись светлые платья дам и чёрные фраки кавалеров. То и дело подъезжали экипажи. Несколько барышень чинно восходили на крыльцо в сопровождении дородной матери в атласном платье и жемчугах. Два купца, один из них показался Марфе знакомым, троекратно целовались при встрече.

В экипаже Марфа перекрестилась и дала себе слово стерпеть любую обиду — Господь не оставит. Она была скромно одета в шёлковое платье палевого цвета с бриллиантовой брошью у плеча и лёгкую газовую шаль, затканную золотистыми нитями в тон платью. Белые перчатки по локоть скрывали натруженные пальцы, потому что Марфа не берегла руки, как изнеженные барышни, а и лошадь могла сама запрячь или обед состряпать, если кухарка занедужит. Она оглянулась на Коломыйкина. Они с женой ехали в соседнем экипаже.

— Марфа Афиногеновна, ты уверена? — спросил он поднятием бровей, когда экипажи поравнялись.

В ответ она кивнула головой:

— Да. Уверена.

Марфа крепко стиснула в кулаке веер из слоновой кости, так что едва не сломала резные пластины, опомнилась и медленно вошла в переполненный зал.

— Госпожа Марфа Афиногеновна Беловодова! — громко провозгласил распорядитель, и глаза присутствующих уставились прямо на неё. В оглушительной тишине взвизгнула и замолкла одинокая скрипка. Марфа стояла недвижимо, позволяя всем рассмотреть своё лицо, иссеченное глубоким шрамом. Минуты безмолвия окатывали тело то жаром, то холодом, но она твёрдо смотрела перед собой, не дозволяя испугу взять верх. Перед взором в одну полосу сливались светлое, тёмное, руки, лица, гирлянда цветов на перилах хоров, разодетые девицы на выданье, купеческие сынки с прилизанными на пробор волосами.

— Господин Архип Иванович Коломыйкин с супругой! — выкрикнул за спиной распорядитель, и картинка в зале сменилась на другую, как в волшебном фонаре.

Архип Иванович встал по одну сторону Марфы, его жена Аграфена Никитична по другую, и этот маленький круг друзей защищал её от зла невидимой стеной добра и любви.

По обыкновению, бал открывался чинным медленным полонезом, и тут же нашлись желающие пригласить богатую наследницу на следующий танец.

— Я не умею танцевать, — без жеманства призналась Марфа добродушному толстолобому сыну купца Синепузова. — Батюшка не нанимал мне учителя. Не считал нужным.

— И похвально, Марфа Афиногеновна, — встрял в разговор сухонький юркий старичок в старомодном фраке с золотой цепочкой от часов в кармане жилета. На его лысом черепе торчали большие плоские уши с отвисшими мочками. — Афиноген Порфирьевич зазря ничего не делал. Каждый свой шажок просчитывал. Вот единственное чадушко и не учил всяким глупостям. — Старичок поморщился. — Небось на грамоту велел налегать да на арифметику. Знаю, голубушка, как вы дела ведёте. Восхищён.

— О, Аким Акимович, наше почтение, — пробасил из-за плеча Коломыйкин и расплылся в улыбке. — Вы уж, Аким Акимович, не обижайтесь на госпожу Беловодову, она в лицо никого не знает, зато много о вас наслышана. Кстати, она желала бы прикупить вашу мельницу, ту, что вы давеча выставили на торги.

Деловой разговор успокаивал, заставляя забыть о своём уродстве, да и Аким Акимович красотой не отличался. Главное — его фамилия гремела по всему краю.

Примерно через час Марфа незаметно придвинулась в двери и, когда начался очередной танец, покинула бальную залу. На тёмном небе заморским апельсином висела луна в лёгком кружеве облаков. Прохладный ветер обдувал горячие щёки. Кучер, завидев её, тронул экипаж с места и лихо подкатил к крыльцу.

— Домой, — коротко приказала Марфа.

Откинувшись на сафьяновые подушки, она закрыла глаза и поняла, что её до сих про трясёт от нервной лихорадки. Руки ходуном ходили. Марфа спрятала их под бархатную накидку и прижала ладони к коленям. Но главное — она переборола себя. Смогла! Выдержала! Не оробела! Дышать стало легко и привольно, словно после мороза зашла в натопленную избу.

И вот теперь незваный посетитель. Все знают, что к Беловодовой надо обращаться через контору в городе.

Когда Марфа вошла в кабинет, между посетителем и няней Лукиничной шла перепалка. Лакей Семён стоял в стороне, предпочитая не вмешиваться.

— Тебе сказали, что госпожа не принимает, — напирала Лукинична. — Надо — напиши письмо да оставь в конторе. Марфе Афиногеновне в тот же день передадут в собственные рученьки! И откель вы берётесь, такие борзые?

— Сударыня, я дворянин! — взвизгнул тщедушный молодой человек с тонкой полоской усов над губой. — Попрошу выбирать выражения и не тыкать.

Няня с посетителем так увлеклись, что не заметили Марфу. Некоторое время она стояла в дверях, пока посетитель её не заметил и едва не подпрыгнул.

— Прошу прощения за визит, многоуважаемая Марфа Афиногеновна, но хотелось бы поговорить, так сказать, тет-а-тет, без свидетелей. — Он кивнул головой на Лукиничну.

— Вот ещё! — запальчиво отрезала та. — Может, ты убивец какой и на хозяйку с ножом бросишься!

— Оставь нас, Лукинична, — утомлённо сказала Марфа. Знала, что нянька всё равно будет подслушивать под дверью. Никакого сладу не стало с ней под старость. Ну да пускай себе тешится на здоровье, лишь бы не приставала с лишними вопросами.

Она подождала, пока за Лукиничной закроется дверь, опустилась в кресло, но гостю сесть не предложила:

— Что вам угодно, сударь?

Он одёрнул сюртук и выпрямился:

— Госпожа Беловодова, буду говорить прямо. Я дворянин, Константин Орестович Полупанов-Заруцкий. Наш род известен со времён Иоанна Грозного. — Он поднял глаза к потолку, словно ожидал увидеть на плафоне изображение царя Иоанна Четвёртого с державой, скипетром и в шапке Мономаха.

Марфе показалось, что его усики вытянулись с прямую линию. Она улыбнулась:

— Польщена знакомством, Константин Орестович, но всё же разъясните: что вас ко мне привело?

Она приготовилась выслушать витиеватую просьбу денег и даже прикинула, сколько дать, чтобы выпроводить нахала, но то, что услышала, не лезло ни в какие ворота.

— Марфа Афиногеновна, — гость откашлялся и резко вздёрнул подбородок, — я много наслышан о вас: вы дама умная, скромная, уважительная, поэтому я готов дать вам свою фамилию.

От удивления Марфа громко икнула и, наверное, выглядела глупо.

— Готовы что?

Господин Полупанов-Заруцкий порозовел:

— Я готов на вас жениться. То есть прошу вашей руки и сердца.

Он споро поддёрнул правую штанину брюк и опустился на одно колено, едва не сбив на пол жардиньерку[5]с китайской розой в гарднеровском фарфоровом горшке.

Мужчина картинно протянул вперёд руки и, лавируя туловищем, медленно пополз к Марфе, приговаривая:

— Марфа, милая Марфа, вы станете дворянкой. Подумайте, какая честь для вас. Мы сольём ваш капитал и моё имя…

«Ещё немного, и он схватит меня за ногу», — пронеслось в мозгу у Марфы. Она вскочила и отпрянула назад.

— Семён! Параша! Лукинична!

Дворня нарисовались в дверях в сей же момент — видать, подслушивали втроём. Марфа указала рукой на несостоявшегося жениха:

— Гоните его вон! Да чтобы духу его здесь не было!

— Марфа Афиногеновна, вы пожалеете! Вас больше никто замуж не возьмёт! — орал господин Полупанов-Заруцкий, когда Семён за шиворот волок его по коридору.

Марфа закрыла лицо руками, не зная, то ли плакать, то ли смеяться, но, наверное, лучше плакать, а ещё лучше смириться и принимать судьбу такой, какой она предначертана на Небеси невидимыми словесами.

Инна не представляла, как жить дальше. Неужели после всего того, что она узнала об Олеге на похоронах, можно по-прежнему есть, пить, смеяться, смотреть телевизор, в то время как где-то существует незнакомая девушка, которую он сделал инвалидом… Она думала о ней постоянно, ощущая на своих плечах чудовищный груз чужой несправедливости. Он придавливал её к земле, не позволяя забыться ни на минуту. Если бы был жив Олег, он наверняка сумел бы оправдаться. Например, объяснить, что ехал очень медленно, едва шевеля колёсами, а девушка была пьяная в зюзю и сама кинулась на капот. И что самое поразительное для Инны — она бы ему поверила с дорогой душой, как верят тогда, когда хотят верить. Но во время взрыва в метро смерть придвинулась вплотную и показала, как можно в один миг стать невинной жертвой просто потому, что села не в тот вагон или прошла не по тому пешеходному переходу.

Разговор с женщинами во время похорон прокручивался в мозгу бесконечной лентой, замазывая память Олега тёмной краской и не давая успокоиться.

Инна вылезла из ванны, куда она забралась, чтобы согреться от нервного озноба, натянула шерстяные носки, закуталась в халат и набрала номер друга Олега.

— Павел, это я, Инна.

— Я видел тебя в крематории. — Его голос звучал глухо, как из-под одеяла. — Извини, не подошёл, так как был занят с родителями Олега. Сама понимаешь, приходилось им помогать и поддерживать.

— Я не в обиде. — Инна зябко повела плечами. — Скажи, ты знаешь что-нибудь про ту девушку, которую Олег сбил на машине?

— Кто тебе проболтался? — Его тон стал резким и колким.

— Знаю, и всё. Какая разница?

Она услышала, как Павел зашуршал пачкой сигарет и щёлкнул зажигалкой.

— Ну, был такой случай. Теперь, сама понимаешь, дело прошлое. Спросить не с кого.

— А девушка? Что с ней?

— Понятия не имею. С этим разбирались мама Олега и юрист фирмы. Могу лишь сказать, что иск девица не подавала.

— Паша, я тебя очень прошу, дай мне её адрес.

— Это ещё зачем?

— Надо, — с нажимом потребовала Инна и для верности припугнула: — Если не дашь, я всё равно узнаю. Схожу к вашему юристу, буду звонить Марине Евгеньевне.

— А вот её не трогай! — на высокой ноте взвизгнул Павел, и Инна в очередной раз удивилась, почему он так боится Марины Евгеньевны. Правда, Олег как-то сказал, что Паша метит в первые замы отца, поэтому старается стать в семье незаменимым. Теперь, когда Олега нет в живых, он сумеет воплотить свой план в действительность.

Само собой, Паша соврал, что понятия не имеет про девушку, потому что несколькими минутами позже в смартфон пришло короткое сообщение с адресом.

— Инночка, третий день не могу до тебя дозвониться. То занято, то ты не отвечаешь. — Мамин голос источал напор и оптимизм. — Как у вас погода? У нас весна во всю мощь. Мы с Йораном съездили погулять в Стокгольм, хотя на пароме изрядно помотало. Ветры ещё большие. Там на пароме я услышала про взрыв в петербургском метро. Какой ужас! Хорошо, что ты не пользуешься общественным транспортом, иначе я бы с ума сошла от беспокойства.

Инна включила громкую связь и положила телефон на диван рядом с собой. Обхватив руками колени, она мечтала оказаться в вакууме, без звуков, без запахов и без мыслей, тёмным клубком ворочавшихся в голове.

— Представляешь, в Стокгольме встретила свою однокурсницу из института. Тридцать лет не виделись, хотя жили рядом, и надо же, где встретились! Она была такая тощая, что её поддразнивали воблиной, а теперь стала толстая как бочка. Мы с ней гуляли по Гамластану и вспоминали, как в нищие студенческие годы покупали одну бутылку молока на троих.

— Мама, Олег погиб.

Мама запнулась на полуслове:

— Не может быть! Как?

— Несчастный случай в бассейне.

Инна чувствовала, что говорит вязко и медленно, но по-другому не получалось.

— Инна, я немедленно к тебе еду. Сколько сейчас? Три часа? — Мама порывисто вздохнула. — Два часа на дорогу до Выборга, потом пару часов до Питера. Ну вот, к восьми успею.

— Мамочка, пожалуйста! Я тебя очень прошу! Умоляю, не приезжай! Я хочу побыть одна.

Она выключила телефон и натянула на голову плед, словно пушистая ткань имела способность отгородить, погасить новую волну горя.

В тишине кабинета хорошо думалось. Марфа любила рабочие часы с аккуратными стопками документов на зелёном сукне письменного стола и запахом типографской краски от свежей прессы, доставленной к утреннему чаю из города.

«Новым управляющим Министерства путей сообщения назначен Сергей Юльевич Витте».

— Это хорошо. Его рекомендуют как дельного человека. Наши акции будут расти. — Марфа отложила газету и взглянула на Коломыйкина. Он вымученно улыбнулся, собирая на лбу складки пожелтевшей кожи. Марфа забеспокоилась: — Да ты здоров ли, Архип Иванович? Может, тебе на воды съездить?

Коломыйкин опустил голову и перебрал звенья золотой цепочки на часах в кармане жилета.

— Не хотел тебя тревожить, Марфа Афиногеновна, да, видно, придётся. Хочу подать в отставку. Сил совсем не осталось, едва ноги волочу. Голова работает, а тело отказывает — видать, старость в бараний рог скрутила. Всей душой рад бы тебе служить, но не могу.

— Как же так, Архип Иванович? Не может быть! Неужели ничего нельзя сделать? Поезжай в столицу, к лучшим лекарям, я всё оплачу!

Марфа взяла руки старика в свои и с отчаянием заглянула ему в глаза.

Он сжал её пальцы:

— Денег у меня и своих хватит, Марфенька, спасибо вам с батюшкой, не обижали заработками.

От того, что он назвал её Марфенькой, как в детстве, стало совсем горько.

— Архип Иванович, умоляю, живи долго. Не бросай меня, пожалуйста.

Коломыйкин протяжно вздохнул:

— Замуж бы тебя отдать, под защиту мужа, но прав был батюшка, когда взял с тебя слово остаться в девушках: если невеста богатая, то на её казну одни вороны слетаются да каждый в уме уже барыши подсчитывает. Им душевная красота не надобна, такие только рады будут тебя в могилу свести и землицей припорошить. Я по городу сразу слух пустил, что за своими дочками большого приданого не дам. Схитрил, конечно, в обиде не останутся, но зато алчные женихи не позарятся. А ты у нас одна из самых богатых девиц в уезде. Был бы жив Афиноген Порфирьевич, он нашёл бы тебе пару по чести и по сердцу, а так ты сама себе хозяйка, вот тебя и норовит каждый облапошить. Слава Богу, Господь тебя умом наделил, глупостей не наделаешь. А насчёт нового управляющего не беспокойся, я себе наилучшую замену нашёл — не пожалеешь.

Архип Иванович замолчал, вынул часы, щёлкнул золотой крышечкой с затейливой гравировкой, но на циферблат не посмотрел.

— И ещё одно, Марфа Афиногеновна. Даже не знаю, как приступить.

— Значит, скажи как есть. Небось опять плохое?

— Да нет. На этот раз… — Не договорив, Коломыйкин достал из сафьяновой папки длинный конверт и протянул Марфе. — Я взял на себя смелость написать в швейцарскую клинику знаменитому профессору Годе. Он делает операции на лице, и, говорят, очень успешно. В общем, решай сама.

Она решилась распечатать конверт ближе к вечеру. Подходила к столу, брала его в руки, перечитывала обратный адрес, написанный жирным готическим шрифтом, и клала обратно на стол. Распутье. Снова распутье. Каков бы ни был ответ от швейцарского профессора, он всколыхнёт всю её жизнь, уже налаженную, выверенную и понятную.

Она вышла в сад, прогуляться к любимой яблоне, осыпанной нежными бутонами. В гуще деревьев переливчато и самозабвенно выводил трель невидимый соловей. Круглая клумба полыхала белыми звёздами нарциссов с ярко-жёлтыми сердцевинками. Природе не было дела до людских тревог и забот. Марфа посмотрела на окно кабинета, за которым её дожидалось письмо, могущее изменить её судьбу.

— Господи, помоги и вразуми.

Когда она взяла нож для разрезания бумаг, пальцы чуть дрогнули, и разрез получился кривой. Она заставила себя остановиться, просчитать до десяти и лишь тогда медленно прочитала ответ несколько раз.

Профессор Годе извещал госпожу Беловодову, что благодаря новой методе пересадки кожи с других частей тела и иссечению рубцов достигается отменный результат исправления недостатков на лице. Если имеется необходимость, то профессор даже может исправить форму носа и посоветовать новейшие кольдкремы своего изготовления для поддержания красоты.

Заканчивалось письмо оптимистичным итогом, что всего несколько тысяч рублей (далее следовала сумма, эквивалентная небольшому особняку на окраине столицы) — и ваш профиль станет безупречным!

Марфа зажгла свечи в канделябре, дёрнула за сонетку и приказала принести себе чаю с лимоном, покрепче и послаще.

Иногда нужен не совет, а плечо, в которое можно уткнуться, и руки, что протянут платок вытереть слёзы. Глоток за глотком она пила чай со вкусом одиночества и понимала, что никуда не поедет, никакую операцию делать не станет, — если Господь создал её такой, то так тому и быть. Да и батюшке дано слово не выходить замуж, а без мужа к чему красота?

Допив чай, Марфа кинула письмо из Швейцарии в топку камина и долго смотрела на догорающие поленья, быстро превратившие бумагу в серый пепел. На душе было темно и пусто.

Анфиса Низовая жила в районе Обухова, в месте, где городские постройки переходят в огромную промзону, застроенную складами, шиномонтажками, проржавевшими насквозь гаражами с кучей сваленных шин и всем тем, что обычно концентрируется на задворках любого мегаполиса.

Навигатор привёл Инну к одинокой пятиэтажке, стоящей за потёртыми судьбой панельными домами. На разбитом асфальте рыбьей чешуёй дрожали лужи. Здесь везде превалировали мрачные цвета, нагнетающие в душу чувство томительной безнадежности.

Она припарковала машину под старыми тополями с лёгким запахом весенней распутицы. Клочок ясного неба на фоне серых облаков казался потерянной девичьей косынкой с разлохмаченными краями. Закатное солнце яичным желтком болталось между кронами деревьев.

Не спеша выбираться из машины, Инна откинулась на сиденье и подумала, что напрасно решила собрать сведения об Анфисе, которую сбил Олег. Ни к чему грузить себя ненужными связями. У Анфисы своя жизнь, у неё своя, а у Олега уже и вовсе никакой нет.

Хлопнула дверь подъезда, и оттуда колобком выкатилась толстая женщина в оранжевой куртке, напоминающая тыкву на тонких ножках.

«Зачем приехала?» — в сотый раз с тоской задала себе вопрос Инна и вышла из машины. Пока она не дотянулась до дверного звонка квартиры номер семь, оставалась возможность передумать и повернуть назад. На узкой лестнице из подвала несло запахом гнили, способным истребить всё живое. Инна несколько раз громко чихнула; на звуки приоткрылась дверь на первом этаже, и оттуда высунулась остренькая мордочка крохотной старушки. Она подозрительно осмотрела Инну, видимо, сочла её неопасной и снова скрылась.

Анфиса Низовая жила на втором этаже. Инна остановилась в нерешительности: звонить, не звонить… Она посмотрела на свои дрожащие пальцы, которые замёрзли, словно в минусовую погоду. Звонить — не звонить? Нет, она должна реабилитировать Олега, чтобы ничто не омрачало его память. Та женщина сказала неправду, что родители отмазали Олега от наказания. Такого просто не может быть. Да, Олег — лихач и отчаянный водитель, но не подлец. Ей надо собственными ушами услышать о происшедшем, а не полагаться на мнение посторонних людей.

— Здравствуйте. Анфиса дома?

— Из спорткома, что ли?

Открывший дверь лысый мужичок стоял на пороге в одних трусах до колена и недружелюбно кривился.

— Из какого «кома»? — не поняла Инна.

Мужичок зыркнул глазами, видимо удивляясь её тупости:

— И Спортивного комитета, откуда же ещё?

— Нет, я сама по себе.

— А раз сама по себе, то дуй отсюдова. Нет здесь Анфисы. Съехала и не сказала куда. — Он звучно поскрёб по лысине. — Вот она, благодарность. Кормили, поили, костыли в больницу привезли, а они, между прочим, денег стоят. Ты что, думаешь, костыли бесплатно дают?

Он с яростью глянул на Инну, требуя ответа. Ошарашенная его напором, она помотала головой:

— Нет, не думаю.

Мужик сощурился:

— А может, ты ей денег привезла? Тогда оставляй, мать, того-этого, передаст.

— Нет у меня ни того, ни этого, — зло сказала Инна, настолько отвратителен показался ей этот полуголый мужик с тугим пивным брюхом и трясущимися щеками.

— А на нет и суда нет. Топай восвояси.

Дверь резко захлопнулась, и до ушей Инны донеслась отборная площадная ругань в её адрес.

«Отрицательный результат тоже результат», — сказала она себе со скрытой радостью, рассудив, что если пострадавшая девушка того же розлива, что и её отец, то, скорее всего, Олег действительно не виноват или почти не виноват.

Лёгкими ногами Инна сбежала на первый этаж и нос к носу столкнулась с грузной пожилой женщиной в коричневом пальто и старомодной фетровой шляпе-пирожке. Женщина с суровым видом поджала губы и внезапно взяла Инну за рукав.

— Ты к Низовым ходила? Я слышала, как их дверь хлопнула.

«Не ваше дело», — хотела отбрить бесцеремонную тётку Инна, но вместо этого сказала:

— Я Анфису ищу.

— Ах, Анфису. — Лицо женщины просветлело, словно улыбка зажгла на нём лучик солнца. — Про Анфису я тебе лучше расскажу, чем они. — Женщина кивнула головой в сторону лестничной площадки. — Им Анфиса всегда мешала, что матери, а уж тем более отчиму. Тот её на дух не переносил. Ещё пока девчонка деньги им подкидывала, терпели, а уж потом… Со свету её были готовы сжить, если бы Фиса сама не уехала. — Женщина в сердцах махнула рукой. — Удивительно, как она ухитрилась при таких иродах хорошей девчонкой вырасти. Ты только подумай — шутка ли сказать — мастер спорта!

— Кто мастер? — тупо переспросила Инна.

Женщина удивлённо подняла брови:

— Так Анфиса же. Мастер спорта по лёгкой атлетике. Бегунья. Ты разве не знала?

— Нет.

— Ну что ты! У неё знаешь сколько призов! Ого-го! И в университете училась на тренера. Бывало, идёт с тренировки, щёки горят. Увидит меня и кричит: «Физкульт-привет, тётя Лена!» А я её пирожком угощу или яблок с дачи отсыплю. Дома-то не накормят как следует. Всё сама да сама. В один день счастье оборвалось. Анфисоньку машина того мажора проклятого как мельница перемолола. Вот почему одни лопатой счастье гребут, а другим достаётся одно горе?

— А может, она сама под машину попала? — дрожащим голосом рискнула предположить Инна.

— Какое там! — Женщина возмущённо фыркнула. — Наш дворник своими глазами видел, как Анфиса стояла на переходе, когда тот подонок выскочил на бешеной скорости.

Инна ахнула:

— Значит, был свидетель?

— Был, да сплыл, — отрубила женщина. — Он не только видел, как нашу Анфисоньку сбили, но и номер машины запомнил, по которому того урода нашли, а потом вдруг уволился и уехал к себе в Узбекистан. И ни номера, ни свидетеля. Понимаешь, в чём дело? Заплатили ему за молчание. — Она вздохнула: — Хоть бы у того мажора, что Анфису сбил, руки-ноги отсохли и очи повылазили! И как только земля носит захребетников, что на мамины и папины деньги жируют? Попробовали бы сами на кусок хлеба заработать, так ить нет! Думает, сел в дорогую машину и царём стал. Только царство его — бумажное: в один миг сгорит и пепел по ветру. Вот Анфиса — настоящий человек, а не шваль с деньгами.

«И пепел по ветру», — повторила про себя Инна, чувствуя подступающую к плечам дрожь. То, что говорила женщина, не могло относиться к её Олегу. Наверняка произошла ошибка и за рулём был кто-то другой. Олег не способен на подлые поступки. Но чем упорнее она оправдывала Олега, тем явственнее понимала, что женщина сказала чистую правду.

Когда раздалось жужжание будильника, Анфиса крепче зажмурила глаза, представляя себя на сборах в Подмосковье, а всё случившееся в последний год — тягостным сном. Она делала так ежедневно, каждый раз отчаянно надеясь на чудо, которого не случалось. Часы отсчитали шесть утра — привычное время для тренировки.

Много лет подряд ровно в шесть тренер поднимал команду на построение и пробежку. Ох, как не хотелось тогда вставать! Ругаясь и жмурясь, она считала себя несчастной и завидовала тем, кто может позволить себе нежиться до третьих петухов. А оказывается, тогда она была очень счастливой!

Последние полтора года выдались такие, что не пожелала бы подобного и заклятому врагу. Ночами она скулила от бессилия или лежала, уставившись в светлый квадрат потолка, и старалась не загадывать о будущем. Днём сторонилась общества, выбирая самые безлюдные маршруты и избегая разговоров, чтобы спрятаться от всех в коконе своего одиночества.

С утренним туалетом в коммунальной квартире следовало поторопиться, а то в ванную с минуты на минуту вырастет очередь из соседей.

«Как в вагоне пассажирского поезда», — усмехнулась Анфиса.

Втиснувшись между тахтой и шкафом, она сделала пятьдесят отжиманий и несколько упражнений на растяжку.

«Даже если не можешь победить — не сдавайся», — говорил тренер, и она не сдавалась: держалась через слёзы и пот, не позволяя душе окончательно скатиться в депрессию. Теперь её жизнь приобрела вид соревнований: полная концентрация, забег, финиш, ночной перерыв на сон и новый забег. И ещё помогали книги! Она уходила в них с головой, и каждая книга была как кирпичик в надёжную стену, защищающую от нападения врагов.

Лёгкий перекус бутербродом — и пора на работу. После долгих поисков удалось устроиться фасовщицей в супермаркет на скудную зарплату, которой с трудом хватало на еду и оплату аренды. К концу рабочего дня «укороченная» нога отекала до колена, на что Анфиса внимания не обращала, благо сказывалась спортивная закалка: терпеть, терпеть и ещё раз терпеть.

Мутная петербургская весна напоминала о себе грязно-серыми облаками, размазанными по небу, словно комки овсяной каши. По стенам домов сырыми пятнами расползались щупальца оттепели. Тёмные кроны деревьев тянули к небу голые ветки, с отчаянием жалуясь на свою наготу и малое количество солнца в северных широтах. Но несмотря ни на что, город умел хранить свою красоту и вызывать восхищение. Улицы, дома, фасады с лепниной…

Каждый день идя до метро привычным маршрутом, она заново подмечала какие-то новые штрихи и детали, предвкушая, что завтра, в другую погоду, перспективы улиц предстанут с новой стороны, словно приоткроют для неё завесу тайны.

— Опаздываешь, Низовая! — прикрикнул на неё начальник фасовочного цеха Александр — молодой парень после техникума, корчивший из себя начальство. До начала смены оставалось десять минут. Анфиса выразительно показала на часы, вставила в уши наушники, повязала голову косынкой и натянула резиновые перчатки.

Судя по запаху, предстояло фасовать рыбные суповые наборы. Отрубленные лососёвые головы таращились на неё из ящика стеклянными глазами-бусинами. Анфисе вдруг вспомнился один забег, проигранный спортсменке из Конго. Несчастная, взмыленная, она стояла у кромки стадиона и смотрела на тренера. Наверное, у неё были такие же глаза. Но тогда в её жилах вместе с кровью пульсировало счастье полной жизни. Только она об этом не задумывалась, поглощённая смешной сиюминутной бедой, которая исчезла через пару месяцев после отборочных соревнований на первенство России.

Мысли о спорте приносили зудящую боль. Анфиса шлёпнула на пенопластовую тару рыбную голову, добавила пару плавников и затянула плёнкой. Руки работали сами по себе, доведя действия до автоматизма. В наушниках звучала классическая музыка. Если абстрагироваться от действительности, то можно позволить себе следовать за мелодией, которая имела силу раздвигать стены и уносить ввысь.

Начальник фасовочного цеха Александр терпеть не мог Анфису Низовую. Она раздражала его своей независимостью и отрешённостью, особенно когда иронично смотрела исподлобья, когда он раздавал распоряжения. В такие моменты Александр чувствовал себя никчёмным, и ему хотелось резко сказать, что от таких каракатиц, как она, его с души воротит. Некрасивая, маленькая, горбоносая, да ещё хромая! Как говорила его мать: «Отворотясь не насмотришься». Нет! Он любил высоких, голубоглазых, спортивных. Да и сам, под настроение, иногда пробегал пару кругов по парку, не забывая ловить заинтересованные девичьи взгляды. Эх, хорошо, когда в мышцах есть сила, а впереди интересная и обязательно обеспеченная жизнь.

Девушек он любил, но эта Низовая… Вы что думаете она слушает в наушниках? Какую-нибудь весёленькую попсу тили-тили, трали-вали? Нет! Когда он проходил мимо, то в наушниках явственно раздавалось пиликанье скрипок или медленно-тягучие звуки оркестра. Ну ладно, нравится тебе тягомотина — слушай, но Низовая отрывалась от коллектива даже в перерывах. Когда все дружно сидели в своих телефонах, Анфиса демонстративно доставала из рюкзачка настоящую бумажную книгу и читала! Бумажную книгу! Как старая бабка, которая понятия не имеет, что в мире царит электронный формат и все нормальные люди пользуются гаджетами.

В порыве раздражения Александр постоянно ставил Анфису на самые трудные участки работы — знал, что она выполнит норму. Стиснет зубы, нахмурит брови и будет без отдыха раскладывать, взвешивать, упаковывать, словно никогда не знала усталости.

Захребетники, мажоры… Хлёсткие слова женщины, что рассказала Инне про Олега, засели в памяти и колко жгли обидой, словно это именно она, Инна, покалечила несчастную Анфису, некстати оказавшуюся на пути автомобиля.

«Мажоры никчёмные, чтоб они провалились!» — припечатала женщина, когда Инна шла к машине, чтобы быстрее унести ноги и затолкать новое знание в самый дальний угол памяти.

«И зачем поехала? — ругала она себя. — Если Олег и виноват, то теперь сполна рассчитался за свои ошибки».

Никчёмная мажорка… Инна ударила руками по рулю и с обидой закусила губу.

Ну какая же она мажорка? Да, у неё есть прекрасная трёхкомнатная квартира в наследство от бабушки. Машину мама подарила на двадцатилетие. Оплачивает учёбу тоже мама. Ещё мама каждый месяц переводит на карточку энную сумму, которая вполне покрывает расходы. Но ведь так поступают любые нормальные родители! И ничего особенного! Кстати, некоторые студенты живут в сто раз лучше.

«А некоторые в сто раз хуже», — промелькнула и погасла короткая мысль, вызванная образом мужика в трусах — Анфисиного отчима с небритой щетиной и тяжёлым запахом перегара.

— Я не виновата, что родилась в нормальной семье и живу в мире обеспеченных людей! За что мне должно быть стыдно?! — воскликнула она вслух, едва не врезавшись в машину рядом.

Водитель серого «опеля» коротко просигналил и пропустил её вперёд.

«Правило трёх Д: Дай Дорогу Дураку», — подумала Инна и резко свернула в первый попавшийся переулок.

Она втиснула машину между двух грузовиков, вышла и прошла вперёд, к набережной Невы, где сквозь сизую дымку просматривались очертания Большеохтинского моста.

От двух готических башен к берегам протянулись ажурные крылья ферм, открывая вид на бело-голубое совершенство ансамбля Смольного собора с луковками куполов под цвет облаков. От слияния земного и небесного захватывало дух. Отчаянно захотелось прижать ладони к стенам собора и припасть к его ступеням, помнившим лёгкие шаги девушек-смолянок. Может быть, там, в церкви, отыщутся ответы на её вопросы?

Она оперлась на гранитный парапет. Голова медленно кружилась в лад с неспешным течением реки. По набережной мимо проносились машины. Пешеходов не наблюдалось, и казалось, что, кроме неё, на набережной нет ни единой души. Поэтому, когда позади раздался мягкий мужской голос, Инна вздрогнула и обернулась. На неё смотрел долговязый парень с русой растрёпанной бородкой и огромными карими глазами.

— Плохо тебе?

Не спрашивая, он положил руку ей на плечо, и этот дружеский жест, как ни странно, принёс подобие успокоения.

— Плохо.

Он понимающе кивнул:

— Жизнь вообще паршивая штука. Живёшь себе живёшь, думаешь, что всё шоколад-но. А вдруг бац, один миг — и ты в помойке.

— Точно. — Инна нашла в себе силы жалко улыбнуться, но почувствовала дрожь в губах и поняла, что прямо сейчас безудержно разрыдается, уткнувшись носом прямо в плечо незнакомца.

Он переступил длинными ногами в огромных кроссовках и пододвинулся поближе. Его глаза оказались слишком близко от её глаз, и Инна перевела взгляд на воду в дрожи зеркальной ряби.

— Мужик бросил? — спросил парень и, не дожидаясь ответа, постарался успокоить: — Брось, рассосётся. Найдёшь себе в сто раз лучше. Меня тоже подружка бросила. Нашла себе богатенького буратинку во-о-от с таким носом.

Взмахом руки он обрисовал в воздухе острый треугольник размером с полметра.

— А ты что? — вяло поинтересовалась Инна.

— Как — что? — удивился он. — Всё как положено: трагедия, головой о стену, жизнь не в радость. А она и вправду не в радость — чего в ней хорошего? Тоска зелёная: учёба ради работы, снова учёба и опять работа. Зачем корячиться, если то, для чего переживал и вкалывал как ломовая лошадь, может исчезнуть в один миг? Нет! Надо жить по-другому. Набраться духу и перестроить свою жизнь так, как надо лично тебе, а не в угоду обществу, маме, папе, друзьям или правительству.

Хотя слова парня рисовали безрадостную картину бытия, в них сквозили нотки оптимизма, словно говоривший уже нашёл выход из положения.

Инна посмотрела в его широко распахнутые глаза:

— И что же делать?

— О, тут много вариантов! Кто-то уходит в запой, — он презрительно улыбнулся, — но это не наш метод. Кто-то валяется на диване и побирается в интернете. Некоторые находят богатенького спонсора и живут за его счёт. В общем, каждый изворачивается как может.

— А ты живёшь как хочешь? — Инна вопросительно подняла брови.

Вместо ответа он протянул Инне раскрытую ладонь:

— Пойдём со мной! Обещаю, скучно не будет.

И она, сама не зная зачем, послушно кивнула:

— Идём.

Они шли через незнакомые дворы, выныривая из подворотен, словно из туннелей в параллельные миры. Новый знакомый, он назвался Сергеем, безошибочно открывал кодовые замки на воротах и распахивал двери подъездов, выводивших на соседние улицы.

Когда Инна поняла, что не сможет отыскать обратную дорогу к машине, она остановилась:

— Куда ты меня ведёшь?

Он улыбнулся и тряхнул спутанной бородёнкой:

— Скоро узнаешь. Мы почти у цели. Не бойся, я не маньяк и не серый волк. — Он хихикнул. — Красными Шапочками не перекусываю.

После очередного поворота ход из двора вывел на многолюдную улицу вблизи Смольного собора. Инна перевела дух. Сергей подвёл её к небольшому кирпичному флигелю с обратной стороны здания:

— Нам сюда. Мой френд организовал маленький лофт и коворкинг. Знаешь, что такое коворкинг?

Инна удивлённо подняла брови:

— Естественно, знаю. Помещение, куда любой может прийти и поработать вместо офиса. Правда, — она сделала небольшую паузу, — прежде я никогда не заглядывала в коворкинг. Не было нужды.

— Значит, у тебя впереди много интересного! — жизнерадостно провозгласил Сергей. — Сейчас я тебя познакомлю с друзьями.

Лофт, куда привёл её Сергей, как и все лофты, представлял собой помещение, переделанное из бывшего здания промышленного назначения. По виду Инна отнесла флигель к бывшей общественной прачечной или крошечному складу с тёмно-кирпичными стенами и цементным полом, по которому были проложены декоративные деревянные дорожки из спилов деревьев. Вдоль стены с остатками штукатурки стояли столики с открытыми ноутбуками, где несколько молодых людей увлечённо шлёпали по клавиатуре.

На парковой скамейке из советского прошлого сидела девушка с длинными волосами морковного цвета и задумчиво что-то читала в смартфоне. Крепкий запах свежего кофе обволакивал пространство теплом и уютом.

— Друзья, внимание! Прошу любить и жаловать нашу новую кандидатку! — Сергей обернулся к Инне и полушёпотом спросил: — Как тебя зовут?

— Инна.

— Итак, перед вами Инна! — с театральным пафосом воскликнул Сергей и обратился к Инне: — Буду тебя знакомить с коллективом. — Он указал на молодых мужчин за компьютером: — Это Вася, он у нас искусствовед, а это Денис — программист. Ну, и наше украшение — Марианна. Она дизайнер одежды для морских свинок. Как ты понимаешь, мы все бывшие.

— Я пока ничего не понимаю, — сказала Инна.

Марианна лениво поднялась со своего места и продефилировала к кофемашине на подставке в углу. Рваные на коленях джинсы мельком приоткрывали острые коленки. По шее с татуировкой змеёй струились длинные серьги из цепочек с шариком на конце. Каждое её движение наполняла истомная грация женщины, уверенной в собственной неотразимости. Наверняка дизайн комбинезонов для свинок даёт хорошую жизненную закалку.

Марианна отсалютовала Сергею пустым стаканчиком из-под кофе и иронично скривила губы.

— Ты что, Серёга, приводишь кандидатку и не сообщил ей, что мы даунши?

— Даун кто? — тупо переспросила Инна.

Марианна подняла брови и с прищуром оглядела Инну с ног до головы.

— Ты кого к нам привёл? Девушка, похоже, совсем не нашего поля ягода, если в простых вещах не рубит.

— Ладно, Марьяха, не заводись. Видишь, гостья стесняется. Ты ей лучше кофе предложи, — встал из-за стола искусствовед Вася. Судя по плотной комплекции с короткой мощной шеей, ему лучше бы подошла роль борца на татами или, например, телохранителя. Но походка у него была наилегчайшая, как полёт бабочки, а добродушная улыбка могла бы растопить хрупкий лёд на Неве.

— Даунши — это сокращённое от дауншифтеров. Слыхала про такое?

— Конечно. — Инна приняла из рук Марианны стаканчик с кофе и кивком поблагодарила. Про дауншифтеров она слышала в общих чертах, поэтому неуверенно предположила: — Вы те ребята, которые сдают свои квартиры в России и переезжают жить куда-нибудь к тёплым морям и океанам.

— В точку, но не совсем, — сказал Сергей.

Он переместился на скамейку и пригласил присесть Инну. Примостившись рядом, она отхлебнула крепчайший кофе с пенкой и лёгким привкусом корицы.

Марианна расположилась напротив, за одним из столиков, куда пересели Вася и Денис.

— В каком смысле не совсем? — уточнила Инна. — Дело в том, что я не очень в курсе дауншифтеров. Мои знакомые больше стремятся делать карьеру.

— Вот именно! Ребята, вы слышали? Она произнесла ключевое: «карьера»! — весело воскликнул Денис. Он хлопнул ладонями по коленкам, словно собираясь пуститься в пляс. — Ты уловила главное отличие даунши от нудных обывателей с мозгами, заточенными на работу, работу и ещё раз работу. В отличие от них мы, даунши, хотим жить только для себя, и больше ни для кого. Жизнь слишком коротка, чтобы прожить её с оглядкой на других и ради других. Пусть они сами выбирают свою дорогу, а не висят гирей на шее у свободных людей. Дауншифтинг — это свобода от общества, свобода от обязательств, свобода от неприятностей, в конце концов! Что может быть лучше, чем позволить себе сорваться на край света, лечь на тёплый песок слушать шорох пальм над головой и мерное хлюпанье волн о камни. Ни о чём не заботиться, ни о ком не переживать — есть только ты и Вселенная. Главное, надо набраться смелости, чтобы послать куда подальше всех и всё, что мешает оторваться от земли и воспарить. — Денис соорудил подобие крыльев из кистей рук и несколько раз помахал в воздухе.

— Сбежать от городской суеты можно в любое место, даже в тайгу, но мы выбрали Бали, — негромко сказал Сергей. — Присмотрели себе домик на несколько человек, и одного как раз не хватает. Так что если ты впишешься в нашу компанию, то через пару недель будешь в нирване лежать с коктейлем в шезлонге и наслаждаться покоем, красотой и бездельем.

— Не мечи бисер, Данька, — встряла в разговор Марианна, — ты что, по одёжке не понимаешь, что девушка привыкла отдыхать в пятизвёздочных отелях «всё включено», а не в малазийской глуши? Да одно её кольцо стоит столько, что на Бали можно год прожить без забот и хлопот.

— Тем более отлично! — Искусствовед Вася широко улыбнулся и подмигнул Инне. — Ты не смотри, что Марьяха колючая! Это она тебя на прочность проверяет. На самом деле она у нас добрая душа. Правда, Марьяшенька?

Лёгкими шагами он пододвинулся к Марьяне и звучно чмокнул её в щёку. Та шутливо шлёпнула его в лоб:

— Отойди от меня на безопасное расстояние, иначе оболью тебя кофе. — Её голос потеплел, и уже вполне дружелюбно она заметила в сторону Инны: — Ты не думай, наши мальчишки приставать не будут. Они у меня вот где! — Марьяна подняла вверх крепко сжатый кулачок. — Я уже во второй раз буду шифтерить. Сначала в Таиланде кантовалась, но решила перебраться на Бали. Если приживусь, то останусь насовсем. Там жизнь в три раза дешевле, чем здесь, а проблем и совсем нет, если не считать тараканов в ванной комнате и муравьёв в супе. Но я их не боюсь. А ты?

Инна пожала плечами:

— Не знаю. Но, наверное, тоже не боюсь, хотя муравьёв в супе не одобряю.

Она вдруг подумала: может, и вправду сменить обстановку? Но не так, чтоб шило на мыло, типа короткого отдыха на курорте, а кардинально, с перелётом в другую реальность, где нет ни взрывов в метро, ни сбитых машиной девушек, ни крематория с Олегом в полированном гробу. Ни-че-го! Только море, солнце и стрёкот цикад под звёздным небом.

Она отхлебнула глоток кофе и посмаковала во рту терпкую горечь.

— Знаете, ребята, покажите мне фото дома, что планируете снять, да подробнее расскажите о Бали. Я подумаю.

Летний день выдался холодным. Посконная рубаха[6]совсем не грела, и Матвейка замёрз до синевы, как ни спасался от холода, бегая с бечевой, чтобы согнать коров в стадо. Утренняя заря длинным розовым языком медленно слизывала сливки с кипенно-белого облака.

Когда стадо дойдёт до дальнего выгона, от облака не останется и следа, зато на небо выкатится солнечное колесо и станет теплее.

— Не ленись, Мотька, шибче, шибче ногами шевели! — знай себе покрикивал на подпаска пастух дядька Панас. Полностью дядьку Панаса звали Афанасий, а попросту Афоня, но он велел называть себя только Панасом, чтоб звучало уважительнее. Приложившись губами к оплетённой баклажке, дядька Па-нас шумно отхлебнул пару глотков и вытер рот рукавом.

— Эх, крепкий квасок, зараза. До кишок продирает.

Матвейка знал, что в баклажке у дядьки Панаса не квасок, а что покрепче, но помалкивал. Мама настрого наказывала ему не перечить, а то дядька Панас возьмёт в подпаски другого мальчишку, и тогда придётся им с мамкой с голоду пухнуть. И так-то семья едва концы с концами сводила, от урожая до урожая, а о прошлом годе батюшку лошадь убила, маманя от горя занедужила, вот и получилось, что главным кормильцем остался Матвейка. А что? Большой уже, скоро десять сравняется. Вон, соседа Серёньку в тринадцать лет оженили, чтоб крепкую молодуху в дом взять. Матвейка утёр рукавом нос и поморщился: не хочу жениться, а то придётся двух баб кормить.

В конце лета староста обещал дать за работу мешок зерна, мешок картошки и три меры конопляного масла. Но самое главное, каждый двор в череду кормил пастухов ужином. Дядьке Панасу, ясно, доставалось что получше, а подпаску объедки, но хватало живот набить. Иной раз удавалось кусок-другой припасти для мамы, и тогда Матвейка обмирал от радости, представляя, как в маминых глазах заиграет улыбка, когда он выложит добычу на стол.

— Шибче, шибче, не зевай! Гляди, Пеструха в кусты пошла! — заголосил дядька Па-нас, и Матвейка что есть мочи припустил за непокорной животиной. Пеструха, она такая — за ней глаз да глаз, чуть отвернёшься — норовит сбежать куда подальше. Матвейка вздохнул: в прошлый раз Пеструху пришлось из болота вытаскивать, а опосля дядька Па-нас таких оплеух надавал, что уши неделю огнём горели.

Только выгнал Пеструху, как кузнецова Бурёнка затрясла рогами на тёлку тётки Василисы Шубниковой. Василис в селе было три, и их различали по мужьям: у одной шубник, у другой возчик, а третью, не замужнюю, родители с рук сбыть не могут, такая ленивая уродилась.

Пока разгонял коров, онучи в лаптях насквозь промокли, хоть отжимай. Матвейка переступил застывшими ногами и с тоской поглядел на тучи, которые застелили солнце, словно серая мешковина. Видать, сегодня тепла не жди. Порыв ветра прогулялся по тощему телу и парусом надул рубаху на спине. И до обеда ещё далеко.

В заплечной торбе у Матвейки лежали краюха хлеба и луковица, а если дядька Па-нас уснёт, то можно будет тайком надоить у какой-нибудь коровёнки пару глотков молока. Грех, конечно, но есть-то хочется, аж живот сводит. Маманя узнала бы, что он чужое молоко, как котёнок, лакает, сказала бы: «Бог накажет». А где Он, этот Бог? Если бы был Он добрый да могучий, разве бы смотрел, как ребятишки от голода маются или помирают от лихоманки? Разве же допустил бы коня к бате, чтоб тот ему голову размозжил? Вот и выходит, что нет того Бога и в помине, а если и есть, то помогает богатым, чтоб те ещё богаче становились, а бедняков с неба не видно: слишком мелкие людишки.

От холода и голода очень хотелось заплакать. Так, чтоб уткнуться головой в мамкины колени и всхлипывать всласть, пока её рука оглаживает вихры. Но мужикам реветь не положено, стыдоба одна, да и страшно делается, коли мужики плачут. Матвейка однажды видал, как плакал отец, хороня младшую сестрёнку. Кто ж знал, что вскорости и самого батю на погост снесут под дикие вопли матери и заунывный стон ветра в печной трубе.

— Мотька, подь сюды, пострел окаянный! Не дозовёсси тебя!

Матвейка вздрогнул и со всех сил дунул к дядьке Панасу. Тот силился поправить жердину изгороди и ругался непотребными словами на чём свет стоит.

Удивительная штука электричество! Интересно, откуда оно берётся? Говорят, со специальной станции. Непостижимо! Марфа повернула медную рукоятку, и лампа на столе засияла ровным жёлтым светом, словно полная луна в зимнюю ночь. Неделя, как в контору провели линию, а ощущение чуда не проходит. В имение бы электричество, да никаких денег не хватит тянуть провод на столбах двадцать вёрст от города. Придётся по старинке довольствоваться газовыми рожками.

Марфа раскрыла сафьяновый переплёт и сделала пометку в записной книжке: надо дать распоряжение управляющему купить акции электрической компании: не пройдёт и пары десятков лет, как вся страна огнями засияет. Говорят, в Санкт-Петербурге уже на улицах фонари поменяли с газовых на электрические. Красота, наверное! То-то людям радость, ведь фонари, как и солнце, для всех светят. Им без разницы: что царь, что нищий на паперти.

«Зачем стараюсь? К чему доходы множу?» — Марфа подпёрла рукой щёку и горько хмыкнула. Отписать имущество в казну? Так после её смерти чиновники разворуют всё до последней нитки, уж кто-кто, а она ту шатию-братию хорошо успела изучить. Стипендию для студентов учредила, приют для вдов построила и содержит, амбулатории в деревнях открыла, больнице взнос сделала… Но на сердце камень как лежал, так и лежит думами о том, что не рад был бы батюшка нажитое в чужие руки отдать. Да ещё и не угадаешь, честные те руки или вороватые. Давеча послала чек в гимназию — передать усердному ученику из бедноты, а вскорости донесли, что сто призовых рублей директор своему сынку-лоботрясу вручил.

Думы тяготили, мешая день с ночью. Годы-то лебедями летят! Вон уже и седина в волосах, и морщин достаточно. Не успеешь оглянуться, как старость на порог ступит, а встречать-то её и не с кем. Хоть бы братец был или сестрица. Да не дал Господь.

Хотя…

Марфа достала из бюро листок бумаги, окунула перо в чернила и принялась убористым почерком писать поручение своему стряпчему с просьбой исполнить его немедленно.

Коммунальная квартира не очень подходящее место хранить секреты: все обитатели знают, кто из них предпочитает мыться хозяйственным мылом вместо шампуня, кто пытается сохранить на лысине последние волосы и мажет голову репейным лосьоном, у кого какое бельё и что будет в каждой кастрюльке на обед и ужин.

Сегодня соседка варила рыбу. С недавнего времени она взяла привычку питаться рыбой три раза в неделю — в понедельник, среду и пятницу. Густой запах, сдобренный лаврушкой и перцем, растекался по коридору и просачивался под дверь.

— Опять развела вонищу, войти невозможно! — По коридору протопал кряжистый жилец из третьей комнаты. Тот, у которого лысина.

— А тебе что, завидно, что ли?! — выкрикнула из кухни соседка. — Хочу — и варю. У тебя не спросила!

Анфиса распахнула форточку и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь поймать губами свежий весенний воздух. Со двора на запах рыбы отреагировала и затявкала маленькая лохматая собачка на длинном поводке. Хозяйка стала ей выговаривать что-то насчёт плебейского вкуса и что сухой корм гораздо лучше, но собачка обиженно стригла ушами и продолжала крутить носом, пока её не увели в парадную.

«Тебя бы кормить только сухим кормом», — мысленно пожелала хозяйке Анфиса и тут подумала, что сама лично не отказалась бы сейчас даже от сухого. Расфасовывая продукты на работе, она часто оставалась голодной. Пока работаешь, аппетита нет, а дома не хочется лишний раз показываться на общей кухне.

Её отвлёк телефонный звонок. Это уже в третий раз звонила подруга по команде Оля. Окунаться в прошлую жизнь было тягостно, словно, с трудом выплыв на поверхность, вновь лезть в омут с головой. Со вздохом Анфиса взяла телефон.

— Анфис! Ты?! — Олин голос бил в уши весёлым энтузиазмом. — Я тебе звоню-звоню, а ты не отвечаешь. И в соцсетях тебя нет! Совсем забыла подруг. А мы о тебе помним.

— Я тоже помню о вас, девочки! — Анфиса постаралась придать голосу бодрости, как бывало, когда концентрировалась перед трудным стартом.

— Представляешь, Танька Веденеева выходит замуж и бросает спорт! — залпом выпалила Оля и замолчала, ожидая ответной реакции.

Веденеева была главной соперницей Анфисы, и бросить спорт точно не входило в её планы. Сразу вспомнились последние тренировки, когда тренер, срывая голос, орал перед финишной чертой:

— Жми, Низовая! Жми! Не уступай Веденеевой!

И она не уступила, а потом вместе с Танькой они сидели в раздевалке, и Танька сквозь слёзы обещала:

— Я всё равно тебя обгоню. Вот увидишь, я обязательно выиграю первенство.

Воспоминания застилали глаза слезами. Анфиса несколько раз сморгнула, загоняя их внутрь, и как можно безразличнее спросила у Оли:

— Вы куда собираетесь на сборы?

— Представляешь, в Испанию! В первый раз такое, чтобы Ассоциация раскошелилась на дальний перелёт просто так, без соревнований, — затарахтела Оля. — Говорят, там красиво, но очень влажно. Может быть, удастся выкроить денёк и поваляться на пляже. Хотя, — Олин голос потускнел, — ты же знаешь наше начальство. Загоняет до десятого пота, как лошадей на скачках.

— Какие вы счастливые, — помимо воли вырвалось у Анфисы.

— Ой, — осеклась Оля. — Прости, я и забыла, что ты теперь…

Не договорив, она скомкала конец фразы, и Анфиса дополнила за неё:

— …хромая. Но ничего, я привыкаю. Теперь уже легче принять действительность. Главное, надо всегда помнить, что хорошее не может длиться вечно, поэтому надо ценить каждое мгновение, каждую каплю обычных будней, которые нам порой кажутся неинтересными и скучными.

— Это у тебя такой психологический тренинг? — после долгой паузы тихо спросила Оля.

— Наверное. — Анфиса пальцем нарисовала на запотевшем стекле узор и стала смотреть, как он медленно исчезает от дыхания ветра.

— Я бы того подонка, что на тебя наехал, на кусочки разорвала, — сказала Оля. — Чтоб ему пусто было!

У Анфисы заныло сердце. Зря Оля упомянула про водителя. Пришлось немало постараться, чтобы выкинуть его из головы и не дать ржавчине проесть дыру в сердце. Она давно запретила себе думать о человеке, изменившем её судьбу, иначе можно сойти с ума. Способ избавления от ненужных мыслей Анфиса изобрела несложный, но эффективный: пятьдесят отжиманий или приседаний. Если не помогало, то добавлялось ещё столько же, и так до седьмого пота… Желательно было вслух отсчитывать движения.

В комнате по-прежнему пахло рыбой. Анфиса бросила взгляд на раскрытую книгу, что притягивала к себе волшебным покоем пожелтевших страниц, и скомкала разговор:

— Оленька, спасибо, что позвонила, передавай привет всем нашим.

— Пока! Рада, что у тебя всё отлично!

Оля обладала редкой способностью не таить обид, она всегда понимала, когда стоит распрощаться.

— Всё отлично, — нараспев повторила Анфиса последнюю фразу Оли, стараясь погрузиться в смысл звуков. — Всё отлично! Лучше не бывает!

Сколько ни тверди нужную фразу и ни внушай себе истину о материальности слов, она не воплотится в жизнь без труда над собой. А труд — это всегда тренировки или души, или тела.

Анфиса подумала, что прогулка наверняка поможет продышаться от забористого запаха варёной рыбы, и надела куртку. Куртка была частичкой прошлой жизни из экипировки спортивной команды на международных соревнованиях, а ткани не было сносу.

Весенний вечер прокрадывался в город тихо, как кошка, ластясь тенями к стенам домов. Анфиса пошла вдоль закрытого на просушку Таврического сада. Когда она поселилась поблизости, вдруг поняла, что именно по Таврическому саду некогда гулял Крокодил с Тотошей и Кокошей из стихов Чуковского. Тот самый, что проглотил мочалку Мойдодыра. Маленькой Анфисе мама книжки не читала, зато воспитатели детского сада старались на совесть, и даже сейчас в памяти нет-нет да и всплывали весёлые строчки из детских стихов.

Сквозь решётку ограды хорошо просматривалась перспектива парка с деревьями в лёгкой дымке нарождающейся листвы, горбатым мостиком над гладью пруда, где закатное солнце неспешно купало лучи в холодной воде.

Ограда была выше человеческого роста. Анфиса подумала, что герой Мойдодыра наверняка был как минимум чемпионом Европы по прыжкам в высоту, иначе напоролся бы животом на острые пики ограды.

С Таврической улицы по Тверской она вышла на Ставропольскую и свернула к Кикиным палатам, чтобы из сквера полюбоваться на Смольный собор. Адмиралу Кикину Пётр Первый отрубил голову за причастность к заговору, а сами палаты отошли в казну.

Сейчас в Кикиных палатах музыкальный лицей, и в сквере около особняка клубились стайки молодёжи, взрывая лёгкий воздух фонтанчиками весёлого смеха.

Навстречу в обнимку прошли парень с девушкой. Анфиса заметила, как девушка коротко, из-под ресниц блеснула на неё глазами и победно улыбнулась, словно подчёркивая своё превосходство красавицы над хромоногой дурнушкой в дешёвых джинсах и стёртых кроссовках. Незнакомка вполне могла бы подлить в окружающий мир каплю яда, если бы не Смольный собор, вблизи которого Анфиса всегда приходила в умиротворение. Она стояла и смотрела, как небо заворачивает бело-золотые купола в папиросную бумагу из сизых облаков, и думала, что очень хочется поверить в лучшее… В то, что когда-нибудь она начнёт учиться, работать и мечтать. Но пока вокруг была одна пустота, которая не заполнялась ничем.

Мягкий ковёр под ногами, негромкая музыка, ароматическая свеча в глиняной чаше — ничто не приносило успокоения. И чем явственнее скручивала душу спираль отчаяния, тем сильнее становилось желание бросить всё и уехать на Бали.

Бесцельно покружив по дому, Инна налила себе третью чашку кофе и поставила на стол шкатулку с драгоценностями. Прежде, в той жизни, что осталась за чертой взрыва, она обожала носить побрякушки, причём не абы какие, а настоящие, из золота и платины. Первое колечко с изумрудиком подарила мама на шестнадцать лет, а потом каждый год в шкатулку добавлялось по нескольку предметов, имеющих ценность не только ювелирную, но и финансовую.

Серьги из белого золота с бриллиантами она купила в Амстердаме, когда ездила в круиз по Северному морю. Обзорная поездка по городу предусматривала посещение гранильной фабрики, ну, а выйти оттуда без покупки представлялось совершенно невозможным.

Браслет с ярким синим танзанитом в серебре подарил финский отчим. Больших денег браслет не стоил, но за счёт изящной работы выглядел эффектно и дорого. Были в шкатулке еще подвеска с бериллом, несколько пар серёг, витая цепочка из трёхцветного золота…

Мама рассказывала, что Инна с пелёнок любила всё блестящее и моментально успокаивалась от нитки бус или связки колец на прочной верёвке. А в седьмом классе подружка научила плести фенечки из бисера.

Инна похолодела от воспоминания о давно забытом эпизоде, который внезапно представился жутким пророчеством. Её зазнобило.

Их выпускной класс водили в медицинский колледж на лекцию по гигиене. Запомнились длинный коридор с высокими арочными окнами, сдержанное хихиканье одноклассников над учебными плакатами на стенах и маленький зал со скелетом человека в углу возле стенда.

— Хорошенький какой, — кивнула на скелет подружка Маринка. — Особенно если наденет модный прикид. Представляешь, просыпаешься ты утром, а в дверях стоит скелетик с подносом и говорит: «Дорогая, я сварил тебе утренний кофе».

За нарочитой бравадой Инна угадала, что Маринке не по себе, и развеселилась. Подумаешь, скелет, ничего особенного. Она посмотрела на тёмные провалы глазниц с треугольной дырой вместо носа. А ведь когда-то он был человеком, таким, как, например, Маринка или преподавательница, что увлечённо рассказывала о бактериях и эпидемиях.

— А что, бойфренд хоть куда, — прошептала она Маринке, — я бы не отказалась пойти с ним в кино. Представляешь, идём мы такие под ручку билет покупать, а кассирша хлоп в обморок!

Они с Маринкой закатились от смеха, а потом Инна, сама не зная зачем, сняла с пальца бисерное кольцо собственного плетения и надела на палец скелета.

— Девочки в последнем ряду! Вы ждёте, чтобы вас выставили? — пресекла их веселье учительница.

Волей-неволей пришлось присмиреть, а когда лекция закончилась, Инна забыла про кольцо, и оно осталось у скелета.

— Ты теперь невеста покойника, — подколола Маринка на уроке математики, когда поняла, куда пропало колечко с пальца.

«Невеста покойника»… Лучше не скажешь. А Хеллоуин!

Прошлой осенью Олег лично вырезал из тыквы череп, вставил внутрь свечки и с беспечным хохотом завывал, изображая привидение. Кто же знал, что не пройдёт и полугода, как Олега положат в гроб и отнесут в крематорий… Глупые? Нет — дикие, дичайшие шутки, от которых мороз продирает по коже.

Инна быстро перебрала украшения. На дрожащих руках белым высверком блеснуло помолвочное кольцо от Олега. Она сняла его с пальца и добавила в общую кучку на продажу.

Рубить концы надо одним махом, а не терзать топором по кусочку. Вырученных средств точно хватит на пару лет жизни, если, конечно, ребята не приукрасили и цены на Бали действительно гуманные. Впрочем, Инна не поленилась помониторить сведения по интернету и уверилась, что Бали ей вполне по карману и она там не пропадёт, не умрет от голода. Ей отчаянно захотелось немедленно покончить со сборами и суетой, чтобы оставить прошлую жизнь в прошлом и никогда больше не возвращаться в кокон из холодного одиночества.

Она вспомнила, что забыла про фотокамеру — шикарную профессиональную «зеркалку» — ещё один подарок Олега. В раздумьях Инна закусила губу: взять камеру с собой на Бали или нет? Но каждый раз, держа её в руках, придётся вспоминать о… Нет! Нет и нет!

Затолкав драгоценности в сумочку, Инна легла на диван и закрыла глаза, пытаясь представить себя в тысячах километров от мрачной петербургской депрессии. Море, пальмы и шум воображаемого прибоя баюкали и успокаивали. Натянув на голову плед, Инна свернулась клубочком и задремала под негромкое бормотание телевизора, схожее с плеском океанской волны.

Сухонькая старушонка на пороге церкви, несмотря на лето, была обута в огромные валенки, грубо подшитые на пятках обрезками кожи. В скрюченных пальцах она держала здоровенную костяную иглу, которой ловко плела шерстяной носок.

— Ась? Не слышу. Говори громче. Отец Савватий тебе нужен?

Поверенный госпожи Беловодовой Платон Александрович Куделин покивал головой в знак согласия:

— Да. Где я могу его найти?

— А нетути! — Старушонка поддела иглой нитку и хихикнула. — В соседнюю деревню к куме наладился. Мабудь, к завтрему возвертается. Ты, барин, к старосте иди, вон по той улочке. — Острым подбородком она указала направление. — У него три дома рядком стоят, сразу узнаешь.

Куделин действительно с первого взгляда определил крепкие избы старосты, соединённые между собой короткой галереей. Видимо, староста имел двух сыновей. Обычно новую избу зажиточные хозяева прирубали, когда сыновья обзаводились своими семьями. Вроде как и вместе, но не кучно, и молодые под присмотром, и невестки не забалуют.

Куделин пожалел, что отпустил экипаж, нанятый на железнодорожной станции. Знать бы, что попа нет, заночевал бы в уездной гостинице. Хотя имеет смысл стариков порасспрашивать, а не полагаться на одни записи в метрических книгах. Он относил себя к дотошным адвокатам, не упускавшим ни единой версии. Мог бы, конечно, послать на розыски помощника, но захотелось лично послужить госпоже Беловодовой, тем паче что она просила исполнить поручение безотлагательно.

Староста оказался рядом с домом. Дородный, с седой бородой, расчёсанной надвое, в крепких яловых сапогах и сатиновой рубахе в горошек, он сидел на скамейке и смотрел, как босоногая девка в подоткнутой юбке веником-голиком трёт крыльцо.

Гостя он принял с улыбкой и сразу пригласил в избу.

— Беловодов, говоришь? Афиноген Порфирьевич? Да у нас, мил человек, почитай, полсела Боловодовых, потому как река наша — Белая. Ежели не лень тебе, то сходи на утренней зорьке, глянь, какие туманы стелются, — что парное молоко. — Староста сложил руки на животе и покрутил большими пальцами. — А уж что за Афиноген Порфирьевич тут в малолетстве проживал, не обессудь, не ведаю. Я ведь после Крымской войны родился и никакого Афиногена не упомню. Агафон был, ещё Африкан, его медведь-шатун задавил. Амфилохий был — тот одноглазый.

Куделин видел, что староста тянет время, но решил до поры до времени не перечить, тем паче что стол, куда его пригласили отобедать чем Бог послал, ломился от всяких яств. Тут тебе и щи с курицей из русской печки, и хлебушек, что перина пуховая, зайчатина со сметаной, мочёная клюква. А капустка-то, капустка! Белая, сочная, хрусткая — такая и городской ресторан братьев Самоквасовых не посрамит.

— Кушайте, барин, кушайте, — уговаривала дородная супружница старосты, выставляя на стол литровую бутыль мутного стекла с домашней наливкой. Судя по цвету — малиновой. — Сперва еда, а потом дело.

— Да какой из меня барин, — отмахнулся Платон Александрович, — я наёмный работник. Прислан разузнать, нет ли здесь родни Афиногена Порфирьевича Беловодова, он ведь родом из здешних мест.

Женщина хотела что-то ответить, но староста шевельнул бровью, и она боком юркнула за печь, только юбки взвились.

От наливки Платон Александрович отказался:

— Спасибо вам за хлеб-соль, но надо и честь знать. Я сюда не пировать послан. Пойду пройдусь по селу, поспрашиваю стариков, может, кто помнит Афиногена Беловодова или его отца, Порфирия Спиридоновича.

— Да зачем же вам утруждаться, Платон Александрович, — заюлил староста. — Я уже послал сноху баньку истопить. С дороги грех не попариться. А насчёт Беловодовых не беспокойтесь. Мой меньшой, Васька, всё вызнает доподлинно и вам расскажет в лучшем виде.

Он у меня куда как сообразительный. Летом реальное училище закончил! — Гордость в голосе старосты плеснула через край.

Уговоры старосты показались Платону Александровичу слишком подозрительными, и он решительно встал со словами:

— Благодарю, но всё же позвольте откланяться. Я человек подневольный и обязан лично выполнить поручение. Марфа Афиногеновна — хозяйка строгая, и мне перед ней ответ надобно держать.

Деревенский воздух пах дымом из труб, навозом и свежескошенной травой с ближнего луга. По обеим сторонам дороги теснились избы и избёнки, крытые дранкой. У справных хозяев срубы стояли на высоких подклетях и смотрели на мир тусклыми северными оконцами с резными кокошниками. Избёнки поплоше сиротливо жались к земле, словно мечтая стать ещё незаметнее для недоброго глаза.

Как показывал серебряный брегет с резной крышкой, время подходило к пяти часам вечера. То и дело из калиток в заборах выходили бабы и девки с хворостинами в руках и поворачивали в направлении околицы. Платон Александрович ловил на себе любопытные взгляды, от которых ему становилось неуютно, но тем не менее сделал круг и, держась в отдалении, пошёл за толпой баб.

Беловодовы… Кто-то из них обязательно должен принадлежать Беловодовым. Староста сказал — полсела. Мысли мельничными крыльями вращались в голове, вытесняя мысли о ещё не найденном ночлеге. Ерунда — кто-нибудь да пригреет. Староста ему предлагал, но у него почему-то не хотелось.

Платон Александрович остановился передохнуть и стал наблюдать, как толпа баб заволновалась, зашевелилась, и по околице прокатился мощный топот сотен копыт и призывное коровье мычание.

С высоты своего роста Куделин увидел шевелящееся море коровьих спин: чёрных, рыжих, пёстрых. Стадо шло кучно, могуче, широко, будя в душе детскую боязнь коров и воспоминания о противно тёплом молоке, что заставляла пить матушка. Бурёнок споро разбирали хозяйки и хворостинами отгоняли к себе во двор. Замыкали шествие бородатый пастух, по виду бывший слегка навеселе, и всклокоченный мальчишка-подпасок, невообразимо тощий и оборванный.

Было видно, что ребёнок устал и держится из последних сил. Нахмурившись, Куделин встретился взглядом с подпаском, и тот немедленно выпрямился, отметая чувство жалости к себе.

— Эге-гей, поторапливайтесь, хозяюшки, молока полны бока! — закричал пастух и щёлкнул бичом по придорожной пыли.

Пропуская стадо, Куделин отпрянул к забору. Мелькнула мысль, что надо было надеть в поездку старый сюртук, чтобы поберечь обновку, недавно полученную от портного.

— А барин-то трусоват! — захохотала одна из женщин в низко повязанном тёмном платке.

— Небось коров никогда не видывал! — подхватила другая.

В их рассыпчатом смехе звучало безобидное озорство, и Куделин тоже рассмеялся, чувствуя себя совершеннейшим чужаком, случайно забредшим в неведомое царство.

Он немного постоял, озираясь вокруг, и развернулся в направлении церковной луковки, видной с любой точки села. Вдруг отец Савватий уже вернулся?

— Вы, барин, говорят, Беловодовых ищете?

— Верно, Беловодовых. — Куделин посмотрел в лицо молодки, обрамлённое узорчатым ситцем праздничного платка. — А ты откуда знаешь?

— Староста сказал. — Она лучезарно улыбнулась, мимолётно блеснув рядом жемчужных зубов, и скромно потупилась.

— Быстро, однако, у вас молва разлетается, — заметил Куделин, про себя думая, что староста оказался не промах и подсуетился с завидной быстротой.

Молодка вскинула голову, позволяя рассмотреть алую нитку коралловых бус на шее:

— Так мы Беловодовы. Муж мой, Захар Иванович, и я, стало быть, его законнная супружница, тоже Беловодова, Марья.

— Гляньте-ка, бабыньки, никак старостина дочка приезжего барина захомутала, — резанул уши и закружил над улицей чей-то визгливый женский смех.

Куделин нахмурился:

— Знаешь, милая, мне ведь нужны не любые Беловодовы, а родня Афиногену Порфирьевичу.

Соболиные брови красавицы сошлись к переносице. Она стрельнула глазами по сторонам:

— Тако важно дело негоже на дороге обсуждать. Ласково прошу к нам в гости. В обиде не останетесь.

Молодка поклонилась со сдержанным достоинством женщины, уверенной в своей неотразимости. Куделин едва не сдался, но что-то остановило. Нет! Сначала церковь.

Он извиняюще развёл руками:

— Прощения просим, но вынужден отказаться, покамест не вызнаю всё доподлинно с документами.

Он заметил, как взгляд молодки потемнел от злости, и прелестное лицо сразу стало похоже на хитрую лисью мордочку.

Её преображение не удивило, потому что ещё в доме старосты нутром почуял подвох, хотя ни словом, ни намёком не проговорился, зачем понадобились Беловодовы. Но ведь шила в мешке не утаишь, и ежели богатая купчиха разыскивает родню, то явно не для того, чтоб отнять исподнее. Тут два и два любой сложит.

Чтобы отвязаться, Куделин двинулся вперёд по дощатой отмостке, пока не очутился рядом с небольшой избёнкой, больше похожей на просторную баню. «Одинок стоит домик-крошечка и на всех глядит в три окошечка», — всплыл из памяти новомодный романс, который недавно распевала жена за вышиванием подушки-думки.

— Маманя, я тебе пирогов принёс! — Матвейка гордо выложил на стол несколько шанежек с тёртым пшеном. — Сегодня Бобылиха в череду пастухов кормила, так полны руки стряпни насовала. И ухой кормила, и кашей с жареным луком. Вкусно!

Он скосил глаз на самую маленькую шанежку и сглотнул слюну, потому что есть хотелось постоянно.

Угадав его нехитрые мысли, мама протянула ему самую большую шаньгу:

— Поешь сам, сынок. Я не голодная. Затирухи наварила вдоволь, да с конопляным маслом, а после обеда молока глотнула. Спасибо нашей козёнке, что такая удойная попалась.

Когда он вцепился зубами в шаньгу, мама провела гребнем по его нечёсаным волосам:

— Кормилец мой.

Матвейке стало щекотно и приятно до слёз. Но он упрямо дернул плечом и по-отцовски пробурчал, чтоб ему дали поесть спокойно, а то за день так намаялся, что впору заснуть, не скидывая лаптей. Он бы и впрямь заснул, потому что глаза закрывались сами собой, как ни таращь, даже рука с корочкой от шаньги стала тяжёлой и неподатливой. Матвейка затолкал в рот остатние крошечки и совсем осоловел. От протопленной печи потянуло жаром, мурлыкала кошка на лавке. Мама села за прялку, запустила веретено, но вдруг бросила работу и сгорбилась.

— Мотя, меня дядька Ефрем замуж позвал.

— Ефрем — это который у мельницы живёт? — Матвейка хлюпнул отмякшим в тепле носом и машинально вытер рукавом сопли. — Он же старый и злющий? Ты сама говорила, что он свою жёнку в могилу свёл!

— Говорила, — глухо сказала мама. — Но Катерина сызмальства уродилась чахлой, а я авось выдюжу. Подумаешь, побьёт иногда — чай, я не стеклянная, не рассыплюсь. Зато завсегда сыты будем, у него ведь две коровы, лошадь крепкая, овцы. А он мне обещал не обижать тебя.

— Мама, ты что, мама?! — Матвейка вскочил и сжал кулаки. Сердце в груди внезапно задрожало часто-часто, как овечий хвост. — И думать не моги про дядьку Ефрема! Не пара он тебе.

Ему показалось, что мамино лицо вдруг стало тёмным. Она помолчала, а когда разомкнула губы, голос показался чужим и хриплым:

— Зима скоро. Сейчас пока огород да лес кормят. А снега лягут — что есть станем? Коров в хлев загонят, значит, пастух не нужен, лошадёнки у нас нет, а без неё ни дров заготовить, ни сена козе привезти с дальнего выгона. Ну, сено ладно. — Мама махнула рукой. — Сено я гумёнными корзинами натаскаю. Так ведь одна коза нас двоих не насытит. А пряжа? — Она кивнула на прялку с привязанной куделью. — Много ли я смогу продать, ежели в каждом доме по бабе да по девке? Напрядут не хуже моего. Вот и получается, что надо мне идти в кабалу. Другого выхода нет.

От горя лицо мамы потемнело, и оно стало совсем крошечным и сморщенным, как у старушки. Оттого что мама не плакала, а говорила сухо, отрешённо, как о деле решённом, Матвейке стало совсем страшно.

Он вцепился в её рукав и затеребил, едва не отрывая:

— Мамынька, мамынька, не ходи за дядьку Ефрема! Мы проживём, вот увидишь. Грибов наносим, клюквы намочим. Я силки поставлю зайцев ловить, а то и рыбы наловлю. Лес прокормит. А неровён час, так возьмём котомки и по миру пойдём христарадничать. Сама же говорила, что Господь не оставит.

«Оставит, оставит», — гулким эхом отдалось в голове и зазвенело в ушах. Матвейка метнул короткий взгляд на тёмную икону в красном углу, безучастно смотревшую на них нарисованными глазами.

Мама на миг прижала его к себе, приголубила тонкие плечики (в чём душа держится)…

— Иди спать, Мотя, утро вечера мудренее.

Кряхтя, как старый дед, он забрался на печь и достал из комка тряпок в изголовье деревянную коняшку, выструганную ещё отцом. Коняшку батя покрасил луковичной шелухой, и она стала жёлтенькой, словно бы золотая. Матвейка погладил пальцем морду коняшки и тихонько заржал, представляя, что коняшка ожила и шевелится у него в ладошке.

Посадить бы мамку на коня да ускакать до города. Говорят, там работы полным-полно. В лавках калачи чуть ли не даром раздают, по праздникам ярмарки с пряниками, петушки на палочках — лизнёшь, а на языке потом долго сладость остаётся. Мужики на гармошках играют, девки хороводы водят, и никто не дерётся, все весёлые, добрые. И кругом светло, хорошо, сытно.

Он не заметил, как закрылись глаза, и не увидел, как мать опустилась на колени перед иконой, уткнулась лбом в пол и слёзно упрашивала Богородицу подарить хоть кроху радости для безотцовской сироты.

— Правда, прекрасный вид? — спросил Анфису пожилой мужчина в старомодной фетровой шляпе.

Заложив руки за спину, он смотрел на Смольный собор и улыбался лёгкой отрешённой улыбкой. Анфиса подумала, что с подобным выражением лица матери любуются своим спящим ребёнком.

— Посмотрите, как изящно Растрелли сумел в ансамбле собора соединить воедино небо и землю.

Анфиса не умела говорить так красиво и сдержанно кивнула:

— Да, мне тоже нравится.

Мужчина продолжил:

— Впервые я увидел Смольный собор в конце шестидесятых и сразу в него влюбился. Встал вот на этом же самом месте, разинул рот и не понимал, где я — на небесах или на земле. Ранним утром я прибыл в Ленинград из деревни Клопики, мне было шестнадцать лет, в голенище сапога лежал новенький паспорт, и я собирался стать ни больше ни меньше чем знаменитым артистом. — Он взглянул на Анфису: — Вы верите, что один поступок может мгновенно изменить дальнейшую жизнь?

Анфиса мысленно засмеялась и подтвердила:

— Ещё как верю.

— Ну, тогда вы меня поймёте.

Мужчина медленно двинулся по песчаной дорожке сквера рядом с Анфисой.

— Итак, пока я разглядывал собор, кто-то хлопнул меня по плечу. Я обернулся и увидел паренька моих лет, в чистенькой одежде и клетчатой куртке с отложным воротничком и чёлкой наискосок лба. Сам я тогда выглядел полной деревенщиной: на мне была надеты широкая рубаха с отцовского плеча и застиранные брюки, что едва доставали до щиколоток, да ещё заправленные в кирзовые сапоги с обтрёпанными голенищами.

— Слушай, будь другом, помоги, — сказал парень, — и меня выручишь, и сам в накладе не останешься.

Я поставил на землю небольшой чемоданчик, который держал в руке. У своих, деревенских, я бы быстро выпытал, в чём дело. Но незнакомый парень принадлежал городу, а это являлось для меня вроде бы знаком качества. Я не мог отказать в помощи городскому, но и показаться совсем тетёхой не хотелось. Поэтому я сдержанно спросил:

— Чем помочь? Я здесь никого не знаю.

— И не надо! — обрадованно подхватил парень. — Я сам всё сделаю. Ты только рядом побудь, словно мы вдвоём.

Не объясняя, в чём дело, парень подхватил мой чемодан и зашагал в сторону домов.

— Эй, ты куда?

Я подскочил сзади и дернул чемодан за ручку. Парень лучезарно улыбнулся:

— Ты что, думаешь, что я вор? Обидно, знаешь. Я, наоборот, хочу тебе деньжат подкинуть. Да мы уже пришли.

Кивком головы он указал на кучку ребят в углу двора. Судя по напряжённым спинам и коротким репликам, в середине происходило что-то очень интересное. Мой спутник бесцеремонно проложил путь локтями и подтолкнул меня к перевёрнутой бочке, за которой сидел мужчина неопределённого возраста с круглыми женскими щеками и острым взглядом узких глаз. Молниеносными движениями он передвигал по днищу бочки три обыкновенных напёрстка, как у любой швеи. Казалось, что его пальцы жили сами по себе, отдельно от рук, настолько легко они порхали в воздухе. Я ничего не понимал. Парень, который меня привёл, толкнул меня в спину:

— Смотри, смотри.

Движение напёрстков остановилось, и один из присутствующих указал на напёрсток посредине:

— Здесь.

— Угадал! — Ведущий поднял стаканчик, показал всем маленький пробковый шарик, а затем достал из кармана и протянул игроку деньги. — Твоя взяла.

— Видал? — возбуждённо зашептал мне в ухо парень. — Отхватил куш ни за что ни про что. Теперь и мы попробуем. Согласен поставить половину суммы?

Я не сказал ни да ни нет, настолько был ошарашен, но меня никто и не спрашивал. Руки напёрсточника снова пришли в движение и после нескольких пассов остановились.

Напёрсточник зорко глянул на меня:

— Угадывай, где шарик, ты же в доле.

Сказать правду, я плохо следил за перемещением шарика и показал наугад:

— Вроде тут.

Напёрсточник поднял стаканчик. Шарик лежал внутри.

— Ну ты и везучий, — заволновались собравшиеся. Они переглядывались, подмигивали, выставляли вверх большие пальцы.

— Сто рублей заработал! Давай, пробуй ещё! Обери Семёныча до нитки, раз у тебя такой глаз-алмаз.

Мне бы развернутся и уйти, но ума не хватило.

— Они обобрали вас до нитки, да? — спросила Анфиса.

— Обобрали, — махнул рукой мужчина. — Но я хоть и деревенский лапоть, но под конец сообразил, что меня обманывают, и взял Семёныча за грудки:

— Да ты вор!

Тот парень, что втянул меня в игру, ударил меня первым. Он бил коротко, наотмашь, с удовольствием. Я успел увидеть в его глазах застывший холод. Потом удары посыпались со всех сторон. А я, посредине, вертелся, как собачонка, молотя кулаками куда попало, пока меня не сбили на землю. Может быть, и убили бы, но кто-то вдруг истошно крикнул: «Сека!».

— Сека? — переспросила Анфиса. — Кто это?

— Не кто, а что, — усмехнулся мужчина, — в нашей молодости «сека» кричали вместо «атас». Что это слово обозначает, не спрашивайте — не знаю. Всё стихло. Кое-как, стиснув зубы, я поднялся на колени и увидел, что в арку входит милиционер.

Сейчас смешно вспоминать, словно чёрно-белый фильм смотришь, но тогда мне пришлось несладко. Стою, едва не реву и жду, когда меня заберут за драку. Обречённо так жду, представляю, что милиционер сейчас достанет пистолет из кобуры, приставит мне к пузу и пальнёт за нарушение общественного порядка.

— А он? — вырвалось у Анфисы.

— А он взял меня за шкирку, встряхнул и говорит:

«И что мне прикажешь с тобой делать? В азартные игры играл?»

Я не стал отпираться, чего уж врать…

«Играл», — говорю.

«Дрался?»

«Дрался».

«Денег у тебя, надо понимать, сейчас нет?»

«Нет».

«Ну хоть документы остались?»

Я поднял на него заплывший глаз и кое-как разбитыми губами прошлёпал, что документы у меня в голенище сапога спрятаны. Паспорт и аттестат об окончании восьмилетки.

«И то хлеб, — вздохнул милиционер, — а сам откуда?»

Я пробурчал:

«Из деревни Клопиха. Приехал на артиста учиться».

«Ну раз на артиста, то пошли».

Я застыл на месте:

«В тюрьму?»

«Пойдем, увидишь».

Через Охтинский мост мы вышли к заводским корпусам Петрозавода.

Милиционер позвонил куда-то с проходной и сказал:

«Иван Егорыч, прими от меня парня. Только сразу накормите его и выделите койку в общежитии, а то ему ночевать негде».

Вот так вместо артиста я стал слесарем. Потом закончил институт, теперь преподаю в Политехническом. А ведь не избей меня тогда напёрсточники да не попадись навстречу золотой человек старшина Кочетов, может, и стал бы артистом. Да только плохим. Это я позже понял, когда в заводской самодеятельности участвовал. Вот так, девушка, бывает.

— Я знаю, как бывает, — негромко сказала Анфиса. — Моя судьба тоже переменилась после одного случая. Только я ещё не знаю, чем буду заниматься в дальнейшем.

Не отвечая, мужчина посмотрел на Смольный собор в пене облачных бурунов. Прорывая пелену неба, солнечный луч зацепился за купол и калёной стрелой соскользнул на землю.

Мужчина обернулся и невпопад без всякой связи произнёс:

— Знаете, дорожка под ногами появляется, когда кажется, что стоишь на краю пропасти. Главное, суметь рассмотреть её и не побояться сделать первый шаг.

«Легко говорить красивые слова», — подумала Анфиса.

Она посмотрела на золочёные кресты Смольного собора и мысленно произнесла: «Господи, подскажи. Дай знак, где она, та тропинка?»

— Анфиска, пока ты шлялась, к тебе подружка приходила. — Круглое лицо соседки лоснилось от жирного крема. Она звучно отжала в ведро половую тряпку и шмякнула ее на порог. — Ноги вытирай. Шляются и шляются, как будто здесь проходной двор.

Шлялись к Анфисе крайне редко, можно сказать, никто не приходил, но она с первого дня в коммуналке взяла себе за правило не отвечать на грубости. Легче пройти мимо и промолчать, чем перекидываться злыми словами и распалять ненависть. Зла в её жизни и так через край.

— Сказала, ещё зайдёт, подружка-то! — выкрикнула в спину соседка, когда Анфиса отпирала свою комнату. — Если будет звонить на твои пять звонков, то я не открою.

— Спасибо, Светлана Давыдовна, — с чувством сказала Анфиса. — И вам хорошего вечера.

Достав телефон, она поискала пропущенный звонок, ничего не обнаружила и пожала плечами: скорее всего, Машка из команды, та любила делать сюрпризы. Хотя странно! С тех пор как Анфиса отгородилась от всех стеной одиночества, её редко беспокоили. Да и команда вроде бы должна уехать на сборы.

Она пошла на кухню, чтобы налить воды в чайник. Из кухни была видна глухая стена соседнего дома с единственным грязным окном под самой крышей. В вечерние часы закат окрашивал стекло окна разноцветными бликами, которые на сером фоне смотрелись яркой мозаичной вставкой с золотистыми полосами.

Прежде, в доаварийной жизни, она никогда не обращала внимания на окружающую красоту — проносилась мимо, как в спринтерской гонке, и качество беговой дорожки интересовало её куда больше, чем архитектурные красоты каменных городов или уютные сельские пейзажи.

Анфиса улыбнулась. С момента разговора с незнакомым мужчиной возле Смольного собора прошло две недели, и почти сразу Анфиса с удивлением обнаружила, что беспросветный мрак на душе потихоньку рассеивается. Может быть, и вправду она стоит на краю новой дороги, но пока не видит её за пеленой тумана с Невы?

— Фиска, ты что, не слышишь, как тебе трезвонят? Или звонки не считаешь? Я к тебе в швейцары не нанималась, — прорезал мысли визгливый голос соседки.

С чайником в руках Анфиса помчалась к двери и почти натолкнулась на высокую светловолосую девушку в модной одежде. Бледное лицо девушки с лёгкими тенями под глазами показалось ей усталым и встревоженным.

— Ты ко мне?

— Если ты Анфиса Низовая, то к тебе.

— Это я. Проходи.

Посторонившись, Анфиса пропустила девушку вперёд и показала на дверь своей комнаты:

— Нам туда.

Инна дико нервничала. До звёзд в глазах. Всю ночь она не спала, прокручивая в голове детали предстоящего тяжёлого разговора. Он мог оказаться самым непредсказуемым, начиная от тихих слёз до горячего скандала, после которого на душе станет совсем тошно.

Уснуть удалось к шести утра, когда она решила, что не пойдёт на встречу и не станет трепать себе нервы. Но чем ближе к вечеру, тем назойливее нарастало смятение, достигнув апогея к началу шестого часа.

Чтобы избавиться от навязчивых мыслей, Инна схватила заранее приготовленный пакет, надела куртку и дала себе слово выдержать любой поворот событий и сразу же забыть обо всём как о кошмарном сне.

Приходить пришлось дважды. В первый раз Анфисы не оказалось дома, и Инна, чтобы скоротать время, обошла по периметру Таврический сад, немного постояв возле Музея «Мир воды Санкт-Петербурга» на Шпалерной улице, где бронзовый водовоз натужно тащил телегу с бронзовой бочкой.

Майский вечер весело раскрашивал небо в мягкие пастельные тона, превращая кирпичную водонапорную башню в таинственный замок у невских берегов.

По тротуару вереницей шли прохожие, непрерывной лентой двигался поток машин, послушно замирая по сигналу светофора. Привычная городская обстановка успокаивала. Инна мельком глянула на Смольный собор вдалеке и сказала себе, что, собственно, ничем не рискует, поэтому зря гонит волну и сходит с ума от беспокойства.

— Девушка, вы заблудились? — походя улыбнулся ей молодой человек с гитарой в чёрном чехле. — Могу проводить.

Его незначащая фраза прозвучала подбадривающе, словно разрывая замкнутый круг паники, в котором она находилась немыслимое количество часов и минут.

Прежним маршрутом по Таврической улице она вернулась в уже знакомый дом, дождалась, пока какая-то женщина из жильцов открыла дверь подъезда, и поднялась на этаж.

В теории Инна хорошо представляла себе, что такое коммунальная квартира, но побывать довелось впервые. Если честно, она даже не предполагала, что в Петербурге ещё сохранились коммуналки. Пахло кислой капустой, стиральным порошком и чем-то затхлым, как от мокрой шубы. В коридоре на ободранных обоях прямо на стене висели велосипедная рама без колёс и оцинкованная шайка с ручками.

Из глубины коридора выглянула и исчезла толстая женщина в пёстром халате — другая соседка, а та, которая открыла дверь, сердито буркнула, что надо вытирать ноги. Инна послушно зашаркала по резиновому коврику между двумя дверями.

Анфиса Низовая оказалась невысокой и некрасивой девушкой со спокойным взглядом светло-болотных глаз. Бледная кожа, короткие волосы с неряшливой стрижкой, нелепая одежда из дешёвого магазина. Она была бесконечно далека от Инниного круга общения с ухоженными модными подругами, любящими поболтать о косметике и брендовых шмотках.

В руках Анфиса держала жёлтый электрический чайник, и Инна стала смотреть на цветовое пятно, словно именно чайник служил точкой опоры в предстоящей беседе. Крошечная комната, куда они вошли, больше напоминала тёмную нору и поражала своей бедностью, если не сказать нищетой.

Анфиса кивком показала Инне на единственный стул у подоконника:

— Располагайся. Сейчас я поставлю чайник, попьём чаю. Извини, но кофе нет, даже растворимого. Ты ведь из Спорткомитета? — Она заметила ошарашенный взгляд Инны, скользнувший по комнате, и усмехнулась: — Не бойся, садись, здесь везде чисто. Спорт приучает к порядку. Ты по какому вопросу?

— Я по личному, — выдавила из себя Инна, потому что сердце внезапно сорвалось в бешеный галоп.

Инна включила чайник и села напротив гостьи на краешек узкой тахты. На её лице отразилось изумление.

— По личному?

— Да! — Отступать было некуда. Инна собралась с духом: — Я насчёт той аварии. — Она запуталась в словах. — Насчёт того парня, что на тебя наехал.

— Я не хочу говорить об этом, — быстро отозвалась Анфиса. — Мне слишком трудно удалось перестать об этом думать и вспоминать.

Её лицо стало бесстрастным, словно окаменело, лишь под ключицей напряжённо билась голубая жилка.

— Я хочу, чтобы ты знала — он умер. Олег. Тот парень, что тебя сбил.

— Умер? — Анфиса уставилась на неё не мигая. — Как — умер? В каком смысле?

Растерянный вопрос, заданный невпопад, помог Инне собраться, чтобы ответить без слёз и вздохов. Она спокойно посмотрела на Анфису:

— Утонул в бассейне. Несчастный случай. — Инна сняла с коленей пакет и поставила его на пол возле ножки стула. — Я пойду. — Избегая дальнейшего разговора, она поспешно вскочила и пошла к двери. — Я пойду. До свидания. Я просто хотела, чтобы ты знала. — Она указала на пакет: — Там всё для тебя. Пожалуйста, постарайся простить его.

Пока Анфиса не опомнилась, Инна пробежала по длинному коридору и задёргала замки входной двери.

Нижний замок не открывался. Она несколько раз повернула защёлку и откинула длинный железный крюк, оставшийся со времён царя Гороха.

— Постой! Подожди! — послышался за спиной голос Анфисы. — Ты даже не сказала, кто ты. Забери пакет, мне ничего не надо!

Замок наконец поддался. Инна кинулась вниз по лестнице, перескакивая через ступени, и только у двери парадной её настиг пронзительный крик с верхней площадки:

— Я простила его! Знай, я его простила!

«Значит, умер, утонул. Страшно, нелепо и неотвратимо…» Анфиса села на кровати и уткнулась головой в колени. Сотня отжиманий перед сном не смогла перебить впечатление от визита незнакомой девушки, и неоконченный разговор постоянно крутился в голове, обрастая новыми подробностями того, как она вошла, как села, что сказала. Анфиса вспомнила ледяную бледность красивого лица и обкусанные ногти с остатками маникюра. Кто она умершему? Сестра, жена? Невеста? Или просто друг?

Анфиса покосилась на оставленный пакет, что белым пятном выделялся на щербато-тёмном паркете. Пока она к нему не прикоснулась, словно опасаясь обжечься.

«Значит, того парня звали Олег. И он умер. Бедняга…» Вспомнилось, как яростно и горячо желала ему зла, когда врачи огласили ее окончательный диагноз. Она так явственно представила ту сцену, что ощутила неистребимый больничный запах хлорки и йода, свои ноги, привязанные на растяжку, и запёкшуюся кровь на губах.

— Доктор, я никогда не смогу заниматься лёгкой атлетикой?

Она спрашивала это у всех медиков, кто подходил к её койке, с надеждой, что хотя бы один улыбнётся и обнадёжит: «До свадьбы заживёт».

Но все лишь качали головами и отводили глаза в сторону.

Врач в белой шапочке посмотрел на неё сверху вниз и усмехнулся:

— Занимайся на здоровье. Тебе никто не мешает ходить вокруг дома или плавать. Плавать даже полезно. Рекомендую. — Наклонившись над больничной койкой, он посмотрел на изувеченную ногу, больше похожую на лоскутное одеяло из кусочков кожи. — Радуйся, что вообще можешь ходить. Признаюсь честно, мы не надеялись, что ты такая живучая.

Ух, как она ненавидела того, кто её сбил! До дрожи в пальцах, до головокружения, до звёзд в глазах. Лёжа на спине, смотрела в потолок и твердила: «Гад, гад, гад, ненавижу».

А теперь от злости не осталось и следа: она улетучилась вместе со словами незнакомки о смерти, уступая место жалостливому чувству, что судьба наказала его слишком строго, потому что мёртвый уже не может ничего исправить, ни перед кем повиниться, и вместе с концом жизни от нас уходит возможность исправить содеянное. Если, конечно, ты желаешь отделаться от своих грехов.

Светлая петербургская ночь медленно раскачивалась лёгким сквозняком на занавеске и прохладным дыханием просачивалась в пространство комнаты. Ратуя за закаливание, врач в команде заставлял их в любую погоду спать с открытой форточкой.

Анфиса слезла с тахты и подтянула к себе пакет около ножки стула. Открыть — не открыть? Она поняла, что волнуется, словно в нём могло оказаться нечто страшное, то, что поставит её жизнь с ног на голову. Хватит! Она достаточно настрадалась, а лишние знания рождают лишние скорби. Она оттолкнула ногой пакет, успев почувствовать под пальцами край твёрдой коробки. Не буду смотреть!

Анфиса откинулась на подушки, но сон улетучился безвозвратно. Не буду смотреть! Не буду!

Резко вскочив, Анфиса поставила пакет на стол и открыла. От того, что оказалось внутри, она онемела и застыла, как если бы стояла в пижаме посреди дрейфующей льдины в окружении пингвинов. Изумление оказалось таким сильным, что ей пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сосредоточить мысли.

Точно такая шикарная зеркальная фотокамера имелась у фотографа Лёши, который сопровождал команду легкоатлетов на соревнованиях. Лёша хвастал, что купил камеру в кредит, и теперь сдувает с неё пылинки. Камера, оставленная девушкой, была новенькая, в коробке с документами на гарантию. На коробке с камерой лежал конверт, заколотый скрепкой, с внушительной суммой денег.

«Но я не могу это взять! — с нарастающей паникой подумала Анфиса. — Надо найти девушку и вернуть ей пакет».

Но вторая мысль, пробившаяся откуда-то из потайных уголков сознания, тихо прошелестела о том, что отличной камерой можно великолепно сфотографировать Смольный собор в пасмурную погоду, когда он напоминает одинокую свечу, горящую посреди бурного небесного моря.

— Говорите, вам надобны метрические книги и листы брачного обыска? — переспросил Куделина отец Савватий. Он снял со связки несколько сушек, положил на стол и хрястнул по ним кулаком, разбивая на мелкие осколки. Выбрал один кусочек поменьше, кинул в рот и отхлебнул чаю из чашки, больше похожей на бадью для кваса. Посерёд стола дышал паром медный самовар с тиснёными медалями, стояла плашка с мёдом густо-белого цвета. «Словно цветы калины», — подумал Куделин. Разные мёды он едал, но такого белого прежде не доводилось видеть.

Сам отец Савватий оказался дюжим мужчиной — косая сажень в плечах, с круглым носом картошкой, толстыми губами и маленькими умными глазками, смотревшими с острой ехидцей из-под густых бровей.

— Книги-то я, конечно, вам дам. Как не дать, коли дело благое. Но вот присоветовать ничего не могу. Я здесь всего десять лет назад на приход поставлен, потому всю подноготную жителей знать не могу. Тут уж вам самому придётся разбираться.

Широкой дланью он пододвинул к Куделину мёд и разломил каравай хлеба размером с тележное колесо. Запах свежего хлеба с мёдом кружил голову ароматом тепла и дома, перебивая мысли о работе. Тикали ходики на стене. В красном углу под иконами в золочёных окладах Куделин заметил вырезанный из календаря портрет императора Николая Второго.

Куделин решительно поднялся:

— Благодарствуйте за чай, батюшка, но работа прежде всего. Я и так непозволительно задержался.

Отец Савватий с видимой неохотой отставил в сторону чашку:

— Уговаривать не стану. Пойдёмте в ризницу. Бог даст, отыщете что надобно.

При виде письменного стола, больше подходящего для дамского будуара, Куделин невольно улыбнулся.

— Барыня пожаловала, — объяснил отец Савватий, угадав его иронию. Он положил на стол пухлую метрическую книгу, папку с листами брачного обыска и деликатно скрылся, чтобы не мешать.

Куделин радостно потёр руки:

— Ну-ка, ну-ка, что у нас тут?

Он с прищуром оглядел выложенное богатство.

«Когда-нибудь, — подумал Куделин, — если Россию разворошат горящей палкой, а люди потеряют своё родство, — посоветую им начать искать корни с брачного обыска. Отличный документ, в котором местный причт отмечает полное имя, вероисповедание, место жительства, возраст, в здравом ли уме находятся будущие супруги, их согласие и главное — неродство между брачующимися, чтоб не произошло богопротивного кровосмешения».

Как и предупреждал староста, Беловодовых действительно оказалось много, и все они так или иначе приходились друг другу отдалённой роднёй или свойственниками.

Через несколько часов Куделин выпрямил затёкшую спину и крепко потёр пятернёй шею, одеревеневшую от напряжения. Почерк у местных дьячков оставлял желать много лучшего, некоторые фамилии были написаны так, что не разобрать. Куделин похвалил себя за идею прихватить с собой лупу и довольно посмотрел на результат трудов, заключавшийся в единственном имени.

Вспомнив дочь старосты, он усмехнулся: небось хотела упросить, чтоб он их семью объявил родственниками богатой купчихи. Нет, голубушка, я не продаюсь ни за дёшево, ни за дорого. Стоит один раз предать, и твоя честь превращается в дырявое решето — потом, черпай не черпай, добрые поступки утекут в песок, а грех останется.

Перекрестившись на иконы, Куделин вышел на улицу, глубоко вдохнув пряного воздуху, набиравшегося прохладой. Со стороны реки Белой на деревню наползали клубы перламутрового тумана, чуть розоватого в лучах вечерней зорьки. Ближе к земле туман сгущался, становился плотным, и начинало казаться, что и туман, и река, и кромка поля плавают в небесном молоке. Издалека доносились мычание коров и ленивый собачий лай. И вдруг словно с небес воздух расколол звук церковного колокола. С каждым ударом трезвон набирал силу, созывая народ ко всенощной.

«Слава Тебе, Господи! Господи, слава Тебе!» — вместе с колоколом запело в душе Куделина, и если бы он был маленьким мальчиком, а не убелённым сединами адвокатом, то обязательно подпрыгнул бы на одной ножке или пробежался вперегонки со студёным ветром.

Ну, вот и всё! Теперь свободна как птица, и можно лететь на Бали. Инне понравилось сравнение с птицей, и она посмотрела в окно на сгустки фиолетовых облаков, словно и впрямь собралась встать на подоконник и попытаться воспарить вверх.

Нагнетая в город мокрую серость, собирался дождь. Синоптики сулили непогоду на всю неделю, пока ветер не удосужится пригнать с юга стойкий антициклон с тёплым температурным фронтом. Хотя в квартире было тепло, Инна поёжилась. Там, в Индонезии, облака будут кипенным кружевом полоскаться в синеве океана с метёлками пальм на белом кварце песка.

Узнав о планах дочери на переезд, из Финляндии примчалась мама и сейчас сидела напротив с выражением отчаянной беспомощности. Все попытки уговорить, напугать, образумить оказались бесполезными. Инна осталась непреклонна и повторяла:

— Я уеду в любом случае!

— Но, Инна, подумай, ты на третьем курсе! Тебе осталось совсем чуть-чуть до диплома! Столько труда положено на учёбу!

— Ты забыла добавить: «и столько денег», — ядовито бросила Инна.

— Да, и денег! Они, кстати, не на деревьях растут!

— Я не просила платить за меня! Ты сама предложила, если помнишь. Мало того, настаивала, чтобы я пошла в этот проклятый институт. И я тебя послушалась. А теперь хочу жить своим умом и не тратить годы на бесполезную учёбу, только чтобы ты осталась довольна.

Инна демонстративно притащила из кладовки чемодан, поставила его посреди комнаты и стала нервно бросать туда бельё вперемешку с футболками. Разговор с мамой выматывал до слёз.

Протяжно вздохнув, мама сжала руки на коленях:

— Инна, я понимаю, что ты тяжело переживаешь потерю Олега. Поверь, мне тоже было трудно, когда не стало папы, но я не убежала на край света! Сама знаешь, с Йораном я познакомилась через несколько лет после… — Мама сделала паузу, во время которой вытерла сухие глаза и протяжно вздохнула.

— Мама! Ты ничегошеньки не понимаешь! — Инна яростно скомкала блузку и с размаху кинула её в чемодан. — Я уезжаю не из-за Олега. — Она захлебнулась воздухом. — Я была там. Мы с Олегом были.

— Где «там»? — Мамин голос упал до шёпота. — Инна, о чём ты говоришь? — Её взгляд наполнился тревогой.

— В метро, мама. — Инна внезапно потухла. — Мы с Олегом были в метро во время взрыва. В соседнем вагоне. — Она на миг закрыла лицо руками, а потом опустила, и они бессильно повисли как плети. — Мы чудом остались живы. У меня каждую ночь перед глазами лужи крови, развороченные двери, оторванные руки и ноги, мертвая старуха, которая загородила нам дорогу и тем спасла жизнь. Я не могу здесь больше, мама! Если я останусь, то просто сойду с ума. Мне каждую ночь снятся взрывы, а в каждом прохожем я вижу террориста-смертника и шарахаюсь в сторону.

— Инна! Девочка моя дорогая! Я же не знала! Прости, прости!

Мама вдруг оказалась рядом, обняла и стала целовать Инну в голову отрывистыми горячими поцелуями.

— Теперь я понимаю! Конечно, поезжай! Тебе надо прийти в себя, передохнуть. О деньгах не беспокойся, я каждый месяц буду присылать тебе на аренду жилья и питание. — Трясущимися руками мама поправляла Инне волосы, а они всё падали и падали на лоб, словно под порывами ветра.

С тех пор как Анфиса занялась фотографией, прошло два года. До сих пор помнится восторг, испытанный от первого снимка, выложенного в интернет, и полнейший шок от того, что снимок победил на конкурсе городских фотографов. Теперь электронный портфель распух от работ, а номер её телефона передают друг другу, как эстафетную палочку.

Погода переменилась внезапно, и сумрачный Петербург сегодня нежился в лучах июльского солнца, словно торопился вобрать в свои каналы всю яркую синеву небес. Со стороны Лебяжьей канавки полыхал густой зеленью Летний сад, чьи деревья помнили и революцию, и блокаду, и перестройку, вбирая в себя тысячи людских взглядов. Потемневший от жары асфальт грел подошвы не хуже русской печки.

«Не очень-то приятно париться в кроссовках с корректирующей стелькой, когда остальные женщины щеголяют в босоножках и балетках», — подумала Анфиса у входа в ресторанчик на набережной Мойки. Немного помедлив, она вошла в полутёмное помещение, с удовольствием отмечая, что не опоздала, что её заказчик уже пришёл и ждёт у окна со стаканом коктейля лимонно-жёлтого цвета утонувшей канарейки.

При виде Анфисы он приподнялся с места и старомодно поклонился.

— Вы умеете быть точной.

— Стараюсь не подводить заказчика.

Он растянул губы в полуулыбке:

— Ценю.

Созваниваясь накануне, клиент представился Станиславом, без отчества. Станислав так Станислав. По голосу Анфиса решила, что он совсем молодой, но на вид Станиславу катило больше к пятидесяти. Очень крупный, медлительный, он походил бы на добродушного медведя-панду, если бы не пронизывающий взгляд спокойных серых глаз под набрякшими веками.

— Мне порекомендовал вас Пётр Васильевич. Он сказал, что вы лучшая. Это правда?

Анфиса пожала плечами:

— Не знаю. Петру Васильевичу виднее — он преподаватель, а я студентка.

— Пётр Васильевич — один из самых сильных преподавателей по фотоискусству, к которому совсем непросто попасть в ученики, — уточнил Станислав. — Да и вы уже не студентка, а настоящий мастер, если верить молве.

— Мне повезло, — коротко сказала Анфиса, не желая вдаваться в подробности.

Но клиент не отставал:

— Понимаю, что не самое этичное — обсуждать с вами другие заказы, но я слышал, что после ваших фотографий руины мыловаренного завода продали за один день. У вас лёгкая рука и умение показать перспективу здания. — Он протянул Анфисе меню: — Закажите себе что-нибудь. Завидую тем, кто может не отказывать себе во вкусностях.

Он переждал, пока Анфиса выбрала кофе глясе и эклер, и продолжил:

— Признаюсь, я восхищён вами. Девушка — и промышленный фотограф… Это нечто! Да ещё достигшая таких высот, что к ней заказчики выстраиваются в очередь.

— Ну, с очередью вы перебрали, — засмеялась Анфиса. — Бывает то густо, то пусто.

Она, конечно, немного лукавила, но подумала, что всегда лучше преуменьшить свои возможности, чтобы не спугнуть удачу. Удивительно, но с первых же дней её самостоятельной работы заказы посыпались как из рога изобилия. Сначала клиентов подкидывал директор Школы фотографического мастерства Пётр Васильевич, но очень скоро её работы перестали нуждаться в рекламе, потому что объекты мигом находили покупателей или инвесторов.

Станислав с хитрецой взглянул на неё из-под бровей:

— Простите за любопытство, но как долго вы занимаетесь фотографией?

— Два года, — отозвалась Анфиса. — Ровно с того момента, когда мне подарили фотокамеру.

— Два года — и такие успехи! Поразительно!

Анфиса посмотрела на часы в смартфоне:

— Станислав, давайте перейдём к делу. Что вы хотите мне предложить?

Клиент дождался официанта с заказанным Анфисой кофе и эклером и придвинул несколько сложенных листов в конверте:

— После того как мой компьютер обнулил систему, я перестал доверять электронной почте и предпочитаю дублировать данные на бумаге. Тут я написал координаты объекта и то, что мне о нём известно. Признаюсь честно, я купил его за бесценок и надеюсь при вашей помощи перепродать со значительной выгодой. Сами понимаете, реклама и портфолио должны быть на высоте. Позвоните мне, когда определитесь, и обговорим условия договора. Обещаю, что в обиде не останетесь, я честный коммерсант.

Инна проснулась от треска электрической кофемолки в кухне на первом этаже. Наверняка нелёгкая опять подняла Дениса ни свет ни заря. И что ему не спится?

Денис — программист, работал дистанционно и мог лечь спать в пять утра или подняться в шесть и перебудить весь дом запахом свежесваренного кофе.

Сквозь полузакрытые жалюзи в комнату прорывался яркий солнечный луч. Золотистая полоса скользнула по плетёной тумбе для белья, перепрыгнула на угол широкой кровати с деревянными спинками, отразилась на светлом плиточном полу и нацелилась в зеркало на двери. Больше в комнате Инны мебели не было, да она и не заморачивалась с излишествами — есть необходимое, и ладно.

Инна заморгала, повернулась на бок и обнаружила, что рядом спит парень со спутанными тёмными волосами и одной дредой, унизанной деревянными бусинками. Она наморщила лоб, ощущая пульсирующую боль в висках. Кажется, вчера на пляжной вечеринке она крепко перебрала. И этот парень — откуда он взялся? Он спал полностью одетый, в цветастых шортах и чёрной футболке с принтом из белых черепов.

В недоумении она ткнула его кулаком в бок:

— Эй, ты кто? Как сюда попал?

Он тяжело заворочался и забормотал что-то неразборчивое на индонезийском языке «бахаса бали». Балиец, что ли? Час от часу не легче. Превозмогая дурноту, Инна дотащилась до лестницы и села на ступеньки, ещё не успевшие нагреться от полуденного зноя.

Первоначально её комната и комната дизайнера одежды морских свинок Марианны располагались на втором этаже небольшого особнячка с просторной террасой и личным садиком, буйно заполонённым тропической растительностью. Мальчики — Денис, Сергей и Вася — проживали на первом этаже. Где-то через пару месяцев жизни на Бали Марианна съехала жить к бойфренду-англичанину, отвратительному тощему типу со стылым взглядом параноика. Раскачиваясь из стороны в сторону, они часами курили кальян и вместо разговора обменивались сообщениями по телефону. Инна задыхалась от сладковатого кальянного духа, а поэтому обрадовалась отъезду Марианны, с облегчением пожелав ей «досвидули».

Следующим предателем оказался искусствовед Вася, который примерно после года островной жизни решил вернуться в Москву и искать работу по специальности. Вскоре в Марианнину комнату въехала крикливая и туповатая Жанна из Оренбурга, а Васино место пока пустовало. Сергей подался в сёрфингисты и целыми днями пропадал на пляже.

— Проснулась, Инка? — Из кухни выглянул Денис. — Покурить хочешь?

— Неа, лучше дай стакан воды, а то во рту дерёт.

— Понятно. — Денис позвякал посудой и протянул ей стакан с колой. — Освежись, а то ты вчера пришла никакая.

Она жадно отпила несколько глотков:

— Слушай, у меня там наверху какой-то парень. Он кто?

— Парень? — Денис выглядел озадаченным. — Ты вроде бы одна пришла. Ещё постоянно песни пела. — Закатив глаза, он воспроизвёл несколько звуков, больше похожих на мычание коровы.

— Ой, Денис, замолчи. Без тебя тошно. Лучше сходи и посмотри, что за чучело спит на моей кровати. — Она кашлянула, чтобы прочистить горло. — Ума не приложу, откуда он взялся. У него ещё дреда такая дурацкая, с бусинками.

— Дреда? Так это Пашка. Наверное, двери перепутал.

Инна нахмурилась:

— Давай поподробнее, кто такой Пашка и что он перепутал.

— Пашка — наш новый жилец вместо Васи. Сёрфингист из Томска. Его Серёга вчера вечером привел, когда ты на пляжной вечеринке тусила, — терпеливо объяснил Денис. — Кстати, ты помнишь, что завтра срок платы за квартиру?

— Помню. — Инна запустила пятерню в волосы и крепко дёрнула. — Я что-нибудь придумаю.

— Ну-ну. — Денис забрал у неё пустой стакан из-под колы и вернулся в кухню. — Ты не задумывалась, почему в последнее время у тебя постоянные проблемы с деньгами? — Он быстро взглянул на неё через плечо и занялся туркой с кофе.

— Не твоё дело.

— Понятно, что не моё, но мы ведь вроде бы друзья? Разве не так?

— Вот и не лезь в мою жизнь, раз друзья.

Денис был прав во всём, но Инна предпочитала не думать о том, куда испаряются финансы, которые присылала мама, и как жить дальше. Главное, что каждый день она может видеть его — Лёньку, быстроногого, загорелого и смешливого. Лёнька появился на Бали недавно и сразу же заполонил собой всё пространство души и тела. Лёнька бурлил завихрительными идеями, что требовало денег, денег и ещё раз денег. Но что значат деньги, если рядом с ним пустая жизнь приобретала смысл и радость?

Инна внезапно поймала себя на мысли, что с момента переезда на Бали совершенно не вспоминала об Олеге. Он словно исчез, растворился в мерном шуме прибоя бирюзовой волны и ярком ковре из бугенвиллий, оплетавших стену их особнячка.

Россия, бывшие друзья, Олег и даже мама остались далеко позади, и память услужливо возвела между ними звуконепроницаемую стеклянную стену. Зато отчётливо помнилось, как вышла из самолёта в балийском аэропорту и голову закружил манящий запах цветов и фруктов. Сергей взял её за руку:

— Добро пожаловать в рай.

Она с благодарностью вцепилась в него, чтобы не упасть с трапа от полноты чувств.

Район, где они поселились, назывался Чангу. Он представлял собой небольшой райцентр без тротуаров и общественного транспорта, заполонённый стрёкотом многочисленных скутеров. На Бали без скутера никуда. По сторонам узких улочек лепились многочисленные кафе, лавки и лавчонки. Поражало обилие святилищ экзотических богов и богинь, смотревших на мир раскосыми пустыми глазами. Около каждого изваяния обязательно стояла жертвенная ваза с фруктами, цветами и сладостями. Инне это показалось необыкновенно трогательным. На обочине дороги стоял старик в саронге[7]и держал в руках плетёную корзину с кокосами.

— Это знаменитый местный колдун, — кивнул на старика Денис. Он сидел рядом с Сергеем. — К нему со всего мира приезжают за предсказаниями. Я тоже в прошлом году был, когда присматривал место для переезда. Правда, я толком не понял, что мне напророчили. Переводчица трещала как тараторка что-то про долгую жизнь, богатство и трёх жён в придачу. Ну какое богатство, если постоянно жениться и разводиться? Обдерут как липку. — Денис хихикнул. — Если только не убивать своих жён.

Инне показалось, что колдун взглянул на неё особенно пристально, и она поёжилась. Денис заметил это и рассмеялся:

— Не бойся, здешние колдуны никогда не говорят туристам плохих вещей. Они просто часть туристических достопримечательностей, понимаешь? Бизнес, и ничего больше. Бали — остров богов, колдунов и драконов. Глянь туда, — он показал на землю, где прямо под воротами дома стояла тарелка с какими-то булочками, — это подношение богам перед дорогой. Колдунов здесь пруд пруди, и без работы они не сидят. Так что не обращай внимания и живи в своё удовольствие.

Тем не менее непроницаемый взгляд колдуна запал в копилку мнения о Бали. Впрочем, Инна вскоре совершенно забыла о нём, поглощённая новизной впечатлений.

Через неделю, изучая своё отражение в зеркале, она нашла, что из взгляда исчезла затравленность, а губы помимо воли сами складываются в улыбку. Настоящее изумляло и восхищало, не оставляя времени на думы о прошлом.

Денис на кухне налил себе чашку кофе и вышел в садик, сев под пальму. Инна вяло вспомнила, что сегодня среда, а значит, придёт садовник косить траву и подстригать кусты. Если не следить за участком хотя бы неделю, то к дому придётся прорубаться с мачете в руках. Садовнику платили сто долларов в месяц. Инна так и не привыкла к индонезийским рупиям, автоматически пересчитывая всё в доллары или рубли. Короткая мысль о деньгах заставила её вздохнуть.

— Эй, есть кто живой?! — услышала она и вздрогнула.

Почёсывая грудь, из её комнаты выполз лохматый парень с дредой.

— Привет! Ты кто?

Инна упруго поднялась со ступенек:

— Я Инна, а ты, надо полагать, Пашка.

— Ага. — Парень подслеповато уставился в одну точку. — Тут кофе пахнет. Я бы не отказался от чашечки.

Инна посторонилась:

— Твоё место внизу. Имей в виду — ещё раз перепутаешь комнаты, окачу тебя водой.

— Ой, ой, испугала. — Парень нагло оттопырил нижнюю губу и улыбнулся. — Лучше расскажи, где у вас можно пожрать.

— Сам найдёшь. — Инна развернулась и пошла в свою комнату. Как же всё надоело! Всё, всё, всё, кроме Лёньки.

Рыжий малец, посланный батюшкой в провожатые, провёл Куделина по извилистой улице и молча указал пальцем на убогую избёнку на берегу реки. Из подслеповатого слюдяного оконца на Куделина взглянула неприкрытая бедность, и он сразу обрадовался. Бедность хозяев упрощала его задачу.

Куделин дал мальцу пару грошиков за труды, и тот исчез с быстротой ветра. «Наверняка рванул в лавку за пряниками или калёными орехами, угощать девок», — со смешком подумал Куделин, вспоминая собственное босоногое детство в рабочей слободе при заводе господ Строгановых.

Удивительно, как быстро молва разносится по селу. Ветром её, что ли, раздувает?

Не успел Куделин подойти к невзрачному домику со слюдяным окошком, как позади него образовалась толпа любопытных мальчишек. У плетня застыли несколько баб с коромыслами и пустыми вёдрами, поодаль перешёптывалась стайка простоволосых девушек, кто босиком, кто в лаптях.

Уже смеркалось, но темнота ещё не поглотила остатки дня, поэтому он смог разглядеть чисто выметенный двор, старую бочку под застрехой и пёструю кошку, при приближении людей прыснувшую в дровяник.

Сделав вид, что не замечает посторонних, Куделин пересёк двор и стукнул в дверь.

— Хозяева, есть кто дома? Здесь живут Беловодовы?

Навстречу выскочила женщина в чёрном вдовьем платке — молодая ли, старая, не разобрать.

— Мы, барин, Беловодовы.

Её глаза смотрели тревожно и вопрошающе.

Куделин нагнул голову:

— А Матвей Беловодов здесь кто?

Женщина сжалась в комок:

— Сын мой, Матвейка.

Приглашения в дом не последовало.

— Можно войти? — спросил Куделин.

Она молча посторонилась, пропуская его в избу с низким потолком. Куделин перекрестился на красный угол:

— Мир дому сему.

Если бы не горящая лучина в железном светце[8], в комнате было бы совсем темно. Пахло засушенными травами и ладаном. У печи раздался шорох, словно зашуршали мыши. Но вместо мышей рядом с женщиной оказался белоголовый подпасок. Куделин признал мальчишку, что гнал стадо вместе с пастухом. В полосе света и тени он казался совсем худеньким — одни косточки. Переместившись боком, отрок встал так, чтобы закрыть собой мать. Она положила руки на его плечи и прижала к себе. Тишину в избе разбивало потрескивание остывающих угольков в печи да поскрипывание распахнутой ставни.

— Важное дело у меня к вам, хозяева, — первым начал Куделин. — И разговор будет долгим. — Не ожидая разрешения, он присел на лавку и посмотрел на мать с сыном, застывших посреди избы.

— Не поеду. Никуда не поеду, — упрямо сказал Матвейка, когда Куделин обстоятельно разъяснил, что он, Матвей Степанович Беловодов, является единственным родственником Марфе Афиногеновне Беловодовой, купчихе первой гильдии, что доподлинно подтверждается метрическими записями в церковной книге.

Набычившись, он взглянул на мать и дёрнул её за подол.

— Правда, маманя, нам с тобой и вдвоём хорошо? А в городе поди знай что будет. Да и неровня мы купцам. Лучше уж в своей избе останемся. Глядишь, перезимуем как-нибудь. Правда, маманя? Ведь правда? Скажи хоть словечко.

— Мы поедем, — подала голос Лукерья и посмотрела на горящий огонёк лучины. — Только если козёнку с собой разрешишь взять.

— Козёнку? — Куделин был озадачен. — Зачем козёнку?

— Ну как же, — удивилась его непонятливости Лукерья. — Хорошая козёнка, удойная.

По кувшину молока в день даёт. Что ж её теперь, на мясо пустить?

— Н-н-да… — протянул Куделин, подыскивая в уме решение задачки. С козёнками ему не приходилось сталкиваться. И вдруг его осенило: — Лукерья, скажи, есть ли поблизости какая-нибудь бедная семья с детьми?

— Как не бывать? Знамо дело. Взять хоть Марью-солдатку. Ейный мужик прошлой зимой ушёл на промысел в город, да так и не вернулся. А у неё трое мальцов. Правда, старшой уже в женихах — скоро четырнадцать сравняется.

— Беднее нас бабка Наташкина, — буркнул Матвейка и отвернулся, показывая, что недоволен ходом разговора.

— И точно! Сомиха беднее нас. У неё все перемерли, и они с внучкой вдвоём остались. Только я, барин, не пойму, к чему ты клонишь.

Куделин достал бумажник и выложил на стол банкноту в двадцать пять рублей.

— Вот, возьми за козёнку. Я её у тебя выкупаю. А чтоб животину в дороге не мучить, отведи её к Сомихе и подари.

Лукерья покосилась на деньги и спрятала руки за спину.

— Я таких деньжищ отродясь не видывала. Не возьму, барин, шибко много даёшь. Твоих денег на корову хватит, а не на козу.

— Сама же говоришь, коза молодая, удойная. Да потом ещё козлят принесёт, — поторговался Куделин. — А на эти деньги вы с Матвеем приоденетесь. — Он чуть подумал и привёл главный аргумент: — Парнишка-то твой небось всю свою одёжку перерос. — Напряжённое молчание Куделин счёл знаком согласия и подбил итог: — Собирайтесь, отводите козу, а завтра чуть свет двинемся в путь. Да много вещей не набирайте. — Хотел было добавить, что их тряпьё слова доброго не стоит, но в последний момент опомнился и объяснил наказ по-другому: — Налегке поедем, а там уж как Бог сулит.

Утро Анфиса провела за обработкой снимков и сумела выехать из города лишь к полудню. Каждый раз, выходя из дома, она испытывала мимолётное ощущение чуда от того, что у неё есть маленькая квартира, пусть ипотечная, пусть в области на границе с городом, но своя; плюс машина — недорогая, с изрядным пробегом, но тоже своя, родная и послушная, заработанная собственными руками.

День, когда она получила ключи от квартиры, до сих пор греет душу приятным волнением. Наверное, оно понятно лишь тому, кто, недоедая и недосыпая, долго горбатился за свои заветные метры. Спасибо незнакомке, подарившей фотокамеру.

Оставленных с камерой денег хватило заплатить за учёбу: если кто-то думает, что достаточно приобрести фотоаппарат и пройти курс в интернете, то он ошибается. Скорее всего, интернет-курсы научат ставить свет под углом сорок пять градусов и назовут это «рембрандтовским освещением», но почему именно рембрандтовским, придётся осмысливать самостоятельно или шагать на следующую ступень обучения, явственно ощущая отчаянную нехватку знаний. Кроме того, есть разные специализации фотографов: есть свадебные фотографы, семейные, фотографы-предметники и стрим-фотографы, которые снимают сценки на улице, есть папарацци, рекламные фотографы, фотожурналисты…

Анфиса выбрала одну из самых редких и трудных специальностей — профессию промышленного фотографа. Её всегда завораживала красота архитектуры или тени на обломках зданий, что скользили вне времени и пространства, указывая путь в вечность. Преображаясь на фото, дома и руины словно позволяли одним глазком заглянуть за завесу тайны, накрепко вмурованную в толщу их стен.

С тех пор как она стала фотографом, её не оставляло чувство благодарности незнакомой девушке, однажды вечером появившейся в коммуналке близ Таврического сада. Иногда Анфиса думала, что каждому человеку судьба посылает перемены, но очень сложно не растеряться, не испугаться и перешагнуть через порог, иначе можно так и остаться стоять возле открытой двери.

Когда машина подъехала к искомой точке, день тихо скатывался к вечеру, шелестя листвой в кронах деревьев. На верхушки сумрачных елей вечерняя заря успела накинуть рваное покрывало тумана, который невесомо дрожал в лучах заката.

Сверившись с навигатором, Анфиса припарковалась у обочины дороги и окинула взглядом открывшееся пространство. Кажется, здесь. Не спеша выбираться наружу, она побарабанила пальцами по рулю, проверила почту в телефоне и на всякий случай сообщила в диктофон, что в восемнадцать тридцать прибыла на место фотографировать бывший особняк купцов Беловодовых.

Любая нормальная девушка наверняка остереглась бы одна бродить по лесу в незнакомом месте, да еще вечером. Анфиса вздохнула, поменяла кроссовки на резиновые сапоги и достала камеру. Нормальные девушки не становятся промышленными фотографами, они снимают свадьбы, приглашают семьи на фотосессии и умело создают иллюзию счастья в красивых интерьерах.

Её пронзило чувство одиночества. Не того уютного одиночества в стенах квартиры, с книгой в руках и шоколадкой, а безбрежного, глобального одиночества, когда кажется, что ты единственный человек во Вселенной. Если не считать комаров.

Прихлопнув на лбу кровососа, Анфиса достала из бардачка спрей с репеллентом и нажала на головку распылителя. Если верить навигатору, дальше придётся идти пешком по дороге, густо поросшей иван-чаем. Полчаса на обзор местности, а потом ужин и ночёвка в машине, чтобы утречком со свежими силами приступить к работе.

Песок на Бали был вулканический, серый, как неочищенная соль. Инна расстелила полотенце, легла на спину и стала наблюдать за белым облаком у кромки горизонта. Сначала облако напоминало очертания башни, а потом ветер безжалостно разорвал его на несколько пушистых комьев и играючи разбросал по небу.

Делать нечего, читать не хочется, общение с друзьями надоело. Только и остаётся, что валяться на пляже и ждать, когда позвонит Лёнька. Тогда она вскочит, свернёт полотенце и побежит за ним с собачьей преданностью, куда бы он ни позвал. Желание постоянно находиться рядом саднило, как упорная зубная боль, и Инна изо всех сил старалась не думать о Леониде, но мысли постоянно прилипали к его персоне. Где он? Почему так долго не звонит? И главное, с кем он сейчас? Откуда-то подспудно точила мысль, что она привязалась к нему от скуки, но сердцу хотелось вопреки всему верить в любовь.

Инна повернула голову и посмотрела вдаль на прибрежную полосу пляжа, заполненную народом. То тут, то там торчали разноцветные зонтики. На высоком флагштоке хлопало на ветру голубое знамя, каким отмечают пляжи высокого качества.

Она сторонилась толпы отдыхающих и предпочитала скрытое местечко между двух скал, куда можно пройти лишь по одной малозаметной тропке, вырубленной в скале. Песок и ветер с океана придали ступеням полукруглую форму, и если не знать, за что цепляться, то легко можно сломать себе шею, поэтому туристы сюда не совались.

Сердце упало и подскочило, когда между камней замелькал белый лоскут Лёнькиной футболки. Пришёл! Сердце подпрыгнуло и упало. Хотя внутри всё задрожало от счастья, Инна прикрыла глаза и сделала вид, что дремлет.

— Привет, красотка!

Он растянулся рядом на песке и замолчал. Инна улыбнулась. Сейчас его молчание безраздельно принадлежало ей одной. Ну, может быть, ещё волнам, шелестящим у подножия скал.

Леонид стянул с себя футболку, скомкал и бросил к ногам Инны.

— Почему не спросишь, как у меня дела?

Инна пошевелилась:

— Как у тебя дела?

Сквозь полуприкрытые ресницы она посмотрела в его лицо с крупными рыжими веснушками.

— Мне осталось привезти медведей.

Прежняя бизнес-идея Леонида заключалась в торговле дорогой недвижимостью для открытия коуч-школ. План с треском провалился вместе с вложенными деньгами, и теперь Лёнька горел идеей открыть русский бар «Три медведя». Для открытия требовалась ни больше ни меньше как доставка из России двух чучел медведей на задних лапах. Инна предлагала нарисовать или, например, вырезать их из дерева, но Леонид сурово пресёк все её фантазии — только натурпродукт, потому что предполагается открыть элитный бар с казачками вместо официантов и народным оркестром балалаечников. Ладно, смуглолицые казачки-балийцы постоянно нуждаются в работе, но откуда возьмутся балалаечники, Инна не бралась угадать.

— Насчёт медведей я договорился, но не хватает денег на транспортировку. Поможешь?

Леонид зачерпнул горсть песка и стал через пальцы сыпать ей на живот. От его тела на Инну падала тень, и Инна знала, что если она ответит отказом, то он уйдёт. Но денег не было.

Она села и взглянула ему в глаза. Знала, что смотрит жалко, ищуще, но по-другому с Лёней не получалось, почему-то рядом с ним она всегда ощущала себя виноватой просительницей.

— Лёнечка, я не могу сейчас. Правда. У нас завтра срок уплаты аренды, а мама ещё не сделала перевод.

— Так поторопи. — Его голос зазвучал требовательно.

— Я что-нибудь придумаю, Лёнчик, обещаю, — путано пролепетала Инна, лихорадочно прикидывая возможные варианты. Представились ироничные глаза Дениса, который давно посоветовал послать Леонида куда подальше и не пускать на порог. Если бы она могла так сделать! Если бы могла! Иногда по вечерам, когда чувство одиночества особенно обострялось, она плакала от собственной глупости, завалившей её с головой, словно серый балийский песок.

Анфиса увидела церковь с дороги. Приземистое бревенчатое строение выглядело почти заброшенным, если бы не мерцание огонька за оконным стеклом в простой керосиновой лампе с фитилём. Толстый сруб украшали резьба по дереву над крыльцом и островерхий конус с крестом вместо привычной луковицы.

Пасмурный день мягкой кистью размазывал краски лета по крыше из тёмной дранки. Изумрудный мох на бурых валунах фундамента выглядел почти чёрным. Лесная чаща плотно смыкала кроны вокруг церкви, оставив место для узкой тропки посреди ельника.

Почти сутки на развалинах дома Беловодовых она караулила особый, золотистый свет неба, но погода окончательно испортилась, и Анфиса решила, что успеет быстро смотаться в ближайший населённый пункт и пополнить запасы продовольствия. Времени оставалось в обрез, потому что если поймать переход от вечерней зари к ночи, то может получиться сказочный снимок. Она устала и проголодалась, но проехать мимо подобного маленького чуда представлялось совершенно невозможным.

Остановив машину, Анфиса достала камеру и шагнула на мягкий песок грунтовки, щедро пересыпа вший обочину.

Казалось бы, то место, где она работала, находится всего в семи километрах: тот же лес, та же местность, а тишина разная. Там, у особняка, в руинах постоянно слышался плач ветра и жалобно скреблись о кирпичную кладку проросшие сквозь щели кусты ольхи. А тут, у церкви, тишина была какая-то особенная, бархатная, невесомая, как опадание лепестков с яблони.

Призывный свет лампы в окне завораживал и притягивал. Быстро сделав несколько снимков, Анфиса натянула на голову капюшон толстовки и приблизилась к двери, приоткрытой на узкую щёлку.

Золотистый свет лампы тускло освещал тесное пространство церкви, бликами отражаясь на нимбах икон. Анфиса увидела скромный деревянный иконостас, распятие в дальнем углу и женщину, которая сидела на лавке и что-то быстро писала карандашом в школьной тетради.

При взгляде на Анфису женщина встала и улыбнулась:

— Проходите, не стесняйтесь. К нам редко заглядывают. — Она указала взглядом на лампу: — Я зажигаю лампу, чтобы знали, что открыто. Но все летят мимо, мимо и не останавливаются.

— А почему вы не зажжёте большой свет или прожектор у входа? — спросила Анфиса.

Женщина вздохнула:

— Да откуда же здесь электричество? Никто не станет провода тянуть ради церквушки, что на одной Божией воле держится. То, что она больше ста лет простояла, уже непостижимо для разума. Революция, война, перестройка, разруха — гиганты в пыль рассыпаются, а она всё стоит. — Женщина была полной, румяной, с прядью пепельно-русых волос у виска, что непослушно падала на щёку. Одним пальцем женщина заправила волосы под платок. — Мы с подругами тут по очереди дежурим, но бываем не каждый день — добираться неудобно. Я чаще других бываю, потому что на мотоцикле езжу. — На немой вопрос Анфисы она усмехнулась: — Я мотоцикл за пристройкой прячу, с дороги не видать.

— А батюшка есть?

— Есть, есть, — радостно откликнулась женщина. — Как не быть! Отец Захарий по праздникам служить наезжает из ближайшего монастыря. Тогда и народ подтягивается: то свои, местные, то заезжие любопытствуют, когда видят, что народу у церкви много. — Она с интересом взглянула на Анфису: — А вы? — Она немного подумала и перешла на «ты». — А ты откуда?

В её любопытстве не слышалось ничего фальшивого или равнодушного, как случается, если спрашивают из вежливости, и Анфиса охотно откликнулась:

— Я приехала из Петербурга на несколько дней. У вас тут неподалёку остатки усадьбы, я их фотографирую для рекламного проспекта.

— У Беловодовых? — Женщина всплеснула руками. — Так ведь и нашу церковь купчиха Беловодова построила. А перед тем как усадьбу спалить, отдала нам икону.

— Спалила? Сама? — невольно вырвалось у Анфисы.

— Ну да. После революции новая власть постановила изъять имущество. Хозяйка и подожгла особняк, чтоб врагу не достался.

— Что с ней случилось, с купчихой?

— Да кто ж теперь расскажет? Слышала, будто говорили, что комиссар её лично застрелил; кто думает, что утопилась, а моя бабушка вспоминала, что исчезла она и как сквозь землю провалилась. Теперь дело прошлое, спросить не у кого, одна икона от господ Беловодовых и осталась.

Коротким шагом женщина переместилась вправо, и напротив глаз Анфисы оказалась небольшая икона в необычном металлическом окладе. Стоящая на облаке Богородица с Младенцем на руках нежно и скорбно смотрела на коленопреклонённых солдат в форме русской армии. На заднем плане виднелись палатки, горели костры, в сгущавшихся сумерках темнела полоса леса.

Икона притягивала к себе необычностью образов, каким-то непостижимым образом раздвигая пространство и время. Может быть, потому, что церковь тоже окружал лес, или это мерцающий огонёк лампады создавал эффект присутствия там, рядом с молящимися солдатами.

Несколько мгновений Анфиса молчала, не отрывая взгляд от необычного образа.

— Икона называется Августовская, — объяснила свечница, делая упор на букву «у».

— Августовская? — машинально переспросила Анфиса.

— Нет, не Августовская, а Августовская, — поправила женщина. — Название не в честь месяца августа, а в честь явления Богородицы русским войскам в Галиции, в местности под названием Августа. — Наверное, женщине приходилось объяснять прихожанам много раз, потому что интонация неуловимо изменилась на учительскую. Она скользнула пальцами по окладу иконы: — Явление произошло в ночь на четырнадцатое сентября тысяча девятьсот четырнадцатого года перед большим сражением, которое закончилось победой.

Анфиса вздрогнула от изумления:

— У меня четырнадцатого сентября день рождения!

Женщина тронула её за руку:

— Значит, правильно ты в нашу церковь заглянула, всё промыслительно, и ничего не происходит просто так.

— Можно я сфотографирую икону? — попросила Анфиса, почти уверенная, что получит отказ. Всё-таки икона не музейный экспонат, чтоб её каждый любопытный фотографировал.

Но женщина по-доброму улыбнулась, рассыпая морщинки по уголкам рта. Она принадлежала к людям, которые могут расположить к себе только за счёт искренности, какую не купишь ни за какие деньги. С лёгкой завистью Анфиса подумала о счастье иметь такую замечательную маму. Наверняка дочки рассказывают ей свои секреты, понимающе шушукаются, по-доброму подшучивают друг над другом, вместе плачут и вместе смеются.

— Почему нет? Фотографируй на здоровье.

Стараясь, чтобы снимок не бликовал, Анфиса выбрала нужный ракурс, и камера послушно защёлкала, навсегда запечатывая изображение в свои недра. Потом, в трудную минуту, можно будет подолгу рассматривать икону в мельчайших подробностях, вспоминая об этой тёплой встрече в крошечной церкви, построенной госпожой Беловодовой.

Кстати, надо запомнить название иконы и поискать информацию в интернете.

За три дня у развалин особняка Беловодовых Анфиса успела сделать массу снимков, но никак не удавалось ухватить момент, в котором сходятся все составляющие идеальной картины, включая сам объект и окружающее пространство. Одно дело — сделать стандартные фото на фоне неба, и совсем другое — дождаться, когда руины живописно подкрасит розовато-багряный цвет солнца или над трубой от камина блеснёт оранжевая полоса заката, уводящая кадр в бесконечное пространство.

Чтобы увидеть будущую красоту, необходимо в любой замарашке суметь рассмотреть нынешнюю. Каждое место имеет своё волшебство и свою потаённую историю, которую обязательно ненароком выдаст, если проявить терпение и настойчивость.

Все три дня Анфиса урывками спала в машине, выскакивая ночью на любой просвет в тучах. Но сегодня к вечеру пошёл дождь, и, значит, работа откладывалась на неопределённое время. Холодные капли стекали по лобовому стеклу машины и барабанили по крыше, навевая дремоту. Анфиса порадовалась, что успела заранее сварить кофе на походной мини-плитке и залить им полный термос.

Раскинув спальный мешок, она взбила повыше подушку и улеглась с ноутбуком. Иногда маленький рост имеет преимущества перед дылдами. Монотонный шум располагал к отдыху. Анфиса озабоченно посмотрела на клубы туч над обломками усадьбы. Если дождь затянется, то придётся остаться здесь ещё на пару-тройку дней, а потом в лихорадочном темпе обрабатывать отснятый материал.

Заряд батареи ноутбука следовало беречь, поэтому она быстро перегнала с камеры фотоснимок иконы, а затем вбила в поисковик искомые данные. Интернет знает всё:

«Августовская икона Божией Матери — почитаемая в Русской церкви икона Богородицы, написанная в память её явления в 1914 году русским солдатам перед битвой под городом Августовом Сувалкской губернии Царства Польского и Российской империи (ныне Подляское воеводство, Польша)…»

Закрыв ноутбук, Анфиса вышла из машины под серую настырную морось. Представился польский лес, тронутый осенним разноцветьем, почувствовался запах тления опавшей листвы, дыма костров, полевой кухни, привиделись солдаты возле палаток и звёздное небо с необъятной глубиной вечности.

Свою первую поездку в большой мир Матвейка запомнил на всю жизнь. Выехали чуть ли не затемно. Стадо коров ещё не выгоняли. Деревня со стороны реки плавала в клубах молочного тумана. Длинные языки марева жадно лизали траву ближнего выгона и исчезали у кромки леса, словно испугавшись первых лучей солнца на верхушках сосен.

Когда нанятая повозка извозчика Власа преодолела околицу села, Матвейка хотел спрыгнуть с неё и рвануть обратно, не жалея пяток. Недоставало сил думать, что боле никогда не увидит ни родной речки Белой, ни ореховой рощи с молодой лещиной, ни покосившейся баньки у пруда с чёрной водой. Даже о дядьке Панасе думалось едва ли не со слезами. Небось тот сейчас складывает в котомку свою баклажку с квасом да берёт в руки пастуший кнут погонять бурёнок. И подпасок нонче не Матвейка, а Петька Выхухоль. А рази же Петька сумеет сладить со стадом? Николи не сумеет! Всех норовистых тёлок по кустам растеряет! То-то вечером вой встанет, когда хозяйки своих животин недосчитаются!

Маманя почувствовала его настроение и крепко стиснула руку:

— Сиди смирно. От судьбы не убежишь, как ни старайся.

Он нахохлился: поди знай, что такое судьба? То ли бабка с клюкой, то ли девка на выданье — никому не ведомо, каким она боком обернётся или какую рожу скорчит.

Выворачивая голову, Матвейка увидел под берёзами бабку Сомиху с Наташкой, что пасли их козу, отведённую вчера вечером. Сомиха с поклонами стала крестить их повозку, а Наташка неслась позади, махала платком, сдёрнутым с головы, и кричала:

— Приезжай, Мотька, я буду ждать! Николи тебя не забуду!

Но Матвейка сердцем чуял, что больше не вернётся, и от этого из глаза выкатилась большая слеза и повисла на кончике носа. Он незаметно утёр её рукавом, потому что дал себе слово никогда больше не реветь, как несмышлёныш.

В дороге ему становилось то страшно, то интересно, то жалко себя с маманей, которая пристроилась рядом и молча утирала глаза кончиком головного платка.

Напротив них, за спиной кучера дядьки Власа, сидел приезжий барин господин Куделин и дремал, опустив голову и изредка вскидываясь на ухабах. В ногах у него стоял кожаный баул, где, как он сказал, хранятся документы особой важности.

Матвейка с уважением посмотрел на баул и подумал: а вдруг там лежат не документы, а золото? Вон какой барин богатый, за козёнку четвертной заплатил! Маманя обещалась на эти деньги их приодеть, как только в город приедут. При мысли о городе у Матвейки аж дух занялся. Привстав со скамьи, он вытянул шею и стал смотреть вперёд, боясь пропустить начало города. Но пролётка ехала мимо деревень, пустошей, лесов и полей, пока дядька Влас не остановил лошадь у аккуратного домика почтовой станции за крепим каменным забором.

— Доставил к месту, как уговаривались, — сказал барину дядька Влас и почесал огромную чёрную бородищу чуть не по пояс.

Дальше поехали в почтовой карете, но перед этим зашли в избу почтовой станции, и барин купил всем по тарелке наваристых щей с мясом и по кружке розоватого киселя, густого и вкусного. Быстроглазая девка в синем сарафане подала еду не в единой миске на всю семью, как принято в деревнях, а каждому на своей тарелке!

Рядом за длинным столом сидели два мужика в армяках и широких ямщицких кушаках, обернутых вокруг талии. Чуть поодаль, за отдельным столиком, пила чай молодая барыня в шляпке. Чтобы отхлебнуть глоток, она приподнимала двумя пальцами сеточку, прикреплённую к шляпке, а потом снова опускала.

Чудно! Хлеба можно было брать вдоволь. Сперва Матвейка стеснялся, но, когда господин Куделин подмигнул ему и приказал есть от пуза, Матвейка схватил с оловянного блюда сразу два куска ситного, а третий припрятал за пазуху на чёрный день.

С каждой минуткой поездка становилась всё интереснее и интереснее, вытесняя прочь недобрые ожидания, а когда господин поверенный пообещал, что дальше поедут на поезде, Матвейкина душа чуть не выпрыгнула наружу от любопытства.

Город он всё-таки проспал. Проснулся, лишь когда копыта почтовых лошадей застучали по булыжной мостовой, словно забарабанил дождь по крыше. Он поднял голову с материнских колен и распахнул глаза.

— Где мы, маманя?

— В городе, — ответил вместо матери Платон Александрович. — Сейчас поедем в гостиницу, переночуем, а завтра днём на вокзал.

В гостинице их ослепил яркий свет золочёных ламп на высоких ножках. Разинув рот, Матвейка смотрел на мягкие кресла вокруг низкого стола, что богато отливали густо-малиновым бархатом. Такое платье даже жена лавочника не на шивала! В углу на задних лапах стоял настоящий медведь, только неживой, с круглым подносом в огромных лапах. Из полуоткрытой двери сбоку залы доносился звон посуды и слышался мягкий женский смех.

Подскочивший мальчишка подхватил багаж:

— Куда изволите, господа?

Жёлтый пол под ногами блестел, словно бока у новенького самовара. Враз оробевший Матвейка в ужасе посмотрел на свои лапти с грязными онучами. Его рука сама нашла мамину ладонь и судорожно сжала.

Мама наклонилась к его макушке:

— Ничего, сынок, потерпи. Переживём и это.

— Сейчас пойдём в буфет и перекусим, — пообещал господин Куделин, но, взглянув на побледневшую женщину, махнул рукой и посмотрел на полового:

— Принеси-ка ты нам, голубчик, еду в нумера. — Он наморщил лоб: — Картошечки с селёдкой да лучка скажи, чтобы не жалели. Им, — он кивнул головой на Матвейку с мамой, — то же самое, но ещё каши гурьевской и пирогов с вязигой и яблоками.

— Кваску желаете? — елейно спросил половой.

Платон Александрович согласно кивнул:

— А как же! По кувшинчику в каждый нумер да чаю с баранками.

Нумером оказалась комната, где вместо лавок стояла широкая кровать, покрытая покрывалом такой красоты, что на него смотреть было боязно, а не то что спать. Хотя господин поверенный наказал ничего в нумере не убирать, после еды мама собрала посуду и начисто вытерла стол чистой тряпицей из торбы.

Ночь они скоротали на коврике возле кровати, положив под голову свёрнутую одёжку. Прижавшись к маманиному боку, Матвейка слышал, как она вздыхала и тихонько в полусне бормотала:

— Господи, Боже Милосердный, помилуй нас грешных!

Жаркая ночь донимала неимоверной духотой, шлёпая по груди отвратительной мокрой жабой. Пропитанная по том подушка сбивалась комком и передавливала шею. Вентилятор под потолком не спасал. Его широкие лопасти лишь слегка разгоняли по комнате густой воздух с запахом гнилых фруктов. Откинув влажную простыню, Инна сползла с кровати и перелегла на циновку на полу.

Стало чуть прохладнее. Она прижала ладони к плиткам пола. Заснуть бы, чтобы проклятая ночь поскорее закончилась. Но за ней последует такой же проклятый день, затем снова ночь и снова день — ленивый, долгий и безысходный. Инна давно перестала выкладывать в соцсетях жизнерадостные фотки с разноцветными коктейлями в высоких бокалах и демонстрировать напоказ беспечное заграничное счастье. Где оно, счастье? Ау! Заблудилось среди пальм…

Господи! Какая же здесь благодать! Скрытая зелёным покровом церковь, знакомая керосиновая лампа на окошке, три пушистые ели вокруг большого валуна, прикрытого серебристой патиной мха. На этот раз в лесной церкви дежурила другая женщина. Не поднимая головы, покрытой белым платком, она сидела за прилавком свечной лавки и пересчитывала свечи в тугих связках, перевязанных бечевой крест-накрест.

Анфиса поздоровалась и попросила:

— Можно мне пару свечек?

Женщина молча протянула две свечки и кивком головы указала на опечатанный ящик из прозрачного пластика:

— За пожертвование. Сколько не жалко.

Анфиса опустила пятьсот рублей и подошла к распятию:

— Господи, помяни усопшего Олега и прости ему все прегрешения вольные и невольные. Я не держу на него зла, и Ты прости его, Господи. Пусть спит спокойно.

Она не знала, крещёный её обидчик или нет, но давно молилась за него, чувствуя потребность передать ему своё прощение. В конце концов, та беда свернула жизнь на другую тропку и вывела на широкую дорогу. Теперь трудно сказать, что лучше: спорт или фотография.

Анфиса улыбнулась:

— Господи! Помоги той девушке, что оставила мне камеру и деньги! Я не знаю, как её звать, но прошу Тебя, Господи, пусть она будет счастлива и благополучна!

В последнее время незнакомка приходила на ум особенно часто, воссоздавая в памяти ту мутную петербургскую ночь в коммуналке, когда впервые взяла в руки фотокамеру и ошарашенно посмотрела на пачку денег в конверте.

Тонкая свеча у иконы Богородицы наклонилась в подсвечнике и погасла. Анфиса терпеливо зажгла её снова и подумала, что если бы встретила девушку на улице, то обязательно узнала бы её яркую красоту. Везёт же некоторым родиться красивыми, а значит, и счастливыми. Не то что дурнушки, как она — промышленный фотограф Анфиса Низовая собственной персоной.

Взъерошенная обезьянка на заборе вытягивала губы трубочкой и кидалась в прохожих шариками плодов лонгана. Если очистить кожицу, то внутри лонгана сладковатая слизкая мякоть, отдалённо напоминающая вкус винограда. Чтобы не попасть под обстрел, Инна перешла на другую сторону улицы, наметив взглядом безопасный маршрут до дома колдуна.

Ворота дома в виде пагоды украшали два глиняных божка с раздутыми животами и глазами навыкате. Затейливые завитки лепнины на головах божков плавно переходили на плечи и покрывали узором всё тело до самых пят. У подножия каждого из божков стояла тарелка с нарезанными фруктами. Инна подумала, что божки, наверное, предпочли бы чашечку кофе с пенкой или, на худой конец, какао и чай.

Сам колдун, скрестив ноги, сидел на веранде и разговаривал с девушкой в полосатых шортах и белом топике, едва прикрывавшем полную грудь. Он был беззубым и выглядел очень старым, но Инна знала, что у индонезийцев трудно понять возраст, и колдуну могло исполниться как восемьдесят лет, так и пятьдесят или даже сорок пять. Колдуна звали Вайан.

Один приятель объяснил, что у балийцев в ходу имена по числам: Вайан, Маде, Ниоман или Кетут. Мужские или женские — без разницы. В переводе это означает «первый», «второй», «третий», «четвёртый»…

— Простенько и никаких ссор в семье. — Приятель ухмыльнулся. — А то мы с женой чуть не развелись, когда выбирали имя для дочки.

Инна посмотрела на него с интересом:

— И на чём в итоге сошлись?

Приятель дёрнул плечом:

— Назвали Майкой, потому что родилась в мае.

Этот же приятель привёл её к дому Вайана и похлопал на прощание по спине.

— Дальше сама чапай. А захочешь, чтоб он с тобой подольше побалакал, — подкинь ему деньжат.

Хотя Инна не подавала виду, на самом деле перед визитом к колдуну на душе было муторно, тем более что день не задался с самого утра. Сначала она обварила кипятком из чайника мизинец, потом разбила Денисову чашку, а на веранде зацепилась подолом за гвоздь и порвала любимый сарафан. Всё выглядело так, словно судьба не пускала её и поворачивала на другую тропинку, но Инна запретила себе поддаваться панике: вдруг после визита к колдуну жизнь волшебным образом наладится сама собой?

Чтобы попасть к Вайану, пришлось отстоять длинную очередь, состоящую по большей части из туристов. Две девушки впереди Инны испуганно переглядывались и безостановочно болтали на английском о каком-то Генри, которого непременно надо привезти на Бали, чтобы он отвлёкся от переживаний о крахе венчурной компании.

«Мозг вынесли, курицы», — сердито подумала Инна, ловя взглядом каждого выходящего от колдуна. Тот, видимо, работал, как конвейер на китайской фабрике, тратя на каждого посетителя примерно по двадцать минут. С каждой минутой ожидания нетерпение возрастало, и когда она, наконец, приблизилась к крыльцу, то помощь колдуна стала казаться едва ли не самым заветным желанием.

С глянцево-коричневого лица колдуна на неё зорко посмотрели небольшие глаза-буравчики. На Вайане была надета просторная серая футболка из вещевого ларька и пёстрый саронг с розовой полосой по подолу. Ничего не спрашивая, Вайан указал на плетёную циновку на полу, куда Инна покорно опустилась на колени.

Он взял колокольчик и повернулся лицом к алтарю, уставленному затейливыми фигурками индуистских богов и яркими цветами в низких вазах. Звук колокольчика сливался с невнятным бормотанием колдуна и резким запахом благовоний у алтаря. То ли от аромата благовоний, то ли от возбуждения Инну стало противно подташнивать. Вайан зыркнул на неё глазами и хрипло приказал на ясном английском языке:

— Давай деньги.

Инна заморгала. Положив колокольчик, Вайан выхватил плату так споро, что вместо свёрнутых в трубочку купюр на ладони осталось лишь невесомое прикосновение, схожее с дуновением тёплого ветерка.

— Смотри сюда. — Колдун взял две медные чаши и стал переливать воду из одной в другую.

— Ты любишь мужчину и хочешь, чтобы он был с тобой.

Откуда он узнал? Инна кивнула головой:

— Да.

Она не заметила, что ответила по-русски, но колдун вполне её понял и что-то быстро залопотал, то и дело поглядывая в сторону алтаря. С каждой секундой ритм его движений убыстрялся, пока не превратился в сплошное мелькание воды, рук, чаш и монотонного голоса, заполняющего её изнутри. Инна вдруг поняла, что непроизвольно раскачивается из стороны в сторону без возможности остановиться, потому что сознание, управляющее телом, принадлежит не ей, а подчиняется воле колдуна со щербатым ртом и тремя зубами.

Когда туман в голове сгустился настолько, что Инна перестала отличать явь от действительности, колдун положил руку ей на темечко:

— Теперь иди, твой мужчина ждёт тебя.

Ждёт? Олег? Почему-то она вспомнила именно об Олеге и похолодела: он же умер! И только когда дошла до ворот дома Вайана, сообразила, что колдун наверняка имел в виду Леонида, живого, здорового и вечно нуждавшегося в деньгах.

Двумя часами позже она сидела, сжавшись в комочек в гамаке на террасе, а Денис бегал взад и вперёд, крича и не выбирая выражений:

— Дурында стоеросовая! Достало ума потащиться к местным балийским шарлатанам. Ты хоть понимаешь, что это шоу для лопухов и туристов?! Или у тебя совсем нет соображения?

После сеанса у Инны в голове царила полная каша. Она едва помнила, как дотащилась до дома и почти без сил рухнула в руки подоспевшего Дениса.

— Колдун знал, что я пришла из-за Лёни, — всхлипнула Инна, — хотя я ему ничего не говорила.

— А из-за чего ещё приходят курицы с дрожащими губами? — взвился Денис. — Тут не надо долго гадать. Говори наобум и не ошибёшься.

— У куриц нет губ, у них клюв, — сказала Инна.

Она ощущала в теле непривычную расслабленность и опустошённость, словно долго-долго бежала, пока не упала в мягкую траву на косогоре. Именно в траву — густую, зелёную, с запахом душистого клевера и жужжанием пчёл, а не на песок под пальмами и попугаями.

Денис остановился напротив и недобро сощурил глаза.

— Кстати, я заплатил твой взнос за квартиру. Имей в виду, что если я увижу здесь твоего жиголо Лёнечку, то набью ему морду.

У Инны иссякли силы на спор, и она вяло отмахнулась.

— Он не жиголо. И деньги я тебе отдам.

О деньгах, будь они прокляты, думалось с гнетущим чувством беды, потому что долги нарастали, словно снежный ком, и, как ни старайся, проблемы сами не рассосутся.

Огромный чёрный паровоз дышал клубами пара, дрожал, пыхтел и походил на чудо-юдо из страшных сказок, которыми тревожным шепотком пугали малявок девки на супрядках[9], если те начинали излишне путаться под ногами. Матвейка пару раз просачивался на посиделки и слушал байки о чудищах и вурдалаках, трепеща от сладкого страха, когда знаешь, что прямо здесь ничего не случится, но где-то там, в заморских землях, бывают всякие небывальщины типа чёрных людей или самоходной телеги без лошади.

Он не подал виду, что забоялся паровоза, и смело шагнул навстречу опасности в пёструю толпу пассажиров на перроне. Бородатые носильщики, сверкая бляхами на груди, живо катили тележки с грудами вещей и кричали: «Поберегись, честной люд!»

Ещё в гостинице господин Куделин объяснил, что вагоны бывают разные — для богатых господ и для людей попроще. Чтобы не запутаться, вагоны красят по-разному. Синие — вагоны первого класса, это самые лучшие, с мягкими полками и бархатными занавесками. Вагоны второго класса — жёлтые: те чуть попроще: купе потеснее и обивка подешевле. Третий класс красят в зелёный цвет. Там вместо купе полки в два ряда, но спать можно. Ну, а самые дешёвые места продают в вагоны четвёртого класса серого или коричневого цвета. Там люди сидят на лавках вплотную друг к другу, как селёдки в бочке.

— Нам ехать пять часов. — Господин Куделин взглянул на брегет[10]и щёлкнул крышкой. — К вечеру прибудем на место.

Вокзал оглушил гомоном множества голосов и закрутил пёстрой толпой, которая около поездов распределялась по перронам. Расширив глаза, Матвейка заметил около синих вагонов группы богатых дам в шляпках и важных господ в начищенных ботинках.

Утром господин Куделин настоял, чтоб они с маманей сходили в лавку и приоделись. Матвейка посмотрел на свои ноги в блестящих кожаных ботинках и пожалел о потёртых лаптях, оставленных прямо в лавке: ботинки давили на ногу не хуже тисков в кузне, аж пятки горели. Он подметил, что и мамане неудобно в обновах — синей юбке с оборками, серой кофте и чёрных ботинках на высокой шнуровке, какие в деревне носили только поповны и приезжая учительница.

Матвейка поискал глазами коричневый вагон в дальнем конце состава и направился было туда, но Куделин свернул к синему вагону.

«Мы что, поедем с господами? — чуть не взвыл про себя Матвейка. — Мало мы с маманей в гостинице намаялись? Ни присесть, ни поспать толком, так всё кругом богато и чисто. Разве что руки с лицом кое-как ополоснули под рукомойником, и то вытерли маманиным передником, а не белоснежным полотенцем с ярко-красной каймой».

Он с завистью посмотрел на мужика в лаптях, что с котомкой за плечами уверенно топал к вагону четвёртого класса. Там, в коричневом вагоне с закопчёнными окнами, ехали свои, а тут, в шелках и бархате, — совсем чужие, словно бы две России-матушки стоят по обе стороны железной дороги, а меж ними мчат курьерские поезда и не делают остановок.

Молодая дама в пене кружев при взгляде на Матвейку наморщила нос и сказала своему спутнику несколько непонятных слов на другом языке. Около вагона стоял контролёр в тёмно-синей форме и блестящими щипцами прокалывал дырки в картонных билетиках. Матвейка подумал, что контролёр выгонит их с маманей и отправит в последний вагон, но контролёр улыбнулся, щёлкнул щипцами по билетам и сказал:

— Добро пожаловать, господа.

Усатый проводник показал им купе — две лавки с пухлыми сиденьями, широкое окошко и столик.

— Это для вас, — сказал Куделин, — а я поеду в соседнем купе. Постарайтесь отдохнуть.

Отдохнуть! Да разве можно отдыхать или хоть на чуточку прикрыть глаза, коли вокруг интерес интересом погоняет, за ними любопытство гонится! Матвейка вертелся на скамье как уж на сковородке, чтоб успеть увидеть и контролёров, и пассажиров, и носильщиков, и военных, и всё-всё-всё, что творилось на вокзальном перроне.

Наконец суета и волнение улеглись, дамы на перроне замахали платочками, паровоз дал длинный гудок, и состав сдвинулся с места. Он покатил мягко, не как на телеге, а словно на саночках по проторённому пути, только колёса постукивали на стыках рельс, отсчитывая вёрсты пути. Мимо проплыли дамы с платочками, носильщики и паровоз на соседней колее. Потом пошли складские постройки, красная кирпичная башня, запруженная возами площадь, круглый пруд, горбатый мостик через речушку и табун лошадей в загоне.

— Мы едем, маманя, едем! Глянь-ко, как быстро, ни один конь не догонит!

От восторга у Матвейки перехватывало дыхание, и он то и дело то вскакивал, то садился, то вставал на коленки на полку у окна, не обращая внимания на мамины замечания.

Когда отъехали подальше от города, в дверь постучал проводник и принёс чай в тонких стеклянных стаканах с подстаканниками. К чаю добавлялась сахарница с мелко наколотыми кусочками сахара, которые надо было кидать в чай маленькими щипчиками. И ложки из стакана торчали не деревянные, а тонкие, серебряные, с затейливым узором на ручке. А ещё проводник поставил на столик с белой скатертью корзиночку с сайками, густо обсыпанными маком и сахарной пудрой.

В поезде всё оказалось таким чудесным, что Матвейкин страх перед будущим улетучился вместе с паровозным дымом. Схватив сайку, он впился в неё зубами и подумал, что самые счастливые на свете люди работают на железной дороге.

По прибытии на вокзал путешественников ожидали дрожки на резиновом ходу с полированными поручнями и кожаными сиденьями. У них в уезде подобных и не видывали. Даже когда через село проезжали господа, экипажи у них были куда как проще.

Справный кучер в добротной одежде стянул с головы шапку и приветственно склонил голову.

— Наше вам почтение. Добро ли доехали? — Он с интересом перевёл взгляд на Матвейку с мамой, но ничего не сказал, лишь глаза хитро прищурил.

— Спасибо, Трофим. Надеюсь, Марфа Афиногеновна в добром здравии? — спросил Куделин.

— Слава Богу! Вас ожидают, — степенно кивнул кучер. — Велели доставить поскорее, так что домчу с ветерком!

Конь в упряжке легко сдвинул коляску с места, она покатила по городу мимо каменных купеческих хором, огромного дома в три этажа с колоннами и львами у входа.

На углу улиц стояли круглые тумбы с жестяными козырьками, обклеенные пёстрыми картинками. Бегали мальчишки с охапками газет. У будки, раскрашенной чёрными и белыми полосами, стоял городовой. При взгляде на коляску госпожи Беловодовой он встал навытяжку и подкрутил усы.

Потом город закончился, и коляска покатила по лесной дороге, окутанной сизой дымкой надвигающихся сумерек. Лес был точь-в-точь как дома, в селе, и Матвейка подумал: «Хорошо бы, если бы купчиха взяла меня в подпаски, хотя бы до осени, а ещё лучше, пристроила бы при конюшне, тогда можно зиму с работой перезимовать и с голодухи не помереть».

Рядом сидела маманя, вытянувшись в струнку, сжимая и разжимая руки, словно пыталась согреться от зимней стужи.

Когда багровое солнце упало за березовую рощу, из-за поворота выплыл и забелел колоннами огромный светло-жёлтый особняк с полукруглыми окнами, полными яркого света. Отражаясь от прозрачных стёкол в оконных переплётах, огни дрожали и переливались какими-то цветами неведомого доселе волшебства. Вдоль песчаной дорожки к дому горели масляные фонари на высоких ножках. Порыв ветра разнёс по двору нежный запах роз, что купами[11]алели на кустах у крыльца. Напротив аллеи подрастал молодой дубок ростом с Матвейку.

На пороге, кутаясь в шаль, стояла невысокая полная женщина в клетчатом платье с белым воротником.

Куделин легко взбежал по ступеням и остановился рядом с хозяйкой.

— Моё почтение, Марфа Афиногеновна. Привез вам гостей, как и обещал.

Женщина пытливо взглянула на него:

— Это доподлинно известно?

— Не извольте сомневаться. Документы все при мне. Ваш батюшка, Афиноген Порфирьевич, приходится двоюродным братом прадеду нынешнего Матвея Беловодова. — Кивком головы Куделин указал на Матвейку, переминавшегося с ноги на ногу.

— Душевное спасибо тебе, Платон Александрович, — сердечно поблагодарила Марфа Афиногеновна.

Хотя Матвейку немного успокоил дружелюбный ровный голос купчихи, он твёрдо сжал губы, приготовляясь дать отпор. Сам-то ладно, пусть хоть батогами бьют, но маманю он в обиду не даст.

Оробев, они с маманей не сдвигались с места до тех пор, пока Марфа Афиногеновна сама не подошла к ним вплотную. Она словно специально встала под фонарём, дозволяя разглядеть своё лицо с грубым шрамом от носа до подбородка. Шрам тяжёлыми буграми раздваивал губу надвое и тонкой ниткой сбегал к шее. Наверное, купчиха не умела улыбаться. От повисшего молчания Матвейке стало не по себе. Он смело зыркнул глазами и выпалил первое, что пришло в голову:

— О прошлом годе у нас на тётку Жире-чиху барсук напал. Всю харю в клочья располосовал. Так у неё теперь и одного глаза нет. А у тебя вон, оба на месте, и нос целёхонький.

Марфа Афиногеновна всё-таки умела улыбаться, потому что в глазах заплясали весёлые искорки, что в одночасье заставило забыть о её уродстве.

— Да, мне повезло. — Она положила Матвейке на плечо свою руку и посмотрела на маманю: — Добро пожаловать в гости, дорогие сродники. Коль уж Господу было надобно, чтоб мы нашлись, больше теряться не станем.

Осень подкрадывалась незаметно, исподволь: ночью она холодила воду в реке и пересыпала траву густым инеем, а днём усердно раскрашивала листья на деревьях, попутно просеивая через небесное сито мелкие частые дождички. Нынешняя осень сулила большой урожай, и в имении уже готовили вёдра и кадки, выбучивали из погреба бочки, чтобы прокалить можжевельником перед тем, как начать квасить капусту или заливать растительное масло с тонким запахом летнего зноя. А уж когда урожай будет убран, деревенские улицы запестрят свадебным раздольем, и молодые обязательно наведаются в имение, дабы засвидетельствовать своё почтение госпоже Беловодовой и получить подарочек из её рук.

Марфа Афиногеновна допивала утренний кофе, когда в столовую вошёл невысокий молодой человек с буйной шевелюрой каштановых волос и круглым пенсне на носу. Коротко поздоровавшись, он без предисловия выдал гневную тираду:

— Прошу прощения, госпожа Беловодова, что прерываю вашу трапезу, но моего ученика опять нет в классе. Не скрою, я нуждаюсь в средствах, но, если Матвей продолжит манкировать занятиями, я буду вынужден отказаться от места! Пусть его учит кто-нибудь другой, и желательно с розгами! По-иному он не понимает.

Марфа Афиногеновна посмотрела на горничную, что прибирала на столе после завтрака:

— Параша, ты видела Матвея?

— Да кто ж знает, где его носит? — Параша сердито сдвинула брови. — Сладу с ним нет! А какой капризный! Вчера кухарка ему на полдник гоголь-моголь сделала, так не стал есть. Представляете? Говорит, каши бы мне пшённой или овсяной затирухи. Никого не слушает, даже мать. Лукерья сейчас в кухне сидит с кухаркой лясы точит. Спросить у неё?

— Не надо. Сама поищу сорванца. Господин учитель, прошу подождать. И разумеется, время простоя будет оплачено.

«Не было у бабки забот, да купила бабка порося», — со смешком подумала Марфа, когда решительным шагом приблизилась к коровнику. Конечно, Матвейка находился там. Новый костюмчик, чтоб не замарался, висел на колышке для упряжи, а сам Матвейка в обтрёпанной одежонке вилами поддевал коровьи лепёшки и через крохотное оконце в хлеву выкидывал их в навозную кучу.

В проходе на перевёрнутом бочонке сидел скотник и курил самокрутку с махоркой.

— Шибче, шибче бросай. Что у тебя за замах такой цыплячий?

Матвейка сощурился, и Марфа Афиногеновна в первый раз обратила внимание на едва уловимый монгольский разрез глаз.

— И ничего не цыплячий! Вон я тебе половину стойла очистил, а ты бухтишь.

При виде хозяйки скотник вскочил и зажал самокрутку в кулаке, а потом постарался незаметно засунуть её в навоз.

Марфа Афиногеновна сердито сдвинула брови:

— Что тут происходит? Матвей, почему ты не на уроке?

Матвейка неторопливо подцепил вилами слежавшийся пласт, затолкал его в оконце и лишь потом выпрямился.

— Да нечего мне делать на ваших уроках. Пустая трата времени. Это барское дело — глупостями заниматься, а мне работать надо да думать, как семью кормить.

— Матвей, мы же с тобой и мамой выяснили, что мы одна семья, и пока у нас есть деньги на пропитание.

— Сегодня богатство есть, а завтра нет, — упрямо возразил Матвей.

Мысленно Марфа Афиногеновна ему зааплодировала, но вслух мягко сказала:

— Матвей, если ты будешь учиться, то заработаешь денег гораздо больше, чем трудясь пастухом на селе.

— Неспособный я к вашей учёбе. Господа пусть учатся, а нам, мужикам, привычнее в земле ковыряться. А будете заставлять — сбегу.

Марфа Афиногененовна немного подумала:

— Ну вот что. Коль не хочешь учиться, я согласна принять тебя на работу. — Она увидела, как лицо Матвейки просияло радостью, и улыбнулась оттого, что собиралась предложить ему дальше. — В коровнике я буду платить тебе десять копеек в день. Но если решишь учиться, то положу тебе плату десять копеек за каждый урок. Сегодня у тебя должно быть пять уроков.

Считал Матвейка быстро, можно сказать молниеносно, а соображал ещё быстрее. Он вытер грязные руки о пучок сена в яслях и недоверчиво протянул:

— Это что, полтину, что ли, мне дашь?

— Дам.

— За один день?

— Да. За день. Но при условии, что станешь учиться усердно и без нареканий от учителя. Согласен?

С протяжным вздохом Матвейка понурил плечи и согласно кивнул:

— Согласен. Куда деваться, коли улов сам в руки прёт? Полтина в день! Да за такие деньжищи даже наш староста не отказался бы пошабашить.

— Вот и уговорились. — Марфа Афиногеновна взглянула на часики, бархатным ремешком приколотые к поясу. — Ступай в класс. Время пошло.

Чтобы хорошо отснять здание, надо его понять, прочувствовать, угадать замысел архитектора и уловить ту тонкую материю образов, которая заключает в себя счастливые моменты прошлого.

В первый день по приезде Анфиса в основном ходила вокруг усадьбы, пристально рассматривая каждую щербинку в кирпичной кладке. Особняк в стиле русского классицизма незримо хранил черты былого величия, как старая норковая шуба напоминает о первоначальном шике и тонком запахе французских духов первой хозяйки.

Нет, она, конечно, не расставалась с камерой и прикидывала разные ракурсы, но больше домысливала события, пытаясь представить, как однажды к центральному входу подъедет экипаж на рессорах и плечистый мужчина подаст руку прекрасной даме в суконном дорожном платье:

— Приехали, дорогая. Теперь это твой дом.

Так ли будет или по-иному? Закрыв глаза, Анфиса прижалась спиной к тёмному стволу дуба и попросила:

— Ты ведь видел хозяев дома. Подскажи, какие они были?

Судя по толщине обхвата, дуб помнил не только хозяев, но и строителей с топорами, лопатами, пилами и нескончаемыми подводами со строительным материалом. И пришло же кому-то в голову поставить усадьбу в лесу, на отшибе. Значит, имелась причина отшельничества, и она обязательно отразится на внешнем облике строения. А если так, то фотокамера отыщет скрытое. Отыщет и запечатлеет.

В ответ дуб молчаливо пошумел кроной, и на плечо Анфисы капнул привет от вспорхнувшей птицы.

«К деньгам», — подумала она со смешком от хорошего настроения, которое возникало всегда в предвкушении интересной работы.

«И ведь всего бы этого не было, не приди тогда ко мне незнакомая девушка с камерой. Или нет, ещё раньше — не случись авария со страшным исходом, — искрой промелькнуло в мозгу. — Или было бы, но в другом формате». — Она вздохнула. Когда жизнь ломает через колено, ты думаешь, что всё закончено и впереди чёрная бездна, а оказывается, просто с треском распахнулась дверь в неизведанное.

На следующий день в церкви Анфиса узнала, что особняк принадлежал господам Беловодовым, что последняя хозяйка лично сожгла усадьбу и что на свете существует чудесная икона Богоматери под названием «Августовская». Анфиса задумалась: нужна очень веская причина, чтобы сжечь свой дом… Его надо либо очень ненавидеть, либо очень любить.

Остов кирпичного здания Максим увидел с дороги и сразу припарковал машину к обочине. Максим работал старшим оперуполномоченным по особо важным делам, а все, кто смотрит телесериалы, знают, что это самая что ни на есть собачья работа.

— Понтус, хочешь погулять? — спросил Максим, глядя в зеркало, и пёс на заднем сиденье радостно засопел, как делал всегда, когда слышал голос Максима.

Поездка в область прошла впустую — зря наматывал километры в свой выходной. Алиби задержанного не подтвердилось, а значит, надо искать новую точку отсчёта и ещё раз от корки до корки пересмотреть материалы дела.

Максим глубоко вздохнул, потому что в салоне пахло невообразимо вкусно. В ближайшем посёлке он купил в пекарне тёплый хлеб с рыжей поджаристой корочкой, треснувшей посредине от печного жара. Свежий ржаной запах манил сделать остановку, отломить от каравая мягкий ломоть… и пусть весь мир подождёт! К тому же после долгого времени за рулём ему хотелось поразмять ноги, а Понтусу сбегать в кустики по своим собачьим делам и подбодрить охотничьи инстинкты лесным простором, когда разрешено сколько угодно бегать задрав хвост и валяться в густой траве с россыпью сухой хвои.

— Далеко не убегай, — предупредил Максим больше для проформы, потому что Понтус панически боялся потеряться и начинал нервничать, едва хозяин исчезал из поля зрения.

Максим понимал друга на все сто процентов. Они с Понтусом познакомились несколько месяцев назад в слякотный день, простёганный дождём и ветром. Большая чёрная собака сидела у дороги и напряжённо вглядывалась в проезжавшие машины.

— Вторую неделю сидит как пришитая, — сказал сосед Колька, которого Максим подвозил от метро, — нет сил смотреть. Пристрели пса, Максимыч, чтоб не мучился. Тебе ведь положено табельное оружие.

— Я лучше тебя пристрелю, когда тебя твоя Анжелка бросит, — сквозь зубы сказал Максим.

— Меня?! Анжелка?! — весело реготнул Колька. — Да она у меня ух где. — Он крепко сжал кулак. — Меня бабы любят.

— Ещё оно слово, и пойдёшь пешком.

Максим затормозил около животины и открыл дверь. Пёс непроницаемо смотрел на него тёмными глазами и не шевелился.

Максим пошарил в сумке и протянул бутерброд.

— Есть хочешь?

Хотя пёс отощал до рёбер, бутерброд брать не стал, но в глазах появилось что-то человеческое, сродни полному отчаянию, когда бесполезно объяснять, что никакие бутерброды не заменят того, что утеряно навсегда.

— Максимыч, трогай, — зазудел Колька, — мне Анжелка всю плешь проест, если я к ужину опоздаю. Завела, понимаешь, порядок: в семь часов как штык за стол. А опоздаешь — сам разогревай.

— Ну и разогреешь, не маленький. — Максим кивнул собаке на салон машины: — Полезай, поедешь со мной.

— Макс, ты сдурел, — ошеломлённо пробормотал Колька, — лучше пристрели.

Максим строго взглянул на собаку и твёрдо приказал:

— Полезай немедленно. Тебе что, удостоверение офицера полиции показать, чтоб ты послушался?

Пёс обречённо вздохнул и залез в салон, оставляя за собой потоки грязи и вонь от мокрой собачьей шерсти.

— Ну ты даёшь, — выдохнул Колька. — Силён, брат! Не зря тебя в школе сумасшедшим прозвали. И как я с тобой за партой одиннадцать лет отсидел?

— Девять, — сказал Максим. — Девять лет. Ты забыл, что тебя из школы выперли в колледж после того, как ты почти весь год прогулял.

— Ну и прогулял, зато ума хватает всякую тварь по дороге не подбирать. Он небось вшивый или вообще чумной.

— Ещё слово… — напомнил Максим.

— Молчу, молчу! — Колька опасливо оглянулся на пса и поелозил на сиденье. — И на фига тебе эта обуза?

— Чтобы мир стал лучше, — сказал Максим, стараясь не думать о трёх нераскрытых делах в сейфе и о завтрашнем совещании, на котором его наверняка пропесочат за «висяки».

У подъезда пёс немного помедлил, но, когда Максим распахнул дверь, покорно потрусил за ним наверх на третий этаж. Лифтом Максим никогда не пользовался.

— Пожалеешь, Максимыч, такую псину домой приволочь. Он тебя вмиг обожрёт и не поперхнётся! — крикнул вслед Колька.

— За собой смотри, — буркнул Максим, чувствуя такую сокрушительную усталость, что впору было свернуться калачиком на коврике у двери и уснуть.

Дотащиться до холодильника помогла мысль о пакете сока, магазинной селёдке под шубой и пёс, что сопел и топал позади него, размазывая на лестнице грязные следы крупных лап.

Максим потрепал его по холке:

— Ну что, друг, предали тебя?

Пёс поднял голову и пристально посмотрел на Максима, безмолвно требуя у него ответа за людские грехи и обиды. Максиму вдруг захотелось поговорить с псом, объяснить ему устройство Вселенной, на первый взгляд кажущейся несправедливой, но иногда приходящей в равновесие, чтобы добротой исправить людские ошибки. Он вздохнул:

— Меня тоже много раз предавали.

Пёс наклонил лохматую башку и шевельнул ушами.

— Знаешь, когда так случается, то первая реакция: нет! Нет! Не может быть! Только не этот человек! Ты долго не веришь, пытаешься найти оправдания, мучишься, что где-то сам поступил неправильно и поэтому тебя предали. Но постепенно ты понимаешь, что мир так устроен, что утром по-прежнему восходит солнце и день всё так же сменяет ночь. И вот однажды, когда всё пережито и прожито, на ум приходит простая истина: главное, что предали тебя, а не ты предал! Понимаешь? Так что давай ешь и радуйся, что остался самим собой — верным и преданным.

Максим пододвинул псу миску, в которую накрошил хлеба с тушёнкой (между прочим, отменной, высшего сорта) и стал смотреть, как пёс сначала с показным безразличием, а потом с горячей жадностью стал глотать куски.

Они с псом, которого Максим по-скандинавски нарёк Понтусом, привыкли друг к другу так быстро, словно никогда не расставались. Теперь Максим не представлял, как прежде обходился без счастливого виляния хвостом и влажного носа по утрам у самой подушки. Он отталкивал нос рукой, ругался, поворачивался спиной, но сквозь сон понимал, что живая душа рядом, ждёт его, радуется и торопит встречу, и от нетерпеливого сопения рядом с ухом сразу же повышалось настроение.

«Если ждать вопреки всему — то дождёшься», — сообщил он однажды Понтусу после долгого ожидания в засаде. И пёс сразу же с ним согласился.

Развалины особняка манили своей загадочностью, как если бы посреди леса внезапно возник замок заколдованной царевны. По высоким арочным окнам, по портику с двумя колоннами угадывалась, что когда-то дом отличался тем особым, скромным достоинством, что отлично впишется в любой пейзаж: хоть в регулярный парк с упорядоченными клумбами, хоть в пасмурную сень русской дворянской усадьбы с двумя рядами неизменных лип вдоль песчаной прогулочной дорожки.

Пару раз оглянувшись на хозяина, Понтус рванул под ель, откуда, тяжело хлопая крыльями, взлетела вверх крупная ворона. Скользнув взглядом по окрестностям, Максим с удивлением заметил притулившуюся под берёзой малолитражку. Наверняка скоро вынырнут из кустов грибники с полными корзинами ядрёных боровиков и красноголовиков и гордо прошествуют мимо, вызывая жгучую зависть.

За последнее время он так измотался, что минуты лесной тишины воспринимались как чудо, искоркой блеснувшее посреди серых будней. Откусывая прямо от буханки ржаного, Максим присел на ствол поваленной берёзы и стал бездумно смотреть на медленное движение серебристых облаков по голубой глади. С отчётливой грустью ощущалась мимолётность момента покоя, когда знаешь, что вскорости придётся встать и уйти прочь, с трудом вырывая себя из зоны комфорта.

Понтус с деловитым ворчанием копался в куче песка, но вдруг залился лаем и юркнул в руины.

— Понтус, ко мне!

Хитрая морда пса мелькнула в тёмном дверном проёме и снова исчезла в глубине дома.

— Понтус, кому говорю!

Максим нехотя встал и пошёл следом за псом, хотя экскурсия по развалинам не входила в программу его импровизированного пикника на обочине, да и сам он не сталкер, а донельзя усталый опер в звании майора полиции. Но ногам хлестнули заросли крапивы. Он перешагнул через кучу раскрошенного кирпича вперемешку с истёртой в пыль штукатуркой.

Стены внутри здания носили следы давнего пожара. На разинутой пасти камина чудом сохранилась витая чугунная решётка, и осколком глаза зияла единственная ярко-синяя плитка изразца над топкой. Но даже в состоянии полного разорения было видно, что когда-то зал поражал роскошью и изысканной лепниной на потолке. Максим поднял голову и обомлел, потому что на одной из потолочных балок сидела девушка и пристально смотрела на лающего Понтуса.

Однажды, ещё будучи курсантом Университета МВД, ему доводилось снимать с крыши попрыгунчика — здоровенного мужика, который обиделся на свою мать за то, что она не дала денег на автомобиль. Упираясь ногами в стену, он стаскивал мужика с карниза, а тот нелепо взмахивал руками и от страха всё время подгибал ноги, а потом, уже в безопасности, обнял за шею и разрыдался, как маленький мальчик.

Девушка сидела вроде бы безопасно, но кто знает, что на уме у этих сумасшедших. Спугнуть нельзя, надо действовать осторожно, а то крикнешь, чтоб держалась, а она оттолкнётся да и сиганёт вниз на холодный цемент с остатками паркетных плиток. Хорошо, что Понтус пока её отвлекает.

Стараясь не делать лишних движений, Максим переместился в сторону лестницы. Мраморные ступени выдержали проверку временем и сохранились почти полностью, вместе с железными штырями, на которых прежде крепились перила. Максим представил, что произойдёт, если девица ухитрится рухнуть на штыри, и рванул вверх, не переводя дыхания.

Лестница оборвалась так внезапно, что он едва успел удержать равновесие. Дальше пришлось отмерять расстояние по сантиметрам, цепляясь за остатки балок и арматуры. Карабкаясь на четвереньках, он выполз на шаткие остатки перекрытия и негромко позвал:

— Эй, девушка, я могу помочь?

Она сердито мотнула головой и, похоже, совсем не удивилась его появлению.

— Не мешайте мне фотографировать.

Фотографировать? От приступа гнева Максим взорвался:

— Идиотка, дура безголовая! Совсем сдурели со своими селфи! Ты посмотри вниз — упадёшь, разобьёшься насмерть и будешь здесь год валяться, пока туристы не найдут.

В ответ на его окрик девушка равнодушно бросила:

— Какое селфи? Я вообще-то тут работаю, а вы… ты мне мешаешь своими истериками. Да и собачку лучше убрать. Она мне ни к чему. — Девушка развернулась корпусом, и он увидел у неё в руках профессиональную камеру с широким раструбом объектива. Час от часу не легче!

— Камера не спасёт от падения, — едко сказал Максим. — Подай руку, я тебе помогу.

— Лучше о себе позаботься. И не надо меня спасать, я не самоубийца.

Опустив камеру, она похлопала себя по талии, и Максим увидел оранжевый страховочный пояс с тросом, прочно закреплённым на металлический крюк в балке.

Мысленно он выругал себя за невнимательность: «Опростоволосились вы, господин опер. Где ваша хвалёная наблюдательность?»

Опасно наклонившись вниз, девушка сделала несколько снимков и только тогда посмотрела на него.

— А вот ты, судя по всему, в опасности. Стой, не шевелись, сейчас я закончу, и спустимся вместе.

Непринуждённо, как акробатка, она изогнулась дугой, и фотокамера послушно защёлкала дробной россыпью звуков.

— Ещё чего, я сам справлюсь, — пробурчал Максим, чувствуя некоторое унижение своего офицерского достоинства от такой легковесной особы, похожей на пичужку, случайно залетевшую под высокую крышу. Без особого труда он преодолел лестничные пролёты и подозвал Понтуса:

— Хватит гавкать, давай не будем мешать человеку.

— А за это спасибо!

То, что девушка спустилась и стоит позади, он понял по реакции Понтуса. Как она могла подкрасться совсем незаметно? Он удивился ещё больше, когда девушка наклонилась и погладила Понтуса между ушей. Подобное не позволялось никому, кроме хозяина, но здесь, глядя на морду пса, Максим мог бы поклясться, что предатель довольно улыбнулся.

Девушка была невысокой, с тёмно-русыми волосами, забранными в пучок на затылке, и светлыми глазами цвета болотной тины. Максим мог бы сказать, что девушка некрасивая, с резкими чертами, если бы не мягкая улыбка, внезапно озарившая лицо.

— Нашла где фотографировать, — недовольно выговорил Максим. — Что, лучше руин ничего не придумала?

Она дёрнула плечом:

— Я не выбираю объекты. Что заказывают, то и снимаю. Я промышленный фотограф.

Включив камеру, она быстро просмотрела снимки на мониторе:

— Вроде сумела поймать нужный ракурс. Мне трудно вовремя остановиться, всегда кажется, что следующий кадр будет лучше. — Девушка отстегнула страховочный пояс и перекинула его через руку. — Пойдём, спаситель, напою чашкой кофе с пряниками. — Она мельком глянула на Понтуса, нахально отиравшегося о её ноги: — Тебя тоже приглашаю.

Анфиса терпеть не могла, когда ей мешали работать. Частенько досужие зеваки лезли под руку или обсуждали между собой работу фотографа, самые настырные принимались давать ценные советы, так что тянуло запаковать их в посылку и отправить на Кудыкину гору.

Но нынешний незваный гость кинулся её спасать и, рискуя собственной жизнью, карабкался по сломанным балочным перекрытиям! Одного беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы оценить его отличную физическую форму, без уныло опущенных плеч человека, далёкого от спортивной жизни. Он был среднего роста, русоволосый, с переливчато-карими глазами и твёрдой линией крепко сомкнутых губ.

Из кармана джинсов свешивались… От неожиданности она даже сморгнула. Незнакомец шевельнул бровью, улыбнулся и небрежно выудил из кармана наручники:

— Я же не знал, что ты не самоубийца. Знаешь, всякое бывает.

— И часто ты так? С наручниками?

Он хмыкнул:

— Почти всегда. Такая работа. Кстати, меня зовут Максим.

— Анфиса.

Максим убрал наручники и выжидающе посмотрел на неё:

— Кажется, кто-то предлагал кофе с пряниками? От нас с Понтусом на общий стол могу добавить только хлеб. Правда, свежий, почти тёплый.

После того как он орал на неё на верхотуре, его голос располагал к себе неожиданной мягкостью. Анфиса подумала, что надо бы сразу перегнать новые снимки в компьютер, но решила сделать исключение и дать себе отдых. Ведь не каждый день встречаются рыцари, желающие приковать тебя наручниками.

К Рождеству на усадьбу Беловодовых упали снега. Всю ночь за окном выла вьюга, стучась в окна белыми крыльями, словно пришла утопить в снежной круговерти души грешников.

Лукерья оглянулась на Матвейку. Сын спал в обнимку с книжкой. С тех пор как Марфа Афиногеновна заключила с ним договор об оплате за учёбу, пострелёнок зубрил науки целыми днями. Заработанные деньги отправлялись в медную копилку с замочком — на чёрный день. Лукерья надеялась, что чёрный день для него никогда не наступит.

Вчера Марфа Афиногеновна вызвала её на разговор в кабинет сообщить, что очень довольна Матвейкиными успехами и что если он будет и дальше проявлять усердие, то отправит его учиться в Санкт-Петербург и обеспечит всем необходимым как наследника состояния Беловодовых.

Наследник состояния Беловодовых!

Лукерья слушала её ни жива ни мертва, а опосля разговора побрела в свою комнату, замкнула дверь на ключ и распласталась на полу крестом перед иконами.

— Господи, прости и помилуй и не казни чадо моё за мой великий грех.

Ужас перед расплатой мельничным каменным жёрновом придавливал тело к земле, не дозволяя поднять голову и взглянуть на икону в ясные глаза Богородицы и Царя Небесного. Сжав кулаки, она закусила зубами костяшки пальцев, как будто хотела заткнуть рвавшийся наружу голос.

После короткого затишья метель на дворе завыла с новой силой. Лукерья подумала, что если сейчас выйдет на улицу и замёрзнет, то унесёт с собой тайну, о которой сын даже не подозревает. Вспоминать о прошлом не хотелось, но мысли постоянно возвращались в то лето, когда она пошла по бруснику и отбилась от стайки девок. Брусника была ещё с розовыми бочками, да ничего, дома дозреет. В воздухе терпко пахло болотным багульником, жужжали пчёлы. Горсть за горстью, от одной россыпи ягод к другой, и она сама не поняла, как очутилась на круглой островинке меж высоких сосен с восковыми стволами, облитыми полуденным солнцем. Над головой лузгала шишку белка. На кочках подрагивал ветками молодой черничник. А черники-то, черники!

Забыв обо всём, Лукерья отвязала от пояса запасной туесок-набирушку и опасливо обернулась на подружек, как бы кто не пошёл за ней и не стравил пригляженное место. Переспелая черника лопалась от сока. Она кинула несколько ягодинок в рот, выпрямилась и внезапно отшатнулась от незнакомого парня.

Он сидел на поваленном дереве и глядел на неё узкими разбойничьими глазами, напоминающими взгляд рыси. И одет не по-местному. Рубаха на нем деревенская, хотя и из тонкого полотна, а порты суконные, городские, да и сапоги хромовые — голенища всмятку по-форсистому.

Лукерья обмерла. То ли закричать, чтоб девки услышали, то ли в бега податься. Пока думала да рассуждала, парень понятливо хмыкнул:

— Испугалась, красавица? Не боись, не трону, я не душегуб и не насильник. — Он достал из кармана горсть калёных орешков и перекатил из горсти в горсть. — Ты чья такая?

— Чья бы ни была, да не про твою честь! — запальчиво отрезала Лукерья. — Сперва сам назовись.

Стиснув пальцы, парень звучно хрустнул ореховой скорлупой, подкинул ядрышко и поймал его губами. Раскусил, белозубо улыбнулся и протянул раскрытую ладонь с орехами.

— Угощайся.

— С чужаками не знаюсь!

Лукерья развернулась так резко, что по плечу шлёпнула коса. Коса была знатная, ниже пояса и перевязана алой лентой, купленной у захожего офени. Девушка оглянулась, а парня и след простыл, лишь две скорлупки на земле лежат, там, где трава сапогами примята.

«Леший, как есть леший! — с холодом тайного восхищения подумала Лукерья. — Говорят, нечисть любое обличье принимать может».

— Лушка, Лушка, ау! — донеслось оттуда, где мелькали платки ягодниц.

— Иду!

Она легко побежала по кочкам, спиной чувствуя, что незнакомый парень скрытно смотрит ей вслед из своего тайного схрона.

Неизвестно почему, Лукерья промолчала подругам про нечаянную встречу, а назавтра вдругорядь наладилась в лес за ягодой. Бежала, уговаривая себя, что надобно обобрать черничник, пока ягоды не осыпались. После мать чернику в печке насушит да в мешочек засыплет, от хвори живота помогает, да и в пироги пригодится, если загодя кипятком запарить.

На подходе к островине сердце стучало так, что весь лес слышал. Может быть, парень и услышал тот стук, потому что явился внезапно, словно из воды вынырнул.

— Доброго денька тебе, красавица! Али обронила что вчерась?..

…Первой заподозрила неладное мать — шутка ли, дочка чуть не каждый день в лес бегает, да в новом сарафане, а приходит с пустой корзиной и сидит истуканом, улыбается хитро, будто жар-птицу в чугунок ощипала.

— Смотри, Лушка, прознаю, что себя плохо соблюдаешь, вожжами выпорю. Забыла, что ты с Ванькой Козыревым по осени сговорена? Тебе о приданом надо думать да голову от прялки не подымать. Я, что ли, буду за тебя ширинки вышивать и подушки пером набивать?

Толстогубый и лупоглазый Ванька Козырев был женихом состоятельным, но от него с души воротило. То ли дело Чибис! Парень так и не открыл своё имечко. Смеясь, назвался Чибисом, мол, его с детства так кличут. Чибис так Чибис: имя что? Пустой звук, что слетает с уст и без следа растворяется в воздухе. Главное — его глаза, его руки, его вкрадчивый голос, когда он горячечно шептал слова, от которых щёки пламенели, а ноги подкашивались.

У Чибиса не только глаза напоминали рысьи, он и ходил неслышно, как рысь, внезапно возникая и исчезая посреди леса. Иногда он приносил подарочки, да не абы какие! То подарил плат, шитый гарусовой ниткой, то круглое карманное зеркальце в перламутровом ободке, то стеклянные бусы не хуже, чем у попадьи. Подарки Лукерья в дом носить не смела, а прятала на чердаке в узелке со старым тряпьём. Лишь иногда доставала зеркальце и смотрела на свои сияющие глаза, замирая от предчувствия новой встречи со своим залёткой Чибисом.

Лукерьино короткое счастье вспыхнуло и прогорело сухой травой, когда по селу пролетел высокий женский крик:

— Ведут! Ведут! Конокрада поймали!

Шум на улице нарастал, раскатываясь по дальним заулкам. Гомонили мужики, улюлюкали мальчишки, истошно, до хрипоты, лаяли взбудораженные собаки во дворах. Накинув на плечи платок, Лукерья выскочила за калитку. В толпе мужиков и баб гнедая лошадь волокла телегу, к которой был привязан окровавленный человек в рваной рубахе. Изодранное на клочья полотно сползало с плеч, приоткрывая спину, исполосованную багровыми рубцами. Споткнувшись о камень, конокрад поднял голову, и на Лукерью глянули до боли знакомые рысьи глаза. Ей показалось, что его разбитые губы шевельнулись и произнесли её имя.

— Куда его? — закричала она, не помня себя, и не узнала своего голоса.

— Знамо куда, — пробасил дядька Ерёма, — выведем на околицу да вздёрнем на осине. Мы его, бусурмана, семь дён с мужиками выслеживали. И ведь самых лучших коней уводил, а потом цыганам продавал. А нонче, слыш-ко, на мою Речку позарился. Я заради неё, почитай, целый год спину гнул на отхожем промысле, чтоб на племя развести. У нас с татями разговор короткий.

Ноги перестали держать Лукерью. Схватившись за голову, она медленно осела прямо в куст придорожной крапивы. Успела увидеть, как поперёк пути выскочила заполошная жёнка плотника косоглазая Палашка и с надсадным воем «Бей супостата, бабоньки!» замахнулась на Чибиса коромыслом.

Дальше Лукерью засосал холод и мрак глубокого колодца с тёмными мокрыми стенами, из которого её вывели хлёсткие удары по щекам.

— Эка девку разобрало, с чего бы она сомлела? — как сквозь ватное одеяло раздался над головой голос матери. Ей вторил другой голос, вроде бы тётки, материной сестры:

— Погоди, Мотря, дай я лучину зажгу да ей к носу поднесу — первейшее средство при ом-мороках.

Резкий запах жжёного и жар возле самых ноздрей заставил Лукерью открыть глаза и отпрянуть. Она стукнулась затылком о дерево, запоздало поняв, что лежит дома на лавке возле печи. Её заколотила дрожь.

— Где он?

— Кто? — жёстко спросила мать, и по скрипу её голоса Лукерья поняла, что мать угадала, о ком речь, но ей было всё равно.

— Чибис. Где он? Живой?

— Мотря, она бредит, — сказала тётка, — раз про птиц спрашивает. Как бы не пришлось девку крещенской водой отливать. Ежели надумаешь, то у меня запасец имеется.

— Спасибо, сестрица, знаю я, что за хвороба к ней привязалась, и лекарство верное у меня имеется, ты иди, не беспокойся. Мы сами разберёмся.

Остаток дня Лукерья провалялась лицом к стене. Выбитые ужасом мысли болтались в голове серыми ошмётками коровьей требухи. Её сильно тошнило, но она не могла встать, пребывая в странном деревянном оцепенении на грани яви и небытия.

Едва дождавшись, когда в доме легли спать, Лукерья неслышно сползла с лавки, крадучись подошла к двери и взялась за ручку.

— Куда пошла?

Она качнулась, как от удара.

— Куда отправляешься? Проверить, жив ли кавалер? — В темноте лицо матери замаячило бледным пятном с чёрными полосами на лбу от растрепавшихся волос.

Приблизившись вплотную, мать перегородила собой выход:

— Можешь не бегать. Нет его боле. Закопали твоего разбойника за околицей и осиновый кол в землю воткнули, чтоб другим неповадно было.

Мать намотала на кулак Лукерьину косу и крепко дёрнула, до звёзд в глазах.

— Я ведь знаю, почему ты кулём свалилась! Всякий стыд потеряла, семью опозорила, а теперь ещё хочешь по селу пробежать: нате, люди, полюбуйтесь, как порядочная девка в разбойничью подстилку превратилась. Тьфу! Смотреть тошно. — Она снова дёрнула за косу, пока Лукерья не взвыла от боли. — А теперь слушай меня. Давеча к нам в село мужики из дальней деревни скот пригнали, с ними есть один паренёк, голь перекатная. Утресь переговорю с ним, коня-стригунка посулю в приданое, если согласится взять тебя, беспутную. Чтоб грех прикрыть, пойдёшь замуж.

Что в петлю, что замуж — Лукерье было всё равно.

Растерявшийся от нежданного предложения Стёпка Беловодов согласился взять жёнку за коня. Их повенчали сразу после Успенского поста, а в разгар посевной Лукерья родила сынка Матвейку. У него были знакомы рысьи глаза Чибиса и маленькие пальчики, цепко удерживающие её на этом свете.

А ещё через восемь лет взятый за женой конь ненароком убил Степана ударом копыта в висок, и Лукерья с Матвейкой окончательно обнищали. Когда нужда достала по горлышко, на пороге появился господин Куделин и заявил, что Матвейка — единственная кровная родня купцов Беловодовых.

Тяжесть давнего греха амбарной крысой угнездилась в душе Лукерьи, выгрызая нутро острыми зубищами. А ну как вырастет Матвейка, случится у него беда неминучая, а он и ведать не ведает, что за матернин грех расплачивается. Люди не задумываются, что каждый их грешок, каждая неправдинка вечным пером на роду записывается, а потом невинные дети тащат неподъемный мешок с поклажей и слезами умываются.

Поднявшись с колен, Лукерья подошла к сыну и высвободила из его рук книгу. Свет и тени неровными мазками смешивались на его лице. Она прислушалась к тихому ровному дыханию и горько нахмурилась. Пусть поспит спокойно ещё пару часов, пока не узнает о её твёрдом решении.

Пальмы, пальмы, попугаи, морской прибой и небо, где солнце садится за горизонт так стремительно, словно невидимые ножницы обрезают нить, на которой висит золотой диск.

Широко улыбнувшись, Инна подняла бокал со смузи из свежих фруктов и сделала несколько селфи для соцсетей. В соцсетях не принято выставлять напоказ свои проблемы — надо, чтоб подписчики видели глянцевую картинку красивой и беззаботной жизни на чудесном острове Бали, среди непуганых туристов и счастливых дауншифтеров. На душе было погано, словно в помойном ведре.

Не чувствуя вкуса, она отхлебнула из бокала банановой жижи и с отвращением поморщилась. Хлебушка бы сейчас чёрного да с селёдочкой и лучком! И ещё первого снега под ногами, чтоб рыхлой кашей хлюпал в лужах и таял на чугунных перилах мостов. И дикие кони Клодта на Аничковом мосту, изо всех сил рвущиеся без узды проскакать по тёмному холодному городу с гранитными набережными.

Инна вылила смузи под куст бугенвиллий. Замкнутый круг проблем расширялся в диаметре, с безжалостной остротой нагнетая чувство ненужности и брошенности. Знаменитый балийский колдун не помог — денег не прибавилось, долги росли, и каждое утро приносило ощущение новой беды.

Покачав ногой в тапочке-вьетнамке, Инна выложила в соцсеть последнее фото и выключила телефон, чтоб не донимали приятели, у которых она брала в долг. Говорят, китаянка из соседней деревни умеет гадать со стопроцентным результатом. К ней, что ли, обратиться?

Из задумчивости Инну вывело приближение подруги. Они познакомилась с Галкой примерно год назад во время сногсшибательной вечеринки на Хеллоуин. Тогда ещё было желание веселиться.

— Инка, почему тебе не дозвониться? Опять в депрессии? — Галка села на ручку плетёного садового диванчика и тряхнула головой с каскадом тугих локонов. — Сегодня в армянском ресторанчике намечается пати для избранных. Мы с тобой приглашены. Бросай хандрить и давай собирайся.

Подруга едва ли не пинками вытащила Инну из кресла и погнала наверх переодеваться, не переставая трещать последние новости о грандиозной распродаже в американском интернет-магазине.

— Представляешь, всё по десять долларов, даже сумочки от Луи Виттона. Я чуть с ума не сошла, когда узрела такое счастье!

— Счастье? — Инна развернулась так резко, что Галя врезалась ей в бок. — А что такое счастье? Где оно живёт, это поганое счастье? Ты правда считаешь за счастье сумочку от Луи Виттона? Или счастье, когда всё есть и полный шкаф сумочек тоже? Что ты думаешь про счастье? — Инна набрала в грудь воздуху. — Когда я только приехала на Бали, пришла на берег океана, улеглась на песок и подумала: «Вот оно, счастье!» На следующий день я снова пришла и снова почувствовала счастье, но оно было уже не новым, а чуть-чуть потёртым, как позолота на чашке. И с каждым днём моё счастье уменьшалось и уменьшалось в размерах, пока не превратилось в дым и улетело. И что теперь? Мне надо искать новое счастье? А когда найду, оно скоро растворится и придётся бежать за следующим. И так до бесконечности?

Галя опустила голову:

— Я не знаю. — Она жалобно моргнула. — Я и правда не знаю. Наверное, счастье — это взаимная любовь.

— Даже в шалаше или у бомжей под мостом? — едко спросила Инна. — Ты любила бы своего парня, если бы он был не риелтором, а гардеробщиком в театре или чистильщиком бассейнов?

— Да ну тебя с твоими рассуждениями! Не вешай нос, впереди вечеринка. И кстати, мне шепнули, что там будет Леонид. Болтают, что ты ему дала денег в долг?

— Дала, тебе-то что? Он скоро откроет свой ресторан и всё отдаст. Так что считай, я сделала инвестицию.

— Зря! — Галка рубанула по коленке ребром ладони. — Муж сказал, что Лёнька недавно проиграл в карты большую сумму и теперь сидит без копейки. В общем, плакали твои денежки.

Галка остановилась и посмотрела на небо без единого облачка.

— У нас в Тюмени скоро пойдёт первый снег, а тут теплынь и благодать. Здорово, правда?

— Анфиса, я вам безмерно благодарен! — Усиленный динамиками голос заказчика заполнял крошечную квартирку от порога до кухни. — Перед заказом я ознакомился с вашими работами и оценил ваш талант фотографа, но чтобы настолько!.. — Он захлебнулся словами. — Вы не поверите, но покупатели уже начали интересоваться недвижимостью, и скажу по секрету, среди них есть одна киностудия! Так что вполне возможно, мы с вами полюбуемся на усадьбу в кино.

Анфиса поправила полотенце на голове и подошла к окну, за которым топорщился частокол многоэтажек.

— Я рада, что вам понравилась моя работа.

— Понравилась, очень понравилась! Впредь буду обращаться только к вам. Кстати, деньги я перечислил, проверьте счёт.

Анфиса улыбнулась:

— Обязательно проверю. Всего хорошего. С вами было приятно иметь дело.

Она посмотрела на набухающие синевой сумерки с россыпью электрических огней вдоль тротуаров, на заставленный машинами двор — ни пройти ни проехать, на неповоротливый троллейбус около остановки транспорта. Где-то там, внутри города, сейчас находится Максим, а пёс Понтус наверняка сидит у дверей и ждёт хозяина, чтобы с визгом броситься ему под ноги.

Всю прошедшую неделю Анфиса поминутно вспоминала ночь у костра, заново повторяя в мыслях их бесконечный разговор до утра и то, как на заре они с Максимом подошли к деревянной церкви и залюбовались тёмным изумрудом мха на валунах фундамента, как Максим улыбнулся, глядя в её глаза.

Она постеснялась прямиком ответить на взгляд и стояла растерянная, смущённая и счастливая.

«Не забывайся, Анфиса, — напомнила она себе, — твой удел — работа, работа и ещё раз работа».

Чтобы не расслабляться, она достала учебник по истории искусства и стала изучать мастерство светотени на полотнах эпохи Возрождения, но мысли постоянно тянулись к развалинам особняка господ Беловодовых. Интересно, купчиха Беловодова — какая она? Милая толстушка, как на картине Кустодиева «Купчиха за чаем»? Или утончённая красавица с томным взглядом?

Анфиса полистала иллюстрации в учебнике, остановилась на «Флоре» Франческо Мельци и отрицательно покачала головой: нет, хозяйку особняка легче представить в виде барышень художника Маковского с невообразимо милой красотой русских просторов. Отложив учебник, Анфиса достала телефон и полистала фотографии: развалины особняка, Максим, пёс Понтус, церковь…

…В церкви Анфиса поставила свечу около Августовской иконы и оглянулась на Максима.

Потемневшими от волнения глазами он не отрываясь смотрел на образ и вдруг взял её за руку:

— Маленьким я часто болел, и, чтобы меня занять, мама приносила в кровать коробку с открытками. Я перебирал их, придумывал сказки, иногда тайком подрисовывал карандашом какие-то детали. Помню, Ивану-царевичу добавил автомат, а на картинке Мир — Труд — Май зачиркал цветочки чёрным карандашом. Так вот, среди открыток была одна особенная, очень старая и потрёпанная, я всегда рассматривал её особенно подолгу. Верь не верь, но то была открытка с этой иконой.

Зажмурившись, Анфиса вспомнила, как они вышли из церкви и некоторое время слушали шум леса над головой и смотрели на проезжающие машины. Она первая стронулась с места:

— Ну, нам пора.

Максим задержался и с благодарностью произнёс:

— Ты не представляешь, что ты для меня сделала.

А потом они сели каждый в свою машину и вырулили на трассу. Дорогой Анфиса ругала себя, что не смогла подобрать правильные слова для прощания, коротко бросила безликое: «Пока, спасибо за компанию» — и умчалась на скорости, словно за ней гналась стая голодных волков. Но всё-таки успела его сфотографировать. Глядя в объектив, Максим держал за ошейник Понтуса и выглядел беспечным старшеклассником, которому удалось улизнуть с уроков.

Устроившись с ногами на диване, Анфиса включила телевизор и под мерный бубнёж новостей раз за разом перелистывала фотографии в камере. Как Максим сказал — «Спасибо тебе за то, что ты такая отважная»? Отважная. Она усмехнулась. Знал бы, как она боялась плохо пробежать дистанцию и не попасть в сборную. До ужаса боялась, до слёз, потому что проигрыш обозначал бы крах всех надежд. Теперь те переживания кажутся абсолютно бессмысленными, потому что судьба распорядилась совсем иначе.

Короткий звонок в дверь заставил её посмотреть на часы. Десять вечера — поздновато для гостей. Накинув халат на пижаму, она посмотрела в дверной глазок. Мама?

Мама уныло стояла под дверью и прижимала к груди мягкий баул в красную клетку, с какими в девяностые годы по стране ездили мешочники. С тех пор как Анфиса вышла из больницы, мама ни разу не появлялась на её горизонте и никогда не была в новой квартире.

Анфиса распахнула дверь:

— Проходи.

Мама подняла голову, и Анфиса увидела радужно-фиолетовый синяк вокруг глаза.

— Доча, Фиса… я вот… к тебе приехала… пожить… Не выгонишь?

После каждого слова мама делала большие паузы и отводила взгляд в сторону, стараясь смотреть на что угодно, только не на Анфису.

Мама поставила баул на пол и стала снимать кроссовки. «Мои кроссовки», — машинально отметила Анфиса. Те, что остались в квартире мамы вместе с другими вещами. Тогда, выходя из больницы, Анфиса забрала лишь самое необходимое.

— Так я поживу?

Анфисе показалось, что над её головой развязался узел и страховочный трос полетел вниз с большой высоты. Она взяла у мамы кофту и повесила её на вешалку:

— Поживи.

Не вставая с сиденья, мама стиснула руки, пару раз шмыгнула носом и резко запричитала:

— Это он меня так, Жорка. Совсем озверел. Как напьётся, так кулаки распускает. А я всё для него, для него. — Она коротко глянула на Анфису. — Родную дочку, кровиночку из дома ради этого гада выжила. — Мамина интонация взлетела к высоким нотам.

Анфиса поморщилась:

— А почему ты его не выгнала?

— Так мужик же всё-таки. Как одной жить? — Мама, видимо, догадалась, что сказала что-то не то, и осеклась. — Я не могу его выгнать, мы с ним расписались. — Она прижала к щекам ладони. — Ты не сомневайся, я тебя не стесню, ты мне где-нибудь в уголочке постели как собачонке. А хочешь, я на коврике примощусь в прихожей? — Мама униженно улыбнулась сквозь слёзы и двумя руками нырнула в сумку. — Я и тапки с собой прихватила. Куда же они завалились?

С высоты своего роста Анфиса смотрела, как мать трясёт над сумкой растрёпанными волосами, подкрашенными в бурый цвет красного дерева, и чувствовала тягучую тоску, смешанную то ли с досадой, то ли с жалостью — не разобрать.

Ночью мама шумно похрапывала на диване и стонала долгими протяжными стонами. Сон не шёл, проматывая мысли однообразным унылым кругом. Анфиса вышла на лоджию и распахнула оконные створки.

Над головой хлебным караваем качался диск луны, надломанный с одного края. В тёмных башнях домов через дорогу светились редкие окна. О крыши высоток лениво тёрлись боками дымчато-серые облака. Красным неоном горели огни рекламы круглосуточного торгового центра. По тротуару ехал одинокий велосипедист.

Опёршись ладонями о колени, Анфиса сделала несколько активных вдохов и выдохов, чтобы восстановить дыхание, как после забега.

Мама… Анфиса выпрямилась. Надо бы её пожалеть, избитую, несчастную, униженную. Но не жалелось. Ей было стыдно своей чёрствости. Удивительно, но отпустить грехи Олегу оказалось проще, чем принять и понять свою родную маму.

Анфиса задумалась: что такое прощение? Выпущенная из клетки птица, вместе с которой улетает тяжесть с души, или камень, который приходится выковыривать из памяти, порой раздирая в кровь руки? Наверное, и то и другое. На ум приходили обрывки воспоминаний, которые, казалось, она сумела похоронить. И голос мамы даже сквозь годы звучал со знакомой до боли интонацией: «Фиска, живо одевайся и иди гулять! Нечего дома болтаться, толку от тебя никакого!»

Когда мама отправляла её из дома, Анфиса понимала, что к маме придут гости или она хочет побыть вдвоём с дядей Жорой, у которого при виде Анфисы глаза становились мутно-жёлтого цвета, как пиво, которое он всегда приносил с собой в больших пластиковых бутылках.

Входя в квартиру, дядя Жора громко спрашивал у матери:

— Где твой довесок? Опять будет путаться под ногами?

В ответ мама визгливо смеялась заливистым искусственным смехом, и Анфиса, не дожидаясь приказа идти гулять, надевала пальтишко и убегала на улицу.

Чаще всего просто слонялась по району, прибиваясь то к одной группе знакомых ребят, то к другой. В особенно плохую погоду она решалась заглянуть к подружке Маринке из соседнего класса. Маринины родители работали дворниками в жилконторе и поэтому ютились в крошечной служебной квартире на первом этаже.

Суть заключалась в том, что в Марининой квартире жило счастье, которое мягкой женской рукой гладило их по детским головам и вкусно пахло пирогами и котлетами с макаронами. Макароны с котлетами Анфиса до сих пор считает самой вкусной едой на свете. А ещё Маринина мама намазывала на булку толстый-толстый слой домашнего яблочного мармелада с корицей, и они с Маринкой ухитрялись до ушей перемазываться мармеладом, чтобы потом с визгом толкаться у раковины и брызгать друг на друга водой.

Марининому папе со всего дома несли электроприборы для починки, и в свободное время он обычно сидел в кухне и ковырялся отвёрткой в каком-нибудь миксере или настольной лампе. Кухню папа облюбовал по той причине, что там чаще всего бывала Маринина мама. Иногда Анфиса подмечала его взгляд, устремлённый на жену, видела, как его лицо становится задумчивым и нежным.

Дома Анфиса старалась вести себя как можно незаметнее и через некоторое время после того, как в их доме поселился дядя Жора, нашла для себя место под кроватью — широкой старомодной кроватью с провисшей панцирной сеткой. Кровать досталась в наследство от бабушки.

Под кроватью можно было незаметно лежать на животе и читать книги с фонариком или мечтать о том, как вырастет и уедет в другой город, подальше от мамы и дяди Жоры с его толстыми пальцами, похожими на сардельки, и семейными трусами, в которых он ходил дома. Смотреть на полуголого дядю Жору в трусах было противно и стыдно, но маме, наверно, нравилось, раз она не делала ему замечания. Иногда, если хватало света, Анфиса ухитрялась делать на полу уроки под кроватью, пока учительница не отругала её за грязь в тетрадках. От воспоминаний стало совсем горько.

Неслышно ступая, чтоб не разбудить маму, Анфиса сходила в кухню, взяла яблоко и снова вернулась на балкон. Эх, мама, мама, теперь нам придётся заново привыкать друг к другу и учиться жить вместе. Это трудно, но иного выхода нет.

Незнакомый номер высветился на мониторе смартфона, когда Анфиса обрабатывала снимки цехов бумажной фабрики. Мельком глянув на монитор, она взмолилась, чтобы новый заказчик предложил заказ в глубинке, желательно с отъездом на несколько дней, чтобы успеть привыкнуть к действительности, которая сейчас гремела чашками на кухне и шумно сморкалась в салфетки.

Присутствие мамы воспринималось вторжением пришельцев, и Анфисе приходилось всё время одёргивать себя, чтоб не срываться на раздражение. Переломить себя для добра казалось куда труднее, чем дать волю злости. Но если ты выдержишь битву внутри себя, то останешься человеком.

Будучи одна в квартире, она включила бы громкую связь, а теперь пришлось прижать телефон к уху.

— Привет, Анфиса, узнаёшь?

Её обдало жаром, и рука, держащая телефон, крепче сомкнула пальцы, как будто хотела удержать абонента на эфирных волнах. Голос Максима Анфиса узнала бы из тысячи других голосов.

— Максим? Откуда ты знаешь мой телефон?

Он хмыкнул:

— Угадай с трёх раз.

— Но я же не назвала тебе свою фамилию! — удивилась Анфиса. — А Анфис на свете много.

— Ну, не так уж много, а промышленных фотографов вообще одна ты. Но запомни на будущее: если вдруг решишь стать преступницей, то, кроме фамилии, существует такая вещь, как номер машины.

— Обязательно запомню. Спасибо за консультацию, — пообещала Анфиса, улыбаясь во весь рот: так легко и хорошо вдруг стало на сердце.

— Анфиса, я, собственно, почему звоню. — Он сделал паузу, во время которой Анфиса перестала дышать. — Давай встретимся погуляем или пообедаем в кафе. Просто так. Куда захочешь.

Её ещё никогда не приглашали на свидание, поэтому мысли тревожно заметались между желанием и страхом в итоге оказаться отвергнутой.

Анфиса повернулась в компьютерном кресле и встретилась взглядом с мамой. Приоткрыв рот, мама стояла в дверях комнаты и с интересом прислушивалась к разговору. За ночь синяк под её глазом изменил цвет с фиолетового на густо-жёлтый, и круглое лицо вызвало ассоциацию с подпорченным яблоком.

— Ну так как, Анфиса? Давай я заеду за тобой вечером, часиков в семь?

Если бы не мама, она бы немного подумала и точно бы согласилась, замирая от радостного нетерпения в предвкушении встречи. Но мама не мигая смотрела прямо на неё, и Анфиса коротко вздохнула:

— Не могу. Я занята.

В трубке раздался какой-то шорох и послышалось отдалённое гавканье. Наверняка Максим выгуливал Понтуса.

— Ну, на нет и суда нет. Я ещё как-нибудь позвоню, — сказал Максим, и Анфисино сердце упало на пол и разлетелась на тысячу мелких осколков.

— Звони.

— Пока.

— Пока.

Вот и весь разговор. Мама развернулась и пошла в кухню, а Анфиса упёрлась взглядом в компьютер и долго сидела сгорбившись, словно проиграла самый важный в жизни старт.

За неделю Максим больше не позвонил. Да и не надо.

— Фиса, я тебе яишенку стукнула. А то ты в кухню и носа не кажешь, всё за компьютером да за компьютером. Вот как отощала, одни рёбра торчат.

Анфиса не выносила, когда её называли Фисой. Со сковородкой в руках мама возникла возле письменного стола и заглянула в компьютер. Анфиса не хотела есть и терпеть не могла досужего любопытства, потому быстро свернула окно и переключила монитор на картинку домашней страницы, где на фоне жемчужно-серого предгрозового неба летели ввысь купола Смольного собора — её первый профессиональный снимок.

С явной обидой мама положила на край стола прихватку, а сверху поставила сковородку с шипящей яичницей, густо посыпанной зелёным луком.

— Что я тебе, враг какой, раз ты от меня прячешься? Я, может, посмотреть хочу, над чем ты целый день горбатишься.

— Мама, я не люблю показывать недоделанное. Прошу тебя, не мешай мне.

Она хотела добавить, что и на яичницу смотреть не может, но решила не усугублять ситуацию и со вздохом взяла вилку.

Синяк на мамином лице напоминал о себе еле заметной желтоватой тенью. За время нахождения у Анфисы мама порозовела, купила себе новый халат и уволилась с работы, потому что иначе приходилось ездить на другой конец города. Вчера вечером мама заявила, что будет искать работу поближе к дому, и Анфиса с тоской подумала, что, вполне возможно, придётся снова снимать комнатуху в коммуналке, потому что после выплаты ипотеки приличное жильё она не потянет.

Кроме того, они с мамой не совпадали по ритму жизни: мама ложилась спать чуть не с вечера, а Анфиса любила работать за полночь, когда тишина за окном становилась хрустальной и звонкой, как льдинки на осенних лужах. Маме включённый компьютер мешал, она ворочалась, охала, бормотала про то, что пора спать, а не изматывать себя попусту, потому что работа не волк и в лес не убежит.

«Убежит, ещё как убежит! Не догонишь!» — подумала Анфиса.

Управившись с яичницей, она скомпоновала снимки в пакет и послала на мейл заказчика.

— Мама, я пойду погуляю.

Мама разговаривала по телефону. До слуха Анфисы долетели короткие фразы о том, что в этих жутких новостройках света белого не видно, не то что у них в старом районе, где выше пятиэтажек только торговый центр, а уж зелени-то, зелени — как в парке.

«С зеленью действительно плоховато, — пробормотала Анфиса, натягивая кроссовки, — ну да ничего, мы не гордые».

Она любила гулять по вечерам, в основном быстро ходить, чувствуя на щеках тугие струи прохладного ветра. Под упругий шаг хорошо думалось, и тренированное тело послушно подчинялось каждому движению мышц, как хорошо настроенный инструмент отзывается на пальцы музыканта.

Время подкатывало к одиннадцати вечера, но на улице было ещё многолюдно. В двери круглосуточного магазина то и дело входили и выходили покупатели, из раскрытого окна кафе просачивался запах шавермы, на детской площадке в песочнице сидели и курили две девушки.

Привычной дорогой Анфиса свернула на закрытую для движения улицу со строительными вагончиками и вереницей башенных кранов. Скоро заросший кустарником пустырь покроют башни однотипных высоток, и город прирастёт ещё одним безликим кварталом, не имеющим ничего общего с подлинным Петербургом. Но зато люди получат удобные квартиры, их жизнь пойдёт по новому кругу расставаний и встреч.

Сделав несколько растяжек у ограды тротуара, Анфиса пробежала пару километров трусцой, стараясь распланировать следующий рабочий день. Но мысли словно электромагнитом притягивало к Максиму. Зачем она отказалась с ним встретиться? Зачем? А затем! Хорошо, что второй раз предложения не последует: за такими дурнушками, как она, очередь не стоит. И если разобраться досконально, то поступок оказывался правильным, хотя и непростым.

Чтобы выбить дурь из головы, Анфиса дала себе слово отжиматься до тех пор, пока руки не подломятся. Круг пробежки заканчивался около её машины, припаркованной вплотную к пустырю, где к вечеру ещё оставались пустые места.

— Эй, ребята, что вы там делаете?

Несколько тёмных фигур в капюшонах сгрудились вокруг её ласточки. Резко остановившись, Анфиса увидела, что один из подростков сидит на корточках и ножом полосует переднее колесо. Другой, высокий, худой и гибкий, как хлыст, обернулся, и его губы растянулись в безжизненную улыбку, напоминающую оскал мертвеца. Он сплюнул под ноги:

— Жить надоело?

— Отойдите от моей машины, — твёрдо сказала Анфиса, — мне деньги на неё не с неба свалились. Заработай на свою и курочь, сколько душе угодно.

— Глядите, мужики, какая смелая нашлась.

Парень у колеса пружинисто вскочил на ноги и зло сощурился. Рукоятку ножа он перебрасывал из руки в руку, и лезвие ярко и остро блестело в свете электрического фонаря. Проходящие мимо мужчина с женщиной испуганно оглянулись и ускорили шаг.

Анфиса понимала, что не справится с четырьмя парнями и надо улепётывать, пока цела, но продолжала стоять как вкопанная, задыхаясь от горячей волны ярости. Отшатываясь назад, она нащупала глазами место, куда ударит, если парень взмахнёт ножом. По спортивной привычке Анфиса глубоко вздохнула и сконцентрировалась, изгоняя прочь страх и эмоции.

— Брось нож! — приказал чей-то знакомый голос у неё за спиной.

Задев Анфисину ногу, на парней бросилась большая чёрная собака, а её хозяин каким-то ловким, почти невидимым движением крутанул за плечо парня с ножом и защёлкнул за его спиной наручники.

— И всё-таки тебя надо охранять. Ты буквально напрашиваешься на неприятности! — сказал Максим. — Счастье, что мы с Понту-сом оказались рядом.

Влажный собачий нос ткнулся в колени Анфисы. Она погладила жёсткую холку с ещё стоящей дыбом шерстью и только сейчас поняла, как сильно испугана. Максим тряхнул парня за шкирку короткой джинсовой куртки:

— Ну что, герой, убежали твои дружки. Вы только на беззащитных умеете нападать. Ненавижу таких шакалов. Сейчас ты у нас как птичка запоёшь, и фамилии подельников назовёшь, и геройства свои перечислишь.

Раскорячившись, парень глухо, по-звериному заворчал и с опаской покосился на Понтуса.

Одной рукой Максим достал телефон и посмотрел на Анфису.

— Сейчас вызову бригаду, составим протокольчик, и пойдут наши красавцы на пару лет строчить тапки в колонию.

— Мой папа тебе покажет! — неожиданно тонким голосом выкрикнул задержанный и вжал голову в плечи, явно ожидая удара.

— Лучше бы ты промолчал, парень. — Максим брезгливо оттолкнул пленника к капоту машины. — Я таких мажориков с папами на особый контроль беру, и пока что ни один не отвертелся.

Наряд полиции прибыл минут через двадцать, и ещё около часа Анфиса с Максимом подписывали бумаги и давали показания. Анфиса смотрела, как Максим разговаривает с коллегами, как сдвигает брови и утвердительно кивает головой, и думала, что могла бы так простоять ночь напролёт.

— Общность — это собрание людей, которые могут сказать о себе «мы»: мы семья, мы православные, мы солдаты, мы русские, — задумчиво произнёс Максим, пока полицейский заполнял протокол. — И вот, глядя на таких мерзавцев, — он кивнул головой в сторону её машины, — я иногда думаю: неужели это тоже «мы»? И как случилось, что они стали частью нас? Ведь наши поколения не знали ни войны, ни голода, ни горя — ничего из того, что выбрасывает людей из привычного круга и ставит перед выбором: жизнь или смерть.

Когда все разъехались, Максим нагнулся и рассмотрел порезанное на ремни колесо:

— Ну что, придётся привезти новую обувку для твоей таратайки.

— Сам ты таратайка. — Анфиса подошла и положила руку ему на плечо. — Спасибо тебе. Как я рада, что ты всё-таки пришёл!

— Да это не я, а Понтус, — отозвался Максим, встав рядом с ней. — Пристал, понимаешь, как банный лист: хочу к Анфисе, и баста.

Услышав своё имя, пёс забил хвостом и радостно завертелся на поводке.

— Понтус? — Замирая от собственной смелости, Анфиса взяла Максима под руку, и он легонько сжал её пальцы:

— Ну, пойдём, доставлю тебя до двери, искательница приключений. Я, кстати, успел познакомиться с твоей мамой.

Мягкий свет ночных фонарей стелил по асфальту дорожки, вытканные из золотистых неоновых огней. Темнота скрадывала полотно газонов, и огромные дома зрительно придвигались ближе к тротуару, нависая над головой многоэтажными порождениями двадцать первого века.

Анфиса оперлась на руку Максима, и от того, что он идёт совсем рядом, голова шла кругом.

— И что тебе сказала моя мама?

Максим пожал плечами:

— Поделилась, что её избил муж и что дочка пошла гулять в спортивном костюме, ну, а за остальное благодари Понтуса. От подъезда он рванул прямо к твоей машине, и, как оказалось, очень кстати. Неужели ты стала бы драться с хулиганьём?

Слова Максима долетали до неё с запозданием, потому что самым главным были не слова, а сам Максим, его шаги рядом с её шагами, поводок Понтуса, намотанный на кулак, взволнованный взгляд, каким он посмотрел на неё.

— Драться? — Анфиса немного подумала. — Не знаю, но отпор бы дать постаралась. Знаешь, однажды в старших классах меня подловили девчонки из спортивной секции и хотели избить за то, что я победила в соревновании их заводилу. Сама она стояла в стороне и смотрела, как на меня наваливаются её шестёрки.

— И что ты? — поинтересовался Максим.

— А я вывернулась, подскочила к ней и вмазала по носу. Понимаешь, в спорте, чтобы победить, надо бороться с лидером, даже если стоишь десятым номером. — Она помолчала. — Мне потом так противно было. Я вообще-то терпеть не могу драк, склок и тому подобного. Хотя маминому мужу не мешало бы врезать по первое число.

— Кстати, насчёт мужа. Скинь мне адрес, чтоб самому не искать, и скажи маме, чтобы завтра, нет, для верности лучше послезавтра спокойно шла домой. Гарантирую, что её муж станет нежным, как майский ветерок.

От видения пузатого дяди Жоры в образе майского ветерка Анфиса рассмеялась:

— Умеешь ты поднять настроение. А что ты ещё можешь?

— А ещё, — с протяжкой сказал Максим, — я нашёл дело по наезду на тебя. И сразу заметил нестыковки и подчищенные факты. Не знаю, обрадует ли тебя этот факт, но тот продажный следователь попал под машину и уволен по инвалидности. Я узнал, что у него сломан позвоночник и он передвигается в инвалидном кресле.

Анфиса закусила губу:

— Точно не обрадует, но и не расстроит. После того как я стала фотографом, я вижу прошлые события словно через объектив: вроде бы со мной, а вроде бы и нет. Да и я стала другой. Так что Бог ему судья, тому следователю. Единственное, что я хотела бы знать: кто была та девушка с фотокамерой и деньгами? Она ведь даже не назвала своего имени, только сказала, что Олег, виновник наезда, погиб.

— Ну что ж, попробую выполнить твоё желание, — сказал Максим, когда они медленным шагом дошли до подъезда. — И ещё: надеюсь, в следующий раз ты не откажешься от встречи с Понтусом? А то он будет очень огорчён.

— Хорошо, но пусть Понтус предварительно позвонит.

Максим засмеялся:

— Обязательно позвонит, не сомневайся. Маме привет!

Максим не стал рассказывать, как мама, жеманясь и охая, выложила ему информацию о том, где Анфиса гуляет, и о том, что у дочки нет кавалеров. И то, что её саму побил муж и она теперь будет жить тут, где спокойнее да и сытнее, — Анфису она вырастила не жадиной и теперь имеет полное право пожить за её счёт в своё удовольствие.

В доме пахло пирогами. Запах проникал в спальню и щекотал ноздри, прибавляя сну тёплую и уютную сладость детства. Максим повернулся и уставился на дощатый потолок с одной лампочкой под вязаным абажуром. Через наполовину задёрнутые гардины в спальню проник солнечный луч и робко расположился на циферблате настенных часов, словно подгоняя стрелки вперёд. Так сладко ему спалось только на даче под Вырицей, около реки Оредеж с хрустальной чёрно-синей водой.

Уловив движение, в комнату ворвался Понтус и опёрся передними лапами в край кровати.

— Сгинь, образина, дай хоть в выходной поспать, — сквозь зубы простонал Максим.

В городе особо не поспишь: то телефон звонит, то в голове крутятся списки насущных дел, которые надо было выполнить ещё вчера, то мозг выталкивает на поверхность новые версии текущих расследований, и тогда, чтобы не заспать идею, Максим хватал карандаш и корябал в блокноте пару слов для памяти. А тут, на даче, приволье и тишина. Хотя тишина относительная.

Максим прислушался к шагам мамы на кухне, и по тому, с какой скоростью Понтус рванул на веранду, понял, что пирожки мама понесла туда, на накрытый стол с пузатым электрическим самоваром.

Он лениво спустил ноги с кровати, нащупал тапки и накинул шёлковый халат с драконами, подаренный мамой. В халате он чувствовал себя переодетым клоуном, но маму обижать не хотелось — она так радовалась, что обновка пришлась ему впору.

«Анфису бы сюда, продышаться на свежий воздух. Мы бы на Ордеж искупаться сбегали, она бы кувшинки сфотографировала», — подумалось с ощущением будущей радости. Кувшинки на реке действительно распустились какие-то необыкновенные — жёлтые, крупные, как речные звёзды.

— Максик, иди завтракать, пока пироги не остыли. С капустой, твои любимые!

— Иду, мам.

Он крепко потянулся, едва не разорвав в плечах швы на халате. Папа уже сидел за столом и тайком прикармливал Понтуса, окопавшегося у его ног. Мама разливала чай. Идиллия! Максим остановился в дверях и подумал, что самая прекрасная картина, какую можно увидеть, — это мама и папа за чайным столом. Живые, здоровые и любимые. Правда, для полноты сюжета не хватало одного человека.

— Мам, пап, как вы смотрите, если я на следующие выходные приглашу к нам одну девушку?

Он мог бы и не спрашивать, но в их семье было заведено советоваться друг с другом.

Мама поставила заварочный чайник:

— Конечно, приглашай. Только предупреди, что у нас тут по-простому, со щитовым домиком и туалетом на улице, а то будет как в прошлый раз с этой, как её, Машей, которая ожидала загородного поместья.

Маша, героиня бурного, но экстремально короткого романа, была эффектной шатенкой с необыкновенными глазами и нежным цветом лица. Она работала переводчицей с норвежского языка в Бюро переводов и мечтала уехать жить за границу.

— Как Маша больше никого не будет, обещаю, — сказал Максим. — Кстати, родители: оказалось, что поместье у нас тоже есть, вернее, руины от поместья господ Беловодовых. После завтрака покажу фотографии и доложу обо всём обстоятельно. И ещё у нас есть фамильная икона «Августовская».

— Красивая? — внезапно спросил папа. Оглянувшись на маму, он быстро кинул Понтусу очередную булочку и уткнул нос в чашку с чаем.

— Ты о чём? — не понял Максим. — Об иконе или о поместье?

— О девушке, конечно.

Мама картинно вздохнула и закатила глаза.

— Ох уж эти мужчины.

— Красивая? Даже не знаю. — Максим потёр щёку, мысленно отметив, что забыл побриться. — Анфиса очень храбрая и независимая. Представляете, она промышленный фотограф и мастер спорта по лёгкой атлетике. Была мастер, пока её не сбил на машине один подонок. Сбил и уехал. А она выжила, не сдалась, не сломалась, начала всё заново. А как она фотографирует! Буквально фантастика!

Наверное, он немного перехлестнул с восторгами, потому что мама с папой понимающе переглянулись, как заговорщики.

Максиму стало смешно и хорошо, как обычно случается, когда в семье лад и все понимают друг друга даже без слов и не надо притворяться или скрытничать.

— Ну тогда я испеку пирог, — подвела итог мама. — С чем твоя девушка любит — с малиной или с черникой?

— Не знаю. — Максим немного подумал. — Наверное, лучше с малиной, а то в чернике мы перепачкаемся.

— С черникой веселее, — возразил папа, — пеки с черникой, заодно проверим девушку на прочность.

Из окна интерната для инвалидов хорошо просматривалась улица с узким домом, похожим на кирпичный пенал. Дом шёл на расселение, и целый год бывший следователь Иван Васильевич Задорожный наблюдал, как в доме одно за другим гасли окна, превращая его в пугающее безлюдное здание с прицелом на будущее место преступления. По вечерам в распахнутые двери подъездов проскальзывали одинокие фигуры бомжей, и тогда кое-где появлялись вспышки долгоиграющих садовых светильников — бомж нынче пошёл технически укомплектованный, с мобильным интернетом и прочими радостями современной цивилизации.

Наблюдение за домом было единственным доступным развлечением, потому что от мелькания в телевизоре размалёванных женщин с силиконовыми губами и здоровых мужиков хотелось или криком кричать, или повеситься. Хотя повеситься бы не получилось из-за плохой координации рук, а парализованные ноги и вовсе болтались ненужными довесками к туловищу. Вот так и живёшь, считаешь себя удачливым везунчиком, а потом бац! Удар, белая вспышка в глазах и захлёбывающаяся в рыданиях дамочка на каблуках: «Я не хотела! Я первый день за рулём!»

Задорожный не задавал себе вопроса «за что?», точно зная на него ответ. Он понял это тогда, когда машина «Скорой помощи» подрулила к приёмному покою и лифт поднял каталку в то самое отделение травматологии, куда он ходил улаживать дело по наезду на потерпевшую Анфису Низовую семнадцати лет, незамужнюю и несудимую. Потный суетливый адвокат виновника шариковой ручкой на клочке бумаге написал сумму, эквивалентную симпатичной дачке в пригороде:

— Василий Иванович, мои клиенты будут очень благодарны за правильное ведение дела.

«Всё вернётся, обязательно назад вернётся…» — безостановочно крутились в мозгу строчки из какой-то песни, потому что все остальные мысли перебивала тупая волна наркозного отходняка и страшной боли, винтом крутившей всё тело.

— Я вас помню, — сказал врач. — Вы приходили к спортсменке, Анфисе Низовой. Обычно я не запоминаю посетителей, а вас почему-то запомнил. — Врач приподнял простыню, глянул на окровавленные бинты и кивнул медсестре: — Анюта, запиши перевязку.

После выписки из больницы на голову каменным градом обрушились слова жены, что она не справится с уходом за паралитиком. В памяти отпечатались заплаканные глаза дочки, которые она старательно отводила в сторону, чтобы не встречаться взглядом с отцом, и одиночество — оглушительное и бессильное. Одиночество навозной мухой билось о стекло в интернате, заменяя один бессмысленный день на другой, похожий на первый как две капли воды из одного ведра.

Задумавшись о прошлом, Задорожный едва не пропустил момент, когда около противоположного дома остановилась красная малолитражка и оттуда вышла невысокая девушка с фотокамерой. Отступив на несколько шагов, она окинула здание взглядом от крыши до подвала, сделала несколько предварительных снимков и посмотрела на монитор камеры.

Счастливая! Из инвалидного кресла все, кто в состоянии ходить, даже на костылях, представлялись ослепительными счастливцами.

Девушка была лёгкая, как ветерок, и камера в её тонких руках выглядела очень крупной и тяжёлой. Она была одета в голубые джинсы и коротенькую бежевую курточку поверх серого свитера. Издалека её лицо выглядело совсем молодым, если не сказать подростковым.

«Интересно, догадается ли она сфотографировать с угла улицы, откуда здание выглядит треугольным, как нос корабля?» — подумал Задорожный.

Догадалась. Девушка сфотографировала фасад со всех ракурсов, даже лёжа на земле снизу вверх, для чего прямо на асфальт постелила полиуретановый коврик. Потом она зашла внутрь здания, и Задорожный забеспокоился о её безопасности. Кто его знает, какая гоп-компания могла выбрать дом местом, где можно безопасно перекантоваться вдали от полиции. С напряжённым вниманием он следил, как тёмный силуэт с фотокамерой мелькает то на одном этаже, то на другом. На некоторое время девушка исчезла из поля зрения. Минуты текли одна за другой. Девушка не появлялась.

«Разве можно одной соваться в безлюдное место?» — мысленно выговорил ей Задорожный и вздохнул с облегчением, заметив её в чердачном окне на крыше. Ловко балансируя, девушка сделала несколько шагов по покатой кровле и оказалась на солнечной стороне дома. Обрисовав её фигуру чётким контуром, поток света позолотил волосы, собранные в пучок, и превратил девушку в какую-то необыкновенную воздушную фею, чудом залетевшую в пыльный город.

Придерживая руками фотокамеру, девушка уселась на крышу и взглянула в сторону интерната. Задорожный почувствовал, как невольно напрягся, как бывает, когда кто-то смотрит на тебя в упор. И снова вдруг некстати вспомнилась больница и распластанная на койке девушка с ногами на противовесах. Что он ей там говорил? «Сама виновата, пострадала дорогая машина, и если хозяин потребует компенсации, то за всю жизнь не рассчитаешься…»

Она его не слушала, а лежала и смотрела в потолок, и в глазах плескалось безграничное отчаяние. Она и показания подписала не глядя, не перечитывая, и он обрадовался, что прибыльное дельце выгорело так легко и просто. Уговаривая на должностное преступление, адвокат упомянул, что матери пострадавшей семья виновника выплатила компенсацию и родные совершенно точно не будут поднимать бучу в отношении следствия.

Задорожный отвлёкся на санитарку, которая заглянула в дверь палаты с ведром и тряпкой.

— Уходи, потом уберёшь.

Ему не хотелось отрываться от наблюдения, а санитарка откатит его от окна, начнёт возить тряпкой по полу с одновременным несносным ворчанием о своей тяжкой жизни. Дура набитая. Какая может быть тяжкая жизнь, если руки, ноги, голова действуют? Вот сядешь в инвалидное кресло — и узнаешь о тяжкой жизни много нового.

Девушка на крыше достала телефон и приложила к уху. По тому, как она подняла лицо к солнцу и кивнула головой собеседнику на том конце эфира, стиль!!! Задорожный понял, что девушке сказали что-то хорошее. Она вскочила на ноги, юркнула в отверстие чердачного окна и через пару минут выбежала на улицу.

Напрягая шейные позвонки — головой он кое-как мог двигать, — Задорожный увидел молодого мужчину с большой чёрной собакой. Собака неистово виляла хвостом и рвалась с поводка. Мужчина подошёл к девушке и взял её за руку.

Вместе с ревностью и завистью шилом в сердце кольнула мысль: а что, если бы он тогда не взял взятку и добился осуждения виновника? Сидел бы сейчас в инвалидном кресле или судьба отвернула бы возмездие в другую сторону? Задорожный стиснул зубы и застонал, чётко осознавая, что теперь ничего не изменить и не исправить, даже если согласен расплатиться за это жизнью.

Скинув с плеч рубаху, Матвей легко сбежал с крыльца, зачерпнул две горсти снега и крепко обтёр торс и руки. Холод приятно разгорячил кожу, заставляя кровь быстрее бежать по жилам. Матвей посмотрел на заснеженные деревья, жалея, что рядом с ним нет сейчас Веры, она бы оценила первозданную красоту январского леса. А после завтрака он приказал бы запрячь Огонька в лёгкие санки и прокатил бы с ветерком свою любушку, обмирая от близости девичьих глаз, опушённых густыми ресницами.

Зима в этом году выстоялась пышная, бархатная, хрустальная, словно чертоги дворца царевны Метелицы. По склону, где лежал хрусткий наст, будто ведро серебра насыпано. Снег блестит — аж глазам больно.

— Матвей, простудишься!

Дурачась, он потрусил снежком под ноги Марфы Афиногеновны. С крынкой парного молока она шла из хлева. Любила сама рано утром обойти владения.

— Никогда не простужусь, тётенька! Никогда!

Его распирала радость от пушистого морозного утра, от синего неба с нарождающимся солнечным диском, от весёлого визга собаки, что задрав хвост бегала кругами по двору, и, конечно, от любви, наполнявшей его от макушки до пяток.

Он взял из рук Марфы Афиногеновны крынку и отпил половину, оставляя на лице белые пенные усы.

— Тётенька, хорошо-то как!

Он прибыл к тётушке на зимние вакации в Императорском институте путей сообщения и без умолку рассказывал о профессорах и студенческой жизни. О том, что в Санкт-Петербург приехал модный писатель Алексей Горький и скрывается от репортёров, но Матвей с приятелями ухитрился увидеть, как писатель входил во дворец великого князя на Английской набережной. Упомянул тревожные вести в газетах о надвигающейся войне. В войну он не верил — ну какие могут быть войны в просвещённый двадцатый век? Глупость, да и только!

Матвей умолчал только о Вере, хотя обычно бывал с тётенькой откровенен как с единственной родной душой, с которой их объединяли и общее горе, и общая радость.

Впервые он назвал Марфу Афиногеновну тётенькой одиннадцать лет назад, когда мать внезапно объявила, что уходит в монастырь и отныне Матвейка ей не сын.

Удар оказался жёстким и сильным. Ему не верилось, что женщина с бледным лицом, которая говорит ужасные слова, и есть его родненькая маманя, отдававшая ему последний кусок хлеба и накладывавшая по ночам заплаты на его истрёпанную рубашонку.

Заревев, как телёнок на бойне (хотя давал себе слово николи не распускать нюни), Матвейка кинулся к матери:

— Маманя, как же так? За что? Почему?

Но лицо матери каменно отвердело, словно и впрямь её черты высекли из серого гранита. Она поджала губы:

— Уйду, и всё, уговаривать бесполезно. Я уже и узелок собрала. Не поминайте лихом. — Поклонилась в пояс на все четыре стороны и пошла — спина прямая как палка, голова поднята высоко.

Матвейка перевёл смятенный взгляд на Марфу Афиногеновну. Та плакала, и слёзы обильно текли по щекам и по подбородку, западая в расселину шрама на губе.

— Тётенька! За что меня мамка бросила?

Марфа Афиногеновна прижала к себе его вздрагивающие плечи и обняла за голову:

— Знать, ей так понадобилось, Матвеюшка. Мама тебя любит, ты верь. — Она перевела дух. — Я ей в глаза смотрела. Совсем мёртвые были, как у подбитой птицы. Кто знает, какие у человека в душе страсти таятся? Один Господь ведает.

Матвейкино потрясение от поступка матери оказалось так велико, что он заболел: заломило голову, обметало жаром губы, а по ночам в кошмарах приходили какие-то чёрные старухи с орлиными клювами и тянули к нему костлявые руки с необычно длинными пальцами.

Марфа Афиногеновна неделю не отходила от его кровати, даже спала рядом в кресле, положив ноги на мягкую скамеечку. Докторам и нянькам не доверяла, самолично кормила с ложечки и отпаивала отварами, а по вечерам читала вслух книги знаменитого писателя Жюля Верна, где герои всегда побеждают зло и добиваются поставленной цели.

Маму Матвейка не простил до сих пор и разговоров о ней не заводил, даже не знал, где она. Впрочем, и Марфа Афиногеновна не знала: Лукерья утекла водой сквозь песок и след высох.

— Марфа Афиногеновна, Матвей Степанович, пожалуйте кушать, — выбежала из дома горничная в белом фартуке.

— И впрямь, Матвеюшка, заканчивай свои физические упражнения, и пойдём. Пироги остынут, сам же будешь потом бурчать, что вкус не тот.

— Мне, тётенька, нынче любой вкус кажется отменным! В родных стенах и каша слаще, и сливки гуще.

— Сливки у нас и впрямь хорошие, — подхватила Марфа Афиногеновна, в открытую любуясь Матвеем.

Она легко вздохнула: в нашу породу пошёл, в беловодовскую, хоть лицом чуть смугляв, но статью копия Афиноген Порфирьевич, ни дать ни взять.

И как частенько бывало, чувства ожгла вспышка страха, что если бы не пришла ей в голову мысль отыскать родню, то была бы сейчас её жизнь одинока, безвидна и пуста, словно выжженное палом поле.

Матвей познакомился с Верой в литературном кружке, куда его затянул однокашник по институту Васька Гогленцов по прозвищу Гогенцоллерн. Матвея не тянуло в компанию. Осенняя погода стояла отвратительная — хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, а дома на столе ждала новая книга с ещё не разрезанными страницами и коробочка отменных шоколадных конфект из магазина Елисеева. Он мог позволить себе быть сладкоежкой, не опасаясь насмешек, потому что снимал квартиру один (спасибо тётеньке), а не в складчину, как делали менее состоятельные студиозусы.

Между спокойным домашним вечером и пустопорожней болтовнёй на невнятные темы он выбрал бы одиночество, но Васька Гогенцоллерн выдвинул железный аргумент в виде барышень с Бестужевских курсов.

— А среди них будет знаешь кто? Угадай!

— Лиля Волошова? — предположил Матвей, вспоминая хорошенькую кудрявую девушку, с которой познакомился в гостях у Васьки.

Гогенцоллерн живо закивал головой:

— Точно! Признайся, ты к ней неравнодушен.

— Не знаю. — Матвей пожал плечами. — Симпатичная барышня. И весёлая, в деревне заводилой была бы. А что вы там в кружке собираетесь обсуждать?

— Как обычно. Почитаем стишки, послушаем граммофон, пофлиртуем с девушками, ничего нового.

Гогенцоллерн закатил глаза к потолку, сложил губы трубочкой и с истошным писком продекламировал:

Васька изображал манерную барышню так уморительно, что Матвей рассмеялся и сдался:

— Ладно, уговорил, пойду! — Он поднял вверх указательный палец: — Но только из уважения к литературе.

— Конечно, к литературе! Конечно! Из-за чего же ещё. — Гогенцоллерн прижал к сердцу правую руку и шутовски поклонился. — Благодарствуйте, барин.

Василий Гогленцов любил изображать из себя шута. Он был высокий, темноволосый, вёрткий как уж, с тонким ртом и круглыми серыми глазами. Получать диплом инженера-путейца он решительно не хотел, но его отец занимал значительную должность на Петербургско-Варшавской железной дороге и буквально силой загнал отпрыска в Институт путей сообщения.

Литературный кружок собирался в квартире Артемьевых — молодой пары, состоящей из гражданского инженера Лёвушки и его жены Ирины — высокой, ширококостной и громогласной акушерки-эмансипе. Они снимали дешёвую квартиру на четвёртом этаже доходного дома с окнами во двор. В подвале дома располагалась пекарня, откуда исходили восхитительные запахи свежей выпечки.

«Пахнет, как в кухне у тётеньки», — мельком подумал Матвей, оглядывая неприветливое серое здание в пять этажей. Судя по конюшенному флигелю, кто-то из богатых жильцов с парадной лестницы держал выезд. К Артемьевым поднимались по чёрной лестнице, само собой, без лифта.

На этажерке в прихожей гостей встречала глиняная свинья-копилка, куда полагалось опускать плату за угощение — кто сколько может. Перебарывая крестьянскую скаредность, Беловодов опустил три рубля — столько, сколько стоил обед в приличном трактире.

— С ума сошёл, — прошипел на ухо Гогенцоллерн, — ты что думаешь, тебе тут канапе с икрой подадут или шабли в серебряном ведёрке? За сушки с колбасой и рубля достаточно. — Он раскинул руки и пошёл навстречу взлохмаченному юноше с круглыми стёклами пенсне на носу. — Лёвушка! Рад встрече, прошу любить и жаловать, мой друг Матвей Беловодов, без пяти минут инженер-путеец.

— Как и ты, Вася? — спросила из-за плеча Лёвушки его жена Ирина. Она была на голову выше мужа, широкоплечая, круглолицая, рукастая.

«В деревне такие работницы на вес золота, — невольно подумалось Матвею. — Женихи бы все пороги обили, чтоб крепкую работницу в дом заполучить».

Он усмехнулся про себя: вроде бы и стал образованным и городским, но деревня крепенько сидит внутри — с кожей не отдерёшь!

— Да какой из меня инженер, — махнул рукой Гогенцоллерн, — мучаюсь по воле папаши. Вот Беловодов — настоящий инженер, истовый, увлечённый. На таких, как он, железная дорога стоит!

Покраснев, Матвей поздоровался с хозяевами и боком протиснулся в крохотную гостиную, уже изрядно набитую народом. Несколько стульев занимали студенты в мундирах Горного института; на лавке, сооружённой из двух табуретов, птичками на жёрдочке щебетали курсистки — они показались Матвею все на одно лицо.

Вблизи окна у круглой жардиньерки сидел глыбообразный поэт и комкал в руке тетрадку, явно собираясь задать жару дискуссии. Его лицо имело отдалённое сходство с совковой лопатой, если на ней нарисовать глаза, приплюснутый нос, рот и тонкие усики с кокетливо подвитыми кончиками.

Поискав глазами Лилю, Матвей увидел её на кушетке, предназначенной для самых почётных гостей. Он не удивился, потому что Лиля имела свойство моментально становиться центром притяжения. Она увлечённо беседовала со щегольски одетым молодым человеком, но, увидев Матвея, просияла улыбкой:

— Матвей, иди к нам!

Лиля взмахнула ресницами и слегка наклонила голову, демонстрируя пышную причёску, уложенную с нарочитой небрежностью. С видом королевы Лиля протянула Матвею руку для поцелуя. Его смущали светские церемонии, чуждые свободной студенческой среде. Щёголь обиженно сдвинул брови:

— Вам повезло, сударь. Меня такой чести не удостоили.

Матвей неловко скользнул губами по Лилиному запястью, перехватив завистливые взгляды нескольких студентов.

— Лиля, вы, похоже, всех здесь очаровали.

Она скорчила умильную гримаску:

— Вы преувеличиваете, Матвей. Мы с Андреем, — она кивнула на щёголя, — обсуждали, что некоторые наши курсистки никогда не посещали Мариинский театр. Представляете? — В притворном ужасе она всплеснула рукой. — Разве может образованный человек не посещать Мариинку? Это ведь как хлеб, как глоток свежего воздуха! А душа? Душа любого образованного человека тянется к прекрасному. Не так ли? — Лиля устремила на Матвея требовательный взгляд.

— Я никогда не ходила в Мариинский театр, — внезапно произнесла девушка, сидевшая рядом с Лилей.

Она была такой серенькой и незаметной, что Матвей даже не заметил её присутствия. По тому, как Лиля поджала губы, он понял, что Лиля упомянула про театр специально, чтобы задеть девушку. Он ненавидел, когда в его присутствии унижали людей, — слишком крепко сидело в памяти полуголодное время детства с окриками пастуха, который любил измываться над слабыми.

Неожиданно для себя он посмотрел на мышку-курсистку и предложил:

— Разрешите мне пригласить вас в Мариинский. У меня совершенно случайно есть два билета на субботнее представление.

Никаких билетов у него не было, он посетил Мариинский лишь однажды, изнывая от скуки на балете «Раймонда».

Щёки девушки вспыхнули, как две розы, моментально высветив нежную тонкость молочной кожи и ровные дуги тёмных бровей. Девушка посмотрела на него взглядом, полным смущения и благодарности. Её распахнутые глаза напоминали о васильках посреди поля ржи и о полёте стрижей над верхушками сосен. И Матвей понял, что пропал.

Высшие женские курсы в Санкт-Петербурге назывались Бестужевскими по фамилии первого директора Бестужева-Рюмина. После долгой борьбы и общественных прений наконец-то в России женщины могли получить высшее образование и диплом наравне с мужчинами.

От одной мысли об открывающихся возможностях у Веры захватывало дух и на щеках появлялся румянец гордости за весь женский род Российской империи. На глазах века женщина, подневольное существо, призванное угождать мужу, становилась независимой и свободной.

Правда, и препон к образованию хватало с избытком: помимо отличного гимназического аттестата, к прошению о зачислении на курсы надлежало приложить разрешение родителей и иметь деньги, чтобы заплатить за обучение, — целых двести рублей за год! При курсах для иногородних курсисток имелось общежитие, которое барышни между собой частенько именовали тюрьмой за суровый надзор и жёсткий распорядок, когда визиты родных и знакомых дозволялись лишь в комнате для свиданий, а в театр или в гости приходилось отпрашиваться в письменной форме.

Строгость общежитских порядков Веру не пугала, аттестат об окончании гимназии украшали отличные оценки, но вот денег на обучение у неё не было, как, впрочем, и разрешения от матери.

— Приличные барышни не забивают голову глупостями, а курсистку ни один состоятельный мужчина не возьмёт замуж. — Слово «курсистка» мать выплёвывала, как прогорклый кусок сала, не оставляя Вере никакой надежды вырваться на волю.

Порой она чувствовала себя зверьком в клетке, предназначенным для выделки горжетки с лисьей мордочкой и стеклянными бусинами вместо глаз. Почти с самого детства Вера осознавала, что её растят на продажу, чтобы удачно выдать замуж на благо семьи: мамы — вдовы майора — и двух братьев-близнецов: Кики и Мики.

Кика — Кирилл и Мика — Михаил были старше её на три года и постоянно нуждались в деньгах: то на обучение, то на приличную одежду, то на карманные расходы, то на какие-то свои мужские мелочи типа зажигалок, папирос или модного галстука, обязательно с золотой заколкой. В то время как самой Вере принадлежало три платья: летнее, зимнее и выходное — спасибо доброму ангелу крёстной коке Лиле. Также кока платила за обучение в гимназии. Чтобы оправдать доверие, Вера училась на «отлично».

О замужестве Вера думала с содроганием, от которого холодели руки и ноги, завязывая в животе тугой узел страха. В их городке Мо-лога слухи расходились быстро, и Вере не раз шептали в уши, что в её сторону посматривает престарелый полковник Ванькин, недавно вышедший в отставку с мундиром и пенсией. Прикрывая обвислые щёки, Ванькин носил жидкие бакенбарды, беспрерывно цыкал зубом и называл её «моя роза». Вы только вслушайтесь: моя роза! Какая отвратительная пошлость!

Выход подсказала мать, сама того не подозревая, когда увидела в журнале «Нива» репродукцию картины Ярошенко «Курсистка». На картине художник изобразил худенькую барышню с книжками. Ясно виделось, что девушка бедна, вместо пальто на плечи накинута суконная шаль, щёки без румянца от недоедания и недосыпания, но глаза! Глаза с твёрдой решимостью смотрели прямо в Верину душу, заставляя её обмирать от зависти.

Мать вспыхнула яростью:

— Подумать только, откуда берутся такие девки?! И кто их воспитывает?! Кому нужна бесполезная в хозяйстве учёность?! Уехала, бросила родной дом и бегает задрав хвост незнамо где, хуже гулящей. — Палец матери ткнул в картинку, прочертив по лицу девушки прямую линию. — На цепь разгильдяек сажать, пока не одумаются!

Вера взяла журнал в свою каморку, уселась с ногами в продавленное кресло и жадно вгляделась в картинку, подмечая каждую мелочь. «А я бы так смогла? Смогла?»

Она закусила губу: что, смелости не хватает? Тогда замуж. Мысли кругами метались в голове от холодного к горячему, пока мало-помалу не стало оформляться решение дотянуть до двадцати одного года и уехать в Петербург на учёбу. Сбежать до совершеннолетия не получится: если поймают, то вернут родителям, а те имеют право объявить дочь сумасшедшей или насильно выдать замуж, что примерно одно и то же.

Мало-помалу мечта поступить на Бестужевские курсы обрастала плотью идей, превращаясь в реальность. Окончательно помог случай. Удача улыбнулась накануне совершеннолетия, когда Вера давала урок французского туповатой дочке купцов Щекочихиных. В середине занятия в комнату вплыла хозяйка Матрёна Васильевна. От её шёлкового платья в зелёные и жёлтые полосы рябило в глазах, на шее качалась крупная нитка жемчуга. Она поминутно обмахивалась веером и жеманно закатывала глаза.

— Вера, как вы посмотрите, если я попрошу вашу матушку отпустить вас с нами в Петербург? — Вера подняла на неё удивлённый взгляд, и Щекочихина зачастила: — Нет-нет, не в качестве гувернантки, конечно, а, скажем так, в виде наставницы нашей Машеньки. Нас с мужем в столице ждёт множество дел, а вы могли бы проводить время к обоюдному удовольствию, гулять по Невскому проспекту и любоваться городом, я даже оплачу вам посещение кондитерских и мелкие покупки. Вы очень нас выручили бы.

От возбуждения у Веры пересохло во рту, и, прежде чем ответить, она незаметно сглотнула.

— Матушка согласится, Матрёна Васильевна. Даже не сомневайтесь! Я сегодня же поставлю её в известность относительно вашего предложения и получу положительный ответ.

К своему ужасу, дома Вера застала полковника Ванькина с букетом цветов, и, не сняв пальто, кинулась в свою комнату.

— Вера, Вера, немедленно иди сюда! — закричала ей вслед мама. — Савелий Петрович оказал тебе честь…

Бессильно припав спиной к стене, Вера заткнула уши руками, и три последующих дня до отъезда провела в лихорадочном состоянии от страха, что её планы сорвутся.

Щекочихиным она сказала, что маменька согласна. Накануне отъезда Вера выкрала из запертой шкатулки свои документы, написала маме записку, что не вернётся, вылезла в окно и что есть мочи побежала на вокзал к отходящему в Санкт-Петербург поезду.

Пообедать сегодня не удалось, потому что денег оставалось в обрез. Да и ладно — вечером после занятий с учениками можно будет выпить чаю с ситным. Вера давно привыкла питаться раз в день, а утром наскоро пить горячий кипяток из бака в столовой общежития и бежать на курсы. Многие девушки так же, как она, перебивались с хлеба на квас, но никакие лишения не могли перечеркнуть то дивное чувство свободы и самостоятельности, от которого за спиной вырастали крылья.

Прямо с порога зимний ветер бросил в лицо пригоршню снега. Вера поёжилась, подумав, что сегодня снова вымочит башмаки и их придётся на ночь набивать газетами, чтоб хоть чуть-чуть подсушить. Тусклый свет фонарей едва расплавлял серые сумерки. Возвращаться придётся в густой темноте, мерзкой и слякотной.

Подняв воротник, Вера неуклюже наткнулась на прохожего и едва не упала. Вот растяпа!

— Вера Ивановна, я вас ждал! Вы после театра так быстро скрылись, что я не успел попросить о следующей встрече. Пришлось караулить.

— Матвей, это вы?

Не скажешь же ему, что убежала оттого, что постыдилась своего убогого платья и того, что в его присутствии мысли в голове путались и она не могла связать двух слов.

Матвей поддержал её под локоть и пошёл рядом, со стороны дороги, оберегая её от брызг с мостовой.

— Вера Ивановна, я хотел вас попросить, но не осмеливаюсь.

— Да? Отчего же? Я совсем не страшная.

— Давайте зайдём в чайную.

Она наконец нашла в себе силы взглянуть в его лицо, которое снилось ей несколько ночей подряд. Всё-таки невероятные у него глаза: тёплые, смешливые, словно в глубине зрачка тлеет уголёк от костра.

— В чайную? Но у меня через час урок, а мне ещё идти до Коломны.

— Обещаю, вы не опоздаете. Чайная за углом.

Она так растерялась, что не нашла сил сопротивляться и едва не задохнулась от тепла и запахов еды, когда оказалась за круглым столиком с белоснежной скатертью. Большинство чайных предназначалось для простого люда. Там всегда можно было выпить стакан чаю с сушками или взять ломоть тёплого хлеба с маслом, как говорится — дёшево и сердито.

Чайная, куда привёл её Матвей, была для чистой публики, при ресторане. Половой подлетел к ним мгновенно:

— Чего изволите? Рекомендую бутерброды с красной рыбкой, и утром завезли чудесную краковскую колбасу, свежайшую. Ежели желаете, есть пироги, только что из печи, ещё горяченькие.

Матвей вопросительно взглянул на Веру и, уловив её смятение, заказал сам:

— Давай бутерброды, и с рыбкой, и с колбасой, и пирогов с повидлом, а чай пусть заварят цветочный. Одна просьба: побыстрее, пожалуйся, мы торопимся.

Хотя от запаха еды и тепла у Веры закружилась голова, она заметила, что Матвей разговаривал с половым уважительно, как с равным. За соседними столиками сидели несколько человек. На стойке выстроился ряд сверкающих самоваров от большого, ведерного, до малого, размером с кошку. Половой принёс им малый самовар, поставил по чайной паре тонкостенного фарфора и блюдо с бутербродами восхитительного вида.

— Вера, вам с чем бутерброд?

Рука Матвея с серебряными щипчиками зависла над тарелкой.

— Наверное, с колбасой.

Вера постаралась не выдать, как голодна, но, наверное, у неё плохо получилось. Он улыбнулся:

— Я тоже начну с колбасы. Знаете, в первый раз я попробовал колбасу в десять лет.

Свежая булка с колбасой таяла на языке. Вера отхлебнула чаю и только потом спросила:

— Почему в десять? А до этого?

— До этого я пас коров с дядькой Панасом и мечтал, что, когда он заснёт, мне удастся нацедить себе в кружку немного молока. Мама клала мне в торбу жестяную кружку, и, хотя ничего не говорила, я догадывался зачем. — Он легко вздохнул. — Такие дела. Я ведь деревенский, из голытьбы. А самой вкусной едой для меня была затируха на яйце. — Он прикончил бутерброд и взял следующий.

То ли от сытости, то ли от неожиданной откровенности Матвея Вере стало весело.

— А как её делают, затируху?

— Очень просто. — Матвей бросил в свою чашку ещё один кусочек сахара и звонко размешал ложкой. — Мама размешивала в воде разбитое яйцо, мочила смесью ладони и растирала руками муку. Мука скатывалась такими маленькими комочками, на манер крупы. Эти комочки, сваренные на воде или молоке, и есть затируха. Вот я и думал, что вкуснее затирухи ничего не бывает. А потом понял, что самое вкусное — колбаса с хлебом.

Вера посмотрела на его шинель дорогого сукна, на то, как он кладёт ей на тарелку бутерброд с красной рыбой, сочащейся капельками соли, и не удержалась от любопытства:

— И что было потом? После затирухи?

— Вы имеете в виду, как я оказался в Петербурге? — Матвей пожал плечами. — Просто повезло. Можно сказать, выиграл удачу в лотерее. Дело в том, что моя тётушка, купчиха Беловодова, решила разыскать родственников, и единственной роднёй оказался я. — Он озорно взглянул на неё своими непостижимыми рысьими глазами. — Я в десять лет только читать научился и всё время норовил сбежать с занятий. Спрячусь от учителей в коровнике и сижу как мышь, чтоб не нашли. Всё мечтал перезимовать и наняться к кому-нибудь подпаском. Стадо пасти — дело привычное. Но тётушка Марфа меня перехитрила. — Он хмыкнул. — Положила мне плату за учёбу, целых десять копеек за урок, вот я и налёг на учебники. Сперва с трудом, а потом разогнался, как локомотив под горку, и учителя только и успевали мне новые задания давать.

— И много накопили денег? — бестактно спросила Вера. Хотела шутливо, а получилось глупо.

Но он не обиделся.

— Не знаю. Копилка так и стоит в имении на чёрный день. А тётушка Марфа у меня чудесная, умница. Представляете, она хотела, чтоб я поступил в коммерческое училище по купеческой линии, но, когда я сказал, что мечтаю стать инженером-путейцем, не стала препятствовать.

— А ваша мама?

— Мама… — По лицу Матвея пробежала тень. — Мама ушла в монастырь.

Он оборвал фразу, и Вера поняла, что непрошено вторглась на запретную территорию. Она перевела разговор на себя:

— А я ради Бестужевских курсов из дома через окно сбежала. Представляете? Страшно было! Ничего с собой не взяла, кроме саквояжа с самым необходимым. — Она запнулась и покраснела, вспомнив о паре панталон и ночной рубашке, составлявших весь её скромный багаж.

И то, о чём прежде думалось с горечью, рядом с Матвеем казалось забавным приключением, о котором можно рассказать вот так, между прочим, за чаем с бутербродами.

Её взгляд нечаянно соскользнул на часы в высоком деревянном корпусе. Боже мой! Вера вскочила и прижала руки к щекам:

— Опоздала! До урока осталось двадцать минут!

Матвей схватил её за руку:

— Это я виноват, бежим!

Он на ходу положил на стол деньги, и они выскочили на тротуар к ближайшей пролётке с тучным седым извозчиком на облучке.

— Гони! Доставишь спешно — заплачу вдвойне!

Пролётка тронулась, и Вера подумала, что ещё никогда не была такой счастливой, как нынче.

— А аура-то, аура! — всплеснула руками Элизабет. — Инна, она же у тебя совсем синяя, как баклажан!

На самом деле Элизабет звали Лиза, но она считала, что Элизабет больше подходит для экстрасенса, чем доморощенная Елизавета Сергеевна, да ещё Щекочихина. Высокая костистая Элизабет носила по три серьги в каждом ухе и имела татуировку пентаграммы на выбритом левом виске.

Элизабет велела Инне сесть на стул и делала пассы руками над её головой. Время от времени она щёлкала пальцами и отряхивала руки, словно счищала невидимые глазу комки грязи.

— Ужас какая аура! Я не представляю, как ты дышишь в таком плотном коконе. Тут не только голова кругом пойдёт, но и вообще все системы разрегулируются. Я на тебя столько энергии потратила, что хватит стиральную машинку включить. Чувствуешь, как аура очищается?

Инна не чувствовала, но обижать Элизабет не хотелось, и она из вежливости кивнула.

Элизабет приехала на Бали из Воркуты и поселилась в соседнем доме с мужем и тремя детьми мал мала меньше. Целыми днями её дети играли в патио и орали дурниной, а сама Элизабет с мужем сидели на веранде, уткнувшись в ноутбуки. По вечерам родители отправляли детей спать и семейно курили кальян, передавая трубку друг другу.

Инна особо с Элизабет не разговаривала, лишь иногда перекидывалась парой пустых фраз о погоде или ценах на продукты, поэтому удивилась, когда Элизабет напрямую спросила:

— Слушай, Инка, что ты маешься? Я прямо смотреть не могу, как ты целыми днями в гамаке сидишь мрачнее тучи. — Она округлила глаза: — Поверь моему слову, на тебя напустили крепкую порчу. Очень крепкую. Я такое насквозь вижу.

— У меня не порча, а денег нет, — призналась Инна. — Не дашь в долг?

— Тю, денег! — Зелёные глаза Элизабет сузились до щёлочек. — Значит, на тебя порчу на деньги навели. А порча на деньги очень прилипчивая, её сама нипочём не скинешь. Приклеится как банный лист, пока до полной беды не доведёт.

Инна почему-то обрадовалась. Может, и впрямь все её проблемы от порчи, с которой не смог справиться балийский колдун? В целом она понимала, что слушает глупости, но в глубине души вертелось спасительное «а вдруг», и она вцепилась в него, как больной в последний шанс к выздоровлению.

Элизабет почесала бритый висок:

— В долг денег не дам — сами с хлеба на квас перебиваемся, а порчу могу снять и возьму недорого.

— Да я тебе и крохи заплатить не могу. На мели сижу, — потухла Инна.

Она могла бы добавить, что уже неделю её из жалости подкармливают Денис с Сергеем, потому что те деньги, что приходили из России, сразу же расходились по долгам. Да ещё Леонид пропал из поля зрения: не звонил, не приходил, и вообще у Инны создалось впечатление, что он от неё прячется.

— Ладно, — сдалась Элизабет, — отдашь мне свои бусы, те, которые из оникса.

«И когда она успела бусы разглядеть?» — подумала Инна, но спорить не стала. Бусы так бусы. Она не жалела ничего из прежней жизни. После посещения колдуна воспоминания стали особенно навязчивыми и чёткими, их хотелось избыть вместе с вещами.

Элизабет то приближала ладони к лицу Инны, то удаляла, нашёптывая что-то свистящее и неразборчивое. Иногда она слегка касалась пальцами волос, и по лбу пробегал приятный тёплый ветерок.

— Вроде бы аура посветлела. Но тут одним сеансом не обойдёшься, — озабоченно вздохнула Элизабет и положила руку на плечо Инне. — Не вставай, сиди. Сейчас поработаем над финансами. Сейчас я покажу тебе, как надо делать денежный колодец. Запомни…

То, что наговорила Элизабет, напоминало действия Буратино, Лисы Алисы и Кота Базилио — зарыть деньги в землю, сказать «крекс-фекс-пекс» и ждать прибыли.

Тем не менее Инна послушно поставила вечером на подоконник стакан воды и положила в него одну монетку в десять рублей, завалявшуюся в сумочке. Поставить стакан надлежало так, чтобы его касался лунный свет. Инна посмотрела в окно на тонкий серп молодого месяца в окружении невероятно ярких звёзд. Небесная темнота затягивала в себя своей бездонностью. Вспомнилось, как они с Леонидом ночью купались в море, а потом лежали на спине и смотрели на звёзды. Леонид взял её за руку и предложил:

— Давай улетим вдвоём вон к той звезде.

Она засмеялась:

— Почему именно к той?

И Леонид серьёзно ответил:

— Потому что она похожа на тебя.

Накатившая горечь стиснула её в такой сильный спазм, что заболел желудок.

«Не думай о нём, не думай, — уговаривала она себя, не замечая, как по щекам катятся слёзы. — Он аферист и обманщик».

— Инка, на тебя кофе сварить? — раздался из кухни голос Дениса. Пожалуй, только Денис поддерживал её на плаву. Остальные друзья-приятели словно растворились, отступая в тень по мере того, как она начала у всех просить деньги в долг. Знакомые перестали приглашать на вечеринки, ставить лайки её постам в соцсетях и при встрече старались обходить стороной вопрос денег. А она чувствовала себя нищей попрошайкой, но не могла найти сил вырваться из замкнутого круга несчастий.

Инна поболтала пальцем в стакане с монеткой и крикнула в ответ на вопрос Дениса:

— Свари! Я сейчас спущусь.

— Ну вот, я и ухожу. Рада?

Анфиса посмотрела на маму с сумками в руках и внезапно поняла, что не может внятно ответить на её вопрос. Ещё неделю назад она бы честно ответила утвердительно, а теперь смотрела на мамино лицо с опущенными уголками рта, на мешки под глазами, на понурые плечи, словно мама тащит на себе сноп сена, и понимала, что маму ей жалко.

Оказывается, жалость и прощение идут в одной связке, дополняя друг друга.

Анфиса примирительно прикоснулась к маминому плечу:

— Прости, что не могу тебя отвезти, мне надо на работу. Ты уверена, что хочешь уехать именно сейчас? Если подождёшь до вечера, то поедем вместе.

Мама нагнула голову и переступила с ноги на ногу.

— Уверена. Если этот твой ухажёр пообещал, что Жорку угомонит, то зачем мне у тебя околачиваться? Пора и честь знать. Зря с работы уволилась, ну да ничего, они меня обратно возьмут. За копейки мало желающих горбатиться.

— Ты Жорку своего отправь трудиться, а сама отдыхай, — сказала Анфиса и по тому, как мамин подбородок упрямо напрягся, поняла, что зря ляпнула про дядю Жору, — маму устраивают их отношения, лишь бы не дрался. Она порывисто обняла маму и сразу же отстранилась, как будто испугалась своего чувства. — Мама, я позвоню. И ты не пропадай. Если что-то нужно, спрашивай, не стесняйся.

Взгляд мамы стал растерянным, и в ту самую секунду, когда она стала открывать дверь, Анфиса поняла, что мама есть мама и никуда им друг от друга не деться, да и не надо. И что ни один дядя Жора на свете не стоит того, чтобы из-за него порывать с родными людьми.

Когда мама ушла, Анфиса прошлась по комнате и села на диван, перебирая в голове происшедшие события, которые начались с проблем, а закончились примирением. Подумалось, что не зря говорят о житейском море со штормами и ветрами. Кто-то боится стихии, кто-то летит навстречу опасностям, но как же оно прекрасно в любую погоду!

Телефонная трель рассыпала по комнате звуки знакомой мелодии Гайдна. Рингтон принадлежал Максиму, и сердце сразу откликнулось и встрепенулось, готовое танцевать от радости.

— Привет! Я занят, поэтому звоню на пару слов. Я скинул тебе в сообщении страничку в соцсети. Взгляни, я угадал?

Фотографию обмануть нельзя, и, как ни растягивай губы в улыбке, как ни наряжайся, бесстрастный снимок чётко отразит напряжённую позу и скрытую тревогу в глубине взгляда. Иногда модель выдают нервные руки, которые непроизвольно разрушают иллюзию мнимого благополучия. Руки девушки на страничке в соцсетях сжимали бокал со смузи так крепко, что побелели костяшки пальцев. Казалось, оживи фотография, и девушка швырнёт бокал в стену и зарыдает. Анфиса узнала её с первого взгляда. Конечно, это была именно та, что оставила ей фотокамеру и деньги, и звали её Инна Викулова.

Пристроив планшетник на колени, Анфиса пролистала вниз ленту новостей в Инниной соцсети: Инна на пляже под зонтом, Инна на скутере с развевающимися волосами, Инна с корзиной фруктов в руках под козырьком индонезийской пагоды. На всех снимках она отличалась красотой, яркостью и… несчастьем. Тревога засела в её глазах острыми холодными льдинками, и глаза существовали сами по себе, отдельно от беспечной улыбки, от волны волос, что струились по плечам лёгким медовым каскадом, и от плавной линии рук с элегантным дизайнерским маникюром. Значит, Инна теперь живёт на Бали, и, скорее всего, она избегала общения, раз убежала, даже не назвав своего имени.

Анфиса набрала номер Максима:

— Ты занят?

— Есть немного, но говорить могу. — Он отвёл телефон в сторону и негромко сказал кому-то невидимому: — Посмотри на странгуляционную борозду, парень явно не сам повесился.

От того, что на том конце эфира Максим стоял рядом со смертью и смотрел на страшные вещи, её звонок показался несусветной глупостью. Анфиса заторопилась:

— Я просто хотела сказать спасибо. Инна действительно та самая девушка. И ещё мама передавала тебе поклон. Сказала — муж как шёлковый. Даже цветы ей купил.

— Хорошо. — Чтобы не мешать эксперту, Максим отодвинулся к стене и прикрыл телефон рукой. — Не обижайся, но мне надо работать. Я обязательно позвоню вечером. Договорились?

— Буду ждать.

— Привет! Наконец-то я дома.

Голос Максима в трубке звучал устало, и Анфиса забеспокоилась:

— Максим, ты что-нибудь ел сегодня?

— Вроде бы ел. — Она услышала довольное урчание Понтуса и поняла, что псу почесали загривок.

— «Вроде бы?»

— Да ел, ел. — Он засмеялся. — И очень даже неплохо. Одна из понятых, сердобольная соседка, принесла нам котлеты и тушёную капусту. Сказала, что в соседнем доме обосновалась какая-то благотворительная кухня, где бесплатно раздают еду. Завтра надо будет к ним наведаться, поблагодарить и опросить, вдруг что-то видели или слышали.

— Прости, я понимаю, что позвонила тебе не вовремя. У тебя там… — Анфиса запнулась, не зная, как подобрать слова.

Он понял:

— Анфисочка, это моя работа, и я уже привык. Точнее, не то чтобы привык, но научился абстрагироваться, хотя первое время было очень не по себе. Да и сейчас порой случаются тяжёлые случаи. Но давай не будем о грустном. Лучше расскажи про ту ссылку, что я тебе прислал. Говоришь, узнала свою таинственную дарительницу? Точно она?

Ещё никто не называл её Анфисочкой, и от неожиданной ласки ей захотелось сладко и жалостно заплакать, чтобы кто-нибудь обнял, погладил по голове и шепнул на ухо что-нибудь вроде «не плачь, глупенькая, я с тобой». Анфиса смахнула крошечную слезинку, набежавшую на ресницы. Спокойная интонация далась с трудом:

— Точно она. Инна Викулова.

— Красивая девушка, — сказал Максим абсолютно равнодушным тоном.

— Красивая, — согласилась Анфиса, — но мне кажется, несчастная.

— Да? Объясни, почему ты так решила?

— Даже не знаю. — Анфиса задумалась. — Понимаешь, у неё глаза всё время смотрят в одну точку, словно застывшие. Там нет настоящих эмоций на лице, и улыбка неискренняя, отдельно от радости.

Максим возразил:

— Ну, как я понял, она не работает и живёт на Бали в своё удовольствие, с чего бы ей становиться несчастной? Я помню, как ты мне рассказывала, что жила впроголодь, снимала комнату в каком-то клоповнике, ни кола ни двора, но я не уловил в твоём голосе особого сожаления.

Анфиса ненадолго задумалась:

— Понимаешь, я старалась выжить, и мне было не до страданий, а у Инны всё есть, но она не хочет жить. Хотя вполне возможно, я слишком многое навыдумывала.

— Вот-вот, — подхватил Максим. — Кстати, я звоню тебе по делу.

«А я потому, что просто хочу слышать твой голос», — пронеслось в голове у Анфисы вместе с горьким чувством, что ей звонят только по делу, потому что не по делу звонят красавицам.

Она постаралась, чтобы вопрос прозвучал безразлично:

— По какому делу? Чем смогу помогу.

— Как ты смотришь, чтобы в выходные поехать на дачу к моим родителям?

У Анфисы задрожали руки, и, чтобы обрести дар речи, понадобилось несколько раз глубоко вздохнуть.

— Я? На дачу? Зачем?

— Подумай, зачем ездят на дачу? Отдохнуть, поесть шашлыка, похрустеть морковкой с грядки.

— Я никогда не ела морковку с грядки, — призналась Анфиса, оправившись от первого шока, просто потому, что надо было что-то ответить, а мысли перепутались в тугой клубок.

— Тем более. Значит, у тебя в жизни осталось много неизведанного, — вкрадчиво подвёл итог Максим. — Отказы не принимаются. В субботу в семь утра мы с Понтусом ждём тебя у твоего подъезда, будь готова.

Война… война… война… Вроде бы и ждали войну, но не верили, что она начнётся в действительности. Как можно? Просвещённый двадцатый век на дворе! Газеты пестрели сообщениями о напряжённой международной ситуации, теоретики всех мастей взахлёб обсуждали действия германского правительства и Австро-Венгерской империи. Ситуацию подхлёстывали волнения на Балканах, потом по Европе прокатилось эхо выстрелов в Сараево, когда сербский гимназист Гаврила Принцип застрелил наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену. События нарастали как снежный ком, пока не взорвались окончательно.

Россия вступила в войну первого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года на стороне блока Антанты, состоявшего из России, Великобритании и Франции. По улицам метались охрипшие мальчишки с кипами газет. Прессу моментально расхватывали. Какой-то господин с бородкой клинышком стучал тростью по театральной тумбе и визгливо кричал:

— Господа, господа, помяните моё слово, война очистит Европу и сделает Россию свободной! Война — двигатель прогресса!

Его схватил за грудки пожилой военный:

— В окопы бы вас, сударь, чтоб узнали, почём солдатский сухарь! А рассуждать лежа на диванах вы все горазды!

Мимо спорщиков проехало авто, где с сиденья пассажира барышня в шляпке размахивала российским флагом.

— Господи, пронеси мимо нас чашу сию, — крестился на купола Казанского собора нищий оборванец с торбой за плечами.

Из ресторана на Невском проспекте доносилась весёлая музыка и слышались тосты за победу русского оружия.

Пожилая дама прижимала руки к щекам и растерянно смотрела вокруг себя.

— Как же так? Как же так? Коленьке нельзя на войну, он замёрзнет в окопах.

Матвей поднялся в свободную пролётку:

— Знаешь общежитие Бестужевских курсов на Васильевском острове?

Извозчик пожал плечами:

— Ясно дело — не раз туда барышень возил. Но с ветерком не обещаю, сами видите, господин хороший, что творится. — Он указал на запруженный экипажами Невский проспект и натянул вожжи. — Но, пошла, милая! Не подведи!

Казалось, что манифест о начале войны привёл в движение весь город, который внезапно превратился в огромный пёстрый калейдоскоп человеческих лиц, то печальных, то радостных, то равнодушных. Забитую народом Дворцовую площадь пришлось объезжать по Конногвардейскому бульвару. У казарм на Крюковом канале пели «Боже, царя храни».

Матвей комкал в руках фуражку и думал лишь о том, удастся ли увидеться с Верой. Вдруг она ушла куда-нибудь или надзирательница в общежитии откажется вызвать её в комнату для визитов, и они больше никогда не встретятся.

На середине Николаевского моста пролётка встала в заторе, и Матвей понял, что пешком доберётся быстрее. Он сунул извозчику рубль и выскочил на мостовую, навстречу потоку людей, что пробирались в центр города.

В дверь общежития он ворвался как ураган, взлохмаченный, в расстёгнутой форменной тужурке и сразу же наткнулся на ледяной взгляд надзирательницы.

— Что вам угодно, сударь?

Он перевёл дух, провёл рукой по волосам, взлохматив их ещё больше.

— Добрый день (да уж, добрее некуда). Мне необходимо срочно повидаться с Верой Ивановной. — И для убедительности соврал: — Я её жених, и меня забирают в армию.

— О, уже? — Глаза надзирательницы округлились за стёклами очков, она указала рукой на комнату для свиданий: — Прошу вас, подождите. Я сейчас узнаю.

Она удалилась, шурша юбками, и почти сразу же в комнату ворвалась Вера.

— Матвей! Тебя призывают на фронт? Так сразу? Когда они успели?

Он поймал её руки и сжал в ладонях.

— Каюсь, соврал, чтоб тебя сразу вызвали. — Он увидел, как смятение в её взгляде сменилось вопросом, и быстро сказал: — Но могут призвать в любой момент. Ты это понимаешь?

Она кивнула:

— Да.

— Поэтому мы должны немедленно обвенчаться.

Её лицо из бледного стало румяным, а глаза заполыхали тёмно-синим огнём.

— Как? А благословение? Твоя мама, тётушка?

— Я не знаю, где моя мама. Если помнишь, я рассказывал, что мама меня бросила. А тётушка будет рада и всё поймёт, она чудесная.

Скоропалительное венчание оказалось верным решением, потому что ровно через месяц Матвей стоял на подножке вагона и смотрел на перрон, плотно забитый толпой народа. Он запретил Вере себя провожать, да и ехали пока недалеко, в Лугу, в лагеря.

На первых порах фронт всасывал в себя регулярные части, а новобранцы и вольноопределяющиеся подлежали экстренному обучению курсу молодого бойца. Куда переведут части из лагерей, ведомо лишь военному министерству, поэтому прощались, как навсегда.

Внизу колыхалось море людских голов. Рвала мехи итальянская гармошка-тальянка, и стоял лютый бабий вой, перекрывающий гудки паровозов.

На соседнем пути дышал пара ми сормовский паровоз марки «С» — экономичный и быстроходный, со скоростью до ста двадцати пяти километров в час! Матвей с закрытыми глазами мог бы в подробностях начертить каждую деталь паровой машины. Проектировать паровозы было его мечтой, которую жёстко и коротко отодвинула вглубь война с германцами. Надолго ли?

— Родимый, на кого ты нас покидаешь? — истошно голосила совершенно пьяная баба в сбившемся на затылок платке. Она цеплялась за щуплого мужичка с котомкой за плечами, который пробивался к поезду сквозь толпу с видом человека, который не понимает, куда его везут и зачем. Звук станционного колокола к отправлению привел толпу в неистовство.

— Бабоньки, не пустим наших мужиков на бойню! — резанул воздух высокий пронзительный голос, и женщины на перроне как по приказу бросились к паровозу.

Они цеплялись за колёса, висли на буферах, ложились на рельсы. Начальник станции вызвал специальную команду, женщин стали отлеплять от состава и уносить в здание вокзала. Они истошно орали, извивались, дрались и плевали в лицо полицейским[13].

Женщины задержали отправление поезда на несколько часов, и, когда состав тронулся, за окном замаячили сизые дымные сумерки с кровавой полосой заката, словно машинист направил состав в самое пекло военных действий.

Суббота… дача… родители Максима… Родители!!! Ой, мамочки! В полном ужасе Анфиса опустилась на пол и сделала несколько энергичных отжиманий, чтобы организм выработал хоть немного эндорфинов, которые понижают уровень стресса. Не помогло. Вскочив на ноги, она подбежала к зеркалу и едва не заплакала от вида замухрышки, что таращилась на неё из холодной стеклянной глубины. Как такое чучело может понравиться родителям Максима? Никак. Огненным смерчем пометавшись по квартире, она решила, что ни за что не поедет на позор — хоть на куски кромсайте.

С некоторым успокоением Анфиса выпила чашку какао, съела печеньку и снова подошла к зеркалу. Нет! Нет! И нет! Но ведь Максим сказал, что отказы не принимаются и если она откажется, то он обидится и больше не позвонит.

В отчаянии Анфиса до боли закусила губу. Сердце колотилось в бешеном ритме, словно она в спринтерском темпе пробежала марафонскую дистанцию. Чувствуя себя полностью уничтоженной, с завистью подумала о полевой мыши, которая имеет возможность закопаться глубоко под землю и пересидеть опасный период. Хотя мышей не приглашают на дачу к родителям: на дачу мыши приходят по собственной инициативе под покровом ночи.

Забавное сравнение с мышью немного улучшило настроение, но руки трястись не престали.

Сев за компьютер, Анфиса попробовала поработать, но поняла, что бесцельно уставилась в одну точку и лихорадочно думает, во что одеться. Получалось, что из приличной одежды есть только джинсы, серая шёлковая блузка в мелкий цветочек и спортивная ветровка ярко-красного цвета. И волосы! Она в третий раз сбегала к зеркалу и решила, что с такими блёклыми волосами в гости не ходят.

Субботним утром дверь Максиму открыло измученное несчастное существо с ядрёным золотистым блондом на голове и покрасневшими от страданий веками.

— Доброе утро, ты гото…

По тому, как Максим оборвал фразу и изумлённо замер, Анфиса поняла, что это конец.

— Я… я… я никуда не поеду, я занята… — Слова завязли в горле тугими комками.

Она рванулась в кухню и не поняла, как в одной руке оказались ножницы, а в другой прядь отрезанных волос. Она разжала пальцы, и волосы плавно спланировали вниз, рассыпавшись по полу.

— Анфиса, глупенькая, ну зачем? — Максим вынул из её рук ножницы и аккуратно вставил в подставку для ножей.

— Я страшная, — безнадежно сказала Анфиса. — Надо знать себе цену.

Она посмотрела на Максима, который мягко улыбнулся, а потом сделал шаг вперёд и сгрёб её в охапку.

— Да я ещё там, у развалин, налюбоваться тобой не мог! Ты была вся как огонёк в ночи.

Помнишь, когда поймала свой ракурс и совместила силуэт с закатным солнцем?

Уткнувшись носом в его грудь, она помотала головой.

Он шутливо дунул ей в затылок, ероша своим дыханием волосы:

— А насчёт причёски не беспокойся. Моя мама по образованию химик, а по призванию парикмахер и стрижёт всех дачных соседок. Она будет в восторге, что у неё появится ещё один объект для творческих экспериментов. Ну, поехали?

В объятиях Максима она могла бы стоять вечность.

Подперев щёку рукой, Вера Беловодова слушала лектора и не понимала, о чём он толкует и какое отношение может иметь юриспруденция к тому, что Матвей сейчас на фронте и его в любую минуту могут… На этом она оборвала мысль, приказав себе даже безмолвно не произносить страшных слов в адрес Матвея. Нет! Нет и нет! Его — не могут. Кого угодно, только не его!

Российская армия терпела страшные поражения, в городе появились первые очереди за сахаром и мукой. Разговоры обывателей сводились к запасам продуктов и предположениям, на сколько копеек подорожает ситный хлеб.

Ещё гадали, как долго по времени растянется война. Оптимисты уверяли, что с весенней распутицей войска неприятеля увязнут в грязи и отступят, а пессимисты уныло твердили о слабости российской армии и бездарности полководцев.

В Зимнем дворце открыли госпиталь, где простыми сёстрами милосердия работали императрица и великие княжны. На улицах встречалось много раненых и искалеченных. Те, кому довелось вернуться с фронта живым, рассказывали ужасные вещи о катастрофической нехватке оружия и боеприпасов, когда неприятель засыпает наши позиции снарядами, а артиллерии нечем ответить.

После таких слухов Вера не находила себе места, перестала нормально есть и спать, но на лекции ходила, лишь бы не оставаться один на один с тревожным ожиданием.

Матвей писал длинные, подробные письма, которые теперь приходили не на адрес общежития, а в уютную маленькую квартирку неподалёку от Андреевского собора, где они с Матвеем прожили короткий месяц безграничного счастья после венчания.

Свою мать она сухо известила о замужестве, но не получила ответного письма, зато тётя Матвея Марфа Афиногеновна немедленно телеграфировала своё благословение и сообщила, что на имя Матвея в банк поступила сумма денег в качестве подарка молодой семье. Милая тётя Марфа, даже если бы она была бедна как церковная мышь, Вера любила бы её только лишь за любовь к Матвею.

Поскольку его письма она знала наизусть, то закрыла глаза и стала повторять про себя последнее, по-новому вдумываясь в каждое слово, где муж сообщал, что с отличием закончил школу прапорщиков и теперь приписан к полку полевой артиллерии. Почему артиллерия полевая и какая артиллерия бывает ещё, Вера пока не знала, но мысленно сделала зарубку сходить в читальный зал и перечитать всё, что по этому вопросу найдётся в закромах Бестужевских курсов.

— Вера, ты спишь? — легонько толкнула её в локоть подруга Наташа. — Профессор запомнит и завалит на экзамене.

— Я не сплю.

Стараясь сосредоточиться, Вера потёрла пальцами виски, но мысли упрямо летели за тысячи вёрст от Петрограда.

Наташа наклонилась к её уху:

— Сегодня у Чердынцевых собирается кружок большевистской партии. По слухам, приглашён очень интересный человек, фамилия держится в секрете. Пойдёшь?

— Нет. — Вера отрицательно покачала головой. — Не хочу.

— Ну да, ты же теперь купчиха, — еле слышно фыркнула Наташа.

Наташина ирония больно задела своей несправедливостью. Вера нахмурилась:

— Я женщина, чей муж на фронте.

— Тем более!

Профессор посмотрел в их сторону, и обе замолчали, старательно изображая внимание.

Наташа окунула перо в чернильницу и нацарапала на клочке бумаги: «Большевики агитируют за окончание войны. Ты должна пойти ради Матвея».

Рейс Санкт-Петербург — Денпасар (Бали) с пересадкой в Дубае задерживался на два часа. За окном сентябрь трусил на лётное поле серый питерский дождик, и череда самолётов у здания аэропорта казалась большими нахохлившимися птицами, готовыми повернуть на зимовку в тёплые края.

Анфиса сходила к автомату купить бутылочку воды и открыла в телефоне сообщение от Максима, где он желал приятного полёта. Она вздохнула: приятной поездка окажется лишь в том случае, если она успеет вовремя на стыковочный рейс.

Почти все места в накопителе были заняты. Большинство пассажиров сидели, уткнувшись в телефоны, кто-то дремал, кто-то негромко разговаривал. Анфиса позавидовала тем, кто летит с попутчиком, потому что, признаться честно, побаивалась самолётов, а за разговором тревога отходит на второй план. Если бы рядом находился Максим, она ни капельки бы не беспокоилась — с ним она не боялась ничего. Но Максим невыездной.

Когда собралась в дорогу, он грустно сделал брови «домиком»:

— Ты ведь знаешь, что полицейским запрещены заграничные поездки. Но в такую даль мне тревожно отпускать тебя одну. Может, останешься? Я вырву несколько дней отгулов, и можем съездить, например, в Казань. Хочешь в Казань?

— Хочу в Казань и в Нижний Новгород. Хочу и в Вологду, и в Саратов, но на Бали всё равно поеду, и ты знаешь почему.

Вчера сразу после работы они с Максимом встретились у метро и долго гуляли в вязкой сырости петербургских улиц с чёрной водой Фонтанки под вереницей мостов. На мокром асфальте медными пятнами расплывался тусклый свет фонарей. Вступая на княжение, осень требовала оброк золотом, и деревья покорно устилали ей путь ковром из огненно-жёлтой листвы. От холодного ветра Анфиса продрогла насквозь, но всё равно не променяла бы этот вечер ни на какой другой.

— Девушка, место рядом с вами свободно? Можно сесть?

Анфиса подняла голову и не сразу сообразила, что молодой человек обращается к ней. Его невысокий рост компенсировался поджарой спортивной фигурой с широкими плечами.

«Гребля на байдарке», — машинально промелькнула в голове короткая догадка. За время вне спорта она так и не отвыкла с первого взгляда определять «своих».

Скользнув взглядом по ряду сидений в накопителе аэропорта, Анфиса согласно кивнула:

— Да, конечно. Располагайтесь.

— Спасибо.

Он повернулся к ней и указал в сторону табло с номерами рейсов:

— Едете в Дубай?

— Нет, дальше, на Бали.

— О, и я туда же! Значит, попутчики! Здорово. А то я уж заскучал, что придётся одному тосковать в дороге. — Он сразу перешёл на «ты». — Давай знакомиться, что ли? Я Леонид, можно Лёня. А тебя как по батюшке?

— Батюшка мой тебе без надобности. Называй меня просто Анфиса.

— Красивое имя и необычное, а то мне больше Анжелы встречаются или Яны, — легко подхватил разговор Леонид. Он посмотрел на Анфисин объемистый рюкзак: — Ты надолго на Бали или туризм?

— В командировку, — коротко сказала Анфиса. Она не любила разговаривать о работе с посторонними, хотя Леонид очень располагал к себе открытостью и какой-то необыкновенной задорной улыбкой наивного мальчишки.

Она отхлебнула глоток воды и убрала бутылку в рюкзак.

— А ты зачем на Бали?

— Я там живу!

— Как интересно. Давно?

Он сделал вид, что задумался:

— Около года. Думаю, осесть в Чангу на пару-тройку лет. Чангу — это город такой. А дальше как дела пойдут. Но вообще-то мне не сидится на одном месте, до Бали я в Португалии кантовался, а потом подался в Испанию, но там всё дорого, да и бизнес схвачен. Куда ни сунься — везде наши люди уже подсуетились. — Он почесал затылок. — А ты по какому ведомству в командировку? Журналистка, что ли? Так у нас там и своих блогеров хватает: чуть ли не каждый эмигрант блогерит не покладая клавиатуры. Больше-то нечем заняться.

— Я фотограф, — нехотя призналась Анфиса, — мне одно агентство по продаже элитной недвижимости заказало снять серию объектов.

— Оба на! — изумился Леонид. — И охота агентству деньги тратить на командировки, если за границей чуть не половина русских агентами по недвижке работает? Позвонил любому — он тебе что хочешь нафотографирует.

Анфиса пожала плечами:

— Моему заказчику видней. Он предложил, а я не стала отказываться. Тем более что у меня на Бали есть ещё одно дело. Мне надо найти вот эту девушку. — Она показала Леониду телефон со скачанной в соцсетях фотографией. — Её зовут Инна.

На фотографии девушка с бокалом смузи в руках улыбалась неискренней улыбкой телезвезды, которой смертельно надоели всякие шоу, но надо идти и зарабатывать деньги. Леонид ненавидел эти искусственные улыбки, да и их хозяек терпел только ради того, что они могли принести ему пользу. Чтобы показаться заинтересованным, он несколько секунд вглядывался в фото и затем отрицательно покачал головой:

— Ни разу не встречал. Но знаешь, на Бали много русских. Понятно, что со всеми не перезнакомишься. Но если встречу твою Инну, то обязательно дам тебе знать. Оставишь координаты?

— Конечно.

Она достала из кармана куртки скромную визитную карточку:

— Вот, возьми, тут мой телефон и мейл.

Он покрутил в пальцах кусочек картона с тонкой коричневой окантовкой и бодро соврал:

— А у меня визитки закончились.

Визитки он не заводил сознательно, чтоб облегчить себе исчезновение с ненужных горизонтов. Чем меньше о тебе знают, тем лучше. Взять ту же Инну — достала звонками и сообщениями. Реально достала — хоть номер телефона меняй!

Анфиса летуче глянула в его сторону и равнодушно согласилась:

— Бывает.

Его немного задело, что Анфиса не напрашивается на продолжение знакомства. Он знал силу своего мужского обаяния и привык к женским взглядам, смотревшим на него с искренним интересом. Верная жена, что ли?

Он с ходу определил её как цель в толпе других пассажиров. Девушка выделялась своим одиночеством, напряжённо глядя то в телефон, то на табло с номерами рейсов. Леонид не любил летать один, когда не с кем ни словом перекинуться, ни присмотреть за вещами. Да и знакомиться с попутчиками порой бывает ой как полезно!

И ещё не получалось вычислить её социальный статус. Обычно, чтобы составить представление о человеке, стоит обратить внимание на его обувь. Нищету в дешёвой обувке Леонид сразу отметал — у этих ветер в кармане да вошь на аркане. Дорогая обувь, к которой хозяин относится бережно, говорит либо о финансовых затруднениях, либо о патологической скупости. Самое то — если фирменные туфли или кроссовки носят, как говорят, и в хвост и в гриву, не задумываясь об их высокой стоимости.

У Анфисы же кроссовки были какие-то странные, вроде бы и фирменные, но прежде невиданные, словно сделанные на заказ; обувь индивидуального изготовления — это, надо признаться, круто. Но то, что она собирается разыскивать Инну, неприятно удивило.

С Инной, конечно, покончено раз и навсегда и ни к чему ворошить старые связи, которые болотной тиной прилипают к подошвам, мешая идти дальше. Инку стоит послать куда подальше без всяких церемоний, но мысль о том, что она может со злости наговорить новой знакомой, неприятно скребла по нервам. Надо будет постараться, чтобы они не встретились.

Леонид встал:

— Присмотри за рюкзаком, смотаюсь в магазин за бутылочкой коньяка. Ты, кстати, какой предпочитаешь?

Она посмотрела на него снизу вверх, и глаза у неё напоминали стылую воду в осеннем ручье.

— Никакой. Я вообще не пью.

— Не понял. Что, совсем-совсем не пьёшь? Даже винишко?

— Даже. — Она перевела взгляд на табло: — Ты иди, поторапливайся. А то вдруг объявят посадку.

Наверное, она нечасто летала, раз нервничает. Леонид фыркнул про себя: надо же — фотограф! Можно представить, что такая пигалица наснимает. Да этих фотографов пруд пруди среди эмигрантов. Если не маникюрша или массажист — значит, фотограф.

Не торопясь, нога за ногу, он прошёлся по залу к кофейному автомату и выбрал два капучино — для себя и Анфисы. От дарёного кофе никто не откажется.

Женщин Леонид презирал. Чувство мужского превосходства заложил отец — сильный, рыжий и кряжистый, словно вырезанный из цельного куска дуба. Он постоянно брал верх над вечно ноющей матерью, и она, растерянно моргая глазами, униженно шептала:

— Да, Боречка. Хорошо, Боречка. Как скажешь, Боречка.

Если отцу что-то не нравилось, он коротко стучал кулаком по столу и кричал:

— Дура баба!

И мать покорно соглашалась:

— Да, Боречка. Как скажешь, Боречка.

Его коробило от этой постоянной униженности, и хотелось, как отец, стукнуть кулаком по столу и зло выкрикнуть ей, чтоб замолчала.

Хоть бы раз проявила характер и дала отпор. Однажды, когда отец заявил, что уходит к другой, мальчик Лёня понял, что женщины созданы как вспомогательный материал, — одну использовал, выкинул и взял следующую.

Анфиса приняла стакан с капучино не моргнув глазом, он даже обиделся: ни тебе смущённого «ой, спасибо, не надо», ни благодарных взглядов с затаённой улыбкой. Ничего! Словно бы он каждый день бегал ей за стаканчиком кофе за собственные деньги.

Она покопалась в рюкзаке:

— А у меня есть печенье. Хочешь?

— Давай. — Леонид протянул руку за распечатанной пачкой сухого печенья, но тут объявили посадку. Засуетившийся народ вскочил, моментально построившись в длинную беспокойную очередь к выходу на посадку.

Бали ошеломил Анфису буйством красок, непривычно терпким воздухом и диким количеством скутеров на дорогах. Казалось, что движение на трассе состоит из одних скутеров, похожих на рой пчёл в хаотичном полёте.

На скутерах ездили втроём, с детьми, с корзинами овощей за плечами, с собаками, с клетками для кур, со стогом сена. Владелец скутера обогнавшего их такси ухитрился взгромоздить на багажник огромный ящик, в котором стояла чёрная коза и таращила на проезжающих красные от ужаса глаза.

— На Бали водят как умеют и правил не соблюдают, — сказал Леонид. — Имей в виду, если возьмёшь машину в прокат, то можешь серьёзно влипнуть. Хочешь, я буду тебя возить? Мы же теперь друзья?

Он взял на себя обязанности гида и начиная от самого аэропорта без устали комментировал обстановку. Гористый рельеф то направлял машину вверх, то круто спускал вниз по узкому серпантину асфальта с ямами и выбоинами. По одну сторону дороги бесконечной лентой тянулся бетонный забор, изрисованный надписями, с другой теснились унылые коробки домов с массой пёстрых вывесок, начиная от крошек размером чуть больше носового платка и заканчивая баннерами во всю стену.

Постепенно безликие постройки вытеснили нарядные пагоды с загнутыми линиями крыш, скульптурными львами и драконами, охраняющими ворота в дом. Красок добавляли яркие и пёстрые одежды людей на улицах.

— Юбки у мужчин называются «саронг». Я иногда сам так хожу. — Леонид хохотнул. — Надо будет пригласить тебя на вечеринку в местном стиле. Окунуть, так сказать, в экзотику.

Такси затормозило около приземистого здания с огромными окнами от пола до потолка. Анфиса скользнула взглядом по каменным фигурам помеси льва с драконом. Смуглый человек в синем саронге распахнул дверь отеля и на очень ломаном русском приветливо пригласил войти:

— Добро пожаловать, госпожа.

Леонид взял её за руку:

— Надолго не прощаюсь. Помни, что ты обещала взять меня в провожатые.

«Когда это я успела пообещать?» — мысленно задала себе вопрос Анфиса, но отказываться не стала. В конце концов, движение на улицах действительно ужасное, а она дала Максиму слово вернуться живой и здоровой.

Просторный гостиничный номер наполнял слабый аромат каких-то приторных восточных благовоний. Анфиса опустила сумку на низкую полированную скамеечку и осмотрелась по сторонам. По розовому покрывалу на кровати были картинно рассыпаны сухие лепестки какого-то тропического растения и стоял белокрылый лебедь, свёрнутый из полотенец. От потолка на кровать спускались струи полупрозрачного балдахина на витых столбиках. Глянцевые плитки пола отзеркаливали яркий свет галогеновых светильников на стене. В номере имелась крохотная кухонька с раковиной, посудным шкафчиком и электрической мини-плиткой на одну конфорку.

Скинув с ног кроссовки, Анфиса прошла на балкон, откуда зеркалом блестела внизу бирюзовая вода круглого бассейна. Под раскидистым кустом ярко-зелёного растения с продолговатыми листьями переливчато урчал искусственный водопад. Тишина и покой сливались в единую гармонию блаженства и неги. Наверное, так должен выглядеть остров чудес. В тепле балийского лета не верилось, что пару дней назад они с Максимом гуляли под надсадным осенним дождём и Максим своим дыханием согревал её озябшие пальцы.

— Чудесно, правда? — Леонид прикоснулся к её локтю, но сразу же убрал руку и замер. Он стоял позади, и Анфиса спиной чувствовала тепло его тела.

Она отодвинулась:

— Да, чудесно.

Расстилавшаяся внизу красота лишь подчёркивала острое чувство одиночества, и Анфиса знала, что без Максима теперь так будет всегда. Вчера вечером они немного поговорили по интернету, а она уже скучала в ожидании нового разговора. От тоски по Максиму хотелось плакать, потому что любые красоты обесцениваются, если смотришь на них в одиночестве. Леонид не в счёт.

Он заехал за ней в пять часов утра, чтобы к шести оказаться около знаменитых балийских рисовых террас. Оказывается, в туристической программе Бали рассвет над рисовыми полями считается одним из лучших шоу. Несколько снимков местных достопримечательностей входили в программу съёмок для полноты картины.

Спортивная привычка просыпаться в любую рань дала возможность не торопясь принять утренний душ и выпить пару чашек кофе. Долго наряжаться не пришлось, потому что командировочный гардероб исчерпывался одними джинсами, футболкой и белой льняной блузкой. Немного подумав, она приняла решение в пользу блузки и ровно в назначенное время вышла в вестибюль отеля.

В отличие от неё Леонид беспрестанно зевал, хотя и отчаянно старался казаться бодрым. Он был одет в красную футболку и ярко-лимонные шорты до колена.

На полусонных улицах уже тарахтели редкие скутеры. Девушка с распущенными волосами до пояса вынесла поднос с фруктами к статуе толстопузого бога Ганеши с головой слона. Худой старик с натугой катил по тротуару тележку с овощами.

Машина Леонида быстро выехала за пределы Чангу и покатила вдоль аллеи пальм с раскидистыми ветвями жёстких листьев, которые на фоне предрассветного неба казались вырезанными из чёрной бумаги. На месте они оказались в тот момент, когда первые блики солнца отразились от серебряной поверхности водоёмов и полыхнули над рисовыми террасами мириадами золотистых лучей и лучиков.

Анфиса навела объектив на пейзаж и посмотрела в видоискатель, где каскады зеркальных озёр перемежались с нежным зелёным покрывалом из ростков риса. Клубы озёрного тумана розовыми облаками медленно стекали в низины, растворяясь в голубизне гор у кромки горизонта. Снимки должны получиться великолепные. Максиму понравится.

Пока Анфиса фотографировала, Леонид сидел под пальмой и курил, стряхивая пепел на землю. Он уже привозил сюда женщин. Последней с полгода назад на смотровой площадке стояла Инна. От восторга она привставала на цыпочки и поворачивала к нему разгорячённое лицо с восторженным блеском глаз:

— Здорово! Мне кажется, что я могу полететь! — Она прижалась к нему всем телом и прошептала в самое ухо: — Давай полетим вместе!

Что он тогда ей ответил? Вроде бы согласился. Инна надоела ему очень быстро, и теперь о ней вспоминалось с раздражением, которое подхлёстывало недовольство оттого, что не сумел отвязаться от неё раз и навсегда.

Леонид докурил сигарету, затушил окурок, поднялся на ноги и подошёл к Анфисе.

— Ну как? Хороший из меня гид?

Она посмотрела на него непроницаемым взглядом с лёгкой ноткой сожаления, сути которого он не понял.

— Ты отличный гид, спасибо.

Вот так вот. Спасибо, и всё. Ни тебе восторженных восклицаний, ни слов о полёте души, ни восхищённых вздохов. Нет, определённо эта Анфиса очень непростая штучка, недостижимая и недосягаемая, но он обязательно её приручит, хотя бы из чувства охотничьего азарта.

В последнее время у Марфы Афиногеновны очень болели ноги: чем только ни лечила: и лопухи привязывала, и микстуры пила, и мазями натирала — ничего не помогало. Из-за больных ног она везде возила с собой удобный раскладной стул, но, когда отец Василий стал освящать крест на церковь, встала и оперлась на клюку. Сразу заныло в спине, скрутило болью под коленками. Она закусила губы: хорошо, что больно, и должно быть больно! Ради Христа и пострадать сладко.

— Марфа Афиногеновна, вы бы сели, — скороговоркой шепнул дьячок, — давайте пододвинем стульчик поближе, вы всё и увидите.

— Постою.

Вчера строители закончили монтировать барабан купола, а сегодня пришёл черёд святить и вздымать на верхотуру крест, покрытый сусальным золотом в несколько слоёв. Иконы заказывали на самом Афоне в Ватопедском монастыре, а надвратный образ Христа Спасителя привезли из Иерусалима. На постройку церкви Марфа не скупилась, авось её труды зачтутся на Небеси и Матюша вернётся с войны живой и невредимый.

Артель плотников удалось отыскать с трудом, потому что дельных мужиков забрала война, а шаромыжникам важную работу доверять не хотелось. Помогли уважительные отношения с артельщиками и посул оплаты за труды вдвое выше обыкновенного.

Пока шло строительство, Марфа Афиногеновна приезжала сюда почти каждый день, садилась на стульчик и смотрела, как камень за камнем, бревно за бревном растёт сруб церкви во славу Божию. Ей нравился запах стружки и свежего тёсаного дерева, нравилось смотреть, как споро и ловко мастера вставляли брёвна в пазы и закрепляли их огромными коваными скобками. Каждое бревно артельщики обрабатывали особым секретным составом, как пояснил старший мастер, чтоб не гнило, не горело.

Когда поднялись стены, плотники соорудили леса и стали выводить барабан и купол. Каркас барабана и купола делали из лиственницы, потому как с годами оная древесина становится крепче железа. Барабан и купол — работа тонкая, требующая точного расчёта и верной руки. Ну, а крест Марфа заказала в уездной литейной мастерской и попросила впаять в металл знак почётного гражданина города, дарованный батюшке Афиногену Порфирьевичу за заслуги перед обществом. Пусть и батюшкина частичка останется в храме на веки вечные.

Прислонённый к стене крест рассыпа л на траву золотистые отблески.

Отец Василий читал девяносто восьмой псалом: Господь воцарися, да гневаются людие: седяй на херувимех, да подвижется земля…

Марфа не вслушивалась в слова — смотрела, как качаются сосны под порывами ветра да облака летят, легко скользя по краю неба.

Решение построить церковь пришло вместе с первым военным письмом от Матюши, где он сообщал, что учится в школе прапорщиков и скоро отправится на фронт. Ту ночь Марфа вспоминала как самую страшную в жизни. Матюша, дорогой мальчик, честный, умный, верный, он не станет прятаться за чужие спины, а первым пойдёт под пули. Господи, защити! Спаси и сохрани! Если жива Лукерья, то пусть вымолит сына у смерти. Хорошо, что он успел жениться, ещё бы деток дождаться, тогда и помирать не страшно с думой, что беловодовская кровинушка не канет в песок.

Отец Василий окропил крест святой водой, и собравшиеся потянулись к кресту прикладываться. Народу из соседних деревень набралось порядочно, по большинству солдатки и девки, проводившие на фронт женихов. Последней в очередь встала иссохшая старуха в чёрном платке и огромных лаптях. Она кинула беглый взгляд в сторону Марфы и вдруг повалилась на колени, крепко стукнувшись лбом о землю, и взвыла, как по покойнику:

— Горе! Горе, скоро Рассеюшку ждёт горе! Ой, горе, горе, всех слёз не выплакать.

Её подняли под руки, отвели в сторону, но торжество было испорчено, словно бы горящую свечу накрыли медным гасильником[14].

Марфа подозвала управляющего и протянула ему пять рублей.

— Передайте старухе, пусть помолится за победу русского оружия, всё лучше, чем кликушничать.

— Подымай! — сложив руки рупором, отдал приказ старшина артельщиков, и верёвки туго натянулись в руках рабочих, вознося крест к куполу.

— Ты обязательно должна заглянуть в Убуд! Побывать на Бали и не увидеть Убуда — преступление! — Леонид взял её за руку и забыл отпустить.

Анфиса мягко высвободила ладонь из его пальцев и переступила с ноги на ногу. Хотелось вернуться в гостиницу и поскорее отправить Максиму несколько фотографий сегодняшнего утра. Да и позавтракать бы не мешало. Она покачала головой:

— Лёня, спасибо тебе за интересную экскурсию, но я приехала сюда работать, так что не уверена, удастся ли выкроить время. — Она взглянула на часы: — Через тридцать минут за мной приедет агент по недвижимости, и мы поедем на объекты. Это надолго.

Он горячо возразил:

— Ты не понимаешь, от чего отказываешься! Тому, кого интересуют йога, эзотерические практики, просветление духа или веганство, — прямая дорога в Убуд. Концентрация йогов на квадратный метр зашкаливает! Пара часов езды, и ты попадаешь в особый мир покоя и радости. Можешь мне не верить, но это правда! А работа не волк — в лес не убежит. Нащёлкаешь фоток по-быстрому и освободишься.

— Если бы я щёлкала по-быстрому, то сидела бы дома без заказов.

Леонид немедленно сдал на попятную:

— Извини, я, наверное, сказал глупость.

Мысленно Анфиса отругала себя за резкий тон и примирительно сказала:

— Я постараюсь справиться пораньше. Но ничего не могу обещать. Качество снимка зависит от многих факторов, в том числе от погоды. Кроме того, если ты помнишь, я хочу успеть разыскать Инну.

Ей показалось, что в лице Леонида промелькнула напряжённость, которую он поторопился спрятать за широкой улыбкой:

— Кстати, ты ведь ещё не была на море!

— Некогда. Да и нельзя всё успеть за пару дней. Пока купаюсь в бассейне.

Она заторопилась войти внутрь отеля, махнув рукой на прощание:

— Пока. Увидимся. Ещё раз спасибо.

После Октябрьского переворота страну били потрясения, которым, казалось, не будет конца. Надежды на лучшую жизнь после отречения государя обернулись роковой ошибкой, и многие, очень многие кусали себе локти, что поддались на агитацию кучки пустобрёхов и ненавистников России. Обещанные крестьянам земля и воля обернулись кровавой бойней, а равенство и братство закончились, едва только новая власть объявила о роспуске Учредительного собрания. Порождённые революцией, по России рука об руку гуляли холод, голод и смерть.

Лил дождь. Серые струи хлёстко смывали остатки снега с обочин и заполняли канавы мутной бурой водой с хрусталиками грязного льда.

— Дальше не повезу, ступай сама. Вон, крыша видна отсель, не заплутаешь, — недобро сказал извозчик, которого Вера наняла на станции.

Поезда ходили кое-как, поэтому она добиралась до Успенска чуть не месяц, иззябла и оголодала. После революции царские деньги перестали иметь значение, и плату принимали только вещами или ценностями. Из ценностей у Веры имелись обручальное кольцо и изящная нитка жемчуга, подаренная Матвеем на именины, но их она берегла пуще глаза. Стыдно признаться, но за последний проезд между двумя станциями она заплатила жене стрелочника дамскими шёлковыми панталонами с рюшками и кружевной ночной сорочкой. Ещё пригодились фарфоровая сахарница, связка стеариновых свечей, серебряные чайные ложечки (кто бы мог подумать!) и неношеная пара обуви Матвея — больше ничего в саквояж не влезло.

Извозчика она наняла за пудреницу с зеркальцем и лёгкую газовую шаль, что набрасывала на голову при венчании. Ещё и умолять пришлось, чтобы взял.

На лесной дороге она поймала на себе короткий кинжальный взгляд возницы, словно он размышлял, оставить её в живых или убить и ограбить. Честно признаться, Вере было всё равно. Если бы не просьба Матвея повидать Марфу Афиногеновну, она бы свернулась калачиком на кровати в своей нетопленой комнате и больше не встала.

Вера не стала спорить с извозчиком, а покорно вылезла из повозки и побрела по направлению к особняку. Наверное, усталость брала своё, потому что деревья перед глазами сливались в сплошную чёрно-белую полосу. Ноги разъезжались по скользкой грязи. Несколько раз она упала, с трудом вставая на ноги с колен, карабкаясь и держась за ветки придорожных кустиков. Чтобы подняться на крыльцо, пришлось опереться о колонну и перевести дыхание.

Дверь распахнулась прежде, чем она протянула руку к дверному молотку. На порог вышла пожилая грузная женщина в тёмной одежде:

— Барышня, вы к кому?

Вера посмотрела ей в лицо, и пол под ногами внезапно покачнулся и закружился в огненных брызгах.

— Вера, Вера… — Голос звал её издалека, словно со дна реки с вязкими водорослями. Рукам, телу, ногам было горячо и сухо. Влага коснулась её губ, и Вера жадно проглотила кисловатую каплю.

— Попей морсику, милая, легче станет, — настойчиво произнёс тот же мягкий голос. — Давай, ложечка за ложечкой. Вот так. Славно. Ещё чуть-чуть.

— Барыня, никак она очнулась? — врезался в тишину чей-то женский вскрик. — Я уж думала — сегодня отойдёт.

— Типун тебе на язык, Маша, лучше поменяй ей салфетку на лбу. Пересыхает моментально.

Вера почувствовала, как со лба подняли салфетку и снова опустили с приятным холодком.

— Шли бы вы, Марфа Афиногеновна, отдохнуть, ведь третий день около неё сидите. А я заместо вас покараулю.

— Нет, я сама. А ты иди разбуди доктора, пусть придёт ещё раз посмотрит.

— Да он и так кажинный час бегает.

— Маша! Делай что приказано!

Вера хотела сказать, что не надо о ней хлопотать, что она сейчас сама поднимется, но губы отказывались слушаться, и она глухо замычала.

По её голым плечам ласково скользнули нежные руки.

— Лежи спокойно, дорогая. Ты дома, у тебя инфлюэнца, но ты обязательно поправишься.

Вера приходила в себя медленно, бессознательно оттягивая осознание себя в новой реальности. Её прежний мир остался за чертой начала войны, а нынешний не имел для неё никакого значения, потому что в нём не было главного — Матвея.

Ночью, когда комната освещалась неровным светом керосиновой лампы, Вера внезапно сумела раскрыть глаза:

— Пить.

Около её губ оказался стакан, и она жадно выпила его до половины.

— Температура спа ла, — сказала Марфа Афиногеновна и потрогала Верин лоб тыльной стороной ладони. — Ты вся в испарине. Слава Тебе Господи!

Она перекрестилась на иконы в углу. В полутьме комнаты Вера видела гладкую причёску, бледное лицо и шрам наискосок подбородка. Матвей предупреждал, что часть лица у его тётеньки изуродована, просто надо привыкнуть и не замечать. Зато глаза красивые. Вспомнив про Матвея, Вера протяжно застонала.

— Ко мне приходил друг Матвея, с фронта. — Вера приподнялась на подушках. — Он принёс мне его письмо и сказал… — Она замолчала, потому что не хватало сил даже мысленно повторить тот разговор.

Марфа Афиногеновна взяла её за руку и стиснула пальцы, давая знать, что они вместе. Вера благодарно вздохнула.

— Он сказал, — голос Веры упал до шёпота, — сказал, что они обменялись письмами и договорились: кто останется в живых, тот передаст письмо родным. Вы понимаете, тётя Марфа? — Она назвала Марфу Афиногеновну так, как называл её Матвей, потому что именно так сейчас было важно и правильно. — Понимаете? Он сказал, что в окоп, где был Матвей, попал снаряд, а затем позиции заняли немцы, поэтому наши даже не смогли похоронить павших. Потом фронт развалился, объявили перемирие, и друг несколько месяцев добирался до Петрограда из Галиции. По дороге заболел тифом и едва выжил. Но письмо Матвея сумел сохранить.

Она вспомнила худого, измождённого мужчину с трясущейся головой и невнятной речью.

Вера взглянула на Марфу Афиногеновну:

— Тётя Марфа, возьмите письмо из моего саквояжа. Прочтите. Матвей написал, что если с ним что-то случится, то я должна поехать к вам и остаться рядом. Я так и сделала.

Повисшее молчание добавляло словам невыносимой боли.

Сжавшись на стуле, Марфа Афиногенов-на всем телом качнулась вперёд и оперлась лбом на кулак.

— Вера, ты пришла с пустыми руками, без саквояжа и без вещей.

— Как? — Верины глаза расширились. — Как — без саквояжа? Там же всё: письма, фотографии, там Матвеева бритва… «Золинген», с черепаховой ручкой, он любит… любил ею бриться. — Она махом откинула одеяло и заметалась по комнате. — У меня ничего не осталось! Ничего! — Она остановилась напротив Марфы Афиногеновны: — Тётя Марфа, где моё пальто?

— Верочка, зачем тебе пальто? Ложись, ты больна. — Марфа Афиногеновна говорила спокойно, но по лицу её текли слёзы.

— Пальто! Мне нужно моё пальто! — продолжала твердить Вера.

Марфа Афиногеновна дёрнула сонетку:

— Маша, принеси Вере Ивановне пальто.

Вера ждала своё пальто, стоя босыми ногами у двери, и, едва появилась горничная, вырвала его у неё из рук.

— Здесь, здесь должно быть. — Она опустилась на четвереньки, лихорадочно проверяя карман за карманом: — Есть!

Вера отстегнула булавку на внутреннем кармане и достала оттуда открытку, слегка потрёпанную на уголках. На картинке, стоя на облаке, Богородица с Младенцем благословляли коленопреклоненное русское воинство.

— Слава Богу, открытка осталась! — Вера поднялась на колени и развернулась к Марфе Афиногеновне. — Матвей написал, что им на фронте раздавали открытки, и он взял две: одну себе, а другую мне, чтоб мы, глядя на них, думали друг о друге. И ещё Матвей написал, что не верит в Бога, но, когда мы сложим наши открытки вместе, он признает, что Бог есть.

С первыми тремя виллами в стиле хай-тек Анфиса справилась за три дня. Много стекла, чётких линий и кубических форм, в которых легко угадывался замысел архитектора стильно и лаконично вписать строение в окружающий ландшафт. Особых сложностей подобная работа не доставляла, потому что те, кому нравится современный дизайн, ориентированы на западные стандарты комфортной среды и не требуют ничего эксклюзивного.

— Завтра с утра поедем к основному объекту, — сообщила вечером словоохотливая Марина, приставленная агентством к ней в провожатые. — Там такое! — Марина закатила глаза к потолку. — Если сумеем втюхать недвижку какому-нибудь олигарху, то начальник обещал выписать премию. Наверное, и тебе тоже.

— Мне точно нет, у меня контракт, — сказала Анфиса, думая лишь о том, как поскорее избавиться от Марины, поговорить с Максимом и нырнуть в бирюзовую воду бассейна, чтобы тело хоть немного отдохнуло в блаженной невесомости тёплой воды. Одно дело — отдыхать на берегу океана с бокалом коктейля в руках или тянуть через соломинку охлаждённое кокосовое молоко, и совсем иное — работать под палящим солнцем, чувствуя на спине противную липкость пота.

Тяжёлый день искупался вечерней прохладой в номере и разговорами с Максимом. Теперь мысли о нем присутствовали в голове постоянно, как часть её жизни. И она знала, что Максим тоже думает о ней. А если двое сплетают свои мысли воедино, то становятся неразделимыми на любом расстоянии.

За время, проведённое вместе, Марина успела известить, что на Бали она уже три года и мечтает открыть своё агентство недвижимости или пивоварню. Инну она, как и Леонид, не признала, что, в принципе, уже не имело значения, потому что Максим успел узнать её адрес — оставалось только высвободить пару часов и сходить. И сразу заныло сердце: Максим… Как он там? У него такая опасная и нервная работа — ни поесть толком, ни передохнуть. Анфиса нахмурилась: вся надежда на Понтуса, чтоб присмотрел за хозяином до её возвращения.

По пути к новому объекту Марина беспрестанно болтала с кем-то по телефону и оглушительно сигналила каждой встречной машине. На узких участках дороги вдоль скал Анфиса несколько раз представляла, как машина летит в пропасть, и с облегчением вздохнула, когда Марина затормозила около арочных ворот с проржавевшей ажурной решёткой.

— Дальше пойдём пешком, дорога очень плохая.

По всему замечалось, что вокруг царит заброшенное королевство, где парк поддерживался кое-как, лишь бы не зарос окончательно. Если не срубать зелень, то в Индонезии джунгли поглотят постройки за считаные недели.

Тропа из жёлтой плитки привела к небольшому особняку в классическом колониальном стиле, напоминавшем о владычестве на острове голландских завоевателей. Четыре колонны по обеим сторонам крыльца поддерживали основание балкончика с красивыми витыми решётками. Большие окна с потрескавшимися рамами изо всех сил пытались напомнить о былой респектабельности и достатке хозяев.

— Не знаю, кому такая развалина приглянется? — затарахтела Марина. — Его проще снести и продать землю. Дом какая-то старая карга продаёт. И цену заломила несусветную, чуть не миллион долларов. Представляешь? На Бали — и миллион! То ли дело виллы, что мы вчера снимали: любо-дорого посмотреть. Как конфетки!

Не отвечая, Анфиса раздвинула огромные лопухи какого-то растения и увидела мраморную чашу фонтана в форме волнистой створки раковины.

Марина подошла и заглянула через плечо.

— Ужас как всё заброшено. Давай быстренько пощёлкай, и поедем обратно. У нас намечается грандиозная вечеринка! Я тебя приглашаю.

«Они тут все помешались на вечеринках, что ли?» — вскользь подумала Анфиса. Она села на край фонтана и выгребла оттуда горсть засохших цветков бугенвиллии. Порыв ветра снёс их с ладони, разметав по траве. Анфиса поднялась:

— Марина, ты поезжай, а я останусь на весь день. Скорее всего, и завтра сюда же приедем. Вечером заберёшь меня, причём чем позже, тем лучше, потому что работы много.

Время подходило к десяти часам утра, и солнце быстро поднималось в зенит, засвечивая стены дома непригодным для съёмки ярким светом. Над головой с оглушительной трескотнёй пролетела стайка мелких попугаев. Поперёк дорожки скользнула в кусты какая-то белёсая ящерица с круглыми бисеринками глаз.

Оставшись одна, Анфиса медленно пошла по каменистой дорожке вдоль дома. Под ногами хрустели обломанные ветки пальм и коричневый растительный мусор вперемешку с галькой. На полузакрытых жалюзи в окнах не хватало пластин. Но даже в жалком виде дом производил впечатление фамильного гнезда, и если его привести в порядок, то он превратится в жемчужину. В заброшенных домах время останавливается, и, чтобы уловить его дух, надо побыть с домом наедине.

На небольшом патио с истёртой плиткой стоял круглый чугунный столик и два стула.

Анфиса провела рукой по тёплому металлу на спинке стула и тут услышала тихое поскрипывание, словно кто-то мерно ходил взад-вперёд, не убыстряя движение. Звук доносился с обратной стороны дома, куда она ещё не заглядывала. Перешагнув через толстую лягушку, Анфиса повернула за угол.

Ветхая старуха в кресле-качалке походила на высохший ствол пальмы, искорёженный временем и изъеденный муравьями. На хрупких руках колокольцами болтались серебряные браслеты, тонкие ножки-прутики в чёрных башмачках едва доставали до земли. Анфиса подошла ближе, и старуха глянула на неё неожиданно зорким и ясным взглядом.

Анфиса постаралась представиться как можно приветливее:

— Добрый день. Меня зовут Анфиса, я фотограф. Меня наняли сделать снимки вашего чудесного дома.

Английский у неё был вполне беглый — спасибо тренеру, который выбил для команды учителя и лично следил, чтобы спортсмены не отлынивали от занятий. Прогулы и нерадивость строго карались чтением вслух «Робинзона Крузо» на языке оригинала. Почему именно «Робинзон», не знал никто. Подруга, которой английский давался особенно тяжело, уверяла, что Робинзон снится ей в образе тренера с огромной бородой и в юбочке из пальмовых листьев.

Видимо, старуха оказалась глухой, потому что не отреагировала на слова ни единым жестом. Примирительно улыбнувшись, Анфиса показала на открытую дверь кухни и на всякий случай спросила:

— Я войду?

Старуха отвела взгляд в сторону и стала смотреть на полёт оранжевой бабочки, что кувыркалась в воздухе, словно привязанная на ниточке. Повинуясь потокам воздуха, бабочка то взлетала вверх, то плавно кружила вниз, и тогда её крылья посверкивали на солнце отблеском золота.

Кухня оказалась огромной и старомодной, с холодильником шестидесятых годов, выкрашенным жёлтой масляной краской с грязноватыми потёками. На широкой газовой плите стояла пустая турка, а рядом две немытые чашки с остатками кофейной гущи. Чтобы сделать снимок, Анфиса убрала чашки и турку в раковину, а потом аккуратно вернула всё на место. Подумала было вымыть посуду, но не рискнула.

Хозяйка не готовила помещение к показу, и в комнатах царил хаос. По ходу Анфиса подобрала брошенную на пол кофту крупной вязки с разноцветными пуговицами. На обеденном столе бросалась в глаза тарелка с куском хлеба и раскрытая книга — кто-то любил читать за едой. Увядшие цветы в вазе осыпались на пол красными лепестками.

На старой кушетке с высоким изголовьем лежал турецкий валик-подушка в потёртой шёлковой наволочке. Надо сказать Марине, чтоб вызвала уборщиков, а на сегодня съёмка внутри дома отменяется. Но что-то здесь цепляло за сознание. Что-то, чего она не заметила и прошла мимо.

Анфиса ещё раз оглядела комнату: низкий стол чёрного дерева, тростниковая циновка на полу, комод с выпуклыми ящиками. Маленькая картинка в металлической рамке. Она подошла поближе к стене рассмотреть картинку, и сердце вдруг зашлось от неожиданности. Стоя на облаке, Богородица с Младенцем на руках указывала на запад. А у Её ног коленопреклонённо взирало на Неё русское воинство.

Не может быть! Откуда?

— Эту открытку моя мать привезла из России, — раздался за спиной скрипучий голос. — Она называется «Явление Богородицы русским войскам в Августовских лесах».

Анфиса резко обернулась. В нескольких шагах от неё стояла старуха и буравила её взглядом.

От удивления, что старуха сумела так неслышно подобраться, а ещё больше от того, что она говорит по-русски, Анфиса едва не ахнула. Даже браслеты на руках старухи не звякнули.

— Я уже видела такую открытку, — сказала Анфиса. — У моего… — Она на секунду затруднилась с определением. Сказать «друг»? Но Максим гораздо больше, чем друг. Как жаль, что пока нельзя по-простонародному сказать просто «мой», без всякого пояснения. Мой, и всё. И тогда в это короткое словечко вмещаются целые судьбы, связанные воедино. Подумав о Максиме, Анфиса улыбнулась.

— Я видела Августовскую икону, когда фотографировала развалины усадьбы Беловодо-вых. И ещё такая открытка есть у моего друга. Он тоже Беловодов.

Старуха протянула вперёд дрожащую руку со скрюченными костистыми пальцами.

— Помоги мне сесть. Меня ноги не держат.

Анфиса подвела её к софе и подоткнула под спину турецкий валик.

— Так удобно?

— Хорошо. — Старуха закрыла глаза и несколько мгновений сидела неподвижно, словно собираясь с духом. Когда она разомкнула губы, слова прозвучали поминальным звоном:

— Значит, он остался жив… — Она покачала головой. — Значит, жив…

— Кто он? — почему-то шёпотом спросила Анфиса.

Волнение старухи передалось и ей. Она тревожно замерла, ожидая объяснения.

Старуха пошевелилась:

— Муж моей матери Матвей Беловодов.

То, что говорила старуха, было непостижимо и невероятно.

— Подождите, я сейчас, — срывающимся голосом пробормотала Анфиса, хотя старуха никуда не собиралась исчезать и вообще не порывалась встать с места. — Я сейчас, одну минуту.

Дрожащими пальцами она набрала телефон Максима.

— Максим, срочно ответь, как звали твоего деда. — Тут она подумала, что дед слишком молод для старухиной матери, и исправилась: — Нет, прадеда. Ты знаешь, как звали твоего прадеда?

Даже через тысячи километров расстояния она почувствовала удивление Максима такому неожиданному вопросу.

— Прадед, прадед… — два раза повторил он медленно, явно сбитый с толку. — Моего прадеда звали Матвей Степанович.

Значит, точно он. Забыв дать отбой, Анфиса посмотрела на старуху:

— Вашего отца звали Матвей Степанович?

— Точно. — Старуха улыбнулась сморщенным ртом с отличными вставными зубами. — Только не отца, а первого мужа моей матери. Вторым браком она вышла замуж за голландца, моего отца. Он торговал древесиной и обожал маму, но она по-настоящему любила только своего Матвея. — Старуха провела рукой по щеке, и браслеты на её руке звякнули. — Только мама думала, что Матвей погиб на Первой мировой войне. А он, значит, остался жив. — Долгим взглядом она посмотрела на рамочку с открыткой. — Вот как судьба людьми играет.

Старуха внезапно опустила голову на грудь, зажмурилась и коротко всхрапнула, но тотчас встрепенулась:

— Запомни, моё имя — Софи Ван дер Хай-де, но ты можешь обращаться ко мне Софья Германовна. Иди, свари кофе, да покрепче. Себе тоже можешь. Я чувствую, нам с тобой надо о многом поговорить.

Много раз за последнее время Марфа Афиногеновна жалела, что не покупала драгоценности: активы конфискованы, деньги превратились в труху, а на последние золотые монеты они с Верой заказали в монастыре Августовскую икону с открытки.

С трудом встав с кресла, Марфа Афиногеновна подошла к иконе и погладила пальцем фигурки военных у ног Богородицы. Она попросила, чтоб ближнему солдату иконописец придал черты Матвея, и тот с особым тщанием выписал тонкий профиль и руку, занесённую для крестного знамения.

Раннее утро за окном снимало с деревьев сетку темноты. Отгремевшие недавно июньские грозы напитали землю влагой, и трава росла как на дрожжах, а скосить некому. Марфа Афиногеновна допила последнюю чашку кофе (последнюю в буквальном смысле, потому что кофе больше не продавался) и позвонила горничной. На ходу поправляя волосы, Маша пришла и встала в дверях:

— Прикажете разбудить Веру Ивановну?

— Нет, пусть спит, не тревожь её. — Марфа Афиногеновна вздохнула. — Маша, тяжело говорить, но я вынуждена тебя уволить. Мне нечем рассчитаться, поэтому возьми в шкафу лисью шубу, ту, которая тебе нравилась, с шёлковой подкладкой.

— Марфа Афиногеновна, да как же так? — соломой вспыхнула Маша. — Я ведь из прислуги одна осталась! Вы даже скотников уволили!

— Как же мне их не уволить, если комбед всю живность конфисковал?

— А готовить кто станет? Кухарки нонче тоже нет.

— Сами приготовим. Да и готовить не из чего. Забыла, что когда скотину угнали, то и запасы из погреба вывезли?

— Я всё равно останусь! Мы ведь с вами семь лет вместе, с тех пор как Параша замуж вышла. — Маша упрямо нагнула голову. — Я забесплатно стану вам прислуживать!

— Нет, Маша, моё решение твёрдое. Тебе лучше сейчас быть с роднёй в деревне, чем здесь на семи ветрах. Сама знаешь, что ни день, то новые власти наведываются, да каждый раз с новыми требованиями.

Марфа не сказала, что в последний раз безусый мальчишка с наганом обещал пристрелить её как мироедку. У него так смешно прыгали губы, и было видно, как он упивается своей властью и пьянеет от вседозволенности.

«И никакого дурмана не надо, — подумала тогда Марфа. — Им наган заменяет и водку, и кокаин».

Маша продолжала топтаться в дверях, нудно, на одной ноте всхлипывая.

— Ступай с Богом, Маша, — сказала Марфа Афиногеновна и прикрыла глаза, чтобы избежать продолжения разговора.

Позже сквозь окно она увидела, как Маша с вещами идёт по аллее и тащит на плече лисью шубу.

Человек в кожанке появился в особняке под вечер, когда Вера и Марфа Афиногеновна ужинали. Из деревянной кобуры на боку торчала рукоятка пистолета. Не спрашивая разрешения, он прошёл на середину столовой и остановился, озирая пространство потолка и анфиладу проходных комнат. На вид его возраст приближался к тридцати годам, он имел вытянутое лицо с гладко выбритым подбородком и коренастую фигуру с кривыми ногами. С его сапог упал комок грязи. Комиссар размазал его каблуком по полу и перевёл взгляд на Марфу Афиногеновну и Веру.

Перед каждой лежала вареная картофелина в мундире и стояло блюдечко квашеной капусты из кадки в леднике.

Он хмыкнул:

— Когда нет ананасов в шампанском, и капустка хорошо идёт? — Он шагнул к Марфе Афиногеновне: — Вы будете бывшая купчиха Беловодова?

Вера поразилась, с каким спокойствием Марфа Афиногеновна посмотрела ему в глаза:

— Именно так, сударь. Что вам угодно?

— Мне угодно, чтобы вы очистили помещение. — Он сунул руку за отворот куртки и достал сложенный лист бумаги. — Постановлением Реввоенсовета ваш особняк конфискован для нужд революции.

Он не протянул бумагу Марфе Афиногеновне, а держал руку на отлёте, словно опасаясь за сохранность документа.

— Нам с Верой Ивановной прямо сейчас надо уйти или можно пообедать? — ледяным тоном поинтересовалась Марфа Афиногеновна.

На скуле мужчины дёрнулась кожа. «Сейчас он её ударит», — с ужасом подумала Вера и стала приподниматься, чтобы защитить.

Но мужчина лишь поджал губы и негромко процедил:

— Забрать можно по одному чемодану, и только носильные вещи. Всё остальное принадлежит народу. Даю вам время до утра.

Он развернулся и пошёл в глубь дома, поочерёдно заглядывая в комнаты. Стук его сапог хозяйской поступью разлетался по паркету, угасая в ворсе персидских ковров.

Вере показалось, что глаза Марфы Афиногеновны утонули в глазницах. Посерев лицом, она взяла Веру за руку:

— Вера, иди в церковь, где мы с тобой молились за Матвея, и отнеси туда икону Августовского чуда. И на всякий случай запомни, что в нижнем ящике комода в моей спальне выдвижная доска. Там осталось несколько червонцев. — Она сняла с шеи золотые часики на цепочке, украшенные рубиновой осыпью. — И это возьми.

— Зачем? — едва смогла пролепетать Вера.

— Как — зачем? Чтобы знать время. Сама слышала от комиссара, что у нас его осталось немного. А тебе идти пару верст. Прошу тебя, поторопись. — Марфа Афиногеновна встала и тяжело оперлась на трость. — Пойдём, я тебя провожу.

Вера несла икону, прижимая к груди, и всю дорогу разговаривала с Матвеем, как если бы он шёл рядом. Бегло пересказывала, как добиралась до Успенска, как познакомилась с тётенькой, и подробно — о последних событиях. Матвей должен знать, что его тётеньку выгоняют из дома. Около церкви она остановилась и подняла глаза к небу: если Матвей сейчас на Небесах, то он обязательно увидит её и поможет.

Время неумолимо продвигалось к вечеру, наряжая лес в тёмные одежды лиловых сумерек. Сквозь берёзовую рощу тонкой полосой просвечивала багровая полоса заката. Казалось, что тревога разлита в воздухе и летает над головой тяжёлой чёрной птицей. Обратную дорогу от церкви до дома Вера почти бежала и у самого порога остановилась, безотчётно прижав руку к сердцу. У ворот стояла телега с понурой лошадёнкой, а дверь в особняк была распахнута настежь.

Тишина в гостиной разбивалась то ли воем, то ли плачем — не разобрать. Звук шёл из спальни Марфы Афиногеновны.

— Марфа Афиногеновна? Тётя? Тётенька?

Минуя анфиладу тёмных комнат, Вера быстро прошла до спальни. Керосиновая лампа с закопчённым стеклом тускло освещала кусок стены и угол комода.

Марфа Афиногеновна лежала на кровати, свесив вниз руку, а около неё на коленях рыдал незнакомый мужик с седой головой.

— Марфа Афиногеновна, благодетельница, да как же так? — Он повернул к Вере залитое слезами лицо: — Померла. На моих руках померла. Я едва успел голубушку до кровати довести.

У Веры помутилось в глазах. Она поймала ртом воздух:

— Вы кто?

— Трофим я, скотник. — Он утёр ладонью щёки. — Приехал спросить, не надо ли чем подсобить, а то по деревне всякие слухи бродят. Оченно я обязан Марфе Афиногенов-не, она мою дочку от смерти спасла. И врача из города вызвала, и лекарство купила, а опосля ещё приданым одарила, чтоб девка замуж не бесприданницей пошла. — Он уткнул лицо в ладони и натужно взвыл сквозь зубы, напоминая раненого зверя.

Вера почувствовала, как внутри у неё образовалась пустота, которая странным образом возвратила способность трезво мыслить. Она прикоснулась к плечу скотника:

— Трофим, я прошу вас, похороните Марфу Афиногеновну. Вот, возьмите. — Она сняла с шеи золотые часы с рубинами. — Сделайте всё по-людски.

— Бог с вами, барышня, я благодетельницу и без платы упокою, так чтоб её чистая душенька не осталась в обиде.

— Возьми, прошу. Это часы госпожи Беловодовой, не хочешь взять за плату, оставь себе на память.

— А вы, барышня?

— Я? — Вера опустила плечи и посмотрела на письменный стол с керосиновой лампой. — У меня тут есть неотложное дело. Думаю, Марфа Афиногеновна меня бы одобрила.

Сначала пламя занялось в спальне, куда Вера натащила сена из хлева и обильно полила его керосином. В гостиной она устроила костёр из книг, провела дорожку из сена к гардинам и распахнула окно, чтобы ветер раздул огонь до самой крыши.

Коробка шведских спичек нашлась у камина. Чиркнув спичкой о коробок, она посмотрела на крошечный огонёк на кончике спички:

— Ради тебя, тётенька, и ради Матвея.

Когда огонь жадно лизнул покрывало на кровати, Вера вдруг вспомнила, что тётушка упоминала про спрятанные золотые монеты. Золото могло пригодиться в дороге. Вера бросилась к комоду, дрожащими руками вытащив ящик. Разыскивать деньги мешал дым, и она побежала к выходу, волоча ящик за собой. Под ноги вывалились панталоны, сорочки, шёлковая нижняя юбка с тонкой оборкой кружев по подолу. Вскорости бельё тоже съест огонь, и ничьи грязные руки не прикоснутся к личным вещам Марфы Афиногеновны. Ничего вам не останется, бандиты, ничего!

Поставив ящик на стол, Вера выдвинула нижнюю панель и сгребла в ладонь горстку червонцев со стёртым профилем императора. Из спальни вырвался клуб чёрного дыма, и стало трудно дышать. Она ссыпала монеты в загодя подготовленную ковровую сумку и в последний раз обвела взглядом гостиную.

— Надеюсь, к утру здесь останется пепелище.

Пальцы непроизвольно прикоснулись к карману кофты, куда она спрятала открытку от Матвея. Открытка — вот самое ценное, что осталось ей в этой жизни. Вера вздохнула, повязала по-бабьи платок на голове и шагнула в багровую ночь, освещённую разгорающимся пожаром. До Успенска двадцать вёрст. Если идти по лесу вдоль дороги, то к полудню можно влиться в поток беженцев, бредущих по всей России куда глаза глядят.

То, что рассказала Анфиса о встрече на Бали со старой женщиной, оказалось настолько поразительным, что с трудом вмещалось в голове. Как же мало мы знаем о своих предках!

Максим опустил трубку и потрепал Понтуса за уши:

— Ты не представляешь, что я сейчас услышал!

Понтус не представлял. Он равнодушно зевнул и с довольным видом распластался на коврике, шмякнув морду на хозяйские тапки. А Максим спать не мог, хотя завтра предстояло вставать ни свет ни заря и рулить в Кингисепп в местное отделение полиции на предмет установления личности дамы сердца убиенного вора Пашки Коромысло.

Он не любил сидеть за рулём после бессонной ночи, но какой сон, когда из небытия времён всплывают семейные тайны и трагедии! Да и само обнаружение на другом конце земного шарика родственницы, точнее, почти родственницы, смахивало на мистику.

Померяв шагами квартиру, он раскрыл фотоальбом и достал открытку с обтрёпанными краями, откуда Пречистая Богородица указывала пути земные и небесные. Было видно, что открытку хранили бережно и вместе с владельцем та прошла долгую дорогу длиной во встречи, расставания и воскрешение из небытия.

Если бы не Анфиса, которая связала разорванные ниточки, то он никогда бы не узнал историю своего прадеда. От мысли об Анфисе ему захотелось немедленно набрать номер её телефона, чтобы услышать в трубке спокойный тёплый голос:

— Алло, Максим, это ты?

А он немного помедлит, чтобы скрыть за кажущимся спокойствием рвущуюся наружу радость, и иронично бросит:

— Ну конечно же я. Разве у тебя есть другой знакомый Максим?

Максим подумал, что с тех пор, как в его жизнь вошла Анфиса, он почти всё время счастлив. Даже когда выезжал на осмотр места преступления или вел допрос — всё равно был счастлив ровным глубинным счастьем, греющим изнутри до самого сердца.

Само собой, прежде он увлекался девушками, начиная с толстушки Люси в детском саду и заканчивая восхитительной красавицей Данутой из труппы белорусского театра, но никогда, ни-ког-да не планировал связать с ними жизнь. С Анфисой всё происходило по-другому, и совсем недавно он поймал себя на мысли, что думает: на кого могут быть похожи их внуки? Почему-то именно внуки, а не дети!

Он в который раз вгляделся в открытку. Значит, её хранил прадед Матвей Степанович, погибший в Великую Отечественную при форсировании Днепра. В прошлом году отец нёс его портрет в Бессмертном полку. От прадеда остались маленькое фото с документа, открытка и сын — Максимов дед.

Прабабушка, жена Матвея Степановича, умерла сразу после войны, забрав в могилу все истории, которые могла бы поведать, если бы её спросили. Но увы, когда просыпается интерес к генеалогии, обычно спросить уже некого.

Вздохнув, Максим покачал головой: вот так остановишься у развалин выгулять пса, увидишь отважную девушку на верхотуре под кровлей, и она, вроде бы случайно, откроет дверь в семейную тайну.

Он с признательностью взглянул на Понтуса:

— Если бы я тебя не подобрал на дороге, то… — Он не стал разворачивать дальше цепочку событий, а взял телефон и послал Анфисе короткое сообщение:

«Не забудь сообщить номер рейса. Постараюсь встретить».

За окном лунный свет прокладывал дорожку к голым ветвям деревьев вдоль тротуара. Ветер затекал в раскрытую форточку и холодил босые ноги. Совсем скоро осень пригонит к городу стадо снеговых туч, и авторемонтники с восторгом отпразднуют «день жестянщика».

Тёмную балийскую ночь разрывали потоки света из дискотеки. Музыка была экзотически необычной и пронзительной. В руках костлявого парня с наголо бритой головой монотонный стук барабана время от времени замирал, чтобы дать возможность расслышать тонкий и жалобный плач флейты. Звуки флейты походили то на стон ветра в листьях пальмы, то на журчание струй водопада с высокой скалы. Под тростниковой крышей мигали гирлянды и разноцветных лампочек. Из нескольких медных курильниц в углах зала растекался сладковато-терпкий запах восточных благовоний.

— Здесь существует негласное правило — никакого спиртного! — перекрикивая общий шум, сообщил Леонид, который горделиво улыбнулся, словно зона трезвости входила в его ответственность и он показывал гостье товар лицом.

После разговора с Софьей Германовной и особенно с Максимом самое горячее желание Анфисы воплощалось в идею добраться до гостиницы, принять очень горячий душ и ещё раз перебрать в памяти каждое слово рассказа о Вере Беловодовой. Но прямо перед входом в гостиницу околачивался Леонид. При виде её он вылез из длинного старомодного автомобиля, похожего на лакированный пенал с антенной на крышке:

— Опаздываешь! Я битый час тебя поджидаю. — На вопрос Анфисы «зачем?» Леонид удивлённо поднял брови: — А кто обещал съездить со мной в Убуд? Ты ведь помнишь, что там столица мировых практик самопознания и йоги? Побывать на Бали и не заглянуть в Убуд — такое же преступление, как в Москве не дойти до Кремля, а в Питере не увидеть Медного всадника. — Он кивнул на машину и с обидой вздохнул. — Я ради тебя раритет у приятеля занял, думал, ты захочешь прокатиться на ретроавтомобиле. Посмотри, разве он не прекрасен?

— Хорошо, поедем, только занесу в гостиницу аппаратуру, — сдалась Анфиса. — Но ненадолго. У меня завтра очень насыщенный день, и, кроме работы, я хочу разыскать Инну, о которой я тебе рассказывала; мне прислали её адрес и телефон, но я не хочу звонить. Лучше приду знакомиться лично.

— Завтра будет завтра, — неопределённо хмыкнул Леонид, — до него ещё дожить надо. А сейчас откидывай в сторону дневные заботы и айда на тусовку. Завьём, как говорится, дым верёвочкой!

Клуб йоги располагался в живописнейшем месте около озера с круглыми листьями лотосов на тёмной поверхности, похожей на ночное небо. Озеро стерегли несколько скульптурных дракончиков с выпученными глазами и широкими гребнями зубцов на мраморных хвостах. Дорожки подсвечивали круглые светодиодные фонарики, словно бусины, рассыпанные по парку то здесь, то там.

Анфиса посмотрела в центр танцпола, где на подиуме сидела высокая тонкокостная женщина в тёмном обтягивающем трико и белой маечке с блёстками. Перекрывая плач флейты, в мелодию вступил барабан, и его биение заполнило собой всё пространство. Женщина на подиуме пошевелилась, подняла вверх руки и вдруг неуловимым движением встала на голову и сомкнула ноги кольцом.

Она двигалась очень органично, без малейших усилий, и лёгкость её действий создавала иллюзию, что любой может повторить так же. Подобный уровень мастерства достигается долгими изнурительными тренировками до седьмого пота, когда даже ночью ум продолжает анализировать работу мышц, продумывая каждую секунду следующего занятия.

Музыка сменила ритм, и женщина, извернувшись, приняла сложную позу с опорой на колени. По спортивной привычке Анфиса обратила внимание на размеренное дыхание и отточенную пластику движений танцовщицы.

— Роза сегодня в ударе, — повернулась к Анфисе какая-то дама в возрасте за пятьдесят. Ажурная вязаная кофта персикового цвета болталась на ней, как половая тряпка на швабре, а на обтягивающих лосинах посверкивали золотистые нити. Чёрные глаза дамы не мигая уставились на Анфису. Чеканя фразы, она пояснила: — Вы поняли, что танец состоит из асан йоги? Шикарно, правда? Вы практикуете йогу?

— Нет, — честно призналась Анфиса.

— Сразу видно. У вас расхлябанная фигура человека, далёкого от спорта. — В голосе дамы прозвучало осуждение. Жестом фокусника она вытянула между пальцев визитку красного цвета. — Чтобы привести себя в форму, рекомендую обратиться в нашу студию. Кроме формирования своего тела, вы научитесь изменять сознание и вызывать осознанные сновидения, чтобы взаимодействовать со вселенскими информационными потоками. Надеюсь, вы знаете, что подобные знания — ключ к жизненному успеху и стоят того, чтобы озаботиться их получением! Наш девиз: не стоит прозябать, пора действовать!

Она заметила подошедшего Леонида и расплылась в широкой улыбке.

— Привет, Лёнчик, давно тебя не видела.

Он слегка пожал плечами и чмокнул даму в щёку.

— Привет, Элоиза. Летал по делам в Россию. Вот, кстати, моя попутчица Анфиса, познакомься.

Взгляд у Элоизы показался Анфисе не самым дружелюбным. Дама подхватила с подноса у барной стойки высокий стакан с белёсой жидкостью типа размятого банана, но Анфисе не предложила. Сделав большой глоток, она острым язычком облизала с губ остатки коктейля:

— Надолго к нам?

— На несколько дней, — ответила Анфиса, и на лицо женщины набежала гримаса понимания.

— Значит, туристка?

— Нет, я фотограф. Меня попросили сделать на Бали несколько снимков. Как только справлюсь, сразу поеду обратно.

Анфиса не стала вдаваться в подробности, но Элоизу они, судя по всему, не интересовали. Подхватив Леонида под локоть, она повисла на нем всем телом и принялась что-то горячо нашёптывать ему на ухо.

Народу на танцпол прибывало, и вскоре Анфиса потеряла Леонида из поля зрения, потому что разноголосая толпа закружила её, втянула в свою орбиту и вынесла наружу к небольшой беседке-пагоде на красных лакированных столбах.

Густые кусты с продолговатыми листьями приглушали громкие звуки музыки, настраивая на минуты созерцательного одиночества. На фоне тёмного неба загнутые вверх углы крыши прорисовывались чёрными силуэтами. Ветер доносил издалека неясные звуки то ли птичьего крика, то ли лая собаки — не разобрать.

Анфиса вошла в беседку и на ощупь опустилась на низенькую скамью с широкой спинкой. Только сев, она поняла, как устала за сегодняшний день, который начался в пять часов утра. Завтра последняя съемка. Остаётся лишь отыскать Инну, распрощаться с Софьей Германовной и рвануть домой, к Максиму, в октябрьский петербургский холод с заморозками и первым хрустким ледком в осенних лужах, о которых из балийского тепла думалось с особой нежностью.

Она прикрыла глаза, отдаваясь на волю дневной усталости, и вздрогнула от резкого женского вскрика:

— Нет, пожалуйста, не надо! Не говори так!

— А как мне прикажешь говорить, если ты меня достала! Реально достала! — прозвенел в ответ мужской голос, искажённый ненавистью. — Мне остаётся только поменять номер телефона или вообще уехать. Неужели не понятно, что если человек не отвечает на вызовы, значит, он не желает общаться!

Звук шёл из-за беседки, из самой гущи высокорослого тростника у искусственного озера. Голоса то приближались, то удалялись. Не зная, как поступить, Анфиса замерла, чтобы переждать, когда ссорящаяся пара пройдёт мимо.

Невидимая женщина всхлипнула и сдавленно забормотала что-то неразборчивое и торопливое.

— Как ты вообще здесь оказалась? Ты ведь никогда не ездишь в Убуду?

— Подруга сказала, что ты здесь будешь, вот я и приехала.

Тихий ответ женщины поглотил порыв ветра, зато слова мужчины прозвучали громко и хлёстко, как удары бича о кожу:

— Я прекрасно помню, что должен тебе кучу денег. Но сейчас у меня их нет. Я что, должен пойти воровать?

— Я не прошу денег, — заплакала женщина. — Я просто хочу понять, что с тобой происходит и почему ты прячешься от меня?

— Я ни от кого не собираюсь прятаться, а ты со своими истериками можешь катиться ко всем чертям. И не цепляйся за меня, я занят!

Женский плач перешёл в сдавленные рыдания. Стараясь остаться незамеченной, Анфиса выбралась из беседки и пошла искать Леонида. Дискотека достигла апогея. Музыка забивала уши не хуже отбойного молотка. Шум голосов смешивался со смехом и шутками. Танцовщица асан уступила место на подиуме молодому мужчине с волосами до пояса. Судя по отрешённому виду, он пребывал в нирване и не реагировал на окружающий шум. Анфиса поискала взглядом Леонида, нигде не нашла, вздохнула и вызвала такси, благо сообразила заранее узнать номер телефона.

Инна не знала, в какую сторону двигаться. Просто брела по обочине и мечтала, чтобы в неё на полном ходу врезалась машина какого-нибудь мажора. Как в ту девушку, Анфису Низовую, которую сбил Олег. Только надо так, чтоб сразу насмерть. И тогда больше не будет ни слёз, ни оскорблений, ни унижений от Леонида. Она немного подумала: а если бы Леонид сейчас догнал, обнял, попросил прощения, пошла бы за ним снова? Она смахнула слёзы со щек и твёрдо сжала губы: нет! Не пошла бы! Хватит! Мама сказала бы: «Где твоя гордость?» А и вправду, где?

Инна прибавила шаг и понеслась вперёд, чтобы убежать от мыслей, переполнявших голову, иначе пришлось бы честно признаться, что у неё не осталось ни гордости, ни радости, ни любви, ни дружбы, ни денег — ничего! Если бы можно было, как в детстве, с рёвом кинуться к маме на руки и знать, что мама утешит и успокоит. Но мама далеко, у неё муж и маленький ребёнок, а неминучая беда здесь, на Бали, семенит рядом и скалится весёлой улыбкой победительницы.

Проезжавшие мимо скутеры заполняли пространство настырным стрёкотом и тарахтением. Пожилая негритянка тащила на голове стопку одеял. Сухощавый старик в жёлтом саронге стоял в дверях продуктовой лавчонки и с интересом смотрел на прохожих. Над его головой качался на шнуре круглый фонарь из зеленовато-жёлтой бумаги.

На перекрёстке у дороги занял место мраморный пузатый божок с продолговатыми глазами дикой кошки. Инна села на придорожный камень и обхватила голову руками. Что делать? Пешком до дома не дойти, на такси денег нет, но возвращаться обратно на дискотеку и просить, чтобы кто-нибудь довёз до дома, стыдно и унизительно.

Она подняла голову к небу, глядя на равнодушный свет звёзд, и с отчаянием всхлипнула:

— Господи, где же Ты? Хоть бы кто-нибудь меня услышал и помог!

Рядом остановилось такси. Незнакомая девушка приоткрыла дверцу и начала говорить по-английски, но после небольшой запинки перешла на русский:

— Я еду в Чангу. Вас подвезти?

Инна не смогла припомнить, видела ли эту девушку, но раз она заговорила по-русски, они вместе были на дискотеке. Она благодарно вздохнула:

— Да, спасибо.

По идее, требовалось придумать хоть какое-то объяснение, как она оказалась одна, ночью, посреди дороги, но сил не было.

В салоне такси девушка внезапно обернулась, вгляделась в её лицо и сдержанно ахнула:

— Ты Инна? Наконец-то я тебя нашла! — Она положила руку Инне на плечо и легонько сжала пальцы: — Я Анфиса. Анфиса Низовая. Помнишь?

Несколько мгновений в голове у Инны царил сумбур, потому что сознательно выкинутые воспоминания всплывали в памяти не сразу, а отдельными фрагментами из прежней жизни.

— Анфиса Низовая, — повторила девушка, — ты оставила мне фотокамеру и деньги.

Анфиса… Откуда ни возьмись, прошлое восстало из пепла и обрушилось на Инну запахом петербургских улиц, где она искала Анфисин дом, тусклым маревом предыдущего вечера, когда она дрожащими руками складывала в пакет фотокамеру и деньги, вырученные от продажи дорогих украшений.

Внезапно вспомнилось, в чём она была одета, и длинный узкий коридор коммунальной квартиры с велосипедом без колёс на стене. А ещё была синева Смольного собора в конце Шпалерной улицы, набухшие почки на ветках деревьев в Таврическом саду, серая невская вода в каналах и сумрачный дух города, возникшего и выжившего вопреки всему.

Инна постаралась подавить дрожь в голосе:

— Это было так давно, что кажется неправдой. Конечно, я тебя помню. Зачем ты меня искала?

— Чтобы поблагодарить, — отозвалась Анфиса. — Ты даже не представляешь, что для меня сделала! Буквально перевернула мою жизнь. — Она вздохнула, как вздыхают с облегчением оттого, что тяжёлое время осталось позади. — Когда ты нашла меня в коммуналке, я была на грани отчаяния, хотя боролась как могла. После травмы моя жизнь рухнула в одночасье, буквально оставив одну на груде обломков. Я ведь была спортсменкой… Учёбу в спортивном вузе пришлось оставить, ни своего жилья, ни стабильной работы, ни заработков. Я превратилась в нелюдимую одиночку. И главное, я не понимала, куда двигаться дальше. Спасалась как могла — книгами, прогулками, тренировками, но всё это вместе взятое не прибавляло уверенности в себе. Я тонула в болоте. И вдруг ты!

Знаешь, у каждого человека есть встречи, которые меняют судьбу. Вместе с фотокамерой ты подарила мне надежду на новую жизнь, и представь: оказалось, что фотография — это моё призвание. И деньги твои я не проела, не истратила впустую, а заплатила за учёбу. Ты стала моим спасением.

— А меня некому спасти, — беззвучно шевельнула губами Инна, но Анфиса каким-то чудом услышала её и крепко взяла за руку железными пальцами:

— Рассказывай!

Если бы не темнота в машине, Инна вряд ли рискнула бы поделиться тем, в чём стыдно признаться даже самой себе. Но сил сопротивляться не оставалась. Она покосилась на шофёра-малазийца, не понимавшего по-русски, и слова полились сплошным потоком вперемежку со слезами.

— Леонид? Неужели? — поразилась Анфиса, когда Инна поведала о разговоре на дискотеке. — Я не узнала его голос. Думала, он всегда мягкий, обходительный.

Инна горько усмехнулась:

— Со мной он тоже поначалу был обходительным. И я, дура, поверила. В него все женщины влюбляются.

— Ну, положим, не все, — пробормотала Анфиса и погладила Инну по коленке, обтянутой джинсами. — Не знаю, чем тебя утешить, но уверена, что ты должна поехать домой, в Россию.

— Домой? Ты шутишь? — Инна опустила голову и вытерла нос дрожащими пальцами. — Я вся в долгах, мне не на что купить билет, понимаешь? Я нищая, безработная и никому не нужная.

— Глупости. — Анфиса нахмурилась. — Значит, так: завтрашний день тебе на сборы, а послезавтра летим в Россию, и не возражай. Больше я тебя от себя не отпущу, там более что мы уже подъехали к гостинице.

Матвей смотрел, как дымятся развалины особняка, и не мог заставить себя поверить в действительность. Он подошёл к кучке крестьян, обсуждавших пожарище, и не узнал своего голоса:

— А где хозяйка?

От того, что предстояло услышать, его заранее колотила нервная дрожь. Под пулями не боялся, а здесь оробел до немоты.

К нему повернулся смутно знакомый сельчинин и словоохотливо пояснил:

— Померла Марфа Афиногеновна, Царство Небесное. Трофим похоронил третьего дня. Она сильно сдала, когда узнала, что племяш её, Матвей Степанович, на войне сгинул. К ней, вишь, невестка приехала, Верой звать, да свалилась в горячке, едва выходили. А когда Вера Ивановна опамятовалась, то сказала, что ей принесли письмо, мол, погиб твой муж и приказал не поминать лихом. Я-то всё доподлинно знаю, потому как горничная Марфы Афиногеновны — моя сеструха двоюродная. Кабачковы мы, может, слыхал?

Не в силах произнести ни слова, Матвей помотал головой.

— Ну вот, — вздохнул мужик. — Сразу опосля смерти хозяйки ночью и полыхнуло. Тогда в доме только невестка оставалась, Вера Ивановна, мабудь, сгорела. Пламище до небес подымалось — никто бы не уцелел.

— Да ихняя Вера хоромы и подожгла, — вмешался старик в тулупе (это летом-то!). — Гляньте, на пути от хлева до крыльца сено натрушено, чтоб горело ярче.

Дед вгляделся в Матвея:

— Ты откуда, мил человек, будешь?

— Прохожий, — ответил Матвей. Он не опасался, что его могут узнать, — германский плен меняет людей до неузнаваемости: в бараки попал молодой, а вышел беззубым стариком.

Хорошо помнился взрыв снаряда в окопе, а потом полный провал в памяти. Очнулся в куче тел, перемолотых артиллерией. Заслышав немецкую речь, он поднял голову и наткнулся на взгляд водянисто-серых глаз из-под рогатой стальной каски. Немец опустил фляжку, из которой пил, и крикнул кому-то невидимому:

— Ганс, один русский очнулся.

— Пристрели его, Йоган, чтоб не возиться.

Матвею было всё равно, пристрелят его или нет, но очень хотелось пить, и он смотрел на фляжку, а не на немца.

Отхлебнув ещё пару глотков, немец встал и протянул фляжку Матвею:

— Пей.

Благодаря учителю немецкого, господину Баху, Матвей хорошо знал язык, и хотя немец выговаривал слова слишком растянуто, сказанное понималось отчётливо. Он поднёс фляжку к губам и поперхнулся от крепкого вонючего шнапса. Сразу застучало в висках, и на голову обрушился поток шума от множества голосов и одиночных выстрелов. С отвратительной остротой в ноздри ударил запах крови убитых и чеснока от рук немца.

Немец забрал у него фляжку и спрятал её за пояс.

— Я не убиваю пленных. — Носком сапога он ткнул Матвея в бок. — Быстрее, быстрее, вставай.

Несколько солдат рывком поставили его на ноги и погнали вперёд, оглушённого и обессиленного. Дальше его ждали лагеря военнопленных, три неудачных побега, карцер, ледяная вода на морозе, непонятные слухи о революции и мирном договоре, который солдаты на фронте именовали похабным миром. Из лагеря Ламсдорф весной восемнадцатого года пленных освободили американцы.

В тот день стояла слякотно-холодная погода, пробиравшая до костей. Заключённых построили полукругом на плацу, в центре стояли американский пастор, офицеры, представители комендатуры и переводчик. Майор сказал, что задача союзников — организовать отъезд пленных на родину, для этого будет создана транспортная комиссия и составлены списки. Матвею повезло, что его фамилия шла в начале алфавита. На дорогу выдали хлеб, маргарин и консервы. Скудный запас одежды уместился в заплечный немецкий ранец, а открытку с Августовским явлением он положил ближе к сердцу, вместе с документами, прихватив карман суровой ниткой, чтоб не украли в дороге.

Когда ехал, прокручивал в уме встречу, представлял, что скажет, как обнимает, а приехал к пепелищу. Ни жены, ни тётеньки — одно горе, чёрное, как головешки. Без всякой связи подумалось, как Вера однажды сказала, что мечтает в метель вместе завернуться в одно одеяло и смотреть на пламя в камине.

Он ответил:

— Тогда я мечтаю о метели.

От сжатых до боли губ сводило скулы.

Вместе с пеплом ветер раздувал клочья бумаги. Один обрывок упал на дорожку. Матвей узнал задачу из учебника арифметики. Его учебника. За эту задачку учитель поставил неуд и приказал повторить правила деления дробей.

Старик, стоящий рядом с ним, дёрнул его за полу тужурки:

— В двух верстах отсюда Марфа Афиногеновна церкву построила, чтоб за племяша молиться. Ты б сходил туда, покаялся или попросил чего.

Матвей посмотрел на него невидящим взглядом:

— Я не верую в Бога.

Его оттолкнула в сторону растрёпанная тётка. Перепачканное сажей лицо лучилось счастьем.

— Глядь-ко, батя, что я раскопала! — Она протянула старику чугунную сковороду. — На, держи, а я взад побежала, а то другие бабы всё растащат. Там и ложки есть, и стаканы, а Матвеевна, язви её, самовар откопала! Вечно ей счастье!

Тётка сунула старику в руки сковороду и прыснула в сторону бывшей кухни с пустыми глазницами окон. В руинах везде копошились люди. Рачительно сложенные на холстину, лежали изразцы от камина в гостиной. Тут же валялись три дверные ручки и медный кувшин со вмятиной на боку.

Больше Матвея здесь ничего не держало. Знакомая тропка вывела его к озерцу, заросшему зелёной тиной. В детстве он любил убегать сюда после уроков, чтобы посидеть на большом валуне, вдавленном в берег, и побросать в воду камешки. Матвей попытался вздохнуть, но теплый воздух ледяным комком намертво залепил ему горло.

Благодатная тишина леса с редкими всплесками рыб в глубине озерца казалась чудовищной изнанкой действительности, в которой, куда ни глянь, лежали одни руины: руины страны, руины родного дома, руины жизни.

Он стоял на трясущихся ногах и озирался вокруг в последней отчаянной попытке ухватить хоть чуточку из испепелённого прошлого. Над головой мерно стучал по сосне дятел. Белые облака, сталкиваясь боками, пушистой россыпью затягивали голубизну неба. Матвей стиснул кулаки, прижал их к груди и закричал.

Леонид сидел в лобби гостиницы и листал странички на мониторе телефона. Анфиса закусила губу: принесла же его нелёгкая. Она посмотрела по сторонам в поисках запасного выхода, хотя понимала бесполезность своих действий. Выход был только один, и прямо через холл. При её появлении Леонид встал:

— Анфиса, куда ты ночью сбежала с дискотеки? Я тебя обыскался. Тебе не понравилось? — В его глазах масляно заплескалось смущение. — А я хотел тебе угодить.

Анфиса остановилась и посмотрела в открытое симпатичное лицо рубахи-парня и души компании. Если бы она своими ушами не слышала его разговор с Инной, то ни за что не поверила бы в его подлость. Как-то раз Максим упомянул, что воры все обаяшки. Наверное, так и есть, но всё равно хочется верить в лучшее вопреки всему. Но не в этом случае. Надо было ему ответить хотя бы парой фраз, но она не смогла пересилить себя и молча прошла мимо. Леонид схватил её за руку:

— Ты видела Инну? — Он втянул воздух ноздрями и с утвердительной интонацией повторил: — Ты видела Инну. Но послушай, я тебе всё объясню.

Его пальцы неприятно царапнули по запястью. Инна вырвала руку и посмотрела на него с презрением:

— Пусти и больше не подходи близко ни ко мне, ни к Инне.

Он повернулся боком и перегородил ей дорогу:

— А то что?

— А то будет плохо. И поверь, я не шучу.

Спасибо спорту, Анфиса умела говорить спокойно и твёрдо, но так, что противники отступали.

Несколько мгновений глаза в глаза словно острым кинжалом перерезали расстояние между ними. Она увидела, как на виске у Леонида запульсировала тоненькая жилка.

Потом он резко дёрнул головой и отступил в сторону.

— Ну и чёрт с вами.

Инна обернулась и смерила его взглядом.

— С нами Бог!

В такси она устроилась на сиденье и достала телефон. Сообщение от Максима гласило:

«Понтус без тебя скучает».

Значит, Понтус? Ну-ну. Она улыбнулась и отбила ответ:

«Я тоже соскучилась без Понтуса. Целуй его от меня!»

Отклик прилетела незамедлительно:

«Ты уверена?»

Такси дёрнулось, едва не врезавшись в бок корове, вальяжно переходившей улицу. Выглянув из окна, водитель прокричал что-то грозное, получив в качестве утешения поклон от хозяина коровы — тощего мужичка в пёстрой футболке с надписью через всю спину.

Дальше пришлось ехать по пробкам, и, когда машина остановилось около особняка Софьи Германовны, время подкатывало к полудню. На белом облаке яичным желтком растекался диск солнца. Разлапистые ветки пальм в старом парке острыми листьями протыкали синеву неба. Из-под ног в разные стороны прыскали разноцветные ящерицы.

Вбирая в себя впечатления, Анфиса медленно прошла по дорожке. Последний день на Бали кружил голову ароматом мелких белых цветочков, заполонивших проплешины вокруг деревьев.

Сегодня жара, пальмовый рай и море солнца, а завтра… Завтра будет Максим! Мысль о нём залила её таким счастьем, что захотелось танцевать прямо здесь, на заросшей дорожке с хрустом гравия под подошвами кроссовок. Она достала телефон, сделала пару быстрых снимков и переслала Максиму с пометкой «Для Понтуса. Жду не дождусь встречи».

Старуху, как и прежде, она нашла за домом в кресле-качалке. Свесив голову на грудь, Софья Германовна спала. На земле около полозьев кресла валялась пустая кофейная чашка. Немного подождав, Анфиса подобрала чашку и бесшумно вошла в распахнутую дверь кухни, по которой кружил аромат кофе. Интересно, старуха питается чем-то ещё, кроме кофе?

Несколько мух с жужжанием ползали по крупицам тростникового сахара на столе.

Полуденная истома растекалась по стенам волнами горячего воздуха, едва шевеля тюль пожелтевшего подзора на широком окне.

Осторожными шагами Анфиса пересекла пространство кухни и заглянула в гостиную. Наполовину прикрытые жалюзи расчерчивали пол косыми полосками света и тени. С позавчерашнего дня не изменилось ничего, кроме…

Не поверив своим глазам, она растерянно зашарила взглядом по сторонам: диванчик с подголовьем, комод, уставленный безделушками, картина с морским пейзажем — всё стояло на своих местах, как было оставлено позавчера, но открытка с явлением Богородицы в августовских лесах исчезла. От разочарования Анфиса закусила губу. Неужели их разговор о прошлом так разбередил душу Софье Германовне, что она сняла картинку как тяжёлое воспоминание?

Мягкие подошвы кроссовок скрадывали шаги по мраморному полу, и Анфиса вернулась на улицу так же бесшумно, как и вошла в дом. При виде Анфисы старуха шевельнулась в кресле и сварливо заметила:

— Ты могла б сварить мне кофе. Надеюсь, помнишь, как в прошлый раз я говорила, что ты должна три раза довести кофе до кипения и только потом разливать.

— Я помню.

Анфиса снова пошла на кухню и включила крохотную газовую горелку, наподобие той, которую всегда возила с собой в машине. Медная турка, примятая с одного бока, явно помнила лучшие времена голландских колонизаторов.

— Вари крепче, — проскрипела Софья Германовна. — Лучше умереть с чашкой кофе в руках, чем с пластиковой трубкой в носу. — Она с клёкотом засмеялась. — Одна моя тётушка скончалась во время банкета с бокалом шампанского в руках. На мой взгляд, чудесная смерть!

— Надеюсь, что вы ещё поживёте, — откликнулась Анфиса и поняла, что с Софьей Германовной ведёт себя совершенно раскованно, словно с хорошей давней знакомой, с какой не боишься обсуждать любые темы.

— Может, и пожила бы, да не хочу. Надоело! — Софья Германовна задумалась. — Знаешь, старость — это не самое страшное. Самое тяжёлое, когда тебе некого любить. Жить, зная, что дети не позвонят и не спросят: как ты там, мама? Что не прибежит из школы внук, а внучка не придёт тайком от родителей клянчить денег на новые джинсы. И всё потому, что у тебя нет ни детей, ни внуков, ни даже племянников, о которых тоже можно заботиться. На этом свете людей удерживает только любовь, а если её нет, то… — Она не договорила и потянулась за чашкой кофе из Анфисиных рук.

— Но ведь вы любите этот дом, — тихо сказала Анфиса.

Она присела рядом на пластиковый стул и стала смотреть, как старуха с блаженством смакует горячий кофе.

— Люблю, — согласилась Софья Германовна. Держа чашку на весу, она качнулась в кресле. — И потому хочу продать подороже. То, что достаётся даром, мало ценится. Кстати, это относится не только к имуществу, но и к чувствам. — Она поставила на землю пустую чашку и поманила Анфису рукой. — Подойди ближе.

Сквозь серебряную седину у старухи просвечивала розовая макушка, как у младенца, который только начал обрастать волосиками.

«Что старый, что малый», — с затаённой нежностью промелькнуло в голове у Анфисы. Софья Германовна пошарила рукой в необъятном кармане юбки и достала оттуда открытку Явления Богородицы русскому воинству, снятую со стены.

— Вот, возьми, это тебе. — Она сдвинула брови, собравшие её лоб в изборождённое морщинами поле. — И не говори ничего! — Она жестом упредила Анфисины возражения. — Помни, что когда-то муж моей матери купил две открытки: одну оставил себе, а вторую отправил жене, чтоб они видели одно и то же даже вдали друг от друга. Ты говорила, что у твоего знакомого Беловодова есть одна из этих открыток. Пусть наконец открытки снова окажутся вместе, они больше ста лет провели по отдельности друг от друга, хотя должны были встретиться ещё век назад.

От избытка чувств Анфиса захлебнулась. Она наклонилась и поцеловала Софью Германовну в сухую щёку, похожую на скомканный пергамент.

— Я не знаю, что сказать, потому что «спасибо» тут мало.

Та отмахнулась:

— Не станем сентиментальничать, сказала же, не благодари.

— Хорошо, не буду. — Анфиса выпрямилась. — Но, надеюсь, вы не откажетесь кое с кем поговорить по видеосвязи?

— Вот ещё не хватало, — недовольно буркнула Софья Германовна, но тем не менее проворно надела очки, выуженные из того же бездонного кармана, что и открытка, и уставилась на телефон в руках Анфисы.

По предварительной договорённости Максим уже ждал. Он сидел в своём кабинете, и к его глазам необыкновенно шёл голубой джемпер крупной вязки косами.

Увидев Анфису, он улыбнулся и помахал рукой.

— Завтра встречаю!

— Жду!

Анфиса повернула монитор в сторону Софьи Германовны и услышала, как любимый голос с волнением произнёс:

— Здравствуйте, дорогая тётя Соня. Можно вас так называть? Я Максим Беловодов.

— Тётя? Он что, сказал «тётя»? Я — тётя? — Софья Германовна перевела на Анфису потрясённой взгляд, и из-под очков по её лицу потекли слёзы.

Самолёт вырулил на взлётную полосу, дрогнул и побежал, набирая скорость и высоту. Под крылом замелькали верхушки пальм, кромка голубой воды с бурунами белых волн, крыши домов, дороги с кишащей массой скутеров. Инна проводила взглядом террасы рисовых полей, сверху похожих на светло-зелёные ступени огромного амфитеатра. Прощай, Бали, — впереди неизвестность. Второй раз она пыталась убежать от себя и второй раз терзалась мыслью о будущем. Но если в первый раз, отрубая связи в России, у неё был финансовый запас прочности, то сейчас она понятия не имела, как жить дальше.

Анфиса сказала, что, пока у Инниных квартирантов не закончится контракт, можно остановиться у неё — в тесноте, да не в обиде. Правда, мама звала к себе в Финляндию, но этот вариант предполагал полное иждивенчество, и, кроме того, у мамы грудной ребёнок — толстощёкий, голубоглазый и наверняка крикливый. Инна пока не испытывала к братику особо тёплых чувств и не знала, как обращаться с младенцами. По крайней мере, когда они с мамой разговаривали по телефону, брат всегда орал на все голоса, как духовой оркестр в городском парке.

Инна была благодарна Анфисе за то, что та сумела так естественно и ненавязчиво предложить помощь, что не возникло мучительного стыда от того, чтобы её принять.

На робкие слова о деньгах Анфиса лишь нетерпеливо отмахнулась:

— В самую трудную минуту ты помогла мне. Теперь я помогаю тебе, и это нормально.

От слов Анфисы всё как-то сразу встало на свои места, и Инна уже не нервничала, когда Анфиса купила ей билет и заставила обзвонить кредиторов с объяснением, что не сбегает, о долгах помнит и отдаст при первой возможности. О возможностях Инна предпочитала не думать хотя бы во время рейса, потому что с самолёта не спрыгнешь, да и рядом с Анфисой она чувствовала если не уверенность, то шаткую надежду на то, что сумеет перебороть обстоятельства, куда загнала себя сама. Сама, сама, всё сама…

Взревев двигателями, самолёт проткнул тушей белизну облаков, выскакивая в ясное пространство неба.

Инна посмотрела на Анфису. Та слабо улыбнулась:

— Я ужасно боюсь летать. Высоты не боюсь, а самолётов боюсь. А ты?

— Нет! Наоборот, когда я в воздухе, кажется, будто мне всё подвластно, и земля внизу такая красивая, и море с волнами. Смотри, вон корабль плывёт!

Инна указала на иллюминатор. Анфиса помотала головой:

— Ну уж нет, смотри сама. Я недаром выбрала место с краю. — Она сунула за щёку полётную карамельку и сообщила: — У меня даже была мысль стать стюардессой.

Инна поразилась:

— Зачем?

— Как — зачем? — удивилась Анфиса. — Чтобы перебороть себя. Знаешь, это как в спорте — если не боишься падать и не будешь жалеть себя, то победишь. Не стоит выбирать для себя лёгкий путь, надо идти по тому, что под ногами, иначе собьёшься с трассы.

«Я уже один раз сбилась с пути, когда испугалась жизни и уехала на Бали дауншифтером, — подумала Инна. — Хотела разом избавиться от проблем — получила взамен новые, ещё хуже. Больше я подобной глупости не сделаю. По крайней мере, постараюсь».

Расчёты Матвея прервал короткий стук в дверь. Он заткнул карандаш за ухо и притушил в пепельнице окурок. Тётенька бы отругала за курево. Приучился на фронте и никак не может отвыкнуть. Надо бросать. Он говорил себе так каждый раз, ежегодно давая слово с Нового года начать программу оздоровления. Не знал лишь, зачем и для кого.

Стук повторился.

— Да-да, не заперто.

Вошла худенькая высокая девушка с необыкновенно пушистыми волосами, небрежно перехваченными алой тесёмкой.

— Здравствуйте, я ищу товарища Беловодова. — Она посмотрела ему в глаза и уточнила: — Начальника конструкторского бюро.

— Вы его нашли.

Её робость выглядела такой неуклюжей и милой, что Матвей невольно усмехнулся.

Девушка сделала шаг вперёд и протянула ему тубус.

— Я принесла вам чертежи с вагоностроительного завода. Просили передать срочно.

Когда она наклонилась, Матвей уловил лёгкий цветочный запах, похожий на ветер с духмяного луга, и неожиданно сам для себя спросил:

— Вы работаете у нас в КБ?

Она посмотрела на него через плечо:

— Нет. Я флейтистка, учусь в консерватории, а курьером подрабатываю.

«Флейтистка? Интересно, — вскользь подумал Матвей, — но мало ли где студенты зарабатывают на кусок хлеба».

Он открыл тубус и бегло проверил содержимое.

— Всё в порядке. Сейчас черкну вам расписку в получении, и можете быть свободны.

Через окно Матвей мельком увидел, как курьерша идёт через двор, ступая лёгкой походкой танцовщицы. У будки охранника она показала пропуск, и её светлое платье растворилось за поворотом.

Флейтистка… Ну надо же!

Он погрузился в чертежи, но через некоторое время обнаружил, что рисует в уголке ватманского листа женский профиль. Он сам себе удивился. Со времени пропажи Веры, именно пропажи, он не хотел думать о её гибели. Прошло шесть долгих одиноких лет, и ему ни разу не запала в душу ни одна женщина. Они возникали в его жизни по касательной, отскакивая от брони, как вражеские пули на германской войне. На работе он прослыл нелюдимым отшельником, который если до тридцати не женился, то уже не женится. Посторонние не могли знать, что в особенно одинокие вечера он доставал открытку с Августовским явлением и вспоминал своё письмо к Вере: «Когда наши открытки лягут рядом, я признаю, что Бог есть».

На следующий день, чувствуя себя непроходимым глупцом, он позвонил на завод и попросил срочно прислать ему чертежи парового котла последней разработки, якобы для сверки копий. В ожидании курьерши он успел несколько раз посмотреть на себя в зеркало, зачем-то переставил графин с водой на другую сторону стола, потом вернул графин обратно и спохватился, что в кабинете накурено.

«Завтра брошу. Вечером выкурю последнюю папиросу и брошу», — вяло пообещал он себе, заранее зная, что не сдержит слово. От стука в дверь он покраснел, схватил циркуль и принял озабоченный вид.

— Войдите!

— Добрый денёк! Чертежи заказывали? Примите и распишитесь. — Весёлый дедок с красным носом задорно подмигнул и погладил рукой тубус. — Доставлено в целости и сохранности. Лелеял бумаги, как невесту.

«А где флейтистка?» — едва не сорвалось у Матвея с языка, но он вовремя опомнился. Не хватало ещё выставить себя дураком. В течение пары недель он трижды заказывал чертежи, успев лицезреть разбитного паренька, унылую даму средних лет и пожилого рабочего, который сперва выспрашивал у него особенности идентификационных номеров подвижного состава, а потом обстоятельно рассуждал на тему пролетарской солидарности.

Впрочем, времени на пустые раздумья оставалось немного, потому что страна нуждалась в модернизации железной дороги и новых локомотивах, и приходилось работать не поднимая головы.

Матвей посмотрел на часы, вспомнил, что с утра не успел дома позавтракать, и пошёл в буфет на первом этаже здания заводоуправления. В тесном помещении крохотного зальчика витали запахи горелого подсолнечного масла и варёных овощей. Два ряда столов были заняты посетителями, и в буфете стоял равномерный гул голосов и стук ложек.

Он взял себе привычную глазунью с двумя кусками хлеба и жидкого чаю, цветом схожего с продуктами жизнедеятельности юного организма.

— Матвей, иди к нам! — взмахом руки позвала его красавица Ира Окулова, одна из первых женщин-инженеров, окончивших Институт путей сообщения. Ему нравился её весёлый спокойный характер и то, как упорно она умела отстаивать своё мнение.

Ира с аппетитом уплетала пшённую кашу. При виде чая она поморщилась:

— Взял бы лучше морс — сегодня клюквенный.

— Да? Я не знал.

Ира пододвинулась, освобождая ему место рядом с собой:

— У меня в воскресенье именины, приглашаю.

Матвей задержался с ответом. Уловив нерешительность, Ира пальцем прикоснулась к его руке:

— Приходи, я буду очень ждать. Подарка не надо. Ты ведь знаешь, где я живу?

Матвей кивнул:

— Знаю. Я как-то раз заходил к тебе с Кириллом из нашего конструкторского бюро, когда мы собирались на демонстрацию. Помнишь?

Ирины ресницы дрогнули.

— Помню, Матвей. Тогда ещё шёл дождь, вы насквозь промокли, а я никак не могла разжечь керосинку и вскипятить чай. — Ира улыбнулась мечтательной улыбкой.

Матвей знал, что нравится Ире, но не делал шаг навстречу, не желая ни обманывать её, ни запутываться в отношениях самому. Она заглянула ему в глаза:

— Пожалуйста, приходи. Очень тебя прошу.

— Я постараюсь.

Он сознательно не стал давать определённый ответ, оставляя себе лазейку для манёвра. Тем не менее в воскресенье ровно в три часа дня вышел из дому с завёрнутым в вощеную бумагу бруском цветочного мыла в подарок. Мыло он случайно купил два года назад на взлёте НЭПа (новой экономической политики) — аж десять кусков! — и теперь внезапно оказался владельцем дефицитного богатства, потому что при переходе экономики на новые рельсы лёгкая промышленность ушла в глубокое пике, выметая с прилавков товары, ненужные мировой революции.

Тёплый сентябрьский день нежно гладил солнечной ладонью по крышам домов. Матвей любил свой Фонарный переулок с приземистыми домами в три-четыре этажа и куполом Исаакиевского собора в переплетении городских улиц. Мимо Фонарных бань он прошёл до набережной Мойки, свернул на проспект 25 Октября, бывший Невский, и сел на трамвай до улицы Восстания, бывшей Знаменской.

Бывшие, бывшие, бывшие… Бывшая Российская империя, бывший Петербург-Петроград, бывшие улицы, бывшие церкви с пустыми окнами, бывшие особняки, до неузнаваемости переделанные под нужды пролетариата… Да он и сам был бывшим, потому что никак не мог отлепиться от прошлого и начать жить настоящим.

Не торопя встречу с Ирой, он выпил стакан ситро у толстощёкой буфетчицы в подвальчике магазина. На её вздыбленных волосах дрожала гофрированная бумажная наколка. Отсчитывая сдачу, буфетчица вдруг игриво подмигнула, сверкнув золотой фиксой на переднем зубе:

— На свиданье торопишься, гражданин хороший?

Откуда она взяла про свидание? Матвей пожал печами:

— Да я и сам не знаю, куда тороплюсь. Наверное, навстречу судьбе.

Ира жила на улице Красной Конницы, бывшей Кавалергардской, в бывшем доходном доме Пундика, украшенном лепниной из розочек по фасаду и под эркером причудливой обтекаемой формы. Давным-давно, в студенческие годы, Матвей познакомился с архитектором этого дома Сергеем Гингером — ироничным и весёлым человеком с низким голосом и умным острым взглядом. Где-то он теперь?

Задумавшись, Матвей пропустил вперёд компанию подростков в пионерских галстуках, что маршировали под барабан на груди белоголового мальчика очень серьёзного вида. Даже если эти мальчики пока не замечают красоты города, то во взрослости обязательно вспомнят и пионерский марш, и ленинградский август, и дом с розочками, мимо которого однажды пробежало их детство.

Как-то раз они вдвоём с Верой проезжали по Кавалергардской, и январский мороз покрыл розочки на доме лёгкой серебряной пылью. Именно тогда Вера позволила ему в первый раз поцеловать себя в щёку и сидела румяная, счастливая и смущённая.

Дойдя до Ирининого дома, Матвей остановился и посмотрел на окно третьего этажа. Ему показалось, что шевельнулась и тотчас опустилась белая занавеска, словно человек отпрянул в сторону. Ира ждала. В голове прокрутились пошлые слова поздравления, неловкое молчание и натужные темы для разговоров, когда надо изображать веселье, которого и в помине нет.

Он достал из пачки папиросу, покрутил её в руках, сунул обратно в карман и зашагал в обратном направлении прочь со двора.

Выходной день выманил горожан на улицу, заполоняя тротуары прохожими. У подъезда стайка девушек лузгала семечки, бросая шелуху прямо на тротуар, — немыслимое кощунство до Октябрьского переворота!

Кавалергардская вывела его к небольшому скверу, где сиротливо жались друг к другу несколько тополей. Он сделал несколько шагов по проезду к бывшему Мариинскому институту и вдруг замер от тонкого и жалобного звука флейты. Всплакнув, нота незримо повисла в воздухе, затронула душу и смолкла, словно слуховой мираж. Матвей остановился. Он слышал флейту совершенно отчётливо. Непонятно почему, он заволновался, и, как будто откликнувшись на его просьбу, флейта снова вывела нежный каскад звуков.

«Дудочка крысолова из Гамельна притягательна до сих пор», — подумал он про себя, когда пробирался между поленниц дров во дворе дома. Обогнув помойку с резко-кислым запахом отходов, он протиснулся в щель дровяника и увидел курьершу с пушистыми волосами.

Притулившись на низкой поленнице, она зажала в руке флейту и сосредоточенно читала альбом с нотами, который лежал у неё на коленях. На звук его шагов она подняла глаза:

— Вы? Матвей Степанович? Откуда вы тут?

Удивительно, что она запомнила его имя и отчество. Он пожал плечами:

— Шёл мимо, услышал флейту и решил полюбопытствовать, а тут вы. — Он улыбнулся и почти с обидой сказал: — Почему вы больше к нам не ходите? Я уже три раза заказывал чертежи.

Она наклонила голову к плечу:

— Вы заказывали чертежи из-за меня?

Поскольку он действительно заказывал чертежи из-за неё, то хмыкнул и довольно неискренне отпёрся:

— Нет, что вы. Необходимо было кое-что уточнить в конструкции. — Он поспешил перевести разговор на другое: — А почему вы здесь, среди дров?

— Больше негде. У нас одна тесная комната, а там мама, бабушка и два братишки. Невозможно заниматься, вот я и ухожу.

— И зимой?

— Зимой трудно: пальцы стынут и дыхания не хватает. Но зимой можно подольше остаться в консерватории.

Встав с поленницы, она оказалась рядом, почти сравнявшись с ним ростом. Совсем близко Матвей увидел её глаза — два серых омута с золотистыми искрами в глубине дна. От её близости у него перехватило дыхание, но его голос прозвучал ровно, хотя и чуть скрипуче:

— Я даже не знаю, как вас зовут.

— Надя, Надежда.

Ну, конечно, Надежда! Как же он сам не догадался, что она могла быть только Надеждой, и никак иначе, потому что когда человек теряет веру, то в утешение с ним остаётся надежда, и тогда вера возвращается.

Матвей и Надежда поженились зимой, когда на город обрушилась снежная вьюга. Крупные хлопья белыми крыльями мелькали в воздухе, залепляли глаза, падали на плечи и укрывали Надину голову холодной белоснежной фатой.

«Сколько бы ни было ещё вьюг, мы всё переживём, только бы вместе», — подумал Матвей. Легко, как пушинку, он подхватил жену на руки и перенёс через порог двери, распахнутой в новую жизнь.

Короткий отрезок времени в десять дней, которые во время отпуска пролетают стремительно, неведомым образом растянулись в бесконечные двести сорок часов ожидания встречи с Анфисой. Он обещал подхватить её в аэропорту, уговаривая судьбу, чтобы в нужный момент на работе не подвернулось ничего неожиданного в виде очередного преступления, где требовалось его личное присутствие.

Максим подумал, что с того момента, как Анфиса уехала на Бали, рядом непрошеным гостем поселилось чувство неприкаянности. Словно бы он внезапно оказался никому не нужным, хотя мама зазывала на пирожки, а закадычный друг Петюня из Следственного управления приглашал в ресторан обмывать полковничьи погоны.

Сказавшись занятым (а он и вправду крутился, как носки в центрифуге), Максим не пошёл ни к родителям, ни к другу. Не то чтобы совсем затосковал, но без жены встречи и праздники внезапно утратили смысл, стали тусклыми и пресными, как суп без соли. Он не знал, откуда вдруг в его мыслях выскочило и заблестело новеньким обручальным кольцом слово «жена», но с тех пор думал об Анфисе только так, и никак иначе.

Прежде он не делал предложений руки и сердца. Красивые слова, букеты, коробочка с кольцом и припадание на одно колено он считал пошлостью и игрой на публику. Надо сказать что-то тихое, искреннее, душевное, но так, чтобы она поверила, что это раз и навсегда. А венчаться поедем в ту, семейную церковь, где хранится икона с открытки.

Подумав о женитьбе как о деле решённом, он перестроил машину в левый ряд и свернул к зданию аэропорта. Поздняя осенняя погода придавила город свинцовой плитой густо-серого неба. Ледяной ветер крутил в воздухе мелкую сырость: то ли снег, то ли дождь.

Максим забеспокоился, что Анфиса замёрзнет, а он не догадался прихватить с собой куртку или, на худой конец, шарф.

Бесконечная вереница машин заканчивалась у шлагбаума. До прилёта Анфисы оставалось полчаса. Максим не стал подъезжать на служебную автостоянку, а прижал машину к обочине и стал наблюдать, как с левой стороны дороги медленно шли на посадку тяжёлые туши самолётов.

На работе последние два дня выдались горячие, а нынешнюю ночь и вообще пришлось провести в кабинете за компьютером, урвав пару часов сна на продавленном диванчике с курткой под головой. Он считал себя выносливым мужиком, но хронический недосып пересиливал, поэтому сейчас дремота набегала волнами, перемежаясь с мыслями о встрече с Анфисой, о том, что он скажет, и о том, что она ответит. Анфиса в обрывках его сна то улыбалась, то взбиралась на вершину какой-то горы, а он, надрывая голос, приказывал ей немедленно слезть; то сидела рядом, положив голову ему на плечо, и от её волос неуловимо пахло осенью. Сквозь мягкую ткань сна подумалось, что через много лет он обязательно вспомнит, как сидел в машине и ждал Анфису, чтобы сказать ей…

Он вздрогнул от телефонного звонка. Анфиса! Неужели заснул?

— Максим, мы прилетели. Ждём на выходе.

Прилетели? Мы? Она не одна? Сердце тревожно замерло и отпустило лишь тогда, когда через пару минут он увидел худенькую фигурку Анфисы рядом с высокой белокурой девушкой. Приткнуть машину представлялось проблематичным. Он мысленно пожелал архитекторам петербургского аэропорта больших пробок во всех местах организма и с трудом притулил машину в третьем ряду рядом с рейсовым автобусом.

— Анфиса! Я здесь!

Она увидела его и засияла улыбкой, от которой рот Максима тоже расплылся по сторонам, как у мальчишки-первоклассника при виде любимой девочки. Да, собственно, так оно и было.

Выскочив из машины, он рванулся навстречу перехватить тяжёлую сумку с фотоаппаратурой и ноутбуком. Анфиса откинула со лба прядь волос и быстро сказала:

— Познакомься, это Инна, которую ты для меня разыскал. Она пока поживёт у меня.

— Инна. — Девушка протянула ему тонкую руку с длинными музыкальными пальцами. Пшеничные волосы с выгоревшими прядями подчёркивали ровный оливковый загар кожи и яркость голубых глаз в обрамлении пышных ресниц. На фоне броской красоты Инны Анфиса выглядела невзрачным серым воробушком с растрёпанными перьями, и его сердце залила нежность, которую он постарался спрятать за шутливым тоном пустых фраз о питерской погоде и неизменных ремонтах на дорогах.

Столпотворение машин на стоянке аэропорта втянуло автомобиль в круговорот пассажиров, где все суетились, бегали, тащили вещи. Хлопали дверцы автомобилей, коротко и надрывно гудели клаксоны.

Инна села на заднее сиденье, а Анфиса рядом с ним, легко прикоснувшись губами к его щеке.

— Я скучала, — неслышно произнесли её губы.

— Я тоже, — так же безмолвно ответил он, включая зажигание.

Телефонный звонок вторгся в пространство, когда машина поворачивала на Пулковское шоссе. Максим мельком глянул на экран смартфона и поднёс трубку к уху:

— Конечно, знаю. Это Иголкина, жена депутата Сливкина. Помнишь, такой, на бомжа похож, вечно небритый, плюгавенький.

Он переждал тираду в трубке и нахмурился.

— Что, и депутат? Сейчас буду.

— Максим, высади нас где-нибудь, мы сами доберёмся, — понимающе сказала Анфиса.

Он покачал головой:

— Я довезу вас до метро и вызову такси. Для бывшего депутата пять минут уже ничего не решают.

Машина остановилась на светофоре. Максим протянул руку Анфисе, и её рука легко скользнула в его ладонь. Он переплёл пальцы с её пальцами и вдруг решился высказать то, что крутилось у него в голове бесконечной лентой Мёбиуса. И плевать, что на заднем сиденье сидит чужой человек, а такие слова произносятся наедине. Если не сейчас, то когда?

Он с отчаянием взглянул на Анфису и на одном дыхании выпалил:

— Знаешь, я никогда не подарю тебе бриллианты, я буду забывать твои дни рождения и праздники, мне придётся работать по выходным и часто не ночевать дома, а ещё я люблю сладкое и терпеть не могу готовить. Если тебя устраивает такой неудобный муж, то… — Он замолчал и напряжённо посмотрел ей в глаза. — Может быть, ты согласишься выйти за меня замуж?

Светофор поменял жёлтый свет на зелёный, и поток машин дружно двинул вперёд. Водитель позади нервно засигналил Максиму короткими прерывающимися гудками.

Анфиса смахнула со лба прядь волос, и её глаза показались Максиму бездонными.

— Мог бы и не спрашивать. Конечно, согласна.

Установившийся зной сводил с ума, и Вера ощущала себя раздутой жабой с дрожащими внутренностями и выпученными глазами.

Для себя она вывела три вида летней африканской погоды: жара, средняя жара и сильная жара. Сегодня была средняя, приблизительно градусов тридцать по Цельсию.

Вера отхлебнула из кружки отвратительно тёплой воды и смахнула со лба капли пота. Хозяин кафе требует, чтоб официантки выглядели свежо, как розы, и порхали, как бабочки. Легко сказать, если от жары отекают щиколотки, а пальцы становятся похожими на варёные сосиски.

Она мельком взглянула в окно, где верхушки пальм застыли в унылом безветрии.

На противоположной стороне полукруглого мыса просматривались белые стены домов старой гавани, прилепленных друг к другу в сплошную стену. Линию горизонта протыкал острый шпиль восьмиугольного минарета с перевёрнутым полумесяцем — мечеть Ребаа. Несколько раз в день с минарета заунывно кричал муэдзин. Первые годы в Тунисе его крик казался чудовищной фантасмагорией, словно она заснула и видит причудливый сон, но стоит раскрыть глаза, и мир вокруг обретёт прежние краски неяркого российского неба с прямой стрелой Невского проспекта.

По жёлтым плитам набережной шёл грузный тунисец в белой чалме, в трёх шагах за ним семенила стайка женщин, с ног до головы закутанных в чёрное. На скамейке под кружевным зонтом разговаривали две дамы в лёгких платьях. Вера узнала Катю, жену поручика Снегирёва, которая удачно устроилась швеёй в ателье мадам Файоль. Вместе с Катей они делили одну койку на двоих, когда Черноморская эскадра в составе ста двадцати шести кораблей покинула берега России. Шёл тысяча девятьсот двадцатый год. Позади остался захваченный красными Крым, служба медсестрой в составе Добровольческой армии, сгоревший дом Беловодовых, погибший Матвей и незаконченные Бестужевские курсы. А впереди расстилалась неизвестность, безбрежная, как морская даль. Теперь с родиной связывали лишь память и открытка от Матвея с боевых позиций под Августовом.

Корабли взяли на борт около ста сорока тысяч человек — офицеров, женщин, детей, солдат и матросов, спасавших свои жизни от красного террора. По пути сильно штормило, а наутро выяснилось, что вместе с экипажем и пассажирами погиб миноносец «Живой».

Сначала эскадра встала на рейд в Константинополе. Решения властей ждали долго и изматывающе, день за днём. Веру до сих пор тошнит при виде морской ряби и закатного солнца на синем зеркале вод. Она ненавидела эти кровавые закаты, напоминающие о том, как она дрожащими руками расплёскивала керосин и подносила спичку к куче бумаг на полу.

От одиночества и безысходности Вера сошлась с мичманом Трусовым. Ночами он рыдал у неё на груди и называл её именем жены, а в Константинополе сошёл на берег и больше не вернулся.

Французские власти, курировавшие миссию, дали команду следовать в Тунис, в порт Бизерты. Первое время жили на кораблях под покровительством Франции, пытаясь прокормиться кто чем может. Но в тысяча девятьсот двадцать пятом году Франция признала Советский Союз, Андреевский флаг на эскадре был спущен, и русских заставили покинуть корабли.

Найти кров и устроиться на работу представлялось неимоверно сложной задачей: престарелый генерал Завалишин искал место сторожа или садовника, вдова адмирала бродила по набережной и пыталась продавать приезжим всякие мелочи с арабского рынка. Покупали плохо, а если что-то брали, то больше из жалости. Капитаны Воронин и Судаков арендовали клочок земли и начали разводить кур. Постепенно русская колония размывалась: люди умирали, кто мог собрать денег — уезжал в поисках лучшей жизни в Европу или Америку, и в итоге в Бизерте осталась лишь пара сотен русских.

Вериных денег хватило снять жалкую комнатку на городской окраине с узким окном-бойницей, откуда зимой пронизывало ледяным ветром с примесью соли и горечи.

Первое время она зарабатывала чисткой рыбы в английском ресторане и ходила с распухшими пальцами и сгорбленной спиной, от неё воняло рыбой, и рыба снилась по ночам в безумных тревожных снах. Рыба, рыба, рыба — груды рыбы. Но часто, когда судьба доводит до последней черты, вдруг оказывается, что эта черта нарисована мелом и через неё можно переступить.

Однажды под Рождество, когда она, едва волоча ноги, брела домой с работы и думала, не повеситься ли ей, распахнулась дверь кафе на набережной, и оттуда пулей выскочил толстый пожилой грек со всклокоченными волосами. Он пыхтел, грозил кулаками кому-то невидимому, витиевато и непонятно ругаясь длинными фразами. Его налитые кровью глаза с яростью уставились на Веру. Ей показалось, что грек сейчас занесёт руку для удара, но он вполне миролюбиво пропыхтел по-французски:

— Русская?

Она кивнула:

— Да, русская.

— Это хорошо. Ты знаешь английский язык?

Вера снова кивнула:

— Конечно. И ещё чуть-чуть немецкий.

— Муж, дети есть?

— Нет.

— Хорошо. Пойдёшь ко мне официанткой. — Грек даже не стал спрашивать, хочет ли она, потому что все в городе знали о нищете русских.

От нежданного предложения у Веры замерло сердце. Грек вытер потный лоб и пожаловался:

— Представляешь, эта мерзавка заявила мне, что выходит замуж и завтра не придёт на работу. А у меня заказан банкет на двадцать человек! — Он сердито сдвинул брови: — Как это понимать?

— Я не знаю, — растерялась Вера, мысленно благословляя неизвестную невесту и с ужасом думая, что грек может изменить решение и предложить работу кому-нибудь другому. Вон хоть той девушке, что скоро поравняется с витриной кафе. Но грек шумно выдохнул, почесал затылок и сообщил:

— Значит, завтра к семи утра приходи на работу. Да это… — Он покрутил пальцем вокруг своего рта: — Губы подкрась. И чтобы выглядела как роза. Платье я тебе выдам, возьмёшь нитку с иголкой и подгонишь по фигуре.

Поздней осенью Бизерту захлестнуло шквалистым ливнем. Вера проснулась от того, что в окно над топчаном били потоки дождя с крыши и с шипением расползались по стеклу. Она посмотрела на свои единственные туфли и решила, что понесёт обувку в свёртке, а до работы доберётся в верёвочных тапках на деревянной подошве; их изготавливал русский матрос с эсминца «Пылкий» и за копейки продавал у входа на базар. Вылезать из нагретой постели и выходить в ненастье казалось сродни маленькому подвигу, потому что африканская зима тоже умеет обдать холодами и выстудить город до донышка.

Наскоро умываясь, Вера подумала, что желающих укрыться в кафе от ливня будет хоть отбавляй, а значит, день выдастся тяжёлый и нервный. Но ожидания не оправдались. К полудню в кафе остался лишь один мужчина с крупной головой и широкими плечами борца. Мрачно уставившись на набережную, он крутил в руках пустую чашку из-под кофе, которую при желании мог раздавить двумя пальцами.

Вера пошла и изобразила радушную улыбку:

— Месье, ещё кофе?

Он словно очнулся и с удивлением посмотрел на чашку:

— Кофе?

— Да, кофе. Вы давно сидите. Хотите, я принесу пирожное или круассан? У нас великолепные свежие круассаны.

Он повернул к ней лицо с рытвинами на щеках. Из-под густых бровей блеснули маленькие голубые глаза. Коверкая произношение, он пробормотал по-французски:

— Нет, спасибо, ничего не надо. Возьмите деньги.

Не дожидаясь, пока Вера принесёт счёт, он положил купюру под пепельницу и вышел в сплошную стену дождя.

На следующий день мужчина пришёл снова и сел на то же самое место.

— Кофе и два круассана. — Он мельком глянул на Веру: — Надеюсь, они свежие.

На самом деле круассаны оставляли желать лучшего, но Вера истово заверила:

— Свежайшие, утром из печи.

Не признаешься же, что по вечерам выпечку привозит на ослике старый тунисец в двух корзинах, кое-как прикрытых грязными тряпками. Посетитель съел круассаны, как показалось Вере, не замечая вкуса, снова оставил деньги под пепельницей и ушёл.

— Ты знаешь, кто это? — прошипела на ухо вторая официантка Мари. Она расправила складки форменной красной юбки и бровями указала на место, где сидел посетитель.

В отличие от Мари Вера никогда не интересовалась клиентами, они были для неё на одно лицо, как выточенные на станке деревянные болванки. Она пожала плечами:

— Понятия не имею.

— Говорят, что это богатенький голландец. — На щеках Мари заиграли лукавые ямочки. — Если заглянет в кафе ещё раз, то ты не подходи, я его сама обслужу, ладно?

— Забирай, — усмехнулась Вера. — Я абсолютно равнодушна к голландцам.

Посетитель появился через два дня. Поскольку его привычное место оказалось занято, он неуклюже опустился за ближний к двери столик и посмотрел на Веру:

— Чашку кофе и два круассана.

Вера оглянулась на Мари:

— Иди, твоя очередь.

Одёрнув кокетливый кружевной фартучек, Мари подлетела к мужчине:

— Добрый день! Рады вас видеть! Я лично сварю для вас кофе. Какой желаете, арабику или плантейшн?

— Кофе, — повторил мужчина, упорно не сводя глаз с Веры. В сторону Мари он даже не взглянул. Чтобы разрядить ситуацию, Вера боком проскользнула на кухню, где орудовал повар Ставрос, и присела на стульчик у стены.

Ставрос помешал в кастрюле и искоса глянул на неё через плечо.

— Что расселась? Иди работай.

Ставрос был племянником хозяина, имел склочный характер и любил показывать норов.

С трудом удержавшись от ответа, Вера вышла в зал. Посетитель ушёл, оставив плату под пепельницей, а Мари держала в руках поднос с невыпитым кофе и двумя круассанами.

«Баба с возу — кобыле легче», — проскользнула короткая мысль по поводу голландца. Больше она о нём не вспоминала, потому что время шло к полудню и свободных мест за столиками уже не было.

Кафе закрывалось поздно, когда сил оставалось только добраться до дома и рухнуть на топчан, покрытый полосатым тунисским покрывалом. Африканская ночь мягко укутывала Бизерту густым воздухом с запахом разлагающихся водорослей. Редкий свет из домов лишь подчёркивал безраздельную власть тьмы. Проходя мимо причала с длинным рядом лодок и яхт, Вера ускорила шаги. Из-за поворота вывалилась группа иностранных матросов явно навеселе и перегородила ей дорогу.

— Красавица, идём с нами!

— Посмотри на меня, я щедрый и добрый!

Они наперебой гомонили и хватали её за руки.

Порт Бизерты работал с полной загрузкой, и матросы с судов частенько болтались по городу, не причиняя никому особых неудобств. Они не представляли собой угрозы, но Вера сурово сдвинула брови, раздумывая, не позвать ли полицию, как вдруг матросы, словно по команде, присмирели и замолчали. В тишине она услышала шаги за спиной и спокойный сильный голос, отрывисто бросивший несколько слов по-голландски.

В полосу света фонаря вышел давешний посетитель кафе и встал рядом.

— Разрешите я вас провожу.

— Я не боюсь.

— И всё-таки я провожу.

Он шёл рядом, большой, крепкий, пропахший трубочным табаком и солёным ветром, как и подобает настоящему голландцу. Молчание затягивалось, и мужчина первым оборвал его:

— Я знаю, что вы русская и вас зовут Вера.

— Вы очень наблюдательны.

— Вы замужем?

— Нет, я вдова.

Песчаная дорожка, по которой они шли, побежала под гору к кучно стоящим бедным глинобитным домикам. Вера снимала комнату с отдельным входом в самом отдалённом домике с крошечным садиком из трёх пальм.

— Меня зовут Герман, — сказал мужчина после молчания. — Герман Ван дер Хейде. Я торгую древесиной. В Нордвейке у меня есть дом, но в последнее время думаю над бизнесом на Бали.

— Очень приятно, — холодно ответила Вера, — хотя я не понимаю, зачем вы мне всё это рассказываете.

— Затем, — Вен дер Хейде остановился, — что я хочу предложить вам выйти за меня замуж.

— Что? — От удивления Вера с размаху налетела на него, и он удержал её за запястья. От его рук текло тепло и, как ни странно, нежность.

— Вера, я деловой человек и привык быстро решать свои проблемы. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять — мне нужны именно вы.

Вера сердито высвободилась:

— Очень смелое заявление, учитывая, что вы меня совершенно не знаете.

— Вы русская, — тихо сказал Ван дер Хейде. — Русские женщины не предают.

— Русские — всякие! — отрезала Вера. — Они точно такие же, как все остальные.

— Нет, — он покачал головой, — вы не такая, вы умеете хранить верность. Я так чувствую.

— Но я вас совершенно не знаю и не люблю.

— Хорошо, давайте заключим соглашение: вы поедете со мной, скажем, как секретарша.

Обещаю, что приставать не буду. И если через полгода не примете моё предложение, то я выплачу вам достойную компенсацию.

«А почему бы и нет? — тускло подумала Вера посреди хаоса мыслей в голове. — Хуже, чем сейчас, всё равно не будет».

— Увольняешься? Сейчас? Ты с ума сошла! Завтра в гавань заходят английские корабли, и у нас будет уйма посетителей! — Глаза хозяина кафе господина Теодоридиса готовились выпрыгнуть из орбит и повиснуть на ниточках, как оторванные пуговицы. С побагровевшим лицом он вцепился в остатки волос на своей голове и крепко дёрнул. — Горе мне, горе несчастному! Эти проклятые бабы когда-нибудь разорят мой бизнес! И почему им всё время хочется замуж?! — Он повернулся к повару: — Ставрос, ты слышал? Она уходит! Прямо сейчас! — Толстый палец Теодоридиса пистолетом нацелился на Веру. Он подбоченился: — Убирайся! И не жди от меня денег, ты их не заслужила!

Яростным смерчем господин Теодоридис вылетел из двери кафе на набережную:

— Предательница! Убийца! Мой труп будет на твоей совести, и я стану являться тебе в ночных кошмарах и завывать в ухо: у-у-у, у-у-у! — Кириэ Теодоридис очень натурально подвыл и подскочил к девушке в светлом платье, что сидела на скамейке и читала книгу: — Русская?

С расширенными от удивления глазами девушка кивнула:

— Да.

— По-английски говоришь?

— Да.

— Приходи завтра к семи утра в кафе. Будешь работать официанткой.

В семье Ван дер Хейде всегда было много слуг. Обычно колонизаторы платили малазийцам за работу копейки, но госпожа Вера добилась от мужа, чтобы оплата у слуг была достойная, и потому устроиться к ним на работу желали многие. Но в тот день в доме почему-то оказалась одна кухарка. Она успела поставить на стол тарелку с пирогами и держала в руках супницу, исходящую запахом русских щей. Даже на Бали, пропитанном ароматами экзотики, мама предпочитала русскую кухню, а папе было безразлично что есть, главное, чтоб сытно и много.

Отец читал газету, мама слушала радио, а маленькая Софи пыталась снять с куклы платье, не разорвав хлипкие швы кукольной одёжки. Платье застряло на кукольной голове с пышными волосами и не поддавалось. Софи нетерпеливо дёрнула за подол, и вдруг мама закричала так громко, что кухарка уронила на пол супницу. Горячие щи с тонкими волокнами капусты брызнули Софи на новые туфельки — красные с белыми пуговками на ремешке. Испуганно вздрогнув, Софи посмотрела на маму, которая стояла около радиоприемника.

— Война! Война! Вы слышали? Война началась!

Отец опустил газету на колени:

— Вера, война идёт уже второй год, что ты кричишь?

— Нет! Нет! Ты не понимаешь! Вы все не понимаете! — Мама прижала руки к щекам. — Сегодня немцы напали на СССР. Мы должны что-то делать! Как-то помогать!

Софи наконец-то стащила платье с куклы и переступила через разлитые щи. Здесь, на Бали, царил мир. В парке журчала вода в фонтане-ракушке, двое садовников подстригали кусты, из кухни пахло пирогами. Кухарка ползала по полу и вытирала тряпкой горячую лужу.

Мама стиснула кулаки и стала ходить по комнате взад и вперёд, потом остановилась перед отцом:

— Герман, дай мне денег, я сделаю взнос в Красный Крест, наверняка они откроют фонд помощи России.

— Ты забыла, что убежала от Советов под страхом смерти и тебе пришлось едва ли не побираться, чтобы выжить? — жёстко спросил отец. — Немецкая армия непобедима, и ты должна радоваться, что они скоро освободят Россию от большевизма.

— Герман! — Мама попятилась назад и перешла на шёпот: — Герман, ты фашист?

— Я реалист. — Отец встал, подошёл к маме и положил руки ей на плечи. — Вера, тебе надо успокоиться. Посмотри, ты напугала Софи.

Софи прежде не видела ссоры родителей и совершенно не испугалась, но на всякий случай громко всхлипнула и собралась заплакать. Мама коротко глянула в её сторону:

— Замолчи, не до тебя. — Она высвободилась из рук отца и подошла к распахнутому окну, словно ей не хватало воздуха. — Я никогда, слышишь, Герман, никогда, ни при каких обстоятельствах не пожелаю своей стране поражения в войне. И будь уверен, русские станут сопротивляться Гитлеру, это не бельгийцы и не чехи, чтоб сложить лапки и сделать вид, что жить можно при любой власти. Русские не сдаются, а я русская, даже если ношу голландскую фамилию и живу на Бали. Поэтому я буду помогать чем могу, хочешь ты этого или нет.

— Вера, прекрати. — Папин голос звучал примирительно. — Конечно, возьми деньги, я не возражаю. Не надо так нервничать из-за какой-то войны.

— Какой-то?

Не оглядываясь, мама шагнула в сад и быстро пошла по дорожке к фонтану. Она любила сидеть на краю мраморной чаши и смотреть, как вода переливается через край ракушки.

— Софи, не обижайся на маму. — Папа посадил дочь к себе на колено и покачал, как маленькую. От папиной рубахи терпко пахло запахом трубочного табака, как из деревянной коробки на его письменном столе. Софи прижалась головой к его груди:

— Ты купишь мне новую куклу?

Папа вздохнул:

— Конечно, куплю, но только если ты выпьешь молоко на ночь.

Софи ненавидела пить молоко. Обычно, когда служанка ставила кружку около кровати, она выбирала время и выплёскивала молоко из окна в кусты. В тот день Софи поступила точно так же, а потом прокралась на кухню стащить из буфета шоколадку.

Подперев голову руками, мама сидела за столом в гостиной и смотрела на рамку для фото. Софи старалась бесшумно ступать босыми ногами, но мама всё равно услышала и обернулась.

— Соня, ты не спишь?

Мама разговаривала с ней только по-русски, поэтому Софи знала русский язык, как обыкновенная русская девочка.

— Я хотела попить, — бодро соврала Софи. Мама не разрешала брать шоколад без разрешения.

Мягкий свет лампы падал на мамино лицо с покрасневшими от слёз глазами. Она откинула назад волосы:

— Иди сюда, посмотри.

Сгорая от любопытства, Софи приблизилась. Мама взяла в руку неяркую открытку, где на облаке стояла Божия Матерь с Младенцем на руках, а на земле внизу на коленях молились солдаты. Мама провела рукой по картинке:

— Эта открытка — единственное, что осталось у меня от моей родины. Когда ты подрастёшь, я расскажу тебе ту историю, а пока мы повесим её на стену и будем каждый день просить Бога о победе русского оружия.

Война продолжалась долгих четыре года и закончилась победой русских, как мама и сказала. За это время Софи успела пойти в школу и научиться хорошо писать и считать. Папа разорился и стал ужасно ругать Гитлера и войну, а мама каждый день подолгу стояла около открытки в деревянной рамке, и её губы беззвучно шевелились.

Анфиса ушла по делам, и из звуков в квартире осталось лишь негромкое бормотание телевизора на стене в гостиной. Инна не вникала в смысл сообщений, а прошла в кухню и распахнула окно. В лицо ударил осенний петербургский ветер, совсем иной, чем на Бали. Наполнив лёгкие, он электрическим током пробежал по жилам, заставляя сердце учащённо забиться.

Мимо по трассе шёл поток разноцветных автомобилей. Инна подумала, что завтра надо выгнать из паркинга свою машину. Слава Богу, она не смогла её продать, потому что машина оформлена на маму. А как злилась тогда, как продумывала слова, которыми забросает маму при встрече!

За серой пеленой облаков солнечный диск светил тусклым фонариком на дне колодца. Как хорошо, когда солнце не палит с утра до ночи! Инна улыбнулась. Она не предполагала, что так сильно стосковалась по Родине. Здесь, дома, не думалось о том, что у неё нет профессии, что квартиранты съедут лишь через два месяца, а пока придётся жить у Анфисы, что с деньгами совсем туго. Пускай!

Глубоко вздохнув, она внезапно поняла, что чувствует какую-то необыкновенную внутреннюю свободу, словно судьба распахнула перед ней дверь и легонько подтолкнула в спину: «Ступай вперёд и не оглядывайся, вокруг всё твоё!»

Осень за порогом выманивала на улицу и приглашала медленно, не спеша пройтись поздороваться с городом, узнавая его, словно в первый раз. Около станции метро в груди шевельнулся прежний страх перед терактом. Она немного постояла перед входом, не решаясь сделать первый шаг. С обеих сторон её обтекала толпа пассажиров. Взгляд остановился на бабушке с пластиковым мешочком краснобоких яблок. Купить, что ли?

— Хорошие, свои. Только с дачи привезла. Урожай в этот год богатый, — упредила её бабушка. — Чистые витамины. Пятьдесят рублей килограмм.

Инна протянула ей деньги. Яблоки нежно пахли северным солнцем. Хотя пакет в сумке оттянул руку, приятно думалось, что вечером они с Анфисой усядутся на диван, возьмут по яблоку и беспечно поболтают ни о чём, как две давние подружки. Мысль о спокойном вечере переломила нерешительность и застарелый страх перед метро.

Инна двинулась вслед за потоком людей, но около турникета остановилась как вкопанная. Глубоко спрятанные воспоминания вытолкнули на поверхность запах крови, крики, суету, стекленеющие глаза старухи, из-за которой они с Олегом не сели в один вагон с террористом.

— Девушка, вы задерживаете движение, — строго сказал ей полный пожилой мужчина. Взглянув в её лицо, он осёкся: — Дочка, тебе плохо? Надо помочь?

— Нет, спасибо, всё нормально, я справлюсь.

Она почувствовала, что лоб покрылся капельками пота и пересохло во рту. Надо дышать… глубоко и ровно. Сосчитать до десяти и попытаться описать какой-нибудь предмет, вон хоть то жёлтое пальто на девушке впереди.

Прежде чем ступить на эскалатор, Инна несколько раз повторила в уме, что нельзя позволить страху управлять собой, иначе он раздуется до размеров бегемота. Казалось, что воздух вокруг спрессовался и стал плотным, как желе. Она стала смотреть на людей, что плыли вверх на противоположном эскалаторе: кто-то смеялся, кто-то сосредоточенно смотрел вверх, несколько человек смотрели в телефоны.

Всеобщее спокойствие постепенно вовлекало в орбиту обыкновенности, и она подумала, что теперь осталось последнее испытание — вагоном электрички, откуда надо обязательно выйти победительницей. И всё-таки не хватило мужества доехать до станции «Технологический институт», куда после взрыва пришла искорёженная электричка. Ну да не беда, в следующий раз; главное, сделан первый шаг к преодолению, а он, как известно, самый трудный.

Она вышла на станции «Владимирская» и медленно пошла по Загородному проспекту. Чувство, обрушившееся в душу, не имело названия, потому что сейчас она всем телом, всей кожей ощущала свою связь с этой мостовой, с домами, небом над городом, с прямой стрелой Гороховой улицы, заканчивающейся шпилем Адмиралтейства.

Несколько часов она бездумно бродила по улицам, заворачивая в первые попавшиеся переулки, и долго сидела на скамейке в каком-то микроскопическом скверике между двух мрачных брандмауэров. Подсевший к ней парень протянул пачку сигарет:

— Закуришь?

— Бросила.

Он тряхнул лохматой головой:

— Молодец, а я всё никак не соберусь распрощаться с вредной привычкой. Иной раз с вечера пообещаю себе начать новую жизнь, а утром гляну в окно: уныло, серо, надо на работу тащиться, и рука сама сигарету в зубы вставляет. — Он протяжно вздохнул: — Тянет навсегда уехать в тёплые края и жить спокойно. Как думаешь?

— Я уже уезжала.

— Да что ты! — Он оживился. — И где была?

— На Бали. Дауншифтерила.

— Здорово! — Парень посмотрел на неё с горячим интересом. — Завидую тебе.

— Нечему завидовать. — Инна встала и засунула озябшие руки в карманы. — Иногда стоит уехать, чтобы захотеть вернуться.

Первые фонари напомнили, что пора домой. Послав сообщение Анфисе, чтоб та не беспокоилась, Инна направилась в метро и на этот раз спустилась вниз без испуга, доверху наполненная впечатлениями от прогулки по городу.

Она ехала в троллейбусе, когда взгляд зацепился за объявление на мониторе под потолком: «Горэлектротранс приглашает на обучение профессии водителя. На период обучения учащие обеспечиваются…» Инна встала и подошла к передней двери, чтобы посмотреть, кто ведёт их машину. За рулём сидела миловидная девушка в серой куртке. Её небрежно заколотые волосы лежали на плечах пышной золотистой волной, в маленьком аккуратном ушке поблескивала стильная серебряная серёжка. На остановке девушка повернула голову, встретилась глазами с Инной и улыбнулась ей заговорщицки, как своей.

«А ведь я хорошо вожу машину, — подумала Инна. — Почему нет? — Она достала телефон сфотографировать адрес учебного комбината в объявлении. — Пойду!» И путь, который она себе проложила, вдруг стал коротким и ясным.

— Ну вот, теперь ты здесь законная хозяйка, с подтверждением подписью и печатью. Мы, юристы, законы чтим. — Максим легко подхватил Анфису на руки и перенёс через порог. Обняв его за шею, Анфиса зажмурилась. Мир кружился перед глазами разноцветными всполохами чувств и красок. Она точно знала, что даже за порогом жизни будет помнить дождливый ноябрьский день, торопливый поцелуй на лестничной площадке и восторженный топот Понтуса по ламинату, когда Максим бережно поставил её на пол в прихожей.

По обоюдному решению гости и свидетели на регистрации брака отсутствовали: родители Максима уехали в санаторий в Белоруссию, Инна на учёбе в комбинате Горэлектротранса, свою маму Анфиса поставила в известность, но объяснила, что в загс идут только вдвоём. Ради первого семейного торжества Максим взял на работе отгул, и после выдачи свидетельства о браке новобрачные сразу поехали домой.

— Только у меня в холодильнике пустыня Сахара, — встревоженно предупредил Максим. — У меня на работе цейтнот, поэтому я не успел заехать в магазин, и из продуктов в наличии имеется лишь собачий корм.

Анфиса погладила шелковистую башку Понтуса, которую он усиленно подсовывал ей под руку:

— Зверюшку мы точно объедать не станем. У тебя есть картошка? Я пойду почищу.

— Нет! Никакой картошки, — запротестовал Максим, — сейчас я закажу доставку из ресторана. Ты что хочешь — шашлык или китайскую кухню?

— И шашлык, и китайскую кухню, но оставляю выбор за тобой.

Анфиса прошла в комнату с минимумом необходимой мебели и полным отсутствием того, что называют уютом. Пожалуй, похвастаться комфортом мог лишь Понтус — обладатель шикарной собачьей подстилки и пары сверкающих мисок на сдвоенной подставке.

— Мы купим новую мебель какую захочешь, — не отрываясь от телефона, сказал Максим. — В ближайший выходной поедем и купим. Не возражаешь, если оставим письменный стол? Я за ним ещё в школе уроки делал.

Анфиса улыбнулась:

— Мой стол был копией твоего. Тоже с двумя ящиками и поцарапанной крышкой. А ещё я приклеила к обратной стороне столешницы спичечный коробок, чтобы хранить там секретные записки. Только записок мне никто не писал.

Она подошла к столу. На закрытой крышке ноутбука лежала открытка с Августовским явлением. Анфиса столько раз рассматривала её, что помнила в мельчайших подробностях, начиная от белых одежд Богородицы и заканчивая обмотками на ногах у солдат. Этой открытке больше ста лет, и она побывала на войне, в руках Матвея Степановича — прадеда Максима. Поразительная связь времен казалась нереальным вымыслом, если бы не была правдой. Анфиса оглянулась на прихожую, откуда доносился голос Максима. Он заказывал шашлыки и попутно приказывал Понтусу уйти на место и не настырничать.

От открытки мысли потянулись к Софье Германовне на Бали и деревянной церкви около городка Успенска, построенной Марфой Афиногеновной, куда Вера Беловодова принесла икону с открытки. Анфиса вдруг сообразила, что теперь она и сама уже пару часов как Беловодова.

Она запрокинула руки за голову и несколько раз покружилась по комнате. «Беловодова! Я Беловодова, жена Максима!» Взгляд снова остановился на открытке, и Анфиса потянула к себе рюкзак, где лежала открытка, подаренная Софьей Германовной. Две открытки лежали одна над другой, соединяя воедино всех тех, кто хранил их вопреки всему, кто верил, ждал и надеялся, кто плакал и смеялся. Круг замкнулся — круг перемен судеб и событий, навечно связанных воедино.

Максим подошёл, обнял её за спину и негромко произнёс то, о чём она в эту минуту подумала:

— И всё-таки Бог есть!

Ширинка — на Руси ширинкой называли платок, рушник. Полотенца, украшенные вышивкой, являлись неотъемлемой частью быта русской семьи и обрядовых действий.

Божница — полка, на которой ставились иконы.

Бучить белье — кипятить в щелоке для очистки.

Шлафро к — в XVIII–XIX вв. просторная мужская и женская домашняя одежда. В России с XVIII в. вслед за французской модой в «парадном неглиже» — нарядно выглядевших шлафроках — мужчины принимали дома гостей, прибывавших с неофициальным визитом. Женщинам по правилам хорошего тона дозволялось появляться в шлафроках на людях только в первой половине дня, занимаясь хозяйственными делами.

Жардиньерка — это то же самое, что этажерка для комнатных цветов. Эта изящная представительница декоративной мебели может быть в виде ящика, корзины, столика и т. д.

Посконная рубаха — изделие, сшитое из домотканого холста, поскони (посконины). Посконина изготовлялась из конопли. Из посконины шили рубахи, штаны, мешки и т. п.

Саронг — традиционная мужская и женская одежда ряда народов Юго-Восточной Азии и Океании. Представляет собой полосу цветной хлопчатобумажной ткани, которая обёртывается вокруг пояса (или середины груди — у женщин) и прикрывает нижнюю часть тела до щиколоток, наподобие длинной юбки. Распространён в Бангладеш, Камбодже, Малайзии, Мьянме (лонджи), Индии, Индонезии, Полинезии.

Светец — приспособление для укрепления горящей лучины. Происхождение некоего инструмента для укрепления горящей лучины или факела теряется в веках, но светец является одним из хрестоматийных символов крестьянского быта.

Супрядки, вечёрки, прядимые посиделки, начинались в ноябре, после праздника Макоши. К этому сроку лён убран, вытрепан, очищен, готов к прядению. С середины ноября до самого конца Больших Велесовых Святок, Водокреса, собираются девицы, жёнки, старухи для «женских помочей» — совместного прядения льна.

Брегет — старинные карманные часы с боем, отличавшиеся большой точностью и показывавшие числа месяца.

Купы — заросли кустарников или густо растущих деревьев.

Николай Агнивцев. «Это было в белом зале».

По воспоминаниям В. Арамилева «В дыму войны. Записки вольноопределяющегося». М.: Молодая гвардия, 1930.

Гасильник — металлический колпачок на длинной ручке, предназначенный для гашения свечей.