Когда Евгений Исаевич наконец вышел на улицу, ночь уже окончательно поглотила город. Днем, когда они только возвращались с экзамена, город шумел и дымил, пригретый первым весенним солнцем, пребывая в непрерывном, суетливом и жизнеутверждающем движении. Кричали торговки, звенели трамваи на бульваре, распугивая собак и мальчишек, теперь же лишь облака скоро неслись по небу, серые на черном, да ветер волновал воду в огромной луже посреди переулка, стояла тишина, но покоя в ней не было.

Евгений Исаевич уже собрался смело форсировать лужу, но прохудившийся левый сапог немедленно напомнил о себе, и препятствие пришлось униженно обходить с краю на цыпочках. После испытаний прошедшего дня и выпитой горилки ноги были словно чужие, а мысли в голове скакали, наталкиваясь одна на другую. Годы уже не те. Вот в молодости, сразу после санитарских курсов, он мог бы выдержать три такие студенческие попойки кряду, а потом бы еще пошел искать приключений с барышнями. Э-э-эх… Из оставшегося за спиной кабака послышался взрыв смеха, а потом нетрезвые голоса, неожиданно дружно затянули:

Еще раз вздохнув по ушедшей молодости, Евгений Исаевич натянул картуз по самые уши и побрел в сторону дома. Весь последний год домом для него была маленькая квартирка на последнем этаже, которую он снимал на двоих со своим товарищем по судьбе, таким же великовозрастным студентом Валентином Марковичем. Валентин Маркович обучался на первом курсе юридического факультета, а Евгений Исаевич корпел на первом курсе медицинского. Оба они были разночинцами, оба были не богаты, бессемейны, и, наконец, оба, достигнув сорокалетнего рубежа, решили попытать нового счастья в студенческой жизни.

Общие невзгоды сплотили случайных соседей, и они сожительствовали дружно, поддерживая взаимное уважение и порядок в своем скромном жилище. Евгений Исаевич, как отставной военный, насаждал дисциплину и следил за ее соблюдением, Валентин Маркович же, более робкий и мягкого характера, покорно подчинялся. Так прошел год, наполненный отчаянной зубрежкой, латынью, бесконечной экономией и ежедневными маршами с юго-западного конца города в центр и обратно. А теперь начались экзамены.

Ноги несли Евгения Исаевича привычным маршрутом, от фонаря к фонарю, огибая места, где грязь была непроходима, а в голове в сотый раз прокручивалась сцена сегодняшнего экзамена по анатомии. В душе его боролись стыд и облегчение — экзамен он все-таки сдал, с огромным напряжением сил, с третьей попытки, но сочувственный взгляд профессора не оставлял сомнений в том, что большая часть оценки была поставлена из уважения к его былым заслугам. Все преподаватели уже знали, что этот странный первокурсник с седеющими усами не простой санитар, а ветеран турецкой войны, служивший под началом самого Склифосовского!

И в этом не было никакого обмана: окончание санитарских курсов совпало с началом войны, и Евгений Исаевич, еще совсем молодой человек, действительно отправился на фронт, служить на перевязочном пункте. После переправы через Дунай, когда госпиталь наполнился стонущими ранеными, знаменитому доктору понравилось, как работает бойкий юноша, неутомимо делавший перевязки, бесстрашно державший трепещущие конечности во время ампутаций, и при этом не потерявший интереса и желания учиться профессии.

После этого он прошел вместе с Николаем Васильевичем Склифосовским всю кампанию, был под Плевной и при обороне Шипкинского перевала. Пилил, бинтовал, накладывал гипсовые повязки, таскал носилки, держал беснующихся от боли раненых во время операций. До сих пор в дурных снах ему являлись простыни, пропитанные кровью, словно пошитые из алой материи, белые лица умирающих, одежда, перепачканная гипсом и гноем, и тот болгарский стрелок с обмороженными ногами, который протяжно выл перед ампутацией…

Но продолжить службу и получить выслугу и достойный оклад, как ему мечталось, Евгению Исаевичу не довелось — уже в самом конце войны он заразился тифом и больше месяца пролежал в бреду, цепляясь за края жизни. После выздоровления осунувшегося и помрачневшего юношу признали полностью негодным к военной службе в связи со слабостью здоровья и перевели на службу гражданскую. Склифосовский уехал работать в Москву, а Евгения Исаевича пристроили в один из недавно открывшихся корпусов Александровской больницы, где он и провел почти всю свою жизнь, пока в прошлом году не решился-таки получить образование. Врачи, конечно же, и раньше не раз с укоризной замечали ему, что работа санитара ему не по таланту и что не годится растрачивать жизнь на наложение гипсов и смешивание порошков, когда знаешь медицину не хуже иных врачей, что из вчерашних студентов.

Но вдруг переменить свою жизнь казалось сложным, а может быть даже опасным, и Евгений Исаевич так и просидел на привычном месте, пока сороковой день рождения не возвестил печальным колоколом, что последний шанс его уходит навсегда. Так что же, может быть, все же попробовать себя в учебе? Чем черт не шутит? Стареющий санитар набрался решимости, ужался где смог, доведя свою и без того скромную жизнь до полного аскетизма, переехал в крошечную квартирку на окраине, да и ту делил пополам с соседом, продал домик, доставшийся от матери, воспользовался скромной помощью друзей и запоздало отправился-таки получать знания.

Но студенческая жизнь оказалась не такой простой, а учеба и вовсе давалась неважно — возраст давал о себе знать. Прочитанное не держалось в голове, складно писать не получалось, а весь его практический опыт с брызгами разбивался о безжалостные тома теории, требовавшие усердной зубрежки. И еще эта чертова латынь!

Воспоминание о поджидавшей его дома неоконченной книге вызвало тоску и зубную боль. Вдоль реки потянул промозглый ветерок, заставляя скукожиться и ускорить шаг. Евгений Исаевич, чертыхаясь, прошлепал по неизбежной грязи вдоль забора. За закрытыми воротами глухо и угрожающе залаяла собака, через дорогу ей ответила другая, потом третья. До квартиры оставалось уже недалеко, но сапог все-таки протек и начал предательски чавкать.

Чтобы отвлечься от унылых мыслей, он по привычке стал переживать о судьбе своего соседа Валентина Марковича. Да, у него-то дела похуже будут. До седых волос прослужил в крохотном уездном суде присяжным служащим, а проще говоря секретарем, потом перебрался сюда, а теперь удумал учиться на адвоката. Хе! И смех и грех! Наслушался выступлений в суде, написался протоколов заседаний, и решил что он — второй Федор Плевако! Да куда ему. Только зубрит с утра до вечера, а толку чуть! Нет, не сдаст он экзамены, нипочем не сдаст. И на снисхождение ему рассчитывать нечего! Это у нас — медиков есть промеж себя братство, и если ты свой, то тебе почет и всяческое вспоможение, а юристы только и рады друг другу в глотку вцепиться! Тем более какому-то секретаришке! Кому он там нужен, только хлеб отбирать!

Другое дело братья-медики. Приняли его без насмешки, хотя он и старше большинства лет на двадцать. Ну ясное дело, приняли, да не до конца. Все же они уже люди другого века, молодежь, куда старику с ними общий язык найти. А он и сам это все понимает, не лезет, не напрашивается, коли спросят — подскажет, если знает, а не разумеет — так и промолчит. Но вот позвали его в кабак, отмечать окончание экзаменов — не погнушался, пошел и сидел до последнего, пока горилка не кончилась.

Евгений Исаевич различил наконец знакомые очертания доходного дома, его черный угловатый силуэт завершал улицу, за ним начинался поросший ковылем пустырь, а за пустырем обнесенное стеной еврейское кладбище. Ветер разгонялся на просторе и выл на разные голоса, леденя уши и пролезая под шинель. К его удивлению, окошко на третьем этаже светилось тускло-оранжевым. Уже давно за полночь, а он все зубрит. Евгений Исаевич в некотором раздражении покачал головой. Его сосед действительно обладал способностью к заучиванию, просиживая часы за книгами с унылым упорством могильного червя, впрочем, заученное он редко понимал как должно и почти никогда не мог складно ответить, за что не раз был осмеян жестокими сокурсниками.

— Да, у нас побратимов-лекарей такого и в помине нет, — бормотал Евгений Исаевич, открывая скрипучую дверь парадной. — Как там профессор сегодня сказал? «Мало книжек, только кто кровь и гной нюхал, тот лекарь настоящий». А ты? Кто ты им, Валя? — спросил он в сердцах у пробегавшего по стене таракана и принялся карабкаться на третий этаж по скрипучей темной лестнице. — Они же… они же там все чистенькие, а ты? Ты же для них босоногий хлопчик на побегушках, был и будешь! Эх, Валя-Валя…

Наконец он достиг квартиры, на ощупь, долго тыча ключом, нашел замочную скважину и отпер дверь. Внутри было тихо, темно, слабо, но неистребимо пахло кислятиной и папиросным дымом. Дверь каморки Валентина Марковича была приоткрыта, и из нее поперек гостиной ложилась желтоватая полоса света. В дверной щели была различима сгорбленная фигура соседа, навалившаяся на стол. Окно было закрыто неплотно, и сквозняк слабо трепал оранжевые занавески, тени от лампы кривились и плясали по комнате. Евгений Исаевич откашлялся, громко и с некоторой угрозой. Тишина в ответ.

— Валентин Маркыч, голубчик вы мой, уж за полночь, не пора ли уже в кровать? — строго спросил он соседа, приоткрывая дверь. — Цицерон и Марк Корнелий никуда за ночь от вас не убегут, а утро вечера мудренее… Валя! Да проснись ты, в самом деле! Вон, и чернильницу опрокинул, черт криворукий! Ох!..

То, что показалось Евгению Исаевичу разлитыми чернилами, имело странно знакомый запах, который невозможно было спутать ни с чем другим. Кровь! Свежая и много. Она растеклась темной лужей на столе и медленно стекала на пол. Валентин Маркович лежал, повалившись на стол, рука была странно вывернута ладонью наружу. Указательный палец отсутствовал, на его месте была свежая рана. Вот отсюда и кровь. Старый санитар, уже без малого врач, мгновенно протрезвел, в голове звенело, по спине ползли мурашки. Резко, опытным движением он схватил соседа за одежду и запрокинул ему голову. Куда уж там… Помощь явно запоздала. Выбритое лицо Валентина Марковича было перемазано кровью, глаза остекленели, открытый рот перекошен в гримасе. Мертв, уже пару часов как. Но что это? Во рту торчит что-то белое. «Что же он, палец себе откусил, что ли?» — мелькнула странная мысль, Евгений Исаевич нахмурился и умело разжал челюсти трупа. Где-то в голове слабый голосок шептал и уговаривал не делать этого, но пальцы уже привычно сами залезли в рот, чтобы освободить дыхательные пути. Несчастный умер явно не от асфиксии, это было ясно и без диплома врача. Тогда что же это? Что-то белое и по размеру явно меньше, чем толстый волосатый палец Валентина Марковича. Он не мог оторвать взгляд от ужасной находки, не в силах понять ее смысл. Кровь ухала в висках, ноги подкосились, и Евгений Исаевич медленно сполз на пол по дверному косяку. Самым невероятным и чудовищным ему показалось то, что это «что-то» само имело пальцы. Пять маленьких аккуратненьких прижатых друг к другу кукольных пальчиков.

В здании у Чернышева моста, как всегда, царило оживление. Набережная у входа в министерство была забита дорогими экипажами, чиновники высокого ранга, генералы, курьеры и полицейские входили и выходили, впуская через высокие двери порывы холодного осеннего ветра. Укрывшись от общей суеты, в закутке возле лестницы, ведущей на второй этаж, собралась странная компания — высокий статный мужчина с седеющей бородкой, похожий на отставного военного, моложавый батюшка в коричневом подряснике и подозрительный патлатый тип в кургузом пальто, размахивающий стопкой помятой исписанной бумаги.

— Вы просто не можете понять всю важность момента, Роман Мирославович! — Барабанов почти что кричал, находясь в полной экзальтации. — Об этом напишут в английских газетах! Нет, я не смогу молчать! Теперь, когда я своими глазами видел все, всю тяжесть жизни простых людей, брошенных и забытых всеми, те лишения, которым они подвергаются и по причине которых творится неописуемое зло! Этих людей не видно из окна министерского кабинета, так я расскажу ему, все расскажу! Нет, и даже не просите! Я брошу эти слова ему прямо в лицо!

— Нестор, тише! Я вас умоляю! — Муромцев огляделся по сторонам. На счастье, окружающие были слишком заняты своими делами, и на троицу никто не обратил внимания. — Я уважаю ваш порыв, но пользы от этой выходки, которую вы задумали, не будет никакой. Министр придет в ярость, а вас упекут в крепость. А если хорошенько покопаются в ваших прошлых делах, то, может, и вовсе отправят на каторгу!

— Им не напугать меня оковами! — Нестор откинул спутанные волосы со лба и поглядел на друзей с выражением, должным выражать героическую решимость.

— Не сомневаюсь в вашей смелости. Но ведь после такого скандала наш отдел неизбежно закроют, а нас отстранят от дел. Кто же тогда поможет этим несчастным? Кто спасет их от злодеев? Прошу вас, перестаньте гримасничать и отдайте вашу речь, пока ее кто-нибудь не увидел. — Сыщик попытался забрать листы у Барабанова, но тот поспешно отдернул руку и запихал бумаги за пазуху. — Отец Глеб! Может, вы сумеете на него повлиять, пока он не натворил дел?

Священник посмотрел на Барабанова долгим взглядом и со вздохом проговорил:

— Иногда тихое, кроткое слово слышнее чем крик. Прежде чем кричать, позвольте мне сказать министру и градоначальнику свое тихое слово.

Барабанов все еще, пыхтя, раздумывал над ответом, когда Муромцев нетерпеливо заглянул ему через голову:

— Слава богу, вот и Будылин!

Начальник сыска уже заметил их и приближался с самой радушной улыбкой. Сзади за ним, блестя пенсне, пружинисто вышагивал Ларсен в сопровождении сопящего и отдувающегося Щекина.

— Роман Мирославович, коллеги, — Будылин принялся энергично пожимать руки своим подчиненным, — поздравляю с раскрытым делом! Но повременим с празднованием, у нас впереди встреча с высочайшими чинами, приятного в этом немного, но через эту святую инквизицию мы должны пройти, такова часть работы. Так не ударим в грязь лицом! Пойдемте же, не хватало еще опоздать.

Сыщики под предводительством Будылина заняли наконец свои места за овальным лакированным столом и устремили все взгляды на министра. Тот долгое время хранил молчание, перекладывал листы рапорта, многозначительно указывал сидевшему рядом градоначальнику на некоторые строки и задумчиво поглаживал свои невероятные бакенбарды. Через минуту, когда Барабанов, не выдержав напряжения, уже начал ерзать и покашливать, министр, вспомнил про своих посетителей и обратился к ним бодрым тоном:

— Ну что же, Иван Дмитриевич, позвольте вас поздравить! Вы снова сослужили отличную службу для Государя и для Отчизны. Как и ваши сыщики. Настоящие орлы!

Градоначальник, согласно кивавший речи министра из своего кресла, иронично оглядел разношерстную команду. Барабанов сидел мрачный как туча, Ларсен, напротив, сиял от начальственной похвалы, а Шеин безуспешно попытался подобраться и втянуть огромный живот. Министр продолжал:

— Преступления, которые вы расследуете, может, и не несут прямой угрозы Государству, но важность для нашего министерства имеют чрезвычайную, так как производят большое возмущение в губерниях, да и по всей Империи. Что уж там, иной раз зверство, совершаемое злодеями, настолько дико и несусветно, что доходит до самого Государя. — Министр благоговейно возвысил голос и прижал правую руку к орденам, покрывающим грудь. — А Государь наш человек добросердечный, жалеет несчастных и впадает временами в большое расстройство. Наше министерство подобного допустить не может, и всем нам должно проявлять величайшую добросовестность и усердие на защите Государя и Отчизны. И ведь есть от кого защищать! Поистине до страшных вещей может дойти человек! — Он вновь открыл рапорт и принялся водить пальцем по странице. — Но… Остановили негодяя, и теперь он уже не сможет никому навредить. Наше правосудие порой способно проявлять похвальную расторопность, и, как вам известно, преступник был приговорен к смертной казни и на прошлой неделе его уже вздернули на виселице, как бешеного пса. И я уверенно могу сказать, что это ваша, Роман Мирославович, заслуга. Ваша и вашей команды. Только так мы победим преступность и установим законопослушание. Только так — выжигая каленым железом эти гнойники, истребляя чудовищ, подобно античным героям! Роман Мирославович? С вами все хорошо? Что-то вы побледнели.

Министр раздухарился не на шутку и не сразу заметил, что лица сыщиков, ответственных за поимку убийцы, становятся все мрачнее и мрачнее. Министр в недоумении остановился:

— Ответьте же что-нибудь наконец!

— Я отвечу. — Муромцев говорил медленно, стараясь подбирать слова. — Эти чудовища. Они не созданы по злой воле бесов. Мне кажется, это важно понимать. Они в некотором роде созданы нами.

— Ну полноте, полноте, Роман Мирославович! — с некоторым раздражением прервал его градоначальник. — Что же вы, право слово, Плеханова начитались перед завтраком? Или думаете, что мы тут не имеем представления о том, что творится в губерниях? Да господин министр этому буквально свою жизнь посвящает!

— Да, да. — Министр устало покачал головой. — Это великая беда, с которой мы боремся не покладая рук. Все мы, начиная с Государя, разумеется, знаем и переживаем о невзгодах людей в отдаленных и бедных губерниях. Но, поймите сами, наше Министерство внутренних дел существует, чтобы ловить преступников, а не вытирать носы деревенским сиротам. Для заботы об убогих у нас существуют церковь, богоугодные организации, оставим им заниматься своей работой, а мы займемся своей.

Все взгляды устремились на отца Глеба, который уже давно сидел в печальном безмолвии. Словно проснувшись, он оглядел присутствующих и медленно кивнул, соглашаясь с министром:

— Да, вы правы. Это забота церкви. Но ведь и сама церковь в некоторых губерниях бедна как алтарная мышь и сама нуждается в помощи. Вот так и выходит, что никто не виноват, все заботились и радели, а дети все равно погибли…

Отец Глеб замолчал не в силах продолжать. Никто не решался прервать образовавшуюся тишину, пока наконец градоначальник не произнес примирительным тоном:

— Ну зачем же вы так убиваетесь, ваше преподобие. Вы сделали все, что могли, остановили убийцу, спасли, я уверен, множество жизней. Почему же вы так расстроены? Неужели было бы лучше, останься негодяй на свободе?

— Если бы я только мог знать раньше… — странным голосом произнес отец Глеб, ни к кому конкретно не обращаясь. — Прошу вас простить меня.

В полной тишине отец Глеб встал и покинул кабинет. Тяжелая дверь затворилась, шаги стихли в коридоре, а пауза по-прежнему висела в кабинете министра внутренних дел. Собравшиеся избегали смотреть друг другу в глаза.

— Конечно, хм… Такая специфическая служба тяжело сказывается на сотрудниках… — наконец выдавил из себя Будылин. — Возможно, стоит им дать небольшой отпуск, чтобы восстановить силы.

— Разумеется, разумеется. Отпуск, безусловно, стоит устроить, — оживился министр. — Роман Мирославович, можете отправляться в отпуск всей вашей командой. После того как закончите расследование в городе К., немедленно отправляйтесь на воды, нервы необходимо лечить, обязательно, обязательно.

— Нам нужно ехать в К.? — в недоумении переспросил Муромцев.

— И как можно скорее! Неужели Иван Дмитриевич вам ничего не сказал? Сегодня же в ночь собирайтесь, откладывать нельзя. Только вот… — министр замялся, — отца Глеба я бы на вашем месте пока с собой не брал. Что-то расклеился ваш батюшка совсем. Не выдержал морального напряжения.

Паровоз уже давно набрал скорость, и вагон первого класса плавно покачивался, пролетая мимо черных, покрытых островками снега полей. Снаружи царила промозглая сырость ранней северной весны, обещавшей, безусловно, приход тепла и возрождение жизни, но в перспективе весьма отдаленной и туманной. А поезд, посвистывая и пуская дымы, мчался на юг, туда, где уже было солнце и зеленая листва, и каждый пассажир ощущал это магическое приближение весны.

Голые черно-серые ветки однообразно мелькали за окном, и Барабанов, которому быстро наскучило зрелище, отлепил лоб от стекла и вновь обратился к спутнику:

— Роман Мирославович, объясните же наконец, почему Лилия не может быть с нами? Мы ведь одна команда, зачем ей ехать в другом вагоне?

Его собеседник, высокий крупный мужчина с тронутыми сединой висками, похожий на отставного военного, нехотя отвлекся от газеты и с упреком посмотрел на Барабанова:

— Нестор, полноте. Мы же еще на вокзале договорились. — Он наклонился вперед и понизил голос: — Конспирация. Госпожа Ансельм недавно овдовела и путешествует одна. Такова легенда. И не приставайте к ней с расспросами, она все равно ничего не ответит. Специальное секретное указание министра.

Он многозначительно поднял глаза к потолку и снова закрылся газетой. Барабанов ответил очередным тяжелым вздохом, взъерошил пятерней и без того возмутительную прическу и принялся свирепо размешивать сахар в стакане, продолжая недовольно бормотать:

— Первый класс! Мягкие диваны! Четыре копейки за версту! И мы даже не можем поговорить! Это верх жестокости!

Муромцев хотел было отпустить колкость, но сдержался, спрятавшись за листком «Санкт-Петербургских ведомостей». Лилию Ансельм было решено включить в следственную команду лишь после того, как Барабанов прибег к длительным и упорным уговорам, проще говоря, канючил и ныл, покуда терпение у Муромцева не лопнуло. Было решено взять Лилию в качестве внештатного консультанта, но на условии, что Нестор целиком возьмет на себя все денежное обеспечение, включая командировочные и дорожные расходы. Узнав, что путешествовать планируется первым классом, он пытался было начать возмущаться, но под суровыми взглядами начальства затих и согласился.

На вынужденную замену в команде сыщиков пришлось пойти, потому что отец Глеб, постоянный участник их экспедиций, до сих пор был болен. Последнее дело, расследованное командой, подорвало душевные силы священника, и он на несколько месяцев слег в горячке. Сейчас он уже шел на поправку, но Роман Мирославович, навещавший отца Глеба в лечебнице на берегу Мойки, однозначно решил, что тому все еще опасно участвовать в расследованиях. Лихорадка ослабила их товарища, он сильно похудел, был бледен, борода его отросла, и в ней добавилось седины, Муромцев отметил, что теперь он стал потрясающе похож на православного святого, какими их изображали на старинных иконах.

Путешественники провели несколько однообразных дней в скуке, читая газеты и наблюдая за медленно изменяющимся пейзажем, но наконец свежим солнечным утром поезд, звонко лязгнув буферами, остановился на вокзале города К. Муромцев в сопровождении помятого после сна, но сияющего от радости Барабанова объединился с Лилией Ансельм. Девушка-медиум, прежде похожая на модную кокаинистку-декадентку, теперь пребывала в образе одинокой вдовы. В черном строгом платье, с вуалеткой, приколотой к светлым волосам, она выглядела загадочно и неотразимо. Барабанов при виде Лилии подпрыгнул и дернулся было вперед, но Муромцев осадил его и шепотом напомнил о договоре. Ансельм поймала взгляд сыщика и едва заметно кивнула. Она помнила разговор с Муромцевым, проведенный тайком от Барабанова, и главное условие ее пребывания в команде — никаких разговоров, отвлеченных от дела, иначе — сразу домой. Для сыщика это был единственный способ работать, не превращая расследование в распрю и балаган.

Местный городовой, одетый уже по-летнему в белый китель, встречал их на дебаркадере. Безошибочно определив странную компанию как прибывших из Петербурга сыщиков, он взял под козырек и проводил их на улицу, где ожидала запряженная парой лошадей коляска с поднятым верхом. Там их уже ждал мужчина в полковничьем мундире и щегольской барашковой шапке. Он вежливо поприветствовал прибывших, помог им разместиться, и лишь когда коляска набрала ход, покачиваясь на мягких рессорах, представился:

— Я, как вам, должно быть, уже известно, Цеховский Вячеслав Иванович, полицмейстер К-ской губернии. — Он подкрутил роскошные усы, внимательно наблюдая за реакцией собеседников. — А вы, должно быть, господин Муромцев, а это ваша знаменитая группа сыщиков-спиритистов? Я слышал, вы используете весьма э-э-э… необычные методы расследования. — На лице полицмейстера промелькнула ироническая улыбка.

— Муромцев Роман Мирославович, — проигнорировав иронию, вежливо отрекомендовался сыщик. — А это наши консультанты, Лилия Ансельм и Нестор Барабанов.

— Нестор Барабанов, магистр естественных наук Санкт-Петербургского медицинского института, доцент… И никакие мы не спиритисты! — возмущенно вставил Барабанов, энергично сотрясая руку полицмейстера. Из института его уволили за ненадлежащую политическую активность, но об этом говорить было необязательно. — Наша сила — это исключительно наука!

— Не может не радовать… А дама? Тоже ученая?

Цеховский с трудом освободился из навязчивого рукопожатия и глазами указал Муромцеву на странную вдову, которая сидела молча с отрешенным и загадочным лицом. Муромцев открыл было рот, чтобы ответить, но Барабанов, ревниво зыркнув на начальника, снова влез вперед:

— Это наш внештатный консультант по вопросам экспериментальной психологии. Госпожа Ансельм. Очень редкий специалист.

— Что же, хм… Ясно-ясно…

Цеховский еще раз глянул на вдову и задумчиво покачал головой, словно давая понять, что уловил некий скрытый намек. После чего, явно стараясь побыстрее перейти к делу, извлек из папки несколько исписанных аккуратным почерком листов, верхний отдал Муромцеву, остальные оставил у себя.

— Вот, Роман Мирославович, полюбопытствуй-те. Ситуация тяжелая, скрывать не буду. Наше полицейское управление сдерживает панику как может. Газетчикам пока что почти ничего не известно, но… слухом земля полнится, думаю, если ничего не предпринять, в скором времени нас ожидает грандиозный скандал.

— Предпринять? — переспросил Муромцев, нахмуренно вчитываясь в обтекаемые формулировки полицейского рапорта. — Я вижу, что вы уже предприняли многие необходимые шаги. Вскрытие, отчет патологоанатома, опрос свидетелей, подробная информация о жертвах…

— Многие шаги, которые совершенно никак не прояснили картину преступления, — со скрытым раздражением добавил полицмейстер. — Поэтому мы и решили пригласить столичных специалистов, то есть вас, друзья. Наши сыскари, конечно же, тоже немалого стоят. Орлы! Мои воспитанники, полицейские высочайшего класса. Но вы сами понимаете, когда в дело вмешивается столичное управление, мы скромно отступаем на второй план, уступая вам всю славу в случае успеха…

— …и все шишки в случае провала, закончил за него Муромцев.

Цеховский неожиданно пристально поглядел на столичного сыщика и усмехнулся:

— Ну, полно вам, Роман Мирославович, неужели такие именитые профессионалы могут вдруг провалиться? Мы полностью рассчитываем на вас.

Муромцев поджал губы и воздержался от ответа. Цеховский был ему хорошо знаком по газетным статьям и рассказам людей, которым довелось работать с этим неординарным человеком. За несколько лет, которые Цеховский провел в должности полицмейстера, он несколько раз попадал на передовицы — в основном в связи с проведенной им в К. реформой полицейского управления, но случались поводы и более пикантные. В прошлом году, к примеру, прогремел грандиозный скандал о растрате Цеховским казенных средств. И хотя обстоятельства растрат были возмутительны, а покупки, сделанные полицмейстером за счет казны, совершенно баснословны, к удивлению Муромцева, он не только остался на своей должности, но в скором времени даже оказался приставлен к награде. Еще раньше, за пару лет до этого случая, Цеховского обвиняли в том, что он за взятки выдавал евреям разрешения на проживание в городе, потом — чуть ли не в прямом грабеже и участии в еврейских погромах, — и тут тоже обошлось без последствий.

Что за таинственный ангел-хранитель оберегает удачливого полицмейстера? Конечно, как ветерану войны и боевому офицеру ему многое сходило с рук, но Муромцев понимал — большая часть этой удачи заключается в лисьей вкрадчивой хитрости, совмещенной с хорошими манерами и острым умом. Это был ненадежный союзник и крайне опасный противник, с которым нужно было держать ухо востро.

— Ну что же, давайте не будем терять времени и перейдем непосредственно к фактуре. — Цеховский, словно не замечая неловкости, снова открыл папку и вручил Муромцеву пачку карандашных набросков. — Вот, это с места преступлений, наш судебный художник нарисовал, большой мастак, знаете ли. Вот это первая жертва… Это вторая… Очень похоже вышло, как на фотокарточке.

Муромцев, нахмурившись, разглядывал рисунки. На каждом из них с разных ракурсов были запечатлены тела жертв, лежащие в черных карандашных лужах крови. Особенно четко были прорисованы кисти рук с отсутствующим пальцем. Барабанов отчаянно сопел, стараясь заглянуть через плечо сыщика, и тот передал ему уже отсмотренные листы.

— Все убитые — мужчины. Это — Валентин Ничипоренко, сорок три года. Студент первого курса юридического факультета. Убит ударом но-жа в спину. Вот этот вот, который на спине лежит, доктор Евдоким Пилипей, шестьдесят лет. Задушен.

Цеховский комментировал рисунки таким то-ном, словно на них были изображены породистые собаки или пасторальные пейзажи.

— А это художник, Роман Никольский, тридцать семь годочков. И последний, Евген Радевич, пятидесяти лет от роду. Учитель истории. Все убитые — взрослые мужчины. Валентину нанесли удар со спины, остальным — в грудь. У каждого из убитых отнят палец неким инструментом вроде клещей. Причем, занимательная деталь, у каждой жертвы разный. У Романа — указательный, у Валентина — средний, у Евдокима — безымянный, и наконец, у Евгена — мизинец…

— Превосходная точность, — с уважением в голосе заметил Барабанов, тыкая в рисунок.

— Эти пальцы — далеко не самое удивительное в этих убийствах, — заметил полицмейстер, стараясь не выказывать раздражения. — Каждой жертве, очевидно, уже после смерти, убийца вкладывал в рот ручку от игрушки. Балаганной куклы Петрушки.

— Петрушки? — переспросил Муромцев, на-морщив лоб. История становилась все более странной.

— Да. Петрушка. Ванька-рататуй. Пульчинелла. Есть много названий. Народный балаган вы все видели наверняка. — Цеховский поднял холеную ладонь, изображая движения кукловода с куклой, надетой на руку. — Так вот, ручка каждый раз правая и взята от разных кукол. Убийца всовывал ее неглубоко, чтобы легко было найти…

— Ааааа… Ясно! — Барабанов, очевидно, испытав озарение, хлопнул себя ладонью по лбу. — Петрушка! В уличном балагане он по сюжету всегда был врагом различных лицемеров, ханжей и лжецов. Петрушка всегда выводит их на чистую воду и выставляет дураками. Похоже, убийца таким образом мстит обществу, которое его обидело. Он пытается подать нам знак!

— Какой еще знак? — окончательно опешив от этого словесного потока, удивился полицмейстер.

— Знак о своей боли, — невозмутимо продолжал Барабанов. — Рука Петрушки во рту у жертвы — это знак того, что общество почти что уже сожрало Петрушку, но он все равно собирается ему отомстить.

— А пальцы? Пальцы — это тоже знак?

— Разумеется. Пальцы разные, потому что это символ счета. Счета побежденных врагов. В представлениях балагана есть популярный сюжет — Петрушка проходит некий путь, по очереди побеждая своих врагов: глупого учителя, доктора-невежду, — загибал пальцы на руке Барабанов, — потом, извините меня, продажного полицейского, лживого попа, вороватого градоначальника и в финале самого черта. Можно предположить, что жертв будет пять, по количеству пальцев. Или десять.

В салоне повисла тишина. Коляска плавно остановилась, и снаружи послышался голос городового, что все это время стоял на запятках, а теперь ругался с кем-то снаружи. Цеховский, заметно помрачневший из-за речи Нестора, смерил столичных сыщиков неожиданно тяжелым взглядом.

— Так вот именно для этого вы сюда и прибыли. Чтобы не допустить ничего подобного.

В большом и светлом зале полицейского управления было людно и шумно, в воздухе витал стойкий запах сапожного гуталина и свежей краски. На задних рядах кто-то курил папиросу и тут же руками разгонял сизый дымок. Легкий весенний ветер иногда порывом влетал в приоткрытые окна, надувая легкие бежевые шторы, словно корабельные паруса. В зале собрались почти все чины сыскного отдела города, а также некоторые городские чиновники.

Муромцев с указкой стоял возле принесенной из ближайшей гимназии черной доски с мелом, на которой довольно схематично была нарисована кукла в дурацком колпаке, ниже доска была разделена на две половины. На одной было написано «Аполлон», а на другой «Дионисий». В первом столбце стояло несколько крестиков.

Рядом, за столом, покрытым зеленым сукном, сидели городской полицмейстер Цеховский, Лилия Ансельм и Нестор. Перед этим начальник полиции в приватной беседе сообщил Муромцеву о плачевном положении их дел, практически расписавшись в своей беспомощности — результатов нет, следствие в тупике, а убийства продолжаются.

Цеховский позвонил в колокольчик, стоявший на столе, и прочистил горло, вставая. В зале сразу воцарилась тишина, было лишь слышно, как в коридоре кто-то ходит, скрипя половицами.

— Господа, — громко начал он, — прошу вашего внимания! Надеюсь, вы уже в курсе той причины, по которой мы все здесь собрались! Прежде чем мы начнем, я прошу… нет, я требую, чтобы все сказанное здесь осталось тайной! Дело серьезное, господа! Настолько серьезное, что нам пришлось вызвать из столицы господина Муромцева с его коллегами в надежде, что им удастся распутать эту кошмарную головоломку.

Цеховский повернулся к Муромцеву:

— Роман Мирославович, я предлагаю начать расследование с чистого листа, имея в виду уже полученные нами результаты по делу. И вам будут предоставлены все наши силы, лучшие сыщики и специалисты.

Полицмейстер улыбнулся и снова сел в свое кресло. Роман галантно кивнул, затем нервным движением потер лоб, оставив на нем красное пятно, и, положив указку на стол, сказал:

— Благодарю вас. Если позволите, то я сразу начну с главного — с составления психологического портрета преступника. Опираясь на известные мне факты, я могу с уверенностью сказать, что убийца — психопат, то есть страдает психическим расстройством или даже множеством расстройств. Да, господа, так бывает!

Муромцев посмотрел на кусок мела в руке и положил его на полку доски, вытерев белые пальцы о полу пиджака.

— Итак, — продолжил он, — для нашего преступника убийство есть не что иное, как игра с полицией. Либо он таким образом компенсирует травмы и страдания, перенесенные в прошлом, возможно — в детстве. Позвольте мне немного посвятить вас в нашу категоризацию таких психопатов. Подобных, — Роман замолчал на мгновение и продолжил, выдохнув, — преступников, совершивших ряд убийств, можно грубо разделить на две группы. Эти группы мы выделяем по, так сказать, спецификации или образу преступлений. Есть маньяки типа Аполлона и типа Дионисия или же порядка и хаоса.

По залу пробежали смешки, однако Муромцев невозмутимо продолжил:

— В данном случае мы с вами видим извращенный, но однозначно порядок! У убийцы есть своя система, своя, скажем, градация и мифология, и с этим нам нужно разобраться. Только проникнув в голову маньяка, можно понять его мотивы и выявить образ действий — а в этом лежит ключ к его поимке.

Роман судорожно сглотнул и растерянно посмотрел по сторонам. Нестор уловил его взгляд, налил воды из графина и протянул шефу. Тот осушил стакан и стал прохаживаться вдоль первого ряда. Сидевшие там чиновники в зеленых мундирах с золочеными пуговицами с интересом разглядывали столичного сыщика, обмениваясь короткими репликами.

— Кроме того, — размеренно, словно учитель на уроке, продолжил Роман, — во многих убийствах, характерных для хаоса, мы зачастую можем увидеть сексуальную подоплеку, имеют место увечья, наносимые маньяком жертвам женского пола. Такое свойственно человеку ущербному, не имеющему успехов у слабого пола. Он таким образом желает отомстить женщинам за свою слабость или половое бессилие, продемонстрировать власть над жертвами, полностью подчинив их своей воле. Преступления, совершенные в вашем городе, не носят характера полового насилия, и в них мы наблюдаем определенную систему, что о многом говорит. Смотрите, все убитые — это взрослые мужчины, между которыми нет ничего общего, кроме, пожалуй, возраста. Это люди разных профессий, разного достатка и социального положения. Убиты они по-разному, и вполне возможно, что и орудие убийства, и метод умерщвления также имеют какой-то определенный, скрытый смысл или являются символом. Возможно, это такой ритуал, который отправляет маньяк.

Муромцев вдруг громко хлопнул ладонями и, улыбнувшись, спросил:

— Пока все понятно? Я отвечу на ваши вопросы в ходе следствия, господа. А пока могу с уверенностью сказать, что наш маньяк — это человек типа Аполлона, что дает нам возможность составить его приблизительный портрет. Скорее всего, это мужчина старше тридцати лет.

— Почему? — подал голос грузный сыщик с пышными рыжими усами, сидевший на заднем ряду.

— На этот вопрос лучше всего ответит мой помощник, — сказал Роман и кивнул Нестору.

Барабанов медленно поднялся и, посмотрев на усатого мужчину, ответил:

— Понимаете ли, господин сыщик, чаще всего подобные болезненные фантазии формируются у человека достаточно продолжительное время. Иногда на протяжении всей жизни, являя острую форму уже в зрелом возрасте. И тогда эти фантазии выражаются в конкретных действиях. Разумеется, бывают и исключения, но пока мы пробуем рисовать общую картину, исходя из наиболее статистически вероятных случаев. Я ответил на ваш вопрос?

Усатый кивнул, прижав к груди шляпу-котелок. Нестор вернулся за стол и бросил взгляд на Муромцева, который с явным удовольствием слушал своего ученика. Роман взял со стола тяжелую хрустальную пепельницу, подошел к открытому окну и поставил ее на подоконник. Закурив папиросу, он невозмутимо, не обращая внимания на удивленные взгляды сидевших в зале чиновников, продолжил:

— Скорее всего, господа, убийца — вполне нормальный член общества. У него есть работа, какой-нибудь чин и даже семья. Но он ведет двойную жизнь, так как его больная душа требует убийств ради того, чтобы закрыть, залечить весьма болезненные раны, полученные им в детстве. Или, возможно, притупить на время боль от них — отсюда много жертв.

Роман выпустил несколько дымных колец, наблюдая за их медленным полетом.

— Как я уже говорил ранее, все жертвы мужского пола, притом немолодые, потому можно предположить, что в них убийца видит своего отца или отчима — этого нельзя исключать, властного и жестокого человека, от которого ему пришлось настрадаться в детстве. Они любили друг друга по-своему, однако нанесенные мальчику травмы были столь болезненны, что он старался подавить их, убеждая себя, будто отцовская строгость — это нормально и отец желал ему лишь добра. Прошу отметить, что здесь большое значение имеют не физические травмы, а именно психологические. Таким образом, подсознание мальчика — это новый термин герра Фройда, популярного психолога из Вены, — не смогло терпеть подобных унижений, и в итоге, когда ребенок подрос и окреп, оно прорвалось наружу, как гнойник. А так как убийца не мог выместить свою ненависть на отце, которого уважал и боялся, он стал мстить неизвестным мужчинам, похожим на его мучителя.

Роман глубоко вздохнул и положил погасшую папиросу в пепельницу. Обведя притихший зал отстраненным взглядом, он добавил:

— Различие в возрасте убитых позволяет сделать предположение, что это как бы образы его отца в разном возрасте. И если вы внимательно изучите фотографии и рисунки судебного художника, то сможете заметить вполне очевидное внешнее сходство жертв. Прошу вас, господа, если угодно, подойти к столу и взглянуть на эти фотографии.

Барабанов взял со стола желтый бумажный пакет с красным штемпелем «Секретно!» и стал вытаскивать из него один за другим фотоснимки, раскладывая их на зеленом сукне. Несколько сыщиков поднялись и подошли к столу. Они внимательно всматривались в карточки, на которых были изображены жертвы при жизни и после смерти. Сходство, хоть и весьма относительное, в самом деле было. Слишком разные были возраста у погибших. Темные волосы (а у некоторых и с сединой) жителей южных губерний сочетались с прямым носом, глаза были умные и ясные.

С заднего ряда поднялся старый сыщик.

— Это все понятно, — пробасил он, — но как же нам приступать к иску? Кого искать? Кукловодов из народного балагана?

Роман кивнул и подошел к задавшему вопрос сыщику, остановившись между рядами. Он пристально посмотрел на него и сказал:

— Самый очевидный вариант не всегда правильный. Конечно, нам хотелось бы верить, что это некий балаганный петрушечник зачем-то убивает людей, вкладывая им в рот детали своих кукол. Куда проще, правда? Но, возможно, вы и правы, хотя в таких действиях я не вижу логики безумца. Впрочем, я полагаю, что вы первым делом опросили всех петрушечников в городе, верно?

В зале послышались смешки, а пожилой сыщик, гневно обернувшись в сторону смеявшихся, ответил:

— Так точно, господин Муромцев, всех каналий задержали да допросили как следует. Не вышло ничего у нас, не бьется! И ведь город у нас православный — скоморохов как кот наплакал, по пальцам пересчитать можно!

— И тем не менее, — сказал Роман, возвращаясь к столу и повышая голос, — я бы хотел ознакомиться с протоколами допросов этих ваших скоморохов. И вообще, со всеми протоколами допросов всех подозрительных лиц — начиная с бродяг и заканчивая сумасшедшими и докторами психиатрических клиник. Я уверен, что такие опытные сыщики, как вы, давно прошерстили весь город.

Тут Цеховский улыбнулся и, глядя на своего заместителя, сидевшего по правую от него руку, сказал Муромцеву:

— Ваши догадки верны, Роман Мирославович. Но все эти допросы никак нам не помогли. Видимо, здесь надо копать глубже, поэтому мы очень рассчитываем на вас и ваш опыт в таких делах.

Муромцев слегка поклонился в сторону полицмейстера и тут же повернулся к залу.

— Хорошо, — сказал он, — примем первую версию, согласно которой убийца действительно связан с народным балаганом. Мы ее скрупулезно изучим свежим взглядом и, возможно, найдем некоторые важные детали, которые вы могли упустить. Но не надо забывать и другой версии, что с уличным театром убийца никак не связан. Здесь он — обычный горожанин, для которого балаганная кукла имеет какое-то особое значение. Какое — пока непонятно. Где он берет эти куклы? Делает он их сам или заказывает у мастера? И кстати, почему вы назвали куклу именно Петрушкой? Вы уверены, что это тот самый персонаж?

— Господин Муромцев, ваша правда, — ответил старичок в черной, затертой блузе, поднявшись опять же с заднего ряда, — куклу эту как угодно можно назвать. Сама она выполнена весьма грубо, ручка деревянная, пальцы не разделены даже. Такие куклы только в скоморошьих балаганах и встретишь! А Петрушкой мы ее условно назвали, вы же можете ее назвать как вам угодно, хоть Арлекиной!

В зале раздался смех и старичок сел, вертя головой по сторонам и не понимая, что вызвало смех. Роман снова прошел в центр зала и обратился к старичку:

— Скажите, может такую куклу сделать простой человек, не имеющий необходимых навыков?

— При небольшой сноровке — вполне, — уверенно ответил старый сыщик.

— А кукловоды, что представления дают в балаганах, сами их делают или у кого-то заказывают?

Старичок медленно пригладил редкие седеющие волосы на круглой голове и так же медленно стал отвечать:

— Дело, господин Муромцев, вот в чем — ежели речь идет только о руке кукольной, что во ртах убитых находили, — то такую и гимназист первых классов смастерит, в ней нет ничего сложного. А вот если предположить, что мы имеем дело с деталью от настоящей скоморошьей куклы либо куклы-перчатки, то здесь сноровка нужна.

Старик говорил и при этом водил руками, словно управлял невидимой куклой:

— Суставы у нее, шельмы, на шарнирах специальных двигаются, считай как у людей! Сложно такое выполнить. Однако подсказку вашу мы поняли и попытаемся выяснить, кто такие куклы может изготавливать в городе.

Муромцев улыбнулся и, сев рядом со стариком на свободный стул, сказал:

— Эту версию можно еще больше углубить.

— Это как же? — спросил сыщик.

— Убийца может быть вовсе не скоморохом, но большим любителем подобного зрелища. Необходимо будет узнать, кто из мещан или крестьян часто посещает такие вертепы. Также стоит узнать, кто мог покупать куклы или, напротив, продавать. А мы, в свою очередь, попробуем провести более глубокий психологический анализ и предложить вам иные версии. Но только после того, как основательно ознакомимся с протоколами допросов.

В просторном гостиничном номере, куда градоначальство поселило Муромцева, собрался обновленный отряд «Ловцов черных душ», теперь уже не с отцом Глебом, а с Лилией Ансельм. Роман решил вернуть ей право голоса на время совещания, для которого они, собственно, и собрались. Обрадованный Нестор, не унимаясь, рассказывал ей об их успехах в расследовании, кружа вокруг спиритистки, которая сидела на массивном старом стуле и, словно не замечая Барабанова, отрешенно курила сигарету, вставленную в длинный коричневый мундштук.

— А старик и говорит, мол, любой может такую ручку деревянную выточить, — тараторил Нестор, размахивая руками, — представляете?

Лилия молча выпустила струйку дыма в его сторону и стала смотреть в окно, сохраняя таинственное молчание.

Муромцев, до этого сидевший на широком кожаном диване, наконец, встал и подошел к Лилии.

— Госпожа Ансельм, — сказал он, прервав жестом руки Барабанова, — может быть, вы поделитесь своими соображениями по поводу нашего дела? Вы целый день провели, изучая протоколы допросов и прочие материалы. Есть какие-нибудь конкретные выводы, которые вы сделали на основе логики и, так сказать… хм… ваших парапсихологических способностей?

Девушка вздрогнула, словно выйдя из оцепенения, и посмотрела на Романа. Пепел с сигареты упал ей на юбку, и она неловко стряхнула его, оставив серый след на черной ткани.

— Если вас интересует парапсихологическая сторона моего исследования, то в транс мне войти не удалось. Но, изучая фотокарточки этих несчастных мужчин, я четко смогла увидеть, что у каждого из них есть, — Лилия на секунду задумалась, устремив взгляд к потолку, — есть нить.

— Нить? — переспросил Нестор, — что еще за нить?

— Да, нить — горячая, жаркая нить, красно-лилового цвета!

Барабанов кинулся к столу и принялся рассматривать в который раз фотографии жертв, что-то бормоча под нос. Муромцев с усмешкой смотрел, как Нестор пристально рассматривает фотографии. Наконец, Барабанов отошел от стола, одернул полы пиджака и смущенно сказал, краснея:

— Конечно, я понял, это метафора такая.

Лилия вытащила окурок из мундштука и протянула его Нестору. Тот взял его и некоторое время непонимающе смотрел на девушку. Лилия улыбнулась и сказала:

— Нестор, выкинь его в пепельницу, пожалуйста! — и добавила: — Тебе надо срочно отдохнуть. Ты сколько уже не спишь?

Барабанов смущенно потушил сигарету в медной пепельнице, полной окурков, и, не ответив, уселся на диван. Роман открыл окно и, опершись на подоконник, сказал:

— Никаких связей, к сожалению, найти между жертвами не удалось, Лилия. Все эти люди были из абсолютно разных кругов, разного возраста и достатка, не знакомые между собой. Хотя стоит проверить более тщательно, но для этого парапсихология не требуется.

Нестор вскочил с дивана, встал позади Лилии, словно адвокат на судебном процессе, и взволнованно сказал:

— Роман Мирославович, но это ведь не значит, что Лилия плохо сработала! Ведь у нас тоже с результатами не густо. Я предлагаю взять ее завтра в морг, чтобы она попробовала установить контакт с духами!

Муромцев закатил глаза и тихо проговорил:

— Нам здесь только спиритических сеансов в морге не хватает.

— Прошу вас! Она оденется как медицинская сестра и станет мне ассистировать. Можете не переживать, ведь она окончила курсы сестер милосердия и знает, что к чему! Она мне на самом деле поможет!

— Хорошо, — сдавшись, сказал Муромцев, — есть что-то еще по делу?

— Я довольно долго медитировала на кукольную ручку, — тихо сказала Ансельм, — и она мне о многом сказала.

Муромцев бросил гневный взгляд на Барабанова. Тот вжал голову в плечи и плюхнулся на диван, смотря куда-то в сторону.

— На ручку? — крикнул Роман. — Откуда у вас взялась ручка в этой гостинице?! Она была подшита к делу и лежала в архиве полицейского управления!

Вопрос был адресован Лилии, но Роман смотрел на Барабанова, потирая лоб — боль пронзительно вернулась и в глазах привычно потемнело.

— Роман Мирославович, — начал негромко и виновато оправдываться Нестор, не поднимая глаз, — ручку я верну! Она, наверное, случайно оказалась в папке, которую я принес сюда. Но ведь она дала важные результаты! Все к лучшему!

Роман раздраженно сел на кресло, которое жалобно заскрипело под ним на все лады, и спросил устало:

— И каковы же результаты, позвольте поинтересоваться, этой… как ее… медитации?

Нестор оживился и ответил, закуривая:

— Ручка эта, как показал результат исследования, сделана из дуба и окрашена древесным лаком. Ее происхождение, то бишь какой мастер ее изготовил, мы и будем изучать!

— Это ты из медитации Лилии сделал вывод? — с сарказмом спросил Роман.

Нестор смутился и бросил страдальческий взгляд на Ансельм. Та посмотрела на Муромцева и тихо сказала:

— Мастер этот давно умер, Роман Мирославович. И это очень важно.

Муромцев, закрывшись в кабинете, временно пожалованном полицмейстером под нужды столичных сыщиков, уже долгое время бесплодно перелистывал толстую пачку рапортов, морщась от подступающей мигрени. Подчиненные Цеховского провернули огромную работу, но все было не то. Было во всем этом какое-то огромное упущение, какая-то важная, невидимая им всем деталь, вокруг которой они бродили, словно слепые, ощупывая ее руками, но не решаясь назвать. Сыщик со вздохом отодвинул в сторону документы, достал из внутреннего кармана жестяную коробочку и ак-куратно выложил на вытертое сукно стола маленькую кукольную ручку, рядом с ней еще одну и еще. Было что-то зловещее в этих маленьких деревянных предметах. Муромцев, сдерживая дыхание, словно опасаясь повредить хрупкую улику, медленно вынул из ящика стола массивную лупу в бронзовой оправе и принялся в сотый раз изучать находку, изредка моргая многократно увеличенным глазом.

В дверь кабинета постучали. Муромцев осторожно положил лупу на сукно и пригласил войти. Через порог, шаркая, переступил пожилой сыщик в поношенном сюртуке.

— А-а-а… Денис Трофимович! Рад вас видеть, с чем в этот раз пожаловали?!

Муромцев оживился, предлагая гостю одно из кресел напротив стола. Тот, бормоча слова приветствия, отодвинулся от двери, пропуская в кабинет хмурого старика с седыми вислыми усами, одетого в выгоревшую ситцевую вышиванку. Сыщик с необычной фамилией Спасибо обстоятельно прокашлялся и представил своего спутника:

— Вот, как и обещал. Осип Иванович, самый среди столяров-кукольников опытный, все другие мастера советовали к нему обратиться…

— Советовали! — сварливо перебил его столяр. — И насоветовали! Теперь я городового вижу чаще, чем свою старуху! Сколько ж можно одно и то же по кругу рассказывать? И сегодня что? Снова-здорово — волокут в управление! А працувати кто будет? У меня вторую неделю палисандровый гарнитур стоит недоделанный! Пан с меня шкуру спустить хочет из-за тех советчиков!

Выговорившись, старик еще пару раз недовольно пошевелил усами и уселся в предложенное кресло рядом с сыщиком. Заметив на столе лежащие рядком кукольные ручки, он поежился и машинально перекрестился, шевеля губами.

— Ну что ты, голубчик! Я уж по-всякому тебе втолковать пытался — то был наш сыщик, местный. А Роман Мирославович из самой столицы приехали, по специальному приказу министра, — укоризненно заметил Спасибо. — Потрудись уж еще раз осмотреть и рассказать все, может, что новое тебе на ум и придет.

— Из столицы? — Столяр, недоверчиво прищурившись, оглядел крупную фигуру Муромцева. — Ну чего делать… Делать нечего. Давайте…

Он еще какое-то время вздыхал и охал на разные лады, но все же в итоге взял любезно предложенную сыщиком лупу и, зажмурив глаз, склонился над разложенными на сукне деревянными детальками.

— Ничего нового я не вам не скажу, и не ждите! — пробурчал старик. Он брезгливо поднял со стола детальку, зажав ее между желтоватых толстых ногтей, словно гадкое насекомое, и медленно повертел перед лупой. — Работа, конечно, гарная. Но грубая. Мастерства никакого. Деревенский дурачок свистульку и то аккуратнее вырезает…

— А если бы мастер делал? — вкрадчиво поинтересовался Муромцев. — Вот вы, например, Осип Иванович, лучший в К. мастер. В деревянных куклах лучше всех разбираетесь, как бы вы такую вот ручку для куклы сделали? Чтобы все как положено было?

— Лучший… Ну лучший не лучший, а делал я когда-то неплохие куклы, марионетки. Но грошей на том много не заработаешь, приходится мебелями больше заниматься, а куклы да, было дело… — Мастер, явно польщенный, сменил гнев на милость. — Перво-наперво я бы на этой кукле пальчики сделал бы раздельно, так интереснее выглядит. Ладошка с пальчиками — она из-под рукава видна во время представления, поэтому это деталька важная, тут и постараться стоит. А эти… Эх…

Он с досадой покачал головой и поднес детальку к самому носу Муромцева, указывая ногтем на огрехи изделия:

— Вот, вот и вот. Смотрите сами, ваше высокоблагородие. Тут, где ладошка к руке крепится, нормальный мастер завсегда шарнирчик ставит, и тут в локте. Тогда ручка гнется по-разному и выглядит как живая. А это — просто крючок деревянный. Наверное, в плече шарнир все-таки был, да теперь не понять ничего, отломано как назло в этом месте…

— Что же, весьма занятно, — задумчиво ответил Муромцев, изо всех сил напрягая зрение. — А что вы скажете, давно ли была сделана эта работа?

— Давно? А кто же его знает? На глазок так и не скажешь точно. Хотя лак вроде свежий, царапин нет. Может, пару месяцев назад, а может, даже еще позже. Непонятно.

— Может быть, дерево может подсказать ответ на загадку?

— Дерево? Подсказать? — Столяр выпучил глаза, не понимая вопроса. — Дерево — дуб. Чего же оно, барин, нам подсказать-то может? Какая нам с него польза, окромя желудей?

— Я попробую спросить по-другому, — нахмурился Муромцев. — Может быть, по дереву, из которого изготовлена кукла, можно установить, когда мастер ее вырезал.

— А-а-а… Так бы и говорили, — протянул старик, почесав затылок. — Тут вот какое дело. Кабы мне всего этого Петрушку посмотреть, я бы тогда, может, и сказал бы — что за кукла, да когда сделана, да в какой губернии и даже для какого балагана. Раньше кукол проще делали, без затей, сейчас — больше марионеток со всякими хитростями, шарнирчиками, мелочами разными, по ним мастера узнать можно. А по одной детальке — что я вам скажу? Тем более такую ерундовину кто угодно может сделать, хоть гимназист, хоть дед-ложкорез. Да еще тут лаку столько, что ничего не видать! Петрушку лаком потемнее красят, потому как он лицом маленько бурый должен быть, так по задумке балаганной. Вот и не разглядеть теперь. Видать, что из дуба вырезано, да что с того? Ручки и голову завсегда из дуба делают, чтобы прочнее было, а тело из липы… Может быть, его год назад вырезали, может, и пять лет, а после только лаком покрыли.

— А может быть так, что ее покрывали несколькими слоями лака? — высказал неожиданную догадку Муромцев.

— Хе… Отчего же не может, сейчас посмотрим.

Прежде чем сыщики успели высказать какие-либо возражения, столяр вытащил из голенища шило и осторожным движением ковырнул ручку, вздыбливая лак и стружку. Полученный результат явно удовлетворил старого мастера. Он, увлекшись, перегнулся через стол и снова сунул детальку Муромцеву под нос.

— Хе-хе… А ты востроглазый, пан сыщик! И вправду, слой тут не один. Вот, гляди, тут еще несколько слоев под первым, постарше и даже цвета немного другого. Вот тут, даже отковырять можно!

Денис Трофимович Спасибо, который, как казалось, задремал в кресле, неожиданно громко прокашлялся, возмущенный фамильярностью, и на-летел на столяра, как старая ворона:

— Ты, любезный, поаккуратнее с уликами! На что ты тычешь в лицо? Не обращайте внимания, Роман Мирославович. А ты смотри, вот она, школа столичная! Вот что значит научный подход! Да, наши сыщики на такое внимания не обращали!

— Да, научный подход у нас прежде всего, — согласно покачал головой Муромцев. — Нам бы эти детальки на исследование отдать, чтобы их под микроскопом изучили поподробнее. Денис Трофимович, вы можете поспособствовать?

— Конечно, конечно! — оживленно поерзал в кресле Спасибо. — У нас в университете такие ученые есть! Такие светлые головы! Точно с этим разберутся!

— Ученые, значит?! А мы вам нешто мало ученые? Ишь ты, мелкоскоп! — возмущенно фыркнул столяр, прострелив Спасибо взглядом. Он вынул из кармана лупу-монокль, какие водились обычно у часовщиков и ювелиров, и, ловким движением вставив ее в глаз, склонился над столом, не переставая раздраженно бормотать: — У меня глаз-ватерпас! Ни у одного дохтура в аптеке такой точности нет, как у старого Осипа! Ни один ваш мелкоскоп вам такое не покажет! Та-а-ак… Ясно видать один, два… Хе-хе-хе! А Петрушка-то ваш не молодой уже! Сейчас глянем на других ручках. — Старик взял со стола другую детальку и ловко подковырнул слой лака кончиком шила. — Да, и на этих тоже по дюжине слоев. Видно, из одной партии…

— И как вы думаете, Осип Иванович, сколько лет этой игрушке?

— Ну, если как обычно, то куклу в балагане раз в год новым лаком покрывают. За год и трещинки появляются, царапины, облупляется лак, кукла блеклая становится, а должна яркой быть, радость нести, развлекать глаз. А чаще тоже смысла нет, впустую расходовать только. Тогда выходит, что Петрушке вашему никак не меньше десяти лет. Чуть побольше, может. Только вот…

— Что? — заинтересованно подался к нему сыщик.

— Все в толк не возьму, что он так возился с этим? Зачем это непотребство хранить, да еще столько раз лаком покрывать, дорого выходит же? Нормальный мастер выкинул бы эти негодные детальки и сделал новые, как полагается. Что он тетешкался с ними, если работа вышла грубая? Странно это все, пан сыщик.

Муромцев поблагодарил столяра и Спасибо, пожав обоим руки, и принялся укладывать деревянные детальки обратно в жестяную коробочку. Когда последняя зловещая кукольная ручка легла на место и крышка закрылась, старый мастер облегченно вздохнул. Он испытующе поглядел на столичного сыщика, уже обдумывающего полученную информацию, и негромко спросил:

— И что же это все значит-то, а? Чертовщина же сплошная.

Муромцев посмотрел на мастера долгим серьезным взглядом и сказал:

— Для этого мы здесь. Чтобы разобраться во всем этом.

Всю дорогу по пути к городскому моргу Нестор не умолкал — он на все лады восхищался Лилией, попутно успокаивая ее:

— Дорогая Лилия, вам совсем не стоит переживать по поводу нашего визита в морг, вы выглядите очень натурально!

Лилия, одетая сестрой милосердия, нервно одер-нула белый передник и поправила сползавший плат с красным крестом.

— Вы просто сидите и входите в транс, — продолжал Барабанов, — я прекрасно понимаю, что это для вас стресс, особенно после того, что вам довелось пережить!

— Дорогой мой Нестор, — отозвалась Ансельм, мгновенно вызвав краску на небритом лице молодого человека, — не бойтесь за меня. Свое дело я сделаю. И я вам благодарна.

— Это вам Роман Мирославович посоветовал не говорить со мной? — спросил Нестор. — Что же, понимаю, но вы ведь можете послать мне мысленный сигнал! Я же тоже увлекаюсь парапсихологией. Вот сейчас… я пошлю вам мысленный сигнал!

Лилия с усмешкой посмотрела на Барабанова — тот стоял, крепко зажмурившись, еле слышно что-то шепча. От мысленного усердия на шее надулись жилы.

— Вы услышали? Разобрали? — с надеждой в голосе спросил Нестор, открывая глаза.

— Я все сразу услышала, Нестор. Еще там, в Энске, как только вас увидела.

Барабанов смутился, снова густо покраснел, а затем тут же побледнел. Лилия с интересом наблюдала за метаморфозами на его лице и добавила:

— Но время еще не пришло, вы это сами знаете.

Нестор хотел что-то сказать, но она повернулась и пошла дальше по улице. Он, понурившись, поплелся вслед за девушкой, проклиная себя за свою неловкость.

Наконец они дошли до морга. Снаружи это было ничем не примечательное одноэтажное здание, выкрашенное в желтый цвет. Окна были завешены белой марлей. Внутри было тихо и чисто. В приемной их встретил местный эксперт — пожилой патологоанатом в пенсне и с редкой седой бородкой. Он довольно резво вскочил с табурета, покрытого белой тканью, и принялся трясти Нестору руку со словами:

— Здравствуйте, добро пожаловать в наши владения! Как же, как же, мне уже доложили о вас — все уже готово! Тела я подготовил, копии протоколов там же. Смотрите, так сказать, изучайте!

Он наконец отпустил руку Нестора и обратил внимание на Лилию.

— О, вы с сестричкой? — радостно выпалил он. — Прекрасно! Но если что, то могу дать вам санитаров. У меня весьма толковые ребята, свое дело знают! А то вон сестричка какая хрупкая у вас, еле дышит!

Лилия дернула плечами и посмотрела на Барабанова. Тот состроил на лице подобие улыбки и ответил:

— Ничего, она будет записывать, спасибо. К те-лам я ее не подпущу.

На этом Нестор быстрым шагом направился в сторону анатомического зала. Ансельм, так и не проронив ни слова, последовала за ним.

В большом и светлом зале на нескольких столах лежали тела, накрытые серой тканью. В нос ударил крепкий запах формалина, карболки, спирта и немного сладковатый запах трупного разложения. Лилия поморщилась и прикрыла нос рукой. Нестор подошел к ней и убрал ее руку от лица.

— Не надо, Лилия, — прошептал он, — так быстрее привыкнете. Готовьтесь записывать.

Он указал ей на стол, возле которого стоял круглый табурет на вращающейся ножке. Лилия молча села, положив руки на колени. Нестор надел черный фартук и принялся мыть руки в умывальнике, скребя их специальной щеткой.

— Вы вот что, Лилия, — сказал Барабанов, вытирая руки застиранным, в бурых пятнах, полотенцем, — вы, стало быть, записывайте мои тезисы, но главное, попытайтесь войти в транс и найти что-то на этих телах. Только подумайте, это будет гениальное открытие для всей судебной медицины! Никто еще не использовал медиумов в этих целях!

Ансельм судорожно вздохнула, ничего не ответив. Она взяла из стопки на столе чистый лист бумаги и выжидающе посмотрела на Нестора. Тот замялся и подошел к ближайшему столу. На каждом теле лежала копия протокола осмотра. Барабанов взял бумагу и прочитал:

— Валентин Ничипоренко, сорок три года. Студент первого курса юридического факультета. Что ж, посмотрим, что у нас тут…

Он сдернул покрывавшую тело ткань и принялся осматривать труп, начиная с головы.

— Хм, странно, — проворчал Нестор, снова взглянул в протокол и воскликнул: — Ага, понятно!

Барабанов резко, одним движением, перевернул труп на спину, и голова мертвеца с глухим стуком ударилась о стол, от чего Лилия вздрогнула.

— Убит ударом ножа в спину! — довольно сказал Нестор, не обращая внимания на девушку. — Так, тут все ясно. Кто там дальше?

Нестор переходил от стола к столу, делая быстрые и краткие выводы о причинах смерти жертв:

— Доктор Евдоким Пилипей, шестьдесят лет. Асфиксия в результате механического сдавления дыхательных путей или, проще говоря, его задушили. Далее, художник Роман Никольский, тридцать семь лет.

Нестор некоторое время повозился возле тела и перешел к следующему. Лилия быстро записывала все, что говорил Нестор, скрипя пером по желтой бумаге, время от времени со стуком окуная перо в стеклянную чернильницу.

— И последний, Евген Радевич, пятидесяти лет от роду, — продолжил Нестор, осматривая грудь трупа, — учитель истории. Итак, все убитые — это взрослые мужчины. Валентину нанесли удар со спины, а остальным — в грудь. У каждого из убитых отрезан палец. Причем, стоит отметить, здесь есть занимательная деталь — у каждой жертвы палец разный! У Романа это указательный, у Валентина — средний, у Евдокима — безымянный и, наконец, у Евгена — мизинец…

Нестор наложил на глубокий порез в груди несчастного учителя стальной ранорасширитель и, вооружившись огромной лупой, засунул в рану пальцы, внимательно всматриваясь внутрь.

— Да, — сказал он, подняв с пола упавший протокол осмотра, — все причины смерти установлены правильно. Они тут довольно грамотные, не лаптями щи хлебают! Так что я предлагаю, чтобы не было у нас с ними никаких конфликтов, просто написать в своих протоколах, что все установленные сведения я подтверждаю. Вы слышите, Лилия?

Нестор обернулся и посмотрел на девушку — медиум сидела неподвижно, опустив руки, и полуприкрытыми глазами смотрела на обнаженные трупы.

— Вместе! Как на фотографической карточке, — прошептала она.

Не желая отвлекать девушку, Барабанов на цыпочках вернулся к столу и снова погрузился в работу, бормоча себе под нос:

— Пальцы ампутированы, скорее всего, одним и тем же предметом, края раны рваные, неровные. В протоколе они записали клещи или топор, что вполне может быть. Правда, согласно результатам осмотра мест происшествий, никаких следов от ударов топором не нашлось. Так что это, могу предположить, скорее плотницкие клещи или что-то вроде них. Да, вот, тут хорошо видно, что кость размозжена.

Нестор перешел к другому телу, бросил взгляд на оцепеневшую Лилию и продолжил говорить вполголоса:

— Так, плотник укладывается в нашу версию с куклами — плотники, столяры, деревянных дел мастера и прочее. Однако в этом ряду пока совсем лишней выглядит сама кукла. Убийца же положил в рот убитому не просто деревяшку, а именно куклу, точнее, ее определенную деталь — руку. То есть, — Нестор вытер пот со лба рукавом, — было бы логично предположить, что убийца использует всего одну-единственную куклу — одному в рот кладет руку, другому — ногу, а третьему — скажем, голову. Так и на Петрушках можно сэкономить. Но здесь другой случай, фигурирует только рука, причем всегда правая, у левой руки шарнир в другом месте. Таким образом, мы приходим к выводу, что наш петрушечник для каждой жертвы использует по одному Петрушке, кладя в рот исключительно правую руку куклы. И это не может быть простым совпадением, для него этот ритуал почему-то важен. Ни одной жертве он не стал класть в рот левую ручку.

Барабанов медленно ходил между столами с телами, продолжая рассуждать, уже не смотря на Ансельм:

— Да, а вот палец у жертв ампутирован, наоборот, на левой руке и у каждого свой, особенный. И опять же, это не совпадение. Например, если взять средний палец, то возни с ним куда больше, но убийца отхватил именного его, а не, скажем, большой. Следовательно, это для него имело какое-то особое значение. Почему?

Этот вопрос Нестор задал уже Лилии. Он обернулся и замер — на лице медиума блуждала странная улыбка, и Барабанов понял, что она в трансе. Он сделал несколько шагов к ней, но Лилия вдруг встала и медленно, словно во сне, принялась вальсировать возле стола, держа руки на весу, будто обнимая невидимого партнера. Нестор замер и испуганно следил за жутким танцем. Она тем временем начала ускоряться, затем закружилась и, ударившись о край стола, упала на колени, прижав руки к губам. Лилия несколько раз повторила этот странный жест и наконец, обмякнув, стала валиться в изнеможении на холодный кафельный пол. Нестор едва успел подхватить девушку и помог ей сесть на стул. Белая косынка на ее голове сбилась набок, руки дрожали, а в глазах застыли слезы.

Услышав шум, в дверь вошел патологоанатом. Он пристально посмотрел на Ансельм и сказал, улыбнувшись:

— Ну, а вы говорили, она опытная! Молоденькая еще, рано ей на такое смотреть. Сейчас нашатыря дам.

— Не надо, — слабым голосом сказала Лилия, — мне уже лучше.

Эксперт посмотрел на Лилию — та действительно уже сидела ровно и улыбалась так, как не стала бы улыбаться какая-нибудь дамочка, что лишилась чувств при виде покойника.

— Я все же схожу, — сказал старик.

Она посмотрела на Нестора и сказала, проводя взглядом патологоанатома:

— Я была там, дорогой Нестор. Но уже ничего не помню. Сразу все смывается как волной, когда переходишь. Надеюсь, вы со стороны что-то увидели, и очень надеюсь, что вы что-нибудь из этого поняли.

Нестор тем временем стащил перчатки и бросил их в таз на полу.

— Хм, — проговорил он, запуская руки в лохматую шевелюру, — видеть-то я видел, но вот не очень понял. Да и ваш странный жест можно трактовать по-разному.

Эксперт вернулся, держа в руке пузырек с нашатырным спиртом, улыбка не сходила с его лица.

— Вы не переживайте, — сказал он, — дорогая моя. Уж такое у нас дело — здесь и мужчины взрослые без сознания падают, бывает. И рвет даже некоторых. Я сам, когда учился, пару раз испытывал такое помутнение. Все с опытом приходит, это дело привычки. Нынче-то мы на секционном столе запросто с санитарами и выпиваем, и закусываем. И я вам скажу, это не ради бравады какой-то, а просто чтобы в другой зал не бегать.

Выдав эту тираду, он подошел к ближайшему столу, демонстративно сдвинул ногу вскрытого трупа и стал изображать, как они тут закусывают с санитарами, поднося ко рту руку. Делал он это очень натурально, изображая, как что-то кусает и тщательно пережевывает, закусывая разбавленный медицинский спирт.

Барабанов с удивлением смотрел на манипуляции старого эксперта, а затем подпрыгнул, словно ошпаренный, и бросился к одному из трупов. Он схватил изуродованную кисть, поднял ее вверх и принялся трясти ей, показывая Лилии и испуганному доктору.

— Ну, конечно же, — закричал Нестор, — это был не топор! И не клещами пальцы ампутированы! Их откусили зубами!

В сопровождении двух сыщиков из главного городского полицейского управления, отряженных Цеховским, Муромцев направлялся, чтобы наконец познакомиться с главным и самым загадочным участником этого дела, свидетелем, а возможно, и обвиняемым — самим мистером Панчем, Пульчинеллой, Полишинелем или, по-русски, Петрушкой. В центре города уже несколько дней стояла большая ярмарка, и, помимо торговых рядов, плясок, музыки, ряженых и жуликов всех мастей, там можно было найти и старейший в городе кукольный балаган. Там Муромцев и рассчитывал встретить носатого скандалиста в красном колпаке.

— И что, в К. народ все еще ходит на ярмарки? Неужели уличный балаган еще кому-то интересен? — поинтересовался он у одного из хмурых сыщиков, явно недовольных перспективой провести воскресный день в шумной сутолоке. Тот почесал затылок, сплюнул табачную крошку на мостовую, откашлялся и ответил:

— Вы не думайте, Роман Мирославович, что мы тут в губернии лаптем щи хлебаем, город у нас культурный, даже весьма. Народ все больше по театрам, по операм! Билетов не сыскать! Да хоть бы на галерку если достать удается, и то хорошо…

— Да, народные вкусы здорово поменялись, — согласился со вздохом второй сыщик по фамилии Поплавский. — Ярмарочный балаган, каким мы его знаем с детства, увы, доживает свои последние деньки. Но нынче ярмарка большая, и если вы хотите увидеть представление петрушечника — мы непременно найдем его там. Вот уже и пришли. Вон, видите, слева от спуска, там, где кончается улица?

Издалека действительно доносились уханье му-зыки, гомон и крики торговок, а праздничная толпа наполняла уже подходы к ярмарке. Сыщики, навострив уши и внимательно глядя вокруг, ловко продвигались среди праздной публики и вскоре вывели столичного гостя в дальний угол площади, откуда доносилось глухое посвистывание шарманки. Там, перед импровизированным дощатым балаганом, толпились зрители с задранными вверх головами. Подростки, семейные люди с детьми и просто зеваки дружно внимали громоподобному хриплому басу, отвечая свистом, улюлюканьем и взрывами хохота.

Поплавский сделал знак напарнику, и тот, вооружившись кулечком гарбузовых семечек, занял наблюдательную позицию у входа в балаган. Сам же, ловко раздвигая толпу, провел Муромцева прямо в первый ряд, откуда было видно лучше всего.

Обладателем оглушительного баса оказался солидных размеров мужчина с огромными, жесткими, как стальная дратва, черными усами. Он грозно хмурил брови, топорщил усы и зазывал зрителей, размахивая пачкой билетиков:

— Ну, ребята, налетайте, мои билеты раскупайте! Вам билеты на цыгарки сгодятся, а у меня в кармане гроши зашевелятся. Все билеты участвуют в лотерее, разыгрывается воловий хвост да два филея! Еще разыгрывается китайский фарфор, был выкинут во двор — чайник без дна, только ручка одна, а я подобрал, да так разумею, что можно и фарфор разыграть в лотерею!

На вопрос Муромцева о шумном толстяке Поплавский только отмахнулся:

— Это дядя Яша, фрукт нам известный. Он уже не первый год тут «дедом» работает, то есть зазывалой в балагане. Это целое отдельное искусство, а дядя Яша в своем деле большой мастер.

Дядя Яша был действительно хорош. Его внешность, в другом случае показавшаяся бы комичной, здесь идеально вписывалась в амплуа. Он был еще не стар, но благодаря толщине, косматым бровям и громовому оглушительному голосу выглядел невероятно внушительно и солидно. Кроме того, Яша был отменным комедиантом. Публика слушала его, разинув рты или покатываясь от хохота, особенно дядю Яшу обожали дети. Стоило ему только, изогнув бровь, посмотреть своим самым грозным взглядом на маленьких баловников, как мальчишки и девчонки с визгом и смехом прятались за спины своих родителей в приступе того сладкого и веселого полупритворного ужаса, на который люди способны только в детстве.

Даже если Яше случалось раздухариться и его шутки становились чересчур развязными, то и тут публика принимала благосклонно все насмешки и издевательства. Обаяние дяди Яши было таковым, что даже самые грубые прибаутки выходили у него смешными, а самая вульгарная клоунада вместо стыда вызывала хохот.

— Эй вы, сестрички, собирайте тряпички, и вы, пустые головы, пожалте сюды! — басил он со своего скрипучего балкончика, ловко меняя билетики на монеты, а люди с улыбками выстраивались в очередь.

Однако бывало так, что не у всех хватало терпения на Яшины шутки. Однажды зазывала приволок в балаган смешное чучело на палке и размахивал им перед толпой с криком:

— Эй, сторонись, назем, — Губернатора везем!

А на следующий день в балаган пришел городовой, и Яшу на неделю посадили в «холодную», чтобы подумал над своими прибаутками. Но, освободившись, дядя Яша лишь принялся острить еще развязней.

Но вот зазывала исчез со своего балкончика, последние взрывы хохота затихли, и выцветший занавес балагана со скрипом раздвинулся, открывая зрителям полосатую ситцевую ширму и задник с аляписто намалеванным городом. Зрители замерли, открыв в ожидании рты, старый шарманщик наконец проснулся, и балаган огласился звуками шарманки, хрипло выводившей «Прелестную Катерину». Внезапно из-за ширмы раздались пронзительный дребезжащий смех, неразборчивые, но крайне лихие возгласы, и над ситцевой загородкой высунулась носатая кукла в красной рубахе, полосатых шароварах и лаковых сапожках. Огромную голову украшал красный дурацкий колпак. Кукла обвела зрителей жутковатыми нарисованными глазами и неожиданно заговорила пронзительной дребезжащей скороговоркой, визжащим нечеловеческим писком, кланяясь и подпрыгивая:

— Здравствуйте, господа! Я пришел… Я, Петрушка-мусье, пришел повеселить вас всех: больших и малых, молодых и старых! Я Петрушка, Петрушка, веселый мальчуган! Без меры вино пью, всегда весел и пою: Траля-ля! Траля-ля-ля-ля!..

Петрушка выхватил из-за барьера игрушечную бутылку и залихватски опрокинул ее в улыбающийся рот. После этого он вальяжно присел, закинув сапоги на барьер, и, постучав по ширме деревянной ручкой, недовольно прогундосил:

— Шарманщик! Ты что там, пьян с утра? Крути-ка музыку!

Шарманщик встрепенулся, поправляя усы, и вновь заиграла нехитрая мелодия, а Петрушка принялся паясничать и отплясывать, выкидывая коленца. Интермедию прервало появление чернявой куклы цыгана с кнутом за поясом. Цыган поклонился и заговорил густым басом:

— Здравствуй, Петрушка-мусье!

Петрушка в ответ заносчиво скрестил руки на груди:

— Здравствуй, здравствуй, фараоново отродье! Что тебе надобно, говори скорее, а то у меня недолго, враз надаю по шее!

— Петрушка-мусье, мне на ярмарке сказали, что тебе лошадь нужна.

— А, лошадь?! Нужна, нужна, нужна… А хороша ли лошадь? — с видом знатока поинтересовался Петрушка.

— Очень: под гору — бежит-скачет, а на гору ползет-плачет. А если в грязь упадет — сам тащи, как знаешь.

— Ха-ха-ха, ну тогда о цене сговоримся! — Кукла закатилась своим пронзительным дребезжащим смехом. — Поди-ка приведи!

Петрушка заговорщицким шепотом обратился к шарманщику:

— Что скажешь, старик, сколько давать за лошадь?

— Больше десяти целковых никак не давай! — помотал головой музыкант.

Тем временем цыган вернулся вместе с деревянной лошадкой.

— Ну и лошадка!.. Ай, ай, ай!.. Сколько тебе за нее? — покачал головой Петрушка.

— Немного, всего сто рублей.

— Дороговато… — угрожающе пропищал Петрушка и скрылся за ширмой, чтобы через секунду появиться вновь с огромной дубиной в руках. — Получи-ка лучше взамен палку-кучерявку да дубинку-горбинку и по шее тебе и в спинку!

Проказник в колпаке принялся под хохот зрителей охаживать цыгана дубинкой по голове. Покончив с цыганом, Петрушка обратил внимание на лошадь. Он прыгал вокруг и пытался взобраться на нее так и сяк, но всякий раз получал удары копытом и отлетал с потешными криками и бранью. Публика заливалась смехом и подзуживала героя. Наконец лошадь взбрыкнула и убежала, а Петрушка полетел за ширму и причитал оттуда о безвременной кончине добра-молодца, то есть себя.

Причитания прервало появление куклы-доктора в огромных очках. Муромцев невольно напрягся и вытянул шею. Доктор был одной из жертв убийцы-петрушечника. Сыщик инстинктивно оглядел толпу, но ничего странного не обнаружил. Тем временем на сцене кукольный доктор осматривал кривляющегося Петрушку.

— Тут болит?

— Чуть пониже!

— Тут?

— Чуть повыше!

— То пониже, то повыше! Встань да покажи!

Доктор в раздражении приподнял вертлявого пациента за ухо. Петрушка в ответ вскочил и шарахнул доктора по носу так, что у того очки съехали набок.

— Благодарю! Я, кажется, совершенно здоров!

— Тогда плати за лечение!

— Наше почтение! За что?

— Известно, за лечение!

— Хорошо! Сейчас, только за платой схожу! — Петрушка, зловеще потирая деревянные ручки, скрылся за ширмой и вновь появился с дубинкой. — Я бесплатно не лечусь, с тобою, Доктор, расплачусь!

Дубинка поднималась и опускалась под аккомпанемент визгливых криков и брани, пока кукольный доктор не повалился на барьер. На шум явился квартальный офицер с усами из конского волоса, подул в свисток и противным дискантом предъявил Петрушке обвинение в убийстве доктора. Последовали долгие препирательства, в которых герой, на радость толпе, гнусаво высмеивал и передразнивал недалекого «фатального фицера», а когда тот попытался отвести преступника в «холодную», Петрушка вытащил любимую дубинку, и полицейский был отлуплен под одобрительные крики зрителей.

Муромцев обернулся на Поплавского, надеясь увидеть его реакцию на подобное проявление кукольного вольнодумства, но тот наблюдал за виденным уже не раз представлением с непроницаемой скукой. Публика же пребывала в полном восторге, злодеяния, чинимые кукольным негодяем, вызывали у них лишь горячую поддержку и взрывы хохота. Петербургский сыщик внезапно почувствовал себя неуютно. Неужели ему одному происходящее на сцене кажется чем-то неприятным и зловещим? От криков, шума и пронзительного смеха куклы у Муромцева разболелась голова.

В это время торжествующий победу над соперниками Петрушка допекал вислоусого шарманщика новой причудой:

— Я задумал, старик, жениться. Что за жизнь холостого, все тебя обижают! А вот когда женюсь, приданое возьму… Ой, ой, ой, как заживу!

— И на ком же ты задумал жениться? — удивился музыкант.

— Ясно на ком — на дочке полицмейстера Цеховского! — важно ответил Петрушка под взрыв хохота в толпе.

— А приданого много берешь? — почесал голову шарманщик.

— У-у-у! Больше, чем сам стою!

Петрушка куражился и врал как мог, не замечая, как из-за ширмы приближалась собранная в комочек мохнатая фигурка, пока она не толкнула его под зад. Тот подпрыгнул от неожиданности и принялся прыгать вокруг новой игрушки.

— Что это, что это, старик?!

— Это барашек! — странным тоном ответил ему музыкант, отворачиваясь в сторону.

Петрушка в полном восторге принялся гладить мохнатое животное, приговаривая ласковые слова. Потом вдруг запрыгнул ему на спину, сделал, улюлюкая, несколько кругов вдоль барьера, когда рогатый комочек неожиданно скинул его, распрямляясь, и встал во весь рост. Это был не барашек. Это был черт собственной персоной. Кукла была изготовлена с пугающим мастерством — черт был вдвое больше остальных героев представления, поросший черными волосами, с крючковатым носом и длинным кумачовым языком, вырывающимся из зубастой пасти. Муромцев рассеянным жестом потер внезапно занывший висок.

Черт поддел Петрушку рогами и принялся терзать его, подбрасывая высоко в воздух. Руки и ноги куклы беспомощно болтались, Петрушка издавал пронзительные предсмертные вопли, пока черт не утащил его вниз сквозь картонные языки, символизирующие преисподнюю. Из-за ширмы раздался последний затихающий крик, и наступили несколько секунд жуткой тишины.

Но затем снова весело засвистела шарманка, а Яша, со своими прибаутками, пошел вдоль зрителей, собирая в шляпу деньги на водку для петрушечников и старого музыканта. Муромцев машинально кинул монетку и встал, растерянно озираясь. Поплавский подхватил его под локоть и ловко вывел через всю суматоху, прямо за сцену балагана.

За ситцевой ширмой, устало вытянув ноги, сидел на табурете тощий долговязый бородач и пил сбитень из дымящейся глиняной кружки.

— Добридень, дядя Миша! — приветливо подмигнул бородачу Поплавский. — Как ваше здравие? Вот, гляди, пан специальный сыщик из Петербурга приехал к нам. Поговорить с тобой хочет. Если нет у тебя срочных дел, конечно.

— Муромцев Роман Мирославович, — отрекомендовался сыщик. — Я хотел бы задать вам несколько вопросов по делу, которое мы сейчас расследуем. Оно связано с вашими э-э-э… представлениями. С Петрушкой.

— Вот как! Пан сыщик Петрушкой интересуется! — оживился дядя Миша. — И как вам наше представление?

— Весьма занятно и развлекательно. Признаюсь, таких ярких эмоций у публики я не видел ни в одном петербургском театре. И куклы… Вроде простые, но такие живые выходят, как настоящие. Скажите, а как вы так ловко меняете голос?

Петрушечник усмехнулся, отставил в сторону кружку и продемонстрировал гостю маленькую деревянную свистульку, напоминающую утиный манок, и ловко сунул ее за щеку, прижав языком к нёбу.

— А это, пан-сыщик, называется «пищик», из осиновой коры, для потехи детворы!

Зазвучал знакомый дребезжащий голос Петрушки. Дядя Миша сплюнул пищик в кулак и продолжил своим обычным голосом:

— Это и был весь вопрос?

Муромцев отрицательно покачал головой. Он извлек из кармана жестяную коробочку и открыл ее, демонстрируя кукольные ручки. Петрушечник осторожно взял одну, повертел перед носом.

— Старая работа… И не нашенская. Наши мастера таких не делают. Кукла эта на веревочках была — марионетка значит. Наши все больше перчаточных кукол делают, которые на руку надеваются. Как у меня. Вот смотрите сами.

Он выдвинул из-под табурета ящик, в котором лежали арапы в парчовых халатах, красавицы в тюлевых платьях, косматый черт и сверху сам Петрушка.

— У моего, вот, глядите, ручки долбленые, а это у вас совсем другое.

— Так кто же мог такие куклы делать? — нахмурился Муромцев.

— Так у нас обычно сами петрушечники и делают, невелика затея. Марионетка, оно, конечно, посложней будет, но все же не корабль построить — справиться можно.

— Может, вы помните кого-то, кто мог выступать с такими марионетками?

— С немецкими-то? Да не припомню я… Надобно старика спросить. Эй, Павло!

Дядя Миша подозвал шарманщика и передал ему вопрос Муромцева. После этого оба артиста долго думали, накручивая усы на пальцы и вспоминая былое, пока шарманщик наконец не изрек:

— Знавал я одного человека, у которого были похожие марионетки… Давно дело было, лет двадцать назад, а то уж и больше. Был я на большой ярмарке в Л., на границе с Царством Польским. Туда много кукольников съезжалось, все с неметчины больше. Так вот, выступал там один старик с подмастерьем, сам он не то в Вене жил, не то в Париже. И так он лихо с этими марионетками управлялся! Как живые они у него были. Много кукол привозил, штук так пятьдесят, всяких разных: и арапы, и собачки, и драконы, и рыцари. А вместо шарманки у него был, необычное дело, — мальчик-скрипач. Подмастерье его. Да сколько лет уж тому мальчонке… Да лет тридцать уж поди. Небось давно сам уже с куклами ходит… Чаво?..

Старик не понял, чего так встрепенулись сыщики. Муромцев и Поплавский обменялись взглядами и, поблагодарив артистов, поспешили в управление.

В маленьком трактире, куда зашли столичные «Ловцы черных душ», было шумно, накурено и не очень чисто — усатый половой, одетый в аляповатую национальную одежду не по размеру, лениво бродил между столиками и елозил по истертому паркетному полу тряпкой, намотанной на швабру. Подойдя к столику, за которым сидели сыщики, он остановился и принялся рассматривать Ансельм.

Лилия же не смутилась и бросила на него такой взгляд, от которого даже Нестор стушевался, застучав пальцами по столу.

— Милейший, — раздраженно выпалил он половому, — вам что-то нужно?

Тот лишь хмыкнул, перехватил швабру посередине и, ничего не ответив, удалился. Барабанов проводил его гневным взглядом и продолжил тираду, посвященную тому, как он и Лилия посетили морг.

— Понимаете, Роман Мирославович, как толь-ко госпожа Ансельм, — Нестор кивнул на Лилию, — показала эти жесты в своем трансе, у меня вот сразу все состыковалось! Стоит на коленях и так, словно ко рту прижала что-то, чавкает. Словно пелена с глаз спала! Я снова посмотрел на травматическую ампутацию пальцев и понял — их откусили! Зубами! Все сходится, раны идентичны!

Муромцев достал из портсигара папиросу и закурил от предложенной Нестором спички.

— Я слушаю, слушаю, — сказал Роман, жуя бумажную гильзу папиросы, — продолжайте.

— Так вот, — возбужденно зашептал Нестор, оглядываясь по сторонам, — пока не могу сказать, есть ли тут связь. Вот если взять ручку Петрушки: ладошка там сплошная, можно сказать, монолитная. Но если внимательно присмотреться, то можно разглядеть бороздки, разделяющие ладонь на условные пальцы, коих ровно четыре штуки. Большой отдельно от трех остальных. Из этого можно допустить такую версию, — Нестор покраснел и мельком посмотрел на Лилию, — если вы уже не догадались. Может быть, наш петрушечник откусывал лишний, по его мнению, палец? Ну, чтобы жертва, таким образом, превратилась в куклу или, скажем, стала похожа на нее. А для того, чтобы волшебный ритуал завершился, он засовывал кукольную ручку в рот жертвы.

Нестор снова посмотрел на Ансельм, словно ища ее поддержки. Но Лилия тихим, безжизненным голосом лишь сказала, глядя в сторону улицы:

— Правда, Нестор, непонятно, почему каждый раз убийца откусывал разные пальцы. Кукольные ручки-то все одинаковые.

— Дорогая моя Лилия, — Нестор словно ждал ее слов о разных пальцах, — я останусь при своем мнении! Ответ простой — так убийца считает жертвы! Ну, как по пальцам считают!

Барабанов вытянул над столом руки, растопырил длинные пальцы и принялся считать, загибая их, начиная с мизинца:

— Первый, второй, третий… видите, все сходится. У первой жертвы отсутствует мизинец, а не средний палец, например. Потому что именно с него начали.

Муромцев допил кофе, покривился и, промокнув губы салфеткой, спросил с интересом:

— И что же из всего этого следует?

— Роман Мирославович, — улыбнулся Нестор, разведя руки в стороны, — не надо быть семи пядей во лбу, чтобы не заметить болезненную зацикленность нашего кукольника на нескольких факторах. Во-первых, это сам палец. Его нет на кукольной ручке. А если точнее, то там вообще нет пальцев как таковых. Возможно, эта странная алогичность и привела его к срыву. То есть сам факт, что пальцев нет или они срослись. Такое, знаете, врожденное или приобретенное уродство.

Нестор встал из-за стола и продолжил, польщенный вниманием шефа:

— Что можно сделать с куклой? Конечно, управлять ею! Кукла — не человек, она слушается только тебя, своего хозяина! Ты можешь по своей прихоти разделить ей пальцы. Или просто откусить лишний. Это, в понимании нашего убийцы, и дает ему невероятную власть над окружающей действительностью! Отсюда я делаю такое предположение касательно его портрета: преступник — взрослый мужчина, лет сорока. В юности, возможно, был помощником либо у кукольного мастера, либо у кукловода. Вероятно, он пережил какое-то насилие или травму, связанную с его наставником. И еще я могу, опять же, предположить, что у наставника не было одного пальца либо пальцы были сросшиеся. А может быть, и лишний палец был, такое тоже встречается, хотя и редко. И у убийцы появилось навязчивое желание откусить этот ненужный, по его мнению, палец.

Нестор вдруг заметил, что Лилия, не отрываясь, смотрит на него. Став пунцовым, он закончил речь:

— Ну, а еще можно допустить, что это все было частью какой-то кукольной антрепризы или местью за жестокие наказания. Но для воплощения этих желаний у него не хватило ни силы, ни испорченности. Но когда мальчик вырос, то решился воплотить несбывшиеся желания, встав на путь убийства.

Лилия захлопала в ладоши и улыбнулась. Барабанов, красный как вареный рак, поклонился и вернулся за стол. Муромцев тоже улыбнулся и сказал:

— Есть еще, Нестор, кое-какие дополнения, которые нам удалось установить.

— Какие же? — с интересом спросил Барабанов.

— В этой губернии распространены куклы-перчатки, и ручки у них сделаны иначе. А вот марионетки, у которых руки двигаются на шарнирах, водятся в западной части губернии, поближе к Европе. Такие куклы принято относить к европейской школе, французской или итальянской. Собственно, раннее название Петрушки — Рататуй, как у его французского родственника. Дорогой Нестор, я предлагаю вам посетить Л-скую ярмарку. Она сейчас как раз в самом разгаре, там вы сможете поближе познакомиться и пообщаться с местными кукловодами.

— А Лилия? — растерянно спросил Барабанов.

— Мы с госпожой Ансельм совершим не менее важную вылазку, — загадочно ответил Роман и снова улыбнулся.

Сумерки тихо накрывали город, смывая яркие краски дня серой дымкой. По пыльной улице, сторонясь извозчиков, шли Муромцев и Лилия. Девушка держалась на расстоянии от шефа, внимательно слушая его рассуждения.

— Понимаете, Лилия, — говорил Роман Милославович, разминая пальцами незажженную папиросу, — нам необходимо нарисовать, так сказать, полную картину происходящего. А для этого требуется сделать экскурс в прошлое, и тогда наверняка мы найдем недостающие кусочки мозаики.

— Но вы ведь уже пообщались с местными полицейскими, — заметила Лилия, — разве этого не достаточно? Или это ничего не дало?

— И да и нет, — ответил Муромцев, — но я имею в виду события, случившиеся лет двадцать назад. Таких старых полицейских я не встречал. Но мне подсказали, что есть в городе один кабачок, где эти старики, бывшие сыщики на пансионе, бывают. Мы сейчас как раз туда направляемся.

— И вы думаете, они вам все вот так и расскажут? — с сомнением спросила Лилия.

— Не думаю. Поэтому вы и идете со мной — красивых молодых девушек они видят редко, и я уверен, что старики не откажут вам в общении.

Лилия улыбнулась:

— Вы хотите использовать мою внешность как оружие?

— О, женская красота — это страшное оружие, поверьте, — ответил Роман Мирославович и смутился. — Кроме того, я думаю, что ваши способности помогут понять, в какую сторону вести разговор и какие именно вопросы следует задавать. Однако мы пришли.

Они остановились перед небольшим зданием, стены которого были выкрашены в грязно-желтый цвет. Краска кое-где облупилась, обнажив глиняную штукатурку с деревянной дранкой. За грязными окнами было темно. Над покосившимися деревянными дверями висела кривая вывеска «Пивная “Под орлом”», на которой черной краской был изображен двуглавый орел-могильник.

Внутри, несмотря на довольно большое количество посетителей, было тихо. С первого взгляда становилось очевидно, что это заведение выбивалось из ряда таких же питейных заведений города — пьяных драк тут не заводили, никто не валялся под лавками, не играл на балалайке или гармошке. Контингент тут был тихий и спокойный, завсегдатаи даже походили друг на друга: все пожилого возраста степенные мужчины, медленно вкушающие горькое пиво и ведущие неторопливые беседы в клубах табачного дыма. Кабатчик, который ничем не отличался от своих клиентов, стоял за полированной стойкой и протирал зеленоватые стаканы белым полотенцем.

Дверь со скрипом открылась, и в пивную вошли Роман с Лилией. В носы им сразу ударила смесь запахов кислого пива, табака и сапожного гуталина. Все разговоры мгновенно смолкли, и на вошедших сквозь сизый туман устремились несколько пар слезящихся красных глаз. Муромцев прошел через весь зал в самый дальний угол и сел за свободный стол, Лилия проследовала за ним. К ним не спеша подошел половой — такой же старый, как и посетители пивной. Он прочистил горло, подал свое щуплое тело вперед и хрипло спросил, шевеля длинными седыми усами:

— Чего изволите?

— Мне Денис Трофимович давеча рассказывал, — начал Роман, — что у вас лучшая сливовая настойка в городе. Принесите пару, будьте любезны.

— Слушаюсь. — Старик кивнул и ушел, прихрамывая на левую ногу.

Посетители, сохраняя гробовую тишину, беззастенчиво рассматривали необычную пару за столиком в углу. Роман Мирославович, в свою очередь, тоже изучал трактирных завсегдатаев. Наконец он встал и опустился за соседний стол, за которым в одиночестве сидел сгорбленный старик в старом форменном кителе. Тот сжимал в руках наполовину порожнюю пивную кружку и, не отрываясь, смотрел на Ансельм. Лилия последовала за Муромцевым, сама отодвинула стул и села рядом со стариком. Тот вздрогнул и, поставив кружку на стол, раздраженно спросил Муромцева:

— Что вам угодно, пан ревизор? Нам с вами не о чем разговаривать! Наш город хоть и не Питер, но весьма дружный и иуд вы здесь не найдете!

По пивной прокатился одобрительный ропот, который тут же стих, так как Лилия, к всеобщему удивлению, положила руку на морщинистую кисть старика и низким, певучим голосом вкрадчиво, но довольно громко сказала:

— Ну что вы! Мы вовсе не хотим вас спрашивать про ваших товарищей! Только про убийц.

Старик попытался убрать руку, но она словно приросла к столу, накрытая миниатюрной ручкой Лилии.

— Ведьма! — прошептал в ужасе старик. — Чур меня, чур! Господи Иисусе, а я, старый пень, не верил, что с Питера ведьму притащили столичные сыщики!

Роман Мирославович посмотрел на Лилию — девушка улыбалась какой-то неестественной, жуткой улыбкой, и ему тоже стало не по себе.

— Тсс, тише, — шептала тем временем Лиля старику, поглаживая его руку, — это будет наш с вами маленький секрет, про ведьму. Хорошо? Вам нужно лишь вспомнить убийства, что были лет тридцать назад. Слушайте внимательно: ярмарки, куклы, балаганы. Что вы помните?

Старик помедлил, смотря Лилии прямо в глаза, и тихо ответил:

— Нет, ничего такого не было, не припоминаю. Ярмарка, оно да, конечно. Воров там ловили, конокрадов. А куклы… какие еще куклы?

— Среди ваших подследственных был четырехпалый? Или шестипалый? — продолжала Ансельм. — Старое дело, давнишнее, лет двадцать назад. Может, кукловод ярмарочный? Или что-то с пальцами связанное было? Отрубили или откусили в драке?

Старик наконец освободил руку и принялся нервно теребить длинный ус, покачивая головой.

— Нет, ничего не помню, — ответил он, оглядывая трактир.

Бывшие сыщики, которые прекрасно все слышали, тоже пожимали плечами.

— Однако, — сказал он вдруг, — лет тринадцать назад был один случай в местечке Х.

— Что именно? — спросил уже Муромцев, доставая блокнот и карандаш.

— Мишка Грек на ярманке в секу два пальца проиграл Игнату Музыканту. Там же топором их себе и оттяпал. Правда, потом они повздорили и Мишка этим топором Игнату череп раскроил.

Роман Мирославович все записал, выпил принесенную рюмку сливовой и бросил взгляд на Лилию, дав ей понять, что эта давняя драка уголовников им вряд ли поможет. Она собралась что-то еще спросить старика, но тут подал голос другой ветеран:

— Да при чем тут Грек? Понятно же, что душегубов они ищут! О, Евсей Никитич! — Сыщик посмотрел в другой угол трактира. — Неужто он чего вспомнил?

Между столиками медленно ехала коляска, в ко-торой сидел дряхлый старик. Катил ее такой же древний помощник. Он поддерживал инвалида, который как-то странно валился вбок, словно хотел опрокинуться на пол вместе с коляской. Лицо его было перекошено, а из приоткрытого рта тянулась ниткой слюна.

Старик потряс рукой и что-то нечленораздельно промычал. Помощник промокнул салфеткой стариковский рот, положил на стол черную грифельную доску и всунул ему в узловатые артритные пальцы кусок мела. Евсей Никитич трясущейся рукой принялся выводить на доске крупные буквы. Закончив писать, он уронил мел на пол и выразительно посмотрел на Муромцева.

Роман прочитал всего одно слово: «ЛЮДОЖОР».

— Людожор? — спросил он. — Что это значит?

По трактиру пробежал гул, а лица посетителей вмиг помрачнели.

— Черное дело было, страшное, — отозвался один старик, прикуривая папиросу от керосиновой лампы.

— Подробности можете рассказать? — спросил Муромцев, снова беря в руки карандаш.

— Жуть там была, а не подробности, — ответил старик, выпуская дым под закопченный потолок, — но извольте. В одном захолустном шахтерском городке Д. был один горный инженер, стало быть. Так вот, он зъихал з глузду, как у нас говорят, и во время пьянки в их домике инженерском всех своих молодых напарников-инженеров зарезал.

— И что с того? — спросил Роман, перестав писать.

— Да вы дальше слушайте, пане ревизоре! Мало того что зарезал — он их, как свиней, разделал, зажарил и съел! Всех сожрал! Через неделю, когда их нашли, там одни костяки остались! Все обглодал, даже пальцы! К слову, ярмарка тогда была там тоже.

— Так, и что же потом с ним стало? — с интересом спросил Муромцев, глаза его загорелись, — На каторгу его сослали или как?

— Никакой каторги, — горько усмехнувшись, ответил старый сыщик, — доктора его обследовали и выявили, что помешался он, умом тронулся. Вроде как газами какими-то надышался в шахте. И поместили его в больницу тюремную, в отдельную камеру. Мабуть, там он и сидит по сей день, ежели не помер.

В кабинете начальника полиции было сильно накурено. Муромцев курил папиросы одну за другой, не замечая неодобрительных взглядов Цеховского. Наконец хозяин кабинета не выдержал и, резко поднявшись, подошел к окну и раскрыл его настежь. Роман Мирославович усмехнулся, затушил папиросу и сделал вид, что углубился в свои блокнотные записи. Цеховский пристально посмотрел на него и спросил:

— Роман Мирославович, может быть, вам еще что-то угодно?

Муромцев закрыл блокнот и ответил непринужденно:

— В общем-то нет. Хотя…

— Хотя что?

— Есть одно дело, с которым, я уверен, вы мне сможете помочь ввиду вашего опыта и стажа.

Цеховский довольно улыбнулся и сел за огромный дубовый стол.

— Я вас слушаю.

— Я бы хотел знать, где сейчас находится убийца из шахтерского городка. Людожор, кажется, его звали. Дело старое, сорокалетней давности. Вы помните его?

Цеховский поморщился, потерев руки, и ответил, помедлив:

— Да, конечно, припоминаю. Людожор, да. Позвольте, я отдам соответствующие распоряжения секретарю — придется архивы поднимать.

— Разумеется, — согласился Роман Мирославович, — всего не упомнишь.

Цеховский кисло улыбнулся и позвонил в бронзовый колокольчик, стоявший на столе. На звон вскоре вошел секретарь с постной, вытянутой физиономией.

— Голубчик, поди-ка сюда, — сказал полицмейстер.

Пока Цеховский инструктировал секретаря, по-добострастно наклонившегося к начальнику, Муромцев снова принялся изучать свои записи. Его размышления прервал громкий стук в дверь. Не дожидаясь ответа, в кабинет ввалился огромного роста городовой. Он козырнул полицмейстеру и басом выпалил:

— Ваше благородие, виноват, без доклада, да дело срочное!

— Что еще, Буянов? — раздражено спросил Цеховский, который знал в лицо и по именам практически всех своих людей.

— Еще один труп нашли!

— Что? — крикнул полицмейстер. — Как? Где?

— На Софийской, стало быть, он, в доходном доме…

Не дав закончить доклад, Цеховский оттолкнул Буянова в сторону и выбежал в коридор, крикнув Муромцеву:

— Роман Мирославович, едем!

Тот схватил со стола шляпу и выскочил вслед за полицмейстером. Возле приемной он увидел Барабанова.

— Нестор, — прошептал ему на ухо Муромцев, — сейчас же бери судебного медика или анатома из морга, все необходимое для осмотра трупа, и дуйте за нами в доходный дом на Софийскую. Никому ни слова!

— А что случилось-то? — удивленно спросил Нестор.

— Там узнаешь. Все, выполнять!

Выбежав на улицу, Роман увидел, что Цеховский уже садился в экипаж, запряженный тройкой гнедых лошадей.

— Скорее же, Роман Мирославович! — взмолился полицмейстер.

Муромцев запрыгнул в трогающийся экипаж и плюхнулся на мягкое сиденье рядом с полицмейстером. До места происшествия они ехали в тягостном молчании.

Вскоре они остановились у большого здания. Это был один из так называемых доходных домов, в которых хозяева сдавали комнаты или целые квартиры. У входа толпились уличные зеваки, которых несколько полицейских время от времени отгоняли подальше. Беспризорные мальчишки сидели на заборе и с интересом заглядывали в окна, попутно докладывая о происходящем собравшимся.

Цеховский и Муромцев вошли внутрь. Следом за ними, выскочив из пролетки, в дом забежал Барабанов в сопровождении судебного медика.

На втором этаже в коридоре их встретил пожилой полицейский. Он сразу, не дожидаясь вопросов, стал докладывать:

— Убитый купец Нечитайло Егор Тарасович, ваше благородие. Жил здесь несколько лет уже, как от дел отошел. Магазин у него был, а как овдовел, так все дела сыну передал, а сам, стало быть, тут доживал на проценты от торговли, что сын выплачивал.

— Сына вызвали? — быстро спросил Роман.

— А как же! Все чин по чину!

— Внутри уже был кто-нибудь?

— Так вот, я был. Хозяин еще — он меня и вызвал.

— Хорошо, тогда пойдем посмотрим, — сказал Муромцев и кивнул Барабанову: — Идем, Нестор.

Они вошли в просторную светлую комнату. На полу, раскинув руки, лицом вверх лежал пожилой мужчина. Его короткая с проседью борода была залита запекшейся кровью, которая также растеклась темным пятном на полу возле головы и уже успела загустеть и подернуться тусклой пленкой. По мертвенно-желтой щеке ползала жирная муха. Остекленевшие глаза смотрели в потолок.

— Накрыть его, может? — спросил старый полицейский, перекрестившись.

— Ничего не трогать, в комнату не входить! — рявкнул Муромцев.

Он принялся тщательно осматривать сначала дверь и дверной замок, затем осмотрел пол по всей комнате и наконец подошел к трупу и подозвал жестом Нестора.

— Что ты видишь, Нестор? — спросил Роман.

— Наш клиент, Роман Мирославович, — ответил тихо Барабанов, — пальца-то нет, глядите. Откушен, не иначе.

На кисти убитого действительно не хватало пальца, там зияла рваная рана. Медик, пришедший с Барабановым, внимательно осмотрел ее через лупу и кивнул в знак согласия с Нестором. Затем осторожно пинцетом вытащил из приоткрытого рта деревяшку — это была ручка марионетки.

— Значит, так, — Роман хлопнул в ладоши, — все указывает на то, что это дело рук нашего убийцы. Нестор, записывай.

Барабанов сел на стул и вытащил записную книжку.

— Труп лежит на полу лицом вверх, — начал Роман, — в области головы открытая рана, которая, скорее всего, и стала причиной смерти. Убитый — купец Нечитайло Егор Тарасович. На время обнаружения трупа в комнате посторонних не было. Дверь и дверной замок в исправном состоянии, окна тоже. — Роман осторожно приподнял тело и задрал на убитом рубашку. Потом удовлетворенно поднялся и сказал: — Тело после смерти не передвигалось, тому свидетельствуют трупные пятна. Кроме раны на голове и ампутации пальца других ран на теле не наблюдается, одежда без повреждений. Господин Цеховский, что скажете?

Полицмейстер озабоченно потер подбородок и ответил, покручивая ус:

— Что же, если доселе убитыми были мещане, да еще ремесленник, то теперь купец появился. О чем это говорит? О том, что убийца этот своих жертв случайно выбирает, бессистемно. Все они — люди одинокие, к которым легко можно проникнуть в дом, не подняв лишнего шума.

— Следов борьбы я тут не вижу, кстати, — заметил Муромцев.

— Совершенно верно, Роман Мирославович, — согласился Цеховский, — вполне очевидно, что жертва сама впускала убийцу в дом. И тут возникает вопрос — кого можно так впустить при условии, что это не твой знакомый? Почтальона? Разносчика газет? Молочника? Продавца керосина или угля?

— Да кого угодно! — воскликнул вдруг Барабанов и тут же сконфуженно замолчал, втянув голову в плечи.

— Да, господин… э-э-э Барабанов? — сказал Цеховский, — кого угодно. А вы что думаете, Роман Мирославович?

Муромцев все это время стоял, не отрывая глаз от трупа, и тер, по обыкновению, лоб. Когда полицмейстер к нему обратился, Роман вдруг просиял и хотел что-то сказать, но дверь заскрипела, и в проходе показался узколицый секретарь Цеховского. Он молча протянул шефу листок и так же безмолвно удалился, словно призрак.

Цеховский вытащил из кармана пенсне и принялся читать. Затем протянул бумагу Муромцеву со словами:

— Вот, телеграмма пришла по вашему вопросу. Нашли Людожора, он в тюремной больнице в Д-ском уезде.

Роман, не читая, скомкал телеграмму и с досадой сунул ее в карман брюк. После этого прошептал Барабанову:

— Нестор, после вскрытия собирайтесь к польской границе, в Л. Дело продвигается быстрее, чем мы думали.

В полдень другого дня, на главном вокзале в Л. под оглушительный свист паровоза на дебаркадер сошел странного вида господин с всклокоченными после сна волосами и растрепанной бородой. Двое жандармов, которые, опершись на винтовки, грелись на первом весеннем солнышке, с удивлением оглядели господина, когда он пронесся мимо, бормоча что-то себе под нос, и едва не задел их тяжелым потрепанным саквояжем, но связываться с сумасшедшим не решились.

Барабанов, даже не заметив служителей закона, энергично шагая, покинул здание вокзала. Он был совершенно окрылен мыслями, что именно ему предстоит пройти по главной ниточке следствия и, возможно распутать все дело. Какими глазами на него тогда посмотрит Лилия Ансельм? Возможно, в них будет больше признания и уважения.

— Только бы старик был еще жив… Хотя предсказание Лилии явно говорит об обратном… — пробормотал Барабанов и, пораженный новым страхом, что старик-кукловод может в любой момент отдать богу душу, бешено вращая глазами, принялся ловить пролетку.

Ярмарочная площадь уже была полна и гудела словно рой. Нестор с трудом проталкивался через толпу праздных горожан, вдыхая запахи свежей выпечки, лимонных петушков на палочке и свежего перегара.

Петрушку найти было несложно, он торчал на балкончике над входом в балаган, паясничая и зазывая публику:

Нестор Барабанов, сопротивляясь холодным ветрам, что дули над Вислой, превозмогая усталость, голод и неутолимое желание помыться в бане, упорно продолжал путешествие. Весь путь от вокзала до заветного магазина игрушек он проделал пешком, задерживая дыхание напротив кафе и булочных лавок, чтобы ненароком не почувствовать волшебный запах и не поддаться соблазну. Денег, выданных Муромцевым, хватало теперь в обрез, и лишние траты были непозволительны, поэтому, весьма скромно позавтракав на вокзале, он отправился на задание с легкостью в теле, тяжестью на душе и урчанием в животе. Ускоряя шаг, он миновал кирпичный треугольник костела Святого Яна, вышел на бульвар, не замечая окружавшей его загадочной готики, старых, прижавшихся друг к другу узких домиков, богатства зелени и суеты рыночной площади, ведь цель была уже совсем близко.

Магазинчик он заметил сразу. Да и тяжело было бы не заметить. Прямо на бульвар выходила огромная витрина, оживленная десятками подвижных механических игрушек, которые крутились, вертелись, кланялись и подпрыгивали в такт музыке, тихо бренькающей, словно из музыкальной шкатулки. Деревянные медведи мчались на велосипедах, деревянные красавицы раскланивались и кружились в вальсе, кавалеры приподнимали шляпы, старый часовщик, шевеля деревянными усами, поправлял стрелки на часах, а деревянная собачка, глядя на него, виляла хвостом и раскрывала пасть в беззвучном лае.

Неизвестно, что было тому виной, долгая утомительная дорога, подозрительный бутерброд, съеденный на вокзале, или общее напряжение сложного расследования, но вся эта картина вызвала у Барабанова ощущение некоторой жути. Теперь он не мог отделаться от чувства, что куклы следят за ним нарисованными глазами, и выражение этих глаз было недобрым. Деревянные ручки поднимались и опускались с дерганой пластикой ожившего трупа и каждый раз безошибочно указывали на Нестора. «Вот он! Держи его! Держи!»

Барабанов потер глаза, стараясь прогнать наваждение, и опрометью кинулся внутрь магазина.

Китайские колокольчики над входом тревожно звякнули, оповещая о вторжении, и почти сразу замолкли. Барабанов осторожно огляделся, словно чувствуя засаду. В магазинчике было светло от утреннего солнца, от лоточка с конфетами, расположенного рядом с блестящей металлической кассой, доносился запах марципана и лакрицы, а с двух сторон тянулись длинные прилавки, уставленные удивительными, прекраснейшими куклами. Простые и с механическим заводом, в нарядных костюмчиках и без, для девочек и мальчиков, принцессы, солдаты, лошади, драконы и паровозики. У Нестора даже закружилась голова от этого разнообразия.

Внезапно его окликнули по-польски, впрочем, довольно приветливо, и этот голос вывел его из оцепенения:

— Проходите! Заходите, пожалуйста, мы еще закрыты, но вы пока что можете посмотреть и повыбирать! У вас сын или дочь?

Заметив замешательство гостя, голос перешел на русский, но остался столь же приветлив. Только сейчас Барабанов обратил внимание на небольшую открытую дверь в конце магазина, которая вела в тесную комнатку, где за столом синего сукна сидел улыбающийся усатый мужчина лет тридцати.

— Ну что же вы, не стойте в дверях! — с легкой укоризной продолжал мужчина. — Если у вас девочка, то вам крупно повезло! У нас как раз есть удивительные куклы балерины, все девчонки от них просто в восторге!

— Сын? Дочь? — пытался собраться с мыслями Барабанов. — Да нет, вы не так поняли. У меня к вам скорее разговор… Вернее, несколько вопросов… Видите ли, меня зовут Нестор Барабанов, я специальный консультант главного управления уголовного сыска… Прошу простить за мой костюм, я давно в дороге…

Мужчина немедленно закрыл лежавшую перед ним бухгалтерскую книгу, легкими шагами подошел к гостю и, ловко подцепив его под руку, увлек в контору, где помог снять пыльное пальто и усадил на плюшевый стульчик напротив стола. После этого он сплел перед собой тонкие пальцы и самым участливым тоном заверил гостя:

— Не сомневайтесь, я подробнейше отвечу на все ваши вопросы и помогу всем, чем смогу. Меня зовут Януш. Я управляю тут делами. Ох! Что это я! Простите! — Он на мгновение скрылся под столом и волшебным образом выставил на стол поднос с дымящимся кофейником, чашками и вазой, наполненной коричным печеньем. — Угощайтесь, пожалуйста, господин сыщик.

Барабанов, одушевленный прекраснейшим кофе, с трудом соблюдая приличия, уничтожил половину вазы печенья и лишь после этого обстоятельно поведал историю своих путешествий, знакомства с мастерами-кукольниками, бесплодных поисков и новых надежд. Януш задумчиво подкрутил идеально ухоженные усы.

— Значит, вас интересуют куклы? Что же, мне есть что вам показать.

Он провел Нестора в магазин, с гордостью демонстрируя ему ряды игрушек. Про каждую из них Януш мог бы прочитать небольшую лекцию. Однако Барабанова заинтересовала невзрачная кукла, напоминавшая Петрушку, как он выглядел бы, если бы оставил свои проказы и встал на путь исправления. Одежка его была аккуратно скроена и расшита узорами, атласный колпак украшала золотая кисточка, а лицо было куда более миловидным, чем носатая рожа его брата-скандалиста, но при этом кукла напрочь была лишена плутовского обаяния и внутренней жизни, которые были в Петрушке. Нестор взял куклу с полки и попытался подвигать ею на манер кукловода на ярмарке, но деревянные конечности сгибались еле-еле, и Петрушка больше напоминал движениями старого солдата, чем гуттаперчевого кривляку. Барабанов разочарованно хмыкнул.

Януш обратил на это внимание и рассмеялся, всплеснув руками.

— Не ждите от куклы слишком многого, господин Барабанов! Если вам нужна настоящая балаганная марионетка — я могу вам посоветовать хорошего мастера. Но наши куклы совсем для другого. Они радуют глаз, вызывают умиление, детки наряжают их, разговаривают с ними, жалко такую красоту таскать в пыли на ярмарке. Да, они сделаны в подражание марионеткам, даже костюмчики подобраны, как у персонажей балаганного театра: Петрушка, Доктор, Полицейский, Арап. — Он осторожно забрал у Нестора куклу и задрал на ней курточку, демонстрируя нехитрое устройство игрушки. — Но взгляните, кукла выполнена совсем по-другому — меньше шарниров, чтобы не ломались ручки-ножки, зато лицо проработано намного тоньше. И нет никаких ниточек. Практика показала, что для детей это слишком сложно, только расстройство выходит.

— То есть вы не работаете с профессиональными кукловодами? — недоверчиво переспросил Барабанов, еще раз внимательно оглядывая куклу.

— Нет, не случается. Уровень другой. — Януш состроил брезгливую гримасу. — Эти их Петрушки — просто настоящие уроды. Противные носатые грубые страшилы, вблизи — сущий ужас! Бррр… То ли дело наши куклы — просто ангелы, которые несут отдохновение детскому сердцу…

— Позвольте, я покажу вам кое-что, — оборвал его Нестор. Он вспомнил об оставленном в конторе саквояже и теперь со смутным предчувствием удачи спешил показать Янушу улики. Кряхтя и приговаривая, он долго копался в недрах саквояжа, пока наконец не высыпал на сукно деревянные кукольные ручки. Хозяин лавки посмотрел на них с легким удивлением:

— Откуда у вас это? Это дедушкина… или батюшкина работа, сомнений быть не может. Возможно, они вместе работали.

Барабанов едва не подпрыгнул на стуле от ликования. Наконец-то!

— А батюшка ваш… в добром здравии? И дед?

— В добрейшем, слава богу, — ответил Януш, почему-то помрачнев. — Хотите поговорить с ним? А дед, увы, пару лет назад скончался. — Легкую улыбку от очередной удачи Лилии Нестор с трудом скрыл.

— Конечно же! Вдруг он вспомнит, для кого делал эту работу! — Барабанов, с трудом сдерживая нетерпение, сгреб детальки со стола. — А далеко ли он живет? На поезде ехать не надо?

— Нет. Он тут, в мастерской. Пойдемте, я отведу вас.

Януш с видимой неохотой вывел гостя во двор и постучался в низенькую невзрачную дверь по соседству. Ответа не последовало, но хозяина магазина это нисколько не смутило, и он аккуратно открыл дверь, пропуская спутника внутрь. В мастерской было тесно, в воздухе летала пыль, и стоял крепкий запах стружки и столярного клея. В глубине помещения, за верстаком сидел крепкий старик в фартуке и, осторожно работая долотом, вырезал из деревянной болванки очередную куклу, и его длинные седые усы дергались в такт ударов молоточка. На вошедших он не обратил ровно никакого внимания.

— Батюшка, здравствуйте, — начал Януш слегка заискивающе, — тут сыщик из Петербурга, поговорить с тобой хочет. По поводу кукол…

Барабанов решительно выступил вперед, гром-ко представился, подозревая, что старик туг на ухо, и протянул на вытянутой руке деревянную детальку, найденную во рту покойника. Старик, прищурив глаз, бросил беглый взгляд на улику, хмыкнул и утвердительно покачал головой.

— Моя работа. Отец лаком покрывал, самым первым слоем, уже старый был совсем. После него, вижу, тут еще много раз лакировали.

— Вы точно уверены? И как давно? Вы помните что-то? Пан э-э-э?..

Барабанов, ухватив ниточку, намеревался размотать весь клубок за минуту, но старик явно не собирался торопиться: он отложил инструмент и задумчиво разглядывал детальки, принесенные гостем.

— Вацлав. Меня зовут пан Вацлав. — Старик вытянул ноги поудобнее и достал из-за пазухи кисет и трубку. — Давно я занимаюсь куклами, очень давно… Много игрушек сделал за свою жизнь. В том числе и Петрушек всяких видов, от которых эти ручки. Но мои Петрушки всегда были особенные… совсем не похожи на этих крючконосых площадных чертей, которыми только детей пугать. Нет, кукла должна умилять, радовать.

Он жестом обвел мастерскую, показывая свою работу. По стенам и полкам мастерской было расставлено огромное количество кукол разной степени готовности. Всех их, и мальчиков и девочек, объединяла одна черта — благолепное ангельское личико с пухлыми щечками, выполненное со всеми подробностями, как на скульптуре, в десятке различных вариаций. Чем-то они напоминали марионеток, виденных у кукольника Левко, но изготовлялись еще более роскошно и аккуратно. Куклы были одеты в костюмчики, которые походили на народную одежду, но вышло больно уж богато на украшения, и куклы из-за этого выглядели словно барчуки, нарядившиеся крестьянами на карнавал. Старый мастер проследил направление взгляда Барабанова и заметил, самодовольно прищурившись:

— Нравится? То-то… У всех кукол волос натуральный, от живых дивчин. Поэтому и берем так дорого — работа штучная, кропотливая. Это только господам по карману. Вот раньше шляхтичи ходили на ярмарки, смотрели на Петрушек и прочие балаганные куклы, а после дома просили купить такую же, и родители им непременно покупали. Но конечно же, не размалеванного уродца, как у кукловодов, а более красивую, аккуратную и дорогую. Из моего магазина. Да только когда это было… Кому сейчас нужны эти ярмарки и эти Петрушки? Детей сейчас вон — в оперу водят! Э-эх…

— Так, значит, куклы, от которых эти ручки, были сделаны давно? И кому могло понадобиться так много? — не унимался почуявший след Нестор.

— Почему давно? — удивился старик, раскуривая погасшую трубку. — Вовсе не давно. Лет пятнадцать назад, может, немногим поболе… Игрушки частенько помногу заказывают, на праздник или для большой семьи, но не обязательно. Один раз, я помню, пришел заказчик и попросил сделать сразу двадцать штук! Целый театр! И все это для сынишки, говорил, что тот просто обожает этих кукол!

— А не помните ли вы, откуда этот пан был? Местный или приезжий?

— Откуда же мне знать, я адреса не записываю. — Пан Вацлав развел руками. — Судя по выговору, откуда-то с восточных губерний, а может, с юга…

— Точно с восточных мест! — не удержавшись, вставил Януш. — Это только они так разговаривают скоро-скоро…

— А может, и с юга… — гнул свое старый Вацлав, прищурив глаз от дыма. — Важный был пан, помню… Осанистый, крепкий, видный. Волос как вороново крыло с проседью. И сынишку своего так любил, так любил… Все портретик его показывал и прядку волос. Волосы черненькие, а на портретике — чистый ангелочек.

Барабанов, повинуясь предчувствию, полез в саквояж и протянул Вацлаву пачку рисунков судебного художника из К., которые тот сделал в морге, уже после гибели жертв. Старик, нахмурившись, долго перебирал листы, но в итоге, отрицательно качая головой, вернул рисунки сыщику.

— Нет. Конечно, они похожи породой на того пана, но это не он. Я бы его сразу признал. Да тот и постарше был, лет шестьдесят, наверное, ему было.

— А сынишке?

— Сынишке годков восемь. Может, десять. Не более того.

— А по документам проверить нельзя?

— По документам? — хохотнул старик. — Пятнадцать годков прошло! Мы с таких пор документов не храним, нам без надобности.

Внезапно молчавший до этого Януш заговорил странно и немного мечтательно под недовольным взглядом отца:

— Да-да… Я тоже помню этого пана. Мне тогда было лет пятнадцать, и я только начинал помогать батюшке в магазине. Заказ тот человек сделал — преогромный! Чуть ли не всех кукол в магазине скупил! И помню, все уши нам прожужжал своим сынишкой, какой тот у него умник и отрада. Я тогда даже втайне позавидовал хлопчику — как отец его любит, что не одну дешевую игрушку покупает, а целых двадцать, причем самых лучших!

— Ну это еще неизвестно, как он там его любил! — с недовольной гримасой перебил сына пан Вацлав. — Обычно родитель так дитятю задаривает, когда чувствует, что провинился. Может, был груб или несправедлив. А может, просто слишком настойчиво пытался вбить ему в голову простые истины, а ребенок был нерадив…

Он произнес эти слова, не глядя на сына, но Януш внезапно покраснел, словно в помещении стало жарко, и все не мог оторвать взгляд от крепкой метровой линейки, висящей на стене напротив отцовского рабочего места. Барабанов, почувствовав неловкость, решил, что, видимо, с этой линейкой связаны воспоминания о различных неприятных педагогических моментах, и решил перевести внимание старика обратно на расследование.

— Так вы думаете, этот пан пытался задобрить своего сынишку, перед которым был виноват?

Старик утвердительно покачал головой.

— Что-то похожее я увидел в его глазах. Но я-то тогда все понял и сам — слышишь Януш?! — сам, как ты помнишь, купил тебе петушка на палочке!

Смущаясь присутствовать при семейной ссоре, Барабанов вышел на воздух. В голове роились мысли, и их необходимо было обдумать и упорядочить.

Небольшая рессорная бричка с кожаным верхом, разбрасывая грязь, катилась с горки по направлению к Д. Муромцев, превозмогая тряску, разглядывал приближающийся шахтерский городок через круглое смотровое окошко в кожаной занавеске, защищавшей от холодного моросящего дождя.

Городок представлял собой унылое зрелище, особенно в такую погоду, серую и бесприютную, но после голой, поросшей ковылем степи, которую сыщик наблюдал последние несколько часов, даже этот вид показался ему увлекательным. Внизу рядами тянулись однообразные одноэтажные бараки, трубы фабрик торчали, словно мертвые деревья на болоте, а за ними на холмике прилепилась деревянная церковь с часовенкой такого же грязно-бурого цвета, как и все здания в поселке. Дым, выпускаемый десятком доменных печей, из-за сырости стлался низко, заполняя все вокруг едким туманом.

Извозчик, издав неопределенный тоскливый возглас, дернул поводья и свернул на проселок. Их путь лежал в сторону от городка, к одиноко стоящему двухэтажному зданию тюрьмы, закопченной каменной громаде, окруженной высоким забором и отделенной от фабричных построек чахлым мокрым перелеском.

Попросив извозчика подождать, Муромцев покинул забрызганную грязью бричку и направился к воротам. Седобородый отставной вахмистр долго изучал справленные Цеховским бумаги, разглядывая стремительно намокающего петербургского гостя через маленькое зарешеченное окошко, наконец со вздохом кивнул, и огромная скрипучая дверь, когда-то выкрашенная в зеленый цвет, а ныне бурая, как и все кругом, открылась, пропуская сыщика внутрь.

В сопровождении молчаливого молодого жандарма он пресек тюремный двор с парой кряжистых яблонь и большой покосившейся баней, повернул за угол и оказался рядом с входом во флигель, где располагались канцелярия, тюремный фельдшер и кабинет начальника. Жандарм провел гостя во флигель и, со вздохом скинув винтовку с плеча, остановился перед массивной дверью.

— Ваше благородие!

Он настойчиво постучал в дверь. Из кабинета донесся слабый утвердительный ответ, и жандарм, толкнув дверь, пропустил Муромцева внутрь.

За большим конторским столом восседал благообразный старичок в чиновничьем мундире. Он перегнулся через стол, приветствуя гостя, и, отвергнув протянутые верительные бумаги, затараторил скороговоркой:

— Роман Мирославович? Приятно очень. Ну что же вы? Снимайте, снимайте пальто, тут натоплено, вмиг просохнете! Да, такая сырость! Вы с Юзовки ехали? Хорошо, что вообще добрались, сейчас так дороги разнесло, ой! А я вас с полудня жду. — Начальник тюрьмы с легким укором покачал головой и раскрыл пухлую папку, лежавшую перед ним на столе. — Ладно. Понимаю-понимаю — дороги, ничего с ними не сделаешь. Итак, вот он, тот, кого вы искали, — Носачев Аким Владимирович. Хех. Надо же. А мы тут за столько лет даже забыли, как его звать-то по-настоящему. Все Людожор да Людожор. А вот как оказывается, Аким Владимирович. Которые новые пришли, из смотрителей, поди и не знают. А раньше — ого-го! Известная история была, на суд газетчиков съехалось — тьма! За расследованием следили, чепухи всякой понаписали — не счесть! А потом установили, что он, этого… того… — тюремщик сделал неопределенный жест, словно покрутил что-то рядом с ухом, — с глузду съехал. Но это по-нашему. Так у нас тут в народе говорят. А по-научному называется «пси-хо-па-ти-я». Вот как. Сначала, значит, газетчики понаехали, а потом доктора. Туча целая. И один другого именитее. Такие светила приезжали, что вы! Прямо из столицы! Судили-рядили, допрашивали его целыми днями, хотели даже череп ему вскрыть, чтобы получше рассмотреть, что да как. А потом разъехались все — словно корова языком слизала. А я вам скажу так. — Старик подмигнул Муромцеву и перешел на доверительный шепот: — Все мне ясно было сразу и без всяких лекарей. Я, представьте, за свою немаленькую жизнь множество всяческих убийц и душегубов перевидал и знаю наверняка — нормальный человек убить другого себе подобного не способен. Всякий, кто человека умышленно жизни лишил, — нездоров душевно, это я вам точно говорю, на собственном опыте. Например. Вот у нас был тут еще один случай на плавильном заводе, рабочий с утра напился пьяный и…

— Стойте-стойте, я вас прошу. — Муромцев с трудом остановил словоохотливого собеседника. — Пожалуйста, давайте двигаться по порядку, в соответствии с материалами дела.

— Да-да-да… Конечно, прошу прощения. — Начальник тюрьмы мелко закивал. — Поймите старика, так редко выпадает поговорить с интересным образованным собеседником, особенно из столицы! Итак, по порядку… — Он пролистал пожелтевшие страницы дела и ткнул тонким дрожащим пальцем в одну из строчек: — Вот! Носачев Аким, работал помощником инженера в Д. Искали они месторождения угля, геодезией занимались, разведкой новых шахт. Ну так вот, этот Носачев, а время как сейчас было, перед праздниками, выпивал с двумя инженерами-горняками, своими молодыми начальниками, потом убил обоих, а тела спрятал в погреб, тот год весна холодная была, подмораживало еще, и всю светлую седмицу по кусочкам отрезал и ел. Вот так, разговелся, так сказать. Мда-а.

— И где же он теперь? — поинтересовался Муромцев после тяжелой паузы.

— Тут сидит голубчик, уже шестнадцатый год. Ему по всем порядкам каторга полагалась, но из-за своего помешательства он к самостоятельной жизни не способен, а в лечебницу его, понятное дело, брать не хотят. Доктора из К. к нему ездить перестали, все его позабыли, вот и мыкается здесь, в одиночке. Но мы ничего, кормим его, следим, чтобы не помер ненароком. Спуску не даем, естественно! Но он в последнее время присмирел, возраст, видимо, уже не тот. А раньше кусался шибко, стервец.

— Могу я поговорить с ним?

— Да-да-да, разумеется. Мы его с утра специально в баню сводили, побрили, чтобы на человека был похож. Ну и кандалы, что поделать, пришлось на него надеть, все-таки душегуб опасный. Все давно готовы, сейчас конвойный вас к нему отведет. Если желаете, конечно.

Двое конвойных в сопровождении хмурого, пропахшего табаком тюремного врача провели Муромцева по узким гулким коридорам, пока не достигли крошечной камеры, предназначенной для допросов. Один из тюремщиков, немного повозившись с тяжелой связкой ключей, обнаружил нужный и со вздохом отпер тугой замок.

В тесной камере помещались только стол и два табурета, на одном из них, напротив, спиной к маленькому зарешеченному окошку, сидел небольшого роста, очень худой мужчина лет за пятьдесят, закованный в огромные, несоразмерно тощим конечностям, кандалы. Людожор выглядел так, словно он умирает от тяжелой болезни. Кожа его была сухой и серой, костлявые руки были покрыты язвами, тонкие губы почти не закрывали гнилые черные пеньки, оставшиеся от зубов. Несчастный непрерывно почесывался, звеня кандалами, и жевал нечто невидимое пустым ртом. При звуках отпираемого замка он приостановил судорожные движения и на пару секунд вперился взглядом в новое лицо. Муромцев, сдерживая брезгливость, посмотрел в глаза чудовищу. Они были воспаленными, мутно-болотного цвета, но зыркнули на сыщика с такой могучей немигающей злобой, что тот невольно сделал шаг назад.

— А нельзя ли снять с него кандалы? Непохоже, чтобы он готовился к побегу, а этот звон весьма раздражает и мешает допросу, — восстановив самообладание, поинтересовался у врача Муромцев. Тот с величайшим безразличием развел руками и велел конвойному:

— Хозяин — барин! Кузьменко, сними с Людожора кандалы. Он уже пару лет как не кусается, да и нечем ему. — Доктор оглядел внушительную фигуру Муромцева и довольно кивнул: — Вы мужчина крупный, совладаете с ним первое время, если что. Но караул снаружи будет, такие правила.

Тюремный доктор дождался, пока был найден подходящий ключ и кандалы были сняты с безучастного Людожора, после чего раскланялся и с явным облегчением скрылся с глаз. Муромцев, набрав в грудь воздуха, зашел в камеру и затворил за собой дверь.

Заключенный, не обращая внимания на сыщика, с наслаждением обретенной свободы расчесывал язвы на запястьях, от него едва заметно тянуло смесью тухлятины и карболки.

— И как же вам тут живется, Аким Владимирович? — намеренно спокойным голосом спросил Муромцев после длительной паузы. Услышав свое позабытое имя из прошлой жизни, Людожор замер и тупо уставился на собеседника. Потом он странно, по-бабьему хохотнул и ответил неожиданно густым и низким голосом:

— Покорнейше благодарю, что интересуетесь, живется сносно. Привык я здесь за столько лет.

За годы заключения Носачев явно истосковался по человеческому общению, он мгновенно стал чрезвычайно возбужден и словоохотлив, хотя говорил временами неразборчиво, путаясь и забывая слова. Только глаза оставались неподвижными и полными тяжелого чувства.

— Если вы с тем же вопросом, что и все остальные, — продолжил преступник, — то мой ответ — нет. Все одно, я ни о чем не жалею. Верни меня туда сейчас — все бы сотворил то же самое.

— Интересно, — проговорил Муромцев. — Но ваше раскаяние мало меня заботит. Я здесь, чтобы выслушать вас. Как оно все было на самом деле. Память сохранилась? Вы помните, как все было?

— Так, словно это было вчера, — уверенно отозвался Носачев, склонив бритую голову.

— И как же? Как же это вышло?

— Дело это, если хорошенько посудить, давно началось. Я тогда уже взрослый человек был, тридцать лет мне минуло, а в люди так и не выбился — ни семьи, ни должности. Жил бобылем, а работал тут в Д. помощником на разработке шахт. — Он смерил взглядом добротный костюм гостя и усмехнулся, продемонстрировав остатки гнилых зубов. — Вы, ваше благородие, смотрю я, баловень столичный. Поди, и понятия не имеете, как это трудно — нищему хлопчику с хутора устроиться и место себе найти… Да… Но помогла война-матушка. Началась кампания против турка, и угодил я в первое же лето под Шипку, правда, повезло мне попасть не в солдаты — тут я ростом не вышел, а денщиком, в услужение одному пану, поручику в инженерных войсках. Пан поручик занимался фортификацией, так что служба была спокойная. Поручик, на счастье, был человек добрый и мягкий. Сдружились мы с ним, крепко сдружились. Как только пан и его холоп вообще подружиться могут. Но вскоре началось наступление, и нас с паном приставили к румынскому полковнику, заниматься подрывными работами в горах. Полковник был родом из Валахии и все кичился своим происхождением. Был он, по его словам, из древнего рода Дракулешти, к которому принадлежал сам знаменитый господарь Влад Дракул, за свои страшные пытки и казни прозванный Цепеш. Надо ли вам говорить, что турок этот полковник ненавидел люто, как не говорил про врага, — аж усы дыбом становились от ярости. А уж если попадали ему в руки пленные… Тут только шепотом разговоры ходили. Говорили, обращался он с ними крайне жестоким и безобразным образом. Варил в котлах, а других пленных жрать заставлял, чтобы с голоду не подохли. Но вот отправили нас в горы, проводить саперные работы. Было должно заложить динамитные заряды и устроить туркам засаду, подорвав проход в ущелье. Отряд наш был небольшой, но руководить работами решил лично полковник, а значит, мой панич и я вместе с ним отправились в Балканские горы.

Людожор рассказывал скоро и складно, видно было, что эту историю он не раз вспоминал и пересказывал сам себе. Муромцев обратил внимание, что воспоминания прояснили взгляд преступника и тот даже перестал беспрестанно чесаться.

— Полковник находился в большом возбуждении, предчувствуя расправу над турками, но судьба распорядилась иначе и при установке первого же заряда случился обвал. Когда осела пыль, обнаружилось, что весь наш отряд погиб под завалами, а в живых остались только трое — полковник, мой пан поручик и я. Мы были заперты в крошечной пещерке пять на пять саженей. У нас были вода и инструменты, но совершенно не было провизии. Мы понимали, что из-за наступления Сулейман-паши наши войска не смогут спасти нас и стоит полагаться только на самих себя. Стараясь сдерживать отчаянье, мы начали разбирать завал, изредка освещая себе путь фитилем. Но от голода силы быстро покинули нас, особенно туго приходилось моему тучному пану поручику, который любил покушать и особенно страдал без харчей. Через неделю от истощения мы все впали в полузабытье и стали бредить. Полковник пугал нас с паном, непрерывно рассказывая ужасные истории про злодеяния своего знаменитого предка. По сей день они звучат в моей голове. Он рассказывал, что у Влада Дракула были заведены особые порядки для казни, особенно изощренным он был, когда дело касалось женщин. Ежели жена изменила мужу, или девица не смогла сохранить невинность, или же вдова предавалась разврату, то наказание ей было чудовищным. Дракул приказывал вырезать ей срамное место и привязать нагую умирать на столбе, или с несчастной сдирали кожу и вывешивали напоказ посреди площади. Иным отрезали груди или, раскалив железный прут, вгоняли его в срамное место так, что он выходил изо рта. Так и стояла развратница, нанизанная на прут, пока не истлеет ее плоть и собаки и птицы не растащат кости. Слушая эти ужасные рассказы, я в бреду не понимал, где реальность, а где сон, и вот однажды, очнувшись от забытья, я услыхал чавканье. Пока я был без сознания, полковник зарезал панича и теперь ел его сырое мясо. Мне он сказал, что на того упал камень и он все равно бы умер, но я полагаю, что я полковнику не приглянулся из-за чрезвычайной худобы и малого роста. Мой пан же был вполне упитанным. Я присоединился к трапезе. Так мы и схарчили моего пана и друга. Тем и выжили.

Носачев сделал паузу. Окончательно погрузившись в воспоминания, он вдруг причмокнул и облизал тонкие губы, и Муромцев с содроганием догадался, что людоед, видимо, припоминает вкус.

— И как же вам удалось выбраться?

— Повезло. Еда придала нам сил, и мы копали еще несколько дней, пока не наткнулись на ящик со взрывчаткой. Укрывшись в дальнем конце пещеры, мы подорвали заряд и выбрались наружу. Там нас нашли наши егеря, привлеченные взрывом. К счастью, этот же взрыв похоронил следы нашего злодеяния, и нас встречали как чудом спасенных героев.

— Что же… — Муромцев был потрясен ужасным рассказом, однако теперь, как ему казалось, он нащупывал ниточку разгадки. — Это многое объясняет. Но все же я бы хотел услышать о событиях, которые случились пятнадцать лет назад здесь, в Д. На Пасху.

— Да-да… — с некоторой неохотой кивнул Людожор. Очевидно, эту часть истории он любил вспоминать гораздо меньше. — Это случилось здесь… После войны прошли годы, и я был уже немолод. Все это время я был одержим мечтой получить профессию. Я кропотливо копил деньги, заводил знакомства, не стеснялся использовать свой статус героя турецкой компании и наконец смог получить аттестат горного училища и чин младшего шихтмейстера. Все, что мне оставалось, — пройти практику тут, в Д., в помощниках у настоящих опытных инженеров. Все уже было так близко — довольствие в девятьсот рублей в год, чин, пенсия… Но все испортили они! — Преступник сжал кулаки от ярости. — Эти два молодых щенка! Мои «начальники» — Душненко и Каргалаки! Издевались надо мной как над холопом. Оба они были из хороших семей — инженеры в третьем поколении, белая кость! А я кто им? Холоп и есть! Сперва они просто заставляли меня работать слугой — тереть табак, водку носить. Мне, взрослому человеку, это было оскорбительно, но ради заветного чина я был готов терпеть многое. Но потом они, видя мою безропотность, дошли до того, что открыто били меня, плевали в лицо. Прознав, что в армии я был денщиком, они стали издеваться и говорить, что я заменял своему офицеру женщину и они впредь тоже будут меня использовать так. Ох! Если бы эти дураки только знали, над кем они издеваются! Но я терпел. До конца моего испытательного срока оставалось совсем немного, и я знал — как только они подпишут бумаги, я их больше не никогда увижу. Но они сами сделали свой выбор. Перед самым праздником этот негодяй Каргалаки вывалил посуду, из которой я ел, в свиные нечистоты. Ему это показалось отличной шуткой. Это положило конец моим сомнениям. Я знал, что сделаю с ними. Просто убить их для меня было недостаточно. Я хотел превратить в нечистоты их самих, сделать их тем, чем они уже, по сути, были. Они заявились ко мне в дом на праздник, хотели поглумиться, как обычно… Тогда я взял топор и зарубил их обоих…

Муромцев заметил, что теперь людоеда трясло мелкой дрожью, а его ногти оставили на столе процарапанные кровавые полосы. Он словно находился в трансе от нахлынувших воспоминаний.

— Дело было на Пасху, — продолжал преступник, уже немного спокойнее. — Все праздновали, и инженеров хватились не скоро. Поэтому я не спеша разделывал их на куски и жарил на сковородке. А по нужде ходил не на двор, а прямо в их тарелки. Такая была моя месть. Видать, крепко тогда у меня мозги перемешались. Когда ко мне наконец пришли, через неделю где-то, я их уже почти дожрал. Только пальцы остались и кости. Я тогда не в себе был, отпираться не стал. Да и что уж тут было отпираться.

— Но вы ясно помните, что происходило в ту неделю?

— Нет. — Он скорчил гримасу и помотал головой, словно отгоняя навязчивые образы. — После того как зарубил их, все как будто серое стало, блеклое. Помню только кровь, мясо, вкус этот… Да не во вкусе дело, мясо как мясо, если так посудить-то. Едят же башкиры конину? Дело все было в том, что я своих обидчиков как бы тела лишил. Поглотил их без остатка и превратил в нечистоты. Потом допросы были, суд. Это все серое уже было, это я плохо припоминаю. Детишки у них у обоих были, малые хлопчики. Один, уж я так помню, рыдал-убивался в суде. А другой и вовсе на меня с кулаками броситься хотел, да не пустили его. А я бы тогда, признаться, и этих хлопчиков бы тоже зарубил да съел.

— А сейчас? — с трудом сохраняя спокойствие, спросил Муромцев. От людоедских историй ему стало дурно, затхлые тюремные запахи кидались в нос и вызывали тошноту.

— Сейчас уже нет. Передумал я за эти годы. Охладел как-то.

— На вас повлияло то, что произошло тогда в пещере, в Балканских горах? То, первое преступление, совершенное не вполне по вашей воле, безусловно, повлекло за собой новое злодеяние? — подсказал сыщик.

— Ну, то дело разное, — неожиданно рассудительно ответил людоед. — В пещере-то я вроде как от голода и не соображал ничего, и через это переживаний особых у меня и не было. Война же. Поручик мой все равно бы погиб зазря. А так он мне помог выжить. Кто знает, может, он и не против был бы. А тут, понимаешь, как вышло с этими инженерами…

Носачев щурил глаза и жевал губами, подбирая слова для новой, неожиданной для него самого мысли. Взгляд обрел осмысленность, и теперь он выглядел почти что вменяемым. Муромцев подался вперед, почувствовав что-то важное, что крутилось в безумном мозгу преступника.

— Так уж они меня разозлили, что я стал словно не я. Словно подменили меня. Или даже нет. Словно я кукла балаганная, на манер Петрушки…

— Петрушки? — переспросил сыщик, не веря своим ушам.

— Ну да, Петрушки. Кукла балаганная, которую на руку надевают или за веревочки дергают, а она во всем подчиняется. Вот и я был вроде такой куклы, которую невидимый кукловод неволит. Только этот кукловод-петрушечник будто бы я сам и есть. И комедь эту я сам написал. Давно, еще когда в пещере сидел в темноте и мясо поручика моего жрал. Это тоже я. И вот понял, что пришло время комедь эту, давно написанную, разыгрывать. И все это я сам был — и Петрушка, который мясо топором рубил, и кукловод, который этим Петрушкой управлял, и автор, который эту комедь кровавую придумал. Все я один.

Людожор замер и уставился в одну точку, беззвучно шевеля губами.

Зал управления полиции вновь был полон людей. Море черных мундиров волновалось, иногда по нему пробегала сизая рябь табачного дыма. Зал гудел, кашлял и скрипел старыми стульями на все лады.

Муромцев терпеливо ждал тишину, иногда поглядывая на потрепанного Нестора. Тот молча сидел на кривом табурете, шмыгая носом и потирая то и дело колени. Наконец Роман не выдержал и поднял правую руку вверх. Это привлекло внимание собравшихся, и гул стал стихать. Сыщик прочистил горло, прикрыв рот кулаком, и начал свой доклад:

— Итак, господа, сразу к делу! Нами установлено происхождение ручек тех кукол, что убийца засовывал жертвам в рот.

Роман сделал паузу, ожидая реакции полицейских, но зал безмолвствовал. Лишь с улицы доносились резкие окрики кучеров и нервное ржание лошадей в упряжках.

— Шестнадцать лет назад, — продолжил Муромцев, — их покупал некий пожилой пан лет шестидесяти, якобы для своего сына, коему на тот момент было не больше десяти лет. Покупал он их в магазинчике деревянных кукол, что недалеко от центра Варшавы. В общей сложности приобрел более десяти штук, что, в свою очередь, и приводит нас к убийце! Этот пожилой господин, как мы предполагаем, житель южных губерний, мастер смог определить по его говору.

Из глубины зала вдруг раздался вопрос:

— Зачем же ему столько кукол-то? Вы узнали?

Роман потер лоб и медленно ответил:

— Якобы мальчишка хотел устроить что-то вроде театра в своей усадьбе.

Тут взял слово старый полицейский, сидевший в первом ряду:

— Но позвольте, не сходится, шановний пан!

— Что именно? — холодно поинтересовался Муромцев, медленно подходя к сидевшим впереди черным мундирам.

— На какого черта ему одинаковые куклы, Петрушки то бишь? — Старик оглянулся в зал и продолжил: — Ведь в балагане-то они все разные: и Арап есть, и Дунька, и Дитя, и Черт, и Батюшка! А это что же за комедь такая с одинаковыми Петрушками?

Роман на секунду замешкался, собираясь с мыслями, и тут свое слово вставил молчавший до этого Нестор:

— Действительно, господа, — сказал он, вставая и разводя руки, — в том магазинчике было полно всяких разных кукол, но продавцы уверяли, что куплены были именно одинаковые.

— Спасибо, Нестор, — процедил Роман, — и вправду, в выборе одинаковых кукол для театра есть нечто весьма странное. Но может, это был какой-то необычный театр, которым руководил психически нездоровый ребенок?

— Найдем больного парнишку — найдем и убийцу! — вдруг крикнул молодой полицейский с румянцем на щеках. В порыве горячности он вскочил с места и восторженно, почти влюбленно смотрел на Муромцева.

Тот смущенно улыбнулся и, пройдя по проходу между рядами к своему почитателю, сказал:

— Все верно, господин будущий следователь! — Затем, повернувшись к залу, продолжил, повысив голос: — Коллеги, теперь вы понимаете, что вам необходимо буквально перерыть южные губернии и разыскать того пана, если он еще жив, разумеется. Но главное — надо найти его сына!

По залу пробежал приглушенный гул голосов, и до ушей Муромцева долетели фразы типа: «Найдешь его, как же» и «Вот сам и ищи, хлюст столичный, сто лет не хватит».

Роман сделал вид, что ничего не услышал, и, не спеша вернувшись к столу с бумагами, продолжил:

— Да, найти того мальчишку! Сейчас ему должно быть примерно лет двадцать пять или более. И он, вполне возможно, и есть наш петрушечник! А чтобы хоть как-то облегчить ваши поиски, я расскажу вам об еще одном факте.

Зал снова затих. Наслаждаясь тишиной и вниманием десятков взглядов, Роман прошелся вдоль стола, поскрипывая паркетными половицами, и сказал:

— Как раз таки в восточном уезде шестнадцать лет назад известный убийца Людожор убил, расчленил и съел двух горных инженеров. В материалах дела записано, что он не успел съесть пальцы жертв. После проведенного мной допроса этого душегуба стала ясна причина его помешательства — это была психическая травма, полученная им в молодости. Да он и сам меня в этом уверял.

— Что же это за травма такая, что людей жрать приходится? — снова послышался вопрос с задних рядов.

— Ему пришлось участвовать в акте каннибализма, — холодно ответил Муромцев, устремив взгляд в сторону, откуда послышался вопрос. — А уже после спусковым крючком для его зверств послужили унижения от зарвавшихся юнцов. Я допускаю, что наш петрушечник мог быть на том судебном процессе и эта жуткая история его впечатлила. Или, я бы даже сказал, — потрясла.

— Я помню это дело, — вновь заговорил старик, поглаживая бороду, — был на том суде. Он, Людожор этот, говорил тогда, что помешался на войне и очень долго это скрывал.

— Да, именно так и было, — согласился Роман, кивая.

— Так вот к чему я, — продолжил старик, — может быть, и этот наш петрушечник тоже воевал? Но как его искать? Все равно что иголку в стоге сена! Что мы знаем? Какой-то пан, который покупал своему сыну кукол для театра двадцать лет назад! И возможно, присутствовал на судебном процессе, о котором не все старики уж вспомнят!

Полицейский махнул рукой и замолчал, зал тут же одобрительно загудел, явно поддерживая седого коллегу.

— Все именно так, господа, — снова кивнул Муромцев, доставая папиросу из портсигара, — здесь ведь дворян не тысячи! А хоть бы и были тысячи, всех надобно перетрясти, каждого! Сузим круг поиска таким образом: пану лет семьдесят, сыну его лет двадцать пять — тридцать, в детстве играл в кукольный театр. Уже проще, не правда ли? Ну, с Богом, господа!

С этими словами Роман закурил папиросу и вы-шел из зала, махнув рукой Нестору.

В двери старой кофейни, что находилась неподалеку от управления полиции, вошли Барабанов и Муромцев. Лилия, сидевшая за столиком у окна, приветливо помахала им рукой. Нестор рванулся было к ней, но стушевался и пропустил вперед Романа. Тот усмехнулся и пошел к столику. Нестор взял соседний стул и положил на застиранную скатерть с пятнами от кофе пачку бумаг. Это были отчеты, которые уже несколько дней поступали от сыщиков.

Лилия подняла руку, и официант принес две чашки с кофе, пахнущим терпким кардамоном.

— Я взяла на себя смелость заказать вам кофе, господа, — улыбнулась медиум. — Вам нравится кардамон?

— Очень, — растроганно ответил Нестор, отхлебывая и обжигаясь.

— Спасибо, Лилия, — сказал Муромцев, — нам этого как раз очень не хватало. Просто необходимо взбодриться, тем более что результаты у нас пока неутешительные.

— А я сразу вам сказал, — Нестор поставил кофе на блюдце и взял один из отчетов, — что здешняя полиция не сможет найти нашего пожилого пана!

— Это почему же? — спросила Лилия, насмешливо глядя на растрепанного Нестора.

— Да потому, что малороссы не такие сметливые и расторопные, как столичные сыщики, к примеру! Наверняка они пропустят нужного подозреваемого, если уже не пропустили!

Лилия закурила папиросу, вставленную в длинный мундштук, и снова поинтересовалась:

— Отчего же такая уверенность, Нестор?

— Ну, так сами посудите! Улик как кот наплакал, куклы да дети, это так можно каждого на карандаш брать. Хорошо еще, что мы всех обязали в лоб про кукол не спрашивать. Ведь кто из взрослых мужчин сознается, что в куклы играл, даже если он не убийца? А ежели представить, что придут к маньяку да начнут его про кукол спрашивать, он вмиг сообразит, что на его след напали, и уж тем паче скроет все! Я почти уверен, что местные разболтали детали дела и все испортили.

Роман Мирославович допил кофе, поболтал чашку в руке и поставил ее вверх дном на блюдце.

— Вы гадаете на кофе? — спросила Лилия, улыбнувшись своей лучезарной улыбкой, от которой у Нестора каждый раз сердце было готово выпрыгнуть из груди.

— А вы умеете разгадывать? — спросил Муромцев, перебирая листки с отчетами.

— Дело нехитрое, — ответила Лилия, — зависит от смотрящего, каждый свое видит.

— Как и во всем, — задумчиво ответил Роман Мирославович и добавил: — Господи, ну что за каракули? Нестор, ты можешь это прочитать?

Тот взял бумагу из рук коллеги и, наморщив лоб, принялся вчитываться, шевеля губами.

— Да, Роман Мирославович, это список опрошенных. Зачитать?

— Сделай милость, у меня мигрень от этих почерков разыгралась.

Нестор покашлял, покосился на Лилию и начал читать нарочито медленно, проговаривая каждое слово:

— Андрон Павлов-Икарченко, двадцати четырех лет, отец бывал в Варшавской губернии, в даты предполагаемых убийств находился дома. Далее, Зиновий Зиновьев-Картуха, двадцать семь лет, отец бывал в Варшавской губернии, любил столярничать, в даты убийств находился дома и на охоте. Григорий Тарасович Нечитайло-Засека, двадцать семь лет, отец бывал в Варшавской губернии, имеет двух дочерей, которые играют в куклы, где находился в даты предполагаемых убийств, вспомнить не может.

Нестор замолчал и принялся перебирать листы. Лилия снова сделала знак официанту, и тот вскоре принес уже три чашки кофе.

— Может, господа желают что-то из десертов? — угодливо спросил он. — Сегодня у нас прекрасный торт «Мильфей», наш фирменный рецепт!

— Да, будьте добры, — улыбнулась Лилия, — тоже три.

Официант довольно улыбнулся и, поклонившись, удалился.

— Нестор, ты чего замолчал? — спросил Роман Мирославович.

— Тут еще целых сорок пять фамилий, у которых нет четкого алиби, не вижу смысла сейчас читать обо всех.

— Что ж, — сказал Муромцев, вздыхая и откидываясь на скрипучую спинку стула, — считаю, что всех этих молодых людей следует вызвать на допросы и опрашивать каждого детально, может, что-то и обнаружится. Другого решения на данном этапе я не вижу.

Официант принес три тарелки с тортом и приборами. Лилия ловко отрезала кусочек и отправила его в рот, зажмурившись.

— Вам нравится, сударыня? — спросил официант.

— Это бесподобно, — ответила та и добавила: — Спасибо, вы можете идти.

После того как официант удалился, она сказала:

— Господа, а что, если пан, покупавший куклы, жил в другом уезде?

— В каком смысле? — спросил Нестор, ковыряя промасленные коржи десертной вилкой.

— В прямом, мой дорогой Нестор. Мы ведь ориентировались на говор, но с этим говором он мог жить где угодно, хоть в Арктике! Надо опрашивать всех подходящих нам жителей южных губерний, Ростов и Екатеринодар. А может быть, и всю Польшу.

Нестор закатил глаза, проглотил кусок торта и сказал, хмурясь и вытирая рот салфеткой:

— Но нам известно, что польский кукольный мастер говорил про Малороссию… но да, пачпорт у седоусого пана он не посмотрел, к сожалению.

— Ну, тогда еще вот что, — не унималась Лилия. — Вы позволите, Роман Мирославович?

— Конечно, конечно, — закивал Муромцев, — мы вас внимательно слушаем.

Расправившись с десертом, Лилия положила вилку с ножом поперек тарелки, отодвинула ее на край стола и продолжила:

— Еще можно предположить, что тот пан с сыном жил когда-то в тех краях, да потом съехал. Либо съехал уже его сын, который живет себе где-нибудь в губернском городе центральной Малороссии, там же, где и совершает убийства.

Нестор молча слушал и смотрел то на Лилию, то на стремительно мрачнеющего Муромцева. После довольно продолжительной паузы, которую Лилия заполнила очередной папиросой, Барабанов спросил:

— И что же нам делать? В любом случае надо проводить допросы, чтобы хотя бы одного подозреваемого найти! Возможно, это отвлечет преступника, если его нет в этом списке. Тогда он может решить, что мы на ложном пути.

— Что вы конкретно предлагаете, Лилия? — спросил Муромцев, массируя виски указательными пальцами. — Мы прекрасно понимаем, что это все стрельба по воробьям из пушки, но есть вероятность, что такая тактика сработает, если убийца есть в списке, конечно.

Лилия достала из ридикюля зеркальце, посмотрелась в него и, убирая назад, ответила:

— Я не сомневаюсь в ваших методах, Роман Мирославович, но мне тут в голову пришла одна интересная мысль.

— Вот как? — оживился Муромцев. — Расскажете нам?

— Я боюсь, — тихо ответила Лилия, — что она может оказаться лишь глупой фантазией, поэтому хочу сама над ней поработать. Если вы не против.

— А я вам с удовольствием помогу! — Нестор вскочил и покраснел, как гимназист на первом свидании.

— Думаю, Нестор, — осадил его Муромцев, — Лилия сама справится. Раз она просит, не будем ей мешать.

— Что ж, — с досадой ответил Барабанов, — конечно, пускай сама. Но если вдруг что-то понадобится, вы нам сразу скажите, Лилия!

— Не беспокойтесь, Нестор, — улыбнулась медиум, — вы будете первый, к кому я решу обратиться за помощью.

Муромцев поднял перевернутую чашку с кофе и стал пристально вглядываться в темные извилистые линии на белом фарфоре.

— Что-то интересное? — спросила Лилия. — Позволите взглянуть?

— Не стоит, чепуха, — резко ответил Роман Мирославович, снова ставя чашку вверх дном.

Внезапно «Ловцы черных душ» с удивлением обнаружили, что рядом с их столиком откуда-то, словно из пустоты, возник мальчишка. Тот шмыгал сопливым носом и улыбался во весь рот, в котором не хватало нескольких зубов.

— Тебе чего, щегол? — спросил Нестор и неохотно полез в карман в поисках медной монетки.

— Записка из управления полиции для господ из Петербурга, — важно выпалил мальчишка и разжал грязный кулак.

Нестор двумя пальцами взял смятую бумажку, сунул монету в ладонь нахальному курьеру и прочитал:

— Просьба господ консультантов из Петербурга срочно прибыть в управление. — Он повертел бумагу и озадаченно продолжил: — Подписи нет. А кто ее тебе…

Но отвечать Нестору было некому — мальчишка исчез так же быстро и незаметно, как появился.

— Что ж, — усмехнулся Муромцев, — пойдем посмотрим, кто там нас вызывает.

Он положил на стол ассигнацию, кивнул стоявшему в ожидании официанту и направился к выходу. Лилия и Нестор последовали за шефом.

Через пару минут быстрого шага, от которого у Лилии закололо в боку, они оказались у входа в управление. У дверей их встретил дежурный офицер, который козырнул Муромцеву, пробормотал что-то вроде: «Замнойпжалте!» — и повел их по коридору. Вскоре он с ужасным скрипом открыл перед ними облезлую железную дверь с зарешеченным окошком и замер.

Троица вошла в комнату, которая оказалась обычной допросной камерой. За небольшим столом сидели трое. Двоих Муромцев узнал — это были полицмейстер Цеховский и пожилой усатый сыщик, фамилии которого он не вспомнил. Третьим оказался молодой человек лет тридцати, черноволосый, немного сутулый. Он сидел на железном табурете спиной к входу и дергал ногой, словно очень хотел по нужде. Мужчина обернулся, пристально посмотрел на вошедших, задержался взглядом на Лилии и, повернувшись снова к сыщику, затараторил сиплым баском:

— Да говорю вам, пане начальнику! Хиба ж я не разумию чи шо?

Сыщик хлопнул по столу тяжелой ладонью с короткими и толстыми, словно сардельки, пальцами.

— Ты, Остап, мне тут не дури! Давай, еще раз расскажи пану полицмейстеру!

— Як? — вздохнул допрашиваемый. — Знову?!

— Да, снова!

— Ну, добре! Мени скрывать нечего, я ж размовляю — тато мой был чоловик грубый, даже жестокий. Порол меня кажный день почем зря! Сил моих не было терпеть такий жах, и я решил с цыганами тикать с дому куда очи глядят.

Муромцев сделал знак Барабанову, и тот, моментально достав блокнот, принялся записывать рассказ Остапа. Лилия села на услужливо предложенный Романом стул и принялась сверлить рассказчика глазами. Тот, словно почувствовал ее взгляд, дернул плечами и заерзал на стуле, еще больше ссутулившись.

— Давай дальше! — выдохнул сыщик, вытирая красную шею платком.

— Так вот, — продолжил Остап, — как меня тато выпорол в последний в его и моей жизни раз, я котомку собрал с харчами и убег в табор, что недалече стоял. И началась моя жизнь вольная! Колесили мы по всей Малороссии, уж потом я к балагану одному прибился, ходил с кукольниками да скоморохами.

Сыщик тут многозначительно поднял брови и посмотрел на Муромцева. Роман был невозмутим, он полностью сосредоточился на рассказе Остапа.

Тот непонимающе посмотрел сначала на сыщика, потом на Муромцева и продолжил предаваться воспоминаниям, которые, видимо, доставляли ему удовольствие:

— Да шо там, я даже медведя с козой водил! Где мы только не бродили, даже в Польшу ходили! Ну и времена були, панове! А один раз, як повернулся до родных краин — я тогда в балагане плясал, увидал своего чоловика дворового, и вин мене розповив, шо тато мой помер давно и меня домашние ждут до дому.

— Интересно, — нарушил молчание Роман, закуривая папиросу. — И что же вы сделали?

— Як шо? — Остап пожал плечами. — Поихал в имение, где и живу по сей день як звичайний помещик, тихо да складно.

— Звичайний, говоришь? — зарычал вдруг старый усач. — Я тебе покажу, обычный помещик! Поглядите на него! А что с убийством, Перищенко?! Кого ты там зарубил в драке под Данцигом? Топориком-то гуцульским, а? Помнишь?

— А вот це, пане начальнику, — улыбнулся Перищенко, — не доказано! Тильки подозрения одни, так шо еще те ляхи-еретики могли против православного чоловика удумать? Им под каторгу подвести что в церкви ветры пустить!

Послышался тихий смешок, и все посмотрели на Лилию. Цеховский побагровел и процедил:

— Перищенко, выбирай выражения в присутствии дамы!

— Видбачь, пани, будь ласка, — улыбнулся Перищенко. — Пан начальник, не угостите папироской?

— Так, Перищенко, — устало сказал сыщик, — не отвлекайся! А что скажешь про поджог? Ведь это вашу шайку задержали тогда за поджог дома помещика Воловашки?

— Це було, не отрицаю. И арестовали у нас скаженного полуцыгана-полужида Мордку. Видать, вин и пустил петуха тому помещику в будинок! Я чистый, панове, вот вам крест!

Перищенко упал с табурета на колени и трижды перекрестился.

— Прекратить балаган! — взревел полицмейстер и ударил рукой по столу. Чернильный прибор, жалобно звякнув, подпрыгнул на грязно-зеленом сукне.

Остап поспешно сел обратно на табурет и замолчал, глядя исподлобья на Цеховского. Старый сыщик продолжил допрос, смотря через грязные стекла пенсне в исписанный желтый лист:

— Так, ладно, бог с ним, с поджогом. Скажи нам, откуда куклы у тебя в имении?

Остап расхохотался:

— Как откуда? Я ж говорив вам, шо ходил кукольником! А как до хаты пишов, так всех друзив маленьких с собой забрал, на память.

— Хорошо, тогда отчего ж у некоторых из них ручки или ножки нет?

— Как отчего? — удивился Перищенко. — Они ж мои побратимы боевые, не в лавке, поди, на витрине стояли. Народец-то бывает дурний, хуже скаженного, могут и оторвать ручку у Петрушки. С них станется!

Остап замолчал, Муромцев подошел к Цеховскому и тихо спросил:

— Вячеслав Иванович, надеюсь, вы понимаете, что это все шито белыми нитками?

Полицмейстер язвительно улыбнулся и так же тихо ответил:

— Прекрасно понимаю, Роман Мирославович. Но! Для отчета начальству этого вполне хватит. Задержанный Перищенко полностью вписывается в вашу схему, не правда ли? Отчим жесток, избивал его сызмальства, издевался всячески. Сам молодой человек, как видите, с признаками помешательства. Потом бегство из дома, драки, убийства, поджоги. И главное — найдены куклы без ручек. Уверяю вас, в убийствах он сознается, это дело времени и мастерства наших ребят.

Муромцев помрачнел и, не скрывая гнева, произнес:

— Это замечательно, но что, если настоящий маньяк опять кого-то убьет?

— А вот вы и сделайте так, — снова кровожадно улыбнулся Цеховский, — чтобы этого не произошло. Уж вы постарайтесь, господин Муромцев. На то вы и «Ловцы черных душ».

Роман ничего не ответил и, бросив взгляд на Нестора с Лилией, вышел из допросной.

Не дожидаясь окончания допроса Перищенко, в виновности которого Муромцев сильно сомневался, Роман, Нестор и Лилия вышли во внутренний двор полицейского управления и расположились на скамейке в тени старого ореха. Нестор, просидев буквально несколько секунд, тут же вскочил и, выбивая башмаками пыль из жухлой травы, принялся ходить взад-вперед перед скамьей, громко размышляя вслух:

— Ну, конечно, Роман Мирославович, Перищенко никакой не убийца! Но ведь сей факт в полиции никого не интересует, истина их не интересует, вот! Может, нам тогда самим провести сыск, свой собственный? Предлагаю начать прямо сейчас! Что скажете, господа? — Он осекся. — Кхм, и дамы, разумеется! — Нестор наконец успокоился и присел на край скамьи.

Как только он умолк, Лилия, бросив взгляд на Муромцева, заявила:

— Если вы не против, я расскажу вам о своих предположениях.

Барабанов снова вскочил, выкрикнув:

— Я готов начать расследование вместе с вами, Лилия!

— Мне не давали покоя мои видения из городского морга, — пропустив слова Нестора мимо ушей, сказала Ансельм. — Вы помните, что там было?

— Так, минутку, — пробормотал Нестор, листая засаленный блокнот, — вот, нашел! Вы как будто танцевали с кем-то, а после танца опустились на колени и далее словно что-то откусывали. Так мы пришли к выводу, что убийца откусывал пальцы у жертв. И вы оказались правы, ведь до того полиция предполагала, что пальцы отсекались клещами.

Обычно бледное лицо Лилии занялось румянцем, что не скрылось от внимания Барабанова.

— Да, вы говорили об этом, — тихо ответила она, — увы, с танцем я до сих пор не могу разобраться, что он может значить. Так же, как не могу понять, что с этим откусыванием на коленях. Но у меня есть и прогресс — я вспомнила, что все эти умершие были одновременно в одном месте.

У сторожевой черно-белой будки вдруг залился хриплым лаем старый пес, и Лилия вздрогнула. Муромцев тронул ее за плечо и мягко сказал:

— Спокойно, Лилия, вы устали, и ваша нервная система взвинчена. А что касается того, что вы видели все те трупы в одном месте, словно на фотографии, то да, мы это зафиксировали. Однако эта версия не нашла подтверждения. Жертвы никогда не собирались вместе, как на фото. Они никогда не пересекались, так как жили в разное время, в разных городах и губерниях.

— Вот и я говорю, — вставил Нестор, гладя по голове подошедшего черного пса, который напугал Лилию, — что версия о том, будто жертвы были хоть как-то знакомы и могли собираться где-то, несостоятельна.

Лилия тоже погладила пса, улыбнулась и сказала:

— Все наше расследование ушло в прошлое, на целых пятнадцать лет назад. И если предположить, что жертвы встречались всего один раз, где могли познакомиться со своим убийцей, то данные об этом скорее всего не сохранились.

— И где же это могло произойти? — с интересом спросил Роман, закуривая папиросу.

— Увы, даже после изучения всех дел, — Ансельм развела руками, косясь на покрасневшего вдруг Нестора, — я не нашла ничего, что указывало бы на такую встречу. Но произойти она могла где угодно. Например, на спектакле в местном театре, та же ярмарка, магазин с игрушками или дворянское собрание…

Пес, которому наскучили разговоры, поняв, что еды от людей он не дождется, зевнул и грустно улегся под скамьей. Роман крепко затянулся папиросой и сказал:

— Хм, дворянское собрание… нет, у нас не все дворяне. А вот на ярмарку могли попасть и паны, и купцы. Нестор, дай-ка список жертв.

Взяв бумагу, Роман стал читать, прищурившись:

— Так, Валентин Ничипоренко, сорок три года. Студент первого курса юридического факультета. Доктор Евдоким Пилипей, шестьдесят лет. Художник Роман Никольский, тридцать семь лет. Евген Радевич, пятидесяти лет от роду, учитель истории. Далее, купец Нечитайло Егор Тарасович, пятьдесят восемь лет.

— Ну, конечно, — заметил Нестор, закуривая в свою очередь, — все они могли быть на любой ярмарке Малороссии и торчать перед любым балаганом с Петрушкой! Может там и убийца их увидел. Но что они такого натворили? Сорвали его выступление? Закидали его, а может, его учителя или отчима, гнилыми помидорами? А он всех их запомнил и, затаив злобу, решил убить!

— Идея вполне вероятная, — ответил Муромцев, — молодец, Нестор. Местные сыщики уже сделали реестр всех петрушечников, но, разумеется, не двадцатилетней давности. Я дам команду выспрашивать про дела давно минувших дней, может, что-то и отыщется. Но в таком огромном море-окияне с нашей дырявой сетью ловить рыбу — пропащее дело, господа. Но надо пробовать, делать нечего. Лилия, вы хотите что-то добавить?

— Да, Роман Мирославович, — удивленно ответила Лилия. — А как вы, простите, узнали? Чутье сыщика?

— Ничего сверхъестественного, — ответил с усмешкой Роман, — просто вы сели вполоборота ко мне, все время теребите край вашей кофты, как будто от нетерпения, и еще губы немного шевелятся, словно вы что-то про себя проговариваете.

— Действительно ничего сверхъестественного, — улыбнулась медиум, — так вот, что хотела вам сказать: я не зря говорила именно про фотокарточку. Я ясно видела вспышку! И на той фотографии все жертвы молодые и веселые, в аккуратных костюмах. — Лилия закрыла глаза и продолжила: — Они в каком-то здании… это точно не ярмарка. Похоже на какую-то выставку или собрание.

Она открыла глаза, и по лицу ее пробежала тень, словно мелкая рябь по воде.

Нестор присел рядом с ней и взял за руку. Ансельм смущенно улыбнулась, но руку убирать не стала.

— Дорогая Лилия, — нарушил неловкое молчание Муромцев, — я весьма ценю ваш дар, но это все же не фото, а просто ваши… мм… интерпретации, образы, так сказать.

— А я ей верю! — горячо заговорил Нестор. — Верю как себе, Роман Мирославович! Если бы вы увидели ее лицо тогда в морге, вы бы тоже поверили!

— Ну что ж, — вздохнул Роман, — раз так, проработайте эту версию.

— Спасибо, — выдохнул Нестор, — у нас с Лилией все получится, вот увидите!

— Я не сомневаюсь, — ответил, вставая Муромцев.

Лилия совершенно смутилась и, выдернув руку из барабановского плена, тоже встала и направилась прочь со двора. Нестор побежал за ней. Роман усмехнулся, взял со скамейки забытый влюбленным помощником список, сунул его в карман и направился в управление.

Черный пес шел с ним рядом, виляя хвостом. Он шумно нюхал воздух, подняв морду, — из помещения для дежурных приставов пахло кашей и кислой капустой, что привезли к ужину из общественной едальни. Офицерам обеды возили из ресторана, но чаще они сами туда ходили. Муромцев открыл дверь и, сказав: «Хлеб да соль!», скрылся в темной комнате. Пес юркнул следом за ним.

Пожилой архивариус, кряхтя, поставил перед Барабановым пыльную коробку, поданную молодым помощником, и решительно мотнул бакенбардами.

— Все! Больше по вашему делу в полицейском архиве ничего нет!

Стол перед Нестором и пол рядом в радиусе аршина были уставлены коробками, тюками и ящиками. Документы, фотографии, записи и личные вещи убитых неуловимым маньяком были здесь. Каждой коробке соответствовали папки с копией дела жертвы, аккуратно разложенные Лилией Ансельм в ей одной ведомом мистическом порядке.

— Да, я знаю, все это мы уже успели изучить, и даже несколько раз, — рассеянно заметила Ансельм, проводя тонким белым пальцем по пыльному краю коробки, — но в свете открывшегося мне давеча, возможно, мы увидим здесь нечто, что не замечали ранее.

— Так за чем же дело стало? Добро! Сейчас же и начнем искать! — с несколько преувеличенной бодростью отозвался Барабанов и немедленно принялся потрошить ближайшую коробку, но вскоре остановился. — А что искать-то? Фотографию? Мы их вроде бы уже все проверили…

— Фотографию? Ммм… Возможно. Возможно, какую-то новую, ранее упущенную деталь. Не могу сказать точнее. Доверьтесь интуиции, она подскажет вам верный путь. Дерзайте, Нестор!

Сказав это, Лилия, не глядя, похлопала Барабанова по плечу и, влекомая невидимыми для других смертных знаками и подсказками, принялась бродить вокруг стола, иногда вдруг легко трогая то картинную рамку, то корешок записной книжки. На Нестора же это мимолетное прикосновение оказало эффект удара молнии. Он мгновенно побледнел, потом покраснел как кумач, на лбу выступили капли пота, и обуреваемый страстью доцент был вынужден оттянуть в сторону ворот сорочки, чтобы немного остыть.

Однако уже через секунду он прокашлялся, вытер пот со лба и, призвав на помощь все свое самообладание, придвинул к себе ближайшую коробку. Надпись на сером картоне гласила: «Нечитайло Егор Тарасович, купец, пятьдесят восемь лет». Барабанов тайком взглянул на Ансельм, но она, целиком погруженная в свои видения, закатив глаза, щупала тонкими пальцами художественный альбом из соседней коробки и не обращала на напарника ровно никакого внимания. Нестор глубоко вздохнул и погрузился в изучение скучнейших предметов, сопровождавших при жизни покойного купца.

Но уже через пару минут его отвлек внезапный крик Лилии. Девушка отдернула руку, словно внутри коробки сидела змея.

— Рисунки! Я чувствую, чувствую след!

Она с трудом перевернула коробку на стол, подняв тучу пыли. В стороны полетели карандаши, блокноты, рисованные этюды, бледные акварели и неудачные пробы, истерически зачирканные крест-накрест. Лилия, словно не контролируя себя, дергаными резкими движениями хватала блокноты, наполненные однообразными набросками на академические темы, и трясла их, словно надеясь найти нечто спрятанное между страниц.

— Нет. Нет. Пусто. Все не то, — чужим гортанным голосом вещала медиум, подняв невидящие глаза к затянутым паутиной стеллажам под самым потолком архива. — Эти рисунки… Слишком свежие. Еще хранят тепло руки. Тот который мы ищем, совсем другой… Он уже холодный, давно холодный. Его тут нет…

Ансельм, тяжело дыша, опустилась на стул. Ясное сознание возвращалось к ней, взгляд становился осмысленным. Барабанов, не смея потревожить пророчицу, принялся робко возвращать в коробку ее содержимое. Чернильная надпись на коробке гласила: «Роман Никольский, художник, тридцать семь лет».

— Это все изъяли во время обыска, сразу же после убийства, — задумчиво проговорил Барабанов, пытаясь засунуть на место непокорный художественный альбом. — Наверняка брали то, что лежит на виду, недавнее. Свеженарисованное. А старые рисунки, может быть, на антресоли лежат или на чердаке…

Лилия посмотрела на него с интересом, заставив Нестора снова залиться краской, и согласно покачала головой:

— Действительно. Вы правы. Рисунок лежит там, в каком-то темном заброшенном месте… Я чувствую его… Только как же мы доберемся до него? Ведь дом Никольского наверняка опечатан полицией…

— Не переживайте, это я возьму на себя! — решительно нахмурившись, заявил Барабанов. — Ключ от дома будет у нас в руках!

Не прошло и пяти минут, как Нестор, попутно отряхивая рукава от архивной пыли, энергичной походкой приблизился к кабинету полицмейстера и отрывисто постучал в дверь.

Лилия Ансельм, которая, с трудом поспевая за напарником, тем не менее не отставала ни на шаг, теперь, сдерживая дыхание, с легким удивлением следила за действиями Барабанова. Служащий на входе в приемную попытался было предупредить странную парочку, что господин полицмейстер весьма занят и просил его не беспокоить, но успел лишь открыть рот, как Нестор что-то прокричал про дело исключительной важности и пролетел мимо, оставив за собой легкое облачко пыли.

Голос Цеховского из-за двери раздраженно предложил войти. Барабанов распахнул дверь, замешкавшись, неловко пропустил вперед Ансельм и лишь после этого поздоровался. Полицмейстер глядел на них с изумлением, перекрывающим даже гнев.

— Госпожа Ансельм? Господин доцент? Вы что-нибудь слышали про приемные часы?

— Вячеслав Иванович, приношу вам свои глубочайшие извинения, но в деле открылись совершенно новые обстоятельства! — запоздало поклонился Барабанов. — Если мы окажемся правы, то нам станет видна ясная дорога к разгадке убийств.

— Это что же за обстоятельства такие? — скептически отозвался Цеховский, возвращаясь к отложенной газете. — Снова какие-то видения госпожи Ансельм?

— Верно. Как вы узнали? — удивился Барабанов. — Видения ясно указывают, что ключевая улика находится в доме убитого художника Никольского!

— Хатку Никольского осматривали тысячу раз наши лучшие сыщики. Что вы собрались там найти? — с кислой миной спросил Цеховский.

— Точно не уверен… — Барабанов перекинулся взглядом с безмолвной Лилией. — Возможно, рисунок… фотографию. В любом случае нам необходим ключ…

— Ну если это все, что вы хотите, — полицмейстеру явно не терпелось спровадить непрошеных гостей столь малой кровью, — я не буду препятствовать. Ищите сколько вашей душе угодно. Разрешение вам выпишет секретарь.

Цеховский закрылся газетой, намекая, что аудиенция окончена, и Барабанов, поклонившись, уже направился было к двери, но вдруг, вспомнив что-то, развернулся.

— Ах да… Ведь дом Никольского находится далеко за городом. Нам с госпожой Ансельм необходим экипаж.

Не прошло и часа, как сыщики уже катились в тряской маленькой казенной бричке на запад от К. Старичок-кучер почти не погонял свою ровесницу — гнедую кобылу, и дорога до хутора, где раньше проживал художник, заняла более часа. Этот час напарники провели в блаженном молчании. В тесноте брички их бедра и плечи неизбежно соприкасались, и думать о чем-то другом, кроме этого прикосновения, Барабанов был просто не в силах. Чтобы скрыть смущение, он принялся было перечитывать захваченную из архива папку с делом убитого Никольского, но буквы прыгали перед глазами, а мысли уплывали в сторону вещей куда более близких и приятных.

Наконец, после недолгих расспросов и поисков, бричка остановилась возле выкрашенных в синий цвет ворот, на которых висел тяжелый замок, запечатанный темным сургучом. Барабанов помог спутнице покинуть бричку, размял затекшие ноги и уверенным движением ногтя подковырнул сургучную пробку с пропечатанным двуглавым орлом. Потом из кармана пальто была извлечена связка ключей с бирками полицейского управления К., нужный ключ громко хрустнул в замке, заросшие травой ворота с трудом подались под усилием Нестора, и сыщики оказались в небольшом чистеньком зеленом дворике, среди которого желтыми пятнами цвели лютики и горицвет.

Покойный художник проживал в крохотной мазанке на два окна, с камышовой крышей и синими ставнями. Барабанов разорвал бумажку с подписью полицейского инспектора и распахнул дверь, ведущую в тесные сени.

Внутри остро пахло красками, скипидаром и плесенью. В сенях царил разгром, в углу валялись поломанные мольберты, банки с засохшей краской, тряпки и осколки стекла. «Орлы» Цеховского перевернули тут все, но забрали с собой совсем немногое. В комнате тоже все было вверх дном — ящики в комоде вывернуты, нехитрая кухонная утварь художника разбросана по полу. Барабанов оказался прав — полицейские забрали только записи, дневники, картины и альбомы из последних, те, что были под рукой.

Около получаса напарники кружили по крохотной хате безо всякого результата. Ансельм молча стояла посреди комнаты, закрыв глаза и растопырив тонкие пальцы — ловила эманации, исходящие от раскиданных предметов. Барабанов заглядывал во все углы и на дальние полки, наконец он опрокинул на себя банку желтой краски, испачкал рукав, принялся искать скипидар, чтобы отмыться, раскидал поломанные мольберты в сенях и вдруг наткнулся на маленькую, оклеенную обоями дверцу под лестницей, ведущей на чердак. Нестор открыл дверцу, и в лицо ему ударил запах гнили. Тут, видимо, хранились холсты и всякая ветошь, но по весне чулан залило водой, и все запасы художника пропали. Однако коробки на верху этажерки чудом уцелели. На ближайшей из них виднелись карандашные цифры: 18**. Десять лет назад!

— Лилия! Лилия! Кажется, я нашел кое-что! Мне нужна ваша помощь!

Через секунду побледневшая еще сильнее обычного Ансельм уже стояла рядом с ним.

— Подержите, пожалуйста, лесенку. По-моему, там, наверху, находится то, что мы ищем. Видите дату на коробке?

Ансельм молча кивнула, закусив от волнения губу. Пока она придерживала шаткую, колченогую стремянку, найденную в куче хлама неподалеку, Барабанов взобрался наверх и, балансируя, словно эквилибрист, начал спускать вниз тяжелые коробки.

Первая из них принесла разочарование — внутри находились только старые пожелтевшие газеты, десятилетняя подборка «Телеграфа» и «Вестника К.». Во второй — эскизы и наброски, но все достаточно свежие, не более пяти лет. Третья коробка была покрыта ковром пыли и почернела с задней стороны, Нестор осторожно стер пыль пальцем, обнажив дату, и у него немедленно перехватило дыхание: 18**! Пятнадцать лет назад! Он откинул крышку и принялся вытаскивать папки и блокноты, расшвыривая их вокруг. Не то, не то, слишком рано… Но вот на самом дне притаилась бурого цвета папка с подписью в уголке — ровно шестнадцать лет назад! Барабанов дрожащими руками отцепил застежку, Лилия, широко раскрыв глаза, смотрела из-за его плеча.

— Нестор, — прошептала она, — оно там. Я чувствую его.

Он осторожно раскрыл папку и вынул первый лист. Ничего особенного — фонтан на площади в К. Следующий — памятник Императору в трех ракурсах карандашом. Потом кони на Аничковом мосту, старательно срисованные с открытки. Парадная лестница. Портрет какой-то девушки, еще портрет, еще…

Вдруг оба вздрогнули и отшатнулись, едва не упав на пол. На следующем портрете было изображено хорошо им знакомое круглое и довольное лицо купца Нечитайло! Это был быстрый набросок, почти шарж, но ошибки быть не могло — перед ними Егор Нечитайло, моложе на пятнадцать лет, почти без морщин, и борода короче, но это определенно был его портрет!

— Вот и нашлась связь… — пробормотал Нестор, поднимая листок к свету, но его внимание тут же привлекла Лилия, которая, коротко вскрикнув, схватила следующий листок, последний в папке.

Это был карандашный набросок, похоже, срисованный с групповой фотографии, изображавшей два десятка мужчин, стоявших и сидевших на стульях. Судя по колоннам и тяжелым шторам на заднем плане, фотография была сделана в каком-то присутственном месте. Лица на торопливом наброске были прорисованы схематично, но не узнать их было невозможно.

Вот в первом ряду на стуле — Нечитайло, расплывшийся в улыбке, рядом с ним — доктор Евдоким Пилипей, моложе, чем на рисунках полицейского художника, но пенсне, подкрученные усы и ежик волос все те же. Рядом с ними Ничипоренко, Радевич…

— А кто эти, остальные, неизвестные? — задумчиво протянула Ансельм, проводя пальцем по карандашным лицам незнакомцев.

Нестор повернулся и неожиданно серьезно посмотрел ей в глаза.

— Эти остальные — будущие жертвы убийцы.

Всю обратную дорогу в город Нестор трясся от возбуждения вместе с бричкой, прижимая к груди папку несчастного художника, тогда как Ансельм, по обыкновению, была спокойна и молчалива. Однако несвойственный ей румянец все же выдавал ее волнение по поводу их находки.

Когда бричка подъехала к управлению, Нестор буквально выпрыгнул из нее на ходу и бросился к дверям, позабыв о Лилии. Та лишь насмешливо бросила взгляд на спину Барабанова, исчезнувшую в дверном проеме, и ловко спрыгнула на булыжник мостовой, звонко щелкнув каблуками пыльных и потертых замшевых полуботинок. Полицейский у входа пригладил ладонью пышные рыжие усы и галантно открыл перед Лилией дверь. Девушка улыбнулась и, кивнув, зашла внутрь.

В кабинете Муромцева, кроме самого Романа, находились полицмейстер, которого сочли нужным ознакомить с новыми данными, и Барабанов, который, не находя себе места, ходил по кабинету и пытался закурить папиросу, ломая спички одну за другой. Папка художника Никольского лежала на столе. Лилия тихо вошла и, кивнув Роману и Цеховскому, села на стул в углу.

— Вот, смотрите сами, господа! — тараторил Барабанов не то во второй, не то в третий раз, тыча пальцем в разложенные на столе рисунки. — Вот купец Нечитайло, тут невозможно его спутать! А вот, вероятно, копия групповой фотографии, здесь тоже можно узнать купца, а также доктора Пилипея! Господа, это неоспоримый факт, согласитесь! Вот вам и ответ на вопрос! И помогла нам в этом не кто иная, как госпожа Ансельм!

Барабанов наконец смог закурить папиросу и с шумом выдохнул табачный дым под потолок, торжествующе глядя на начальников. Цеховский потер щетинистый подбородок и сквозь зубы проговорил:

— Однако, господин… эм… Барабанов? Как мы можем видеть, пока это всего лишь рисунок, не более. Согласен, художник изобразил, и довольно точно, одного из убитых. Или даже двух. Ну и что из этого?

Нестор хотел было что-то ответить шефу полиции, но Роман Мирославович жестом остановил его и сказал с улыбкой:

— Дорогой коллега, вы, несомненно, правы в том, что решили вовремя остудить пыл наших сыщиков. Но прошу заметить, находка и в самом деле может помочь нам в расследовании. Начнем по порядку?

Цеховский закинул ногу на ногу, выставив на обозрение начищенный до зеркального блеска сапог, и буркнул:

— Что ж, извольте.

— Тогда сразу два вопроса: что за город изображен на рисунке и что за здание?

Цеховский принялся всматриваться в пожелтевший лист, зачем-то при этом надувая щеки. Лилия улыбнулась и прикрыла рот рукой.

— Мне трудно определить, — наконец выдавил он, — однако есть у меня человек, который нам поможет.

Цеховский тяжело поднялся, подошел к двери и крикнул в коридор:

— Эй, кто там есть? Ерофеича мне сюда быстро!

Тут же послышались быстрый топот сапог и приглушенные крики: «Ерофеича к Вячеславу Иванычу! Срочна-а-а!»

Не прошло и минуты, как за столом сидел один из секретарей полицмейстера, которого все звали не иначе как Ерофеич. Это был сухонький старичок с аккуратно постриженной белой бородкой, бесцветными от старости и конторской работы глазами и большими залысинами, которые он прикрывал остатками седых волос. Старик внимательно рассматривал картинки, держа каждую в вытянутой руке и пронзительно щурясь.

Наконец он отложил листы в сторону и вопросительно посмотрел на своего начальника.

— Ну как, Ерофеич, — с надеждой в голосе спросил Цеховский, — узнаешь пейзаж али нет?

— Как не узнать, узнаю, — скрипуче ответил секретарь, — никакой загадки тут нет. Это уездный город Е., вон виднеется памятник Государю. Он хоть и маленький вышел, бюст один, но все же на народные средства отлит, всем миром деньги собирали!

Муромцев оживился и быстро спросил:

— А здание? Здание вам знакомо?

— Конечно, пан сыщик, знакомо! Здание сие известное, стоит оно на Дворянской улице, напротив городского сада. Я даже знаю, кто там сейчас живет.

— И кто же? — подал голос уже Барабанов.

— А проживает там майор в отставке Купчинский. Он как службу оставил, поначалу у себя в имении жил, а после поднялся на продаже льна, стало быть. И так и купил этот особняк лет двенадцать назад, если мне память не изменяет. Живет скромно, тихо.

Роман переглянулся с Лилией и Нестором, достал папиросу и спросил Ерофеича:

— А вы не помните, что там было раньше, в том особняке? Лет этак пятнадцать-двадцать назад?

— Эх, вы, господин Муромцев, в какую глубину копнули, — улыбнулся старик, — не могу знать, что там было тогда, не бывал там.

Роман повернулся в Цеховскому:

— Вячеслав Иванович, мне необходимо срочно ехать в Е. Далеко это?

— Да, прилично, Роман Мирославович, — ответил полицмейстер, — верст триста. Вот же у вас карта губернии висит, полюбопытствуйте.

Все подошли к карте, криво приколотой английскими булавками к тяжелой парчовой портьере. Цеховский ткнул карандашом куда-то в низ карты, совсем рядом с морем:

— Вот, здесь Е. расположен.

— Так, а где Людожор своих товарищей… — Нестор замялся и покосился на Лилию.

— Съел! — вдруг громко сказала Ансельм. — Он их убил, расчленил и съел, Нестор.

Барабанов сконфуженно замолчал, отвернувшись к окну, у которого с ехидной улыбкой стоял Ерофеич.

— А Людожор, — ответил полицмейстер, не замечая Нестора с Лилией, — работал вот здесь, в Д. Это верстах в двухстах от Е. в другую сторону. Так что тут связи нет никакой, если вы это имели в виду, господин Барабанов. А вам, Роман Мирославович, я распоряжусь выдать бричку получше, с верхом и рессорами. И лошадок тоже подберем из моей конюшни. Ерофеич все устроит в кратчайший срок.

— Уже все записал, Вячеслав Иванович, — проскрипел старик, — пойду, приказ оформлю.

— Полноте, Ерофеич, — скривился полицмейстер, — можно после? Господину Муромцеву надобно как можно скорее убыть!

— Никак нельзя, — посерьезнел старый секретарь, — да я быстро напишу, быстрее, чем бричку сготовят!

— Ну что ж, — развел руками Цеховский, — порядок есть порядок.

Ерофеич и полицмейстер ушли, и Нестор тут же принялся упрашивать Муромцева взять его и Лилию с собой, объясняя это тем, что там может быть опасно, да и помощь медиума в доме предполагаемого преступника лишней не будет. Роман немного поколебался, однако в просьбе отказал.

— Мне будет проще одному там поработать, инкогнито. А втроем мы будем выглядеть слишком подозрительно, Нестор, — объяснил он расстроенному помощнику.

У Лилии вопросов не было — она прекрасно понимала, что Муромцеву действительно надо ехать в одиночку.

Меньше чем через час Муромцев с дорожным саквояжем подошел к бричке, запряженной двумя лошадьми. Цеховский стоял рядом с ними и любовно смотрел на животных.

— С ними вы сегодня верст пятьдесят сделаете, Роман Мирославович! — сказал он. — Вот ваш приказ, там предписание на станции на казенных лошадей. Послезавтра к вечеру будете в Е. Ну, с Богом!

Муромцев смущенно пожал руку Цеховскому и полез в бричку. Нестор и Лилия стояли поодаль. Извозчик в дорожном сюртуке дернул вожжи и прикрикнул на лошадей, от чего бричка дернулась и резво покатилась под горку, подскакивая на булыжнике мостовой.

Цеховский оказался прав — к исходу третьего дня путешествия запыленная бричка остановилась у дома Купчинского. Измотанный изнурительной тряской и дорожной едой, Роман спрыгнул на землю и сделал несколько неуверенных шагов, словно моряк, давно не ступавший по твердой поверхности. Он закурил и, повернувшись, махнул рукой извозчику. Тот понял его без слов и медленно укатил в надвигающуюся южную ночь.

Роман достал револьвер, внимательно осмотрел его и вернул во внутренний карман сюртука. Затем приступил к осмотру усадьбы. Сыщик отметил, что дом расположен весьма удобно — не в центре, но и не на отшибе, рядом был густой парк. Сам дом аккуратный, без аляповатых архитектурных излишеств, которыми любили грешить помещики в провинции. Но также были и признаки упадка, например, окна флигеля были заколочены, а краска на стене облупилась и кое-где начала обсыпаться штукатурка, обнажая квадратные ребра дранки.

Войдя в приоткрытые ворота, Роман двинулся к главному входу вдоль гипсовых цветочных вазонов, в которых давно росли сорняки. В комнатах первого этажа горел тусклый свет, скорее всего, от нескольких свечей. «Керосин экономят, что ли?» — подумал Муромцев.

Роман позвонил в позеленевший медный колокольчик у двери и стал ждать. На звон шаркающей походкой вышел старый лакей. «Боже, это же Мафусаил библейский, — подумал сыщик, — ему триста лет, наверное!»

Старик поднял сморщенную руку с подсвечником и принялся рассматривать незваного гостя.

— Добрый вечер, уважаемый, — поздоровался Муромцев. — Мне Назар Купчинский нужен.

— Как о вас доложить барину? — неожиданно бодрым голосом спросил лакей.

— Доложите, что чиновник из Петербурга по учету недвижимости прибыл и просит принять.

Старик молча повернулся и двинулся вглубь дома, прихрамывая на левую ногу. Муромцев, расценив это как приглашение войти, последовал за слугой. Проходя по гостиной, старик махнул в сторону полосатой кушетки у стены.

— Присядьте пока, — сказал он, не оборачиваясь, — дорога не близкая была, отдохните. Сейчас Прошка квасу принесет.

Роман действительно чувствовал себя уставшим. Он поставил саквояж на пол и сел на кушетку. Голова снова разболелась, и красные пятна перед глазами принялись за свой привычный танец. Роман зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел перед собой улыбающегося парнишку лет десяти. В руках он держал стеклянный графин и стакан.

— Извольте квасу отпить, барин! — тихо сказал паренек и протянул стакан Роману. — Сразу полегчает!

Муромцев не без удивления взял стакан. После нескольких глотков ледяного кваса боль вдруг отступила и пятна исчезли. Роман поблагодарил мальчика и расслабился. Тут же послышались шаги — из темной глубины дома появился хозяин дома.

По случаю визита столичного гостя он надел свой мундир майора от артиллерии. Веселые глаза глядели на Романа из-под кустистых бровей, а начищенные ордена и пуговицы сверкали в неровном свете канделябров. Купчинский раскрыл руки, словно для объятий, и делано поклонился, словно стоял не в своей гостиной, а на сцене театра.

— Позвольте представиться, — громко заговорил он, — майор от артиллерии в отставке Назар Купчинский! С кем имею честь?

Роман представился своим именем и отчеством, мельком сунув бывшему артиллеристу приказ о командировке, где можно было разобрать лишь его имя и фамилию.

— Извините за столь поздний визит, господин Купчинский, — заискивающе сказал Роман, — но мне не терпелось увидеть ваш прекрасный дом, о нем столько рассказывали в Петербурге! Меня интересует его история, какие есть документы, ну и прочие подробности.

Польщенный таким вниманием к своей усадьбе, Купчинский подошел к деревянному шкафу, достал из кармана ключ и отпер одну из дверей.

— Не желаете ли выпить аперитиву? Прошу вас, не откажите! Надеюсь, вы отужинаете со мной? Вариантов у вас тут не много! Единственный приличный ресторан «Черноморская звезда» скоро закроется, а в кабаках в это время шумно, да и снедь там — чистая отрава! Колбаса из требухи, представляете?!

Купчинский достал из шкафа графин и принялся наполнять бокалы.

— Это сухой вермут, Роман Мирославович. Вам чистый или джина долить?

— Покорно благодарю, я, знаете ли, не большой любитель…

— Да я тоже, — не дал ему договорить хозяин усадьбы, — сейчас все меньше пью, а вот раньше, на службе! Вот времена были! — Купчинский мечтательно вздохнул, протянул бокал Роману и продолжил: — Что же, пройдемте в мой кабинет, все бумаги там. А по ходу я вам про дом расскажу.

После непродолжительной экскурсии по темным и пыльным комнатам они оказались в уютном кабинете, на полу которого лежало несколько медвежьих шкур. Купчинский указал на них бокалом и с гордостью сообщил:

— Сам добыл! В столице, поди, такого уже не встретишь?!

— Да уж, — согласился Роман.

Купчинский достал с полки шкатулку и, сдув с нее пыль, поставил на стол. Открыв ее маленьким ключиком, вытащил пачку бумаг и протянул Муромцеву со словами:

— Вот, здесь все документы. Планы застройки, купчая и что-то еще, уже и не припомню. Да вы присаживайтесь, господин Муромцев! Шутка ли, столько проехать!

Сыщик пододвинул керосиновую лампу, которую услужливо зажег от свечи Купчинский, и принялся изучать бумаги.

— Как вы сами могли заметить, — продолжал словоохотливый майор-отставник, вздыхая, — флигель давно не используется, как, впрочем, и третий этаж. Не по средствам нынче.

— Скажите, — спросил Роман, откладывая в сторону бумаги, — а кому дом раньше принадлежал? Там, в купчей, неразборчиво написано.

— О, это был известный на весь город аристократ и дворянин, — ответил Купчинский, — звали его Пантелеймон Груша. Дом содержал очень богато, давал балы, приемы по несколько штук в месяц! Но потом проигрался в пух и прах, как говорится, поиздержался, заложил сначала имение доходное, потом уж и второе. А после и вовсе этот дом продал, чтобы с долгами рассчитаться.

— И что же с ним стало?

— В Париж уехал и там умер, в нищете и одиночестве.

Роман достал из саквояжа рисунки убитого художника и протянул их майору со словами:

— Взгляните на эти рисунки, господин Купчинский. Может, вы кого-то узнаете на них?

Майор залпом допил остатки вермута с джином и принялся рассматривать листки.

— Нет, никого не узнаю, — вскоре заявил он, — однако дом мой, но времен Груши! Смотрите, вот такие были здесь подсвечники и люстры, которые он тоже распродал, кстати.

— А есть здесь кто-то, кто мог бы узнать людей на этих рисунках?

— Да, есть, — ответил Купчинский, — мой лакей Гефест. Он мне от Груши достался, уже тогда был старым, как мир. А сколько ему сейчас лет, и сам, наверное, не вспомнит! Он хорошо знал дом, и я его оставил у себя. Служит исправно, ничего не скажу.

— А что за имя странное такое?

— Гефестом его сам Груша прозвал, за хромоту. Как его на самом деле зовут, одному богу известно и самому Гефесту.

Купчинский взял со стола колокольчик и потряс им в воздухе, огласив кабинет пронзительным медным звоном, от которого Роман вздрогнул. Вскоре в кабинет вплыл хромой походкой, словно танцуя, старик, встретивший Муромцева на входе.

— Вот, Гефест, — сказал ему Купчинский, — взгляни на эти рисунки, что барин привез. Узнаешь ли кого здесь?

Тот внимательно стал перебирать на столе листки, шевеля губами. Брови его высоко поднимались, от чего морщины на желтом, как пергамент, лбу становились темными и глубокими.

— Лица вроде знакомые, барин, — наконец ответил он, — но по именам не вспомню.

— А про барина своего прежнего что рассказать можете? — спросил Роман.

— Что ж, барин мой, Пантелеймон Вячеславович, жил на широкую ногу, — сказал старик, и лицо его посветлело, — весь третий этаж у него под благородные собрания был отдан. Англицкий клуб был каждый шесток и воскресенье. Еще было собрание Муз по средам — это когда собирались поэты, художники и музыканты.

Муромцев прикурил папиросу от керосиновой лампы и спросил:

— А купцы в тот англицкий клуб были вхожи?

— Да ведь клуб невелик был, — фыркнул Гефест, — так что все вхожи были. Чай, не Питербурх и даже не Киев. Несколько раз у нас даже Дворянское заседание было, и губернатор по приезде заседал, и сиротские суды проходили, бывали и обычные суды, и аукционы, балы еще…

— Погодите, — остановил его Муромцев, — вы сказали — сиротские суды?

— Ну да, — подтвердил Гефест, переминаясь с ноги на ногу, — собирались по необходимости, когда думали, куда сироту пристроить, под чье опекунство, значит. Вот всем миром и решали. Но обычно это уже заведомо было понятно, кому сиротку отдать — крестному или дальним родичам. Но иногда так бывало, что и не находили никого, вот тогда уже спорили.

Роман снова полез в саквояж и достал пачку рисунков и фотографий, на которых были изображены жертвы.

— Попрошу вас взглянуть еще раз на эти рисунки и карточки. Не припоминаете ли этих господ на заседаниях тех сиротских судов?

Купчинский налил из бутылки джина себе в бокал и медленно спросил:

— Позвольте, Роман Мирославович, но какое это имеет отношение к делам недвижимости?

— Я позже вам все объясню, уважаемый господин Купчинский, — ответил Муромцев, протягивая Гефесту очередные рисунки.

— Купца-то видал, — ответил старик, — имени не припомню, а этого как не знать — это ж наш художник Ромка Никольский, только куда как старше. Он тогда везде рисовал и при суде прислуживал и на всех совещаниях. Видать, в зеркале себя намалевал, точно, вон и подпись. Да, вот и доктора припоминаю, он служил недолго у нас, потом переехал. Но в сиротском совете заседал, это точно. И этого еще… секретаришку, как бишь его…

Старик потер ладони и закрыл глаза. В тишине было слышно лишь, как майор глотками допивает очередной бокал джина, уже без вермута.

— Ничипоренко! — вдруг вскрикнул Гефест. — Точно! Валька его звали! Уж и не хлопец, а все в сектретаришках сидел. Поди и сейчас секретарит?

— Нет, учиться пошел, — грустно вздохнул Муромцев, — только не доучился.

— Ну, я и не удивлен, — ответил с удовлетворением старик, — способностей у него маловато. Писанину любил, а писал черт знает что.

— А вот этого человека узнаете? — Роман показал новую фотокарточку.

— Может, и видел, не знаю.

— Это Евген Радевич, учитель.

— Нет, шановний пан, не помню! Вы лучше вот что, поезжайте завтра к нынешнему голове. Он в архивы заглянет, и вы все сверите. Я хоть память пока ясную имею, что-то подзабывать все стал. С вашего позволения я пойду, господа, к ужину готовить.

Старик по-военному отдал честь, повернулся и захромал прочь.

Ночь Муромцев провел в захудалой гостинице с громким названием «Версаль», которую посоветовал радушный и гостеприимный Купчинский. Выспаться ему не удалось по ряду причин: сначала его атаковали комары, налетевшие в раскрытое окно, затем, когда летающие кровопийцы ретировались, за свою кровавую трапезу принялись клопы. Благо, Роман Мирославович предусмотрительно не стал полностью раздеваться, и насекомые не сильно докучали, к тому же в саквояже нашелся немецкий порошок от этих тварей, коим сыщик обильно посыпал скрипучую кровать.

На рассвете Роман Мирославович спустился в пустой ресторан с намерением выпить кофе, однако никого из персонала так и не смог найти. Настроение испортилось окончательно, и Муромцев вышел на улицу.

Город начинал просыпаться. Розовые лучи солнца красили дома и заборы, прогоняя ночные сумерки куда-то на запад, в овраги и низины. Из-за угла показался бородатый дворник с метлой. Он шел медленно, хромая и подволакивая ногу в обрезанном валенке. Во рту его дымила короткая трубочка, и пепел с нее сыпался прямо на бороду, очень похожую на метлу, которую он нес на плече.

Роман Мирославович остановился и, когда старик поравнялся с ним, спросил:

— Доброе утро! Не подскажете, где мне городского голову вашего найти? В думе, наверное?

Дворник остановился, оперся о метлу и, почесав подбородок, ответил:

— И вам не хворать, шановний пан. А чего голове в такую рань в думе сидеть? Они завтракают в «Черноморской звезде» кажное утро. А после в управу пойдут.

— А далеко эта «Звезда»?

— Никак нет, пан начальник, в квартале отседова, в ту сторону, — старик махнул метлой вдоль улицы и пошел дальше.

Муромцев быстро отыскал нужное заведение. Городской голова действительно сидел за одним из столиков на веранде и пил кофе. Роман Мирославович сглотнул слюну и решительно пошел в ту сторону.

После недолгого объяснения за чашкой недурного кофе по-турецки сыщик и голова, которого звали Сидор Евграфович Омельчук, отправились сразу в управу. Роман не стал на этот раз скрывать свою личность и род занятий, чем весьма заинтересовал городского голову. Зайдя в просторный кабинет, Омельчук предложил Муромцеву сесть и продолжил разговор, начатый в ресторане:

— Да, Роман Мирославович, вы правы. Помимо управления городом и всем его хозяйством, в мои обязанности входит и руководство сиротским судом. Сейчас времена, конечно, поспокойнее и посытнее, что ли, чем раньше. Но сиротки все равно появляются и нужно определяться с опекунами.

— Скажите, — спросил Роман, доставая портсигар, — а двадцать лет назад как дела обстояли?

— Ну, это было при другом голове, — ответил Омельчук, услужливо поднося зажженную спичку Муромцеву, — Аркадии Тарасовиче Непришейке. Ныне уж нет его в живых, несколько лет назад скончался от удара, так что, увы, по старым делам я вам не советчик.

Голова тяжело вздохнул, подошел к окну и отдернул тяжелые и пыльные шторы.

— Вот ведь раньше какие времена были у нас! — тихо сказал он, не оборачиваясь к сыщику. — Пожары, засухи, неурожай! Прямо казни египетские, прости Господи! И все это выпало на время Аркадия Тарасовича! Эх, не повезло ему. Столько смертей было, ужас сколько! И как раз лет двадцать назад. И сирот, конечно, из-за этого было просто тьма — суд сиротский тогда собирался чуть ли не раз в неделю, представляете? Я тогда на эти суды не ходил, так как мелким чиновником еще служил в присутствии. Зато сейчас приходится иногда на такое смотреть, на слезы сиротские в том числе. Но ничего-с, закалился я через это как булат, теперь меня ничем уже не проймешь, да-с.

Муромцев достал фотокарточки и выложил их веером на столе:

— Узнаете здесь кого-нибудь, Сидор Евграфович?

Голова подошел к столу и принялся рассматривать карточки, близоруко щурясь.

— Увы, эти господа мне не знакомы.

— Хорошо, — вздохнул Муромцев, — тогда вот что. Насколько мне известно, сиротский суд состоит из членов, избираемых на три года частными собраниями купеческого, мещанского и ремесленного сословий, так?

— Да, все верно, — подтвердил голова.

— Можно ли поднять архивы лет за пятнадцать-двадцать и выявить все заседания, на которых могли присутствовать вот эти господа? — Роман протянул листок с фамилиями жертв.

Омельчук принялся читать список, шевеля толстыми губами:

— Валентин Ничипоренко. Так, доктор Евдоким Пилипей, художник Роман Никольский, учитель истории Евген Радевич, купец Нечитайло Егор Тарасович. — Он положил список на стол и сказал: — Валька Ничипоренко был секретарем, долго причем. Протоколы записывал почти всех заседаний, писал еще как поэт, так он сам говорил, даже переписывать заставляли. Как раз лет пятнадцать назад, да. Давайте вот как поступим — сходим в архив. Там есть человек один, Давид Альбертович, архивариус. Он из старослужащих и точно скажет, кто где был из них.

Городской архив располагался в полуподвальном помещении недалеко от управы. Здесь царили сумрак, мыши и витал запах прелой бумаги. За конторским столом сидел старый архивариус и что-то писал. Когда вошли голова с Муромцевым, он поднял глаза и, не вставая, поздоровался:

— Милости прошу, Сидор Евграфович! Какими ветрами вас надуло в мои владения?

— Попутными, Давид, попутными, — улыбнулся Омельчук, — дело к тебе есть сурьезное. Вот, пан сыщик из самой столицы приехал, Роман Мирославович Муромцев.

Муромцев кивнул и подошел к старику.

— Что же за дело вас привело в нашу глушь, Роман Мирославович? — спросил Давид Альбертович, вставая.

— Нам необходимо посмотреть папки с протоколами заседаний сиротского суда от 18** до 18** года.

— Что ж, — архивариус потер руки, — это можно устроить, хоть и давно было дело. Вы тут обождите, я сейчас принесу.

Старик скрылся в полутемном коридоре, и Роман Мирославович сел на табурет, смахнув с него пыль. Вскоре Давид Альбертович вернулся с пачкой папок, сложил их на столе, повернулся и сказал:

— Вот, господа, все, что смог найти. Глядите сколько угодно, только протоколы между папками не мешайте, а то я потом их не соберу.

Муромцев придвинул табурет к столу и принялся лихорадочно просматривать папку за папкой. Архивариус зажег еще одну лампу, поставил ее на стол и собрался было выйти, но голова его остановил:

— Погоди, Давид, может, подсказать чего надо будет.

Роман Мирославович тем временем проверил почти все протоколы сиротских судов. Их все вел Валентин Ничипоренко, за редким исключением.

— Некоторые протоколы вел кто-то другой, — сказал сыщик.

— Может, Ничипоренко в тот день болел и пропустил заседание? — предположил Омельчук.

— Может, и так, — согласился Муромцев и продолжил: — Смотрите, Никольский на нескольких заседаниях записан как полицейский художник. Давид Альбертович, мне нужны полицейские протоколы того же времени.

— Какие именно? Из судов?

— Да, пожалуй. Я уверен, что и там мы найдем фамилию этого художника.

Архивариус принес еще несколько папок.

— Ну, конечно! — воскликнул Муромцев, быстро пролистав желтые листы. — Никольский числился как вольнонаемный художник по полицейскому управлению!

Архивариус уселся на пачку перевязанных крест-накрест старых газет, закурил трубку и стал объяснять:

— Понимаете, пан сыщик, когда в сиротском суде разбирали спорные дела, сопряженные с уголовными преступлениями, то в заседаниях присутствовали представители полиции. Иногда они брали для отчетности с собой и художника — это было проще, чем фотографировать в зале суда несчастных детей убитых. Сами посудите, чего стоило таскать с собой каждый раз фотографа с громоздким аппаратом? К тому же дети зачастую ревели и срывали съемку.

— Ну да, ну да, — согласно закивал Муромцев, — а вот и доктор Пилипей. Он тоже иногда присутствовал.

— А как же без доктора? — сказал архивариус. — Его приглашали всегда, когда сироты были не совсем душевно здоровы и могли чувств лишиться или в истерику впасть! А некоторые и на членов суда бросались, и такое бывало!

— Ага, — продолжал Роман Мирославович, — учитель Евген Радевич и купец Нечитайло тоже тут. Видимо, как представители своих сословий. Но были не подряд на всех заседаниях. Очевидно, что членов совета меняли, совершая ротацию.

— Все правильно, — подал голос голова, — мы так же поступаем.

— Тогда, Давид Альбертович, — сказал Муромцев, поднимаясь, — попрошу вас составить реестр всех дел, в которых присутствовали все из этого списка разом. Думаю, таких дел будет от десяти до двадцати. Принесите мне этот реестр в ресторан, я там буду обедать.

— В «Звезду»? — спросил архивариус.

— Да, пожалуй, туда. Если судить по кофе, меню там тоже отменное.

— Постараюсь все сделать в лучшем виде и как можно скорее.

— Буду премного благодарен.

Голова и сыщик попрощались и разошлись: Омельчук отправился в свой кабинет, а Муромцев — знакомой дорогой к ресторану. По пути он принялся, по обыкновению, анализировать новые данные, раскладывая их в голове по порядку: «Итак, уже понятно, что убийца по какой-то причине уничтожает всех, кто был на судебных процессах сиротского суда. Причем даже художника с секретарем. И это как-то завязано на откусанном пальце и кукле-Петрушке, причем опять же не на целой, а только на правой ручке куклы. Ведь можно было в рот убитому и целого Петрушку затолкать, ан нет — только правая ручка!»

Тем временем он вошел в ресторан и сел за свободный столик. Закурив, взял со стола засаленное мятое меню и, глядя сквозь него, продолжил размышления: «С чем же связаны убийства и сиротский суд? Может, претендующему на опекунство отказали в усыновлении сироты и он теперь мстит таким страшным образом всем участникам того процесса спустя пятнадцать лет? Но за что? Может, подросший ребенок попал в беду или погиб? А может, наоборот, выросший сирота мстит тем, кто не отдал его доброму, но показавшемуся суду неблагонадежным кандидату, а поместил в приют? Ясно одно — все присутствовавшие на этих заседаниях находятся в списке потенциальных жертв, и тех, кто еще жив, надо срочно брать под охрану. Да где же официант?»

Муромцев выкурил в томительном ожидании еще одну папиросу, затем отчаянно затушил ее в пепельнице и, так и не дождавшись официанта, отправился назад в архив. Головная боль стала накатывать волнами, заставляя замедлять шаг. К тому же из-за голода появилась тошнота, и Роман спускался в подвал, качаясь и перебирая рукой по холодной кирпичной стене.

Архивариуса он застал на рабочем месте — тот сидел, обложенный стопками папок, некоторые из них лежали на полу. Старик, увидев вошедшего сыщика, улыбнулся и протянул ему аккуратно написанный реестр со словами:

— Я велел снять с дел копии, потому мы так затянули. К счастью, дел всего двенадцать, чаще всего все пятеро одновременно не присутствовали. То одного не было, то другого заменяли.

Роман Мирославович взял реестр и принялся читать вслух:

— Евграф Волчанский, чиновник. Петр Федулаев, ремесленник. Так, здесь члены коллегии, чиновники и служащие других департаментов.

— И еще двадцать она фамилия, — подытожил архивариус.

— Надо срочно дать телеграмму нашему полицмейстеру. В этом списке либо будущие жертвы, а может, и, чем черт не шутит, возможный убийца! Теперь нам надо составить такой же перечень сирот из этих дел и проверить каждого из них. Убийца может быть и среди них.

— Я взял на себя смелость и такой список составил, — улыбнулся архивариус, — вот, ознакомьтесь, Роман Мирославович.

Роман удивленно ответил:

— Вы очень прозорливы, Давид Альбертович, вам бы в полиции работать!

— Ну, что вы! Мы люди простые, немудреные, наше дело — канцелярия!

Далее Роман Мирославович принялся вчитываться в список сирот:

— Младенец Лизавета Никифоровна. Четыре месяца. Так, ну женский пол сразу отметаем… Хотя нет. Может, убийца ее защитник? Ладно, смотрим дальше. Владимир Шомка, три года. Ага, тут заседание сразу с несколькими сиротами — Христофор Улитин, пяти лет, Яков Бурцев, тринадцать лет, Лев Душненко, одиннадцати лет, и Иоаннис Каргалаки, десять лет. А вот дети погорельцев, четверо — Полина Рысляева, три года, Шота Конашвили, один год, Артем Маратюк, три года, и младенец Егор Кузьменко, четыре месяца. Потом снова поодиночке идут — Ефим Шаркунов, девять лет, Софья Малая, пять лет, младенец без имени, наречен Иваном Ивановым, один месяц.

Роман Мирославович вздохнул, вытер пот со лба рукавом и посмотрел куда-то под потолок.

— Да, большой список, — сочувствующе заметил архивариус.

— Большой, — устало согласился Муромцев, — но проверить надо всех. От этих фамилий, фотографий и рисунков у меня голова разболелась что-то, Давид Альбертович.

Он сел на табурет и привалился спиной к прохладной стене. Головная боль становилась невыносимой.

— Вы вот что, Давид Альбертович, — сказал он сиплым, срывающимся голосом, — все эти фамилии в один список запишите и отправьте с посыльным на телеграф, пусть его полицмейстеру отправят.

— Сделаю, Роман Мирославович, — ответил старик, — а вам бы теперь выспаться, отдохнуть!

— В дороге отдохну, Давид Альбертович.

— Что же вы, вот так сразу и назад?

— Да, откланяйтесь за меня перед Сидором Евграфовичем. Прощайте!

Муромцев пожал архивариусу руку и пошел прочь. Извозчика с бричкой он нашел на постоялом дворе возле полицейского участка, как он и указывал. Они заехали в гостиницу, где сыщик забрал саквояж. Роман Мирославович выкурил папиросу и залез с некоторым усилием в бричку.

— Куда прикажете, пан начальник? — спросил извозчик, дыша перегаром и луком.

— Домой, — выдохнул Роман Мирославович.

Он буквально завалился на потертое сиденье и тут же провалился в болезненный, беспокойный сон.

Муромцев проснулся от громкой брани извозчика. Бричку трясло уже по булыжной мостовой в центре К., а извозчик, выпучив красные с недосыпу глаза, ругался на прущих под колеса праздных прохожих. Через два поворота, когда сон окончательно сошел, а пульсирующая головная боль вернулась, Муромцев различил впереди знакомый фасад полицейского управления. К его удивлению, у входа уже собралась внушительная компания встречающих. Он различил блистающего на солнце очками Барабанова, тонкую фигуру Ансельм, согбенного архивариуса с пышными бакенбардами и несколько стариков сыщиков под предводительством Дениса Трофимовича. Нестор, завидев бричку, принялся приветственно махать руками, разогнав толпу на мостовой, что позволило извозчику подрулить к самым дверям управления.

Муромцев потер лицо ладонями, стараясь понять причину такой бурной встречи, но быстро вспомнил об отправленной телеграмме, списке фамилий и близости разгадки. Барабанов, сияя как медный таз, помог товарищу выбраться из брички и выгрузить папки с делами.

— Я вижу, вы получили мою телеграмму, — заметил Муромцев, поморщившись от боли — ноги после долгого путешествия были словно чужие, и каждый шаг сопровождался уколами сотни невидимых иголок.

— Получили! — на всю улицу крикнул Барабанов. — И уже нашли зацепку! Лилия нашла! Вернее, госпожа Ансельм нашла. Она впала в транс, держа в руках вашу телеграмму со списком фамилий, побледнела, словно скатерть, а потом вдруг — бах! И сразу указала, что это были…

— Ну полноте кричать на весь город, — осадил его сыщик, заходя внутрь управления. — Давайте-ка лучше найдем место потише и с мягкими креслами. Да и господин полицмейстер наверняка тоже захочет послушать…

Но Барабанов был неумолим, как извергающийся вулкан:

— Сироты! Сироты Душненко и Каргалаки! Им устанавливали опекуна на сиротском суде!

Муромцев с трудом удержался, чтобы не стукнуть себя ладонью по лбу. Конечно же! Как он сам сразу не вспомнил эти фамилии. Это же дети тех самых заносчивых негодяев, инженеров-горнопроходчиков, которых убил и сожрал Людожор! Вернее, это по его словам они были негодяями… «Что-то больно легко я доверился словам психопата. Так недолго было начать его оправдывать, еще чего не хватало. Значит, их дети остались сиротами, никто их даже не приютил из богатой родни… Странно. Как-то не сходится с рассказами Людожора про «белую кость» и «инженеров в третьем колене». Тогда о них точно нашлось бы кому позаботиться. Значит, они были такими же простыми людьми, как и он сам. Выходит, врал людоед! А где еще наврал? Может, и про все свои обиды он выдумал?»

Цеховский в нетерпении поджидал их в приемной в сопровождении архивариуса. Муромцев выудил из услужливо протянутой Барабановым пачки нужное дело и, развязав скреплявшую бумаги веревочку, принялся читать. Вся компания, окружив сыщика, слушала его затаив дыхание.

— Протокол собрания сиротского суда Д. 18 сентября 18** года. За председательствованием городского главы сего города, его высокородия Аркадия Тарасовича Непришейко. Также на собрании присутствовали многоуважаемые его члены, такие как: Радевич Евген, Нечитайло Егор, Колесников Дмитро и Харитон Цибуля. Вспоможение уважаемому собранию оказывали: вольнонаемный полицейский художник Роман Никольский, доктор медицины Евдоким Пилипей, представитель государственного закона, полицейский урядник Сергей Боровчих, представитель церкви, а именно, церкви Андрея Первозванного, которая стоит в Д., его святейшество отец Арсений (Мишутин), а также ваш скромный слуга, составитель оного документа Валентин Ничипоренко. Сим уважаемым собранием в указанный день и час было рассмотрено дело о передаче под опеку двух малых сирот, а именно: дело сироты Душненко Льва, одиннадцати лет от роду, а также дело сироты Каргалаки Иоанниса, десяти лет от роду. Заявитель и истребыватель опеки — многоуважаемый господин Ян Жумайло, помещик.

С трудом пробивавшийся через витиевато-корявый канцелярит Муромцев прокашлялся и перевернул страницу. К следующему листу были приложены портреты сирот, выполненные Никольским. Сыщик в очередной раз отметил определенный талант художника — скорый карандашный набросок потрясающе точно передавал характер обоих мальчишек: Лев — хмурый и набыченный, подстрижен на скорую руку под горшок. Курносый нос покрыт частыми конопушками, а брови застыли в упрямом изгибе. Иоаннис — почти что полная противоположность. Тонкий, кучерявый, он был изображен художником в профиль, и Никольский, возможно невольно, подчеркнул его сходство с юношами с греческих мозаик или рисунков на амфорах. В больших печальных глазах виделись недавние слезы. Муромцев невольно хмыкнул. По рассказу Людожора, один из детей кинулся на него с кулаками в зале суда, а второй все время плакал. Теперь нетрудно догадаться, кто из них кто.

Сыщик передал наброски нависавшему над его плечом Барабанову, прокашлялся и продолжил читать:

— Итак… Ян Жумайло, помещик, православный. Отроки сии, представленные нашему достойному собранию, являли собой кротость и благолепие. Словно в это чудное, погожее утро два ангелочка Господних в образе этих младенцев явились перед нами в светлых лучах света, наполнив наши души благодатью и благо… благодетельство… благо-де-тель-ство-ва-нием. Черт знает что это такое! — Муромцев отложил протокол и обвел собравшихся недоуменным взглядом, отступившая было головная боль снова закопошилась в правом виске. — Ничего не понимаю… Что это за странный штиль такой? И вообще, почему секретарь вел протокол не по уставу?

— Так это же наш Валька Ничипоренко писал, бывший секретарь и письмоносец, — пожал плечами старый архивариус. — Чего удивляться, он всегда с придурью был. То адвокатом мечтал стать, то вдруг роман написать хотел, то в журналисты податься. Из города Е. к нам перевелся, секретарствовал, а потом и на юридический поступил. Жаль, недоучился… — тут он вздохнул, вспомнив, какой финал ждал несчастного писаря. — На приличные процессы его, понятное дело, не пускали, вот он и совался везде, куда возьмут. На общественных началах в основном, без жалованья то есть. Ругались с ним поначалу, да где другого такого найдешь, который бесплатно работать будет? Да к тому же так вроде повеселее читать выходит…

— Да уж, — хмуро согласился Муромцев. — Веселее некуда. Что же, продолжим. Так… Ангелочки, благодать… Вот! Обездоленные дитятки остались круглыми сиротами. Мать Льва Душненко умерла родами, даже не успев прижать к груди родное чадо, что же касается Иоанниса Каргалаки, то его несчастная родительница умерла от чахотки тремя годами ранее. Отцы же их оба трагически погибли, будучи убиты способом зверским и чудовищным во время небезызвестных событий, произошедших на пасху оного года в Л. О, как же потрясены были все добрые православные христиане этим ужасающим и леденящим душу убийством! Таким образом, оба отрока, не имея никаких доходов и средств к существованию, лишенные ближайших родственников и не могущие надеяться на вспоможение родственников дальних, со слезами надежды уповали лишь на милосердие добрых людей. Несчастных доставили из Л. в монастырь, где они ждали решения своей судьбы на заседании сиротского суда. Засим уважаемым собранием на основании предложения г. Жумайло Яна, помещика Г. уезда, была подвергнута рассмотрению возможность немедленного взятия обоих сирот под опеку тем же помещиком г. Жумайло Яном. В свете оного предложения нельзя не заметить, что г. Жумайло известен всем добрым людям как православный христианин, исправно посещает церковные службы, с большим рвением причащается и исповедуется в надлежащий срок. В порочащих его связях данный достойный гражданин замечен или заподозрен ни разу не был. Безутешный вдовец и большой филантроп, г. Жумайло на собственные средства организовал домашний театр, в котором принимает большое участие вместе со своими приемными сыновьями, уже находящимися на его попечении, коих у него уже трое…

— Театр, значит, — задумчиво произнес полицмейстер, подкручивая ус. — Трое сирот на попечении, и хотел взять еще двоих. Труппу он собирает, что ли? Подозрительный тип этот г. Жумайло.

Муромцев согласно покачал головой и продемонстрировал карандашный портрет Жумайло, выполненный судебным художником. Судя по наброску, Жумайло был полным добродушным мужчиной с жидкими бакенбардами и пенсне на толстом носу.

— Итак. Жумайло выказал желание взять под свое широкое крыло сразу обоих несчастных сироток, чем вызвал искренние слезы умиления у всех членов собрания, вдохновленных добродетелью этого истинно христианского поступка. Это ясно показало, насколько велика сила православного милосердия и решимость помогать сирым и убогим в наших гражданах. Истинно верные сыны Отечества готовы положить все силы и даже живот свой, чтобы дать защиту сиротам и вдовам, нищим, калекам и неразумным, свернувшим на скользкую тропинку греха, и г. Жумайло явил нам пример подобной добродетели, подобно соловьиной трели его голос… Хм. Ладно, это мы, пожалуй, пропустим… А вот это уже интереснее. Зачитан доклад уездного исправника, вот он прилагается. Проверен доход, получаемый с поместья Жумайло, и в результате проверки было выявлено, что прибыльность его владений сильно снизилась в последние годы. Причиной тому стала продажа ряда доходных угодий, леса, а почти половина оставшегося находится в залоге. К тому же, по показаниям свидетелей, из соседей Жумайло, следует, что сироты, ранее усыновленные помещиком, не посещают гимназию, не пользуются услугами наемных учителей, довольствуясь уроками самого Жумайло. Следовательно, надлежащего образования не получают и вообще ведут затворническую жизнь, редко покидая поместье. На основании этого и в соответствии с буквой закона исправник настоятельно рекомендует отказать Жумайло в попечении… Дальше снова Ничипоренко. О непреклонный закон! При всей своей гуманности иногда он способен повернуться к обездоленным своим суровым ликом! Неужели все потеряно и заседание на этом придется закончить? Но господин Жумайло предлагает не горячиться и сделать перерыв, чтобы выслушать несколько поучительных историй из его жизни и спокойно все обсудить. Многоуважаемое собрание постановило провести совещание тут, в банкетной зале особняка Пантелеймона Груши, и сейчас же удалиться на совещание…

— Хорошенькое совещание, в банкетной зале! Небось еще и не за пустым столом! — возмутился Барабанов, которому срочные следственные мероприятия не оставили времени на завтрак.

— Боюсь, что, помимо накрытого стола и «поучительных историй» от Жумайло, их также ждала некоторая взятка, — скептически заметил Муромцев. — Все участники «многоуважаемого собрания» люди небогатые, думаю, помещику не составило большого труда соблазнить их — все же вспоможение от меценатского совета по делам сирот вещь не лишняя для поддержания хозяйства. Вот и последний лист…

Завершающая часть протокола, в подтверждение мрачных догадок, была украшена жирным пятном, буквы прыгали и валились друг на друга, строчки уползали куда-то наверх, не оставляя сомнений, что секретарь неплохо приналег на спиртное во время «совещания». Сыщик продолжил чтение:

— Многоуважаемое собрание, с учетом вновь открывшихся фактов, которые сами говорят, да что там! Просто кричат о благодетельности г. Жумайло, характеризуя его положительно буквально со всех сторон… Истории о его несчастной и при этом невероятно праведной жизни могли бы заставить плакать даже камни! Но мы не камни! Поэтому слезы обильно проступили на наших вновь открывшихся очах… так вот собрание не увидело другого выхода, кроме как в виде специальнейшего исключения позволить уважаемому г. Жумайло взять в опеку хотя бы одного из несчастных сирот, а именно Каргалаки Иоанниса. Услышав решение суда, счастливое дитя припало к груди своего новоиспеченного опекуна и благодарно прошептало: «Папинька!» После чего все присутствующие исторгли из себя благостные слезы умиления. Счастливый опекун прижал дитя к своей груди, не скрывая радостных рыданий… Знаете что, господа, — внезапно отложив протокол, сказал Муромцев, — мне сдается, что там все же был один человек, который не заливался слезами умиления. Лев Душненко! Какова была судьба второго сироты? Об этом протокол умалчивает. Вячеслав Иванович, мы должны немедленно выяснить это!

Полицмейстер, который все это время сидел положив ногу на ногу и с интересом слушал сумасбродный протокол, написанный Ничипоренко, впервые внимательно посмотрел Муромцеву в глаза с плохо прикрытым чувством превосходства.

— Роман Мирославович, неужели вы думаете, что мы тут напрасно свой хлеб едим? Как только была получена телеграмма, мои орлы немедленно принялись за работу. Пока вы находились в дороге, мы первым делом запросили информацию о судьбе второго мальчишки и выяснили, что по завершении этого балаганного судилища, которое вы нам только что живописали, Лев Душненко был определен в сиротский приют, где и находился на государственном попечении еще пять лет, до совершеннолетия, после чего был выпущен в мир. К сожалению, дальнейший его след пока что не найден. Лучшие сыщики управления занимаются этим.

— А Каргалаки? — Муромцев нервно расхаживал по приемной, забыв про усталость и головную боль, азарт сыщика целиком захватил его. — Он до сих пор живет у своего приемного отца?

— Как только Иоаннис Каргалаки достиг совершеннолетия и смог освободиться от опеки, он немедленно покинул поместье Жумайло и дальнейшая его судьба неизвестна. Также поступили и все его э-э-э… сводные братья, назовем их так. Это все, что нам удалось узнать из документов. — Полицмейстер пожал плечами. — Начаты сыскные мероприятия, но времени прошло слишком мало, чтобы получить какой-либо результат. Проявите терпение, коллега.

— Так. — Муромцев внезапно остановился посреди комнаты и наградил полицмейстера весьма суровым взглядом. — Если вы еще не поняли, все, кто присутствовал на этом злополучном сиротском суде, находятся в смертельной опасности. Необходимо немедленно, слышите, безотлагательно разыскать их всех. Жумайло и всех сирот, находившихся у него на попечении, тоже. Каргалаки — в первую очередь. И самое главное — найти этого Льва Душненко.

Полицмейстер глядел в ответ на сыщика скорее с интересом, чем с недовольством. Действительно, теперь Душненко выглядел главным подозреваемым. Всем запомнились нахмуренные брови, поджатые губы и не по-детски яростный взгляд, запечатленные на судебном наброске.

— Судьба действительно жестоко обошлась с этим парнем, — продолжал Муромцев, словно угадав мысли Цеховского. — Станешь тут зол на весь мир, если твой товарищ по несчастью, такой же сирота, отправляется в уютный особняк играть с куклами, а ты сам оказываешься в сиротском приюте, который там, на отшибе, не многим лучше тюрьмы. А потом он вышел на волю, обездоленный и ожесточенный, возможно, решил узнать о судьбе своего бывшего друга… Да, и еще, этот бывший городской глава, Непришейко… Мне сказали, что он скончался от удара пару лет назад. Нужно выяснить, как это случилось, возможно, мы обнаружим нечто подозрительное. Необходимо приступить ко всему этому немедленно!

Полицмейстер, несмотря на все вольности, которые сейчас позволял себе столичный сыщик, лишь согласно кивал в ответ и слегка ухмылялся сквозь пышные усы. Если бы Вячеслав Иванович Цеховский был чрезмерно обидчив или склонен к горячности, он вряд ли долго усидел бы в своем кресле. Опытный интриган прекрасно понимал, что сейчас, когда развязка близка, лучше всего будет просто подчиняться приказам и передать всю ответственность не в меру азартному коллеге, а вместе с ответственностью в придачу еще и вероятное наказание за возможный провал. Ну, а уж если впереди светит успех и ждет награда — то она точно не уйдет из его цепких рук.

Забрызганная грязью полицейская повозка, скрипя на все лады, пробиралась по проселочной дороге, застревая иногда в вязкой глине луж после недавнего дождя. В повозке, которую в срочном порядке снарядил полицмейстер, ехали Муромцев, Барабанов и начальник уездной полиции, исправник со смешной фамилией Кибитка. Троица направлялась в город Г., в усадьбу филантропа и любителя кукольных театров Яна Жумайло.

Исправник, которого звали Федот, понравился Роману с Нестором — его молодцеватая манера держаться, несмотря на зрелый возраст, и грамотная речь располагали к себе.

— В общем, господа, мы выяснили все подробности про этого Жумайло, — докладывал Федот, подправляя маленькой пилкой длинный ноготь на мизинце, — ну, то есть, все, что смогли. Но кажется, этого вполне достаточно.

— Достаточно для чего? — спросил Барабанов, не отрывая глаз от Федотова ногтя.

— А это вам решать, для чего, — улыбнулся исправник, убирая пилку в карман.

Нестор ничего не ответил и уставился в мутное окно, отодвинув грязную шторку.

— Мы вас внимательно слушаем, господин Кибитка, — сказал Роман.

— Просто Федот, — снова улыбнулся полицейский. — Так вот, Ян Жумайло. Согласно полученным данным, был он человеком мягким и добрым. Рано стал сиротой, женился поздно, можно сказать, классический старосветский помещик. Детей у них с женой завести не получилось, а потом он и вовсе овдовел. Тосковал сильно, кидался из одной крайности в другую.

— Это как? — подал голос Нестор, закуривая папиросу.

— Да как — в искусстве себя все искал, то стихи писал, то пьесы. И даже пробовал открыть театр по типу италианской комедии масок! Слышали про такую?

— Комедия дель арте, — кивнул Муромцев. — Панталоне и сотоварищи.

— Точно! Но все эти прожекты привели его лишь к полному разорению. И он нашел способ поправить дела — решил взять под опеку ребенка, сиротку. И ему, разумеется, отказали.

— Почему? — снова спросил Барабанов.

— Уж слишком его реноме оказалось подпорчено с этими театрами, — ответил исправник, — но потом он, видно, занес кому надо и опекунство одобрили. Злые языки говорили, мол, дело-то выгодное — ведь за опекаемого ребенка дотации положены денежные. Причем как от попечительского совета губернии, так и от Государственного опекунского совета. И эти дотации позволяли ему худо-бедно держаться на плаву. Немного позже он взял еще нескольких ребят на воспитание, что, помимо христианского подвига, преумножило его скромные доходы.

Роман покачал головой:

— Знаете, Федот, считать чужие деньги не самое почетное занятие. Сирот ведь только он взял? А раз занимался с ними, то и выходит, что средства потратил на дело.

— А может, не занимался? — спросил вдруг Нестор, приподняв бровь. — Держал их в хлеву со свиньями, а полученные деньги спускал на свой маразматический театр!

Федот хрустнул суставами пальцев и ответил:

— Ну, это ты, Нестор, уже фантазируешь. Дети в храм с ним ходили исправно, к причастию он тоже их водил. Помыты, обуты, одеты всегда были аккуратно — ну чисто херувимчики! Вот только в гимназию они не ходили, Жумайло сам с ними занимался. От соседей жалоб не поступало. Да и не с чего — человек он был нелюдимый, необщительный. Сам ни с кем дружбу не водил и детям не дозволял. Так и жили своим укладом.

— Хорошо, — сказал Роман. — А дальше что было?

— А что дальше? Дети вырастали и по достижении совершеннолетия покидали дом своего опекуна. И назад из них никто не вернулся. Но опять же, многие ли из нас бежали к отчему дому?

Тем временем повозка дернулась и остановилась. Все трое вылезли наружу и стали осматриваться. Они оказались возле ржавых ворот, за которыми виднелся заросший травой двор, а в глубине серел силуэт дома. Федот и Роман, не сговариваясь, достали револьверы. Нестор покосился на оружие и пропустил их вперед.

— И вот, — продолжил исправник, подходя к воротам, — Жумайло стал просить новых детей в опекунство. А поскольку дела с его имением шли совсем плохо, к тому же неурожай был и он приезжал в опекунский совет в совсем непотребном виде, словно босяк, то ему отказали в новой опеке. — Он уперся плечом в створку ворот и сказал: — Так что, после того как все дети покинули его дом, он сам тоже куда-то, по слухам, уехал. По крайней мере, так говорили, и не без оснований — его с тех пор никто не видел. Было это лет пять назад. Поначалу за домом приглядывали старые слуги, но со временем кто-то из них умер, кого-то забрали родные. С тех пор дом так и пустует, словно призрак в лесу. Его должны продать с молотка, ведь наследников Жумайло не оставил, а сам он, очевидно, не скоро вернется.

Роман с Нестором тоже навалились на воротину, и она с ужасным скрежетом подалась, ломая выросшие вблизи нее кусты. Они медленно двинулись в сторону заброшенного дома. Усадьба не издавала никаких звуков, присущих хозяйству, — не было слышно ни мычания, ни блеяния, ни лая собак, ни других звуков. Лишь шум ветра в кронах старых каштанов и переливчатые трели невидимых птиц нарушали тишину заброшенной усадьбы. У входа в дом стояла развалившаяся и полусгнившая телега без колес. Обойдя ее, Роман подошел к двери. Она была вся черная от грибка, а вдоль стен лежала обсыпавшаяся от времени штукатурка.

Федот взвел курок и неожиданно с силой пнул дверь. Та издала пронзительный стон и рухнула на пол, слетев с петель и подняв облако пыли. Исправник вошел внутрь, затем чихнул и сказал:

— Господа, здесь прямо царство плесени и пыли! Жить здесь точно никто не станет. Нам туда, — он указал стволом револьвера вглубь дома, — там его кабинет был.

— Эй! — вдруг закричал Барабанов. — Есть кто живой?

— Живых нет, — усмехнулся Федот. — Идем дальше?

Они прошли по коридору, запинаясь об истлевшую ковровую дорожку, и остановились у одной из дверей. Кибитка кивнул:

— Нам сюда.

Роман приоткрыл дверь, встав сбоку от проема, и заглянул внутрь. Затем положил револьвер в карман и распахнул дверь шире. Все трое зашли в кабинет бывшего владельца поместья и замерли — взгляды их были прикованы к письменному столу, стоявшему у противоположной стены. На грязном, пыльном столе лежало тело. Точнее, истлевший человеческий скелет, обтянутый кожей, словно кукла из папье-маше.

— Святые угодники, — выдохнул Федот.

Нестор моментально вытащил блокнот и карандаш и принялся за набросок стола и его страшной ноши.

Роман подошел поближе и вздрогнул — одного из пальцев на руке не было, но даже на иссохшей плоти виднелись лохмотья пергаментной кожи и торчащая кость: об аккуратном удалении кусачками речи идти не могло. А из открытого рта торчала кукольная ручка.

— Что там, Роман Мирославович? — спросил Нестор.

— Иди сам взгляни, — отозвался Муромцев. — Гляди, Нестор, а вот и наш Петрушка!

На животе мумии, словно младенец, припавший к груди, лежала кукла без одной ручки.

Воз, запряженный парой лошадей, остановился на заднем дворе Александровской больницы в К. возле входа в покойницкую. Пока сыщики ехали через зеленый, благоухающий город, мрачный казенный фургон и понурые грязные лошади смотрелись странно и неуместно на фоне погожего весеннего утра, словно прокаженный нищий на свадьбе, но теперь, в этом скорбном месте, возле вымазанных коричневой краской ворот они больше не бросались в глаза.

Муромцев и Барабанов молча дымили папиросами, глядя, как санитары выгружают высохший невесомый труп Жумайло, накрытый пыльной портьерой из его же кабинета. Нестор оставил наконец бесплодные попытки размять заклинившую от дорожной тряски поясницу, затушил папиросу и с неожиданным воодушевлением обратился к товарищу:

— Знаете что, Роман Мирославович, наверное, вам одному придется отправиться на доклад к Цеховскому!

— Это что же так? — изогнул бровь сыщик, за время путешествия слегка утомленный обществом безумолчного Барабанова. — Бросаете меня?

— Да вы поймите, сейчас вскрытие будет, это же моя прямая специальность! — глаза доцента азартно блеснули под стеклами очков. — А тут еще и случай такой интересный — мумификация! В наших широтах не часто встречается. Вдруг без меня упустят что-то? Так что я лучше…

Сыщик молча покивал в ответ, похлопал товарища по плечу, и они, пожелав друг другу удачи, разошлись, каждый по своему делу.

Уже в приемной Муромцев услышал несколько незнакомых мужских голосов, азартно обсуждающих что-то с полицмейстером, из кабинета выкатывались клубы папиросного дыма. Завидев столичного гостя, Цеховский расплылся в дружелюбной улыбке:

— Роман Мирославович! Что же вы такой мрачный? Вот, познакомьтесь с вашими коллегами. Лучшие сыскари моего управления! Орлы!

Муромцев, сбитый с толку этим возбужденным собранием и особенно подозрительным воодушевлением полицмейстера, рассеянно пожал руки четверым мужчинам, присутствующим в кабинете. Судя по видавшим виды костюмам, набитым кулакам и наглости во взглядах, их можно было принять за мелких вымогателей, сутенеров или карточных шулеров, но опытный сыщик сразу распознал родные души — безусловно, эти люди были полицейскими агентами, причем весьма опытными.

— Вячеслав Иванович, господа, я привез важнейшую информацию, способную повлиять на дальнейшее расследование, — объявил он решительным тоном. — Помещик Яков Жумайло убит. Мы обнаружили высохший труп в кабинете его заброшенного поместья, одному Богу известно сколько он там пролежал. Нестор сейчас занимается вскрытием, возможно, это внесет некоторую ясность. И да, во рту у покойного была обнаружена пресловутая кукольная ручка… В чем, собственно, дело?

Муромцев, не скрывая удивления, заметил, что сыщики равнодушно разглядывают свои папиросы, а полицмейстер нетерпеливо кивает, словно эта информация ему давно известна и не вызывает никакого интереса.

— Все это весьма занятно, — наконец не выдержав, перебил его Цеховский, — но боюсь, Роман Мирославович, эти сведения уже не актуальны. Не буду вас томить, скажу сразу — мы нашли преступника!

В глазах у Муромцева на секунду потемнело, и он тяжело опустился в заботливо подставленное одним из сыщиков кресло. Вся тяжесть и напряжение последних дней внезапно дали о себе знать. Полицмейстер, явно довольный произведенным эффектом, не давая гостю опомниться, с победным видом раскрыл лежащее на столе дело и принялся читать вслух:

— Лев Душненко, он же Левка Душитель, он же рав Моисей Губенталь, он же Иван Топор, он же князь Резо Барсахурдия, он же Леонид Душеновский… Немудрено, что мы долго не могли найти убийцу под его первой, так сказать «девичьей», фамилией. Он сменил ее, как только вышел из приюта, и потом менял еще множество раз, путая следы. Мы раздобыли его характеристику из приюта. Что же, тамошние надзиратели хорошо запомнили его, да и трудно было бы не запомнить — с малолетства находился под присмотром полиции за кражи, драки, жестокое обращение с другими сиротами. Но лишь оказавшись на свободе, Душеновский развернулся на полную. Вкратце: на сей день мы имеем дело с атаманом шайки налетчиков, которые грабят поместья и дома зажиточных граждан, не гнушаясь пытками и жестокими убийствами. Из доказанного: на их счету уже как минимум пятеро помещиков, замученных и убитых с особой жестокостью. На трупах жертв обнаружены следы издевательств, в частности отрубленные пальцы… Очевидно, что таким зверским образом у несчастных пытались выведать тайники с драгоценностями и спрятанные сбережения. И не без успеха…

— Позвольте! — внезапно пришел в себя Муромцев. — Вы только что сказали про отрубленные пальцы? Но отчего же мы узнали об этом только сейчас? Я ведь ясно просил вас предоставить все дела, где фигурировали подобные увечья! Если бы это было известно раньше, то мы непременно обратили бы внимание на Душненко!

Полицмейстер с раздражением зыркнул поверх страниц рапорта на гостя, решившего подпортить его триумф, но один из сыщиков, здоровяк с мужицкой бородой и носом-картошкой, которые плохо вязались с его котелком и жилетом, положил огромную руку Муромцеву на плечо и примирительно пробасил:

— Да вы не горячитесь так, уважаемый пан. Там такое дело… Там в общем-то, кроме пальцев, еще много чего поотрубали. И уши, и носы, и… Много еще чего человеку отрубить можно. Шайка Левки Душителя нам давно известна, и промысел их понятный — разбой зажиточных граждан. А петрушечник ваш — одиночка, да и какой там разбой? Жертвы сплошь небогатые. Вот и недоглядели, не обессудьте уж…

— Да, вы правы, вы правы… Я бы тоже не увидел тут связи, — Муромцев потер лоб ладонью, мысли бешено крутились в голове, — значит, все-таки Душненко… Жалко парня, по кривой дорожке пошел в этом сиротском приюте. И вот куда его эта дорожка вывела.

— Немудрено, — пожал плечами здоровяк, — тот сиротский приют, куда его поместили, почище каторги будет. Не свезло так не свезло.

— Да тут не в везении дело. — Муромцев снова зацепился за мысль, которая давно не давала ему покоя. — Это ведь люди почему-то так решили. А если бы решили наоборот? Если бы Жумайло взял под опеку этого Левушку? А Иоаннис попал бы в приют? Разве стал бы он тогда бандитом?

— Уверен, мы обязательно обсудим эти тонкие этические моменты, когда они оба будут сидеть в наших допросных комнатах, — нетерпеливо перебил его полицмейстер. — Когда вы планируете проводить облаву на Душителя, Василий Арнольдович?

— Нынче же вечером, — ответил бородатый сыщик. — Наш агент, которого удалось внедрить в банду Душителя, сегодня с утра передал весточку, что возле бессарабского рынка, в трактире «У Кабана», состоится сходка главарей двух банд. Будут обсуждать налет на городское кредитное общество. Душитель должен прийти только с одним подручным. Лучшего случая, чтобы взять его, не придумаешь.

— Я непременно должен присутствовать при задержании! — отозвался Муромцев. — Душителя нужно взять живьем, чего бы это ни стоило! Василий Арнольдович, господин полицмейстер, прошу вас донести это до полицейских, которые будут участвовать в облаве. И да, надеюсь, что обойдется без утечки информации… — он осекся, заметив кислое выражение лица Цеховского, — нет-нет, нисколько не сомневаюсь в вашей компетентности, не мне вас учить, просто хочу еще раз напомнить.

— Роман Мирославович, не знаю уж, как там у вас в Петербурге, — не убрав кислой мины с лица, начал Цеховский, — но у нас тут в управлении не держат базарных баб и дурачков из богадельни. Разумеется, что дальше этого кабинета разговор не пойдет. К захвату будут привлечены исключительно агенты в штатском, и большинство из них до последней секунды не будут знать, кого мы собираемся арестовывать. Так что утечка информации исключена, не извольте сомневаться. Вы сможете убедиться в профессионализме наших сыскарей лично, сегодня же вечером.

Как только на город опустились поздние синеватые сумерки, к трактиру на Бессарабской площади, что по причинам, неизвестным даже старожилам, именовался «У Кабана», стала стягиваться разномастная публика. Мещане и торговцы, шулеры, контрабандисты и жулики всех мастей. Муромцев различил в толпе несколько лиц, виденных им ранее в полицейском управлении, но никакого виду не подал. Для постороннего же глаза агенты ничем не отличались от прочих обитателей площади. Хорошему сыщику, чтобы оставаться незаметным, вовсе не надо было наклеивать фальшивые усы, искусственный нос и вообще прибегать к тем радикально-театральным изменениям внешности, которые так любят описывать в беллетристике и которые были столь излюблены агентами еще в недавнем прошлом. Неброская одежда, выражение лица, на котором не задерживался ни один взгляд, манера поведения и походка, не вызывающая у окружающих ни подозрения ни интереса, — вот надежнейший способ, позволяющий сыщику слиться с окружением. Разумеется, Муромцеву, проведшему немало времени на Сенной площади в должности простого сыскаря, все это было знакомо не понаслышке.

Внутри трактира было людно, шумно и пахло чем-то подгорелым. Половые в белых рубахах торопливо носили между столами пиво и снедь на подносах, старик-скрипач, подергивая в такт бородкой, старательно выводил визгливый полонез, папиросный дым висел в воздухе сизой пеленой.

Сыщик потребовал пива у трактирщика, притаившегося за огромным медным самоваром, и принялся, глядя вполглаза поверх пивной пены, рассматривать посетителей. Публика в трактире подобралась самая что ни на есть гнусная, многие были уже порядком пьяны, за одним из столов двое прощелыг щупали непомерной толщины проститутку, которая непрерывно хихикала и повизгивала, рядом вспыхнула и немедленно завершилась драка, поверженного (тут не обошлось без кастета, отметил Муромцев) усадили обратно за стол и, к общему веселью, уткнули лицом в тарелку. Недалеко от них на табурете восседал Василий Арнольдович, попивая чай с баранками. Теперь на нем был кафтан и шапка-кубанка, которая куда лучше шла к его крестьянскому лицу, нежели давешний котелок.

Василий Арнольдович равнодушно глянул на Муромцева и отвернулся, сыщик ответил ему тем же. Недалеко от дверей, отрезая путь к выходу, расположилась компания агентов в штатском, лениво игравших в карты. И, наконец, в дальнем полутемном углу за столом сидели четверо крепких мужчин и пили чай из стаканов. На столе внушительно возвышалась крепко початая четверть водки, но собравшиеся выглядели совершенно трезвыми, не кричали, не ругались, лишь тихо переговаривались, осторожно поглядывая по сторонам. Сыщик подметил, что по крайней мере у двоих из них карманы оттопыривались от припрятанного оружия. Это, без сомнения, и есть предмет облавы! Сердце Муромцева забилось чаще. Он попытался разглядеть Душненко среди мрачной четверки, но он, видимо, как нарочно сидел в дальнем углу, скрытый загородкой.

Краем глаза он заметил движение на входе — агенты, повинуясь невидимому сигналу, один за другим проникали в трактир, направляясь прямиком к Душненко и его подельникам. Один из них подошел прямиком к столу и, изображая пьяного, принялся развязно выспрашивать что-то, за его спиной замаячил второй полицейский, потом еще один. Ближайший из бандитов, почуяв неладное, поднялся с лавки, одновременно запустив руку в оттопыренный карман, но агенты немедленно накинулись на него и повалили на пол. Началась свалка, стол опрокинулся, зазвенело битое стекло. Муромцев, отставив недопитую кружку, бросился вперед, нашаривая в кармане кастет, и вовремя — он увидел как блеснула финка в занесенной руке. Сыщик размахнулся, целясь в челюсть, но Василий Арнольдович опередил его, громадный кулак полицейского сокрушил лицо вооруженного негодяя с такой силой, что сапоги взлетели выше головы.

Вдруг снизу, там, где агенты безуспешно пытались скрутить одного из бандитов, раздался противный металлический щелчок, и грохнул выстрел, потом второй, третий, керосиновая лампа на низком потолке брызнула осколками, и дальний угол трактира погрузился в темноту. Раздался женский визг, матерная брань, и десятки ног затопотали к выходу. Муромцев почувствовал, как кто-то схватил его за грудки и потянул вниз, сыщик не глядя хлестнул наотмашь кастетом в темноту, попав нападавшему прямо в висок, в ответ кто-то коротко вскрикнул и обиженно заскулил: «Да свой я! Свой!» Внезапно, от клубка дерущихся отделилась темная фигура и бросилась к выходу. Убегая, человек отбросил в сторону агента, охранявшего дверь, и на секунду оглянулся. Муромцев лишь на долю секунды встретился взглядом с беглецом, но этого было довольно, чтобы узнать его. Подстриженные когда-то под горшок волосы отросли и теперь длинными сальными космами падали на лоб. Курносый нос выглядел уродливо, а лицо пересекал наискосок рваный красно-белый шрам. Но взгляд остался прежний, как на рисунке судебного художника, — наполненный застывшей злобой и непреклонной жаждой мести.

Душитель рванулся наружу, Муромцев, через мгновение вылетел вслед за ним, как раз вовремя, чтобы заметить, как темная фигура рванулась в промежуток между двух домов. Сыщик, сжимая кастет, ворвался в темноту переулка, лишь чтобы увидеть, как преследуемый, словно огромная обезьяна, ловко взбирается на крышу по приставной лестнице, не сомневаясь ни секунды, он тоже стал карабкаться по узким, хлипким перекладинам. Оказавшись на покатой крыше двухэтажного склада, Муромцев увидел, что убийца уже примеривался одним прыжком преодолеть переулок и оказаться на крыше соседнего здания, откуда открывался путь к спасительной тени деревьев близлежащего парка.

— Душненко! Лева! Стой! — Услышав давно забытое, свое истинное имя, преступник замер и с интересом поглядел на запыхавшегося преследователя. — Ты же знаешь, что тебе все равно не уйти!

Тяжело дыша, они глядели друг на друга, не спуская глаз. Муромцев, двигаясь боком, начал медленно приближаться, изготавливаясь к прыжку.

— Послушай, все кончено! Я видел его, Людожора, убийцу твоего отца! Поверь, он наказан. Он словно в аду, он мучается каждый день и раскаивается в содеянном! Тебе больше незачем мстить. Я понимаю твою боль, но ты должен…

Ложь Муромцева о раскаянии людоеда подействовала лишь на секунду, опешивший было Душитель выбросил вперед правую руку и взревел:

— Врешь, легавый! Все вы врете!

Грохнул выстрел, затем еще один, пуля попала в печную трубу за спиной сыщика и обдала его брызгами кирпича, после чего револьвер глухо щелкнул, давая осечку. Муромцев немедля рванул вперед, схватив убийцу за руки, и они, сцепившись, замерли на краю крыши. Душненко, рыкнув, ударил полицейского лбом в переносицу, в глазах у того потемнело, но он, воспользовавшись преимуществом в комплекции, в ответ боднул противника головой в лицо, потом еще раз, и еще. Ноги преступника подкосились, и он повалился назад, в темноту переулка, увлекая сыщика вслед за собой.

Они рухнули вниз, в груду мусора, подняв облако белесой пыли. Муромцев закашлялся, стараясь прийти в себя, и тут почувствовал, как грубые сильные пальцы смыкаются на его шее. Душитель, оправдывая свое прозвище, вцепился в горло мертвой хваткой, пытаясь раздавить гортань, на его губах появилась торжествующая ухмылка. Пред глазами у сыщика поплыли зеленые и черные круги, цепляясь за ускользающее сознание, он шарил руками вокруг, пока случайно не нащупал увесистый круглый булыжник. Собрав последние силы, он резко ударил наудачу и почувствовал, что смертельная хватка мгновенно ослабла. Где-то, словно очень далеко, послышались топот многих ног и крики.

Муромцев, хватая ртом воздух, стоял на четвереньках над бесчувственным телом Душителя, когда могучие руки Василия Арнольдовича подняли его и усадили на груду кирпичей.

— Не стрелять… Не стрелять… Брать живым… — прохрипел Муромцев, вытирая кровь с разбитого лба.

В коридоре полицейского управления было тихо. Через приоткрытую дверь допросной можно было видеть изрядно помятого Льва Душненко, которого допрашивали полицмейстер и сыщики, что вели дело банды гостей уже больше года.

В коридоре на лавке сидели трое — Муромцев, Барабанов и сыщик из той же команды. Роман поднялся, осторожно прикрыл дверь и, повернувшись к сыщику, сказал:

— А расскажите нам, любезный, поподробней о гостях.

Полицейский положил руки на колени, выпрямил спину и важно начал:

— Что же, отчего не рассказать? Начались их делишки темные с того, что наши бандиты доморощенные не придумали ничего лучшего, как взять себе в пример работу банду душителей из Санкт-Петербурга. Своих-то мозгов нет, вот они и принялись копировать налеты столичных душегубов.

— Да-да, припоминаю, — вдруг сказал Муромцев, кивая, — громкое дело было.

— Что еще за дело? — удивленно спросил Нестор.

Роман зажег спичку о стену, закурил и, усмехнувшись, стал рассказывать:

— Дело старое, но до сих пор на слуху. В середине века начала свою кровавую деятельность шайка уголовников, которую впоследствии прозвали бандой душителей. Всего за год с небольшим они совершили несколько десятков жутких по своей жестокости преступлений.

— А конкретнее? — спросил Нестор, также закуривая.

— Нападали чаще всего ночью, накидывая поздним прохожим на шею удавку. Душили и снимали с бесчувственного тела все подчистую. Некоторым жертвам все же везло, и они выживали, однако все равно не могли описать нападавших злодеев.

— Ну конечно! — воскликнул Нестор. — Темно, нападали всегда сзади!

— Именно, Нестор, — согласился Роман, — к тому же жертва практически мгновенно теряла сознание. Поначалу эта шайка орудовала преимущественно на окраинах Петербурга и даже в Кронштадте. Но вскоре они вошли во вкус или стали более наглыми и жадными и стали нападать в самом сердце столицы — на Семеновском плацу, у Обводного канала, на набережной Таракановки.

Роман Мирославович выкинул окурок в плевательницу у двери, сел на скрипучую скамью рядом с Нестором и продолжил:

— И вот начальнику петербургской сыскной полиции, нашему тогда еще молодому руководителю Будылину, пришлось прибегнуть к своему излюбленному в ту пору приему с переодеваниями. Тогда это было революционной новацией, а сейчас, как понимаешь, уже отдает театральщиной.

— И в кого же они переодевались? — спросил Барабанов.

— В потенциальных жертв — в женщин. Выбрали одного физически крепкого полицейского, который переодетым в женское платье изображал торговку-чухонку. Он разъезжал вечерами по самым мрачным питерским улицам, тогда как в его телеге под рогожей прятались вооруженные Будылин и один унтер-офицер.

— И что же? Сработало? — не унимался Нестор.

— Еще как сработало, — улыбнулся Муромцев, — взяли банду почти всю. Как оказалось, шайка состояла из бывших солдат, уволенных в запас, а также деклассированных элементов, так сказать. Как сейчас их имена помню — Александр Перфильев, Федор Иванов, Калина Еремеев и Михаил Поянен.

Сыщик закивал и продолжил рассказ о своей банде:

— Да, Роман Мирославович, у нас тоже было чудовищное количество нападений, грабежей и убийств. Но и мы тоже не лыком шиты и решили скопировать тот самый метод вашего начальника Будылина, то бишь ловля на живца. У нас ведь в губернии немало и борцов, и любителей кулачного боя нашлось. Самые смелые и крепкие наши сыщики бродили по городским улицам по ночам или, переодевшись в женские платья, разъезжали в пролетках. И в нашем случае это тоже сработало, как и с питерской бандой душителей. Однако в наши руки попался не сам Леонид Душеновский, а лишь его подмастерье. После долгих и трудных допросов с применением…

Тут Нестор закашлялся и бросил взгляд на сыщика.

— Да, господин Барабанов, — резко сказал сыщик, — допросы были жесткие. Но и банда была опасная, чай, не кошельки у ротозеев резали на ярмарках. В общем, почти всех тогда удалось схватить, но самый главный душитель смог скрыться. Видимо, он в очередной раз сменил личность и пачпорт новый справил. И, перебравшись подальше, собрал новую шайку. Но действовать решили по-новому.

— И как же? — поинтересовался Нестор.

— Они перестали нападать на одиноких путников, видимо, это приносило небольшой барыш. Шайка теперь врывалась в дома богатых помещиков, которые под жестокими пытками отдавали им все свои сокровища, припрятанные в доме. Поскольку они уже никого не душили, их в народе прозвали гостями. Так вот, господа, теперь я могу вас поздравить с тем, что банда гостей полностью разгромлена, а ее руководитель, знаменитый Леонид Душеновский, он же рав Губенталь по кличке Душитель, попался наконец в наши сети и сидит сейчас вот за этой дверью.

Тут дверь допросной открылась, и в проеме показалась голова довольного полицмейстера.

— Господа, прошу! — пробасил Цеховский.

В комнате, в клубах табачного дыма, сидели допрашиваемый, писарь и несколько сыщиков. Душеновский пил чай из стакана и хитро улыбался. Увидев вошедшего Муромцева, он затянулся папиросой и проговорил хриплым голосом:

— А тебя, барин, я помню! Ловко дерешься, нечего сказать. Сразу видно, не из наших. Эти вот рохли, — он кивнул на сидящих вдоль стены сыщиков, — не осмелились бы за самим Душителем гнаться!

— Полноте вам, Лев Иванович, — ответил Роман Мирославович, — какой я вам барин? Вы ведь такой же дворянин, как и я.

— Но… но как вы узнали? — Рука его со стаканом мелко задрожала.

Но он тут же совладал с собой и поставил стакан на стол, вопросительно глядя на усмехающегося Муромцева.

— Вы правы, я не из местных. Приехал из Петербурга и работаю здесь не по банде гостей, — начал свой ответ Роман Мирославович. — Я уверен, что за все свои разбойные дела вы ответите по закону. Но мне хотелось бы вернуться в ваше детство и задать в связи с этим пару вопросов.

Душненко вдруг сник, растерянно оглядел комнату и тихо сказал:

— Ну, раз вы добрались до моего детства, то и вопросы вам не понадобятся, вы же сами все знаете.

— Все, да не все, — ответил Роман, ставя стул напротив Душненко. — Расскажите нам о своем детстве.

— А что рассказывать? Таких, как я, знаете, сколько по России-матушке скитается да по тюрьмам сидит? Я круглый сирота, матери родной в глаза не видел, умерла родами. А когда мне десять лет было, то отца моего, инженера горного, убил и съел безумец Людожор, будь он проклят. Вот тогда меня и поместили в приют, который до смерти не забуду.

Душненко нахмурился, взял без спроса из пачки на столе папиросу, прикурил от протянутой Романом спички и продолжил:

— Издевались там над нами все — и старшаки, и надзиратели. Били по поводу и без оного. Вот через такое воспитание я и вырос жестоким и беспощадным. Иначе там было не выжить, вы уж поверьте. Там же я научился драться, воровать. И убивать.

Душненко тяжело вздохнул, глядя на дым от своей папиросы.

— Вы там кого-то впервые убили? — спросил Муромцев.

— Да. Яшку Ворона. Задушил гада.

— За что же?

— Третировал меня, цукал, словно в жертвы выбрал. Задирал по сто раз на день. Воровать заставлял, а после отбирал все. Короче, задушил я его полотенцем во сне, а тело утопил в выгребной яме. Надзирателям же сказал, что Яшка в бега подался, такое часто случалось. Мне, конечно, поверили, им было наплевать и на Яшку, и на меня. И даже, кажется, обрадовались, что главный буян сбежал. А я с тех пор стал сколачивать свою шайку, тогда же меня и прозвали впервые Душителем.

— Ну, хорошо, — сказал Роман, — эта часть вашей биографии нам более-менее известна и не особо интересна. Но мне хотелось бы услышать еще о кое-каких других ваших жертвах.

— Это о каких еще других жертвах?! — Душненко вскочил и раскинул руки в показной уголовной истерике. — Я грех на душе держать не стану! Про всю кровушку пролитую я вам рассказал!

— Успокойтесь, Душненко, — проговорил Муромцев, указывая ему на стул, — я о другом. Скажите, вы помните другого мальчика по имени Иоаннис Каргалаки? Он был такой же сирота, как и вы, но на суде ему повезло больше и его определили к опекуну. Тогда как вас направили в приют.

— Как не помнить? Помню, конечно, — на лице Душненко появилась злая улыбка, — сколько я слез выплакал по ночам, избитый и голодный, когда думал о своем невезении. Хотя чего удивляться — достаточно было в зеркало посмотреть, и сразу все стало бы ясно. Иоаннис тот красавчик был, голосок как флейта. А посмотрите на мою рожу — рябой, нечесаный, конопатый! А как отца убили, так я словно черт кидался на того пузана-опекуна. Даже на башмак ему, помнится, плюнул и по матери обругал. Немудрено, что он взять меня не захотел. Да что ж теперь жалеть, сложилось как сложилось.

Цеховский открыл обе половины окна, повернулся и спросил:

— За что же вы плюнули на господина Жумайло?

— А нашелся тоже спаситель хренов, — горько усмехнулся бандит, — начал нам про свой балаган кукольный байки рассказывать. Что он, мол, с другими ребятами театр делает, как они в костюмах пляшут. Так меня чуть не вывернуло от отвращения. Сюсюкал там что-то, чуть ли не как собачонка на задних лапах перед нами ходил.

Душненко в сердцах плюнул на пол и испуганно посмотрел на полицмейстера.

— Продолжай, — скрипя зубами, проговорил Цеховский.

— Так вот, противный тип он был. А Иоаннис тот был рад-радешенек. Еще бы, в приюте он бы и дня не прожил. Мягкий был слишком, слабый. Такой, как говорится, губошлеп. Так что, я думаю, Господь подрядил нас так, как оно должно было быть. Иоаннис, значит, к тому дурачку в куклы играть, а меня в приют. Что же, и в приюте люди живут. Никто ведь тогда не думал, что я таким вот вырасту бандитом и душегубом, а оно вон как вышло.

Роман подошел к окну, закурил и спросил Душненко:

— Вы завидовали Иоаннису?

— Поначалу мне было его даже жалко, потом думал, что я вроде как подвиг совершил. Мол, сам в приют отправился, а его туда, к театралу этому. А завидовать — нет, не завидовал.

— А может быть, вы считали решение судей несправедливым? Ведь они могли вас обоих отправить к господину Жумайло или хотя бы вас.

— Да я сам к нему не захотел идти, поймите! Да он бы и не взял меня. Хорошо хоть Иоанниса взял, богоугодное дело сделал, спас его практически от смерти верной. Может, один грех мне за это спишется. Кстати, как он там поживает? Надеюсь, добропорядочным гражданином стал, не то что я?

Роман пропустил вопрос Душненко мимо ушей и снова спросил:

— А почему у вас такая неприязнь к кукольному театру?

— Да нет у меня никакой неприязни! — устало махнул рукой Душненко. — Я сам не прочь на Петрушку в балагане посмотреть! Просто дело это не мужское.

Муромцев посмотрел на Нестора. Тот тут же схватил саквояж, стоявший у ног, и поставил его на стол. Роман подошел к столу и стал доставать из него кукольные ручки, найденные во ртах убитых. Душненко с интересом смотрел то на Муромцева, то на деревяшки, лежавшие в ряд на грязно-зеленом сукне.

— Не узнаете ли вы эти вещицы? — спросил Роман, отходя от стола в сторону.

Душненко взял одну из ручек и стал рассматривать, то поднося к глазам, то отдаляя, и даже понюхал, а затем, улыбнувшись, сказал:

— Вроде ручки кукольные! В куклы играть будем, господин сыщик? Что же, все веселее, нежели клопов в камере давить, давайте поиграем! Ля-ля-ля, тру-ля-ля! — Он противно засюсюкал, устроив фехтование ручками, которые у него тут же отобрали.

Дальше Муромцев бандита уже не слушал, мгновенно потеряв интерес к его персоне. Он многозначительно посмотрел на хмурившегося у окна Цеховского, давая тому понять, что как бы ловко ни врал отпетый бандит Душненко, на маньяка, убившего членов опекунского суда и самого опекуна, он совсем не был похож. Ведь настоящий убийца был идейной личностью и не преминул бы в такой момент закатить истерику из-за несправедливой судьбы. И уж точно поведал бы сыщикам о том, как и за что он казнил негодяев из опекунского суда, разрушившего его жизнь.

Роман убрал ручки в саквояж и достал фотокарточки убитых со словами:

— Потрудитесь рассказать господину полицмейстеру, знаете ли вы этих господ, а также где вы находились в даты, которые он вам укажет.

Роман кивнул Цеховскому, шепнул Нестору: «Протокол допроса потом возьми у писаря» — и вышел из допросной в полной уверенности, что убийцей-петрушечником Душненко не был.

Те несчастные дети, оказавшиеся в тяжелое время под опекой Яна Жумайло, давно повзрослели — самому старшему исполнилось двадцать семь лет, а младшему, тому самому Иоаннису Каргалаки, было уже двадцать.

Еще в самом начале следствия была высказана догадка о том, что жестокий опекун мог издеваться над своими подопечными. Однако по мере расследования факты заговорили как раз об обратном. Ян Жумайло, по воспоминаниям людей, немного знающих его, производил впечатление человека мягкого и вполне доброго, вовсе не способного на жестокость, тем более по отношению к детям. К тому же его сильно подкосила в душевном плане гибель жены. Это было известно со слов соседей и немногочисленных знакомых добродушного помещика.

Потеряв горячо любимую жену, с которой он вместе увлекся идеей народного театра, Жумайло без остатка посвятил себя новому увлечению. Со стороны это выглядело как одержимость, но дело было вполне себе безобидное, хоть и выходило за условные рамки принятого в обществе поведения — большинство его соседей повально увлекались охотой, держали породистых собак или гнали медовуху на собственных пасеках. Поэтому домашний театр с трудом вписывался в помещичью идиллию малороссийской глубинки. Но люди с пониманием относились к чудачеству Жумайло и даже посещали представления, которые пожилой господин регулярно давал в своем имении.

Мечту о театре Жумайло смог реализовать, но нерастраченную любовь, желание заботиться и во всем помогать он так и не успел подарить своей молодой жене. И все эти благородные чувства просили или даже требовали выхода. Требовала выхода и жажда христианского милосердия — об этом поведал отец Петр, духовник господина Жумайло. Кстати, это именно отец Петр посоветовал убитому горем помещику усыновить сирот, а также намекнул, что, мол, театр станет еще более интересным, если в нем будут играть дети. К тому же, смекнул уже сам вдовец, за опекунство от государства полагается финансовое вспоможение, которое могло оказаться весьма кстати для его пришедшего в упадок холостяцкого хозяйства. И как в очередной раз показали соседи, Ян Арнольдович обращался с приемными детьми как с родными, любил их и всячески баловал, а они, в свою очередь, платили ему тем же.

К работе над театральными постановками господин Жумайло старался привлекать всех своих подопечных. Ребятишкам это нравилось. Дети вместе с опекуном мастерили декорации и шили костюмы для самих себя и для своих кукол, разыгрывали новые сцены из предстоящих представлений прямо на лужайке перед усадьбой. И примерно раз в несколько месяцев жители округи приходили посмотреть новый спектакль.

Так продолжалось несколько лет. Помещик неумолимо старел, а его дети так же стремительно взрослели, теряя интерес к театру, пока постановки полностью не прекратились. Достигая совершеннолетия, подопечные вдовца один за другим покидали старого опекуна и больше уже не возвращались. Знакомые жалели несчастного старика, который отдал столько сил, средств, заботы и здоровья на то, чтобы вырастить сирот, а в ответ получил лишь забвение. Никто из его подопечных ни разу не приехал его навестить, словно его и не было в их жизни.

Впрочем, таким отношением к старикам в нынешнее время трудно кого-то удивить. Нечто похожее можно было увидеть почти в каждой помещичьей семье: гнездышко пустело, когда дети разлетались кто куда — на службу или замуж, а возвращались они лишь для того, чтобы поделить между собой доставшееся от забытых родителей наследство.

За довольно короткое время все дети, которые находились под опекой господина Жумайло, были установлены и приглашены в управление для подробной беседы. На всех этих беседах присутствовали Муромцев и Барабанов. И на их вопросы о господине Жумайло все молодые люди отвечали односложно и сдержанно — был он мягким, добрым и даже заботливым. А театр… ребята относились к этой причуде с пониманием, принимая ее как некое условие сделки. Ведь не стоит забывать, что каждый опекаемый был круглым сиротой и судьба их ждала незавидная, а потому они считали поступок господина Жумайло настоящим подвигом и образцом христианского милосердия.

Жили с опекуном они небогато, слуг не было, и со всем хозяйством управлялись сами. Бывали времена, когда даже еду было не на что купить, однако они справлялись как-то, живя дружной семьей, а если и случались какие-то конфликты, то они быстро забывались. И конечно, все прекрасно понимали, что даже такая жизнь намного лучше, чем в исправительном приюте или вообще на улице. И если для этого им приходилось учить роли и играть как артисты или кукловоды на потеху зрителям, то оно того стоило, это понимали даже самые маленькие из них.

Как сказал один из приемных детей, Яков Кобылко, ныне работающий полотером в кабаке «Днипро», театр был платой за кров и хлеб, а иногда и приносил скромные гонорары от хлебосольных зрителей.

Двое воспитанников, Александр Ларин и Дмитрий Кравченко, рассказали, как они под руководством Жумайло делали декорации и шили костюмы. И так им это понравилось, что они нашли себя в творческих профессиях: один стал суфлером в провинциальном театре, другой устроился на работу в небольшой газете.

Известие о гибели их опекуна каждый воспринял по-своему — кто-то горько плакал, как, например, цирюльник Володимир Красновата, кто-то удивлялся, но в искренности молодых людей сомневаться не приходилось. Следователи заранее договорились, что не станут рассказывать о кукольной ручке, найденной во рту у убитого. В самую последнюю очередь в управление доставили младшего приемыша господина Жумайло — Иоанниса Каргалаки, который вызывал у Муромцева и Нестора неподдельный интерес.

Как выяснилось, Каргалаки служил младшим приказчиком в небольшой коммерческой конторе по закупке и заготовке леса. В кабинет он вошел уверенной походкой, обвел присутствующих там Муромцева, Барабанова и Цеховского веселым взглядом и с размаху уселся в предложенное Нестором кресло. Молодой человек был одет в модный и, судя по всему, недавно пошитый костюм. На худом, но красивом лице двумя темными нитками завивались нафабренные усики, а на висках красовались аккуратно постриженные бакенбарды. Каргалаки закинул ногу на ногу и вопросительно посмотрел сначала на Нестора, затем на Муромцева, который пытливо смотрел на молодого человека.

— Я надеюсь, господа, — сказал Каргалаки тонким, поздно ломающимся юношеским голосом, — вы меня пригласили сюда не в гляделки играть?

Муромцев наконец оторвал взгляд от юного клерка, привалился к столу и устало ответил:

— К сожалению, господин Каргалаки, не в гляделки. Вас пригласили для беседы в связи со смертью вашего бывшего опекуна Яна Жумайло.

— Что? Как? Когда? — красивое лицо Иоаниса побледнело, и из глаз покатились слезы. — Как же так?!

Он закрыл лицо руками и разрыдался, судорожно вздрагивая плечами. Муромцев посмотрел на Нестора, тот лишь развел руками. А Каргалаки все не мог успокоиться, он начал сползать с кресла, и его плач вскоре стал походить на истерический припадок. На шум в кабинет вбежал пристав, дежуривший в коридоре.

— Дохтура позвать, ваше благородие? — густо пробасил он, косясь на рыдающего на полу Каргалаки.

— Нет, воды принеси, — ответил Роман. — Нестор, соль свою достань от обмороков.

Барабанов быстро сунул под нос Иоаннису флакон. Тот дернул головой и посмотрел на Муромцева красными глазами.

— Как же так, — повторил он, — он ведь для меня как отец родной был! Настоящего-то отца я редко видел, он все пропадал на инженерных работах или на шахте. А Ян Арнольдович учил меня всему, что сам знал! Все, что я знаю и умею, — это все только благодаря ему!

Роман помог молодому человеку подняться, заботливо отряхнул пыль с его пиджака и сказал, подавая стакан с водой:

— Ну вот, теперь, когда вы успокоились, позвольте вас спросить — как вы относились к увлечению вашего опекуна кукольным театром?

Каргалаки судорожно вздохнул, достал из кармана расшитый платок и, вытирая слезы, ответил с улыбкой:

— Для меня было счастьем поддерживать Яна Арнольдовича в его забавном увлечении. К тому же я понимал, как дорого ему это дело — это была память о его ушедшей супруге. Я держал несколько ролей: Арапа, Француза, а еще пел несколько песенок, большего от меня не требовалось. Согласитесь, что это была небольшая плата за спокойную жизнь, совсем несравнимую с тем жутким приютом, куда я вполне мог угодить.

— Конечно, — согласился Муромцев, глядя Иоаннису прямо в глаза, — как, например, ваш товарищ по несчастью Лев Душненко.

Каргалаки вздрогнул, и на его глаза снова навернулись слезы:

— Ох, господин следователь, и не говорите! Я очень часто вспоминал о том несчастном мальчике, с ужасом представляя, что на его месте мог оказаться я. Здоровьем я не мог похвастаться и с жизнью вне дома не был знаком, поэтому в приюте я бы просто не выжил, я уже тогда это понимал. Ведь какие у меня были перспективы, попади я в приют? Даже если бы остался в живых? Страшно подумать! А сейчас я хоть и не выбился в люди, но для сироты вполне неплохо устроился — выучился на клерка, работа хорошая, деньги имеются, даже откладываю немного на черный день. И на повышение скорое рассчитываю, как только старый хозяин конторы уйдет на покой. Он сам обещал мне, что меня поставит на должность повыше! А разве мог бы я всего этого достичь, попади я в приют, а не в дом господина Жумайло? Так что Господь судил как судил, и я надеюсь, что у того доброго мальчика все хорошо. Хотя какой он уже мальчик? Наверное, стал высоким и красивым мужчиной. Вы знаете, как он сейчас поживает? Здоров ли?

Роман оторвал взгляд от красивого заплаканного лица Каргалаки и посмотрел на все это время молчавшего Цеховского. Тот закатил глаза к потолку и отвернулся.

— Да, господин Каргалаки, — устало ответил Муромцев, — он вполне здоров и даже просил передать вам привет.

Молодой человек вскочил и подбежал к Роману. Затем, словно стесняясь своего порыва, смущенно сел в кресло и сказал взволнованно:

— Это так трогательно, господа! Я бы хотел с ним повидаться! Мне очень интересно, как сложилась его судьба в том приюте и после! Не дадите ли мне его адрес?

Муромцев открыл было рот, но Нестор опередил его с ответом:

— К сожалению, господин Душненко вынужден будет покинуть Россию на… неопределенный срок.

— Ах, какая жалость, — сокрушенно вздохнул Иоаннис. — Вероятно в Америку? Эх, завидую! Искатель приключений! Коубой! Золотодобытчик! Ах, если бы мне хватило на это смелости, я бы составил ему компанию…

Цеховский встал из-за стола и протянул Каргалаки лист с написанными датами убийств:

— Господин Каргалаки, потрудитесь указать, где вы находились в обозначенные даты, и непременно укажите, кто может это подтвердить, по именам и фамилиям! Пересядьте вот за этот стол, прошу вас, вот перо и бумага.

Каргалаки озадаченно стал всматриваться в даты. Затем сел за стол и принялся писать красивым, ровным почерком строчка за строчкой. Муромцев посмотрел на кислую физиономию Нестора, закурил и подошел к Цеховскому, задумчиво стоявшему у окна.

— Что думаете, Вячеслав Иванович? — спросил Роман.

Цеховский пожал плечами и ничего не ответил.

— Согласен с вами.

Душненко и Каргалаки поместили в разные камеры. В этом было больше формальности, чем какого-то умысла — трагический намек на то, как далеко наконец разошлись их дороги. Алиби Каргалаки оказалось идеальным, не подкопаться даже при всем желании — он был в Екатеринбурге, принимал отчеты учетчика на фабрике, множество свидетелей и подтверждающих документов. Душненко повезло меньше — его алиби подтвердилось лишь частично. Да, в некоторые даты убийств он был в своих воровских притонах и кабаках… но кто докажет, что это так? Его могли выгораживать и для этого лжесвидетельствовать. Кроме того, Душителя все равно ждала смертная казнь, так что еще одним убийством больше, кто будет считать? Если на кого-то можно повесить всех собак, не стоит этого стесняться.

Дело шло к завершению, и Цеховский мысленно представлял себе орден. Ну или хотя бы денежное вознаграждение. Или благодарственное письмо. Однако червячок исполнительности и ответственности напоминал, что бумаги ждали приведения в порядок — и Цеховский попросил об этом Лилию, снова имея в планах свалить все ошибки, буде они сыщутся впоследствии, на столичных варягов.

— Не можете ли вы отсортировать личные дела и допросы всех бывших приемных детей Жумайло? — спросил он как-то вскользь, даже не надеясь на положительный ответ.

И когда услышал «да», был поражен настолько, что не знал, как ответить.

Бумаги были свалены кучей на пыльном столе, а над ними, как старый, затянутый паутиной гриб, нависал архивариус.

— М-да, — сказала Лилия. — Я так понимаю, систематизация не предполагалась изначально?

— Обижаете, — покачал головой архивариус. — У нас все подсчитано. Это со стороны так кажется. Вам Жук поможет.

— Жук? — хмыкнул Барабанов. — Когда на горе свистнет рак?

— Максим Жук к вашим услугам!

Муромцев и не заметил, как рядом с ними материализовался юркий, гибкий парень. У него были кудрявые волосы, ямочки на щеках — а глаза, когда тот смотрел на Лилию, сверкали и искрились.

Барабанов рядом с Муромцевым весь подобрался, как перед прыжком.

— Я с удовольствием помогу вам, — галантно подскочил Максим к Лилии. — Систему тут продумывал я, так что…

— Не-не-не! — Голос Барабанова сорвался на фальцет, но потом окреп. — Не-не-не! Мы сами! Мы знаем, куда смотреть и что искать, так что…

— Отдыхайте, господин Барабанов, — улыбнулся парень. — Право слово, не стоит волноваться. Мы с госпожой Ансельм быстро управимся.

— Не-не-не! — Нестор не собирался отступать и лихорадочно искал причины, по которым нужно было отправить этого Жука восвояси. Немедленно.

Лилия молчала, делая вид, что не замечает препирательств.

— Не! — наконец сообразил Барабанов. — Мы…

— Господа. — В дверях появился Цеховский. — Срочно. У нас еще одно убийство.

— Где? — Барабанов подскочил на месте, на секунду потеряв интерес к Жуку. — Кто?

— Соседи обнаружили труп. Недорогая съемная меблированная квартира на окраине. Совсем недорогая. — Полицмейстер пожал плечами. — Ну а кто… на месте выясним.

Барабанов бросил угрожающий взгляд на Жука и вышел из кабинета. Муромцев последовал за ним, стараясь скрыть улыбку.

Это был старый двухэтажный дом на окраине города, сжатый со всех сторон рабочими бараками и полусгнившими сараями, из щелей которых выглядывали любопытные крысы. Дранка отошла, обсыпалась штукатурка, углы просели, подвальные окна скрылись под землей — здесь жили те, кому кошелек не позволял выбрать что-то получше. Хотя, наверное, что угодно могло быть лучше этой дыры.

Они поднялись на второй этаж. Обветшалая лестница скрипела и вздыхала под их ногами, сверху сыпались какая-то пыль и дохлые пауки. Уже на середине пролета они поняли, что увидят: предыдущая ночь была теплой, и легкий смрад тления струился вниз, как зловонная грязная речка.

Муромцев и Барабанов вздохнули одновременно — и так же одновременно закашлялись, подавившись миазмами, внезапно ставшими густыми.

Сверху свесилась патлатая голова.

— О, сыщики пришли… гля, братцы, сыщики!

Еще пара таких же голов высунулись по краям лестничной площадки второго этажа.

— Вы эт, господа хорошие, платочки на морды не забудьте, — хмыкнула одна. — А то так и свалиться недолга. Дуже смердит!

Муромцев и Барабанов переглянулись, но не сказали ни слова. Молча они поднялись на второй этаж, молча отодвинули в сторону пару крепких и чумазых парней-работяг. Третий, жилистый и высокий, вытягивал шею, как журавль, стараясь заглянуть через плечо стоявшего у дверей комнаты полицейского и разглядеть — что же там жутким кулем лежит на полу. Полицейский отталкивал долговязого лениво и рассеянно — и, судя по всему, занимался этим уже не один час.

— Так, брысь отсюда все, — сказал Цеховский.

— Эй, панчику, так нельзя! — возмутился долговязый. — Все ж эт я его первый увидел!

— Сейчас в участок доставим и выясним, что ты тут делал. И не сам ли его укокошил, — пригрозил полицмейстер.

— Да ну шо вы сразу-то…

Парень натянул картуз, сделал шаг назад — и быстро ссыпался с лестницы. За ним последовали и остальные.

Полицейский с видимым облегчением отошел от дверей и кивнул в сторону комнаты.

— Все как там, — уточнил Барабанов.

Труп крупного черноволосого мужчины лежал на полу ничком, на животе, вытянув руки, словно желая вцепиться в доски пола. Под свежей культей на месте пальца собралась бордовая лужица засохшей крови. Хлопотливая муха ползала по ней, то и дело алчно потирая лапки.

Муромцев наклонился над трупом, морщась от липкого смрада. Барабанов стоял на пару шагов позади него, вытягивая шею и стараясь не делать глубоких вдохов.

— Одним ударом, — сказал Муромцев, выпрямляясь и указывая на затылок трупа. — Чуть сбоку и сверху, но одним ударом. Сразу.

Теперь-то Барабанов понял: то, что он принял за черные как смоль волосы, оказалось запекшейся шапкой старой крови, которая вытекла из огромной рубленой раны на затылке. Раны, которая практически развалила череп пополам.

— Давайте, помогите мне, — сказал Барабанов, снова наклонившись над трупом. — Надо его перевернуть.

— Я? Мы? Но?.. — прошептал полицейский, который с некоторым ужасом наблюдал за ними.

На счет «три» они перевернули тело. Что-то ухнуло, всхлипнуло — и к потолку в струях смрада устремился рой мух.

— Болота рядом, — прикрыв лицо платком, прокашлял полицмейстер. — Спасу никакого нет.

Муромцев не ответил. Он не отрывал взгляда от лица трупа. Распухшее, желтое с прозеленью, оно было искажено в смертной муке. А из полуоткрытого рта кокетливо, словно посылая воздушный поцелуй, торчала кукольная ручка. Передних зубов у трупа не было — стремясь как можно скорее вставить ручку, убийца второпях выбил их.

— Установили личность? — отрывисто бросил Цеховский, прижимая к носу несвежий платок.

Полицейский кивнул.

— Харитон Цибуля, сапожник. Содержал небольшую мастерскую, вдовец. Человек тихий, смирный, мало пьющий. Близких друзей не имел. — Он говорил отрывисто, стараясь не вдыхать глубоко. — Устанавливаем связи. Убийство произошло день назад.

— Так! — Муромцев щелкнул пальцами. — Стоп! Цибуля? Знакомая фамилия…

— Ууыа, — пробубнил полицмейстер через платок, но, поняв, что его слов не разобрать, отнял его от носа. — Увы да. Это один из вашего списка, тот, что был на судебной комиссии опеки.

Муромцев развернулся на каблуках и уставился на полицмейстера:

— Как же так?! Вы же должны были установить за ним негласное наблюдение!

Полицмейстер снова прижал платок к носу, сделал глубокий вдох, убрал платок и продолжил:

— Так и есть. Мы и установили, согласно распоряжению. Но после ареста Душненко мы… решили, что убийца арестован и серии убийств закончены…

— Как видите, нет! — прошипел Муромцев. — И эта смерть — исключительно на вашей совести!

Полицмейстер скривился, но ничего не ответил.

Муромцев повернулся к Барабанову:

— Но зато это дает нам понять, что либо у Душненко есть сообщник, либо убийца с ним вообще не связан.

Барабанов потер переносицу:

— Но тогда это противоречит нашей теории. Ведь мы считали, что каннибалистические образы — это месть обществу и компенсация своей травмы за смерть отца! То есть это могли совершить либо Каргалаки, либо Душненко — потому что их отца сожрал убийца-людоед!

— Возможно, это была ошибка, — кивнул Муромцев. — Признаю.

— И второе. — Барабанов вновь потер переносицу, смахивая верткую муху. — Убиты только те, кто присутствовал на опекунском суде этих двух мальчиков пятнадцать лет назад. Кто еще станет им мстить таким жутким образом? И за что? О нет, нам придется начинать все сначала…

Полицмейстер кашлянул, убирая от лица платок.

— А я считаю, — веско, с нажимом, произнес он, поглядывая на Муромцева, — что это дело рук сообщников тех двух голубчиков. Хорошо, что они у нас под замком. Небольшой, хм, тщательный допрос — и они расколются.

Барабанов побледнел и с трудом сглотнул. Муромцеву тоже был не по душе подобный подход, но, кажется, это тот случай, когда нужно руководствоваться принципом «меньшего зла». Без пыток на допросе, увы, сейчас не обойтись. В этом деле слишком много секретов. И каждый день промедления может стоить новой жизни… Что же делать?

Муромцев не успел до конца обдумать ответ на этот вопрос, как вдруг услышал сам себя, раздающего указания:

— Так, Нестор. Езжайте в морг на вскрытие. Вы знаете, куда смотреть и что искать, если что, подскажете доктору, чтобы не кромсал почем зря. А мы, господин Цеховский, вернемся в управление.

Даже сквозь платок был слышен благодарственный выдох полицмейстера.

На входе в управление их уже ждали флегматично курящая Лилия и Максим Жук, который аж подпрыгивал от нетерпения при виде подъезжающей двуколки.

— Господин Муромцев! — закричал он, как только тот занес ногу над ступенькой. — Мы с госпожой Ансельм нашли удивительную несостыковку!

«Господи, это же копия Нестора, — мелькнуло в голове у Муромцева. — Только невероятно юная и такая же невероятно красивая. Надо будет держать Барабанова подальше от него, а то еще, не ровен час…» Что именно не ровен час — он не успел сообразить, потому что ответил:

— В чем именно несостыковка?

— Яков Кобылко — второй приемный сын Жумайло! — захлебываясь, продолжил ободренный Жук. — Тот принял его под опеку семнадцать лет назад. Сейчас Кобылко работает полотером.

— Так. И? — Муромцев бросил быстрый взгляд на Лилию. Та продолжала курить, глядя в сторону.

— А живет он в меблированных номерах в Протопоповом переулке. Это же отель в районе на Ляшских воротах! Вот адрес, смотрите, — Жук затряс какой-то бумагой.

— И?

— Так это же самые дорогие апартаменты в городе, — обескураженно пробормотал Жук, пораженный такой холодностью. — И не совсем, скажем так, пристойные. Там живут и элитные проститутки, и скупщики краденого антиквариата, и нелегальные торговцы оружием, морфием и кокаином. Но даже не в этом суть, номера стоят очень дорого. Откуда деньги у простого полотера?

— Сосед? Друг?

— Нет! Живет он там один, никакого друга нет. И соседа нет.

Голос Лилии был холоден и отдавал скукой:

— Вы, мужчины, иногда так пытаетесь вычеркнуть из реальности то, что вам не по нраву. Или, наоборот, то, о чем вы всегда втайне мечтали, но получил это кто-то другой…

Полицмейстер потряс головой, словно отгоняя назойливую муху.

— Госпожа Ансельм, я извиняюсь, но не могли бы вы немного… ммм… развить эту тему? Если она, конечно, имеет отношение к делу.

Лилия искоса взглянула на него.

— Красота — тоже капитал. И если молодой человек достаточно красив… Нашего полотера может содержать богатая дама.

С фотокарточки широкой, обольстительной улыбкой сверкал молодой парень. Он действительно был очень красив — той слащавой смазливой красотой, которая цепляет на крючок и юных девочек, и старых дев, и даже вдов без определенного возраста.

— А может быть, — Лилия пожала плечами, — и не одна дама.

Муромцев быстро стер с лица появившуюся там мельком ухмылку и повернулся к полицмейстеру:

— Установите за ним негласное наблюдение. Срочно.

— Но… — Цеховский скривился.

— Не тратьте ни минуты! В свете недавних событий это может стать ключом к разгадке.

— Любите же вы тратить впустую человеческие ресурсы… — недовольно проворчал Цеховский.

Однако небрежным жестом дал понять, что даст распоряжение немедленно.

Вопреки пессимизму полицмейстера уже на следующий день вскрылась новая информация, причем информация интригующая и тревожная. Один из агентов, которые вели негласное наблюдение за Кобылко, помятый, с красными от недосыпа глазами, подхватил Муромцева и Барабанова на бульваре возле управления и усадил их на скамейку под каштаном.

— Я только что был у Цеховского на докладе, — агент торопливо прикурил предложенную папиросу и жадно затянулся, — но, думаю, вам будет интересно в первую очередь. Кобылко действительно непростой фрукт и уж точно не обычный полотер…

— Почему же вы так решили? Нашлась его богатая покровительница? Или он соучаствует в скупке краденого? Или… Точно! Он торговец морфием!

Барабанов так вертелся и подпрыгивал на скамейке, сыпля версиями, что Муромцеву пришлось призвать его к порядку.

— Наверняка что-то из этого, — пожал плечами агент, — а может быть, и все вместе. Но что мне известно наверняка, так это то, что обычных полотеров не запускают как дорогих гостей в особняк на Десятинной улице. Туда и господам-то без приглашения вход заказан, а Кобылко тамошний швейцар пропустил чуть ли не с поклонами.

— Ну и что с того? Может, он туда пришел полы воском натирать?

Барабанов разочарованно махнул рукой. Но его коллегу это известие заинтересовало куда сильнее.

— И что же это за дом? Какое-то благородное собрание? — оживился Муромцев.

— Ну уж, благородное! — усмехнулся агент. — В благородное собрание не ездят инкогнито и за опущенными шторами от людей не прячутся. Это место, где уважаемые господа проводят время как хотят, если вы понимаете, о чем я, причем так, чтобы ни один любопытный нос об этом не пронюхал. Содержит его вроде бы какой-то француз. Так вот. Кобылко вышел из дома под утро, аккуратно одетый, с большим дорожным саквояжем, и отправился в особняк на Десятинную, это не более десяти минут ходу от Ляшских ворот. Позвонил в звонок у входа, через минуту ему открыл мордоворот-швейцар и пропустил его как родного. Я прождал почти до полудня, покуда он оттуда выйдет, но так и не дождался. Сейчас там стоит мой напарник, но от него вестей тоже пока что нет.

— Может, он через какой-то тайный ход ушел? — предположил Барабанов, но агент скептически покачал головой в ответ:

— Может. Только зачем? Нашей слежки он точно не заметил, да и не прятался особо. Скорее всего, он до сих пор там. Один из моих информаторов, из тех, что связаны с контрабандистами, дал точную наводку, что в особняке нынче ночью будет закрытый бал-маскарад. Наверное, это лучший способ попасть туда и узнать, зачем туда пришел Кобылко и почему остался.

Сыщики переглянулись.

— Необходимо сегодня же устроить облаву! — вскочил-таки со скамейки Барабанов. — Окружить дом двумя десятками агентов, нагрянуть разом и всех арестовать!

Агент потушил папиросу и рассмеялся, уперев руки в колени.

— Если бы мы так себя вели, наш полицмейстер не просидел бы на своем месте столько лет! Да и к тому же — чего мы добьемся, кроме конфуза и нескольких семейных скандалов среди почтенных горожан? Нет уж — дудки, чтобы играть в такие игры, дураков у нас в управлении нет.

— Как нам туда попасть? Если бал закрытый? — нахмурился Муромцев.

— Недаром же я сказал про маскарад, — многозначительно улыбнулся агент. — Разве есть лучший способ прийти и уйти неузнанным? Главное, чтобы было приглашение. Вот, полюбуйтесь, что мне удалось достать через моих информаторов. Поверьте, это стоило трудов.

Он, самодовольно ухмыляясь, извлек из внутреннего кармана листок размером с почтовую открытку и протянул его Муромцеву. Среди хитрых вензелей и рюшей аккуратным почерком на приглашении было написано: «На таинственный и загадочный Бал-Маскарад в эту полночь приглашаются Черный Арлекин и Белая Коломбина. Адрес вам известен». Муромцев покрутил бумажку в руках и обнаружил на другой стороне приписку, сделанную красными чернилами: «Данное приглашение включает в себя посещение салона “Инферно”». Вокруг надписи плясали довольно талантливо нарисованные чернильные языки пламени. Сыщик скептически хмыкнул и спрятал листок во внутренний карман, подальше от любопытных глаз Нестора.

— Эта работа явно не для наших сыскарей из управления. — Агент развел руками. — Профиль у нас немного не тот, сами понимаете. А для вас, столичных, вполне под стать. В вашей группе, как мне помнится, есть девушка?

Выдержав нелегкий разговор с Барабановым, в ходе которого Муромцев терпеливо объяснял товарищу, почему тот не может отправиться на маскарад в компании Лилии Ансельм, стараясь при этом минимально касаться вопросов внешности и культуры поведения и оставив вконец обиженного и злого Нестора на скамейке курить папиросы, сыщик проследовал обратно в управление.

Ансельм он нашел в кабинете за изучением папок с делами приемных детей Жумайло. Она безо всякого удивления выслушала рассказ о визите Кобылко в загадочный особняк и предстоящем маскараде, словно речь шла о совершенно обыденных вещах. Когда же Муромцев, немного смущаясь, высказал ей свое предложение побыть его спутницей на этом странном балу, ее тонкие брови подпрыгнули вверх, а лицо осветилось азартом.

— Что же, почему бы и нет. Это должно быть как минимум забавно! Я согласна. Бедный Нестор наверняка настаивал, что моим спутником должен быть он.

— Да, вы угадали. Мне стоило немалых усилий разубедить его. Только… — Муромцев в смущении потер лоб, — я ума не приложу, где нам взять костюмы. Времени осталось совсем немного. Да и что это вообще такое — Черный Арлекин? Мне всегда казалось, что у Арлекина костюм должен быть пестрым…

— О, Роман Мирославович, я вижу, что вы совсем не знакомы со стилем декаданса! — рассмеялась Ансельм. — И совершенно напрасно! Мне кажется, я представляю, что нас ожидает на этом маскараде, видимо, столичные моды дошли и до этой провинции. Что же касается костюма — не тревожьтесь, я давно приметила в К. один театрик, небольшой, но весьма отвечающий современным веяниям искусства. Уверена, там нам смогут помочь, за некоторую плату, разумеется. Отправимся туда немедля!

К удивлению Муромцева, визит в авангардистский театр «Синяя птица» действительно смог быстро разрешить проблему. После недолгих блужданий по костюмерной комнате среди вычурных и странных нарядов они стали временными обладателями двух вполне сносных костюмов, выполненных в мрачных черно-белых тонах и отвечающих условиям приглашения на бал. Довершением образа стали две носатые маски дель арте, при виде которых по спине сыщика пробежал нехороший холодок.

После полуночи перед особняком на Десятинной улице остановился экипаж, из которого вышел крупный мужчина, одетый в угольно-черный костюм Арлекина, и подал руку тонкой бледной девушке в белом клетчатом платье и белой треуголке театральной Коломбины. Пара уверенно подошла к дверям особняка, за которыми слышались музыка и смех, и мужчина дважды позвонил в дверной колокольчик. Через секунду, словно гостей уже давно ожидали, им открыл привратник — здоровенный детина, наряженный и загримированный так, чтобы походить на байроновского вампира. Подведенные тенями скулы и глаза делали его и без того неприветливое лицо еще более мрачным и зловещим. В ответ на немой вопрос привратника Арлекин протянул ему приглашение. Тот смерил гостей недоверчивым взглядом сверху вниз.

— Черный Арлекин и Белая Коломбина. Хорошо. Вы желаете отправиться в «Инферно» немедленно?

Гости переглянулись. Муромцев неожиданно остро почувствовал, что костюм жмет в груди, а нос под маской нестерпимо чешется. Он ответил вампиру-привратнику коротким кивком. Тот, судя по комплекции, так же служивший вышибалой, молча развернулся и жестом велел следовать за ним. Заинтригованные, они вошли в слабо освещенную переднюю и свернули в еще более темный коридор, музыка здесь раздавалась слышнее — кто-то брал нервные аккорды на фортепиано, наигрывая дерганую странную мелодию.

— Остановитесь здесь! Дальше следовать можно только так, — приказал привратник и зашел гостям за спину. Муромцев инстинктивно напряг мышцы, чуя неладное, но Лилия немедля взяла его за руку и легким пожатием дала понять, что волноваться не стоит. Вампир ловким движением накинул на головы гостям черные атласные мешки, и все вокруг мгновенно поглотила тьма.

— Идите за мной вдоль стены и не задавайте вопросов.

Гости молча подчинились. Они двинулись вперед, осторожно ступая по коридору и касаясь ладонями прохладной кладки. Стена делала плавный поворот направо, а пол иногда прерывался ведущими вниз ступенями. Тяжело дыша внутри черных мешков, гости медленно брели вслед за привратником навстречу приближавшимся звукам музыки. Наконец привратник остановился, послышался легкий скрип открываемых дверей, и через секунду атласные мешки были сорваны с их голов.

Тусклый красноватый свет, тяжелый запах табака и опиума, разлитый в воздухе, ошарашил Муромцева так, что он не смог сдержать удивленный вздох. Они находились в просторном салоне, лишенном окон и расположенном, видимо, где-то в подвальных этажах особняка. Помещение было погружено в полумрак, слабо освещенный трепещущими свечами, его разделяли многочисленные ширмы, занавесы и загородки, превращая все пространство в лабиринт, населенный вычурными и странными обитателями. Многие были в костюмах комедии дель арте, в костюмах дьяволов, вампиров и прочей нечисти, хотя также попадались и гости, одетые в дорогие пиджаки с жилетами, которые скрывали лица за черными полумасками, некоторые из пришедших уже успели порядком разогреться и вообще лишились части своих костюмов. Где-то за ширмами надрывалось невидимое фортепиано, выводя странную нервическую мелодию, в которой с трудом можно было распознать «Фантастическую симфонию» Берлиоза.

Пораженные зрелищем, сыщики медленно проследовали через залу, осторожно заглядывая за ширмы. В одном из закутков веселая компания в маскарадных костюмах поглощала горящий синеватым пламенем абсент, рядом за карточным столиком шла азартная игра, ставками в которой, судя по состоянию гардероба игроков, были предметы одежды. За следующей ширмой на подушках возлежала, содрогаясь от неги, полуобнаженная Медуза Горгона, а дьявол в черном плаще с помощью серебряной ложечки аккуратно наполнял пупок кокаином, чтобы через секунду жадно припасть лицом к ее животу. Муромцев со спутницей, переглядываясь, медленно шли среди этой шумной беспорядочной оргии, пытаясь разыскать подозреваемого Кобылко, но везде находили лишь гостей в дорогих костюмах, предававшихся всем известным видам разврата. Подойдя к полупрозрачному занавесу, за которым трепетали тени, сыщик осторожно отвел ткань в сторону и заглянул вовнутрь, но тут же отпрянул и двинулся дальше. За занавесом на коврах стонал сплошной клубок обнаженных человеческих тел, в котором женщины сплетались с женщинами, а мужчины с мужчинами.

Внезапно Ансельм замерла как вкопанная и до боли сжала руку спутника — на стене залы в тяжелой раме висела большая картина, видимо, и давшая название салону, — «Инферно» безумца фон Штука. Лилия тяжело задышала, не в силах отвести взгляд от искаженных страданием обнаженных тел грешников, словно увидела в мрачном полотне некое волнующее предзнаменование. Муромцев хотел было уже окликнуть спутницу, но их отвлекла появившаяся рядом девушка с подносом, уставленным бокалами с шампанским.

— Что же вы не веселитесь с нами? — томно протянула она чуть хриплым голосом. Из одежды на девушке была только черно-белая полумаска. — Вы первый раз у нас в гостях? Выпейте же скорее и оставьте заботы мира снаружи!

Сыщики с несколько натянутыми улыбками приняли бокалы с напитком, и Лилия, чтобы не выделяться среди прочих гостей, приобняла Муромцева за талию и слегка прижалась к нему. Это невинное прикосновение женского тела заставило сыщика немедля покраснеть, и он впервые возблагодарил судьбу, что на нем надета маска. Они стояли в отдалении ото всех, разглядывая предающихся утехам гостей, когда Муромцев заметил в углу залы уединенный будуар, из которого вырывались алые сполохи света. Он указал Лилии на это еще не исследованное место, и спутники направились к входу.

Тихо проникнув за ширмы, они огляделись. Все кругом было залито светом красных фонарей, вызывающим странное будоражащее чувство. В салоне было всего несколько мужчин в роскошных пиджаках и черных носатых масках. В углу на подушках сидел по-турецки полуголый мальчик-флейтист в чалме и выдувал бешеную сатанинскую мелодию, от которой схватывало сердце и ломило виски. Плотоядные взгляды мужчин были направлены на крохотную эстрадку, на которой извивалось полуобнаженное существо в красном атласном платье. Этот костюм был богато украшен перьями и переплетающимися змеями, а за спиной раскрылись перепончатые крылья. Так, наверное, могла одеваться королева демонов из горячечного сна. Танец был под стать — странным, вычурным и источавшим похоть. Это была невероятная развратная версия пляски Саломеи.

Мужчины не сводили с демонессы взгляд, вставали на колени перед эстрадой, сладострастно тянули ладони, бросали под прекрасные ноги, покрытые позолоченной краской, сверкающие золотые монеты и драгоценности, скуля от экстаза, вызванного танцем. Внезапно демонесса в танце развернулась лицом к входу, и Муромцев услышал, как рядом с его ухом охнула Ансельм. Он и сам с трудом сдержал изумление. Несмотря на костюм и яркий грим, он безошибочно опознал в королеве демонов разыскиваемого Якова Кобылко.

Тем временем танец приближался к апофеозу, мужчины, словно потеряв рассудок, пресмыкались, пытаясь дотронуться до ног танцора. Наконец на последних визгливых нотах сатанинской флейты Кобылко протянул вперед обнаженную ногу с накрашенными ногтями и коснулся груди одного из поклонников — потного толстяка с золотыми перстнями на пальцах-сардельках. Толстяк взвыл от восторга, поцеловал пальцы, подхватил танцора и под завистливыми взглядами увлек его в темный проем двери, за которым, видимо, находился тайный проход в номера.

Сыщики тихо отошли в сторонку и встали у стены, подальше от криков и музыки. Вид у них был озадаченный.

— Ну теперь, по крайней мере, нам понятно, откуда у него деньги, — заметил Муромцев, делая глоток подвыдохшегося шампанского. — Думаю, теперь вопрос с Яковом Кобылко можно считать закрытым. То, чем он занимается, безусловно, в высшей степени возмутительно. Но это скорее преступление против морали, оно не подпадает под нашу юрисдикцию. Нам следует скорее вернуться к нашим делам — уголовным. Госпожа Ансельм? Вы в порядке?

Лилия молчала, закусив тонкую губу. Ей явно было не по себе, взгляд рассеянно блуждал, а кожа стала бледнее, чем костюм Коломбины.

— Роман Мирославович, — вымолвила она наконец напряженным голосом. — Мне необходимо вам кое-что рассказать. Кажется, я нашла ключ к разгадке.

Тишина повисла над столом, перемежаясь слоями с табачным дымом. Эту вязкую паузу всколыхнуло дыхание Лилии Ансельм, до той поры сидевшей прямо и молчаливо. Ее и без того бледное лицо сейчас отливало серым — словно за столом сидел не человек, а мраморная статуя.

— Вы часто спрашивали меня, господа, — неокрепший голос споткнулся на первой фразе, но постепенно обрел силу, — о моей… травме. Она жгла и томила меня изнутри, и я не видела никакого средства и никакой надежды исцелиться. По сей день она не дает мне покоя, и, полагаю, этого никогда уже не случится, но сейчас я вижу, что мой рассказ поможет пролить свет на преступление, что поставило вас в тупик.

Произнося это, Лилия преображалась — бледность исподволь уступала место пламени затаенной ярости. Ее слова проникали в сердца слушателей, словно нож, и по мере своего рассказа она вонзала этот нож все глубже.

— Не думаю, что все преступления похожи одно на другое, ибо все негодяи и безумцы творят свое неповторимое зло. Но одна черта объединяет большинство из них. Не только преступников, но и обычных людей — порядочных и достойных членов общества. Я говорю о власти. Каждый жаждущий власти рвется к ней лишь с одной целью: мучить, терзать, унижать тех, кто находится хоть на ступеньку ниже. И чем более безумен человек, наделенный властью, тем более он жесток в своих пытках. И чем слабее его жертва, тем легче добивается он цели — наслаждения. Куда проще обидеть ребенка, женщину, старика — ведь они не ответят, потому что слабы, а безумец у власти — силен. Он чувствует, как подчиняются ему беспомощные ангельские души. Он захлебывается в этом пьянящем чувстве — ведь оно почище водки будет, господа! Можно даже не бить, не применять силу: одно только сознание того, что можешь это сделать — ударить, унизить, подавить, — слаще плотских утех! А ежели сие вожделение со сладострастием совместить, то это станет высшим наслаждением для любого человека, и не каждый сможет с этим справиться. Это случилось со мной, когда я была юной эмансипе, свободомыслящей суфражисткой. Я бредила искусством! Я жила им! В шестнадцать лет я мечтала убежать из дома и посвятить… нет, отдаться искусству! Я брала уроки живописи, писала стихи, музицировала. Разумеется, я видела себя на сцене столичных театров, блистающей в салонах и кружках среди молодых талантливых людей, в особенности девушек, которые вот-вот разорвут оковы старого мира и подарят ему новое искусство. Я стала чаще покидать имение, проводя время в художественных салонах губернского города. Мать моя давно умерла, а старик-отец не имел на меня ни малейшего влияния. Я лукавила с ним — говорила, что еду учиться, и этого ему было довольно, он верил мне. Я возвращалась домой когда хотела, могла не ночевать неделями, а где — отца не волновало, но я все же лгала ему, что остаюсь у подруги. Однажды в салоне на мои работы обратил внимание богатый художник из соседней губернии. Его имя никому не было известно, но он так швырял деньгами, что казалось, будто он весьма успешен. Он утверждал, что пишет для парижского бомонда и, разумеется, под псевдонимом, потому что мирская слава ему чужда и безразлична. Главным для него была живопись. Он заявил, что изобрел новый вид творчества — сопряженный с мистикой и спиритизмом. Общение с потусторонним, говорил он, откроет путь великому искусству, соединяющему вселенную и время — прошлое, настоящее, грядущее. Его подмастерьями станут духи, демоны и ангелы — они помогут созидать столь великое искусство, что доступно лишь элитарной публике — миллиардерам, ученым, гениям. Он показывал свои наброски — это были смелые, необычные работы, в самом деле малопонятные широким массам. Он предложил мне стать своей ученицей, а я с радостью и без раздумий согласилась. Он назвался Францем, и, как я потом уже выяснила, имя было не настоящим. Он просил обращаться к нему «мессир Франц». Не откладывая, я прибыла в его имение, где он выделил мне комнату во флигеле. Я написала отцу, что уехала учиться в другой уезд, не указав точного адреса. Мессир Франц посвятил меня в свой оригинальный метод написания картин. Мы увлеченно изучали оккультную литературу, практиковали спиритизм. Я жаждала услышать от него одобрение. Но к своему ужасу, получила лишь осуждение. Однажды он страшно выбранился и сказал, что я отношусь к таким ученикам, которые могут творить только под угрозой наказания. Вся моя жизнь прежде была полна свободы, мой добрый отец и голоса на меня не повышал, не то что наказывал. Разве только мог лишить сладкого — за грубую шалость. Еще спустя неделю мой учитель вдруг стал мрачен. Он молча шагал по мастерской, нервно колотя кисточкой по ладони. Затем резко остановился и, не глядя мне в глаза, заговорил. Он сказал, что искусство требует от каждого художника не только мастерства, но и смелости. Он требовал от меня освободиться от страхов и сомнений, открыться новым идеям и экспериментам. Он утверждал, что шедевр может быть создан только в состоянии крайнего волнения духа, когда ты готов рисковать и преодолевать. Я пыталась объяснить ему, что я и сама стремлюсь к новым средствам выражения, но я не готова броситься в бездны безумия и разрушить все рамки. Однако мой учитель не слушал меня, он настаивал, что только изнуренные страданиями художники способны создать настоящее искусство. Так прошло несколько недель. Я все больше и больше сомневалась в своих способностях и задумывалась, в своем ли уме мессир Франц. Он становился все более агрессивным и непредсказуемым. Если я делала что-то не так, он тут же бросал мне безжалостные слова о том, что я никогда не стану настоящим художником. Он осаживал меня, унижал и заставлял повторять одни и те же экзерсисы до полного изнеможения. Иногда даже применял насилие, пока психологическое, чтобы выжать из меня истинный потенциал, как он считал. Я чувствовала, что душа моя иссякла, что я теряю любовь к искусству. Каждый день я просыпалась в страхе и тревоге, рисуя себе жестокие картины ожидающего меня наказания. Я забыла о своих мечтах и стремлениях — я просто боролась за выживание. Однажды, когда мессир Франц был особенно агрессивно настроен, он приказал мне нарисовать портрет его собственной души. Но как можно изобразить нечто такое, что невидимо и неопределенно? Однако я не могла отказаться. Я нарисовала его в темных тонах, с искаженным лицом и пустым взглядом. Когда я показала ему свой рисунок, мессир Франц в ярости бросился на меня. «Ты ничего не понимаешь! Ты не способна постичь истину, и ты никогда не станешь настоящим художником!» — кричал он, сжимая мои плечи в своих пухлых, но цепких руках. Потом он схватил меня за руку и поволок в дальний заброшенный флигель, который всегда был закрыт. Он отпер замок и швырнул меня, словно мешок, в угол, туда, где стояла огромная ржавая клетка. Не отвечая на мои мольбы и не оборачиваясь, он вышел наружу и запер дверь. Казалось, будто он вставил этот ключ в мое сердце и провернул его, со скрипом выворачивая все нутро. Глаза освоились с полумраком, и я осмотрелась. Флигель был пыльный, с паутиной по углам и ободранной штукатуркой, из-под которой скалились проплешины кирпичей. На стенах висели чучела зверей, зловещие картины, скелеты животных и людей, оккультные чертежи и схемы. В щелях разбитых и заколоченных окон торчали горлышки бутылок, издававшие жуткий вой от любого, даже легкого, дуновения ветра. Сгнившие доски пола проваливались, едва я ступала на них. Когда мой взгляд упал на дверь, я отшатнулась — в огромной скважине замка, врезанного на уровне груди, я увидела отблеск зрачка. Мессир смотрел на меня в замочную скважину. «Проведи здесь ночь, голубушка моя, — пролез его шепот сквозь пыльное отверстие. — А если захочешь спастись — призови духов, авось защитят тебя. Но если у тебя не выйдет завести с ними дружбу, то — берегись! — высосут они твою душу подчистую! Жаль будет найти тебя тут утром мертвенькой. Однако очень уповаю на то, что всего лишь умалишенной. Адье». Я умоляла его пощадить меня, но жестокий учитель был неумолим. Он оставил меня там одну на целую ночь.

— О боже! Как вы это перенесли? — вскричал Барабанов, отчаянно сжав кулаки. Его пышная шевелюра, казалось, встала дыбом.

Даже Муромцев побледнел и сдавил ладонями виски.

Лилия продолжала:

— Он ушел. Я не слышала более ни малейшего звука. Живого человеческого звука. Мир мертвых окружил меня. Я робко взывала к забытому мною Богу, шептала молитвы — отчасти те, что в детстве заставляла меня зубрить матушка, отчасти — придуманные мною. «Боже милосердный и всемогущий, — твердила я, — спаси меня от ночной тьмы, от зла, которое подстерегло меня в этих стенах. Дай мне силу пройти через все испытания и позволь мне увидеть рассвет». Я молила всего лишь о рассвете! Мой слабый шепот сливался с ужасающим воем бутылок. Возможно, поэтому Бог и не услышал меня в ту ночь. Потому что рассвет — рассвет свободы — я увидела еще не скоро. Рваные лоскуты лунного света, проникавшие сквозь заколоченные окна, метались по стенам, являя мне то самое новое искусство, которое я так тщетно пыталась найти. Бог не отвечал мне. Был ли еще кто-то на этом или на том свете, кто познал всю глубину страданий — от того, что был отвергнут и… уже не возвышен в свет, а ниспровергнут в бездну? Был, разумеется. Отбросив страх, я обратила свои мольбы в иную сторону — к небытию. Я, пленница, молила о помощи пленников. Проклятая взывала к проклятым. «Алчущие демоны, бесплотные духи и нечистые твари, услышьте мой зов! Молю вас, разрушьте эти оковы!» Я была готова встретиться с самыми чудовищными порождениями тьмы. Увы. Демоны не явились, духи не услышали, чудовища остались в тени. Я была одинока и совершенно беспомощна. Я теряла рассудок, я отвернулась от тьмы и протянула руки обратно к Свету: «Мой добрый Бог, не отвергай меня в этот час тяжкого испытания. Дай мне мудрость и силу противостоять этой тьме, дай мне зрение, чтобы увидеть свет в ночи». Стонущий ветер был мне ответом. Возможно, Господь решил дать мне возможность искупить страданиями свои грехи. В довершение всего, обессилев и потеряв чувство реальности, я вошла в клетку, что стояла в углу комнаты, прикрыла ее дверь изнутри и легла на голые доски, не чувствуя вонзившихся в меня щеп. Утром мессир выпустил меня, но когда я рванулась от него в попытке бежать, он схватил меня и заявил, что ради свободы мне придется потрудиться — я напишу ему тридцать картин, и тогда он выпустит меня из замка — так он называл свое мрачное имение. А для плодотворной работы мне потребуется войти в плотный контакт с духами, иначе картины выйдут лживыми и неправдоподобными. Я воскликнула, что это невозможно, и потребовала отпустить меня немедленно, но мессир Франц ударил наотмашь по лицу, так сильно, что я не удержалась и упала. Он бросился на меня и придавил сверху.

— Довольно! — вскричал Барабанов. — Я не в силах более это слушать!

— Я еще не закончила, господа. Прошу немного терпения. Мессир Франц держал меня в той самой клетке, куда я добровольно вошла в первую ночь той череды глухого безвременья, впоследствии это привело меня на больничную койку, а после — и в мир духов. Он поставил туда мольберт, чтобы я писала. Изредка он приносил мне и еду, и питье, но чаще поил отварами из мухомора — чтобы ввести меня в транс, лишить ясности рассудка. Он говорил, что это необходимо для полноценного контакта с духами. С каждым днем я все больше утрачивала ощущение реальности: я не разбирала, когда ко мне в клетку заходил мессир Франц, а когда врывался демон, вползал змей или, бряцая кроваво-черными доспехами, являлся рыцарь. Кто-то из них учил меня живописи, кто-то уносил на крылатом коне в пучины ада, а кто-то просто овладевал мной, удовлетворяя похоть. Отчетливо помню, что при этом он всегда называл меня «голубушкой».

Она помолчала.

— Я понимаю, как это может казаться вам, со стороны. Странной, причудливой дикостью. Главой из самых низкопробных бульварных романов, созданных для утоления похоти. Бредом воспаленного сознания. Словами, подобными тем, что выкрикивает одержимая кликуша, не вдаваясь ни в их строй, ни в их смысл… Я понимаю это. Я вижу в ваших глазах ужас, сплетенный с недоверием, и то и дело что-то одно берет верх. Я не заставляю вас верить в это, о нет. Слишком поздно — ваша вера не спасет ту Лилию, которая навеки осталась в доме мессира Франца. Иногда, по ночам, мне кажется, что я слышу ее крики и ее мольбы, мне кажется, что меня касаются ее холодные пальцы и она просит, просит… я не могу разобрать, чего же именно…

— Как же все это разрешилось? — спросил Муромцев. — Разве полиция не могла что-либо сделать?

— Я не могу вам сказать, — ответила Лилия. — В тот момент во мне уже что-то надломилось, моя душа разрушалась вслед за телом. Могу сказать лишь, что меня нашли крестьяне — полуголой, босой и окровавленной — бредущей по дороге в город. Я оказалась в лечебнице, там меня опросил полицейский, а когда полиция пришла в имение мессира Франца, обнаружила там тот жуткий флигель и в нем огромную клетку со следами моего пребывания. Самого мессира Франца не нашли.

Лилия опустила голову.

— Возможно, его забрали демоны. — Она улыбнулась, но улыбка ее резанула ледяным лезвием. — Его демоны или мои — как знать.

Она помолчала. Никто не смел проронить ни звука.

— Теперь я среди вас, господа, словно призрак среди живых. Потому и друзья мои ныне в большинстве своем — призраки. Надежды и мечты разбиты, душа искалечена. Я искала постижения новых смыслов в искусстве, но нашла лишь страх, унижение и боль. Я рассказала об этом не для того, чтобы пробудить в вас жалость к себе. Я в ней не нуждаюсь. Больница, медитации и молитвы отчасти исцелили меня. Отчасти… Я лишь прошу вас в этом деле внимательнее присмотреться к любителям искусства и меценатам. Иногда за их благими милыми лицами маскируется страстное желание повелевать, унижать, истязать, а иногда и убивать.

Слепые окна старой усадьбы Жумайло холодно смотрели на них. Муромцеву показалось, что дом, как живое существо, испытывает к ним — незваным гостям, которые опять будут ходить, топать, копаться, переворачивать все, щупать, нарушать тишину своими громкими голосами, — сильнейшую неприязнь. Если не лютую ненависть. Роман поежился. Нестор за его плечом засопел — кажется, он чувствовал то же самое.

— Ну что, господа, — сказал старый сыщик Денис Трофимович Спасибо, поднимаясь на скрипучее крыльцо. — Вы передумали?

— Нет, — отрывисто буркнул Муромцев и зашагал к дому по мягко проминающейся под ногами земле. На какое-то мгновение ему вдруг представилось, что он идет по свежей могиле — но нога уже коснулась прогнившей ступеньки и наваждение исчезло.

Казалось, что со времени их прошлого посещения липкая пыль и черная плесень только сильнее разрослись, открыто заявляя свои права на дом. Окна были подернуты сизой пленкой, на истлевшей ковровой дорожке белело семейство поганок. Какое-то мелкое животное — то ли крыса, то ли еж — прошуршало через коридор, заставив Барабанова пискнуть от неожиданности. «Ах да, — вспомнил Муромцев. — Исправник же выбил дверь тогда, когда мы пришли. До этого дом был заключен в скорлупу своего одиночества. Как же быстро лес вторгается сюда…» Он тряхнул головой — кажется, общий тлен и запустение пагубно действовали на его мысли, вгоняя их в какое-то оцепенение.

— Давайте искать, — сказал он громко, пытаясь стряхнуть это чувство. Поперхнулся пыльным воздухом, прокашлялся, прочищая горло. — Надо обыскать все. Каждую половицу. Каждый угол. Все.

Они так и поступили. Перерыли все шкафы, из которых выпадали ссохшиеся от голода трупики моли, простучали все прогнившие половицы, из-под которых шустро прыскали во все стороны верткие жуки. Перевернули истлевшую перину на высокой кровати — то ли ища ключ от таинственного лаза, то ли предполагая, что лаз под ней. Каждая комната в доме встречала их в напряжении — словно зная, что сейчас они все общупают, простучат, просмотрят. Но не было ничего — ни единой зацепки.

Когда они поднялись на невысокую сцену, под Барабановым треснула трухлявая паркетина и он чуть не упал, нелепо взмахнув руками, но, схватившись за какой-то шнур, удержался. Послышался скрежет и кашляющий звук, напоминающий собачий лай. Наверху что-то дернулось, крякнуло — и сыщиков осыпало густой цветной пылью.

— Театральный задник, — сказал Муромцев, наблюдая, как Барабанов, скривившись, отряхивается. — Осторожнее, Нестор, эдак можно и ноги лишиться.

— А там, — кивнул Барабанов наверх, надеясь, что его промах может оказаться открытием, — там ничего нет? Может, посмотреть?

Муромцев прищурился, ведя фонарем и вглядываясь в полумрак.

— Нет. Здесь ведь не как в обычном театре, где сверху еще несколько аршинов пространства. Это же кукольный, мелкий. Вон, можешь руку поднять — и нащупаешь барабан, на который задник и натягивается. Там ничего нельзя спрятать.

— Господа, — негромко позвал их старый Спасибо откуда-то из-за сцены. — А вот это вам ничем не поможет?

В прогнившем ящике лежали склизкие от плесени, но когда-то, несомненно, изысканные театральные костюмы — нынче обратившиеся в тряпку, которую даже в руки было противно взять. Барабанов коснулся их кончиками пальцев и фыркнул, Муромцев втянул ноздрями тухлую сырость и на этом закончил исследования.

— Не поможет, — сказал он. — Увы, придется признать — мы напали на ложный след.

Денис Трофимович потер бровь, словно пытаясь что-то припомнить.

— Я бывал здесь, — сказал он. — Очень давно, лет десять назад…

— Какое-то дело? — навострился Барабанов.

— Да, мы осматривали условия содержания приемных детей по указанию сиротского суда. Я помню, что меня вел в кабинет хозяина какой-то паренек… ну из тех, кто не отличается особой сообразительностью… он еще заблудился и сделал пару лишних кругов по дому… Снаружи был совсем незаметный флигель, пристроенный прямо к дому. К нему можно было пройти по узенькому коридорчику… только вот где он… была такая маленькая дверка, как в кукольном домике…

— Мы не видели никакого флигеля, когда подходили к дому, — заметил Барабанов.

— В этом-то все и дело, — кивнул сыщик. — Судя по всему, когда-то дом перестраивался, и следы флигеля снаружи не видны. Где-то вот тут, господа!

Вход действительно обнаружился в неожиданном аппендиксе, в стороне от залы, через две комнаты слуг. Просунувшись в крохотную дверь, прикрытую гофрированными картонными дверками, они оказались в узком проходе, больше напоминавшем дымоход. Чуть ли не боком, полусогнувшись, группа прошла по коридорчику, завешанному лоскутами паутины, и оказалась во флигеле. Зажгли фонари.

Пристройка была скорее похожа на давно заброшенный крестьянский сарай — заваленная хламом, который непонятно зачем сюда стаскивал Жумайло: рессоры, крышки от сундуков, конская упряжь, десятки предметов, которые сгнили, ссохлись, потеряли свой вид, и их назначение едва-едва угадывалось.

Спустя час их поиски так ни к чему и не привели. Они уже тяжело дышали, Спасибо откашливался, снимая паутину с седых волос, Барабанов весь вспотел и раскраснелся, да и Муромцев подозревал, что сам выглядит не лучше, — но сыщики так ничего и не нашли. Ничего. Ни единой зацепки.

Роман стоял напротив затянутого бельмом грязи пыльного окна, вцепившись в прогнивший подоконник. Этот заброшенный флигель был последним помещением в этой усадьбе. Дальше — только пара сараев, от которых осталась лишь груда досок, да давно пересохший колодец. Неужели они ошиблись? И пошли по ложному следу? Неужто опять потеряли время?

— Ох! — удивленный возглас Барабанова утонул в глухой пыли.

— Ну что там? — вполголоса процедил Муромцев, оборачиваясь. — Это ежик, Нестор. Не трогайте его, он может переносить бешенство.

— Нет, ежик вот, а вы… вы только посмотрите! Идите сюда! — голос Барабанова дрожал от нетерпения, и Муромцев нехотя оторвался от подоконника.

Денис Трофимович уже сидел на корточках посреди кучи хлама и внимательно ощупывал пол. Нестор стоял над ним, наклонившись и упершись руками в колени.

— Смотрите! — Барабанов поднял голову и поманил Муромцева рукой. — Кажется… кажется, что-то есть.

— Определенно, — сказал Спасибо. — Это люк. Старый, доски вросли друг в друга, поэтому сразу и не заметили. Но люк.

— Я же тут сто раз проходил! — В голосе Барабанова прорезался тщательно скрываемый восторг. — Именно тут, вот, в пыли даже мои следы. И вдруг что-то как будто в голову стукнуло: «Нет, Нестор, остановись, приглядись внимательно!» И вот — вот оно!

— Хорошо, если так, — похлопал его по плечу Муромцев. Его интуиция почему-то молчала — и это его тревожило.

— Ага, — сказал Денис Трофимович, сдергивая тканую, почерневшую от плесени дорожку, которая прикрывала часть люка.

— Ого, — сказали хором Муромцев и Барабанов.

Две металлические скобы — в полу и в крышке люка — были соединены проржавевшим амбарным замком. «Как же ты сто раз ходил тут, Нестор, и не заметил его», — хотел сказать Муромцев, но промолчал.

Сыщик начал бить по замку заржавевшим топором. После пятого сильного удара каменная полусфера раскололась на две идеальные половины — но и дужка замка, крякнув и осыпав все хлопьями ржавчины, лопнула и выскочила из пазов.

Муромцев спустился первым. В нос ударил спертый запах, вонь старых тряпок, застаревшей грязи и еще чего-то, смутно знакомого. Нехорошо знакомого. Он повел фонарем — и чуть не выронил его, тихо ахнув сквозь сцепленные зубы.

— Что там? Что там? — заволновался Барабанов, пытаясь выглянуть из-за его плеча и всем своим тоном намекая, что это он нашел люк и это он должен был идти первым.

— Принесите лампу, — отрывисто бросил Муромцев, отведя луч фонаря. — Свечи. Что угодно, хоть факел. Нужен свет. Много света.

Крысы сожрали все сальные свечи, так что Барабанов нашел лишь несколько восковых, церковных. Они не смогли разогнать темноту, а скорее вызвали сонм теней, которые теперь шевелились в каждом углу.

— Пресвятая Богородица, — сказал старый сыщик в наступившей тишине.

Здесь не было того беспорядка, который царил в обветшавшей усадьбе наверху. Все было аккуратно расставлено по своим местам — в соответствии с какой-то жуткой, леденящей структурой, ведомой только хозяину подвала.

Если бы все эти предметы были еще хоть несколько меньше размерами, можно было бы подумать, что они все предназначены для кукол, что это мастерская безумного кукольника, мастера по марионеткам, хозяина Петрушек — но нет, нет, нет. Достаточно было бросить взгляд на свою руку — и затем перевести ее на колодку, чтобы понять: они предназначались не для кукол.

А для детей.

Да, все в этом подвале было для детей.

И клетки — узкие, низкие, тесные, в которых семилетнему ребенку можно было поместиться лишь согнувшись в три погибели. Клетки, полы которых до сих пор сохранили жуткого багрового цвета засохшие пятна.

И миски — совсем небольшие, погнутые, облупившиеся, с царапинами на дне, словно кто-то остервенело выскребал их, стремясь добыть последние крошки еды.

И колодки — в отверстия которых, казалось, можно было бы просунуть лишь несколько пальцев, и Муромцев заткнул уши, лишь бы не слышать треска детских костей, который ему услужливо подсунуло воображение.

— Он же их… как кукол… — прохрипел за его спиной старый сыщик. — Как кукол подвешивал и…

Что именно «и» — они так и не смогли произнести вслух. Но это было и так ясно. Об этом кричали колодки — разных форм и высоты, в которых можно было стоять на коленях, висеть распятыми, корчиться, согнувшись. И плети — длинные, короткие, однохвостые, двухвостые, гладкие и витые, с петлями на концах и с металлическими шариками. В углу комнаты безмолвной статуей возвышалась кукла в рост мужчины — в руке она сжимала длинный, свернутый кольцами пастуший кнут. Муромцеву показалось, что в свете фонаря и отблесках свечей на нем виднеются багровые пятна. Кукла смотрела на сыщиков пустым лицом, голой болванкой, на которой не было ни глаз, ни носа, ни рта. Но Муромцеву отчего-то казалось, что она ухмыляется.

Лишь одно было там для взрослых — маски. Маски и костюмы. Петрушки, Дуняши, Арапа, Черта — истлевшие, они аккуратно и даже как-то любовно были развешены на длинной металлической трубе, словно вот-вот должна была отвориться дверь и должны были войти те, кому эти костюмы принадлежали. Те, кто надевал их и смотрел.

В управлении Цеховский молча выслушал их доклад. Доклад был кратким и сухим, ни единого слова, которое могло бы прорвать плотину чувств.

— М-да, — сказал Цеховский, уронив это слово, как тяжелый камень.

И не успело оно коснуться пола, как дверь распахнулась и в кабинет ворвался взмыленный вестовой.

— Прошу прощения, ваше благородие, срочное де… — вестовой запнулся, переводя дух.

— Что случилось? — отрывисто спросил Цеховский.

— Еще одно убийство, — запыхавшись, выпалил вестовой. — Просили передать про петрушечника: мол, оторван палец, а в рот вставлена кукольная ручка.

— Кто? — глухо спросил Муромцев.

Вестовой перевел нерешительный взгляд на Цеховского, тот разрешающе кивнул.

— Некий мещанин Ираклий Пахаклавин, — сказал вестовой.

Барабанов наморщил лоб, пытаясь припомнить фамилию.

— Такого не было в списке сиротского суда, — мрачно опередил его Цеховский, на всякий случай просмотрев свою табличку. — Поэтому и наблюдения за ним не было и быть не могло.

— Да что ж такое-то! — всплеснул руками Барабанов.

— Нельзя все предусмотреть, — пожал плечами Цеховский. — Нельзя поставить наблюдение за каждым человеком в городе. В любом случае это неважно. Я сейчас дам распоряжение задержать Якова Кобылко.

— Нужно срочно осмотреть место происшествия, — сказал Муромцев. — Этот Пахак-как-там-его… далеко отсюда жил?

Вестовой покачал головой:

— Три проулка. Минут за десять пешком можно добраться.

— Хорошо, — кивнул Муромцев. — Тогда прямо сейчас отправляемся. Нестор, вы с нами?

Барабанов фыркнул, словно поражаясь тому, что кто-то в этом сомневается.

— Нет, вы представляете! — гоготал в коридоре пристав, скаля крепкие белые зубы. — Ишь, фря какая приперлася!

— Какая фря? — рассеянно спрашивал молоденький полицейский, перебирая в руках пачку засаленных бумаг.

— А кто ж ее знает? — Пристав приоткрыл дверь за своей спиной и бросил туда быстрый взгляд. — Вона какая! Расфуфыренная вся! Приперлася и говорит: так, мол, и так, — пристав, кривляясь, передразнил неизвестную гостью. — Пришла сдаваться на милость закона. И глазами еще так — эть!

— Эть? — переспросил полицейский.

— Эть? — эхом повторил Муромцев, замедлив шаг и развернувшись к приставу.

— Эть! — с готовностью закивал пристав, довольный, что получил еще одни свободные уши, на которые можно присесть. — Я таких платьев отродясь не видал у приличных дам-то! Сразу видно — желтобилетница.

Молодой полицейский отчего-то покраснел до самых кончиков ушей.

— Ну а желтобилетницы-то от нас подале держатся! — Пристав увлекся и начал рассказывать очевидное. — Ну а кто хочет в кутузке-то посидеть? Чай, не их царские — гы! — ложа!

Паренек забагровел.

— А эта-то приперлась! — Пристава подхлестывала заинтересованность Муромцева. Цеховский что-то говорил Муромцеву за спиной, и Барабанов даже, кажется, дергал его за рукав, но что-то было в том, что рассказывал пристав. Что-то, что обязательно надо было выслушать. — И еще говорит: «А я сдаваться пришла». И глазками так…

— …эть! — продолжил Муромцев. — А покажите-ка мне ее.

— Господин Муромцев! — возмущенно воскликнул Цеховский. — Вы, наверное, определитесь сначала, каким вы делом собираетесь заниматься! Вас убийство или дамочки легкого поведения интересуют?

— Да кошелек она стянула у кого-то, вот и все, — растерянно пробормотал пристав, тушуясь под испепеляющим взглядом Цеховского и открывая дверь за спиной. — Вот она.

— Господин Муромцев, господин Цеховский! — раздалось оттуда грудное чувственное контральто. — Зовите газетчиков! Дело раскрыто! А мое закрыто! Ручки кончились!

Трое мужчин стояли и в изумлении смотрели на желтобилетницу. Муромцев немедленно понял, кто явился к ним с повинной. Ни прекрасно подогнанное по фигуре алое атласное платье, ни яркий, почти что театральный, макияж не могли ввести сыщика в заблуждение. Цеховский же и Барабанов, напротив, едва не открыв рты пялились на странную «гостью», сдерживающую возбужденное дыхание и зыркавшую по углам кабинета.

— Вот видите, Вячеслав Иванович, и не нужно никаких распоряжений о задержании, — не сводя глаз с посетительницы проговорил Муромцев, — он сам пришел.

— Он?! Извольте объясниться, Роман Мирославович!

Полицмейстер возмущенно поглядел на Муромцева, потом снова на красное платье, словно стараясь взглядом проникнуть под него, прищурился, покраснел, побледнел, потом снова покраснел, еще гуще чем прежде, и наконец, приложив ладонь ко лбу, опустился в свое кресло. Барабанов застыл на месте, вытаращив глаза, только его правая рука судорожно шевелилась, пытаясь выудить из кармана пачку папирос.

— Меня зовут Яков Кобылко, и я хочу сделать признание. Я требую немедленно позвать сюда газетчиков и представителей общественности!

Цеховский отвел руки от лица и, нервно оглянувшись на дверь, прошипел:

— Газетчиков?! Да вы в своем ли уме?! Я немедленно вызываю сюда пристава, чтобы вас хорошенько умыли, обрядили, как полагается, в арестантскую робу! А признание свое вы будете делать перед моими сыщиками в допросной комнате! Они люди грубоватые и сантиментов не любят, но дело свое знают о-о-очень хорошо! Надеюсь, вам это ясно, Кобылко?

Пришедший обиженно закусил губу и ответил решительным голосом, обращаясь почему-то к Муромцеву:

— Я не просто так явился сюда в этом виде, зная, что не обойдется без приставаний, как, например, от вашего грубияна-пристава! Мой облик — знак злой судьбы, свидетельство преступления жестоких людей, которые втянули меня в этот кошмар и погубили! Мне необходимо совершить это признание именно в таком виде — каков я стал, а вовсе не в безликой арестантской робе! Я хочу, чтобы моя история получила огласку и стала известна людям, поэтому я требую присутствия журналистов!

— Ну, полноте, Яков, присядьте и успокойтесь, безусловно, мы выслушаем вас. Если вам проще сделать признание в платье, что же, не думаю, что для господина полицмейстера будет большой проблемой позволить вам это, в конце концов, нам важнее всего узнать факты преступлений, раз уж вы готовы нам их сообщить. — Муромцев вопросительно поглядел на Цеховского, который все еще сидел пунцовый, с встопорщенными усами. — А что касается общественной огласки, не переживайте, я и мои коллеги посланы сюда по повелению самого господина министра, так что все, что вы скажете, будет известно на высочайшем уровне. А что касается газетчиков — уверяю вас, на суде их будет предостаточно, и свою долю внимания прессы вы, безусловно, получите.

— Черт с вами, — буркнул полицмейстер, — рассказывайте все как есть. В платье, не в платье. Потом вам все равно придется не раз пересказывать эту историю нашим сыщикам. Пристав! — Цеховский дождался, пока в дверях появится физиономия пристава, и раздраженно приказал ему немедленно привести сюда писаря. Как только дверь закрылась, он обратил тяжелый взгляд на гостя: — Мы слушаем вас.

Через минуту, когда бледный и суетливый от начальственного нагоняя писарь занял свое место за столом и взял на изготовку перо, Кобылко опустился в кресло, закурил предложенную Барабановым папиросу, театральным жестом закинул ногу на ногу и начал рассказывать, глядя куда-то в потолок:

— Я родился на свет в семье бедного дворянина, коллежского секретаря Ивана Кобылко. Мой отец, участвуя еще в крымской кампании, был тяжело ранен. Ранение искалечило его и с возрастом все больше давало о себе знать. Он с трудом передвигался, а постоянное лечение, необходимое ему, стоило больших средств, пожалованная Государем пенсия не могла покрыть этих расходов, а доктор требовал все больше и больше. Всю тяжесть ухода за ним взяла на себя моя мать. Не щадя себя в этих заботах, она быстро подорвала здоровье и силы, рано превратившись в старуху. Я — поздний ребенок, поэтому помню своих родителей только такими — несчастными сгорбленными стариками с отчаяньем во взглядах. Мать вскоре умерла, не выдержав нагрузки, вслед за ней — и отец, оставив мне в наследство лишь долги. Все друзья и родные давно уже отвернулись от калеки — героя войны, презирали его за бедность и давно уже считали лишь обузой. Мне нечего было рассчитывать на их помощь. Так я двенадцатилетним мальчиком был направлен на пресловутый сиротский суд. О, я помню этот день как сейчас! — Кобылко сжал тонкие бледные руки в кулаки, раздавив потухшую папиросу. — Каждое лицо, каждого негодяя из попечительской комиссии, этих «почтенных граждан города», а на деле лицемеров и ханжей. Им было наплевать на трагедию ребенка, они просто разыгрывали свой мерзкий спектакль. А потом появился он, — лицо рассказчика словно свело судорогой при этом воспоминании, — этот Ян Жумайло, будь он трижды проклят! Я сразу возненавидел его гадкое лицо! Он сюсюкал со мной, словно со слабоумным, и все рассказывал про свой домашний театр, как хорошо мне там будет с другими его приемными детьми. Я сразу понял, что он помешанный негодяй, и умолял комиссию не отдавать меня ему, я был готов на что угодно — пойти в приют, пойти служить юнгой на флот, уйти в бродяги, но они только смеялись надо мной и говорили, что я не понимаю своего счастья… Только потом от других детей я узнал, что Жумайло просто подкупил взяткой этих жадных негодяев, да потом еще и накрыл им стол, чтобы отпраздновать свою подлую сделку, по которой меня просто продали, как невольника на рынке. Хотя чему я удивляюсь, мы, дворяне, ведь и сами не так давно торговали людьми, как скотом… Когда меня привезли в особняк Жумайло, он первое время пытался подкупить меня лаской, хотел, чтобы я подружился с другими детьми, но я не верил ему и вел себя как запуганный зверек. Его театр, на котором он был помешан, раздражал и пугал меня, я не хотел в нем участвовать ни под каким предлогом, и это вызывало у Жумайло ужасную досаду, ведь ради этого он и выкупил меня у попечительской комиссии. Дело в том, что его театр состоял не только из кукол — смазливых деревянных ангелочков, которых он специально, за большие деньги ездил покупать в один игрушечный магазин, расположенный в Польше, с этим еще можно было смириться. Но это было так, для ширмы, настоящий его театр, театр тайны, состоял из живых актеров, то есть из его приемных детей. А он был нашим режиссером. Мы были для него самыми занимательными куклами из плоти и крови, и он играл нами. Мне в этом театре досталась самая гадкая роль. Дело в том, что в детстве я был весьма красив особой, не мужской, развратной красотой, проще говоря — я был смазлив. Это меня погубило. Жумайло заприметил меня для своей любимой роли, я играл Дуняшку, — Кобылко нервно усмехнулся, оглядывая напряженные лица слушателей, — он требовал, чтобы я носил женское платье и вообще вел себя как девочка, чтобы лучше «вживаться в роль», по его словам. Когда я, естественно, взбунтовал, он предпринял другие меры, чтобы пробудить мой актерский талант. Он запирал меня в темную кладовку, лишенную окон, без еды и воды. Не в силах больше выносить пытку, я в конце концов смирился со своей гадкой ролью. Но негодяю было мало этого, он немедленно начал упрекать меня, что я играю без души, недостаточно кокетничаю, как следовало из его ужасной пьесы, в соответствии с которой Дуняшка должна то обнажать ножку из-под подола юбки, то крутить задом, то… Ох! Стыдно, стыдно даже говорить об этом, стыдно вспоминать! Страшно вспоминать, как я противился этой игре и как Жумайло сладострастно приговаривал, наблюдая за мной. Давал свои «режиссерские» советы. Чтобы мастерски сыграть персонажа, нужно целиком перевоплотиться в него! Вот что он говорил! Всех нас — маленьких актеров этого ужасного театра — постоянно преследовали голод и усталость, тяжелые, неудобные, пропитанные потом костюмы, которые мы не снимали целый день, причиняли постоянные страдания. Но мне доставалось больше всего, я вынужден был носить чулки, корсет, в котором я едва мог дышать, и женские туфли на каблуке. С утра до вечера нас ждали изнурительные репетиции, во время которых Жумайло не стеснялся использовать свой цирковой хлыст, если кто-то из маленьких актеров позволял себе быть нерадивым или жаловаться. А вечером снова были читки пьес и ежедневный ритуал — поцелуй ручки своего «благодетеля», обязательный перед сном. Жумайло просто обожал, когда мы становились на колени и по очереди лобызали его руку, которой он лупил нас весь день. От такой жизни я совершенно обезумел, я был сломлен. От отчаянья пытался играть блудливую Дуняшку действительно хорошо, но у меня ничего не выходило. Ведь у меня после жизни с отцом-инвалидом, а потом заточения в особняке не было совершенно никакого жизненного опыта, я и женщин-то в своей жизни толком не видел, кроме старухи-матери. Мои неудачные попытки вызывали у Жумайло бешеную ярость. «Ты играешь как полено! — орал он. — У мебели больше чуткости, чем у тебя!» Но даже крики и плеть не могли сделать мои танцы смешными или порочными в зависимости от того, чего требовали пьеса и наш жестокий режиссер. Тогда мне пришлось познакомиться с настоящими наказаниями за свою нерадивость, остальные дети не сталкивались с таким, а если и сталкивались, то, видимо, предпочитали молчать. Жумайло, пыхтя и сыпля оскорблениями, отволок меня в погреб, вырытый в тайном флигеле особняка. «Кукольный домик», так он его называл. Это была пыточная камера, отдаленно напоминавшая короб, в котором он держал своих драгоценных деревянных кукол, увеличенных до пугающих размеров. И на сей раз куклами были мы. Я был особенной куклой, которую наш хозяин выделял из всех, потому что только у меня была женская роль в спектакле. Немудрено — ведь я был самым смазливым из всех приемных детей тирана. Потом уже появился этот грек, Каргалаки, кажется. Но это было намного позже. Когда после многочасовой пытки я возвращался к другим детям, они в страхе отводили глаза, да и я не горел желанием рассказывать о том, что со мной происходило. А происходило вот что. Я часами висел на цепях, как марионетка на веревочках, в моем женском платье, а Жумайло приходил ко мне и… и как мог делал меня порочным…

Яков внезапно замолчал. Лицо его подергивалось, словно он был не в состоянии с ним совладать, но наконец он поднял голову. На лице сияло совершенно безумное выражение — жуткая плотоядная улыбка дьяволицы. Писарь замер, словно увидав змею, и большая капля чернил упала с его пера, оставив громадную кляксу. Цеховский нервно закусил ус, Нестор и Муромцев обменялись тяжелыми взглядами. В кабинете повисла тишина, от которой холодело сердце. Во всем этом таилась нечеловеческая, ненормальная греховность. Наконец рассказчик облизнул алые губы и, удовлетворившись всеобщим ужасом, спросил, не рассчитывая на ответ:

— И у него получилось сделать меня порочным, не правда ли, господа?

— И что же было потом? — после долгой страшной паузы спросил Муромцев. Его голос показался ему самому чужим.

— Потом? Потом я привык. Привык к этому существованию. Но Жумайло уже хотелось новых кукол, я ему надоел, да и сам он стремительно старел, и его пыл начал угасать. У него появился новый любимчик, этот Иоаннис Каргалаки. А мне он теперь говорил, что я начал переигрывать и превратился из кокетливой Дуняшки в обычную шлюху, которой не место в его театре. Когда мне исполнилось восемнадцать, он собрал мне котомку, выдал червонец деньгами и выставил прочь из дому. Вот и все, что я получил. Уже потом я узнал, что Государство и меценаты выплачивали на наше содержание немалые суммы, которые оседали в карманах Жумайло. Я вышел в большой мир, ничего не зная и ничего не умея. На тяжелые работы, где платили хорошие деньги, меня не брали — уж слишком хилым я был. В официанты или половые путь тоже был заказан — там, увидав мою внешность и повадки, меня сразу называли… Как бы сказать приличным господам… Есть такое непечатное слово, обозначающее падшую женщину. В кабак меня взяли только на работу полотера. А потом… — Кобылко снова продемонстрировал свою грязную улыбку. — Потом меня заметил один господинчик. Он аж трясся, когда со мной разговаривал. Пригласил меня в ресторан, предложил дружбу и помощь. Я сперва не понял, о чем идет речь. Решил даже поначалу, что он тоже режиссер, по типу Жумайло. Представьте, насколько я был наивен после жизни в заточении! Но это оказался всего-навсего старый похотливый мужеложец, вот что открылось мне вскоре. Но в чем-то он не солгал, мы действительно «дружили» с ним. Главным образом в съемных номерах. Он платил мне хотя и скудно, но все же куда больше, чем в кабаке. А потом… Однажды он пришел со своим начальником, перед которым, видимо, хотел выслужится, показав свой секрет. Тот, проведя со мной целую ночь, просто обезумел. Его сводили с ума мои танцы, мое тело. Он покупал мне дорогие подарки, снял мне отдельный номер. Потом я ушел от него. Оказалось, что бывают начальники и побольше, более, скажем… деловые. Для которых звон золота был не менее важен, чем плотские радости. Они и предложили мне выйти в свободное плавание, разумеется, под их протекцией и так, чтобы я всегда отдавал им приоритет. Естественно, я согласился. Тогда я стала… — Яков тонко хохотнул от своей оплошности и поправился с хищной улыбкой: — Стал. Стал жить в роскошных номерах у Ляшских ворот, приглашать в гости самых именитых людей нашего города, про которых никто и подумать бы не смел, что они… А по вечерам я выступал в закрытых заведениях. Господин Муромцев имел возможность оценить уровень моего таланта. — Он бросил ехидный взгляд на сыщика, который призвал все самообладание, чтобы согнать красноту с ушей. — Не правда ли, Роман Мирославович, мои труды в домашнем театре негодяя Жумайло не прошли даром, все-таки у меня оказался определенный талант? Ладно, не буду вас смущать. Немалую часть гонораров мне приходилось отдавать своим работодателям, равно как и тело, несколько раз в месяц. Но оставшегося мне хватало с лихвой, и я не был внакладе. Меня все устраивало. До поры. До поры до времени, когда я по воле случая оказался на ярмарке. Там я увидел нечто, что всколыхнуло забытые воспоминания. Это было выступление кукольного театра, во время которого Петрушка мутузил своих недругов и веселил охочую толпу. В этой толпе мое внимание привлек мальчик лет восьми. Все выступление он простоял с разинутым ртом, а после умолял родителей — добропорядочных толстых мещан — купить ему такого же Петрушку у кукольника. Родители поддались его навязчивым уговорам, и ребенок ушел с ярмарки довольный, самозабвенно играя с носатым деревянным уродцем. Мое сердце дрогнуло. Вот каким я мог бы стать. Невинным прекрасным ангелочком — таким, как он, обласканным любящими родителями, чистым и светлым. Но вместо этого я стал Петрушкой. Стал потешным порочным уродцем, который кривляется для развлечения других. У меня не было собственной жизни, я играл в чужом, гадком и развратном спектакле. И я знал, почему так произошло и кто виноват в этом, кто толкнул меня в эту бездну, кто обрек меня на эту боль и муки. Я помнил их сальные, пьяные физиономии, которые с лицемерными улыбками глумились надо мной, толкая меня в ад. Это они сделали меня демоном в этом аду. И я знал, что делать. Чему посвятить мою пропащую жизнь. Я решил, что каждый из них должен побывать в аду, в котором я очутился, заглянуть туда хотя бы одним глазком. Каждый. Ни одного нельзя было отпустить без наказания. Пусть они узнают, что кукла, внезапно получившая свободу, способна мстить. А для мести у меня были все возможности. Деньги и связи колоссальные. Богатейшие и влиятельнейшие господа бывали в моей постели. При желании я мог бы погубить любого в этой губернии, и комар бы носа не подточил. Самым сложным оказалось составить список. Я решил ограничиться десятком человек — это были те люди, преступление которых я не мог забыть, их лица являлись мне перед сном.

— Что?! — не выдержал полицмейстер, который все это время сидел с потерянным выражением лица, думая, как теперь удержаться в своем кресле, когда дело дойдет до суда и будут названы громкие имена, когда скандал начнет подниматься в его городе мутной волной, пока непременно не дойдет до самого Государя и фамилия Цеховский будет звучать в связи с темами весьма неприятными, темами, которые будет очень непросто замести под ковер. — Десять?!

Полицмейстер в отчаянии закрутил ус до такой степени, что едва не выдрал его с корнем. Яков, глядя на него, улыбнулся по-новому. В этой улыбке сквозила уже не развратная похоть, а настоящая кровожадность, нашедшая удовлетворение. Демон блуда стал демоном гнева и мести.

— Да. В моем списке их было десять, и каждый заслужил мучения и гибель. Это число само выбрало меня, не я его выбрал. Я решил начать с тех, кто не был виновен в моем падении непосредственно. Это были негодяи, погубившие моего несчастного доброго отца, погубившие своей черствостью и равнодушием. Десять — красивое число, я был тогда совсем молод и падок до красивых жестов. Я еще не до конца понимал, почему я выбрал именно их, просто пылал жаждой эффектного отмщения. Первый из списка сам к тому времени был нищим инвалидом, но меня это не остановило. Он был сослуживцем отца, отказавшим ему в помощи, он был тем, кто запустил цепочку, приведшую меня туда, где я находился. Так вот. Я нашел этого старика-инвалида в приютном доме и, пробравшись под видом посетителя, задушил его подушкой. Никто из служителей приютного дома не задавал мне вопросов, когда обнаружилось, что старик внезапно умер. Мне показалось, что они даже были рады, что я избавил их от старого брюзги. В итоге он получил в ответ ту же черствость и наплевательство, которое проявил к моему отцу. Вторым был старый доктор, который отказался лечить отца и в разговорах прямо утверждал, что надежды нет и батюшке лучше умереть. Я столкнул врача с лестницы, и паршивый эскулап сломал себе шею. Никто не горевал о нем, и все списали на несчастный случай. Но потом я задумался — разве такой должна быть моя месть? Что за удовольствие мстить тайно? Нет, все должны слышать мой крик боли, весь мир должен знать, что негодяи погибли не случайно. Моя месть должна была быть спектаклем, танцем, трагедией с экспрессивной кульминацией и жутким финалом, как и вся моя жизнь. Зрителями должны были стать все граждане, которые с ужасом и замиранием сердца следили бы за моим представлением и извлекали из него уроки, каждый свои, в соответствии со своими грехами. А прочими актерами должны были стать… вы! — Кобылко обвел торжествующим взглядом сконфуженных сыщиков. — И надо отдать вам должное, мои подопечные актеры, сотрудники полиции, сыграли свою роль безупречно, как простаки, которых вытаскивают из зала в модных авангардных театрах лишь для того, чтобы они думали, что импровизируют, а на самом деле действовали бы в точном соответствии с пьесой. Моей пьесой. И следующим актом должно было стать посещение главного кукловода. Признаюсь, я испытывал странные чувства, когда вернулся с визитом в особняк старика Жумайло. Дом я нашел в полном запустении. Мой бывший мучитель явно бедствовал, брошенный своими приемными детьми, разоренный, опустившийся и полубезумный. Он бормотал как дурачок, не помня себя от радости, когда увидел, что его любимый воспитанник решил проведать его. Идиот принял все за чистую монету. Конечно, я мог просто зарубить его топором. Но что бы я выиграл от этого? Убийство списали бы на нападение грабителей или на несчастный случай. Нет. Я решил вспомнить многоумные режиссерские советы самого Жумайло и получше войти в роль. Я сделал вид, что в припадке ностальгии решил навестить своего бывшего учителя. Похотливый старик немедля решил, что я истосковался по его ласкам. Я убедил его, что благодаря его науке я стал настоящим актером и вышел на большую сцену. Что же, отчасти это действительно было правдой. Я сказал, что нуждаюсь в его уроках, что преклоняюсь перед его режиссерским талантом. Роняя слюну от возбуждения, он притащил своих старых кукол и наши детские театральные костюмы и разложил их по углам комнаты, раньше служившей нам для репетиций. Я снова надел свой костюм Дуняшки, платье оказалось мне впору — я почти не вырос с тех пор, как надевал его последний раз. Мы танцевали. Я танцевал со своим мучителем в комнате, пропахшей плесенью, и вскоре почувствовал, как его скрюченные пальцы начали гладить меня, а после потянулись к лицу. Испытал ли я тогда страх? Отвращение? Молил ли я, чтобы все это поскорее закончилось? Нет. Это все осталось в прошлом. Я испытывал страсть. Предчувствие. Я хотел этого. «Целуй ручку», — прошипел старый сатир, и его палец проник мне в рот, так он любил завершать наш ежедневный ритуал, когда я еще был ребенком. Ярость вспыхнула во мне, и я, сдавив горло Жумайло, принялся грызть его палец, пока не откусил его… Признаюсь вам, господа, — Яков грязно осклабился, глядя на побледневшего писца, который замер с пером в руке, — в эту секунду я испытал весьма яркий экстаз, вы понимаете, о чем я. Такой яркий, какого у меня давненько не случалось. После этого я долго и самозабвенно бил старика затылком об пол, хотя он уже давно перестал кричать и дергаться. Я оглядел комнату и понял, что у этой сцены незавершенный, нелогичный вид. Тогда я, по-прежнему держа отгрызенный палец во рту, уложил старика на стол и пристроил ему на грудь Петрушку, чтобы было понятно: это кукла отомстила своему обидчику. Я хотел было выбросить палец, но потом передумал и решил взять его с собой — не ожидал, что от него я испытаю такой эротический восторг. Я даже собирался потом, — снова последовал грязный оскал, обращенный к пораженным слушателям, — использовать его для удовлетворения своих фантазий. Но необходимо было оставить какую-то подсказку для уважаемых актеров-сыщиков, какой-то намек на содеянное. Нужно было как-то закрепить этот красивый символ — рука творила грех, и я отсек ее, искалечил. Греховная рука, греховные уста… Внезапно меня осенило. Я оторвал крохотную ручку от куклы и оглядел ее. Отдельных пальцев на кукольной ладошке не было, поэтому я всунул всю ручку в рот Жумайло. Получилось красиво и с большим значением, мне понравилась эта концепция. Я собрал кукол и запихал их в свой саквояж. Десять ручек — десять трупов, мой список был давно готов. Единственное, что вызывало досаду, так это то, что двое из списка были уже мертвы. Но я нашел способ. Те, кто своим равнодушием отправил моего отца на тот свет — отставной солдат Вертихвист и доктор Чулин, тоже получили ручки, я просто воткнул их в землю на могилах. Почему-то я был абсолютно уверен, что господа сыщики их непременно обнаружат. Жаль, но вы до этого не доросли как зрители. Ну да ладно, мне нужно было двигаться дальше по списку. С Жумайло я уже разобрался, оставались те, кто продал меня ему в рабство на сиротском суде. Я мог пересчитать их, простите за каламбур, буквально по пальцам. Валентин Ничипоренко — секретарь, Евдоким Пилипей — судебный врач, Роман Никольский — полицейский художник…

— Но почему художник?! Мне это не давало покоя. — Муромцев яростно тер висок, который с самого начала ужасного рассказа наливался тяжелой болью. — Зачем вы убили художника? Ведь он даже не принимал участия в голосовании. Он не повлиял на решение о вашем усыновлении, просто сделал несколько набросков!

— Вот именно! — неожиданно взвился Яков. — Никак не повлиял! Даже не пытался! Хотя он был завсегдатаем этих заседаний и ему было прекрасно известно, что Жумайло за взятку берет себе под опеку исключительно смазливых мальчиков! Он был виновен! Ладно. Вы меня сбили. Кто там был дальше? Евген Радевич — учитель, член совета, Егор Нечитайло — купец, член совета, Харитон Цибуля — мастеровой, член совета, Ираклий Пахаклавин — мещанин, член совета. Вроде никого не забыл?

Муромцев напряженно думал. Новые обстоятельства выстраивали все события в правильном порядке, теперь они следовали логике. Логике безумца. Их действительно было ровно десять, как и предполагали. Только вот следили не за теми, этот совет по усыновлению Каргалаки сбил с толку. Люди, к которым была приставлена слежка, оказались ни при чем. Вернее, и они были виновны в судебном подлоге и получении взятки, просто им очень повезло. От раздумий его отвлекли слова Кобылко, который продолжал импульсивно выступать перед сыщиками:

— Вы, наверное, не поверите, но я убивал со спины только первых. А потом понял, как легко они поддаются моим чарам, и осмелел. Я очаровывал их, приглашал танцевать со мной, и они соглашались, с некоторыми даже целовался. Были, конечно, такие, которые отталкивали меня, но были и те, кто сам проявлял излишнюю настойчивость. В любом случае — финал для всех был один. В двух случаях пришлось откусывать пальцы уже мертвым, сапожнику и врачу. И в этом, знаете ли, был особый привкус, простите снова за неуместные каламбуры. Но кроме этих двоих, все остальные были вовсе не против, когда я становился на колени и целовал им руки, пока не добирался до пальца.

Барабанов хлопнул себя по лбу.

— Так вот что означало странное поведение Лилии, когда она находилась в трансе!

Муромцев встретился с ним глазами и согласно покачал головой. Да, теперь стало совершенно понятно, почему Ансельм кружилась в танце с невидимым партнером, почему она кусала нечто, стоя на коленях. Однако… Убийца, который становится на колени перед жертвой. Видимо, это была отсылка к детским унижениям, когда Жумайло заставлял его и других мальчиков целовать ему руки перед сном.

— А потом, — самодовольно продолжал Кобылко, — взбунтовавшаяся кукла, которую эти кукловоды обрекли на страдания, забирала у них палец. Вместе с их греховной жизнью. Зато вместо этого оставляла целую ладонь. Кукольную. Деревянную. У них во рту. Видите, господа, Петрушка знает толк в хорошей шутке, юмор у него народный, порой несколько грубоватый, зато веселый и честный.

Яков внезапно рассмеялся, выпучив глаза и давясь хохотом. Сыщики встревоженно переглянулись, не случился ли с ним нервный припадок, но тот прикрыл рот рукой и выдавил между судорогами смеха:

— Вот… Хи-хи! Этого вам наверняка… Хе! Недоставало для полноты вашего следствия… Ха-ха-ха!!!

Маньяк снял с плеча атласную дамскую сумочку и вынул из нее газетный сверток. Он бухнул сверток на стол перед опешившим Цеховским, газета развернулась, и на стол посыпались почерневшие откусанные пальцы, в разной степени подвергнутые тлению. Некоторые были совершенно мумифицированны, другие были свежее, один из них был нормального цвета и до сих пор сочился кровью. Повисла мертвая тишина, в кабинете, перебивая папиросный дым, поплыл сладковато-мерзкий запах разложения. За спиной у Муромцева внезапно скрипнул стул, послышались странные звуки, и писарь, белый как бумага, опрокинув чернильницу, ринулся к выходу, зажимая рот рукой. Но немного не успел и, едва открыв дверь, окатил приемную красным фонтаном рвоты. Видимо, он пожадничал сегодня за обедом, объевшись борща с чесноком, безучастно подумал Муромцев, и обернулся к более интересной сцене, происходившей в кабинете полицмейстера.

Цеховский, вытаращив глаза, прижался к спинке своего кресла и без конца кричал одно и то же:

— Пристав! Пристав! Увести! Увести немедленно!

Кобылко, чувствуя, что его перформанс подходит к концу, встал и заговорил громко и четко, обращаясь одновременно ко всем:

— Не знаю, прошли ли остальные воспитанники Жумайло через такие же пытки, как и я. Не знаю, сломались ли они так же, как я. Но я знаю, что отомстил за всех них. Не только за моих товарищей по плену в кукольном домике этого садиста, но за всех детей, которых сломали и искалечили взрослые. За тех, кого превратили в чудовище. В такую тварь, как я. Все, я закончил. Убери руки, мужлан!

Последние слова были обращены к приставу, который бесцеремонно потащил Кобылко прочь из кабинета. Крики в коридоре вскоре стихли, и снова воцарилось молчание. В полной тишине Цеховский встал из кресла, лицо его пошло пятнами, усы обвисли, лоб был наморщен, словно судорогой. Он молча пожал руку Муромцеву, а затем Барабанову, поочередно глядя коллегам в глаза.

— Что же, господа, — проговорил он глухо, словно чужим голосом, — поздравляю вас. Вы провели блестящее расследование и раскрыли дело. Я непременно буду писать в столицу, министру, и ходатайствовать о вашем награждении. Еще раз примите мои поздравления.

— Ну что вы, не стоит, — ответил Муромцев, не отрывая взгляда от напряженного лица полицмейстера. Боль, клокотавшая в голове, становилась нестерпимой. — Не стоит преуменьшать ваше участие в этом деле. Это я должен буду доложить министру, что вы справились с расследованием сами, профессионально и безукоризненно. А мы… мы всего лишь давали вам некоторые незначительные консультации и набирали материал для нашей дальнейшей работы. А сейчас, прошу простить меня, я вынужден попрощаться.

Сказав это, на глазах изумленного, но весьма довольного полицмейстера и Барабанова, застывшего в немой позе, Муромцев быстрым шагом вышел из кабинета, переступив через лужу рвоты, оставленную писарем. На воздух, на воздух, скорее на воздух… Сыщик чувствовал ужасную боль в виске, кроме этого, его все сильнее тошнило. Он выскочил из здания управления и несколько раз глубоко вдохнул чистый весенний воздух.