Груне до тридцати ждать было еще два года — вон сколько. Поэтому она его любила, а он продолжал любить родину — гарцевать на карьере, выпасать ее на тучных пастбищах и слушать джаз и маму.

Еще был Ванечка, его она тоже очень любила.

Ванечка похож на Макса, а с Максом они развелись очень быстро — как только поженились, так сразу и развелись.

Почти. Почти так.

Ужасное имя — Максим. Отвратительное. И как это свекровь угораздило назвать сына таким кошачьим именем! Впрочем, свекрови имя нравилось. Она им гордилась, всегда выговаривала старательно — Максим, и никаких сокращений от этого имени не допускала. Зато Грунино ей не нравилось нисколько. Груне и самой не нравилось, да что же делать, когда родители, филологи, русофилы и знатоки классической и всех прочих литератур, считали, что у девочки должно быть хорошее русское имя!

— Тебе, Агриппина, тоже не следовало бы…

— Чего не следовало бы, Марья Петровна?

— Да вот этой самой Груней именоваться! Это не имя, это какой-то… мичуринский сорт вроде бы!

— Какой… мичуринский сорт?

— Такой! Груня! Что такое за Груня?! Ты же не дерево!..

Груня была вполне согласна, что она не дерево, но ничего изменить было нельзя, да еще мама все время путалась, называла ее Грушенькой Мармеладовой, хотя та была вовсе никакая не Грушенька, а Сонечка — вот вам и знаток русской классической литературы!

Хорошо хоть Ванечка получился Иван Максимович, а не Федор Михайлович или Фрол Федулыч, к примеру. Груня была искренне убеждена, что все ее несчастья происходят от ее позорного имени. Разве может что-то путное выйти у женщины с таким именем?!

Когда они познакомились с Глебом, он, кажется, даже не сразу поверил в то, что она — Груня. Дело было на первом курсе, в аудитории номер триста шесть. А может, триста восемнадцать. Глеб приходил лекцию читать — такая у него была общественная нагрузка. Он считался образцовым студентом, и у него была общественная нагрузка, тоже образцовая, потому что другим, менее образцовым, давали другие нагрузки — например, дежурить при входе в общежитие.

— Как?! — переспросил он, когда она назвалась. — Как тебя зовут?!

— Груня, — повторила обладательница хорошего русского имени убитым голосом, и Глеб покатился со смеху.

С тех пор он только и делал, что над ней смеялся — вот уже почти десять лет.

Смеялся и делал выговоры, когда она особенно надоедала ему со своей любовью, или мешала надлежащим образом холить и лелеять карьеру, или не давала как следует погрузиться в сладостно-наркотический кайф джазовых концертов, — а она только и делала, что мешала, не давала и надоедала!

И по имени он никогда ее не называл. То есть совсем никогда. То есть вообще.

Ни разу за все десять лет он не обратился к ней по имени. Обычных идиотских поименований, которыми вроде бы потчуют друг друга все нежно влюбленные голубки, он тоже не признавал, как раз потому, наверное, что не являлся нежно влюбленным голубком. Как-то очень ловко ему удавалось объезжать ее имя по касательной, прямо как Герману Майеру ворота на трассе гигантского слалома.

Слалом и впрямь получился гигантский — десять лет, шутка ли!

Ужасно, что так все… не сложилось. Она была уверена — Глеб предназначен именно ей. Странно, что он этого не видит, это же так понятно!

Они были похожи друг на друга, так похожи, что иногда казалось — этого не может быть, слишком страшно. Они одинаково думали, потому что их растили по одним и тем же книжкам. Они одинаково не любили модные театральные постановки и млели от Островского. Даже Энтони Троллопа они любили оба, хотя Груня не встречала больше ни одного человека, который знал бы, что был такой хороший английский писатель. И чувство юмора у них было схожим, а что может быть важнее сходного чувства юмора!..

Но он никогда не любил ее, черт возьми!

Он спал с ней, когда уставал от одиночества, и еще потому, что был слишком разборчив и благороден, чтобы тащить к себе в постель случайных девиц. Груня всегда летела к нему по первому зову, радостно и истово надеясь, что вот на этот раз, вот сейчас-то уж точно он зовет ее навсегда, «на всю оставшуюся жизнь», что он наконец-то понял: без нее его «оставшаяся жизнь» скучна, и нелепа, и неизвестно зачем нужна. Они встречались иногда три раза подряд. Иногда пять. Совсем редко — семь. И он снова пропадал надолго, как будто в космос улетал.

Она томилась. Надеялась. Кидалась к телефону. Мрачнела. Сердилась. Грубила. Получала родительскую взбучку. Переживала. Унижалась — в прямом смысле слова унижалась, сутулиться начинала и держать голову долу, как говаривал отец. Звонила, задавала два-три нелепых вопроса и прощалась. Он не перезванивал. Она снова звонила и разговаривала так, как никогда нельзя было с ним разговаривать, чтобы уж гарантированно поссориться и утешаться тем, что он не звонит ей не просто так, а потому, что они «поссорились».

Глеб честно с ней ссорился и не звонил. Не звонил, черт его побери совсем!

Или звонил и говорил устало, что им давно пора расстаться, что все это ему до смерти надоело, что больше так продолжаться не может, что у него своя дорога, а у нее своя, — то же самое, что говорят всем и всегда, когда не могут от них отделаться. Но она-то точно знала, что через две недели он снова позвонит и скажет низким, необыкновенно сексуальным голосом: «Я соскучился», и она помчится к нему, полетит, побежит — куда там русской классической литературе!

Однажды, после его очередного выговора — кажется, очного, «в глаза», — она взяла и вышла замуж.

За Макса, которого свекровь гордо называла Максим.

Макс был лет на двенадцать старше Груни и Глеба и занимался какой-то скучной офисной работой. Груня понятия не имела, какой именно, даже когда была его женой. Когда-то он окончил тот же самый институт, что Груня и Глеб, и встретились они на торжественном поедании бутербродов с копченой колбасой и выпивании водки из маленьких пластмассовых стаканчиков — юбилее факультета. Макс оказался в одиночестве, из его выпуска приехали только несколько «девушек», великовозрастных, крикливых, смачно целующихся, словно ошалевших от внезапной студенческой свободы на один вечер.

— Здрасти, — сказал Макс Груне, вырвавшись от «девушек», — а я вас помню. Я читал у вас пару лекций по оптике. Михал Петрович тогда заболел, и меня назначили, чтобы у меня был опыт преподавательской работы. Перед докторской. Не помните?

Груня решительно его не помнила. К стыду своему, она так же решительно не помнила ни заболевшего Михал Петровича, ни оптики, так сказать, в целом. Но то, что и этот тоже — как Глеб! — читал ей лекции, было до крайности забавно.

— У вас какое-то необыкновенное имя, — продолжал резвиться бывший лектор. — Аполлинария? Амалия?

— Агриппина, — подсказала помрачневшая Груня.

— Точно! — восхитился будущий муж. — Как это я забыл? А чем вы сейчас занимаетесь?

Груня гордо объявила ему, что занимается тем, что работает на телевидении. Макс удивился и присмирел. Потом оказалось, что он решил, будто она работает на телевидении Ариной Шараповой, хотя Груня была всего лишь редактором в небольшой утренней программке.

После колбасы с водкой он подвез ее до дома, потому что Глеб, с которым она пришла, трепался с однокурсниками и старательно изображал, что Груню видит первый раз в жизни. Вообще, ей всегда казалось, что он ее стесняется, как человек, который делает вид, будто собака, писающая на тротуаре при всем честном народе, — не его. Груня ни в чем таком замечена никогда не была, но Глеб все равно стеснялся. Никто не должен был знать, что он — «с ней». Разумеется, все знали, но разубедить его в этом было невозможно, и он унижал ее еще и этим — плечи опускались, спина сутулилась, как будто сама по себе.

Вот такую, ссутуленную и с теплым пластиковым стаканчиком в ладони, за колонной ее обнаружил Макс. Он доставал из кармана телефон, и вместе с трубкой из кармана вылез кошелек, и ключи от машины грохнулись на паркет, завертелись, поехали и оказались у Груни под каблуком. Она наклонилась, чтобы поднять, толкнула попкой костюмный бок, перед носом у нее что-то мелькнуло, плеснулось, и она выпрямилась с ключами в руке. Оказывается, у Макса тоже был теплый пластмассовый стаканчик, и теперь томатный сок аппетитно капал с его итальянского галстука прямо ей на ботинок.

Груня оцепенела.

Макс пятерней отряхнул галстук и посмотрел на нее.

— Это ваши? — пропищала Груня и глупо помахала у него перед носом связкой. Нужно было немедленно вернуть ему ключи и бежать со всех ног в направлении канадской границы — именно это направление предписывала в подобных случаях вся мировая литература.

— Мои, — признался Макс и потряс галстуком, почему-то приобретшим от томатного сока странный зеленоватый оттенок. — Подвезти вас? Или вы на машине?

Груня попятилась и прислонилась попкой к колонне. Колонна была холодная и гладкая.

— Я… нет, я не на машине. А как теперь быть с вашим… с этим… Вы извините меня, пожалуйста, я думала, что… короче, я только увидела, что ключи упали, а вас не заметила… Я хотела…

— Это все ерунда, — бодро сказал Макс и стянул с шеи непередаваемо зеленый галстук. Скатал его, поискал глазами урну, прицелился, метнул и попал. Груня проводила галстук глазами. Тогда она еще не знала, что Макс так решает все проблемы на свете — решительно, навсегда и очень быстро.

— Так подвезти вас? Или вас ждет кавалер на улице?

Глеба он даже не заметил. Или не понял, что это и есть кавалер.

И подвез ее.

Сначала подвез, а потом женился.

Самое главное — он все про нее знал. К счастью, оказалось, что он очень умный.

— Я тебя не люблю, — решительно сказала она, когда Макс сделал ей предложение.

— Это не имеет никакого значения.

— Как?! — Груня, воспитанная на русской классической и прочих хороших литературах, совершенно точно знала, что только любовь и имеет значение.

Макс почесал длинный нос:

— Да так. У нас с тобой будет очень хорошая семья, и наплевать на все остальное.

— Подожди, — попросила она. — А ты?… Ты меня тоже… не любишь?

Он промолчал и даже вздохнул тяжело.

— Нет, ты мне скажи. Зачем тебе тогда приспичило на мне жениться, если ты меня не любишь?!

И он сказал, морщась:

— Я люблю тебя. Правда. Но… немножко не так, как ты это себе представляешь.

— Как — не так?! — возмутилась Груня. — Что значит, не так?! Тогда расскажи мне как!

— Не расскажу, — тихо сказал он. — Я не умею ничего такого рассказывать. Но ты все-таки выходи за меня.

И она вышла. Поссорилась с Глебом и вышла.

Глеб ужасно удивился. И даже ревновал некоторое время, доставляя Груне искреннюю и чистую женскую радость. Но и замужество ничего не изменило — они продолжали встречаться, то реже, то чаще, но всегда в его холодной нищенской съемной квартирке в спальном районе. К себе она Глеба почему-то никогда не звала.

Потом родился Ванечка, беленький, удивительно похожий на Макса, и без того сложная сложность усложнилась еще в сто раз. Встречаться стало некогда, кроме того, обманывать Макса было как-то не так стыдно, как Ванечку. В конце концов, Макс был взрослый человек и все про нее знал — она сама ему сказала, вот молодец какая! Словно заранее индульгенцию выпросила на свидания с Глебом, но оттого, что как бы это разрешалось, ей все время было неловко, гораздо более неловко, чем если бы не разрешалось!

Кроме того, ее муж ничего не замечал. Он никогда и ничего не замечал, и это раздражало ее ужасно.

Он приезжал с работы, сдирал с шеи очередной итальянский галстук, по дороге в ванную оставлял на креслах и стульях последовательно пиджак, рубашку и брюки, напяливал майку и джинсы, протертые на коленях до дыр, и весь вечер таскал Ванечку на руках, делал ему «козу», громким голосом декламировал глупые стихи, фальшиво пел глупые песни, потряхивал, подбрасывал, пощекотывал и заливался идиотским отцовским смехом, когда Ванечка пускал на него слюни. Поэтому Ванечка сказал «папа» примерно на год раньше, чем «мама», а Груня только и делала, что выслушивала лекции близких и дальних о том, что отец портит ребенка и в конце концов испортит окончательно.

Испортить ребенка окончательно Максу не удалось. Они развелись.

Груня была уверена, что Макс и в этом случае ничего не заметит, и ошиблась. Она была уверена, что, если пообещает ему беспрепятственные свидания с сыном, Макс нисколько не огорчится, даже, пожалуй, обрадуется — больше не придется жить с женой, которая постоянно и упорно ему изменяет, кидается к телефону, уходит с ним — с телефоном то есть — в ванную, а выходит оттуда все с тем же телефоном и красными от слез и «чувств-с» глазами. В конце концов, ни один мужчина, даже такой «равнодушный», как Груня определила для себя Максову сущность, долго терпеть вряд ли сможет.

— Ты сошла с ума, — сказал Макс, когда она объявила ему, что уходит, и ей вдруг показалось, что он умер. Вот так взял и умер у нее на глазах, и то, что он сидит и говорит, и снимает очки и трет глаза, и снова надевает очки, совершенно не означает, что он до сих пор жив.

— Ты не думай, — затараторила Груня, испуганно рассматривая мертвого Макса, — Ванечка останется. То есть он, конечно, не останется с тобой, но ты можешь с ним видеться хоть каждый день, как всегда.

— Ну да, — согласился Макс.

Груня перевела дыхание и бестолково и неаккуратно налила себе воды из бутылки. Она не думала, что объяснение будет таким трудным.

Макс встал из-за стола и пошел куда-то, странно моргая глазами, как сова, потом вернулся и повторил зачем-то:

— Ты сошла с ума.

Больше он не говорил ей ничего такого, и они развелись легко и интеллигентно, как в кино. Макс стал просто «старым другом», «хорошим товарищем», проверенной «боевой подругой», умной, всепрощающей жилеткой, плечом, локтем — частью ее гардероба или анатомии.

Только бабушка однажды сказала:

— Так не бывает.

Груниной бабушке стукнуло восемьдесят восемь, и Груня привезла Ванечку, чтобы та его «потетешкала». Бабушка «тетешкала», «тетешкала» и про Макса выспрашивала. Груня ей и выложила про плечи, жилетки и еще про то, что он идеальный отец, и еще про то, что он «равнодушный», и про то, что она «освободила» его, чтобы он мог спокойно строить свою личную жизнь. И немного про Глеба рассказала и свою неземную, единственную на всю жизнь любовь.

Бабушка посмотрела на Груню внимательно. У нее были короткая седая стрижка, свитер до колен и на каждом пальце по кольцу. Груня ее обожала.

— Матушка, — сказала она внучке, — ты и впрямь так глупа или притворяешься?

— Ты что?…

— С чего ты взяла, что мужчина, которого ты оскорбила, может стать тебе другом?! Что это вообще за дружба с мужчиной?! — И тут бабушка раздула аристократические ноздри и сунула Ванечке костяной веер тысяча девятьсот третьего года выпуска.

Груня пожала плечами.

— Мы развелись, но остались в хороших отношениях, только и всего, — начала она, не слишком уверенная, что говорит все правильно, кроме того, ей вдруг показалось, что это звучит как-то на редкость глупо. — Он Ванечку любит, приезжает, гуляет с ним, деньги… тоже…

— Деньги! — фыркнула непочтительная фрондерка-бабушка. — При чем тут деньги, позволь поинтересоваться?! Да если бы он не хотел тебя больше, он забыл бы о тебе в ту же секунду! И ребенок тоже совсем ни при чем, матушка. Надо же, какие глупости ты говоришь, удивительно даже!

— Да почему глупости-то? — пробормотала сбитая с толку Груня.

— Да потому что мужчин, которые ничего не хотят, а только дружат, придумала ваша советская власть! Чтобы никто не отвлекался от строительства коммунизма! Ты что, строишь коммунизм?

— Я — нет, — призналась Груня.

— Вот именно. И твой муж тоже не строит, я думаю.

— У меня нет мужа, — ожесточенно пробормотала внучка.

— Есть, — энергично возразила бабушка, — только ты об этом не знаешь.

После этого разговора Груня стала внимательнее следить за Максом и ничего такого не выследила. Он не кидал взглядов исподтишка, не вздыхал, не печалился, не метался, не пытался прижать ее к стене и впиться поцелуем в губы — словом, не делал ничего такого, что в соответствии с мировой литературой и мировым кинематографом означало бы, что он ее «хочет» и «ничего не забыл».

Глеб на заднем плане продолжал слушать джаз и вызывать Груню на свидания. Груня уже почти болезненно ненавидела джаз и покорно таскалась на свидания, как будто ее тянули на невидимом аркане. Утром им всегда было неловко, словно они десятиклассники, не умеющие почти ничего и выполняющие специальный тренировочный комплекс — с натугой, изо всех сил и все время контролирующие себя со стороны, чтобы не сопеть, не потеть, не хрюкать, принимать изысканные позы, втягивать живот, говорить умные и красивые слова. Кроме того, в его съемной квартире ей было неуютно, враждебно, и фена не было, и зубную щетку приходилось возить с собой в пакетике. Весь день на работе эта проклятая щетка лезла ей на глаза, ехидно напоминая о том, что сегодня вечером она должна, — именно должна! — удариться в разврат, а Ванечку от мамы опять забирает Макс, черт бы побрал его благородство!

Злилась она почему-то именно на Макса, а не на Глеба.

Господи, что это бабушка выдумала про то, что ему не все равно, что он ее «хочет»! Никто ее не хочет, никому она не нужна, а все потому, что такая дура, да еще Груня!..

Потом ее послали в командировку. Начальник послал. У нее был замечательный начальник, который не только не мешал, но и всячески помогал ей делать карьеру. Такое тоже бывает.

Следовало сделать интервью со знаменитым писателем, всю жизнь прожившим за границей и вернувшимся на историческую родину лишь недавно. Жил он в усадьбе в далеком далеке, приглашение было на два лица, и шеф распорядился, что поедут Груня и оператор, хотя желающих было много — всем хотелось интервьюировать великого писателя!

Груня оставила Ванечку маме, выдала кучу распоряжений, чувствуя себя почти что Евгением Киселевым, и оператор повез ее по худым российским дорогам в худой российской машинке в далекое далеко.

Осень была. Листья сыпались. Шоссе упиралось в низкое кудлатое небо. Приемник пел про то, что никто и никогда «так не называл ее по имени».

По имени ее называл только Макс. Даже мама часто путалась, а Макс никогда.

Писатель им с оператором не понравился. Вот не понравился, и все тут.

Какой-то он был слишком уверенный в том, что он — гений. Кроме того, он имел слишком уж безапелляционное мнение о том, как именно следует жить всем в этой стране, включая Груню и оператора, а они точно знали, что так жить не смогут никогда. У него был назидательный тон, нарочито народные словечки и присказки, обязательные иконы в углу совершенно американского кабинета.

Уже ничего не хотелось — ни блестящего интервью, которое, по замыслу, должно прославить их как знаменитых журналистов, ни ночевки в просторных комнатах, убранных в «русском духе». И все казалось в тягость — постный обед, послеобеденная прогулка с женой писателя, которая, безукоризненно следуя законам жанра, рассказывала им, как велик ее муж и как был гол, нищ, сир и убог, и семейные реликвии, к которым они были допущены, как почетные гости — с поминутными оговорками, что не все, даже почетные, допускаются до этих самых реликвий. К вечеру Груня устала так, что еле-еле выждала время, когда уже было пристойно удалиться в свою комнату в «русском духе».

Она долго стояла под душем, потом причесывалась перед зеркалом — клетчатая теплая пижама, бледное лицо, отросшие до плеч темные волосы. Потом бросила щетку, упала животом на широченную кровать и, словно бы торопясь отделаться от всей ерунды этого дня, от разочарования, от чувства недовольства собой, позвонила Максу.

Он нисколько не удивился — он никогда и ничему не удивлялся, особенно с тех пор, как умер на кухне.

Она быстро рассказала ему все, катаясь по постели и то так, то эдак рассматривая деревянные лакированные потолки. Потолки были сказочной красоты.

Он несколько раз сочувственно хмыкнул, спросил, когда заканчивается визит и во сколько он может приехать к Ванечке.

— У вас дождь? — спросила Груня. — Тут дождь. У меня окно открыто, и так здорово пахнет лесом.

— Ты простынешь, — тут же сказал он. — Холодно на улице.

Груня засмеялась.

— Купи завтра чего-нибудь, когда поедешь к нам. Я ужин приготовлю.

Он помолчал. В предложении ужина было что-то новое, как будто обещание, или возвращение, или это осень виновата и ее плохое настроение?

Он пообещал, что купит «чего-нибудь», и они попрощались. Он — задумчиво, она — неохотно. Макс был свой, а окружающий дом слишком чужой, чтобы она могла чувствовать себя спокойной.

Наутро тоже было пасмурно, и до завтрака Груня вышла на террасу подышать. Ей очень хотелось уехать, но оператор должен был снимать натуру, а она знала, что дело это небыстрое, и до вечера они как пить дать проснимают, и хорошо если удастся уехать сегодня, можно и до завтра застрять, вполне!

Тяжелые капли со стуком падали на деревянные перила. Сырой плотный ветер, пахнувший грибами, лесом и прелыми листьями, дунул в лицо, растрепал волосы. Груня спустилась с крыльца и пошла между деревьями, трогая мокрые шершавые стволы. Рваные низкие тучи летели над далеким шоссе. Какая-то машина свернула с дороги и теперь ехала по проселку, ныряя, как пловец в воду, в дрожащие желтыми и красными листьями кусты на обочине.

Груня все шла и шла и остановилась, только когда оказалась нос к носу со своим бывшим мужем.

— О господи, — сказала она, не придумав ничего лучшего. — Откуда ты взялся?!

— Из Москвы. — Он пожал плечами. — Я решил, что тебя нужно забрать. Поедем?…

Она смотрела на него во все глаза. Он был небрит, и светлая щетина странным образом молодила его, и она вдруг удивилась, что этот человек — в свитере и короткой кожаной куртке, высокий, худой, улыбающийся странной улыбкой, — ее бывший муж. Он не может быть ее бывшим мужем, ведь никогда раньше она его не видела!

Никогда.

— Ты проехал триста километров, потому что вчера у меня было плохое настроение? — спросила Груня у этого незнакомого человека, мимолетно удивившись, что привычно называет его на «ты».

Он опять пожал плечами.

— Ты… можешь уехать?

У нее было три секунды, чтобы принять решение. Три удара глупого сердца, которое всю предыдущую жизнь билось только для Глеба — по крайней мере Груне так казалось.

Раз. Два. Три.

Груня взяла бывшего мужа за отвороты куртки и сказала быстро:

— Как хорошо, что ты приехал! И как это ты… догадался? Я… сейчас. Я только пойду скажу им, что уезжаю, а то они будут меня искать. И сумка. Я возьму сумку.

— Ты не торопись. — Он посмотрел на ее пальцы, державшие его куртку. Она разжала руки. — Я подожду тебя в машине.

Все неожиданно стало прекрасно, и, прощаясь с писателем и его женой и выражая сожаление по поводу краткосрочности ее визита, она сияла такой шикарной улыбкой, что видавший виды писатель неожиданно смутился, заподозрив неладное.

Они долго ехали и молчали. У Груни горели щеки, и она время от времени трогала их горячими растопыренными ладонями.

Зачем он приехал?… Как это вышло, что он приехал?…

Может, бабушка права, а она, Груня, не права?…

— А почему ты не на работе? — вдруг спросила она.

— А потому, что сегодня суббота.

— Макс, я такая свинья.

Он сбоку посмотрел на нее.

— Я… не понял.

— Макс, я все время ужасно себя веду, а ты мне все прощаешь, — выговорила она, раздражаясь. — Лучше бы не прощал, ей-богу! Ты же не архангел Михаил, черт тебя побери!

— Ну хочешь, я тебя в следующий раз побью, — предложил он. Что его так развеселило — непонятно.

— Я ничего не понимаю! — крикнула она. — А ты мне ничего не объясняешь! Ты только все время изображаешь какое-то непонятное скучное благородство!

— Я не умею разговаривать такие разговоры, — сказал он. — Я люблю тебя. Я уже говорил однажды. С тех пор ничего не изменилось. Я люблю тебя и Ванечку.

— Это не любовь, а черт знает что!..

— Это у тебя не любовь, а черт знает что, — отрезал он. — В Суздале есть «Трактир Тучкова». Может, поедим?

Вот и поговори с ним! Она про любовь, а он про трактир! Но даже это не испортило Груне настроения.

Дождь пошел сильнее, когда они остановились у маленькой гостинички-теремка, и пока бежали от машины под крышу, дождь вымочил волосы и лица, и они отряхивались в сухом и теплом нутре ресторана как две собаки.

Они обедали очень долго, и уезжать им не хотелось, как будто они и впрямь счастливая пара, и им приятен этот неожиданный короткий отдых вдвоем, и они стараются растянуть его подольше. Груня рассказывала ему все сначала — как встречали, чем кормили, что говорили, — и он слушал, удивлялся, переспрашивал, и засмеялся, когда она в лицах представляла диалог писателя и его супруги о том, кто более велик в вопросах философии — сам писатель или же Розанов. Писатель из природной скромности считал несколько более великим Розанова, а супруга наоборот.

Когда перевалили через Розанова и дошли до кофе — огненного кофе в больших глиняных кружках, согревавших душу и руки, — Макс вдруг предложил:

— Давай останемся.

— Что значит — останемся?

— До завтра. Это же гостиница. Позвоним нашим, скажем, что вернемся завтра. Завтра… выходной.

Но разве дело в том, выходной завтра или нет!

Он предлагал ей себя. Или не предлагал? Или она опять все неправильно поняла? И как понять правильно?!

Будь на ее, Грунином, месте бабушка, она моментально все поняла бы!

И случилась у них ночь любви, как пишут в романах. Впрочем, все врут в романах. И не ночь, а день, ночь и еще полдня, кажется.

Господи, помоги нам!..

Они даже почти не разговаривали, хотя, пожалуй, следовало бы. Они просто попали под водопад — трудно разговаривать, попав под водопад.

Вокруг ревело и грохотало, какие-то глыбы ворочались вокруг них, какие-то силы становились на дыбы и что-то все рушилось и падало. Наверное, именно так небо падает на землю.

И никогда, ни одного раза до этой неожиданной остановки в гостиничке города Суздаля оно никуда не падало, всегда прочно держалось на своем месте.

Какой там тренировочный комплекс с контролем дыхания и пульса и втягиванием живота до самого позвоночника — из эстетических соображений!

Груня вдруг поняла, зачем все это нужно — свинцовое небо над дорогой, желтые листья, мужская небритая щека у края свитера, а раньше не понимала!

Неожиданно ей стало ясно, что все время, с того самого момента, когда она толкнула его попкой и томатный сок вылился на галстук, она только и ждала, когда наконец сможет вцепиться в него, попробовать на вкус, оценить со всех сторон, подышать в шею или в сгиб локтя, чтобы он даже не застонал, а завыл от отчаяния и боли — и посмотреть, что из этого выйдет.

Из этого вышло — много чего.

Она ласкалась к нему, как будто он вернулся живым с войны, как будто она не чаяла его больше увидеть, а он самый нужный, единственный на свете человек. И свободу она вдруг обрела, и уверенность, и защищенность, и потом все это исчезло и остался только он, со всей своей мужской недоласканностью, смущением и постепенной потерей рассудка.

Странно, что она раньше не понимала, ведь это так очевидно. Пятый элемент. Любовь. Немножко не то, что виделось в студенческих снах.

Он стонал и рычал рядом, возле самого ее уха, которое было предназначено только для того, чтобы он стонал и рычал в него. Он подставлял себя ей, стараясь, чтобы она не пропустила ничего, попробовала все. Они не говорили, не думали, не играли, не выискивали удобных положений и не изобретали изысканных ласк.

И главное, самое главное — как просто это было! Ветер дует. Вода течет. Огонь горит.

Ах, черт возьми!..

Оказывается, великая литература как раз об этом и ни о чем другом. Кто-то посмеялся над ними, решив прямо сейчас, в эту минуту, в суздальской гостиничке продемонстрировать им двоим — зачем. Во имя чего.

Нет ни конца, ни края, разве вы не понимаете? Эх вы! Только так, и больше никак, и еще немножко так, и еще сильнее, и еще чуть-чуть. Задумано было именно это, а вовсе не то, что вы по глупости и лености своей называете любовью! Кто вам сказал, что ваша суетливая сиюминутная торопливая похоть комнатной температуры, со всех сторон обложенная бытом, как татары Иваном Грозным под Казанью, и есть любовь?! С чего вы это взяли?! Ошиблись, что ли? Вот так, всем скопом, называемым человечеством, взяли и ошиблись? Дураки, только и всего.

Понятно зачем и нестрашно, только когда есть вот это — и еще немножко так, и еще сильнее, и еще чуть-чуть. Можно стирать носки и наволочки, варить борщи, ходить на работу, когда знаешь, что оно — с тобой, все время где-то рядом, в суздальской гостиничке, к примеру. Только в этом случае не имеет значения зубная щетка в пакетике и нищета спального района, и осень, и что все так быстро и так безвозвратно, и жалко, что столько времени потеряно даром, и он в этом виноват — она же не знала!..

Она не знала, а он знал, потому что еще тогда говорил ей, что любит ее немножко не так, как она это себе представляет, так вот, оказывается, — как!

Только так. И больше никак.

Спустя тысячелетия и века, после всех катастроф, ураганов, тайфунов и землетрясений, после гибели цивилизации и ее отчаянного возрождения, после того, как их, обессиленных, выбросило на берег, он решил попробовать пошевелиться, чтобы проверить, слушается ли его тело.

Он пошевелился и не понял, слушается или нет. Ощущения не возвращались, а вернувшиеся были не те, к которым он привык за сорок лет пути и за двадцать с лишним своей мужской жизни.

Его сообщница, его бывшая жена, — его все! — не подавала никаких признаков жизни. Тогда он испугался и потряс ее. Она шевельнулась, по ней как будто прошла приливная волна и опять затихла.

— Ты жива? — глупо спросил он.

— Точно не знаю, — отозвалась она откуда-то издалека и потом стремительно приблизилась. — Почему ты не рассказал мне, Макс?!

— Что?…

— Ну, вот это… все.

Он не понимал или делал вид, что не понимает, а может, так они устроены, что и вправду не могут говорить об этом. Может, именно в этом случае их поражает немота. Все-таки они пришельцы, инопланетяне, чужаки. В той, настоящей, реальности это было совершенно понятно, и кое-какие знания Груня оттуда захватила сюда.

— А почему раньше?… — начала было она, но Макс перебил:

— Всегда. Только ты не хотела и…

— Нет, не я, а ты! Ты же знал! Ты знал, да?

— Да, — покаялся он. — Наверное, тебе нужно было время.

Груня возмутилась:

— При чем тут время?!

Он улыбнулся, лег на спину и уложил Груню себе под мышку.

— Я всегда знал, что ты… — тут он вздохнул протяжно, — что ты… предназначена для меня. Меня бесило, что ты не понимаешь, а это совершенно очевидно!

— Бесило? — недоверчиво переспросила Груня. Она не могла себе представить, чтобы Макс «бесился». Может, если бы могла, все давно встало бы на свои места.

— Ты — единственный человек для меня, — задумчиво продолжал Макс, — но я не уверен точно, может, это бывает… односторонне? Может, ты для меня, а для тебя кто-то другой? Не я?

— Нет, — уверенно возразила новая Груня. — Так не бывает. То есть односторонне не бывает. Прости меня, пожалуйста, я была свиньей. Простишь?

Муж вдруг захохотал, приподнялся на локте и цапнул ее зубами за шею. Груня охнула. По позвоночнику сверху вниз прошел озноб. Прошел и оставил за собой замершую в ожидании дорожку. Макс провел по дорожке горячей ладонью — снизу вверх.

— Давно тебя надо было послать к писателю, — сказал он ей в ухо, — сразу же.

И водопад грянул снова, материализовавшись из воздуха, сумрачного от дождя и осени за окнами, и загрохотал, и завыл, и стало невозможно разговаривать, да не очень-то и хотелось.

Грохотало и ревело долго, а когда утихло, оказалось, что уже утро, Макс громко и фальшиво поет в душе, а в Груниной сумке звонит телефон.

Кое-как, помогая себе руками, она сползла с кровати, потянула сумку, долго копалась, искала, потом нашла мобильник и некоторое время смотрела, не понимая, что должна с ним сделать. Потом вспомнила.

— Алло.

— Это ты? — нежно спросил из трубки Глеб, не признававший ее литературного имени.

— Я, — призналась Груня, соображая, кто это может быть.

Ах да. Это Глеб. Любовь всей ее жизни.

— Ты где?

— Где я? — удивилась Груня. — Я здесь. А что?

Макс все пел в ванной, она слушала его пение и не слышала Глеба в трубке.

— Груня, — осторожно позвал ее Глеб впервые за все десять лет, — ты меня слышишь?

— Слышу тебя хорошо, — уверила она.

— Что? — закричал Макс из ванной. — Я сейчас выйду, здесь ничего не слышно!

— Он сейчас выйдет, — сообщила Глебу Груня.

— Кто выйдет?! Откуда?!

— Вы ошиблись номером, уважаемый, — твердо сказала Груня, — извините меня, пожалуйста. Я его только что нашла и теперь мне надо хорошенько смотреть за ним, чтобы не потерялся, понимаете?

Глеб растерянно молчал. На заднем плане, с его стороны трубки, булькал ненавистный джаз. Груня засмеялась. Теперь этот самый джаз не имел к ней никакого отношения, зато фальшивое пение из ванной имело самое непосредственное, и — боже мой! — что это было за счастье!

Она даже прощаться с Глебом не стала, просто нажала красную кнопку и все. Повернулась, натолкнувшись глазами на голого Макса, который вывалился из ванной, и удивилась. Вид у него был странный.

— Ты что?

— Кто тебе звонил?

— Никто мне не звонил, — честно ответила Груня, — какой-то придурок номером ошибся.

Потянула за полотенце, которое ее муж держал в руках, подтащила Макса к кровати, толкнула, повалила и проворно устроилась рядом.

В наш отряд входят четверо: Настя — в былые времена ее назвали бы моей «хозяйкой», но теперь, во времена Всеобщего Равенства подобные унижающие наименования отменены. Настя — красивая, умная, милая, сладкая, я ее очень люблю, и мы, я считаю, замечательные партнеры. Наши рабочие отношения и дружба не мешают личной жизни каждого: у меня есть супруга Маруся; Анастасия, в свою очередь, пребывает, как говорилось в старинных блогах, в активном поиске.

Состоит в нашей группе также Мухтар XIV — но о собаках ничего либо хорошее.

Четвертым в команде выступает его проводник, хомо сапиенс Василий — некогда у них с Настеной был роман, а сейчас, что называется «все сложно». Однако не буду сплетничать — и без того в народе считается, что коты большие мастера судачить, петь песенки и рассказывать сказки. Боевому коту в звании старшего сержанта подобное не пристало.

Однажды теплой майской ночью 2236 года мы вчетвером, весь наш спецотряд, выдвинулись в один из природных парков, окружавших со всех сторон любимый Метрополис. Нам предстояло проторчать — возможно, всю ночь и, возможно, бесцельно — в засаде.

До нас довели оперативную информацию о готовящемся преступлении, и мы, разумеется, обязаны были отреагировать.

Казалось бы! Двадцать третий век! Во всем мире восторжествовали принципы гуманизма. Давно принята Декларация равенства, которая предоставляет одинаковые права и свободы всем представителям фауны. А все равно: преступления никуда не делись. Парадоксально, но их число (до нас доводили статистику) увеличилось по сравнению с двадцатым веком. А все потому, что субъектами (и объектами) этих правонарушений стали теперь не только люди, как в былые времена, но и обзаведшиеся интеллектом котики, собачки, другие домашние млекопитающие и даже рыбки с птичками.

Что говорить! Даже человек с его тысячелетним опытом разумности не смог в результате эволюции обуздать собственную агрессивную природу. На его бессознательном и подсознательном сказались те давние и долгие века, когда древние людские племена били друг друга по головам каменными топорами. Короткое (в историческом масштабе) время цивилизованности не сумело исправить природу хомо сапиенс с его тягой к варварству и агрессии.

Гораздо сложнее оказалось социализироваться нам, котикам — да и собакам, — ведь у нас время осмысленной жизни не достигло пока и двухсот лет: с тех пор, как в 2045 году доктор Чанг вживил собаке Миле первый мозговой имплант, сделавший ее разумным существом.

До того в течение сотен тысяч лет наши предки существовали, руководимые исключительно инстинктами. Мы боролись за жизнь и любовь, дрались за самок, отыскивали добычу и защищали ее. Затем последовало так называемое «одомашнивание»: тысячелетие жизни рядом с человеком, когда котики охраняли амбары и ублажали своим прекрасным видом хозяев. Однако то время не сильно изменило природу фелис катус в смысле гуманизма. Мы и крысу легко могли удушить, и птичку поймать, и с полуживой мышкой вдоволь наиграться. Поэтому проявления древней атавистической агрессии по сию пору встречаются среди кошачьих.

Справедливости ради надо сказать (хоть я собак, по понятным причинам, не слишком люблю и не очень жалую, делая исключение только для коллеги Мухтара XIV), что канис фамильярис, в пересчете на душу населения, преступлений совершают меньше, чем мы. Природной агрессии в них тоже, как и в нас, хоть отбавляй, но за долгий период службы человеку — в роли охранников, поисковиков, пограничников, ездовых собак, поводырей — они гораздо лучше приучились слушаться и подчиняться.

Кот, в отличие от них, — древнее, независимое, суверенное животное. А за собственную свободу надо платить — в том числе вступая за нее в решительный бой не на жизнь, а насмерть. Поэтому боевые инстинкты у нас, котиков, в крови.

Современная цивилизация многое сделала, чтобы перевести бывших так называемых «домашних животных» на культурные рельсы. После того как приняли Декларацию прав и свобод всех живых существ, для нас категорически запретили любые виды охоты — только на механических и электронных рыб, искусственных птиц и грызунов; по всей планете понастроили полигонов для страйкболов, пейнтболов и игры «Зарница» — для котов, собак и, заодно, людей. Но все равно! До сих пор чуть не каждую ночь полиция и спецотряды Метрополиса задерживают отдельных четвероногих граждан или целые банды, которые, презрев законы и Декларацию, выходят на специально организованные бои без правил или охотиться на живых существ.

Вот и сейчас поступила оперативная информация — а попросту сигнал от старой наркоманки кошки Досси: сегодня ночью в Солнечном парке банда кошачьих готовится напасть на живых соловьев.

Добывать соловьев — особый цинизм. Птица никакого вкуса не имеет, ценности не представляет, маленькая, серенькая, незаметная, но благодаря своему пению известна повсюду. Уничтожать соловушек все равно что — приведу аналогию, понятную людям, — картины великих художников прошлого вроде Леонардо да Винчи или Бэнкси, калечить: варварство и вандализм. Помимо варварства это — преступление против человечности и злодейское нарушение Декларации прав и свобод живых существ.

Итак, мы вчетвером выдвинулись в Солнечный парк и заняли свои позиции. Известно, что соловьи — создания плотоядные, поэтому обитают в местах сырых и низких, где много комарья и прочего гнуса. Мне-то с моей толстой шерстью и в бронежилете ничего, Мухтару XIV вообще все нипочем, а вот Настеньке и Василию пришлось густо обмазать себя репеллентом без вкуса и запаха. Однако все равно временами москиты проникали на незащищенные участки их тел. Слава богу, на кровососущих не распространялась Декларация прав животных, и люди, находившиеся в засаде, порой тихонько шлепали ладонями, уничтожая насекомых.

Потекли часы ожидания. Мне оно давалось прекрасно. Я животное ночное, просидеть до утра в засаде только в удовольствие: днем отосплюсь, отгул ведь нам дадут! А вот мои люди временами клевали носом. Да и патентованный охранник Мухтар XIV тоже задремывал.

А я погрузился в воспоминания. Тем более что наперебой трещали соловьи — а мы, коты, хоть и не столь романтичные создания, как люди, но нам тоже не чужды понятия красоты.

Я вспомнил, как мы познакомились с моей Марусей — однажды ночью, в подобном парке; как гуляли с ней всю ночь напролет: я бравый сержант, только что выпущенный из полицейского училища, и она, юная беленькая кошечка, недавно со школьной скамьи. Тогда тоже заливались соловьи и лес был полон опьяняющими запахами. Вспомнилось, как очаровательно-юно пахло от нее в ту ночь, как мы впервые поцеловались… Как я сделал ей предложение, и она позволила мне все, как мы поехали потом в медовый месяц на Синие озера… Маруся сразу забеременела, и как мы прыгали от радости, когда узнали результат УЗИ. И как потом волновались, когда ждали первенцев, и как радовались, когда они, все пятеро, родились живыми и здоровыми и Маруся впервые бережно облизала их…

Постепенно я стал впадать в полудрему, что не мешало мне держать навостре нос, глаза и уши, быть потовым при каждом подозрительном запахе или шорохе прийти в боевую готовность.

В бдительном полусне стали мне являться и первые месяцы моей службы — тем более что по времени они совпали с началом нашей с Марусей семейной жизни.

Тогда, восемь лет назад, преступности тоже хватало, но была она больше не организованной, а бытовой. Если учесть, что я начинал служить обычным патрульным, мне довелось хлебнуть ее полной миской.

Преступления на почве ревности в ту пору — да и сейчас — составляют немалый процент. Понятно, почему такое происходило и происходит. Всю жизнь бывшие так называемые «домашние животные» прожили рядом с человеком. Они (мы!) были компаньонами в семьях: нас кормили, обслуживали, ласкали. Канис фамильярис вдобавок выполняли какие-то (типа) полезные функции: охраняли дома (лая впопад и невпопад) или служили поводырями.

Но мы, котики, всегда существовали для чистого удовольствия: помурлыкать, поцеловаться, потоптать «хозяина» лапками. А когда обзавелись интеллектом, стали искусными рассказчиками, собеседниками, сказочниками. Десятки и сотни фелис катус стали трудится телевизионными и ютьюб-журналистами. Когда Пулитцеровскую премию в 2091 году впервые в истории получила кошечка — Ромашка Вторая, — многими это было воспринято как уступка политкорректности. Не знаю, так ли это — сам я ее роман «Розовое одеяло», вошедший в школьные хрестоматии, не сумел осилить.

Знаю, что написан он по следам реальных событий и речь в нем идет о трагической любви кошки Бусинки, которая никак не может сделать выбор между платоническим чувством к женщине-компаньонке Марии и плотской страстью к дикому бездомному коту Марселю. Раздираемая противоречиями между телесным-чувственным и возвышенным-неземным, кошечка кончает с собой, бросаясь под колеса мобиля.

Роман стал классикой и неоднократно экранизировался.

С тех пор коты многажды получали и Пулитцера, и Букера, и «Метрополис-бестселлер», и «Русский детектив». Кстати, литпремий за это время были удостоены всего две собаки — что делать, творчество не их конек, им все бы гавкать. Даже дельфины, несмотря на все трудности их языка и непонятные для нас, сухопутных, реалии подводной жизни, литературных наград удостаивались чаще. Однажды, например, «Серебряный кинжал» за лучший детектив получил дельфин Федя.

Но кроме высоких достижений прозы-поэзии мы, котики, стали для людей незаменимыми собеседниками. Мы понимаем их душевные движения, переживания, умеем утешить, успокоить, ободрить. Не случайно среди психотерапевтов с каждым годом неуклонно увеличивается доля фелис катус, и сейчас она достигла по миру, кажется, двадцати процентов.

У собак — другая стезя. Они, заключившие контракт с человеком в качестве компаньона, до сих пор берут беспрекословным послушанием, немым обожанием, умением выполнять команды. Немногословные биороботы! Ой, простите, наверное, последнее замечание мне придется вычеркнуть из окончательной рукописи как неполиткорректное.

Дружба людей и бывших так называемых «питомцев» достигла — после того, как мы обрели интеллект, — небывалой близости.

Коты для людей, особенно одиноких, — лучшие конфиденты. Мы умеем выслушать. Рассказать свое вИдение ситуации, посоветовать, как человеку поступать при тех или иных проблемах. Насколько я знаю, нынче доля кошек-компаньонов достигла в домохозяйствах столь высоких значений, каких ранее, во всю историю человечества, не бывало — несмотря на то, что когда-то мы бессловесно выполняли самые утилитарные функции, вроде защиты урожая от грызунов.

Но у всякой светлой тучки есть, как говорится, темная изнанка. После того как отменили варварские законы о кастрации и декларировали равенство всех живых существ, никто и ничто не могло помешать нам, котам, поддаваться зову природы и в определенные дни убегать из теплых домов наших людей-компаньонов на поиски приключений. (То же самое и канис фамильярис касается, несмотря на всю их хваленую самодисциплину.) Против природы не попрешь.

Но одно дело, когда гуляет домашнее животное, не наделенное интеллектом и речью. И совсем иное, когда в ночные забеги устремляется разумный друг-компаньон. Он или она выбегает из теплого дома, чтобы выбрать трущобные кошачьи бары низкого пошиба: что делать, голос страсти ведет! И как подобное выдержать людям-компаньонам?!

О, сколько случалось драматических сцен на порогах домов!

«Нет! Я тебя не пущу!»

«Ты останешься дома, кому сказано!» «Вернись, я тебя умоляю!»

А сколько потом, наутро, происходило ревнивых расспросов-разборок-разговоров — зов природы все равно оглушает, и удержать устремившегося в ночь котика вряд ли кому-то удается.

«Ну и где ты был/была?»

«Сколько у тебя было партнеров?»

«И тебе понравилось?»

В обратную сторону — от четвероногих питомцев к людям — ревность работала тоже. Думаете, котикам, да и собакам, тем более одушевленным, с интеллектом и воображением, не обидно бывает, когда принадлежащий ему всецело человек-компаньон принимается встречать дома людей противоположного пола с самыми скабрезными намерениям. Многие компаньоны в таких случаях не молчали и протестовали, и обгаженные туфли — не самый большой урон, который могли нанести незадачливому ухажеру из разряда хомо сапиенс.

Доходило и до побоев, и до смертоубийства. И вот тут на арену приходилось выходить нам, полицейским. Помню один ужасный случай, едва ли не первый в моей практике, когда немолодая, лет ста двадцати, женщина убила в порыве ревности своего компаньона-котика, когда тот, не скрывая своего довольного вида, поутру вернулся домой.

Она сразу вызвала полицию, стала проводить реанимационные мероприятия и встретила нас у распростертого тела вся в слезах, но было поздно. Пришлось арестовать ее за межвидовое убийство. Потом, как я слышал, суд дал ей пять лет строгой изоляции — но не на лунных рудниках, из уважения к возрасту, а на подводной платформе в Индийском океане. Сейчас ее, кажется, освободили по условно-досрочному, и она вернулась в свой дом, однако суд пожизненно запретил ей иметь компаньонов.

Помнится мне также случай, когда пес-боксер из пригорода загрыз свою хозяйку — за то, что она ушла на свидание с молодым человеком. Всю ночь он строчил ей (с помощью своего импланта) отчаянные эсэмэски, а когда она наконец вернулась под утро, бросился на девушку и перекусил ей горло.

Как его звали? Я заполнял тогда протокол… По-моему, Корсар XVIII… Вот он не стал, раскаиваясь, ждать полиции на пороге особняка — бросился в бега.

Нас тогда вызвали на место преступления соседи. Весь двор оказался забрызган кровью. Тело девушки-компаньонки лежало недвижимо. Помочь ей мы ничем не могли.

Мы помчались следом за убийцей. Благодаря камерам с дронов удалось засечь убийцу-боксера. Василий с Настеной преградили ему путь своим мобилем. Он рванул в противоположную от них сторону, но тут его ждали мы с Мухтаром XIV. Тот вцепился Корсару в шею, они покатились по плитке, а мне удалось нанести последний удар, так сказать, coup de grace, выстрелив в боксера усыпляющей капсулой.

Как я слышал, потом Корсар XVIII нисколько не раскаялся. У него откуда-то взялся сильнейший адвокат (человек), и он сумел доказать, что его подзащитный совершил убийство в минуту сильнейшего душевного помрачения, вызванного психическим заболеванием. В итоге ему присудили всего-то два года принудительного лечения в клинике для душевнобольных собак, и сейчас он, получается, вышел на свободу.

Не дай бог вам с таким убийцей-неврастеником встретиться! А если он вдруг поступит к какому-нибудь человеку? Конечно, с судимостями или приводам и трудиться компаньоном запрещено, но, как известно, любые документы, даже электронные, можно подделать.

Понемногу светало. Восток стал окрашиваться белым. Соловьи продолжали заливаться.

Я иногда завидую птичкам без имплантов, как и другим бездумным и бессловесным тварям. Разве не чудо — подчиняться лишь своим инстинктам, без обязанностей, рефлексий, размышлений! Попил-поел, нашел самочку, помог ей вырастить детишек, улетел в теплые края — и вся забота. И не надо нести на себе тяжкий груз разумного существа!

Но обратного пути у нас, котов, все равно не будет. Есть отдельные умельцы (на них мы, полицейские, тоже ведем охоту), которые за изрядную мзду отключают у «братьев меньших» импланты, а потом, через какое-то время, снова активируют их. Но процедура эта незаконна, страшно дорога, доступна лишь богатеям и нам с Марусей явно не по карману. Хотя, конечно, рассказывают, что ночь любви безо всяких имплантов, на одних лишь инстинктах — это нечто необыкновенное.

Незаконную охоту на живых животных порой тоже устраивают, отключая у загонщиков чипы. Тогда погоня и зверства вроде бы дают восхитительные впечатления. И, как ни парадоксально, охота бывает более успешной — несмотря на то, что осмысленные действия вроде бы должны приносить лучшие результаты за счет разумного расчета, лазерных прицелов и прочих интеллектуальных приблуд.

Интересно, как будут действовать те преступники, которых мы ждем?

Мухтар XIV подал сигнал — все-таки у него обоняние в десять раз лучше моего (и в сорок раз выше человеческого). Сигнал прозвучал у меня в импланте. Я знал, что его услышали и в человеческой части засады — Василий и Настя оснастились специальными обручами, в которых содержались передатчик, очки ночного видения и прицел.

«Приближаются кошачьи! Три особи! С севера, запада и юга! На двенадцать часов, на три и на шесть!»

Я привел себя в боевую готовность. А вскоре услышал запах — бесшумно пробираются среди травы и кустов три твари.

Соловьи при том продолжали орать, как оглашенные, ничего не замечая. У этих бестолковых особей ни обоняния, ни слуха, ни острых когтей. Они полагаются, чтобы выжить, только на свою реакцию. И умение летать.

Теперь нам всем следовало затаиться, чтобы взять банду с поличным.

В нашем арсенале имелись специальные репелленты, уничтожающие запахи, хотя и сильнее всего полагаюсь на старый дедовский способ: поваляться перед операцией на сухой земле, в пыли. Убирает аромат тела надолго, проверено веками.

И вот мимо нас скользнули три тени: серые гадины — мало им собственного ночного зрения — оснащены приборами ночного видения и лазерными прицелами на башках. Они втроем прокрались к дереву, где надрывался соловей. Первый котяра примерился — и прыгнул.

И туг Настя скомандовала: «Захват!»

Мы, все четверо, выскочили из-за кустов и навели на преступников свое оружие — у нас с Мухтаром Четырнадцатым оно, за неимением рук, было прикреплено к головам.

А соловей благополучно упорхнул.

— Всем лечь на землю, не двигаться, лапы за голову! — прокричала котам-убийцам Настя.

Они неохотно стали заваливаться на землю и вытягивать лапы вперед. Мы с Мухтаром и людьми держали их на прицеле.

И туг произошло неожиданное. Отовсюду из-за кустов на нас бросились собаки. Невероятно! Как мы пропустили! Как не почуял их наш непревзойденный нюхач Мухтар! Не иначе преступники использовали специальные полицейские репелленты!

Но рефлексировать по этому поводу было некогда. Псов оказалось много, шесть или семь. Все огромные, крупные, боевых пород: восточноевропейская и кавказская овчарки, мастиф, шарпей. И боксер. Да, боксер! Мне показалось, я узнал его: тот самый Корсар XVIII, которого я некогда задержал за убийство хозяйки и определил в спецпсихбольницу для четвероногих.

Значит, он явился отомстить нам? Сколотил банду, чтобы отплатить полицейским, некогда поймавшим его? Воистину больная собака! По нему психушка плачет!

Эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове. Предаваться размышлениям было некогда.

Настя одна сражалась с двумя злобными овчарами. Один из них потянулся к ее горлу, и тогда она открыла огонь сонными капсулами. Двое, мастиф и шарпей, пытались растерзать Васю, но тот, могучий, как бык, и столь же безжалостный в моменты схватки, казалось, готов был совладать с ними голыми руками. Он взял мастифа на болевой прием, раздирая ему пасть, а ногами изо всех сил, так что хруст стоял, сжимал шею шарпею.

Мухтар на равных бился со своим сородичем-среднеазиатцем — молча, только хрипя и клацая зубами: за него я был почему-то спокоен.

Воспользовавшись суматохой, коты-бандиты, которых мы вроде бы задержали, порскнули в разные стороны. А прямо ко мне подступал, гадко ухмыляясь, тот самый Корсар XVIII.

— Помнишь меня? — раздался его голос в моем импланте. — Вот я тебя и нашел. Не пора ли поквитаться, а?

— Попробуй.

Боксер был чрезмерно раскачан — видимо, в подпольных тренажерных залах для собак. Лапы — огромные и мощные, когти, я успел заметить, специально заточены.

Я выстрелил в него из ружья, закрепленного на голове. Он отпрыгнул, увернулся. Сонная капсула пролетела мимо.

— С оружием любой дурак сможет, — ухмыльнулся он. Я увидел, что на свои клыки он нацепил острые стальные коронки. — Голыми лапами попробуй.

— Ты меня, понтярщик, на слабо не бери! — выкрикнул я и снова выстрелил. С полугодовалого возраста, со времен средней школы я перестал вестись на подобные провокации, когда пацаны вызывали меня на «честный (якобы) бой», при этом ограничивая мои возможности и способности.

Жаль, но снова моя пуля просвистела мимо.

И тут он прыгнул. Мне удалось в это время встать на задние лапы, обнажить когти и зубы, поэтому встретил я его во всеоружии. Но конечно, клыки Корсара, да еще снабженные острыми стальными наконечниками, были страшны. Он клацнул ими, целя мне в шею, но промахнулся. Я дал ему обеими лапами по глазам. Он непроизвольно жалобно заскулил, однако его мощные лапы притиснули меня к земле. Я был почти обездвижен. Следующим укусом он наверняка перегрыз бы мне горло.

Но тут раздался свист. Хватка боксера ослабела. Его тело безжизненно отвалилось.

Я поднял глаза. Передо мной стоял мой партнер Мухтар XIV. Минутой раньше он, видимо, совладал со своим противником — тот валялся, хрипя и биясь в конвульсиях, у его лап — и выстрелил в моего неприятеля из своей «сонной» винтовки, закрепленной на башке. Корсар безжизненно упал рядом со мной.

— Молодец, спасибо, — проворчал я Мухтару. — Хорошая собака.

— С тебя косточка, — гавкнул он.

— Ничего, сочтемся, мы ведь партнеры.

Тем временем Настя с Василием повязали умными наручниками всех участников нападения: банду из шести собакенов, которой, скорее всего, управлял Корсар XVIII. Жаль только, что коты, на которых мы изначально охотились, так и ускользнули.

Затем было следствие и суд. В межвидовом следственном комитете установили, наша осведомительница, кошка-наркоманка Досси, одновременно работала и на банду Корсара XVIII, его тоже снабжала информацией. От нее он узнал: она слила нам инфу о том, что коты собираются ночью в Солнечном парке охотиться на соловьев. И в голове боксера созрел план, как поквитаться с нами. Он так и не забыл свой первый арест и до сих пор копил к нам четверым дикую злобу.

В итоге получился такой расклад: ничего не подозревающая банда котов в ту ночь охотились на соловьев, мы с Мухтаром XIV и двумя людьми сидели в засаде, поджидая эту шайку, а собаки во главе с Корсаром XVIII выслеживали нас.

К счастью, сказалась наша спецназовская подготовка, и нам удалось справиться с шестерыми могучими псами. Все они в итоге пошли под суд. Корсару на сей раз не удалось отвертеться, закосив под ненормального, несмотря на всех адвокатов, ведь психи банды не сколачивают и преступления не планируют. Получил он по верхнему пределу срока, которые предусмотрены для собак за бандитизм и вооруженное нападение: семь лет строгого режима с отбыванием наказания на лунных рудниках. Вот и пусть повозит там в качестве ездовой собаки тележку с лунным реголитом.

Котов, которые в ту ночь хотели задрать соловьев, мы так и не арестовали. Камеры в парке позволили установить их личности. Ими оказались богатые мажоры из самых модных кошачьих кварталов Метрополиса; Бибирева и Отрадного. Однако — не пойманы, не воры. Взять их с поличным нам не удалось.

Ничего, мы еще когда-нибудь встретимся, если, конечно, мажорские коты-бандиты не оставят свой поганый промысел.

Прошло три с половиной года.

Галина, стоя в прихожей, окинула себя довольным взглядом. Прическа, сделанная в дорогой парикмахерской, неброский макияж, стильное пальто и модные сапоги — все же это так много значит. Встречают по одежке.

Настя, которая, кстати, переехала в Канаду, дала ей правильный совет: необходимо помогать нуждающимся. То, что этих нуждающихся десятки и сотни, выяснилось очень быстро.

Галина нигде не давала рекламу, не пыталась искать страждущих — они находили ее сами, советуя «ясновидящую» друг другу. Хотя правильнее было бы называть Галину «яснослышащей», потому что советы и прогнозы она слышала от Раисы.

Та ни разу не ошиблась, не дала неверного ответа, а Галина, набираясь опыта, понимала свою собеседницу с того света все лучше и лучше. Со временем она стала вести себя как заправский психолог: подолгу беседовала с людьми по душам, выясняла, как складывается их жизнь, а узнав, формулировала вопросы четко и конкретно, помогала разобраться с ответами, если это требовалось.

Поначалу денег Галина за это не брала. Ее благодарили, дарили подарки — так, по мелочи, но месяца через два, когда поток желающих получить ответы на сложные вопросы увеличился, Галя поняла, что ее жизнь делится на две части: в будни она торчит в офисе, вкалывая за гроши, а вечерами и все выходные принимает посетителей, пытаясь им помочь.

— Надо это монетизировать, — решительно сказала однажды Настя, увидев бледную от недосыпа и постоянного стресса, измученную подругу, и Галина, смущаясь и краснея, стала называть цену.

Потом смущаться перестала, хотя стоимость услуг ее возросла с той поры в десятки раз. И ничего, количество клиентов лишь постоянно росло. Чтобы не ссориться с контролирующими органами, пришлось зарегистрировать ИП. Галя сняла красивый офис в центре города, а через год у нее даже секретарша появилась.

Со старой работы Галина давно ушла, полностью посвятив себя новому делу, которое быстро стало приносить плоды — да такие, что мать в деревне только охала и причитала, как бы Галку не пристукнули, как она выражалась, «бандиты-рэкетиры».

Один чрезвычайно благодарный клиент, несколько раз обращавшийся к ней за консультацией, подарил за услуги автомобиль. Второй помог взять ипотеку под нижайший процент, третий заплатил столько, что она смогла внести первый взнос.

Сейчас квартира уже принадлежала ей, хватило средств и на ремонт, и на мебель. Крошечную квартирку Раисы Галина продолжала снимать, хотя необходимость в жилье отпала.

Была мысль выкупить ее у родственников или хотя бы вывезти оттуда радиоприемник, однако в итоге Галина решила этого не делать: возможно, общение с усопшей могло происходить только на ее территории! Квартиру же эти чудики упорно продавать не желали: то ли никак не могли договориться, кто кому сколько должен в случае продажи, то ли еще что.

Поэтому Галя оставила квартиру за собой и ничего не меняла в обстановке, лишь замок дорогущий, зато надежный врезала на всякий случай. Появлялась на улице Дробышева ежедневно: приходила проводить сеансы.

На могиле Раисы Лесниковой Галина поставила шикарный памятник, установила ограду из чугунного литья, часто ходила туда и приносила свежие цветы.

Жизнь шла своим чередом и была прекрасна. Дело, которым она занималась, Галине нравилось, а в прошлом году она встретила Андрея и влюбилась без памяти. Что особенно приятно, это было взаимно. Андрей знал, кто она, чем занимается, но не боялся ее дара, а она втайне радовалась: значит, ему нечего скрывать!

Сейчас Галя как раз шла на встречу с ним, пребывая в отличном настроении. Ровно до того момента, как увидела ту женщину.

Однажды они уже встречались: Галя на днях столкнулась с ней возле дома на Дробышева: незнакомка, судя по всему, караулила ее возле подъезда, потому что, едва увидев, вскочила с лавки, на которой сидела, и бросилась наперерез.

— Вы называете себя ведуньей, но вы не правы! — сходу заявила женщина. Кое-как причесанная, встрепанная, как воробей после дождя, нелепо одетая.

— Что вам нужно? — спросила Галя, испугавшись ее горящего взора и экзальтированного тона. — Кто вы такая?

— Неважно. Просто… человек и все. Послушайте, нельзя говорить с мертвыми. Нельзя воображать, что управляешь ими. Нельзя перемешивать смерть и жизнь. Нельзя…

Галина не стала слушать, чего еще нельзя. Вырвалась из цепких объятий сумасшедшей и пошла прочь.

Но сегодня женщина явилась снова — и это уже серьезнее. Получается, чокнутая дамочка знает, где Галя живет! Когда та подошла, Галина спросила:

— Вы меня преследуете? — Быстро вытащила телефон и начала снимать, продолжая говорить: — Вы подкараулили меня возле квартиры, которую я арендую, теперь вы возле моего дома, я передам это видео в полицию! Вы мне угрожаете, и…

— Угрожаю? — незнакомка несказанно удивилась. — Нет же, вы что! Я хочу предупредить! В прошлом я медиум, но… — Она замялась. — Давно уже ничем таким не занимаюсь. Знаю, вы считаете себя проводником, общаетесь с ушедшими. Но это не так безопасно, как вы полагаете! Нельзя переходить грань, тревожить их. Вы совсем не знаете законов того мира! Пригласили гостя, открыли дверь, но понятия не имеете, кто в нее войдет в следующий раз.

— Я как раз отлично знаю, с кем общаюсь, — от неожиданности ответила Галя, опустив телефон, хотя совершенно не собиралась вступать в дискуссию.

— Ничего вы не знаете! — горячо проговорила женщина. — И должны немедленно прекратить свои опыты, пока не стало слишком поздно! Сказать, что вы на самом деле делаете? Кричите в темноту и понятия не имеете, кто отзовется на ваш зов!

С этими словами она отвернулась от Галины и пошла прочь. Галя не успела возразить или ответить что-то, но не бежать же следом.

В ресторан она пришла поникшая, встревоженная, и Андрей сразу заметил это, поинтересовался, в чем дело.

— А если она опасна? — закончив свой короткий рассказ, спросила Галина. — Вдруг квартиру на Дробышева подожжет или еще что-нибудь сделает?

Она ждала сочувствия, понимания, но Андрей вместо этого спросил:

— Ты не думаешь, что она может быть права?

Галина, которая делала глоток из хрустального бокала, поперхнулась вином:

— Что? О чем это ты?

— Не сердись, — поспешно сказал он. — Но в твоей связи с покойницей есть что-то жутковатое. Ты же и сама раньше побаивалась.

— Раиса всегда давала мне мудрые советы. И всем остальным только помогала, — отрезала Галина.

— Пусть так. Но если она способна выйти на связь, то это может сделать кто угодно. Пройти по проторенной дорожке — а тут ты. — Он взял девушку за руку. — Не думаешь, что пора прекратить это? Люди с их тяжелыми судьбами, проблемами, бесконечными вопросами… Денег ты немало заработала, я тоже человек далеко не бедный, мы поженимся, ты сможешь заняться чем-то… тем, что тебя по-настоящему интересует. Чем-то созидательным.

Он хотел продолжить, но Галина вскипела. Выпитое на голодный желудок вино, наверное, в голову ударило.

— А если меня интересует именно это? Хочу помогать другим. «Созидательным»! — передразнила она. — Слово-то выискал! А я, по-твоему, разрушаю?

— Не обижайся. Я лишь подумал, ты же с детства не о таком мечтала. Училась на экономиста, значит, это было важно для тебя.

— Перестань! Ты понятия не имеешь, что для меня важно, тебе плевать! Просто страшно видеть рядом… — Галина запнулась, подбирая слово, и воспользовалась почему-то определением той сумасшедшей: — Ведунью! Я не такая, как ты! Как все вы! Я смогла наладить контакт с миром мертвых, а тебе такое не под силу. Никому не под силу!

— Галя, я же не оспариваю тот факт, что ты особенная.

— Да! Я особенная, а тебе подавай попроще! Или ты боишься, что я узнаю твои тайны? Кстати, мне это ничего не стоит! Вот прямо сейчас пойду, и Раиса все мне расскажет, будешь у меня как на ладони! Все, кто ко мне приходят, вот они у меня где! — Галина сжала ладонь в кулак и потрясла им в воздухе.

Где-то в дальнем углу сознания прежняя застенчивая, робкая Галя в ужасе качала головой: «Что ты несешь?!» Но новая Галина не желала слушать. Она чувствовала себя сильной, всемогущей, желала доказать это сидящему перед ней мужчине.

Они поссорились. Впервые серьезно поругались со дня знакомства. Утром, проснувшись, Галина сама не могла понять, из-за чего так разъярилась. Наверное, та кликуша расстроила ее, вот она и разошлась, наговорила лишнего. Надо бы позвонить, извиниться… позже.

День был плотно расписан. Две встречи с клиентами: одна первичная, вторая повторная. А потом нужно ехать на Дробышева, проводить сеанс.

Первая клиентка была сложная. Тут без помощи Раисы не обойтись, ситуация запутанная. А с девушкой, что явилась повторно, все гораздо проще.

Галина давно уже далеко не с каждой мелочью обращалась к Раисе. Часто, хорошенько разузнав все о клиенте, проанализировав, могла дать совет и сама, разумеется, никому, никогда не говоря о таком, приписывая свои суждения оракулам из иного мира.

Что сложного, например, ответить: выходить ли девушке замуж за условного Васю? Галина сообщала искательнице три тщательно продуманных слова. Скажем, «встреча», «сердце», «сама». А потом говорила клиентке, что решение предстоит принять именно ей, никого нельзя слушать, только лишь свое сердце. А опираться надо на то, что ты подумала об этом человеке, увидев его впервые.

Далее есть два варианта. Или влюбленная девушка решит, что она сразу, увидев Васю, поняла: вот ее судьба! Побежит в ЗАГС, а там уж как сложится. Или, если у нее есть сомнения, сама себя убедит: Вася сразу ей не глянулся, так что замуж за него лучше не ходить. Тогда свадьбы не будет, а последствия опять-таки туманные (во всяком случае, отдаленные).

Решение принимает в любом случае девушка, Галина тут ни при чем. А деньги уже в кармане.

«Это мошенничество», — шептал иногда внутренний голос.

Но Галина его обрывала: зачем из-за ерунды тревожить потусторонние силы? А если случай сложный, спорный, она так не поступает, по-честному спрашивает.

Сегодня ей предстояло выйти на связь с Раисой и спросить, нужно ли клиентке соглашаться на операцию дочери. В маленькой квартире все было по-старому, разве что стояла кофе-машина.

Галина вымыла руки, сварила себе кофе, медленно выпила его, смакуя каждый глоток, успокаиваясь, а потом, почувствовав, что готова, проделала привычные манипуляции.

Сосредоточилась, сделала пару глубоких вдохов. Коснулась корпуса радиоприемника, повернула ручки, пробежалась пальцами по клавишам, мысленно прокручивая в голове вопрос, и стала ждать ответа.

Минуты текли, но старый радиоприемник молчал. Никакого белого шума — помех, шипения. Никакого голоса на этом фоне. В эфире — тишина, давящая, как могильная плита. Более чем за три года ничего подобного не было ни разу.

Галина ждала больше часа.

Сварила еще кофе, попробовала снова, стараясь не поддаваться панике. Никакого результата. Убеждая себя, что просто перенервничала, находится не в том настроении, Галина уехала домой.

Хотела позвонить Андрею, но передумала.

Назавтра вновь были встречи с клиентами — и повторные, и с новичками. Как назло, вопросы задавали сложные, самой не выкрутиться.

Вечером Галина опять отправилась в старую квартиру, где изо всех сил пыталась наладить разорвавшуюся связь с оракулом, но ничего не вышло.

Не получилось и на следующий день. И еще через два. Раиса не желала общаться. Клиенты недоумевали, торопили, злились. Секретарша устала выкручиваться и прикрывать шефиню.

Галина, которая находилась уже на грани отчаяния, решила предпринять последнюю попытку и переночевать в квартире Раисы, вспомнив, что в самом начале покойница выходила на связь сама, среди ночи.

Спать Галя не собиралась, но диван — скрипучий, жесткий, совсем не такой, как ее шикарная кровать, — разложила. Попробовала позвать Раису, уже и не надеясь на благоприятный исход, а когда вновь ничего не добилась, легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок.

Давно стемнело: зимой ночь наступает ранним вечером.

Люди расходились по своим квартирам, звуки дня постепенно угасали.

Старый радиоприемник включился, когда электронный будильник показывал четверть первого. Треск и шипение раздались внезапно, а еще (такого никогда не было) загорелись какие-то лампочки, аппарат озарился иллюзорным зеленоватым светом.

Галина вскочила с дивана и подошла к приемнику. Внутри него свистело, гудело, и Гале показалось, что звуки складываются в подобие мелодии. Прислушиваясь, она наклонилась над приемником, тронула ручку.

Ожидала услышать знакомый голос, но вместо этого все вдруг разом стихло. В наступившей тишине кто-то за ее спиной произнес:

— Ты хочешь знать ответы?

Галя замерла. Стояла и боялась обернуться. В маленькой квартирке никого, кроме нее, быть не могло — и все же некто явился глубокой ночью.

Тот, кого она настойчиво призывала сама! Вернее, та: голос был отлично знаком Галине, все эти годы он доносился из старого приемника, пробиваясь сквозь шумы.

— Что молчишь? — спросила Раиса. Голос звучал мягко, доброжелательно. Впервые Галя слышала его без помех. — Почему не смотришь на меня?

Галина медленно обернулась, стараясь унять дрожь. Это ведь Раиса! Да, она мертва, но она не желает Гале зла, никогда не желала.

У стены, прямо под фотопортретом, стояла женщина. Лунный свет, струящийся в окно, освещал невысокую, хрупкую фигуру. Галина ясно видела старомодное платье, туфли на невысоком каблуке, забранные на затылке волосы.

— Узнаешь меня?

— Да, — кивнула Галина.

Ночная гостья растянула губы в широкой улыбке, рот приоткрылся, зияя черным провалом. Она стояла неподвижно, с опущенными вдоль тела руками, но кисти ее, бледные, с неестественно длинными пальцами, похожими на паучьи лапы, непрестанно шевелились, сжимались и разжимались. Отчего-то казалось, что женщине тесно, неловко в собственном теле. Будто тело это вовсе не ее, а одолженное на время. Неотрывно глядя на уродливые руки посетительницы, Галина ясно поняла: перед нею вовсе не Раиса.

Но кто тогда?

«Нельзя переходить грань, тревожить их… Вы открыли дверь, но понятия не имеете, кто в нее войдет в следующий раз», — вспомнились Гале слова бывшего медиума.

Кого же она впустила по глупости?

— Что молчишь? — Голос внезапно исказился, став похожим на змеиное шипение. В нем зазвучало многоголосое эхо. — Спрашивай! Мы так хорошо понимали друг друга.

— Не хочу, — тихо ответила Галина. — Мне больше не нужны ответы. Ты не Раиса!

Существо зашлось мелким, дробным смехом, тело его резко изогнулось, голова вывернулась. Галина отпрянула. Принявшее облик покойной хозяйки квартиры создание сделало шаг вперед.

— Ты умница, показала путь, открыла проход. Мы поладим, — все тем же хрипящим, вибрирующим голосом проговорило оно. — Мне известны ответы на любые вопросы. Ты станешь еще богаче, сможешь исполнить свои желания, получишь власть. Ты же этого хочешь? Быть особенной, иметь власть над другими?

Еще шаг. Галина смотрела на колышущийся, извивающийся, все более теряющий человеческий облик силуэт.

— Взамен я возьму малость! — хихикая, потрясло ладонями существо. — Такую малость, что, лишившись ее, ты и не заметишь. Она тебе только мешает, внушает угрызения совести, не дает спокойно спать по ночам, делает слабой.

«Оно хочет мою душу», — отстраненно подумала Галина.

Допятившись до противоположной стороны комнаты, она теперь прижималась спиной к радиоприемнику.

— Деньги, красота, влияние! Андрей всегда будет есть с твоих рук, а захочешь кого-то другого — получишь. Это выгодная сделка!

Голос сделался мягким и бархатистым, но в то же время алчным.

— Соглашайся!

— А Раиса? — внезапно спросила Галина.

— Что «Раиса»? — Существо не ожидало вопроса и замерло в шаге от нее.

— Я ведь говорила с ней.

— Ах, ты об этом…

Жуткое создание выпрямило спину, разом став выше ростом, почти касаясь головой потолка. Оно выросло из тела Раисы, нависнув над Галиной.

— Ты уже давным-давно говоришь со мной, а не с нею! Да и до того ты говорила с Раисой редко, тебе отвечали многие, желающих пообщаться с вашим миром полно! Конечно, ты этого не поняла. — Раздался утробный смешок. — Ну, а в последнее время рядом только я, всех остальных разогнал. Теперь ты моя! Поняла, как сильно нуждаешься во мне? Поняла же за эти дни, убедилась, что без меня у тебя ничего нет — ни клиентов, ни денег, ни репутации?

— Я хотела помогать… — пискнула Галина.

— Разве что в самом начале, но уже давно хотела отнюдь не этого. От меня не может быть тайн, запомни, — снисходительно проговорило существо. — Я читаю тебя, как не слишком умную книгу. Соглашайся, и мы продолжим к обоюдной радости, только ты будешь действовать с открытыми глазами.

— А люди, которые придут за советом? Которые приходили?

— Они его получали, верно? — Существо наклонилось к ее уху. — И будут получать. Это их выбор. Дальнейшее тебя не касается. Соглашайся. Скажи: «Да!» И все станет проще.

На короткое мгновение ответить согласием захотелось настолько сильно, что Галя едва сдержалась. Искушение было так велико, что внутри все заныло от предвкушения грядущего наслаждения сказочными благами.

«А как же они — те, кто ко мне обратятся? Что будет с ними?»

Галина никогда не считала себя верующей в бога, но в то, что на другой стороне что-то есть, убедилась воочию. Как и в том, что это может быть темная сторона, а еще в том, что выбор всегда есть — ведь явившийся к ней демон (или кем он там был), сам сейчас сказал об этом.

— Конечно, я выберу, — громко проговорила Галина. — Давно пора было.

Резко развернувшись, она уперлась обеими руками в радиоприемник и, поднатужившись, столкнула его на пол. Аппарат, каким-то чудом превратившийся в портал, свалился с тумбочки с оглушительным грохотом. Соседи снизу, наверное, проснулись, подскочив в кроватях.

Что ж, придется им еще немного потерпеть.

Галя схватила тяжелый подсвечник, который стоял тут же, на столике, и принялась колотить им по корпусу, безжалостно разрывая тканевую обивку, круша динамики и рабочую панель.

— Я достаточно ясно отвечаю? — кричала она при этом. — Надеюсь, сомнений в моем выборе быть не может?

Каждую секунду девушка ждала, что ей помешают, но этого не случилось. Галина остановилась, когда радиоприемник превратился в кучу обломков. В комнате никого, кроме нее, не было. Существо, предлагавшее ей все блага взамен на короткое «да», пропало.

Утром Галина стояла возле двери, снова и снова нажимая на кнопку звонка.

— Это я, — сказала она, когда Андрей появился на пороге.

Было шесть утра, он недавно встал и собирался на работу.

— Вижу. Я звонил тебе много раз, ты не брала трубку.

Галина прикрыла глаза, потрясла головой.

— Радиоприемник на свалке. Я позвонила риелтору и сказала, что не буду продлять договор аренды. Никогда не вернусь в ту квартиру, никаких больше предсказаний, с этим покончено.

Он выглядел озадаченным.

— Но буквально на днях ты…

— Была дурой. Самовлюбленной, жадной, ничего не смыслящей в важных вещах дурой. Но люди меняются. Признают ошибки и могут стать лучше. Ты в это веришь?

Андрей улыбнулся, глядя ей в глаза.

— Конечно, — ответил он. — Конечно, верю.