Когда-нибудь. Когда эти твари закончатся. В последнее время он сомневался, что доживет до этого безнадежного «когда-нибудь».

Степан подрéзал дёрн, отложил в сторону жесткий травяной «коврик». Земля сыпалась с корней. Он налег на заступ, вывернул пласт жирного чернозема, в котором отчаянно извивался дождевой червяк. Хорошая земля. Родючая. Здесь бы рожь посеять или картошку посадить. Однажды Рубежный луг станет просто лугом…

Ну да. Однажды. Когда-нибудь.

Он прищурился, критически оглядел вырытую ямку. Зрение шалило: то ничего, то слепой, как крот. Вроде порядок. Он всякий раз сомневался — и всякий раз ямка оказывалась точнехонько по размеру. Крякнув, поднял мешок с огненным зельем, уложил в ямку. В спине хрустнуло, словно на сухую ветку наступили. Мешок был городской, с алхимической фактории: мутновато-прозрачный, как бычий пузырь. Сквозь него просматривалось содержимое — комковатая бурая грязь. Зелье Степан готовил сам, добавляя в порошок Белого Волка печную сажу, земляное масло и древесную муку. Перемешивал, растирал: долго, тщательно. Когда Степан жил в городе, он и сам был неплохим алхимиком.

Те времена припоминались с трудом. Чужая жизнь.

Присев над котомкой, которую заранее пристроил меж оголившихся корней старого вяза, Степан с превеликой осторожностью извлек наружу обрезок высушенного пустотелого стебля борщевика — шершавую трубку длиной в ладонь. Трубка была плотно набита иным зельем — куда более чувствительным, что требовало бережного обращения.

Из гремучей трубки торчал тёрочный штырь-насторожник.

Засапожным ножом Степан пробил мешок и воткнул трубку в прореху — насторожником вверх, с наклоном в сторону Гиблых Болот. Логово огнеплюйных черепах и клопов-смердунов от Подсолнечного мира — мира людей — отделяла Мглистая Стена. Серое туманное лезвие в незапамятные времена полоснуло по земле с запада на восток и отсекло северную оконечность Рубежного луга. Потом через Буреломный лес, мелкую речку Вертлявку — и дальше, дальше: поля, луга, дубовые рощи, меловые холмы у Верхнекаменки…

Стена уходила в далекую даль, исчезая за небокраем.

Сейчас стена, истекавшая волглыми прядями, выглядела спокойной. Не бурлила забытым на огне казанком, не вспучивалась пузырями, не тянула жадные щупальца.

Есть время, есть.

Он залепил смолой разрез в мешке — на случай дождя, чтобы зелье не промокло. Забросал мешок землей, прикрыл дерном. И побрел копать следующую ямку.

Смолистая щепа занялась сразу.

Березовые полешки, до звона просушенные июльским солнцем, тоже не стали артачиться. Скоро в печи уже гудело пламя. Булькал закопченный казанок, наполняя хату сытным духом кулеша. Обедать Степан сел голым по пояс, в одних холщовых штанах, и все равно, пока ел, обливался пóтом. Жара, печь и кулеш — знатная троица! Того и гляди, вспыхнет кудлатая, давно не стриженая шевелюра.

Змей ты огнедышащий, усмехнулся он.

А хорошо бы и вправду научиться огнем дышать! Уж тогда бы он нечисть мигом извел, без всяких ловушек. Вот только не стал бы он и сам чудищем, как те, что с Гиблых Болот лезут? Ответа у Степана не было. Да и что гадать попусту? Хоть стручками перец жуй, огонь все равно не выдохнешь.

После сытной трапезы клонило в сон. Нет, Степан позволил себе лишь посидеть на скамеечке под старой грушей и выкурить трубку табаку. Дел сегодня невпроворот.

В погребе было прохладней, чем снаружи. Его вновь бросило в пот — так со Степаном бывало всегда, когда из сухой жары он нырял во влажную прохладу мастерской. Здесь он смешивал огненное зелье. Перегонный куб, реторты с жаровнями и змеевиками, запасы ядовитых и едких субстанций — все это пряталось в дальнем флигеле, который летом и зимой тщательно проветривался. Перегонять такое в погребе — верная гибель. Степан и во флигеле-то заходился надсадным кашлем, как при чахотке, спеша поскорее выскочить наружу.

Затеплив масляную лампу, он проверил запасы готового зелья. На три дня хватит. И гремучего снадобья для трубок тоже хватит: вчера трудился до полуночи. А вот снаряженных трубок осталось полдюжины. Надо озаботиться. Тем паче, дело это долгое, кропотливое.

Степан с сожалением выбрался наверх. Уселся на заднем дворе, разложил на чистых тряпицах инструменты и заготовки, отдельно — склянку с чувствительной гремучкой — и приступил к работе.

Он зарядил чертову дюжину трубок, когда от Мглистой Стены громыхнул утробный рык.

До погреба добежать не успел.

Бухнулся в канаву за плетнем. Через прореху, топорщившуюся обломками сухой лозы. наблюдал, как Стена вспухает сизыми гнойниками. Гнойники лопались со звуком откупориваемых бутылей, исторгали потоки мутной сукровицы и болотных чудищ. Три черепахи — каждая размером со Степанову хату — споро, совсем не по-черепашьи, ползли по лугу к хутору. Взрыкивали, ребристыми ползунами перемалывали луговое разнотравье в кашу, слепо шарили длинными хоботами, выискивая поживу.

Степан не знал, есть ли у черепах глаза. Или они нюхом добычу чуют? По-любому, лучше затаиться, не мелькать без нужды.

Передняя черепаха оглушительно рявкнула, извергла из хобота пламя. Огненный плевок пронесся над головой, обдал горячим ветром. Рвануло позади, за хутором. Из Стены выбрались еще две черепахи и три клопа-смердуна. Упыри не объявлялись. Зачастую они прятались под панцирями бóльших чудищ. Степан даже слово ученое вспомнил: симбиоз.

С рыком, скрежетом и подвыванием, волоча за собой облако вонючих газов, стая надвигалась. Крайнее слева чудище повело хоботом и Степан ахнул, уставившись в черное жерло. Сейчас плюнет — и нет моей хаты! Но тут земля под черепахой встала на дыбы, в уши ударил яростный гром. Черепаху подбросило в воздух — коверкая, ломая, разрывая на куски. Две ее товарки плюнули огнем. Вой, свист: плевки пронеслись над хутором и умчались незнамо куда.

Клопы-смердуны злобно застрекотали, извергая рои смертоносных шершней. Степан поплотнее вжался в землю.

Чудища засуетились, расползлись в стороны — и тут уж Степановы ловушки не подвели. Еще одну черепаху подбросило в воздух. Тяжело рухнув обратно, чудо-юдо занялось чадным рыжим пламенем. Из-под панциря полезли наружу, горя и вереща, упыри. Клопа вывернуло наизнанку, другого разорвало в клочья. Уцелевшие стали отступать, стрекоча в бессильной злобе. Следом за ними ковыляли обгорелые упыри.

До Стены добрались немногие. Ухнули во мглу, взбаламутили; сгинули.

Степан поднялся из укрытия, отряхнул штаны и рубаху. На лугу чадили, догорали останки монстров. Они уже начали погружаться в землю, которая сделалась зыбкой навроде трясины. К ночи от дохлой нечисти на лугу не останется и следа.

На сегодня все? Бывало, нечисть перла через Стену по два, три раза на дню. Сколько осталось ловушек? Хватит, если снова сунутся? Степан оглянулся и сдавленно охнул.

Хутору сегодня досталось.

Юрась опорожнил в туалете пластиковое судно.

Промыл его дезинфицирующим раствором со слабым хвойным ароматом, ополоснул водой из-под крана и вернулся в бокс. Аккуратно, чтобы не отклеились датчики, перевернул набок пациента номер семнадцать. Влажными салфетками протер анус, промежность и ягодицы. Отметил для записи в журнале: «Кожа дряблая, но не пересушенная, здорового цвета. Фурункулы, воспаления, покраснения, опрелости, пролежни — отсутствуют.» Пациент на действия Юрася не реагировал, как и все предыдущие десять лет. Вернее, раньше он не реагировал на действия Юрасевых предшественников.

Про десять лет Юрась знал от Антона Сергеевича, профессора кафедры нейрохирургии и куратора Семнадцатого. По совместительству — руководителя Юрасевой практики.

Юрась хотел на «скорую», а попал в бункер Мозгача, как за глаза звали Антона Сергеевича и студенты, и коллеги по кафедре. О профессорском бункере в институте ходили фантастические слухи. Говорили, что профессор исследует там живого пришельца. Еще говорили, что Мозгач зомбифицирует нерадивых студентов. Когда их наберется шестьсот шестьдесят шесть, профессор выпустит их в мир для наведения порядка. Самые скучные утверждали, что Мозгач разрабатывает для Министерства Обороны психотронное оружие массового поражения…

В итоге все свелось к банальной прозе жизни. Пациент номер семнадцать находился в коме и требовал ухода. Не профессору же за ним судно выносить? А для практиканта — в самый раз. Вот от практикантов Мозгача байки и расползались по институту шустрыми тараканами. Юрась тоже внес свою лепту в «бункерный фольклор». По его версии, Мозгач выращивал супергероев.

«Я? А что я? Мне способности не развивают. Я на подхвате: принеси-подай, включи-выключи. Приберись, штукатурку подмети: телекинезом накрошили…»

Юрась обработал Семнадцатого антипролежневой присыпкой, проверил тонус мышц. Нормальный тонус. Можно сказать, замечательный. Массажер, встроенный в ложе, свое дело делает. Еще и живой массажист через день-два наведывается. Ручищи-лопаты, на плечах футболка трескается; физиономия — чистый помидор. Натуральный мясник! Но массажист, говорят, от бога. Другого профессор к своему любимцу не допустил бы.

Сменив простыню и наволочку, Юрась уложил пациента на спину. Проверил контакты датчиков: шлем с электродами плотно сидел на обритой наголо голове. Сверился с показаниями приборов: все в норме. Сделал записи в журналах — бумажном и электронном, на лабораторном компьютере, который не был подключен к сети: ни к всемирной, ни к локальной. Вещь в себе, так сказать. Компьютер с выходом в интернет тоже имелся — телефон здесь брал сеть через раз.

Юрась стащил медицинские перчатки, бросил в корзину. Вымыл руки, сунул ладони под струю горячего воздуха. Вернувшись, обвел взглядом бункер.

Ложе с изменяемой геометрией и жесткостью от «Vilion Medical». Устаревшее, но все равно крутое. В последних моделях автоматизировано вообще все, вплоть до отвода отходов жизнедеятельности и антисептической обработки, но как его заполучить?

Даже профессор спасовал.

Стойки с контрольной аппаратурой. Россыпи сигнальных огоньков. Письменный стол, компьютеры. Встроенные застекленные шкафы с инструментами и медикаментами. Мультирежимные лампы под потолком: от мягкого «интима» до мощного бестеневого освещения для хирургических операций. Ребристый короб системы принудительной фильтрующей вентиляции. Дверь в санузел. Другая дверь — в крохотную кухоньку с микроволновкой и холодильником. Мозгач сразу предупредил: питаться только в кухне, при плотно закрытой двери. В основном помещении маску не снимать!

И санобработка ультрафиолетом на входе и выходе.

В дальнем конце бункера пряталось второе ложе, попроще. Тоже с датчиками, нейрошлемом и блоками контрольных приборов: темных, со слепыми бельмами экранов. Вдруг «Vilion Medical» выйдет из строя? Техника надежная, немецкая, но мало ли…

И чего Мозгач с Семнадцатым носится? Да, ветеран. Да, герой войны. Но ведь он не один такой! Инвалид? Под простыней угадывались очертания двух культей: левой ноги выше колена и левой руки сантиметров на десять ниже локтя. Героев и инвалидов в Украине тысячи. И коматозников наверняка хватает. Что, каждый лежит в «Vilion Medical»? Каждого цельный профессор опекает?

Особое положение Семнадцатого интересовало Юрася с начала практики. Но не приставать же с расспросами к профессору?

Запрос в Гугл был делом времени.

Через два часа практикант Юрий Смоляченко откинулся на спинку кресла и устало потер слезящиеся глаза. Поиск результатов не дал. Пациентов-коматозников — инвалидов войны — в Украине насчитывалось одиннадцать человек. Семнадцатый не был уникален. Условия ухода и лечения выяснить не удалось, но пациент Мозгача явно находился в привилегированном положении.

Вот только Семнадцатого в Гугле не было. Ни единого упоминания.

Догадка о том, что Семнадцатый — родственник Мозгача, не подтвердилась. И сам профессор Стрижко, и вся его родня до седьмой воды на киселе легко гуглились. Никого, кто мог бы оказаться загадочным пациентом, среди них не обнаружилось. Что ж, изменим параметры запроса. Главное — правильно сформулировать поисковую фразу.

…Когда он снова вынырнул в реал, до конца смены оставалось двадцать три минуты. Их хватило на гигиенические процедуры с Семнадцатым. Углубленный поиск, новые запросы, изощренные формулировки, выдаваемые перевозбужденным мозгом — всякий раз Юрась упирался в глухую стену.

Семнадцатого не существовало. Никаких цифровых следов.

Укрывая пациента чистой простыней, Юрась задержал взгляд на давно заживших культях. И обозвал себя идиотом. Зациклился на коме, на профессоре, а про увечья Семнадцатого даже не вспомнил! Инвалидов в стране хватало, но зная, чего именно человек лишился; зная, когда; зная примерный возраст пациента; имея перед глазами лицо Семнадцатого для сравнения с возможной фоткой…

Сердце забилось чаще.

Он проснулся посреди ночи.

Медленно, сонно моргал, силясь разглядеть потолок хаты. Лежал без движения на спине, объят душной тьмой. Не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Чучело из отсыревшей соломы, таким и ворону не напугать.

Лег Степан затемно. Весь вечер латал издырявленную шершнями хату, сарай, грозивший развалиться. Амбару тоже досталось. Припасы не особо пострадали, но кое-что пришлось выбросить. Если шершни в съестное попали — пиши пропало. Гнить начинает. Тут главное — выкинуть поскорее, пока гниль дальше не перекинулась.

Как ты к хутору, так и он к тебе. Подправил, прибил, глиной да известкой замазал — через три-четыре дня все опять как новое. Не так быстро, как с землей, конечно: воронка от плевка во дворе уже затянулась. Земля сама справляется. А то, что людских рук дело, человечьей заботы требует. Поможешь — зарастет как на собаке. Чует хозяйскую заботу, навстречу тянется.

Временами, когда Степан просыпался разбитым, как сейчас, ему мнилось, будто все это — неправильно. Раньше было не так. Когда? Где?! В городе? Наверное. Он не мог вспомнить.

Снаружи рокотнуло, громыхнуло. Гроза, что ли? Сквозь муть бычьего пузыря в хату ворвался тревожный охристый отблеск. Высветил беленый потолок в паутинке трещинок, остывшую печь, стол с аккуратной стопкой мисок, древний рассохшийся стул, одежку на спинке…

Хата горит! Пожар!

Тело пробудилось. Степан вскочил с лежанки как подброшенный. Натягивая штаны, опомнился: нет, не пожар. Твари! Ночная вылазка! Прежде чудища не лезли из-за Мглистой Стены по ночам. Странно даже: нечисть, а предпочитает днем ломиться.

Спят они по ночам, что ли?

Босиком, в одних штанах, он выскочил на крыльцо, вгляделся в опасно шевелящуюся тьму Рубежного луга. Там тлело, искрило, неярко вспыхивало. Должно быть, чудище нарвалось на ловушку. Запоздало вспомнив об осторожности, Степан соскочил с крыльца и пригнувшись, побежал к укрытию — канаве позади плетня. Темень стояла кромешная — ни звезд, ни луны — но босые ноги сами находили дорогу. Могут ли чудища видеть в темноте? Чуять? Лучше на всякий случай отбежать подальше, затаиться.

Не успел он рухнуть в канаву, расчихавшись от поднятой пыли, как на лугу вновь рвануло. В багровых отсветах занявшегося пламени дергалась, корежилась незнакомая тварь. Угловатая, несоразмерно большая голова, приземистое тулово, а над ним — задранный вверх и вперед ребристый гребень с массивными, угрожающего вида шипами.

Это Степан частью углядел, частью угадал, пока тварь корчилась в огне. Зашкворчало, словно на лугу поджаривалась яичница — и из гребня твари с отчаянным свистом брызнули огнехвостые птицы.

Сделалось светло, как днем.

В рыжем свете Степан разглядел крадущихся по лугу чудищ: пять? шесть?! Горящий монстр окутался дымом, подсвеченным изнутри. Птицы разлетелись кто куда; там, где они приземлялись, вспухали жаркие шары. Адские яйца лопались с треском и грохотом; гасли. Некоторые гаснуть не спешили, и тогда на месте взрыва занимался пожар.

Горела опушка Буреломного леса. Горело за спиной Степана — хутор? Дальше? Горел клоп, в которого угодила шальная птица. В дыму двигались уродливые тени: отступали к Мглистой Стене, спешили убраться восвояси. Рвануло еще раз: кто-то угодил в ловушку.

Остальные канули во мглу.

На лугу догорали останки монстров. Рдели россыпи углей на краю Буреломного леса. Дальше огонь не пошел: даже в июльскую сушь от леса тянуло сыростью.

В ноздри ударил едкий алхимический чад. У Степана в груди все сжалось. «Завтра посмотришь!» — оборвал он себя, боясь удариться в панику. Ночью все равно ничего не поправить. Надо выспаться. Отдохнуть. Предстоит трудный день.

Обычный день.

Спотыкаясь, еле волоча ноги, он поплелся в хату.

Проснулся ни свет ни заря.

Сквозь бычий пузырь в хату сочилась хмурая муть. На ноги Степан поднялся с третьей попытки. Холодная вода из рукомойника привела его в чувство. Докрасна растерся ветхим, жестким, как наждак, полотенцем, приготовил нехитрый завтрак. Чай заваривать не стал, выпил вчерашнего, холодного.

Вышел на крыльцо, глянул на облепленное тучами небо, на тихий луг, где не осталось и следа ночной баталии. Глянул и на флигель. Чего тянуть?

От флигеля осталась одна торцевая стена. Шальная птица пустила на ветер все его добро: оборудование для перегонки, очистки и выпаривания, запас субстанций. Порошок Белого Волка, к счастью, хранился в другом месте. Земляное масло, древесная мука и сажа — не проблема. Но что толку от зелья без гремучих трубок? Само по себе оно способно лишь вяло гореть, курясь бессильным дымком.

Степан бродил по пепелищу. Пинал обломки, в тщетной надежде отыскать хоть что-то из алхимических богатств. Затем встал, как вкопанный, и отвесил себе звонкую пощечину.

Соберись, тряпка! Иди работай.

Спустившись в погреб и затеплив лампы, он едва не вскрикнул от радости. Забыл, дурила, что готовое зелье для трубок успел перенести сюда! Снаряженные трубки тоже были здесь: девятнадцать штук. Вместе с гремучкой на неделю хватит. А там… Он соберет новый перегонный куб, вместо реторт приспособит горшки поменьше. Через что отцеживать осадок? Найдем. Исходные субстанции? Будем возгонять в несколько стадий из того, что есть под рукой. Алхимик он или кто?!

Бывший…

Бывших алхимиков не бывает!

У тебя память ни к черту, старик. Решето дырявое. Ты все забыл.

Вторая пощечина пошла лучше первой.

На лугу оставалось еще с полдюжины ловушек. Сколько у него трубок? Девятнадцать? Вот девятнадцать ловушек он и добавит.

Должно хватить.

Степан копал как заведенный. По грязным щекам текли струйки пота, затекали в рот. Дыхание хрипом рвалось из груди, перед глазами роилась мошкара. Руки и ноги превратились в дубовые колоды. Он упал на колени перед ямкой. Зажмурил глаза, переводя дух. Помотал головой, словно лошадь, отгоняющая слепней. С трудом поднялся, хрустнув коленями.

Взялся за заступ.

Он укладывал мешки, вставлял гремучие трубки, укрывал ловушки дерном. Утирал пот дрожащей рукой — и снова копал, укладывал. Небесная хмарь давно разошлась, солнце скатилось из зенита, повисло у горизонта, царапая брюхо о корявые ветви. Мешки закончились, Степан побрел к хутору, не глядя под ноги. Завтра он соберет новое оборудование. Завтра…

Если оно наступит, это завтра.

До смены в бункере оставалось больше часа. Мир, умытый полуденной грозой, был чист и свеж, как в первый день творения. Месяц май благоухал сиренью и заговорщицки подмигивал солнцем с небес. Подталкивал к весенним безумствам.

Идея Лёхи выпить пива на безумство не тянула. Но спускаться в подземелья Мозгача, разя пивным перегаром — это куда хуже безумства. Если профессор вдруг заявится…

Пришлось отказаться.

Вместо пива Юрась купил в киоске ежевичную «Ласуню» — в темной шоколадной глазури, ледянисто-лиловую внутри, с кусочками кисло-сладких ягод. Смакуя мороженое, двинулся в обход медгородка: армированные «свечи» учебных корпусов, столовая, «кирпичи» общаг-пятиэтажек, «Дом студента», лаборатории, анатомичка, стадион…

Посидеть в скверике, глянуть новостную ленту? Початиться с френдами из Польши и Франции? Черкнуть пару слов предкам? «У меня все в порядке, скучаю, жду каникул, увидимся.» Написать Марьяшке? Послезавтра выходной: сходим в кино, а там уж какое у Марьяшки будет настроение. Оно как погода в марте: никогда не знаешь, куда свернет.

Юрась подозревал, что со временем это может достать, но пока ничего. Даже интересно.

Время от времени он поглядывал туда, где за хаотичными нагромождениями промзоны, разрушенной в войну, за полосой отчуждения и едва различимой линией укреплений высилась стена беспросветной мглы — от земли до неба. Рубикон. Таинственный рубеж, что десять лет назад отрезал Мордор от остального мира. Природу феномена до сих пор не разгадали.

Что ты, Рубикон? Кто ты? Как образовался, почему? Останешься навеки или расточишься без следа так же внезапно, как и объявился? Что происходит по другую твою сторону? Вопросы, вопросы. И уйма гипотез и зубодробительных теорий, от божественного волеизъявления до инопланетного вмешательства. Локальное изменение физических констант, перекресток миров, секретное оружие Великих Арифмометров…

И рептилоиды, конечно. Куда ж без них?

Рубикон пытались изучать. Ученые и военные, теоретики и практики; физики, химики, биологи, геологи, метеорологи. Даже гуманитарии и богословы. Брали пробы для анализов, просвечивали лазерами, радарами и гамма-лучами; пытались ловить сигналы, исходящие с той стороны…

Рубикон протянулся на тысячи километров, почти в точности повторяя границы Мордора, чье старое название старались не произносить. Для этого, кроме Мордора, изобрели еще с десяток эвфемизмов. Не хотели накликать беду.

Помяни чёрта — он и появится.

Все исследования давали один и тот же превосходный результат: нулевой. Неизвестная субстанция (поле?) с неизвестными характеристиками: спектральными, структурными, химическими, физическими. Непреодолимая преграда для живых существ и техники сложнее выключенного утюга. Утюг швырнул в мглистую стену отчаявшийся радиофизик. В итоге экспериментатор остался без утюга: тот исчез с концами. Реки тоже текли туда и обратно, не меняя состава воды. А для рыбы и прочей живности Рубикон оставался непреодолим.

В первые месяцы из-за Рубикона прилетали снаряды. Обычные болванки со взрывателем и тринитротолуолом — никакой «умной» электроники. На последнем издыхании вываливались из мглы, падали в трех-четырех метрах от стены. Как правило, не взрывались. Те, что взрывались, делали это тускло и неубедительно.

Жертв не было.

Поначалу ВСУ стреляли в ответ сквозь стену, но быстро прекратили ввиду неясности результата и очевидной бессмысленности. С той стороны обстрелы не прекращались месяца три, потом сошли на нет.

Исследования продолжились, но без прежнего размаха, скорее для отчетов об использовании выделенных грантов. Подкопы на глубине до полутора километров, а также попытки перелететь через Рубикон на разных высотах, вплоть до верхних слоев стратосферы, ничего не дали.

Войну и возникновение Рубикона Юрась вспоминать не любил. События потускнели, отдалились, подернулись пеплом. Но угли рдели, норовили обжечь. Вот, потрогай, убедись.

Четыре часа утра. Косматые огненные шары летят к ним на балкон. Да, на балкон, куда ж еще? Ночи без сна в подвале, наскоро оборудованном под бомбоубежище. Змеиное шипение «градов». Паника, ужас. Тело грызет февральский холод. Спасает теплый Джек, спит рядом мохнатой кучей. Юрась отличает крылатые ракеты от самолетов, а «грады» от одиночных снарядов. Успокаивает маму: это наши, ракету сбили, все в порядке. Отец, лейтенант запаса из универовских «пиджаков», идет в армию. На фронт не взяли — сидит в штабе над бумагами. Пишет рапорты о переводе на передовую: отказ за отказом. Звонит редко, выкраивает пару минут свободного времени.

Хочешь еще? Вспоминай.

Нет электричества, воды, газа. Еду готовят на кострах под обстрелами. Мама решается. Эвакуация, поезд под завязку набит непривычно тихими беженцами. Юрась с мамой и чемоданами, своими и чужими, на верхней полке. Как и уместились?! Двое суток дороги — в объезд, огибая районы боев. Ужгород ошарашен наплывом переселенцев. Школа на окраине города. Ночлег в спортзале на матах. Позже мама найдет жилье в Перечине— съемную комнатушку в квартире с хозяевами.

Жаркое, тревожное лето. Чужая школа, новые одноклассники. Из Николаева, Мариуполя, Херсона, Харькова. Хрупкая горечь осени. Сводки с фронта. Мама согласна на любую работу. Юрась с приятелями мастерят поделки на продажу, выручку отправляют в помощь ВСУ, мотаются с поручениями от волонтеров; девчонки плетут маскировочные сетки…

И — восстал Рубикон.

…он вынырнул из воспоминаний.

Отцветает сирень, на смену ей распускается жасмин. Ровный гул пчел. Мимо идут трое в новеньких спецовках с логотипами «Lennar», говорят по-английски. Поставки бетона и арматуры, логистика.

До смены тридцать семь минут.

Рубикон требовал: посмотри на меня! Да, я странный, чужеродный, пугающий. Посмотри, ну же! Юрась мотнул головой, гоня наваждение, и решительно свернул к клиническому корпусу, оставив Рубикон за спиной. Его подмывало обернуться, но он удержался.

Первым делом — проверка записей в журнале.

Гигиенические процедуры, сеанс массажа, суточная порция энтерального питания через зонд. Юрась кормил Семнадцатого через зонд дважды, когда выпадала внеочередная, утренняя смена. В остальное время это была не его забота.

Показания контрольных мониторов. Снижение пиков мозговой активности. Пять-семь процентов. Не критично. Остальные показатели в норме.

На столе — записка от Мозгача, написанная от руки. Типичный почерк медика: как курица лапой. «Следить за динамикой снижения пиков, фиксировать каждый час. При снижении активности более чем на десять процентов — немедленно сообщить».

Сколько у нас? Шесть процентов. Теперь — гигиена. Прежде чем нырнуть в сеть, Юрась еще раз снял показания. Шесть процентов.

О’кей, Гугл!

Выспаться не удалось.

Валясь без сил на лежанку, Степан был уверен, что проспит как убитый до позднего утра. Заснул он и впрямь, не успев коснуться головой ветхой подушки, но среди ночи подорвался без видимой причины. Резко сел на постели, сдавил ладонями виски. В голове истаивали, улетучивались остатки сна: удивительного, невозможного.

Дома-башни подпирают небеса. Толпы непривычно одетых людей. Самобеглые повозки-големы. Моргают совиные глаза светильников. Механические мастерские и алхимические лаборатории, от одного вида которых сладко захватывает дух. А потом — огонь, смерть. Орды монстров крушат все на своем пути. Взлетают в небо птицы-огневки. Грохот, лязг, надсадный вой…

Забытая жизнь в городе? Начало нашествия? Так было, или сон причудливо и страшно изменил все в его памяти? Он не знал. Не мог вспомнить, как ни старался.

Кошмар оставил по себе ломоту в теле, не успевшем отдохнуть, чувство тревоги — и чужого присутствия. В хате стояла темень, но темень обычная, ночная. Степан огляделся, все лучше различая очертания комнаты, печи, скудной мебели.

Вроде, никого. Мерещится?

Со стороны Рубежного луга взвыло, раскатисто ахнуло. В отсветах далекой вспышки Степан успел ухватить, вобрать всю обстановку в мельчайших подробностях. Кроме него, никого в хате не было. Да и не важно это — вскоре Степан уже лежал в канаве за плетнем.

На лугу урчало и завывало, рокотало и рявкало. Болотные чудища шли дикой ордой, плевались огнем, исходили ржавым зловонным дымом. В отблесках пламени силуэты и тени тварей накладывались, громоздились друг на друга.

Сейчас хоботы, извергающие смерть, нашарят хутор. Руины перемелют в крошево ребристые ползуны. И орда двинется дальше, на мирные села и города. Никто не предупредит о ее приближении, некому будет остановить, заслонить…

Головной монстр встал на дыбы, поднят выросшим из-под земли огненным цветком. Рухнул, вспыхнул, разваливаясь на куски. Грохот ударил по ушам горячей волной. Он словно послужил сигналом: ловушки принялись срабатывать одна за другой. Луг осветили вспышки, силуэты монстров сделались черными и плоскими, вырезанными из бумаги. Они корчились, горели, распадались. Вскоре на лугу громоздилась стена чадящих останков, не позволяя уцелевшим тварям продвинуться дальше. В попытках обогнуть преграду они нарывались на ловушки и гибли, достраивая стену.

Неужели он так удачно выстроил ловушки, сам того не сознавая? Сколько их сработало? Сколько осталось?

Одинокая черепаха вывернула из-за стены. Пробралась по краю, у самой кромки Буреломного леса. Резво поползла к хутору. Одной гадины вполне достаточно…

Степан прополз канавой, по уши вымазавшись в грязи. Метнулся к стогу сена, накрытому от дождя рогожей. Принялся лихорадочно раскидывать сено. Ладони легли на деревянные рукоятки ворота. Кряхтя от натуги, он взводил механизм. Крутил и крутил, обливаясь пóтом, пока не услышал характерный щелчок.

Есть!

Черепаха была близко. Степан сорвал со стога рогожу вместе с ворохом сена. Тупорылый «скорпион» до отказа выгнул двойной лук. Огневой заряд был уже в лотке. Степан налег на рычаг, на глазок поправляя прицел, увидел, как разворачивается к нему смертоносный хобот — и рывком выдернул запорную чеку.

Лук распрямился, отправив снаряд в цель. Во лбу черепахи торжествующе вспух яркий клубок пламени, прожигая панцирь. Тварь дернулась, замерла. Степан устало облокотился о раму «скорпиона». Погладил метательную машину, словно живое существо.

— Отбились, брат. Спасибо.

Он бодрился, но в глубине души понимал: времени ему отведено с гулькин нос. Годы не те. Пальцы дрожат, зрение ни к черту. Сколько он еще продержится? Сколько нужно?

Хорошо бы еще самому в это поверить.

— Я впечатлен, молодой человек.

Над ложем, задумчиво глядя на Юрася, возвышался профессор Стрижко. Львиная грива седых волос, серебристая бородка клинышком, очки в тонкой оправе. Из-под белого халата выглядывали лацканы пиджака, ворот светло-сиреневой рубашки и пухлый узел галстука: шелкового, «с искрой».

О щегольстве профессора в институте ходили анекдоты.

— Маска, — с перепугу брякнул Юрась. — Маска где?

— Что, простите?

— Вы маску надеть забыли, Антон Сергеевич. Сами же говорили: стерильность…

— Проклятый склероз! Вы совершенно правы, Юрий Викторович.

Профессор извлек из кармана халата легкий респиратор — такой же, как у Юрася. На лицо респиратор лег плотно, впритирку — чувствовался опыт.

— Как самочувствие? Голова не кружится?

— Нет.

— Зрение в порядке? Сколько пальцев видите?

— Три.

— А сейчас?

— Четыре.

— А сейчас?

— Один.

Юрась не удивился бы, окажись этот палец средним. Мизинец? Он не знал, чего ждать от мизинца. Выгонят из бункера? Не зачтут практику? Отчислят из института?!

— Я рад, что вы в порядке. Первый контакт не всегда проходит гладко. Вставайте, Юрий Викторович. Только без резких движений! Инструкцию к контрольному модулю помните?

— Д-да…

— Корректно выйдите из системы и отключите модуль. Сумели войти — сумейте и выйти.

Сбитый с толку Юрась судорожно вспоминал последовательность действий. Обесточить и снять шлем. Выйти из контрольного меню. Перейти в меню диагностики и фиксации. Проверить параметры. Сохранить. Выйти из меню. Выйти из системы. Проверить индикаторы контрольных приборов. Отключить питание.

— Для первого раза неплохо. Присаживайтесь.

Профессор указал на свободный стул. Сам Стрижко устроился в офисном кресле. Юрась настороженно присел на краешек жесткого сиденья.

— Вы, Юрий Викторович, сейчас один большой вопросительный знак. Формулируйте, я готов отвечать.

Даже так? В груди затеплилась робкая надежда.

— Ваш эксперимент провалился? Капитан Осадчук впал в кому? Все эти годы вы не можете его вывести?

Профессор едва заметно поморщился.

— Скверная логика, молодой человек. Это и есть метод: введение пациента в контролируемую медицинскую кому на неопределенно долгое время.

— Но вы можете вывести его из комы?

— Могу.

— В любой момент?!

— Да.

Стройная картина, которую выстроил Юрась, рассыпалась в прах.

— Почему же вы этого не делаете?!

— Думаете, я не хочу признавать неудачу? Опасаюсь за свою репутацию? По глазам вижу: думаете. И объясняю: никакой неудачи нет. Все идет так, как было задумано.

— Держать пациента в коме? Год за годом?!

— И это в том числе. Но это не цель, это средство. Как по-вашему, что происходит с Семнадцатым?

— С капитаном Осадчуком!

— Хорошо. Что, по-вашему, происходит с капитаном Осадчуком?

— Он… Он живет в мире своих галлюцинаций?

— Это не вполне галлюцинации, но не будем придираться к терминам. Да, живет. Чем он там занят?

— Ведет войну! Сдерживает нашествие. Танки, БТРы, солдаты противника — его воображение превратило их в монстров. Сам он — бывший алхимик… Это его внутренняя искаженная реальность.

— К вам возвращается здравый смысл. До войны Степан Осадчук был химиком-технологом. В армии попал в подразделение особого назначения, позже его возглавил. Они занимались диверсиями в тылу противника и на передовой.

— Так вот откуда взялась алхимия!

— В грубом приближении ассоциативные цепочки были такими. Продолжайте, Юрий Викторович.

— Капитан Осадчук стал инвалидом. Родных у него не осталось, верно?

— Это сейчас не важно. Я слушаю.

— И он добровольно согласился впасть в кому? Сражаться с воображаемыми чудовищами? Здесь он обуза, калека. Там же у него есть силы и цель. Он не хочет возвращаться! Поэтому вы и держите его в коме.

Три сухих хлопка в ладоши эхом отразились от стен.

— Браво, Юрий Викторович. Да, капитан Осадчук — доброволец. Да, он согласился оставаться там, сколько хватит сил. Судя по контрольным наблюдениям, его решение до сих пор неизменно. У вас сложилось такое же впечатление?

Юрась кивнул, с трудом проглотив комок в горле.

— Он не сдается. Он выполняет самое важное задание в своей жизни. Объективно важное — не только для него. Для наблюдателя это выглядит как псевдогаллюцинации, отягощенные конфабуляциями. Подобное наблюдается при парафреническом синдроме. Однако Степан Тарасович психически здоров. То, что вы видели, имеет по большей части физическую природу.

— Физическую?!

Профессор наклонился вперед:

— Юрий Викторович, что вам известно о Рубиконе?

Северо-западная окраина города пострадала не слишком сильно. Панельная девятиэтажка, построенная в конце восьмидесятых, уцелела. Даже стекла не вылетели. Семью Стрижко отправил в эвакуацию. С тех пор в двухкомнатной квартире поселилась гулкая пустота. Антон Сергеевич лишь ночевал здесь, и то не каждую ночь.

Обходы. Операции. Консилиумы. Лекции и практикумы в полуразрушенном институте. Все это слилось в нескончаемый поток. Изредка Стрижко выныривал на поверхность, с вялым удивлением отмечая: ага, март. Снег во дворе. А вот и апрель на подходе. Под ногами хлюпает. Надо ботинки сменить…

На летние туфли. Потому что июль.

С тем, где поселить нагрянувшего друга детства, проблем не возникло. Две комнаты — выбирай любую. Вечером засели на кухне. Всю неделю шли дожди, было зябко, сыро, а кухня — есть ли место теплее? Бутылка водки пришлась кстати. Сало, лук, жареная картошка, полбуханки черного хлеба.

Классика!

Гость сказал: есть разговор. Без бутылки лучше и не начинать. Стрижко сперва решил: шутит. Зря он так решил.

— Тоша, перемирие — не выход. Даже на сносных условиях. Два-три года, и они снова попрут. Сил поднакопят, и попрут. Нужно радикальное решение.

— Всех уничтожить?

— Во-первых, невыполнимо; во-вторых, неприемлемо.

— Ждать революции? Развала страны-агрессора?

— Сколько? Пятьдесят лет?!

— Ну почему сразу пятьдесят?

— Готовиться надо к худшему. И вообще, ждать у моря погоды — не наш метод.

— У тебя есть решение?

— Есть.

Это был уже не Саня Шпунтик, каким он запомнился в школе. Это был доктор физико-математических наук Александр Яковлевич Здановский. Трезвый и серьезный.

— За тем и приехал, — он наполнил стопки. — Мне нужна твоя помощь.

Идея разделенных суб-реальностей не нова. Фантасты затрепали ее до бахромы по краям. Здановскому запомнился некий Саркофаг на богом забытой планете. Область, окруженная непреодолимой стеной, которую даже исследовать не получалось: стены как бы не было. Но в то же время она была.

Кое-кто из физиков-теоретиков использовал подобную концепцию, но как гипотетическую. Перевести в теорию? Обосновать с помощью математического аппарата? Практическое воплощение?!

Бред безумца.

Невозможность Саркофага фантастического Здановский понял сразу. Разница потенциалов, энтропийные процессы, стремление системы к равновесному состоянию. Для поддержания подобного искусственного образования потребовалась бы энергия космических масштабов. Правда, в книге изначально существовали две реальности: «реал» и «галлюцинаторный комплекс», оказавшийся в итоге не менее реальным. Создавать дополнительную суб-реальность не требовалось. Достаточно было разделить уже имеющиеся.

Увы, Здановский был героем не этого романа.

Проложить шлюз? Канал заземления, способный мягко уравнять чудовищную разницу потенциалов суб-реальностей? Тогда, возможно, удалось бы создать динамическую равновесную систему. Энергии на ее поддержание требовалось бы неизмеримо меньше. Главное, поддерживать стабильный канал заземления. Реальность в нем оказалась бы текучей, «гибридной». Создался бы «градиент реальности», обеспечивающий плавный переход от области А к области Б.

Он приступил к расчетам. Работал на износ, забывая есть и спать; держался на кофе и энергетиках. Угодил в больницу с сердечным приступом. Трудился в больнице, пряча планшет от врачей. Закончил расчеты, перепроверил. Выписавшись, приступил к работе над установкой. Случилось чудо: в институте поддержали, выделили финансирование. Кажется, догадывались, что он многое скрывает, но вопросов не задавали.

Точность настроек. Синхронизация.

Первое испытание.

Семь с половиной секунд работы, и во всем институте вырубилось электричество. На семь с половиной секунд область пространства размером с монету, выделенная на рабочем столе Здановского, перестала существовать. Выпала из континуума, окружена туманным эллипсоидом рубежного не-пространства.

Шлюзовой канал заземления не образовался. Отсюда и скачок мощности.

Во второй раз туманный эллипсоид продержался двадцать три секунды. Автомат на электрическом счетчике выбило только в лаборатории. Третья попытка. Восемь минут одиннадцать секунд. Тестовые замеры. Непрохождение лазерного луча. Локальные аберрации акустических и радиоволн.

Канал заземления не желал открываться.

Здановский выпал в собственную суб-реальность. Бродил по квартире сомнамбулой, не слыша взрывов и воя сирен воздушной тревоги. Курил одну сигарету за другой. В кратком сне мозг продолжал лихорадочную работу. Формулы и выкладки — горящие письмена, огненные осы.

«Критическая масса».

Аналогия возникла из темных глубин подсознания, горячечных сновидений на грани бреда. Чтобы запустилась цепная реакция деления ядер урана, необходима критическая масса. Что, если в случае расщепления реальностей это тоже работает? Идея выглядела безумной. Но разве меньшим безумием было все, чему он посвятил себя?

«Зависимость результатов от наблюдателя».

Известная в научном мире, хоть и оспариваемая концепция. Превратить наблюдателя в активного участника эксперимента с целью направить процесс в нужную сторону. С какого момента начинается активное участие, если «пассивный» наблюдатель заранее знает, что его присутствие влияет на результат?

Философский вопрос.

Первая практическая задача: рассчитать и обеспечить «критическую массу» области реальности, изымаемой из привычного континуума. Вторая: разработать и воплотить методику управляющего воздействия наблюдателя на процесс.

Здановский как заново родился. Принял душ — горячей воды не было, но ледяные струи отлично бодрят. Позавтракал яичницей из трех яиц с помидорами. Выпил одну — одну! — чашку кофе. Выкурил сигарету, дав зарок: пять штук в день, не больше.

Всё, пора работать.

Город, где он жил, держался. Стоял насмерть всем своим железобетоном. А в городе держался доктор наук Здановский, упрямый как сто чертей Сашка Шпунтик. Город стоял, Здановский работал.

Первый запуск модифицированной установки. Неудача. Второй запуск. Третий. Десятый. Корректировки настроек. Смена режимов, способов воздействия. Когда открылся — распахнулся! — канал заземления, Здановский не поверил. Решил: галлюцинация. Он сошел с ума от непосильного напряжения, принял желаемое за действительное. Поверил, когда штатным образом отключил установку и дважды перепроверил зафиксированные аппаратурой параметры.

И понял: одному не справиться. Необходим помощник и дополнительное оборудование. Он уже знал, какое. И еще — наблюдатель.

Нет. Оператор.

— И он приехал к вам?

— И он приехал ко мне.

— Вы помогли ему с оборудованием? С оператором?

Профессор долго молчал.

— Я виделся со Здановским и раньше, — наконец произнес он, глядя в стену. На стене, как на экране, крутили какое-то кино, видимое только Стрижко. — В самом начале войны. Я был во Львове, провожал жену с дочерью в эвакуацию. Они поехали дальше, в Польшу, я остался. Задержался во Львове на три дня. Друзья пригласили меня в гости. Хозяин дома, кадровый военный, приехал на побывку. Отпуск закончился, он возвращался на фронт. За столом с нами был и Здановский.

Слабый взмах рукой:

— Хозяйка выпила лишнего. Плакала, смеялась, все сразу. Говорила, что понимает: это глупо, нелепо, но она так этого хочет…

— Чего?

— Стены вокруг Мордора. Такой, чтобы не перелететь, не подкопаться. Стена, говорила она, и ров с крокодилами. Да, глупо, по-детски, наивно… Да, невозможно. И снова: стена. Она просто помешалась на этой проклятой стене. Муж пытался ее успокоить, отвлечь, сменить тему. Потом отчаялся, просто молчал. А у Саньки… У Здановского блестели глаза. Они так блестели, что я решил: он пьяный. А он просто уже тогда строил Рубикон… Вы даже не представляете, Юрий Викторович, насколько он увлекался сам и умел увлекать других! Конечно, я помог ему — позже, летом. Если бы у него получилось… Впрочем, у него получилось.

Одним движением Стрижко поднялся, словно вырос из кресла. Навис над Юрасем:

— Мы работали днем и ночью. Чего мне стоило раздобыть «Vilion Medical» с нейрошлемом! Шла война, в бюджете черная дыра… А как мы подгоняли параметры интерфейсов под его «бритву»? Проще было бы вползти на Эверест! Поиск оператора — это уже в конце.

— Среди ваших пациентов?

— Да.

— Почему?!

— Они были военными. Они получили раны, травмы, контузии. Все хотели вернуться на службу, но мало кому это светило. Мы давали им шанс: снова встать на защиту страны. На другом фронте, может быть, более важном. Плюс морально-волевые качества, как ни казенно это звучит. Особенности организации психики… Я сохранил все выкладки и записи. Если захотите, ознакомитесь подробнее.

— Капитан Осадчук был семнадцатым. Он вам подошел и дал согласие.

— Да.

— Десять лет? Он держит десять лет этот канал заземления?!

Стрижко ответил не сразу. Глядел на Юрася, словно что-то прикидывал. Юрась поежился. По затылку пробежало стадо зябких мурашек.

— Ошибаетесь, молодой человек. Капитан Осадчук не держит канал. Он и есть заземление.

Чувство долга, сила воли и вера.

Три кита, на которых стоит Рубикон.

Юрась шел к клиническому корпусу: через скверик, по дорожке, усыпанной белым снегом отцветающего жасмина. Пару раз он не выдержал, оглянулся через плечо. Рубикон оставался на месте — мглистая стена от земли до неба. Мгла была неспокойна. В вертикальном море тумана гуляли штормы и водовороты. Рубикон вскипал гигантскими пузырями; они беззвучно лопались, исходили серой дымкой, втягивались обратно в бурлящую поверхность.

Новостные агентства, блогеры и соцсети с упорством, достойным лучшего применения, обсасывали Рубикон, как дочиста обглоданную кость. Предположения высказывались одно другого причудливей и ужасней. Кое-что по этому поводу могли сказать двое: профессор Стрижко и практикант Юрий Смоляченко. Третий, Александр Здановский, умер в прошлом году.

Сердце.

Четвертый. Капитан Осадчук. Этот бы промолчал. Этот был слишком занят для пустых разговоров.

Упрямство капитана превратило возможность в действительность. Рубикон встал по границам Мордора, расколов единую прежде реальность на две неравные части. Как удалось добиться такой географической точности, Юрась не понимал. Да и зачем? Он знал главное: телом капитан здесь, а душой… Ладно, душа — не научная категория. Ментально капитан был в канале.

Заземление.

В канале кипел вечный бой. Потоки его энергий поддерживали незыблемость Рубикона. Сейчас Рубикон готовился пасть.

Вторую неделю Стрижко отчаянно боролся за жизнь капитана. Приводил в бункер коллег, кардиолога и эндокринолога, чего раньше никогда не делал. Тщетно: Осадчук угасал. Капитан выработал свой ресурс.

Меню. Настройки.

Двадцать минут кропотливой возни.

Полчаса. Час.

Мгла. Гулкая, беспросветная.

Рубикон?

Боль. Тупая, давящая.

Рубикон?!

Мгла проникает внутрь, сгущается, распирает голову. Силится разорвать череп, слиться с мглой внешней. Прийти с ней в равновесие.

Равновесие?

Знакомое слово. Равновесная система? Нет, дальше не вспоминается.

Белое. Потолок. Паутинка трещин.

Хата? Твари идут на луг?!

Писк: тонкий, противный. Почему писк?

— Как вы себя чувствуете, Юрий Викторович?

Над ним склонился профессор Стрижко.

— П-п… плохо…

Губы не слушались. Язык одеревенел. Рот — безводная пустыня.

— Вы живы, это главное. Что же до самочувствия… Да, плохо. Со временем будет лучше. Врать не стану: совсем хорошо уже не будет. Коллегам врать грешно. И все-таки повторю: вы живы. Вы дома. Это большое счастье.

— Р-ру…

— Рубикон стоит. Капитан держится, Юрий Викторович. Я бы сказал, вашими молитвами, но я атеист. Скажу иначе: вашими усилиями.

— З-замещение…

— Состоялось. Вы полагали, что заместите Осадчука собой? Он пробудится, а вы останетесь поддерживать Рубикон? Режим пробуждения работает иначе. И режим замещения — тоже. Капитан по-прежнему там, на своем фронте. Вы по-прежнему здесь. Скажите, только честно: вы действительно полагали, что справитесь, заменив Осадчука полностью? С вашей биографией, с вашим жизненным опытом? В вашем возрасте?

— Я…

— Не отвечайте, вам вредно волноваться. Думаете, я вас упрекаю? Я вами горжусь. Вы сделали больше, чем хотели, больше, чем могли. Вы сделали выбор. Теперь не важно, справились бы вы или нет. Почему? Потому что вы справились. Вы даже не представляете, какая это могучая сила — выбор! Капитан однажды выбрал: раз и навсегда. Выбрали и вы. Ваш выбор — вот оно, замещение. Приток новых сил, свежее пополнение. Я бы сказал, что вы поделились со Степаном Тарасовичем жизненной силой, но это антинаучно. «Идущий за мною сильнее меня; он будет крестить вас духом святым и огнём…»

— Что?

— Не обращайте внимания. Я уже сказал вам, что я атеист.

— Почему…

— Почему вы?

— Почему только я?

— И вовсе не только вы. Вы седьмой. Седьмой за десять лет. Эх, мальчики…

Голос Стрижко предательски дрогнул. В нем пробилось старческое дребезжание:

— Какая разница, способен Юрий Смоляченко заменить Степана Осадчука или нет? Разве речь идет о замене? Вы что, детали? — сносившуюся выбросили, новую вставили! Важно другое: вы согласились это сделать. Думаете, вы здесь, в клинике? Вы там, перед Мглистой Стеной. Если бы вы знали, как я вам завидую… Кстати, к вам рвется некая Марианна Горобец. Сегодня я ее не пущу, и завтра тоже. А дня через три посмотрим. Надеюсь, вам приятно это слышать.

В дверях профессор задержался.

— Я рассказывал вам про Львов, — глухо произнес он. — Про хозяйку дома, которая мечтала о стене. Катерина Осадчук, моя двоюродная сестра. Это Степана мы со Здановским провожали на фронт. Кто же мог знать, что так обернется…

Я больше не могу.

Я подвожу их к выбору, одного за другим. Я знаю, как это сделать, как поставить перед дверью. Но выбирают они сами, тут я бессилен. Я бессилен, а они выбирают. Иначе Осадчук давно лег бы в Рубежный луг безгласным, бесполезным прахом.

И Рубикон пал бы.

Я веду их, они идут за мной, потом за Осадчуком. Он идет за нами всеми: день за днем, год за годом. Иногда я путаюсь, не понимаю — кто же за кем идет? Какая, в сущности, разница…

Мальчики. Мои храбрые мальчики.

Я больше не могу. Я буду это делать столько раз, сколько понадобится.

— Мобила есть, дед?

В воздухе висит классическое: «А если найду?»

— А як же? Звісно, є.

— Давай сюда.

Седой морщинистый дед смотрит на Прапора снизу вверх. Поднимается из-за стола, оправляет полотняную рубаху, топает в угол. У дверей оживает Пигмей: ведет стволом винтовки, отслеживая действия хозяина. Дровосек, который до того разглядывал безделушки на полке, тоже оборачивается, сдвигает поудобнее автомат. Мало ли что дед сейчас достанет? С этими хохлами расслабляться нельзя.

Андрей не двигается. Он не знает, что делать.

Дед подходит к древнему серванту. Не делая резких движений, извлекает телефон. Возвращается, отдает Прапору антикварную кнопочную «Nokia».

— Тільки він зараз не працює.

— Дед, ты по-русски говорить умеешь?

— Умею.

— Вот и говори по-русски! Нечего мне мовой уши полоскать.

— Как скажешь, командир.

— Повтори, что перед этим сказал.

— Не работает, говорю.

Прапор вертит в руках антиквариат, отдает Андрею.

— Ботан, глянь.

Заряда в телефоне больше половины. Сети нет.

— Не ловит, как и наши.

— Тут вообще, по ходу, сеть есть?

Дед пожимает плечами.

— Как часто пропадает? На сколько?

— По-разному, командир. Когда на полдня, когда на сутки. По утрам обычно есть…

— По утрам, значит… — Прапор мысленно что-то прикидывает. — Когда сети нет, радио тоже не ловит?

— Сломалось радио, командир. Зимой.

— Телевизор есть?

— Нету. Не люблю я его.

— Дремучий ты, по ходу, дед! Звать как?

— Григорий Никитич.

— Ты, Никитич, сооруди нам пожрать. И, как говорит мой тесть, «по-богатому»! Понял меня?

— Чего ж не понять? Пусть хлопцы твои подсобят, быстрее управимся.

— Не хлопцы, а бойцы. Дровосек, Араб, займитесь.

— Насчет пожрать я завсегда! — Дровосек прячет в карман приглянувшуюся безделушку. — Давай, дед, командуй.

Прапор идет к дверям:

— Пигмей, Ботан, за мной.

— Ясно. Ботан. Так и будем звать, — резюмировал Прапор, выслушав доклад Андрея, прикомандированного к группе.

Позывной у Андрея Знаменского был другой: Гаджет. Но Андрей глянул в льдистые глаза Прапора и раздумал возражать. Ботан, так Ботан, от нас не убудет. Рядом с разведчиками, не раз ходившими через линию фронта, такому, как он, не до обид.

На задание группа вышла на следующий день. Андрей очень старался не отстать. Все замирали, припав к земле, и он тоже. Все подтягивались к командиру, увидев жест «ко мне», и он спешил поближе. Впрочем, на этот раз места ему не хватило, а заглядывать через плечо, торча бугром на ровном месте, он не решился. Без него разберутся. Его дело — связь и наведение.

Для того и взяли.

Впереди от тракта уходила едва заметная тропка. Командир развернул карту. Сеть не ловилась уже часа три. Вокруг ни души, на многие километры. Солнце катилось к закату. Шелестели под порывами ветра степные травы, потели пряными ароматами эфирных масел. Стрекотали кузнечики, с точностью метронома отмеряла время неведомая пичуга: цвинь!.. цвинь!..

Прапор указал в сторону тропы: двигаемся по ней.

Еще две сотни метров вдоль тракта. Остановка. К дороге выдвинулся снайпер Пигмей: винтовка едва ли не длиннее его самого. Пять минут ожидания. Отмашка: все чисто. Тракт пересекли бегом.

Слева потянулась сплошная стена высоченных подсолнухов. Справа — заросли бурьяна. Местами проступали проволочные заграждения: ржавые, с широкими прорехами. Андрею казалось, что подсолнухи провожают их недобрыми взглядами. Тысячи черных глаз в обрамлении золотистых ресниц…

Чепуха. Поле как поле.

Следовало идти ночью, но в темноте недолго нарваться на мины. Их в прифронтовой полосе что грибов после дождя. Прапор выбрал другой риск: двигаться днем — и не прогадал. Фронт остался позади. В оперативном тылу противника можно было бы вернуться к ночному перемещению, но это означало потерять день. Пошли в обход. За день по тракту проехали две небольшие колонны, пара грузовиков и один БТР. Группа пережидала, слившись с рельефом — и шла дальше. По прикидкам Андрея, до целевого района оставалось недалеко.

Прапор вскинул кулак.

— Ботан, твой пост здесь. Смотри в оба и не отсвечивай.

— Есть.

Густая синева неба готова смениться лиловыми сумерками. Земля расчерчена фиолетовыми тенями — штрих-кодами заката. Зябко.

— Пигмей, осмотрись, пока не стемнело. Возле хаты все проверь: погреба, сараи.

Прапор садится на крыльце, разворачивает карту.

Андрей стоит за деревянным столбом, подпирающим крышу. Озирается: нет, никакого движения. Бурьян, дальше уходит к горизонту подсолнечное поле. Скрип сверчков нарушает тишину.

— За периметром следи.

— Виноват…

Андрей сует озябшую руку в карман. Что это? Дедова мобила. Мародерством Андрей брезгует. Когда сослуживцы хвастают тем, что «отвернули у хохлов», молчит. Иначе и по морде огрести недолго. И вот — мобила. Кому она нужна, древняя «Nokia»?

Вернуть деду? Нельзя. Оставить хозяину дома средство связи? Сейчас сети нет, а вдруг появится? Сдаст дед их укропам при первой же возможности.

— Командир…

— Да.

— Дед этот… Он нас не сдаст?

— Не сдаст.

— Я про потом? Когда мы уйдем?

— Не сдаст.

Прапор ласково усмехается. Так ласково, что Андрей бледнеет.

— Еще вопросы есть?

— Нет.

— Ну и молодец. Продолжай наблюдение.

— Что за хрень?!

На расстеленной карте лежал компас. Стрелка вертелась как бешеная.

— Ботан! Знаешь, что это за хрень?

— Похоже на магнитную аномалию.

— Вроде Курской?

Географию в школе Прапор не прогуливал. Он вообще был умнее, чем казался.

— Ага.

— У хохлов тоже такие есть?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Еще варианты?

— Большой электромагнит. Очень мощный.

— Радиус действия?

— От мощности зависит. Сто метров? Триста?

— Где такие ставят?

— В ускорителях частиц.

— Итить их мамку! По ходу, не врали про ядерные лаборатории. Пигмей, осмотрись.

Пигмей исчез в бурьяне. Бойцы рассредоточились, заняли позиции по периметру. Андрея командир удержал знаком: «Сиди тут!»

Он сидел. Молчал. Вспоминал в тысячный раз: выйти в указанный район, передать координаты… Портативные рации, смартфоны с заранее вставленными украинскими симками, спутниковый телефон у командира. Сейчас все выключено. Но когда дойдет до дела, что-то должно сработать. Плюс специфические гаджеты для наведения в рюкзаке у ефрейтора Знаменского.

Для того и взяли.

Аномалия грозила сорвать планы. Если Андрей не справится, не наладит связь… Запасной вариант: самостоятельное уничтожение целей. Уйти при таком раскладе вряд ли удастся. Укропы не идиоты, быстро разберутся, что к чему. На диверсантов устроят настоящую охоту. Значит, связь должна работать, хоть тресни.

Вам ясно, ефрейтор Знаменский?

Пигмей вернулся через четверть часа.

— Чисто.

— Уверен?

Пигмей кивнул.

— Заграждения? База? Склады? Промзона?

— Дом есть. Метров триста.

— Что за дом?

— Обычный. Хата, как в деревне. Только одна.

— Хутор?

Пигмей пожал плечами. При его росте это выглядело комично.

— Проверяем.

За эти триста метров Андрей вспотел сильнее, чем за весь день.

— Ботан! Глаза сломаешь. У тебя ночной прицел на автомате стоит?

— Так точно!

— Вот им, по ходу, и пользуйся.

— Есть!

— Скоро смена — зайдешь, пожрешь по-человечески.

Дверь скрипит, закрывается. Андрей остается один. Несмотря на приказ, смотреть в оба не получается: в ночной прицел можно глядеть только одним глазом. В прицеле все видится смазанным, в серо-зеленых тонах — как в «тряпочной» копии дешевого фильма ужасов. Мерещится опасное шевеление на краю поля обзора, но когда Андрей наводит прицел на это место, там ничего не обнаруживается.

Страх, думает он. Воображение разыгралось.

Ага, соглашается воображение. Вот, смотри: Прапор достает нож; вот дед лежит в луже крови; вот жирная муха деловито ползет по щеке мертвеца; и опять, по кругу — Прапор, нож, мертвец, муха…

«Ты шел на войну. На войне убивают.»

Да. И все же…

«Привыкай. Думал чистеньким остаться?»

Думал. Надеялся. «На нуле» он был всего три раза, в периоды затишья. Связь налаживал. Их гоняли по штабам, КП, опорным пунктам. После учебки Андрею даже стрелять ни разу не довелось.

Гаджет, смеется воображение. Ботан. Тебя это устраивало, да?

Из дома летят голоса:

— …а ну, дед! Сам сперва попробуй!

— Думаешь, отравить вас хочу?

— Что я думаю, не твое дело. Жри давай!

— Пацаны рассказывали, бабка наших пирожками угостила. Шесть двухсотых, остальных еле откачали…

— Никитич, как живот? Все, хорош! Можно есть.

— Это борщ? Ваш хохляцкий борщ?

— Араб, сало передай.

— Щас бы самогонки…

— Дед, у тебя самогон есть?

— Отставить самогон! Я тебе по ходу бодун устрою! Охренели — бухать на задании?!

— Нету самогонки, хлопцы. Не держу. Наливка есть.

— Командир! Наливки-то можно?

— По стаканчику, а?

— Ладно, уболтали. Тащи, Никитич. Штык, иди с ним. Проконтролируй.

— …дед, хлебни сперва ты. Штык, а ты что приволок?

— Мёд. Я мёд люблю.

— Дед, тормози! Сейчас все выхлебаешь. Сюда давай. А сам медом закуси.

— Смотри, жопа слипнется!

— Так, что тут у нас… Вишнёвка. Слабенькая. По стаканчику — можно. По стаканчику, поняли?

— Дед, где у тебя стаканы?

— В буфете.

— Ягуар, тащи стаканы. Самые большие бери!

— Араб, разливай…

— …и мед передай. Хорош! Подсолнечный, верно, Никитич?

— Он самый. Вон, поле рядом…

— Штык, ты чего, в меде разбираешься?

— У моего брательника пасека под Ростовом.

— Дровосек, допил уже? Дуй в караул, Ботана смени. Пусть пацан по ходу тоже пожрет…

Хата была самой обычной.

Черепичная крыша, беленый фасад. Сизый дымок из трубы. Кругом — трава, выгоревшая на солнце. В траве проглядывали мелкие бело-желтые цветы. И одинокий подсолнух, здоровенный как колесо. Небось, с поля семечко занесло.

Мирный деревенский уют. Никакой войны.

«Спецоперации», мысленно поправил себя Андрей. Не положено войну войной называть — значит, не положено.

Неподалеку курчавился сочной зеленью огород. Что там росло, Андрей не знал. Ага, тыквы лежат. Ну, тыкву ни с чем не спутаешь.

Штык с крыльца махнул рукой: заходим, можно.

Они миновали полутемные сени. Араб толкнул вторую дверь, и Андрей на миг зажмурился. Под потолком горницы сияла одинокая, нереально яркая лампочка. Вместо абажура — начищенная до блеска жестяная миска. Она отлично выполняла роль отражателя. Треть горницы занимал стол, накрытый белой скатертью с вышитыми по краю петухами и цветами.

Над столом, упершись руками в столешницу, навис Прапор.

— Мобила есть, дед?

Подъем в пять утра, объявил Прапор. Араб — в караул, смена два часа. Следующий — Пигмей, за ним Штык, за ним Ботан. Короткая смена, час всего, отметил Андрей.

Повезло.

Старика заперли в чулане. Прапор сам задвинул массивный засов, проверил, надежно ли заперто. Пристроил к засову «сигналку»: жестянку с чайными ложками внутри. Если дед каким-то чудом выберется, трезвону будет — мертвый подскочит.

«Живой дед, — думает Андрей, расстилая спальник. На кровати и диване места ему не хватило. — Живой пока…»

Как будто это что-то значит.

В животе урчит. От выпитой наливки по телу расползается приятное тепло. Во рту остался вкус подсолнечного меда. Тело — куль отсыревшей ваты. Глаза слипаются, но перевозбужденный мозг не желает успокаиваться. Мерещится всякая дрянь: мухи, великое множество мух. Черные, как семечки подсолнухов, они жужжат, роятся; туча мух сгущается, закрывает солнце, уплотняется, превращаясь в скопление шевелящихся черных дыр…

Первым пропадает время; нет, чувство времени. Все эти сейчас, раньше, позже — они растекаются грязной лужей, утрачивают всякий смысл. Следом пропадает осознание себя как личности. Нет, не так — оно растягивается, накрывает, обволакивает весь дом, втягивая и присваивая каждое живое дыхание.

Андрей, Прапор, Араб, Пигмей, Дровосек…

Один подсолнух. Три. Пять.

Поле.

…золотистые лучи пробились меж черных дыр, обняли их теплыми руками. Сумерки рассеивались, редели. Подсолнухи! Тяжелые диски, битком набитые угольками-семечками, в обрамлении празднично-желтых лепестков.

Он шел через подсолнечное поле. Солнце выглянуло из-за горизонта, от цветов протянулись длинные тени. Меж стеблями стелились волглые пряди тумана; влажная земля проминалась под ногами.

Движение. Нет, никого.

Почудилось.

Снова движение: справа, слева. Шорох за спиной. Андрей завертелся на месте, тыча во все стороны стволом автомата. Никого, ничего. Соберись, тряпка! Надо догонять своих.

Шаг, другой. Он понял, что не знает, куда идти.

Ближайший подсолнух повернулся в его сторону. Уставился на пришельца безглазым лицом. Диск вспучился, на нем проступили нос, губы, скулы… На Андрея смотрел суровый обугленный лик Григория Никитича. Андрей икнул, попятился — и уперся спиной в частокол жестких стеблей. Сердце грозило выскочить из груди, но в ватной тишине, забившей уши, он не слышал ни его стука, ни собственного хриплого дыхания. Над ним склонялись бесчисленные лица старика: ближе, ближе…

Андрей закричал.

…Штык споткнулся. Под ногами лежал его тезка: насквозь ржавый штык. Немецкий, времен Отечественной. Восемьдесят лет назад тут тоже шли бои.

Он ускорил шаг и споткнулся во второй раз. Каска. Штык в сердцах пнул каску ногой. Под каской обнаружился череп: грязный, пористый. Нижняя челюсть отпала в беззвучном хохоте.

Штык попятился и едва не упал. Из-под земли торчал развороченный «розочкой» минометный ствол. Резанула боль в левой икре. Штык выматерился сквозь зубы. Из разорванной штанины текла алая струйка, ползла вниз по голенищу берца.

Как бы заражение не подхватить!

Он стащил берец, закатал штанину. Промыл рану водой из фляги, залил антисептиком, залепил бактерицидным пластырем. Уловив краем глаза движение, развернулся, вскидывая автомат. Нет, не развернулся. Что-то не пускало. Серые пальцы вцепились в ноги. Земля вспучивалась, выпуская наружу костяные ростки.

Руки мертвецов.

Штык заорал, саданул прикладом, с хрустом ломая кости. Подсолнухи раздались, и Штык увидел их. Лохмотья серой формы, оскал желтых зубов. Солдаты расступились, пропуская вперед офицера в мятой фуражке с эсэсовской кокардой. На правом рукаве кителя сохранился серебряный шеврон в виде буквы «V».

Офицер поднял руку, указал на Штыка. На его левое плечо.

Как загипнотизированный, Штык перевел взгляд на свое плечо. Там красовался шеврон с надписью «Zа победу!»: большая «Z», остальное мелким шрифтом.

Эсэсовец кивнул.

— Du bist unser, — проскрипел он.

Штык не знал немецкого, но внезапно понял.

«Ты наш».

— Я не ваш! Фашисты! Мой дед таких, как вы!..

— Du bist unser…

Мертвецы двинулись к нему. Штык заорал, вскинул автомат и вдавил спуск до упора. Пули рвали лохмотья, крошили кости, пробивали черепа. Магазин кончился. На Штыка навалились.

— Nachschub…

— Nachschub!

— Пополнение!..

Ноздри забил смрад тления, смешанный с запахом сырой земли. Сделалось темно. Шуршали, похрустывали, терлись друг о друга кости.

— Willkommen in der Hölle!

Штык закричал.

…сжечь это поле к едрене фене!

Он блуждал в подсолнухах третий час. Заблудился, как первоклашка. Стыдоба! Никаких ориентиров, блядь. Сориентироваться по солнцу? Огненный шар полз в зенит по выгоревшему небосклону. Ягуар обливался пóтом. Настоящий солнцепек. Да, «Солнцепек»! Огнеметная реактивная система залпового огня. Вжарить бы из нее по этой клумбе!

Жара становилась нестерпимой. Солнце слепило глаза даже сквозь темные очки. Сознание мутилось. Поле? Раскаленная сковородка. Ягуар остановился, помотал головой.

Проморгался.

Подсолнухи ослепительно сияли. Семечки превратились в бесчисленные зеркальные фасетки, фокусируя на Ягуаре ярость светила, пылающего в вышине. Он захрипел — пересохшее горло не смогло родить крик. Выхватил десантный нож, принялся остервенело рубить подсолнухи. Расчистить поляну, переждать до вечера…

Вспыхнула одежда. Ягуар стал обхлопывать себя ладонями, гася пламя. Ощутил под пальцами раскаленный металл. Автомат! БК! Надо от него избавиться…

Взрыв гранаты превратил Ягуара в куски мяса.

…Пигмей спиной ощутил чужое присутствие. Ага, шаги. Человек десять. Он поравнялся с командиром, прошептал на ухо Прапору короткий доклад.

— …идите, я отвлеку.

Прапор кивнул.

Когда, судя по звукам, до противника осталось метров тридцать, он рванул вправо. Топот? Это хорошо. Укропы последовали за ним.

Он цеплял по пути подсолнухи, шуршал сухими листьями. Пятьдесят метров, сто, сто пятьдесят… Пигмей резко свернул и перешел на бесшумный шаг. Подсолнухи сделались выше: до верхушек не дотянуться.

Он прислушался. Нет, не отстают.

Подсолнухи выросли еще больше. Ворсистые стебли походили на стволы деревьев. Настоящий лес! На головокружительной высоте качались тяжелые диски величиной с колесо БелАЗа.

Из-за дерева сунулось чудище: глянцевая круглая голова, жуткого вида жвалы. Пигмей истратил десяток пуль, чтобы его завалить: чудище никак не хотело дохнуть. Да это же муравей! Рыжий муравей.

Почему он такой огромный?!

От шагов преследователей дрожала земля. Над Пигмеем, заслонив небо, нависла гигантская ребристая подошва. Он метнулся в сторону. Подошва опустилась.

Крик утонул в треске костей.

…он сунул руку в карман.

Извлек пригоршню семечек: крупных, матово-черных, бархатистых на ощупь. Черные зубы. В детстве он смотрел мультик — зубами дракона засеяли поле, а взошли они войском.

Араб был из Рязани. Позывной получил за то, что воевал в Сирии.

Бабы в Хохляндии советовали таким, как Араб, класть в карманы семечки. Чтобы, значит, проросли, когда вас в землю зароют. Ага, держи карман шире! Он вытряхнул семечки и выяснил, что второй карман тоже полон. Что за херня?! Араб принялся опустошать карман за карманом. Семечки сыпались бесконечным потоком.

Куча поднялась до щиколоток.

Тяжелая сыпучая масса скопилась под одеждой и броником. Затрещали липучки формы. Рухнул шуршащий водопад, гора семечек поднялась выше колен. Какого он тут стоит?! Бежать, бежать… Он не мог сдвинуться с места. Давя приступ паники, Араб принялся лихорадочно разгребать кучу. Семечки сыпались, но Араб работал как бешеный, и куча понемногу уменьшалась.

Еще немного…

Небо потемнело. Над Арабом склонились десятки, сотни подсолнухов. Из них медленно, а затем все быстрее — дождь, ливень, водопад! — потекли аспидные потоки. Гора поднялась Арабу до плеч.

Выше. Еще выше.

Он закричал.

Семечки набились в рот. Крик захлебнулся. Шевелящаяся куча накрыла Араба с головой, превратившись в чудовищный муравейник. Некоторое время она шевелилась, потом успокоилась.

…заросли шевелились: справа, слева, по ходу.

Дровосек припал на колено, опустошая магазин. Падали стебли, летели брызги крови. Людей он не видел. Не слышал криков раненых, ответных выстрелов. Только скошенные подсолнухи и кровь. Много крови: струйка, ручеек, лужа.

Словно он тут целый взвод положил.

Подсолнухи затрещали, раскачиваясь. Сквозь зеленую стену смутно проступил силуэт бронемашины. Дровосек рванул с плеча гранатомет. Граната ушла в полет, и лишь тогда Дровосек сообразил, что ошибся.

Рык мотора. Его не было. А значит, не было и БТРа.

Рвануло знатно. Близко, слишком близко. Взрывной волной Дровосека опрокинуло на спину. В лицо плеснуло горячим, липким. Боли он не ощущал, только в башке гудело. Горячего и липкого делалось больше, больше. Под спиной хлюпнуло.

Из чащи, развороченной взрывом, выплеснулась кровавая волна. Захлестнула с головой, поволокла прочь, не давая вынырнуть, вдохнуть…

Вкус смерти был знакомым. Кровь с подсолнечным маслом.

…Очереди ударили справа, слева.

Как подкошенный, упал Араб. Рухнул Штык — ком дымящихся лохмотьев. Дровосек заорал, от бедра высаживая магазин в заросли. Пули разворотили ему спину. Дровосека швырнуло наземь, он конвульсивно дернулся и затих. Пигмей полз, вжавшись в землю. Пучок бледных трасс разорвал его в клочья.

Ягуар? Ботан? Они куда-то подевались.

Ноги уже несли Прапора прочь. Тишина. Он остался один. Крадучись, Прапор двинулся дальше. И замер, вскинув автомат.

К нему развернулся спелый подсолнух. Диск в обрамлении желтых лепестков уставился на Прапора множеством черных зрачков, десятками дульных срезов.

Залп ударил в лицо.

Андрей кричит.

Обугленные лица склоняются над ним.

— Знаменський? — хрипят старики. — За яким бісом ти сюди приперся, Ондрійко Знаменський? Що у тебе в голові, лушпиння?

Подсолнухи глядят на Андрея с неприятным хищным интересом. Так смотрят на муху, увязшую в навозе: выберется? Нет?

Андрей кричит без голоса…

— Как вы сумели выбраться?!

Андрей готов был поклясться, что видит, как звуковые волны его шепота колеблют предутренний туман, достигая ушей старика.

— Це моя домовина, — пожал плечами Григорий Никитич.

— Что?

— Это мой дом, — пояснил старик.

— А вернулись зачем?

— Разговор есть.

— Со мной?

— С тобой.

— Они вас убьют! Мы вас убьем…

Само вырвалось. «Они» превратились в «мы», грех стал общим, зримым, осязаемым, и будто камень с души свалился. Стыд? Раскаяние? Ничего такого Андрей не испытывал.

— Я знаю, — хрипло ответил Григорий Никитич.

Старик выглядел раздраженным. Хмурился, кусал губы; хрустел пальцами. Так ведут себя люди, которые вынуждены сделать что-то, чего они делать не хотят. Должны, обязаны, не могут поступить иначе, но не хотят, и все тут.

— Зачем вернулись? — тупо повторил Андрей.

— Тебя предупредить. Ты меня, я тебя.

— О чем?

Старик шагнул ближе:

— Они через поле пойдут. Уже скоро.

«Они». Не «вы». Словно и не было отчаянного: «Мы вас убьем…» Андрей молча кивнул. Мы здесь не первые, пришло ему в голову. Что стало с теми, предыдущими?

— Не ходи с ними. Сгинешь.

— Как это? У нас задание, я на службе…

Он сопротивлялся по инерции. Свой выбор Андрей уже сделал, предупредив деда. Да, старик сейчас уйдет, растворится в тумане, а ефрейтор Знаменский будет молчать. Никто не узнает о его предательстве, кроме него самого.

— Жить хочешь, парень?

— Хочу.

— Тогда уходи. Немедленно.

— Куда?

Старик рукой указал направление.

— На поле не заходи, понял?

— Почему?

— Ты ел мёд. Вы все ели. Держись от поля подальше.

Мёд. Подсолнечный.

Андрей сделал шаг в туман.

— Зачем вы мне помогаете? Я оккупант. Враг. Такой же, как все мы.

— Должен, — зло откликнулся старик. Похоже, он еле сдерживался, чтобы не ударить собеседника. — Должен я, Знаменский. Судьбу не обманешь. Иди, быстро!

— Спасибо!

Шагов через десять Андрея как ударило: Знаменский? Откуда старик знает его фамилию?! Он не выдержал, обернулся — и не увидел ни дома, ни старика.

Должно быть, туман помешал.

— Сука, Ботан пропал!

Все вылетают на двор. Сканируют местность в прицелы: никого, ничего.

— Если б его сняли, нас бы уже валили.

— Сдрыснул, падла!

— Все в дом. Три минуты на сборы. Пигмей — в охранение.

— Что там дед?

Дровосек забрасывает за спину упакованный рюкзак, вешает на плечо гранатомет.

— Засов на месте…

Жалобно скрипит дверь чулана.

— Блядь! Тоже слинял.

— Как?!

— Может, Ботан выпустил?

— Надо было деда сразу кончать…

— Надо было. Все, уходим.

Вручая Пигмею его рюкзак, Дровосек оглядывается на хату. Хорошо бы спалить ее к чертям собачьим, но это значит подать сигнал всем укропам в окрýге: «Мы здесь!» Повезло деду: и сам живой, и хата уцелеет. Ботан, сука, гнилье… Поймать бы да шлепнуть! — только где его ловить? Уходить надо, прав командир.

Он догоняет Прапора.

— Через поле пойдем?

Прапор кивает.

Дровосека пробирает озноб. Сон, долбаный кошмар: стрельба по зарослям, горячая волна, мерзкий вкус крови, смешанной с подсолнечным маслом…

— Командир, давай в обход.

— Кошмары снились?

Откуда Прапор знает?

— Всем, по ходу, снились. Дед нам наркоту какую-то подсыпал.

— Он же с нами ел-пил!

— Привычный. Ему такая доза что слону дробина. Или вообще в кайф. Отравить побоялся, закошмарить решил. Все, идем через поле. Самый короткий путь, я по карте проверил.

Обычно Прапор скуп на слова. Его несет, понимает Дровосек. Сам себя убеждает. Из тумана проступает стена подсолнухов. Поле зовет, тянет. Противиться этому зову, подкрепленному приказом командира, нет никакой возможности. Шагов через двадцать Дровосек оборачивается — и не видит ничего, кроме высоченных стеблей, увенчанных дисками, похожими на нимбы.

— Сначала женщины! Мужчины, отойдите!

Народу на перроне собралась тьма-тьмущая. Толстые, неповоротливые в пуховиках и шубах, люди пришли в движение. Замотанные шарфами, в вязаных шапках, надвинутых на брови, они пятились, менялись местами, толкались, рискуя упасть на рельсы. Тащили, поднимали, переставляли чемоданы, сумки, баулы. Плакали дети, какой-то младенец орал благим матом. Захлебывался, хрипел, начинал снова. Скулили собаки, жались к хозяевам. В переносках ворочались, шипели, зыркали янтарным глазом коты.

Исход. Вавилонское столпотворение.

Далекие звуки взрывов наслаивались на людской гомон.

— Салтовка, — сказали рядом со мной, прислушиваясь. — Северная.

— Холодная гора. В районе Гиевки.

— Была б Холодная, было бы громче. Это ж близко…

Спора не получилось: спорщиков растащило в разные стороны.

— Женщины! — надрывался полицейский, загораживая вход в вагон. — Пропустите женщин! Мужчина, ну куда вы лезете?

Мужчина никуда не лез. Он просто не мог отойти в сторону, прижатый толпой. Огрызаясь, оправдываясь, матюкаясь — все вперемешку! — он пытался сдать назад. Топтался по ногам, наступал на сумки. Каким-то чудом я сумел посторониться, дал ему шанс пройти.

— Спасибо, — прохрипел он. — Вот же, а?

— Вот же, — согласился я.

Ему было крепко за шестьдесят. Мне было слегка за шестьдесят. Всем нам, мужчинам, уезжавшим в эвакуацию, было за шестьдесят — тех, кто младше, не пускали в здание вокзала.

Зачем, спросил я себя. Зачем ты едешь, дурила? Куда? Обстрелы?! Да, в доме деревянные перекрытия. Да, он пляшет при каждом близком прилете. Но окна еще целы — если рамы не закрывать на запор, а просто задвигать и подпирать чем-нибудь, книгами или баклажками с водой, взрывная волна щадит стекла. Она распахивает окно, сбрасывая все добро на пол с веселым грохотом.

Ну, не очень веселым.

В магазине очереди за продуктами на полтора-два часа. Во всем районе работает одна аптека, там тоже очереди. Говорят, есть вторая; не проверял. И все-таки — зачем ты уезжаешь? Ты, фаталист, вполне равнодушный к своей потасканной шкуре? Подъезд опустел, остался старик-профессор девяносто семи лет в квартире напротив, его героическая сиделка, и Валик-таксист на четвертом этаже. Ну и жил бы, пока живется, в компании Валика и профессора. Тем паче ты избегаешь любых компаний, ты всю жизнь провел в вынужденном одиночестве…

Куда? Зачем?

Формально я знал, куда и зачем. В Дрогобыч, к дочери и внуку. Кто-то из многочисленных Наташкиных друзей в первые дни войны уехал в Германию, оставив пустой дом. Дочка перебралась туда неделю назад. Почему нет? Живи не хочу, главное, плати коммуналку. И все эти семь дней она звонила мне без перерыва. Писала эсэмэски, тиранила мессенджеры; требовала, чтобы я немедленно выехал к ним.

Мама умерла, говорила она. Еще не хватало потерять отца.

Мы не были близки. Если честно, мы вполне могли считаться незнакомцами, чужими людьми. Я женился сразу после института — наивный дурак, тогда я полагал, что моя болезнь вовсе и не болезнь, а так, нелепая случайность, что я справлюсь, преодолею, научусь жить с людьми, жить как люди, как все. Наташка родилась вскоре после свадьбы. Ей не исполнилось и года, когда жена ушла от меня, схватив ребенка в охапку. Вернее, это я ушел от них, оставив квартиру; ушел, ясно понимая, что я неизлечим и другого выхода нет.

Поступи я иначе, и жена однажды ночью задушила бы меня подушкой.

Виделись мы редко. На свадьбу к Наташке я не пошел, сказавшись больным. Когда родился Денис, я ранним утром, чтобы народу было поменьше, явился в роддом. Встал под окном, покричал, вызвал Наташку. Поздравил, посмотрел на конверт в ее руках.

Ушел.

Когда болезнь унесла мать Наташки, я не выдержал, пришел на похороны. Зря, конечно. Там меня накрыло, и все кончилось хуже, чем я рассчитывал. Кое-кто с тех пор не просто перестал со мной разговаривать, а проклинал меня по любому поводу, большей частью в интернете.

Так мы и жили. Я вроде как был, и в то же время меня вроде как и не было. Не знаю, какими мотивами Наташка объясняла себе внезапную потребность в отце-фантоме. Стресс войны? Одиночество после развода? Потребность в мужчине рядом? Свое согласие на отъезд я аргументировал страхом, что город оккупируют. Так себе объяснение, не хуже, не лучше других.

— Пропустите! Пропустите нас!

По перрону шел ледокол. Дородная, полная энергии старуха, вовсе огромная в пуховике не по размеру, взламывала толпу. В правой руке она тащила чудовищных размеров чемодан, потертый на сгибах, левой волокла за собой парнишку лет шестнадцати. Тощенький, вялый в движениях — шклюцеватый, говорила моя бывшая — парнишка высоко задирал подбородок, натыкался на людей, багаж, собак, что-то бормотал и улыбался такой же вялой, как он сам, виноватой улыбкой. Глаза парня закатились, между веками блестели грязноватые белки́.

Слепой, понял я. Или слабовидящий, из интерната.

— Пропустите нас!

— Сначала женщины! — заикнулся было полицейский. — Молодой человек, станьте в сторону…

И смолк.

Старуха с внуком полезли в вагон.

Мерный скрип снега под ботинками.

На улицах — ни души. В окнах — ни огонька. Угрюмый рассвет ползет за мной по пятам. Растекается мутным приливом, сочится вместе со снежной крупой с затянутых тучами небес.

Люблю одиночество. Толпа — мой кошмар. Даже компаний на вечеринках избегаю. Мизантропия? Нет, необходимость, жизненные обстоятельства. Сегодня выбрался наконец из метро, переполненного людьми, ищущими убежища под землей — и был счастлив, как дитя. Четверо суток! Не думал, что меня хватит на столько. Только вчера, уже под вечер…

Не надо вспоминать. Всякий раз это заканчивается одинаково.

Спасибо Стасу. В метро я бы больше не выдержал. И в приюте для беженцев. Комната в конце коридора? Своя, отдельная? Не проходная? Да, спасибо. Спасибо огромное, выезжаю! Доберусь — позвоню.

Легко сказать — доберусь. Поезд? Автобус? В мирное время — часов шестнадцать. А сейчас, когда война? Сутки? Больше? И все это время вокруг будут люди. Ладно, выдержу. Главное, не опоздать на автобус. Автобус лучше поезда. Это удача, что получилось забронировать место.

Стоп.

Ноги, куда вы меня занесли?

Ну да, домой, куда же еще. Вот эта улица, вот этот дом… Нет больше моего дома. Руины припорошило снегом. Когда прилетело, я в сортире сидел. Смешно: именно сортир и уцелел. Еще коридор с «тревожным рюкзаком», что стоял у дверей. Деньги, документы. Смена белья. Брюки, носки, рубашка. Фонарик, складной нож. Телефон, зарядка. Консервы. Три шоколадки. Ручка, блокнот. Целая пещера с сокровищами.

Остатки прошлой жизни.

Соседям сверху повезло меньше. Ни прошлой жизни не осталось, ни нынешней. Никакой.

Помню, уходя, оглушенный, потерянный, я зачем-то запер дверь. Вот он, ключ, в кармане. Зачем запер? Развороченное нутро жилища — нараспашку. Заходи кто хочет, бери что хочешь… Что там брать-то?

Зайти? Отыскать что-нибудь?

Нет. Мне еще через полгорода топать. Скрип-скрип… Бум-м-м! Ракета. Далеко, не опасно. Бум-м-м! Еще одна…

— Выньте руки из карманов. Медленно.

Блокпост: бетонные блоки, мешки с песком, противотанковые ежи. Хмурые лица военных. Вынимаю руки из карманов. Медленно, как велели. Демонстрирую.

— Куда направляетесь?

— На вокзал.

— Проходите. Не задерживайтесь.

И уже в спину, вдогонку:

— Счастливого пути!

Оборачиваюсь.

— Спасибо! И вам удачи!

Ноет спина. Последние дни было не до прогулок. Теряю форму, да. Сколько ее, той формы, в мои шестьдесят три? Последние дни — неприятно звучит. Хуже некуда.

У вокзала колышется, утробно гудя, человеческое море. В него вливаются тонкие ручейки. Прибой захлестывает ступени, подземные переходы, с ропотом откатывается назад. Похоже, перроны давно переполнены.

Слава богу, мне не сюда. Только представлю себя в этой каше — делается дурно. Налево, в обход, мимо непривычно пустого «МакДональдса». Чисто вымытые стекла провожают меня внимательными отражениями. Заснеженные ёлки, автобусная площадка. Рейсовые уходят с центрального автовокзала, там столпотворение. А сюда должны подогнать отдельные, эвакуационные, от волонтерского центра.

Здесь тоже люди. Стоят группками: семьи, супружеские пары, компании друзей. Не смотреть в глаза. Скользить взглядом. Не подходить слишком близко. Это я умею. Привык.

Пристраиваюсь с краю. Стаскиваю рюкзак.

— Вы по записи?

Крашеная блондинка лет пятидесяти. Лиловый пуховик, вязаная шапка. Слишком яркий макияж — безуспешная попытка скрыть морщины, тени под глазами, растрескавшиеся от холода губы. Она устала. Без сна всю неделю: договаривалась, выбивала, согласовывала, обзванивала, разруливала проблемы…

Лицо женщины идет рябью, превращается в пруд под дождем. Дождь стихает, пруд разглаживается. В водном зеркале проступает…

Не смотри! Отвернись! Пусть думает, что хочет.

— Да, по записи.

— Фамилия?.. Вы в списке. Второй автобус, место пять.

— Анна Николаевна! Подойдите, пожалуйста…

Ф-фух, отпустило. Вовремя ее позвали.

Снежная крупа сечет лицо. Поднимаю воротник, глубже натягиваю шапку. Надо беречь уши — это у меня слабое место. В такую погоду не летают самолеты. Это хорошо — по крайней мере, бомбить не будут. Увы, от ракет тучи не спасают. Вдалеке гулко бахает. Еще раз, ближе. Прилет за прилетом. Нет, это уже отлеты. Это наши.

Народ и ухом не ведет: привыкли.

Переминаюсь с ноги на ногу. Ботинки промокли. В автобусе разуюсь, сменю носки. Надо раздобыть сухой бумаги: газету или салфетки. Напихаю в ботинки — так есть шанс их высушить.

Автобусы.

Начинается давка. Железной рукой и голосом, заржавевшим от простуды, Анна Николаевна наводит порядок. Чемоданы в багажный отсек, сумки с собой. Заходим по списку! Вы в списке есть? Нет? Отойдите, не мешайте. Следующий!

Пятое место. Второй ряд, у окна слева. Стаскиваю ботинки, нахожу в рюкзаке сухие носки. Рядом устраивается мой ровесник — стильно потертая кожанка, кепка, очки в тонкой оправе. Вызывающе торчит клинышек седой бороды. Завести знакомство он, к счастью, не пытается.

Отодвигаюсь как можно дальше. Отворачиваюсь к окну.

— Никого не забыли? Никто не стоит, все сидят? Всё, поехали!

Ехал я, как король.

Это сказал попутчик, который пытался разместиться рядом, а то и вовсе согнать меня с верхней полки. Я объяснял ему, что свободного места нет, что я и сам едва умещаюсь здесь, на узкой полоске, в компании с уймой чужого багажа. Я инвалид, возражал попутчик, мне надо! На инвалида он похож не был, скорее на алкоголика.

В итоге его прогнали женщины с нижних полок. Когда, отчаявшись в моем милосердии, он принялся сгонять вниз молодую маму с мальчишкой лет пяти, что устроились напротив меня, женский коллектив не выдержал.

На нижних полках сидели по четыре человека. В нашем купе левая полка несла троих — толстуха в пушистом свитере категорически отказалась пускать четвертую пассажирку. Жестоко, но разумно — четвертая не поместилась бы.

Все, кому в купе не хватило мест, ехали в коридоре, сидя на полу. Подстилали верхнюю одежду, брали детей на колени. Прижимали к себе собак, удивительно молчаливых в сложившейся ситуации. Некоторые перебирались в тамбур, несмотря на царивший там холод. Пару раз я пытался уступить кому-нибудь свое место, и всякий раз получал благодарность и вежливый отказ. Кто-то не хотел бросать внизу четвероногого любимца, а большинство просто были не в силах вскарабкаться наверх.

Ну да, я король. Я еще могу.

А алкаш перебьется.

— Италия, — мечтательно произнесла толстуха. — Поеду в Италию. Найду себе итальянца…

Должно быть, она шутила. По ней трудно было понять, шутит она или говорит всерьез. Про итальянца она вспоминала шестой раз.

Остальные женщины молчали. Одна заикнулась о том, что сейчас надо привыкать к спартанскому образу жизни, и в этом даже есть некоторые преимущества, но ее не поддержали, и спартанка замолчала. Еще одна дама помоложе не вылезала из смартфона. Пробился звук — песня, что ли? Писклявый срывающийся голосок взял три-четыре ноты, и звук исчез.

— Сольфеджио, — стесняясь, пояснила дама. — Я преподаю сольфеджио. Веду урок онлайн.

— Надо зарядиться, — вздохнула толстуха.

Встав, она долго искала взглядом розетку, еще дольше пыталась вставить в розетку вилку зарядного устройства. Розетка размещалась высоко, руки у толстухи поднимались на уровень плеч, а дальше никак.

— Дайте сюда, — предложил я. — Мне проще.

— Спасибо…

И тут я совершил ошибку. Расслабился, недоглядел.

Наши руки соприкоснулись.

Так случалось не всегда, иначе я давно бы сошел с ума. Но сейчас меня накрыло. Кровь ударила в виски́, я сразу вспотел. Чуть не сверзился вниз, удержался; едва не выронил чужую зарядку вместе с подключенным айфоном; нет, удержал. Поезд начал сбавлять ход, вдалеке громыхнуло слабое эхо взрывов, но мне было не до войны.

Мне было холодно. Очень холодно.

Люди, люди. Полный салон.

Ворочаются, бормочут. Шелестят пакетами с едой. Дышат в затылок. Норовят вторгнуться, накрыть проливным дождем, косыми струями поступков и событий: настоящих, прошлых, будущих. Наполнить до краев, сомкнуться над головой, утянуть на глубину. Темной водой проникнуть в рот, нос, уши — и тогда остается лишь кричать что есть сил, до тошноты, до рвоты. Выкричать, выплеснуть из себя случившееся и неслучившееся…

Смотрю в окно. Если смотреть только в окно и никуда больше, можно на время забыть о людях.

Терпи, казак, атаманом будешь. Четверо суток в метро, превращенном в убежище — вот где был ад. Я примерный грешник: терпел, мучился. Под конец сорвался: стыдная, безобразная сцена. И так всю жизнь. С пяти лет, насколько я помню. С годами научился жить один. Минимум общения. Никаких рукопожатий — перчатки наше всё. Извините, у меня экзема. Брезгливость на лицах? Это хорошо, быстрее отстанут.

Семья? Какая тут семья…

Его Величество Интернет. Спаситель и благодетель. Где ж ты раньше был, дорогой мой? Вопрос, конечно, риторический.

Работа на удалёнке. Доставка продуктов на дом.

Война.

Она там, за окном. Проплывает остовами сгоревших автомобилей, оборванными проводами. Развалины домов скалятся проемами выбитых окон. Война бросается под колеса воронками от снарядов, автобус виляет, подпрыгивает на ухабах. Хорошо бы музыку в уши, чтобы с гарантией отгородиться от соседей. Увы, надо беречь заряд — нельзя остаться без связи.

Как люди обходились без нее в ту, давнюю войну? А как я сам обходился всего четверть века назад?

— Где моя сумка?! Лиза, куда ты дела мою сумку?

— Успокойся, Натали. Твоя сумка в багажнике.

— В каком багажнике? Она мне нужна!

— В багажнике автобуса.

— Какого автобуса?

— В котором мы едем, Натали.

— А куда мы едем?

— В эвакуацию.

— Зачем?

— Потому что война.

— Я не хочу в эвакуацию! Я хочу домой! Дайте мне выйти!

Цепкие пальцы вцепляются мне в волосы. Не больно, но меня насквозь пробивает током.

— Встаньте! Дайте мне выйти!

Престарелая дама полна бодрости и решимости. С энергией у нее все в порядке, жаль, с головой проблемы. Пытаюсь отстраниться, разорвать контакт, увернуться от дождя чужой жизни.

— Мы в автобусе, — говорю я. — Мы едем. Тут нет прохода.

— Есть!

— Если я встану, вы все равно не сможете выйти.

— Смогу! Вы встанете, и я смогу!

— Натали, сядь, пожалуйста. На ходу выходить нельзя.

— Пусть остановят автобус! Я выйду!

Натали разжимает хватку и переключается на Лизу — усталую женщину чуть младше ее самой:

— Ты мое место заняла! Встань немедленно!

Капризный седой ребенок. Поздно. Водоворот засасывает, тянет на глубину. Калейдоскоп образов: лица, дома, машины. Невнятный гомон, яростный вопль клаксона…

В четверть третьего я вышел в тамбур покурить.

Легко сказать — вышел. На деле это оказалось тринадцатым подвигом Геракла. Сперва я долго спускался вниз, как престарелый акробат из-под купола цирка, стараясь не разбудить никого из спящих зрителей. Не знаю, право, спали женщины сидя, или просто коротали ночь в дремотном отупении, но они молчали, никак не реагируя на мои смертельные номера, а я долго искал, куда поставить ногу. Откидную ступеньку не нащупал, в итоге воспользовался столиком. Затем я на цыпочках брел по коридору, стараясь не наступить на чью-нибудь руку, ногу, лапу и хвост. Боялся, что собаки поднимут лай, но ничего, обошлось. Посетил туалет, удивительно чистый в сложившихся обстоятельствах.

И лишь после всех этих мытарств — тамбур.

Там курил он, Слепой. Тот парнишка, которого громадная бабка тащила в вагон, выдавая за незрячего. За дверным окном мелькали редкие фонари, тени делали Слепого старше, потрепанней. Он зыркнул на меня и отвернулся, не проявив интереса.

Грохот колес здесь звучал резко, остро. Пол под ногами ходил ходуном. Я задумался, не пройти ли дальше, в пространство между вагонами — и решил никуда не ходить. Запреты на курение сейчас казались чем-то несущественным, эхом прошлой, рухнувшей с откоса жизни, а компания Слепого меня не смущала.

Холодно. Вернуться за курткой? Нет, второй поход — это слишком.

Выудив из кармана мятую пачку «Кента», я сунул в рот сигарету и чиркнул зажигалкой. Слепой бросил свой окурок под ноги, мало заботясь о мнении проводника на сей счет, вздохнул и тоже достал вторую — или какую там по счету? — сигарету.

— Огоньком угостите?

Я протянул ему зажигалку, чиркнул колесиком. Слепой наклонился вперед — и сделал самое глупое, самое опасное, что только можно было от него ожидать. Вместо того, чтобы просто сунуть кончик сигареты в огонь и затянуться, он накрыл мою руку своими ладонями, забрал, словно в ковшик, и крепко сжал.

Не знаю, может, моя рука тряслась. Или Слепой хотел проявить теплые чувства к случайному попутчику. Или ему было страшно, всю дорогу страшно до одури, и он прятался в этом прикосновении, как в шатком домике.

Ничего я не знаю, кроме того, что меня накрыло с головой.

Спать в автобусе на стоянке, забытой среди полей — то еще удовольствие. Проваливаешься в тревожную дремоту; выныриваешь, судорожно глотаешь ртом спертый воздух, как рыба, выброшенная на берег; уплываешь, опять вскидываешься…

Спина ноет, шея затекла. Ноги — пара дубовых колод.

Завтрак: у кого что есть. Плюс то, чем нас по пути одарили добрые самаритяне, друзья водителя из придорожного села.

Трогаемся.

Сюда война не добралась: ни воронок, ни развалин. Автобус ползет в веренице машин, растянувшейся на десятки километров. Все стремятся на запад, подальше от «Смерчей», «Ураганов» и «Градов» — таков прогноз погоды на ближайшее время. Навстречу проносятся крытые военные грузовики и тягачи, что тянут платформы с тушами танков и БМП под брезентом.

Блокпосты на дорогах. В магазинах на заправках — шаром покати. Все смели те, кто проехал до нас. В лучшем случае удается выпить чашку кофе, купить бутылку воды. Бензин есть не везде. Нам везет: дважды заправились.

Поля — мертвецы в грязно-белых саванах. Голые рощи с мольбой тянут вслед изломанные пальцы ветвей: «Возьмите с собой!» Ползет следом, не отстает бесконечный февраль, хотя по календарю уже март.

Календарь сломался, не работает.

Очередная заправка. Наружу выбираются все: перекурить, попытать счастья в кафе, посетить сортир. Выбираюсь последним, по привычке прихватив с собой рюкзак. Никто его не украдет, но там всё, что у меня есть.

Поскальзываюсь на ступеньке. Грязная щебенка стремительно бросается навстречу, я уже предчувствую неизбежный удар. Меня подхватывают крепкие руки. Держат, не дают упасть. Ставят на ноги.

— Вы в порядке? Осторожней надо.

Водитель. Его лицо слишком близко. Отвернуться я не успеваю.

Тело пронзает электрический разряд. Лицо водителя перечеркивают косые штрихи дождя. Рябит поверхность пруда. Надвигается, как щебень обочины. Темный водоворот подхватывает, тащит на дно. Что это? Дорожная разметка. Серая лента асфальта. Впереди тормозит, мигает габаритниками тяжелая фура. Мы снова в автобусе? Едем дальше? Притормаживаю и я. Встречка чистая. Кручу руль, обхожу фуру. Я никогда не водил машину! Не сидел за баранкой!

Это не я. Это он.

Указатель: «Житомир 50». Черный джип, сверкая хромированным тюнингом, рывком выпрыгивает из-за фуры. Разминуться — никаких шансов. Но я все равно что есть силы жму на тормоз, выворачиваю руль…

Удар.

Темнота.

Свет.

— Дорога на Житомир. Асфальт, разметка, две полосы… Пятьдесят километров до города. Полтора месяца! Запомните: через полтора месяца! Авария! Фура…

Так всегда: мне кажется, что я кричу. А это просто шепот.

— Вы будете обгонять. Джип навстречу. Не едьте туда. Не надо! Житомир, полтора месяца. Пятьдесят километров. Фура, джип, смерть…

Его лицо. Оно такое… Как у всех, кому я предрекал. Кажется, он хочет меня ударить. Не ударил, сдержался. Хороший человек. Мало кто может удержаться. Плюнул мне под ноги и пошел прочь, доставая из пачки новую сигарету. Одну сломал. Другую достал, прикурил на ходу.

Догнать, извиниться? Попытаться объяснить?

Бесполезно. Будет только хуже. Во второй раз он ударит.

Резь в низу живота. Обычное дело: сначала вырываются слова, за ними — содержимое мочевого пузыря.

Добежать до туалета я успел.

А когда вышел — автобуса у заправки уже не было.

По прибытии нас не сразу выпустили в город.

Шел ракетный обстрел железнодорожных узлов, расположенных неподалеку от вокзала. Всех — прибывших, уезжающих, ожидающих — согнали в тоннель подземного перехода. Люди толпились, нервничали, наступали друг другу на ноги. Одни хотели поскорей уехать дальше, другие — выйти в город, несмотря на обстрел.

Длинноволосый музыкант с гитарой в чехле не мог устоять на месте. Бродил туда-сюда, вписывался в редкие паузы между ожидающими, цеплял всех своим инструментом, извинялся. Мужичок делового вида, мелкий и шустрый, прорвался на лестницу, затем на платформу. Местная волонтерка, старшая в группе, пыталась его вернуть. Платформа крытая, кричала она, при попадании могут брызнуть стекла, и тогда все, конец. Мужичок отмахивался, кричал в ответ, что в тоннеле нет связи, а у него важный разговор, что после харьковских обстрелов ему этот ваш фейерверк — плюнуть и растереть.

— Вы гость города, — пришел на помощь волонтерке ее коллега. — Вы должны слушаться, когда вам говорят. Нам что, вызвать полицию?

— Я у себя, в Украине, — мужичок внезапно озверел.

Отнял телефон от уха, повернулся лицом к лестнице, ведущей обратно в тоннель:

— Я здесь в любом городе хозяин. Я везде местный, я свой, ясно? У меня машина с лекарствами под Кременчугом встала, долбись оно конем! Пока я не сдвину ее, заразу, с места…

Волонтеры угомонились.

Я ждал молча, встав лицом к стене. Через плечо поглядывал по сторонам, не желая напороться на Слепого с его бабушкой. Только рецидива мне не хватало! Тут в толпе и не разойдешься по-хорошему, не сбежишь… Меня ломало, но не слишком. Легко отделался. От инцидента со Слепым, плюс толстуха с больными почками, можно было ждать худших последствий.

Ага, отбой тревоги.

Выпускают.

Снаружи, на привокзальной площади, царил хорошо организованный хаос. Сравнение, конечно, не из лучших, но другого на ум не пришло. Девушки с табличками в руках предлагали посадку в автобусы на Польшу, Чехию, Германию. Везли и в Закарпатье. Многие автобусы были бесплатными, но не все. У палаток с чаем и горячим питанием стояли очереди. Кого-то не брали в автобус с собакой. Семья рыдала, собака выла.

Нет, взяли. Повезло. В смысле, повезли.

— Это там, — автобусная зазывала, приметив мой интерес к собаке, махнула рукой куда-то в сторону, — прямо и сразу налево. Там их целая улица.

— Кого? — не понял я.

— Собак. Не всем так везет, как этой. Если нельзя дальше с животными, люди ведут собак туда. Привязывают к деревьям, к столбам. Там и коты есть.

— Привязывают? — я побледнел. — Они же пропадут!

— С чего бы? — в свою очередь изумилась зазывала. — Их к вечеру разбирают. Местные разбирают по домам. Я себе британца взяла, вислоухого. Я думала, вы собачку хотите…

— Я не местный. Я только что приехал.

— А я смотрю, у вас вещей с собой нет. Один рюкзачок. У нас все с такими рюкзачками по городу… Автобус до Кракова хотите? Есть места.

— Мне в Дрогобыч.

— Семнадцать сорок уже ушел. Следующий в двадцать сорок пять. От церкви святой Анны…

— Спасибо.

Я свернул к будке с кофе. Удивительно, но там никого не было, кроме продавщицы и одного-единственного клиента. Он уже забирал свой стаканчик.

— Эспрессо, пожалуйста. Без сахара.

Я протянул мятую двадцатку. Рука случайно коснулась плеча человека, который собирался отойти в сторону, к скамейкам.

Меня высадили у вокзала, как я и просил.

Прощаюсь, не глядя в лица. Желаю счастливого пути. Да, и пусть все будут живы. Сверяюсь с картой в телефоне. Так, минуем вокзал, сворачиваем на улочку по правую руку. Два квартала, перекресток, еще раз направо…

На вокзале, конечно, толпа. Ничего, проскользну по краю.

Смеркается. Занавес туч разошелся, в лиловом небе загораются первые софиты звезд. Шатры, палатки. Пляшут языки оранжевого пламени. Мясо на решетке благоухает на всю площадь. Рядом — самодельный плакат: «Бесплатная еда для беженцев». Молчаливая усталая очередь. Никто не толкается, не лезет вперед. Волонтеры выкладывают еду на пластиковые тарелки, добавляют подогретый хлеб; разливают чай.

От голода желудок сводит спазмом.

Иду дальше.

Медицинская палатка. Справочный пункт. Шатер с надписью «Отдых для мам с детьми». Людей меньше, чем я ожидал. Все тихие, молчаливые, пришибленные общей бедой. Из будки тянет ароматом свежего кофе. Мужчина с картонным стаканчиком отошел в сторону, больше у окошка никого нет.

Не выдерживаю.

— Большой американо с сахаром, пожалуйста.

Сую деньги в окошко. Отдергиваю руку, стараясь не коснуться чужих пальцев. Жду, беру стаканчик: приятно теплый, шершавый на ощупь. Первый глоток. Божественно! Здесь всегда был чудесный кофе, даже война не смогла этого изменить.

Новый страждущий подходит к будке. Тянет руку с деньгами, касается моего плеча. Не знаю, что испытывает человек, в которого попала молния. Наверное, это похоже на то, что испытываю я.

Оборачиваюсь, понимая, что уже ничего не изменить.

Лицо незнакомца перечеркивают косые штрихи дождя. Навстречу им падают другие, чужие штрихи — крест-накрест, густой сеткой. Наши взгляды тоже скрещиваются, как два копья. Сквозь сетку я чудом ухитряюсь различить страшное: губы незнакомца начинают шевелиться.

Я никогда не встречал подобных себе. Оказывается, такие, как мы, узнают друг друга с первого взгляда. Сейчас он скажет…

Не хочу! Не хочу ничего слышать!

Не хочу ничего знать…

— Молчи!

Моя слюна брызжет ему в лицо. На моих щеках — брызги чужой слюны.

Он тоже кричит.

— Ты!..

— …ты!

Роняю кофе. Хватаю его за грудки. Он хватает меня.

Лязгают зубы.

— Молчи!

Нож! У меня в кармане нож…

Еще секунда, и мы бы схватились с ним, вторым, в откровенном, первобытном, убийственном безумии. Я бы кинулся на него, не позволяя второму открыть рот, произнести хотя бы слово; он бы кинулся на меня, рыча одичалым псом, мы бы упали, я бил бы его головой об асфальт, хрипя и брызжа слюной; а может, это он бил бы меня головой об асфальт, какая, в сущности, разница…

Не знаю, откуда она взялась.

Сухая птичья лапка повисла у меня на рукаве. Вцепилась коготками: не оторвать. Другой рукой она держала за рукав второго.

Старуха. За восемьдесят, точнее не скажу.

Позже я не вспомню ее лица. Ни лица, ни одежды, ничего. Тогда мне казалось, что я запомнил все до мельчайшей черточки. Ан нет, не вспомню. Я уже говорил, что себе подобных мы различаем сразу? Ну вот, это было главным. Главным и невозможным: трое на одном вокзале?

Вот это — да. Остальное — чепуха.

— Не надо, — сказала старуха.

Поздно. Я дал ей заговорить. Мы дали ей заговорить.

— Не надо, мальчики. Все будет хорошо.

Кровь ударила в голову. Земля качнулась под ногами.

— Все будет хорошо, я знаю, — ее голос потрескивал от возраста, как дрова в печи. Шипел виниловой пластинкой, запиленной до полной ветхости. — Я точно знаю. И не спорьте со мной! Все будет хорошо, просто не сразу.

Она уходила, не оборачиваясь, не ожидая нашего ответа, согласия или протеста. Терялась, растворялась в толпе: сахар в бурлящем кипятке. А я глядел ей вслед, глядел, уже не видя старухи, и ждал, что она вернется, скажет еще что-нибудь, а может, отведет меня куда-то.

Куда?

Я пошел следом. Знал, что не догоню, не найду ее меж людей, и все равно пошел. Кофе? Бог с ним, с кофе. Я ускорял шаг, бежал мимо палаток, где поили чаем и раздавали горячий суп, мимо беженцев и волонтеров, местных и приезжих, огибал сумки, баулы, чемоданы, бездумно шарил глазами по черным витринам павильонов, где в мирное время меняли валюту, торговали пирожками, сигаретами, аксессуарами для мобильных телефонов; спотыкаясь, пересек трамвайные пути…

Мальчишка. Совсем мелкий, года три, наверное.

Он рыдал громко, самозабвенно. Утирал слезы кулаком, замолкал на краткий миг, набирал полную грудь воздуха — и снова заводил свой горький, отчаянный плач. Я присел рядом, зная, что этого нельзя делать. Иди прочь, кричал весь мой опыт. Не останавливайся!

— Потерялся? — спросил я.

Он сделал то, чего я боялся больше всего. Схватил меня за руку, изо всех своих невеликих сил сжал указательный палец незнакомого дядьки. Он тонул, а палец был единственным, что могло удержать его на поверхности темной беспощадной воды.

Зарыдал еще громче.

Меня накрыло. Накрыло так, как никогда в жизни.

— Все будет хорошо, — произнес я, не веря самому себе. — Маму потерял? Мама уже знает, уже ищет тебя. Вот, нашла, надо только чуть-чуть подождать. Совсем немножко, понял. Мама здесь, вот она…

Она вывернулась из-за киоска: встрепанная, красная, хватая воздух ртом.

— Антошка! Я кому велела стоять на месте!

Подхватила на руки, прижала: не оторвать.

— Ой, спасибо вам! Я на секунду отвернулась, а он… У нас вещи, рук не хватает: сумки нести, его держать! Только отвернешься, а он раз, и сбежал…

— Давайте помогу, — предложил я. — Где ваши вещи?

— Вон там, за киоском. Ой, спасибо вам…

— Куда нести?

— К церкви. Ой, я забыла… К святой Анне. А я вас точно не обременю? Такое время, страшно подумать…

— Нам по дороге. Несите Антошку, а я возьму вещи.

— Ой, у нас чемодан тяжелый…

— Ничего, он на колесиках. А сумка совсем легкая.

Забрасывая сумку на плечо, я увидел второго. Он стоял у входа в вокзал, на ступеньках, и что-то взахлеб твердил девушке с каменным лицом. Такие лица сейчас были у многих. Он говорил, говорил, не в силах остановиться, а девушка слушала, не перебивая.

Когда камень ее лица треснул, рождая улыбку, я подхватил чемодан — и, грохоча по плитке мостовой, потащил багаж за матерью и сыном.

Этим путем Сашка ходил редко.

Обычно он топал по проспекту, затем на перекрестке перебегал на другую сторону, самую малость не дойдя до углового гастронома со стеклянными витринами, вымытыми до блеска. Гастроном представлялся Сашке океанским лайнером. Он знал, что на корабле должны быть иллюминаторы, а не витрины, но ничего не мог с собой поделать.

Лайнер, и все тут!

Проспект пересекала улица Данилевского, который архитектор. По ней Сашка шел до упора — и сворачивал во двор, разделенный надвое мусоркой. К ней лепились гаражи и сараи. В дальнем конце двора стоял профессорский дом с аркой. Там на седьмом этаже жил Тимка, Сашкин одноклассник.

Квартира у Тимкиных родителей тоже была профессорская — с высоченными потолками, старинной резной мебелью и тяжелыми шторами на окнах. Из-за штор внутри даже в солнечный летний полдень стоял таинственный полумрак. Входя и вдыхая смесь ароматов кофе, пряностей и трубочного табака, Сашка испытывал легкое благоговение. Он тщательно вытирал ноги о пупырчатый резиновый коврик в прихожей — и все равно снимал обувь.

Зато перед Тимкой Сашка благоговения не испытывал. Тимка был выпендрёжник, но лишнего не зазнавался, и вообще, нормальный парень. Родители Тимки периодически ездили в загранку, причем не в Болгарию или Польшу — во Францию, Англию, в экзотические Вьетнам и Таиланд. Они привозили Тимке не только фирменные джинсы, кроссовки и шикарную японскую куртку — предметы зависти половины класса. Азиатские хлопушки-петарды замечательно бахали, пугая прохожих, а кучей жвачек Тимка щедро делился с друзьями-приятелями.

Недавно привезли игру «Монополия».

Вот это вещь! Рубились вчетвером целый вечер — оторваться не могли. Тимка, понятное дело, выиграл, но это не важно. Сашка уже понял, в чем фишка. Сегодня мы еще посмотрим, кто станет главным монополистом и всех разорит!

Нетерпение гнало Сашку вперед, заставляя ускорять шаг. Сегодня к Тимке напросился Славик. Пятый. А играть могут только четверо. Если опоздать, пролетишь, как фанера над Парижем. Довольствоваться ролью зрителя? Ну уж нет!

Перебежав проспект перед самым носом возмущенно бибикнувших «Жигулей», Сашка решил срезать путь через дворы. Так выходило быстрее, хоть и рискованней. Почему рискованней? Из-за местных пацанов. Это ж не Сашкин район! На улице, где полно народу, никто не докопается. А во дворах — запросто. Были случаи. Если со здешними приятелями ходить — нормально. А если самому…

Пару раз удалось отмазаться, назвав знакомых с района. А потом — не удалось. Сашка две недели щеголял роскошным фингалом.

Повторения не хотелось.

Двор за молочным магазином он миновал без приключений. Накатила и осталась за спиной волна аромата буйно цветущей сирени, частично обломанной влюбленными кавалерами; упал на голову дождь солнечных зайчиков, просеянный сквозь резные листья рябин. В арке терлись два мутных типчика, но на Сашку они внимания не обратили. Перемахнув узкую улочку, Сашка оказался в следующем дворе. Сейчас — мимо гаражей, мимо еще одних зарослей сирени, мимо рассохшегося дощатого стола, который по очереди оккупировали доминошники и картежники. Нырнуть в проходной подъезд…

Разгоряченный быстрой ходьбой, он с размаху ухнул в сырую сумрачную прохладу. Четыре ступеньки вниз, лестничная площадка полуподвального этажа, замызганные двери квартир. Скользкий каменный пол вытерт до блеска сотнями подошв. Четыре ступеньки вверх, скрипучая дверь…

Его накрыло.

Ударило, оглушило всем сразу: грохотом, ворвавшимся в уши, упругой волной огненного жара вперемешку с февральским холодом (почему февральским?!), ослепительной вспышкой, резким запахом гари…

Сашка отшатнулся. Вцепился в ручку двери, ошалело заморгал.

Что это?! Где это он?!

Он увидел незнакомый дом. Этажей двенадцать, честное слово. Облицованный гладкой розовато-желтой плиткой, с непривычно широкими окнами и вычурными балкончиками, дом состоял из корпусов-башен, собранных воедино — пучок праздничных свечей, каждая с отдельной крышей-колпачком цвета майской листвы.

Нет в городе таких домов!

Сашке очень захотелось жить в таком доме — и сразу же расхотелось. Потому что вокруг творилась настоящая жуть. Дело было не в снежной поземке, которую ледяной, до костей пронизывающий ветер с заунывным свистом гнал по улице. Рядом чадили закопченные развалины: скалились пустыми оконными проемами, топорщились сломанными обгорелыми балками на месте рухнувшей крыши. В вечернем небе полыхали багровые зарницы; где-то раскатисто ахало, заставляя содрогаться все Сашкино нутро. В уши ввинтился надсадный вой — и Сашка увидел, как с неба падает объятый пламенем самолет, оставляя за собой шлейф жирного черного дыма.

Самолет падал прямо на Сашку.

В ужасе он отшатнулся, захлопнув дверь, словно жалкий кусок дерева мог защитить его от горящей машины. Попятился, оступился и грохнулся на задницу, больно ушибив копчик. Боль привела Сашку в чувство. Подъезд, прохлада каменного мешка…

Тишина.

Никакого воя, взрывов, свиста поземки.

Война! — запоздало дошло до Сашки. Там идет война. Там — это где? Он не имел ни малейшего понятия. Но точно не у нас. Не у нас!

Вообще-то Сашка любил фильмы про войну. «Они сражались за Родину», «В бой идут одни старики», «А зори здесь тихие…», «Горячий снег». И книги любил. Мечтал: вот бы оказаться там, с автоматом в руках! Уж он бы не сдрейфил…

Сейчас Сашка хотел одного: оказаться как можно дальше от этого кошмара. Ждал, вжимая голову в плечи, что самолет рухнет на дом, погребет его, Сашку, под обломками стен и перекрытий, раздавит в лепешку…

Наверху лязгнул замок. Хлопнула дверь, по лестнице затопали тяжелые шаги. Стыдоба будет, если его застукают сидящим на полу с отбитой задницей и вытаращенными глазами по восемнадцать копеек. Сашка поднялся на ноги и пошел, побежал обратно — во двор, к маю, солнцу, свету.

После сдвоенных пар по «вышке», как студенты звали высшую математику, голова шла крýгом. Тупицей или бездарем Саня не был, математику любил, испытывая почти физическое удовольствие, когда удавалось красиво решить заковыристую задачу. Но две пары подряд — это уже перебор.

Одногруппники дружной компанией повалили в общагу. Звали с собой — в общаге дожидались надцать литров пива и связка таранок. Заманчиво, но пива сегодня не хотелось. Хотелось другого.

Чего? Он и сам не знал.

На него наткнулась тетка с тяжеленными сумками, больно ушибла Сане ногу. Выругалась: «Встал на дороге, ракло патлатое! Людям пройти не дает!» Тетка была права: место для задумчивости Саня выбрал не самое удачное. На автомате он перешел дорогу — и уперся взглядом в афишу кинотеатра. Ничего интересного. В последнее время, как грибы после дождя, расплодились видеосалоны с самым разнообразным репертуаром. Зубодробительный боевик — вот, что ему сейчас нужно.

В ближайшем салоне был эротический день: «Эммануэль-4», «Эммануэль-5», «Греческая смоковница»… Саня отправился дальше, изучая самодельные афиши, написанные цветными фломастерами: «Фантазм», «Фантазм-2», «Нечто», «Зловещие мертвецы-2»… Ужастиков не хотелось. «Рэмбо-1», «Рэмбо-2», «Красная жара», «Терминатор»…

Все смотрено по два-три раза.

Он срезал путь через двор. Возле разросшихся кустов сирени в памяти шевельнулось давнее воспоминание. Май, гаражи, сирень, он спешит к Тимке…

Май, сирень и гаражи были на месте. Стол тоже, разве что столешницу сменили на новую, из гладко ошкуренных желтых досок. За столом «забивала козла» компания мужиков лет за сорок, азартно стуча глянцево-черными костяшками. На Саню доминошники внимания не обратили.

Он нырнул в прохладу проходного подъезда. Четыре ступеньки вниз, лестничная площадка, уходящие вверх марши. Сбоку — другие ступеньки, которые ведут к скрипучей двери с облупившейся краской…

Удар.

Февральская стужа, грохот разрывов в небе. Чадят развалины. Он уже видел все это — и сейчас взгляд, заполошно мечась по безумному пейзажу, сам собой выхватывал не замеченные ранее детали. Припорошены снегом обломки на мостовой. Торшер с порванным зеленым абажуром свесился из оконного проема. Выбиты стекла в доме-башне. Иссечены осколками стволы деревьев. Обгорелый остов автомобиля на углу. Дымные трассы в небе.

Следы самолетов? Ракет?!

«Сейчас будет вой.»

Вой ввинтился в уши, словно только того и ждал. С неба падал горящий самолет, оставляя за собой жирный шлейф черного дыма. Саня дернулся, вцепился в ручку двери так, что боль скрючила занемевшие пальцы, но остался на месте. Самолет, как выяснилось, падал не на него — валился наискось куда-то за дом. Вскоре в уши ворвался раскатистый грохот взрыва.

Метров пятьсот? Дальше?

Кто-то объявился в конце улицы. Сумерки мешали рассмотреть: кто? зачем? Вглядываясь, Саня подался вперед из дверного проема. Запоздало мелькнула мысль, что это может быть опасно. В небе послышался зловещий шелест, Саня торопливо шагнул назад, оступился, чуть не упал…

Дверь захлопнулась.

Прохлада. Сумрак. Бешено колотится сердце. Тишина. Все звуки отрезало. Он постоял, успокаивая дыхание, и побрел обратно во двор. Как сомнамбула, вышел со двора, обогнул дом — и уставился на улицу: серые пятиэтажки, зеленые деревья. Видеосалон на углу: «Новинка! КАРАТЕЛЬ». Ниже, мельче: «Новый захватывающий боевик! В главной роли — Дольф Лундгрен!»

Саня вручил кассиру мятый рубль. Устроился в неудобном жестком кресле. Когда погас свет и пошли титры, попытался сосредоточиться на боевике: новом и захватывающем. Черта с два! В ушах стоял грохот других взрывов, перед глазами падал горящий самолет, и свешивался из окна зеленый торшер.

На экране все было ненастоящее.

Настоящее было там, за дверью в зиму.

Последняя рюмка была лишняя.

Однозначно!

Александр твердил себе это всю дорогу, в пьяной уверенности, что именно эта мантра помогает ему держаться на ногах.

Надо было раньше уйти. Но как уйдешь, когда после десяти самое разгуляево и началось? Шеф отжигал на танцполе с бухгалтершей. Брудершафт с Анечкой — аж дух захватило! Лидочка в «мини» плясала на столе. Мишени для «Дартса»: фотки не пришедших на корпоратив. Нечего от коллектива отрываться!

Откуда Алик-сисадмин знал, кто не придет?

А он и не знал, пришло запоздалое понимание. Он загодя фотки всех распечатал. Всех-всех-всех! Ну, кроме шефа. А потом достал нужные.

Александра повело, он едва не впечатался лбом в дерево. С минуту стоял, упершись ладонями в шершавый ствол, переводил дух. Ничего, сейчас воздухом подышим — и домой. Надо было такси вызвать. Нет, не надо. В такси его бы укачало.

А так — ничего.

Который час? Уличный фонарь светил тускло, циферблат часов на запястье расплывался перед глазами. Мерцал, кружился; стрелки отплясывали джигу. Черт, сколько же сейчас времени?! Да уже хрен знает сколько времени!

Вика! Она, небось, ждет, волнуется. Надю́шку спать уложила, а сама… Почему не звонит? С усилием Александр выпрямился, нашарил в кармане мобильник. Черт! Три пропущенных вызова. Все от Вики.

С трудом попадая пальцами в кнопки, набрал номер.

— Вика? Это я! Со м-мной все в порядке.

Вика что-то сказала, но слов он не разобрал.

— Извини, задержался. Все н-нормально, скоро буду.

Подумал. Добавил:

— Целую.

И снова не разобрал, что ответила Вика.

— П-прости. Скоро б-буду. Целую…

Вика повесила трубку.

Некоторое время он тупо смотрел на мобильник. Надо идти домой. Кстати, где это он? Места, вроде, знакомые. Кусты, гаражи… Куда он забрел? Дверь подъезда. Что-то слабо шевельнулось в памяти. Да, подъезд. Проходной. Надо пройти через него и выйти на улицу.

Кажется, так.

Он решительно ввалился в подъезд. Под потолком тускло горела желтоватая лампочка. Ее света хватило, чтобы благополучно добраться до противоположной двери. Александр вцепился в ручку, потянул на себя…

Хмель вышибло одним ударом. Казалось, боксер-тяжеловес врезал пьяному дураку под дых. На голову и плечи рухнул февральский холод. Проклятое deja vu распахнулось во всех своих безжалостных подробностях. Летняя ночь? Зимние сумерки. Надсадно выл, уже скрывшись за домами, падающий самолет. В небе лохматился, расползался неопрятными клочьями дымный след. Скалились провалы оконных проемов. Свисал вниз, зацепившись за подоконник, изломанный зеленый торшер…

За домами раскатисто ахнуло. В конце улицы возникло движение. Так было и в прошлый раз, тогда он не сумел разглядеть…

Сейчас сумел.

К выходу из подъезда приближался велосипедист в мешковатой темно-зеленой куртке и вязаной шапочке. Не сбавляя хода, он ловко огибал усеявшие улицу обломки — и жал, жал на педали. К багажнику была приторочена объемистая сумка.

Шелест в поднебесье.

Визг.

Не в силах пошевелиться, Александр стоял и смотрел. Лишь когда за спиной велосипедиста начали рваться снаряды, он захлопнул дверь и привалился спиной к обшарпанной стене, судорожно переводя дыхание.

Когда президент сбежал из страны, а в Крыму объявились «вежливые зеленые человечки»; когда полыхнуло на Донбассе — он уверился окончательно. Здесь — это ясно. Вопрос в другом: когда?

Рассказать кому-то? Предупредить?

Кто ему поверит?! В лучшем случае спросят с фальшивой заинтересованностью: «Господин экстрасенс, какие ваши доказательства?» Услышат про подъезд, хмыкнут и покрутят пальцем у виска.

Но хотя бы для своей семьи он может что-то сделать?!

Уезжать за рубеж — да что там! — вообще уезжать куда бы то ни было Вика отказалась наотрез. Они едва не рассорились, и Александру с трудом удалось замять опасную тему. Маму он даже спрашивать не стал. Если они с Викой остаются, что мама будет делать одна в другом городе?

Попытки втихаря собрать и держать под рукой «тревожный чемоданчик» успехом не увенчались. Документы все время оказывались нужны то ему, то Вике, то им обоим. В итоге Александр плюнул на эту затею, просто запомнив, где что лежит из жизненно необходимого. Заодно провел ревизию в маминой квартире. Был уверен: на долгие сборы времени не останется.

Что еще?

Поиск «запасного аэродрома» на западе Украины? Купить квартиру или дом — дорого. На это уйдут все семейные сбережения, еще и в долги залезем. На что жить, если они останутся без работы? Нет, не вариант. Съемное жилье? Тоже накладно. Он не знал, когда полыхнет по-настоящему. Может, завтра, а может — через год, пять, десять.

Он обзавелся контактами. Риелторы, квартирные маклеры: Львов, Ужгород, Ивано-Франковск, Мукачево… Контактов набралось больше двух десятков. Хоть один, да сработает, уверял он себя. В те края война не докатится.

Не должна.

Мучило чувство, что этого недостаточно. В последние годы Александр привык контролировать ситуацию. Быть в состоянии что-то сделать, изменить. Сейчас он не мог ничего.

Записаться в армию?

Реальной пользы от него, «менеджера среднего звена», человека с тремя «не» — не служившего, неспортивного, не первой молодости — в армии будет маловато. Дай ему хоть автомат, хоть пушку — грядущую большую войну он не остановит. Вопреки здравому смыслу он втайне от Вики все же сходил в военкомат. И получил от ворот поворот: время добробатов закончилось, а в ВСУ оказались строгие критерии отбора.

Из военкомата Александр вышел в растрепанных чувствах. Смесь облегчения и досады била в голову не хуже водки с шампанским. Он брел по городу без всякой цели, пока ноги сами не вынесли его к памятному подъезду. Не задумываясь, зачем это делает, он прошел через подъезд и потянул ручку двери.

Лицо обдало холодом февраля.

Из-за домов долетел отзвук взрыва. В небе ветер рвал в клочья дымный хвост. Ехал по улице велосипедист с сумкой, притороченной к багажнику. Со стороны северной окраины нарастал недобрый шелест.

Когда за спиной велосипедиста начали рваться снаряды, Александр дернулся, но не отступил в спасительную тьму подъезда. Стоял, смотрел. Брызнул каменным крошевом подъезд дома-башни. Следующий прилет разнес в щепки старую липу. Взлетели в воздух куски асфальта на проезжей части.

Велосипедист жал на педали как заведенный. Несся вперед, лавировал меж обломками, а его догоняли разрывы.

— Падай! — заорал ему Александр. — Ложись!

Дальше все было, как в замедленной съемке.

Крик затерялся в грохоте. Очередной снаряд ударил метрах в десяти за спиной велосипедиста. На мостовой вспух огненный клубок. Черные шершни осколков с обманчивой неторопливостью разлетелись во все стороны, настигли велосипедиста. Из куртки на спине вырвались облачка белого пуха, пронизанные алыми брызгами. Велосипед повело, седок начал заваливаться набок. Вязаную шапку сорвало с головы…

Щеку обдало жаром. Осколок вонзился в стену у самого лица Александра. Он закричал, отшатнулся — и захлопнул дверь. Его трясло, как в лихорадке.

Впервые в жизни у него на глазах убили человека.

Готовился. Знал: рано или поздно это случится. Но когда ранним февральским утром по городу ударили первые ракеты, он оказался не готов. Завис в интернете, лихорадочно бегая взглядом по строчкам новостей; потерянно бродил по квартире, прислушиваясь к взрывам: ближе, еще ближе…

К полудню опомнился.

— Вы с Надей уезжаете! Немедленно!

— А ты?

— Я следом за вами.

— Когда?!

— Через несколько дней.

Кажется, Виктория хотела возразить. Но взглянула в бешеные глаза мужа — и не стала. Принялась собирать вещи.

Звонок маме. Полчаса уговоров. Ф-фух, убедил! Звонок школьному приятелю Тимке. У него семиместный «Шевроле», все должны поместиться. Тимка не подвел. Есть три свободных места. Выезжать завтра утром. Много вещей не берите, багажник не резиновый.

Спасибо, выручил!

Обзвонить риелторов. Частный дом на окраине Тернополя? Вода, газ, электричество. Хозяева в Польше, вернутся нескоро. Годится! Получить договор на мейл. Распечатать, подписать, отсканировать, отправить. Оригинал — Вике. Перечислить аванс на карту.

Что с вещами? Главное — документы, деньги, карты. Смартфоны, зарядки. Адреса, номера телефонов. Я к маме заскочу, проверю, как она там. Помогу собраться.

Ты поосторожней. Стреляют.

Знаю. Скоро вернусь. К окнам не подходите — чтоб осколками не посекло, если рядом прилетит.

О том, что прилететь может не только рядом, он запретил себе думать.

Утром он проводил семью. Тимкин «Шевроле» растаял в белой круговерти. Александр Петрович немного постоял, выдохнул с облегчением — гора с плеч свалилась! — и оскальзываясь в снежной каше, направился к дому.

У него оставались дела.

Купить лекарства по списку и продукты для Викиной тёти: старуха сказала, что хочет умереть там, где прожила всю жизнь. Занести. Обзвонить дальних родичей — выяснить, кто где, не нужна ли помощь. Позвонить шефу, узнать, что с работой. Выяснить, что шеф не берет трубку. Глянуть сводку новостей. Купить продуктов себе.

И еще всякое по мелочи. А дальше видно будет.

В аптеку стояла очередь. В городе глухо бахало, люди вжимали головы в плечи, с опаской косились на небо. Стояли, не уходили, не прятались. Когда до дверей оставалось три человека, мобильный в кармане куртки исторг первые такты «Black Night». Звонил шеф. Никуда он не уехал: в спешном порядке организовывал при фирме гуманитарный хаб — продукты, лекарства, перевязочные материалы, теплая одежда.

Для гражданских и ВСУ.

— Логистика! — горячился шеф. — Нам нужна логистика!

Логистика, согласился Александр Петрович.

— Чтобы всё летало со свистом и долетало по назначению!

Ага, со свистом.

— Ты в городе? Отлично! Бегом в офис — и приступай!

В офисе Александр Петрович завис безвылазно. Спал два-три часа в сутки — тут же, на рабочем месте. Звонила Виктория. Все в порядке, говорила она, дом хороший, теплый, я уже ищу новую работу, а пока мы ходим плести маскировочные сетки; да, все втроем, вот, новых знакомых завели…

— Я еще тут побуду. Не знаю. Какое-то время. Дела образовались… Ну, стреляют. В основном, по окраинам. В центр почти не прилетает.

Он врал, краснел, как нашкодивший мальчишка, попавшийся на горячем — хорошо, в телефон не видно! Неловко комкал разговор: извини, работа. Дав отбой, набирал очередной номер: машины, поставки, погрузка-разгрузка, график развоза на точки. Нет, там твой «KIA» не пройдет, Степана давай, у него внедорожник полноприводный…

— Тайм-аут! — с угрозой в голосе заявил шеф. — Свалишься, кто работать будет? Марш домой, отсыпаться! До завтрашнего обеда. И чтоб я тебя здесь не видел!

Он послушно оделся, пожелал всем тихой ночи. Вышел из офиса, постоял пару минут на крыльце, полной грудью вдыхая морозный воздух. В голове прояснилось. Правда, гул в ушах никуда не делся. Нет, это не в ушах. Это в небе.

Самолет, наверное.

Ну и хрен с ним. Бомбить начнет? Значит, начнет. Что ж теперь, домой не идти, если самолет?

Почему он забрел в тот самый двор?

Это было не по дороге, хоть крюк и вышел небольшой. Ноги занесли? Февраль, крутилось в голове. Почему-то он с первого раза был уверен: там, на другой стороне — февраль.

Пятый день войны.

Последний день февраля.

Он прошел мимо кустов, запорошенных снегом. Поскользнулся на подтаявшей наледи перед входом в подъезд. Внутри стояла кромешная темень: единственная лампочка не горела. Он прошел через эту темень, ни разу не оступившись. Нашарил ручку. Потянул на себя скрипучую дверь.

За дверью тоже был февраль. Сгущались сумерки, чадили развалины напротив. Ехал по дороге велосипедист — живой, живой! А в небе нарастал, стремительно приближался убийственный шелест.

— Ложись! Падай! — заорал Александр Петрович.

Крик опередил первый взрыв на пару секунд. Велосипедист все равно не услышал: давил и давил на педали. Со всех ног Александр Петрович кинулся ему наперерез, оставляя за спиной спасительный подъезд.

Впереди рвануло. Далеко, неопасно.

Наверное.

Он бежал. Расстояние между ним и велосипедистом сокращалось. Медленно, слишком медленно. Второй взрыв. Ближе. Спрессованный воздух упруго толкнул в грудь. Он споткнулся, едва не упал.

Сколько осталось? Пять секунд? Семь?!

Новая взрывная волна отшвырнула его от велосипедиста. В последний миг Александр Петрович успел вцепиться в рукав зеленой куртки. Дернул что есть силы на себя, заваливаясь на спину…

Упали оба.

Руль велосипеда больно ушиб ему бедро. Мужчина навалился сверху, зарычал, оскалился. Жестким болевым захватом вывернул незваному спасителю руку, привстал на колено, готовясь ломать.

— Лежи, дурак! Лежи! — орал Александр Петрович, брызжа горячей слюной. Свободной рукой он вцепился в ворот куртки, не давая мужчине подняться до конца. — Сейчас…

Рвануло совсем рядом. В голову ударил молот, обмотанный поролоном. Перед глазами заплясали огненные круги. Уши заполнил гулкий звон. Кажется, рвануло еще раз — дальше по улице.

Стихло.

Велосипедист был жив. Тяжело, с хрипом дышал, навалившись на Александра Петровича, продолжая выворачивать ему руку. Александр Петрович отпустил чужую куртку. Велосипедист — шестьдесят с небольшим, лицо мятое, серое от усталости и недосыпа — смотрел на спасителя. Смотрел, смотрел, смотрел. Разжал захват, начал с трудом подниматься на ноги.

Контузило, что ли?

Александр Петрович ощупал правой рукой левую, побывавшую в железном захвате. Не сдержал стона. Хотел выругаться, прикусил язык.

— Растяжение, — сказал велосипедист.

Александр Петрович едва его расслышал. Звон в ушах стоял колокольный.

— Кости-связки целы. За неделю пройдет.

Велосипедист шагнул к своему железному коню. Присел над сумкой, привязанной к багажнику, расстегнул «молнию». Заглянул внутрь, обернулся к Александру Петровичу.

— Лекарства. Люди ждут.

Лекарства, кивнул Александр Петрович. Да, конечно. Людям надо. Они ждут. Он не знал, произносит это вслух или только думает.

Велосипедист кивнул в ответ, поднял велосипед. Со второй попытки взобрался в седло, оттолкнулся. Метров пять велосипед выписывал кренделя, отчаянно виляя из стороны в сторону, потом выровнялся. Седок поднажал на педали и растворился в сумерках.

Он ни разу не обернулся.

Ну и ладно. Главное, живой. Живой!

Александр Петрович встал, кое-как здоровой рукой отряхнул брюки и куртку. Прихрамывая, побрел к подъезду. Прошел насквозь в кромешной тьме. Вернулся обратно, сам не зная, зачем это делает, потянул на себя знакомую дверь…