Со мной никто не дружит. Кроме моей кошки. Но, по-моему, она немного чокнутая. Про неё я потом расскажу, а пока что представлюсь. Меня зовут Жанна. И у меня нет друзей.

За мной таскается только Толик Корнеев. С детского сада аж по пятый класс – с тех самых пор, как его в подготовительной группе заклинило на моей внешности. По-моему, он решил тогда, что я какой-то зверёк. Потому что всё время подходил и гладил меня по голове.

Мама называла мои волосы «платиновый блонд», а я эту паклю зову «мышь серая». В общем, платиновая мышь торчит вокруг меня, как взрыв на макаронной фабрике. Поэтому я собираю его в две тугие косы. Глаза у меня при этом становятся как у чукчи – в стороны растянуты. Мама называла мои глаза «глубокий изумруд», но по факту они просто болотные. Про маму – это всё папа мне рассказал, и мне приходится ему верить. Ведь я маму очень люблю, хотя мало помню. И мама… она ведь не узнает уже, как я подурнела за последние годы. Я всё понимаю, папу мне жалко. Если бы у меня была такая дочь, как я, я бы тоже старалась внушить ей, что она не окончательный урод.

Но Толика я вообще ни в каком виде не пугаю. Когда я папиной машинкой выбрила себе полголовы в первом классе, все решили, что у меня лишай. А Толик сказал, что без чёлки – тоже ничего. В общем, он завис в младенчестве и всё никак не отвиснет. Такая с ним приключилась ерунда. Он мог бы считаться моим другом, но, увы, – у Толика есть большая проблема. В последнее время он мне очень мешает.

– Толик! – говорю. – Не смей со мной больше домой ходить. Из-за тебя ко мне никто не подходит. Всем девчонкам рюкзаки носят, а мне нет. Ко мне не подступиться, ты рядом идёшь и весь тротуар занимаешь.

– Я могу твой рюкзак носить, если хочешь.

– Ну да, конечно. Всем крашные пацаны будут носить, а мне – ты. Нет, Толик, так не пойдёт.

– А как же быть? – спрашивает. – Мы ведь в одном доме живём…

– Не знаю, – говорю, – придумай что-нибудь. Ты же изобретательный. Это ведь не я в сто кружков хожу. У меня и без того забот навалом!

– Правда? – Удивляется ещё, посмотрите на него.

Как будто не он был в детском саду сопливым Толиком, а я. Впрочем, Толик может сделать мне рекламу в своих ста кружках. Наверняка этим душнилам время от времени требуется помощь профессионала. Я окинула Толика оценивающим взглядом.

– Пойдём, – сказала я, – по дороге расскажу.

– А… как же… – Он заморгал. – Ты же просила не ходить с тобой.

Ну ёлки-палки! Как был Толиком, так и остался.

– Это завтра, – отмахнулась я. – А сегодня я открою тебе страшную тайну, о которой ты должен всем раструбить.

– Ты знаешь, кто украл пиццу? – обрадовался Толик.

Ах, если бы. Всю среднюю параллель интересует эта пицца. Призовая такая пиццочка – полметра на полметра. Ассорти. Лучшее, что в нашей столовке делают. Сегодня на интеллектуальной игре её должны были вручать команде-победителю. И ещё две пиццы – поменьше и маленькую – за второе и третье места. А вручили шиш.

Пиццы просто телепортировались куда-то из столовой, пока жюри подсчитывало баллы. «Не представляю, как это возможно…» – сказала завуч. А по мне – элементарно это возможно. Заходишь в пустую столовку и берёшь. Мешок только заранее заготавливаешь. Всего-то и нужно, что попасть в промежуток времени, когда повариха на кухне. Других-то людей в столовке после уроков не бывает. Понимание двух фактов может сузить круг подозреваемых. Укравший, во-первых, знал о финальной игре. А во-вторых, знал, какие будут призы. Короче, это кто-то из наших: или сам стащил, или чужими руками.

– Нет, Толик, – сообщила я, – я не знаю, кто украл пиццу. Но я скоро узнаю. Тебе надо просто рассказать всем о моём новом деле.

– А зачем? – Толик взял мой мешок со сменкой, потому что я шла и тюкала им в снег.

Мне нравилось, какие следы остаются в сугробе, – похожие на батон. Люблю батоны и сменкой махать люблю. Один раз я так махнула кроссовками в пакете, что попала Лапшину по башке. А мне за это попало от папы, потому что ему нажаловалась мама Лапшина. Из чего я сделала вывод, что недаром его называют Лапшичкиным: по натуре он тютя и размазня. И ему я рюкзак носить не дам. Не то чтобы он хоть раз просил, но…

– Жанна?

А? Ах да, Толик же. Теперь вы понимаете, почему он отобрал у меня мешок. Если меня не остановить, я могу думать бесконечно. Уж так устроена моя голова: она или ест, или думает. И буквально вчера я наконец-то придумала, как пустить свою смекалку в дело и подзаработать. Сначала, правда, придётся немного потрудиться бесплатно, в рекламно-тестовом режиме. И сегодня, как нарочно, подвернулся идеальный случай.

– Почему я должен всем рассказать о чём-то там твоём новом? – терпеливо повторил Толик. Он-то привык к моим недюжинным мыслительным способностям, так что никогда не теряет нить разговора.

– Потому, что у меня нет друзей! Это же элементарно, Корнеев!

Вот тут он подвис, и мне пришлось остановиться.

– Ну? – поторопила я. – Что тебя смущает? Только не говори, что считаешь себя моим другом. Потому что я Андрею Степанову сказала, что у меня ни одного друга нет. Просто на всякий случай. Вдруг он захочет со мной дружить. И я заранее дала ему понять, что всё моё свободное время – абсолютно свободно. Жалко, что его команда сегодня продула.

– Формально нет. Они заняли призовое место.

– Ну фу, Толик. Для Степанова не первое – всё равно что продули. Степанов – мега!

Толик закашлялся, но справился с ударом.

– Никого попроще Степанова ты выбрать не могла? – спросил он. – За ним вся параллель бегает. Плюс мелюзга из началки.

– Понимаешь, Толик. – Я похлопала его по плечу. – Раз я всё равно пока не дружу ни с кем, то почему бы не выбрать себе в товарищи наиболее достойного человека?

– Хорошо, – подумав, согласился он. – Этот вопрос снимается.

– Ты, кстати, не расстраивайся. – Я великодушно вступилась за остатки его достоинства. – За тобой тоже мелюзга из началки бегает. Им тоже можешь рассказать о моём новом деле.

– Не вижу логики, – заметил Толик. – При чём тут я?

– При том, что у тебя полно друзей! – удивилась я его глупости. – Очевидная логика!

Я прямо слышала, как скрипят его пятёрочные мозги. Всё-таки у отличников порой заужен диапазон восприятия.

– Ладно, – выдавил бедный Толик. – Излагай свою тайну.

Ага. Как будто это мне надо. Сам небось уже локти готов кусать от любопытства.

– Главное, Толик, чтобы ты сделал мне рекламу! У тебя куча знакомых. И у твоей однопартницы Токаревой тоже широкий круг общения. Танцевальный кружок, шахматы эти ваши, наверняка ещё какая-нибудь онлайн-группа для ботанов и красючек…

– Жанна.

– А, да. Первым делом, в общем, Полине расскажи. Вдруг она из добрых побуждений тоже слово замолвит.

– О ЧЁМ?!

Толик с досадой постучал мешком о снег, и я залюбовалась батонистыми следами.

– Туго соображаешь, – вздохнула я. – О моём детективном агентстве, конечно.

– Ты… открываешь детективное агентство?

М-да. Я заметила, что с первого раза некоторые отличники не въезжают.

– Ну естественно! Мне кажется, я просто создана для расследований.

– То есть ты тоже, – резюмировал Толик и поправил очочки.

Вот сейчас как дам в нос! Само собой, я… стоп, что?! В смысле «тоже»?!

– С этого места поподробнее, Толик!

– Просто Полина тоже детективное агентство открывает. – Он пожал плечами, спокойный, как озеро на рассвете. – Я обещал ей помогать.

– Знаешь что, Толик?! – У меня даже кулаки сжались от обиды. – Ты мне не друг!

– Да я понял, ты это уже говорила. – Он наклонил голову и с интересом меня рассматривал.

– Нет, ты не понял. Ты мне СОВСЕМ не друг. ВООБЩЕ!

Я вырвала у него свою сменку и зашагала к воротам. Но на полдороге обернулась. Он стоял и ждал неизвестно чего. Я, пыхтя, вернулась обратно и ткнула его в грудь:

– Ну и как называется её агентство? ТОП?

Он растянул губы в улыбке:

– Почему ТОП?

– Токарева Полина, куда уж почемучнее?! Если она такая повторюшка, что повторила за мной агентство, то уж, наверное, она и принцип названия слизала!

И тут он начал ржать. Я упёрла руки в бока и ждала, когда он замолчит.

– Прости, пожалуйста! – Он икнул. – Но ты же не… О да, я вижу. Прости-прости… Ты именно так его и назвала.

Он всхрюкнул от наслаждения.

– Ничего мне больше от тебя не надо, Корнеев, – отрезала я. – Помогай своей Полине-топ. А я… Я буду одна всё расследовать!

Я крутнулась на пятке, косы мотнулись в стороны и хлопнули меня по спине. Вместо того чтобы обернуться, я вскинула правую руку кулаком вверх и с гордо поднятой головой зашагала прочь.

Я так юна, а жизнь меня уже не щадит. Конкуренты подрезают мне крылья, предатели топчутся за спиной, но… Разум побеждает зло. Обо мне ещё услышат!

Моя фамилия – Ладыжанская. Меня зовут Жанна.

Обида принесла меня домой буквально за пять минут. Я даже не заметила, что потеряла варежку. Плевать.

Я швырнула рюкзак под стол, сбросила пуховик и быстро подхватила на руки Чумичку. Мне просто необходимо было успокоиться.

Чумичка, душа моя, мой зверёчек, сразу заурчала. Только она меня понимает. Я её в прошлом году с помойки принесла. Она была так слаба, что дважды пыталась издохнуть у меня на руках. Но мы её откачали. Возили к ветеринару, а потом я три дня почти не спала, сама её выхаживала.

Мы назвали её Чумой, но до полноценной Чумы она так и не выросла. Осталась мелочью-недокошкой. И ходит за мной, как маленькая собачка. Я зову её «мой щеночек».

– В общем, – сказала я своему щеночку, – Толик нас кинул, а с Андреем я пока не подружилась. Мне ещё нужно самоутвердиться, чтобы он меня наконец разглядел. Зато факт кражи пиццы налицо, а значит, у нас есть работа. Мы найдём вора!

На этих словах я пошла искать в холодильнике еду. Мы с Чумичкой знатно пообедали бутерами с колбасой, одновременно крепко размышляя над вопросом пропавших пицц. Вот их бы я сейчас поела, это точно. Выходит, кто-то сожрал три пиццы. И самая большая – полметра на полметра. Ассорти.

Если едок был один, это точно Лапшичкин, к гадалке не ходи. Не зря же Игорёк наел такие щёки. И на переменах он вечно что-нибудь хомячит. Кстати, я давно заметила, что он специализируется на выпечке. За булками всегда первый в очереди и меньше трёх не берёт. Лапшин спёр призовые пиццы, зуб даю.

Я пошла к себе в комнату. Вернее, в офис. На дверь я ещё вчера повесила табличку:

Я взяла чистый лист и хотела написать на нём «Игорёк Лапшин», но почему-то написала «ТОП». И поставила вопросительный знак. Итак, Полина-топ решила переплюнуть меня во всём. Конечно, мои потенциальные заказчики теперь уйдут к ней. Вот вы бы что выбрали: платинового мыша с невнятными косками или блонд-каре? Элегантного пуделя или помоечную Чумичку? Ну, я-то понятно кого выбираю, но и Андрей Степанов понятно кого.

Даже Толик, которого я из-за его ботанских принципов человеком не считаю, и тот уже отдал свой голос Токаревой. Она и красивая, и отличница, и живёт в элитной многоэтажке, и одевается в бутиках. А по мне «Смешные цены» плачут. Папа бы сказал: «Ну и что, дочка, это никому не помешает тебя любить…» Ага, будто Полину не любят. Она только приехала, а у меня уже нет друзей – все ходят вокруг Токаревой. У неё вся любовь школы, а у меня только агентство. Да и оно, похоже, прогорает…

Тут Чумичка со шкафа упала – не долетела до дивана. У неё в башке что-то нарушено в плане пространственного мышления. Я бросилась жалеть Чумичку, а она мне лоб вылизала.

Я подумала, что Чума послана мне в назидание. Сколько раз она уже падала – и с комода, и с кровати, и в собственную миску с водой, – а прыгать не перестала. Неужели меня какая-то там Токарева остановит? Агентство она открыла? Ну и отлично! Конкуренция означает, что в нише детективных услуг есть спрос. А, к кому в итоге люди пойдут, это мы ещё посмотрим.

Я скомкала топовый листок и бросила его под стол. А на чистом твёрдой рукой вывела: «подозреваемый № 1 – Игорёк Лапшин».

Пришла пора обрисовать картину преступления. И я нарисовала под Игорьком три пиццы разного размера. Вот реально, если кто и мог сожрать их все, это Игорёк. Тем более что он как раз на финал интеллектуального марафона не пришёл, сказался больным. Прямо перед самой игрой у него, видите ли, живот подвело. Сейчас-то я понимаю, что это было идеальное прикрытие. Кому в голову придёт, что тошнотик на пиццы нацелился? Но я не так проста, при первом же удобном случае я его расколю.

А как только прославлюсь, ко мне сразу очередь выстроится. Тогда мы с Чумичкой сможем заработать ей на лазанку. Ах, как нам нравится в интернет-магазине высокая лазанка! Там и гнездо кошачье подвешено, и домики разные, и когтеточки везде… Сама бы по лазанке лазила. И папа ругаться перестанет, что Чумичка диван дерёт. Конечно, она, бедняжка, вынуждена царапать что под лапу подвернётся – у неё ведь нормальной лазанки нет…

Короче, Игорёк на финал не пришёл. И пока три команды боролись за первое место, Лапшичкин прокрался в столовку и умял призовые пиццы. Ну, я так считаю. В любом случае, я не могу обвинять его голословно. Поэтому завтра устрою ему допрос с пристрастием. Профессиональный подход – вот что отличает детективное агентство «ЛаЖа» от всяких там дилетантских топов.

Скользкий тип этот Игорёк Лапшин, скажу я вам.

– Лапшин, – начала я издалека, – где пицца?

– К-какая пицца? – Игорёк вытаращился на меня.

Ну ещё бы! Я и не ждала, что он расколется. Но, когда тебя припирают к стенке, зажимая портфелем в углу коридора, так сразу и не соскочишь.

– Квадратная, Игорёк, – напомнила я. – Такая большая квадратная пицца. Ассорти.

– А-а… – На его щекастом лице отразилось понимание.

– Вкусная была? – Я нанесла решающий удар.

– Н-нет, – промямлил Лапшин. – То есть я не знаю…

Я рассматривала его профессиональным детективным взглядом – искоса, прищурившись. Под этим взглядом Игорёк позеленел и опять пожаловался на живот.

– Не зашла, что ли, пицца? – надавила я.

Игорёк покрутил пальцем у виска, оттолкнул мой рюкзак, протиснулся в класс и сел повторять домашку.

Ладно, решила я. Дожму его морально. Я нарисовала на тетрадном листе вкуснючую пиццу, на которой вместо сосисок красовались знаки вопроса. Эти знаки я положила прямо перед Лапшиным, закрыв разворот учебника. Игорёк моргнул и как-то не по-хорошему сморщился.

– Ты… что?! – прошипел он. – Подозреваешь меня, что ли?!

Догадливый. Я постучала пальцем по картинке и вперила суровый взгляд в Игорька.

– Ну? – подбодрила я.

За спиной фыркнули. Полина-топ изо всех сил старалась не расхохотаться. Предатель Корнеев высунулся из-за её спины и через очочки глянул на пиццу. Токарева же – смотрела исключительно на меня.

– Жанна, – сказала она взрослым голосом. – Не впутывайся. Твой подход травмирует детскую психику.

Игорёк вскинулся, видимо, хотел возмутиться. Но психика вовремя подсказала Лапшичкину, что Полина его выгораживает. Тогда он принял глобально травмированный вид и промямлил:

– Да, Ладыжанская, чего ты пристала?… Сейчас контроша будет, а ты со своей ерундой.

– И то верно, – кивнула Токарева, которую контроша вообще не беспокоила. – Ты, Жанна, занимайся своими делами. А с кражей я разберусь. У меня всё-таки побольше свободного времени, тройки исправлять не надо.

Вот ведь… умеет же! Сразу по всем пунктам проехалась. И умнее она, и беспроблемнее, и разберётся, конечно, лучше всех.

Я так вскипела, что слов не нашла. Значит, теперь у меня не только конкурент есть, но и вражина. Если Токарева, которая всем нравится, будет прохаживаться по моему имиджу, не видать Чумичке лазанки. Ничего, я не отступлю. Просто надо отыскать вора раньше, чем это сделает соперник.

Я отвернулась к окну и стала грызть кончик косы. Я всегда так делаю, когда крепко думаю. Если бы Токарева не вмешалась, я бы Лапшина додавила. А теперь он предупреждён, поди-ка возьми его на испуг. Я обернулась на Игорька, поймала его насторожённый взгляд и угрожающе ткнула пальцем в воздух. Пусть знает, что ему не удалось меня провести.

Это моё выступление наблюдали очочки. И вот они уже присаживаются аккуратно на свободный стул рядом со мной. Ещё и конфету протягивают – хватает же наглости.

– Лапшичкину предложи конфету свою, – буркнула я. – Испортили мне весь план раскрытия!

Толик поёрзал на стуле:

– Жан, может, не надо так уж… напролом переть. Я не… Ты не думай, что я за кого-то или против кого-то, но… Полина всё же права. Беспочвенные обвинения обижают человека…

– Знаешь что, Толик? – не выдержала я. – Теперь я подозреваю, что не Лапшин схомячил пиццу. Я ещё вчера сомневалась, что ему одному это под силу. Понимаешь меня?

Я поиграла бровями, намекая на участие предателя Корнеева в употреблении призовой пиццы.

– Ты Полину-топ для этого поддерживаешь, да? – уточнила я. – Чтобы она тебя прикрыла, когда всё выяснится?

Толик позеленел не хуже Игорька.

– Ну, знаешь, Жанна… Ты совсем уже перегибаешь. Может, и правда не стоит тебе расследованиями заниматься? Так можно окончательно всех друзей потерять.

– Нет у меня друзей, Корнеев, – вздохнула я. – Одна я против всего мира. Терять мне нечего. Купить меня нельзя. Я… вас всех на чистую воду выведу.

Прозвенел звонок на урок, и Толик вернулся к своему Полюсику. С контрольной они расправились быстро, я видела. Тетрадки сдали раньше всех и оставшуюся часть урока потихоньку о чём-то переписывались на черновиках. Полина-топ горячилась, иногда даже шептала что-то. В чём-то она Толика пыталась убедить. Наверное, навязала ему своего подозреваемого. Она-то никому психику не травмирует – всё исподтишка, втихомолочку…

В общем, на контроше не решила я почти ничего. Но разве это имеет значение, когда преступник Лапшин, едва сдал тетрадь, вылетел из класса как подстреленный. Это убедило меня в главном: довела я его или нет, а Лапшичкин причастен.

В раздевалке ко мне Толик подошёл. Вот всегда он первый замиряется. Если бы он не был с детского сада под впечатлением, я бы, наверное, смогла воспринимать его как человека. А тут…

Сами посудите, разве можно серьёзно относиться к мальчишке, который готов от тебя что угодно терпеть?

– Даже не пытайся, – предупредила я Толика. – Сама домой пойду!

И я пошла.

– Вот смотри, – сказала я, – Игорёк Лапшин, чью психику вы так бережёте, что-то знает, это точно.

– С чего ты взяла? – блеснули очочки. Естественно, они тащились за мной, как я и предполагала.

– А с того, что он дёргается! Ты, может, не в курсе, но я Игорька изучила в прошлом году, пока за одной партой с ним сидела. Живот у него за весь год ни разу не болел. И лицо…

Лицо у Игорька круглое, глаза – искренние. Игорёк, в целом, добрый, как телёнок. И такой же понятный.

– Что лицо? – напомнил Корнеев.

– Лицо, Толик, у Игорька не приспособлено к завиранию! И это не я его травмирую, а сам Игорёк так устроен, что стресс лицом выражает. Когда у Лапшина всё в порядке, лицо его отражает счастливое спокойствие. Как будто он маленький панда в кругу маленьких панд.

– А когда не в порядке? – Толик задумался, припоминая.

– Щёки пятнами, уши красные, глаз дёргается… Втыкаешь теперь? Лапшичкин замешан!

– Задёргаешься тут, когда на тебя так наседают, – сказал Толик.

– Ладно, Корнеев, захвати мой рюкзак тогда. Я за ним вечером заскочу. Или в тамбур нам брось, ты же код знаешь.

– Ты не скажешь, куда собралась?

– Нет, – отрезала я. – Ты, Толик, ведёшь двойную игру. Ты определись сначала, кому ты помогаешь, – мне или Полине-топ.

Я развернулась и решительно зашагала в противоположном от дома направлении.

– Жан… – окликнул Толик.

Но я не обернулась. Я поблажек предателям не даю. Тем более Толика я тоже прекрасно изучила. Он скажет, что, конечно, помогает мне. Но… и Полине заодно. Ведь, если рассуждать в рамках дела (а он всегда рассуждает в рамках дела!), мы обе хотим справедливости. А значит, должны объединиться… Буэ!

Я сжала зубы. И поспешила обратно в школу. Проводить опрос свидетелей.

Не знаю, какими методами Полина-топ собирается искать преступника, но я действую прямо. Меня этому научила собственная кошка, щеночек мой.

Столовка расположена рядом с двумя спортзалами: малым и большим. В большом в день кражи шла интеллектуальная игра. А в малом занималась секция таеквондо. Тренер у них зверюга, так что мотыляться туда-сюда во время занятий не позволит. Но кто-то один мог выходить. И кого-нибудь одного заметить. Таеквондистов из подозреваемых я сразу исключила. Как раз потому, что тренер у них зверюга. Пиццы им никак не утащить – слишком долго. Их же ещё спрятать надо. Или съесть, опять же, все три.

Я дождалась окончания тренировки и применила метод Чумички – наскок без расчёта.

– Алё, парни, – сказала я, вваливаясь в раздевалку, – важное дело.

Парни вытаращились на меня, как балерины на рэпера. Они были несколько обескуражены, а некоторые без штанов. Я вывалилась обратно в коридор, краснея на ходу, и твёрдо решила немедленно убежать. Чумичка всегда так делает, когда попадает в неприглядную ситуацию. В общем, я побежала, но… нет.

Кончилось время бегов, конкуренты и так наступают мне на пятки. Профессионала не должны смущать сложные обстоятельства!

Я достала телефон, загрузила на нём фотку и на вытянутой руке сунула его за дверь.

– Кто… – Я закашлялась, набрала воздуха и прокричала: – Кто-нибудь видел этого человека перед тем, как была совершена кража?

– Лапшина? А чего он?

– Мемасик запилил?

– Пацы, дайте глянуть!

– Тимон, покажи!

Мобильник выдернули из моей руки. Я хотела броситься вслед за ним, но вовремя вспомнила, почему этого не следует делать. Однако ребята видели Лапшина! Что и требовалось доказать.

Пританцовывая под дверью, я едва дождалась, когда мне вынесут телефон. Вышел какой-то крепыш, видимо Тимон, – это его голос прозвучал первым – и с подозрением припечатал:

– Мутная ты какая-то.

Я-а-а?! Я – Жанна Ладыжанская, лучший школьный детектив. Ну ладно, пусть это пока под сомнением. Но я добьюсь признания вопреки отсутствию связей, материальных ресурсов и внешней привлекательности.

– А ты чего тут бродишь, возле раздевалки? – набычился крепыш.

– А что, кто-то ещё бродит? – Я тут же почуяла что-то важное.

– Приходила уже одна такая. – Крепыш закатил глаза и сделал руками возле шеи, изображая каре. – Тоже искала.

– Что искала?! – Теперь я сама вытаращилась на крепыша, как рэпер на балерину.

– Известно что. Толстовку. Которую вчера у Дрончика Степанова спёрли. Он её в раздевалке оставил, а после этого турнира заумного – хлобысь! – и нет одёжи. Эта… – И крепыш опять показал каре, нарочно широко распахивая глаза: – Сказала, чтобы не смели на Дрона думать. А кто бы стал-то? Он же не идиот – сам у себя вещи тырить.

Вот те на! Воровство в нашей школе начинает приобретать глобальные масштабы. И это ломает мою теорию. Толстовку Лапшичкин украсть не мог – её съесть нельзя. Мне срочно нужна новая версия! Может, Толик самую чуточку, но был прав – зря я Лапшину психику покалечила. Но тогда выходит, что Полина-топ была права. А это уже очень обидно.

– А эта… ну… – Я выкатила глаза и тоже как бы поправила каре. – Она ещё что-то говорила?

Крепыш засмеялся:

– А ты тоже на Дрончике двинулась? Плевал он на вас, у него таких фанаток полшколы. И блонда за него вписывается. Говорит, не смейте и думать, что он пиццы украл. Говорит, всё найдёт и докажет его невиновность.

– На-а-айдё-о-т? – Я не могла представить, как Полина-топ собирается предъявлять пиццы. Желудок Лапшина уже давно обнулил эту возможность. – Так она толстовку искала или пиццы?

– Что ты пристала со своими пиццами?! – Крепыш вдруг разозлился, сунул мне телефон и толкнул в плечо: – Топай лесом, пока не наподдали!

Из раздевалки начали выходить мальчишки. Я хотела расспросить кого-нибудь ещё, но крепыш прямо-таки взбеленился. Наигранное дружелюбие окончательно слетело с его лица.

– Хиляй отсюда, – предупредил он, – а то мало не покажется!

Меня напугал этот разительный переход от любопытства к угрозам, так что я безропотно похиляла за питьевой фонтанчик и присела на скамью.

В таких случаях обычно говорят, что сыщику нужно подумать. Но лично мне думать некогда, пора осматривать место преступления.

Итак, что мы имеем? Столовку, два спортзала, раздевалку, запасный выход в конце рекреации. Я толкнула дверь на улицу, в нос ударил запах помойки. Ну… не знаю. Если Полина-топ чего и не стала исследовать, так это мусорку. Она (не мусорка, а Токарева) дико брезгливая. За стол с крошками в жизни не сядет. И в классе сначала парту осмотрит, а потом уже учебники выкладывает. Я не пойму, у таких чистюль на лице, что ли, написано, какие они аккуратистки? Полиной все любуются. И это, грустно признавать, обеспечивает ей высокий кредит доверия. Вот у Полины все книжки глянцевые, корешки хрустят, странички белоснежные…

– А мне никогда… Никогда новых учебников почему-то не выдают! – пропыхтела я, перелезая через ограждение помойки.

Не, ну а как вы хотели? Профессионал не может быть брезгливым! Тем более мне не привыкать: на помойке я добыла самое ценное, что есть в моей жизни, – Чуму. И если учесть, что мусор зимой вывозят раз в три дня… Не спрашивайте, откуда я так прокачана в помоечном вопросе. Короче, если уж проверять, так всё.

Само собой, я не думала, что Лапшин там пиццы ел и оставил следы. Я вообще не понимала, что там искать. Но дело есть дело, и его надо делать ме-то-дич-но. Поэтому я зажала нос и заглянула в мусорный бак.

Котёнка там, слава богу, не было. Вторую Чумичку папа не переживёт – у нас ещё и первая под вопросом. К сожалению, она проваливает тестовые испытания и, как нарочно, дерёт именно папины вещи. Его любимый диван в зале и любимое кресло на кухне. Диван она, к счастью, возле стены разрывает. Я тряпочную обивку уже два раза зашивала, а в некоторых местах спиртовым маркером закрасила. Чумичка ни при каких обстоятельствах не «отправится откуда пришла»! Скорее мне придётся поменять отца или уйти в скитания вместе с кошкой. В общем, нам нужно срочно достать лазанку.

И ещё вот это – зелёное – из помойки.

Я была потрясена во всех смыслах. Во-первых, меня здоровотряхнуло во время исполнения служебных обязанностей: прыжок в мусорный бак – такое себе удовольствие.

А во-вторых, я просто обалдела от увиденного. Думаю, Лапшичкин с зажатыми в руках пиццами на дне бака поразил бы меня меньше.

Ну что я могу сказать? Я обнаружила одну пропажу целиком и треть другой пропажи. И мне это категорически не понравилось. Похоже, у Токаревой действительно был повод прикрывать своего кумира.

Из бака я вылезла с толстовкой Андрея Степанова в руках. В толстовку, чтобы вы знали, была запихана пицца. Огромная пицца. Ассорти. Та самая, которую не вручили за первое место.

Та-ак. Мог Лапшин тиснуть пиццу и позабыть её на помойке? В толстовке Степанова?… По ходу, версию с Лапшичкиным придётся отбросить как несостоятельную. Игорёк в жизни не выбросил бы целую свежую пиццу. Столько силы воли, боюсь, даже во мне нет.

Очевидно, кто-то хочет подставить Степанова. Толстовка – его, пицца могла бы быть его. Один плюс один получается… Лапшин. Он Степанова категорически не одобряет, Степанов его в команду не взял. Так что Игорёк на финальную игру не мог прийти участником, а только чисто зрителем. Поэтому не пришёл совсем. И отомстил!

Школьная пицца – многолетняя традиция. Про неё на встречах одноклассников потом вспоминают, её поедание ещё заслужить надо. Ясно теперь, что имел в виду крепыш: Степанов продул и как бы от обиды сорвал награждение. «Как бы» – потому что в обиду Степанова я не верила. Он и капитаном не по своей воле стал – заставили массовым давлением. И вообще, я видела, что финал он не от души играет. Словно ждёт, когда всё закончится. Так в погоне за славой не поступают. Андрея подставляет кто-то, кто его не любит. Например, Лапшичкин.

Я аж обрадовалась, как красиво у меня всё складывается. То есть совсем нет. Зачем выкидывать улики, которые призваны навести на подозреваемого? А если ты преступник, зачем выкидывать пиццу, которую крадёшь?

Пиццу я бросила обратно в мусорный бак, не забыв задокументировать её на телефон. Это пригодится мне в торжественный момент. Ну, тот самый, когда сыщик собирает в комнате всех причастных и раскрывает им глаза.

Толстовку пришлось забрать домой. Она не очень сильно воняла, разве что кетчупом. Не понимаю, почему Чумичке не понравилось. Вроде бы вещь с её родины – чего отскакивать?

Я забила стиральную машинку под завязку, чтобы избавиться от запаха до прихода папы. Мой пуховик оказался не менее вонючим, чем толстовка. Я, правда, не подумала, где буду всё это сушить. Но дотумкала, что толстовку светить ни в коем случае нельзя. Поэтому я повесила её в собственный шкаф прямо сырую. А про пуховик папа ничего не сказал, только головой покачал. Подумаешь, немножко мокрый пуховик. Это совсем не такой пуховик, в котором я однажды со стройки пришла, когда в тачку с цементом случайно села.

Утром в школе я снова подстерегла Лапшина. Теперь уже не в классе, где на страже его ранимой психики стоят Полина-топ и предатель Толик. Я поймала Лапшичкина у туалета и на всякий случай немного подготовила его морально.

– Я тебя сейчас, Игорёк, спрошу по поводу пиццы! – предупредила я и спросила: – Почему не большую?!

Игорёк округлил глаза, совсем как Чумичка, когда она в унитаз упала. Он старательно делал вид, что не понимает, о чём речь. В то же время я прекрасно видела: всё он понимает.

– Хорош придуриваться, Игорёк, – поднасела я. – Чистосердечное признание облегчит твою душу.

Лапшин похватал ртом воздух и рванул, подлец, в туалет. Я постучала кулаком в косяк и пообещала:

– Я тебя достану, Лапшин! Вот увидишь!

– Жанна? – окликнул меня Андрей Степанов…

Но при ближайшем рассмотрении он оказался никаким не Степановым.

– А, это ты, – разочарованно вздохнула я. – С другой стороны, так лучше.

– Не понял, – заметил предатель Толик, одетый в куртку Степанова.

Вернее, у них с Андреем одинаковые куртки, и я ужасно этого не люблю. Потому что постоянно ввожусь в заблуждение. Верю, что настал час икс, и Степанов наконец-то решил предложить мне дружбу навеки. Но каждый раз это оказывается Толик, и разочарование постигает меня снова и снова.

– Ладно, – великодушно махнула я рукой, – прощаю.

Мне совсем не хотелось, чтобы Андрей Степанов застал меня атакующую мужской туалет.

– Жан, – Толик перехватил мой рюкзак по дороге к раздевалке. – Ты всё ещё дуешься, да? Я же не отказываюсь тебе помогать. Просто надо…

– Действовать разумно?! – Я выдернула у него свой рюкзак. – Толик, ты хотя бы представляешь, что можно найти на помойке?!

– Чуму, – кивнул Толик.

Он был в курсе этой истории и даже пошёл вместе со мной домой. Потому что я знала: папа при Толике орать не станет. Очочки у него на хорошем счету, что ни скажут – бери пример, Жанна. Одна-то я в жизни отца на Чумичку не уболтала бы. А Толик как-то так по-умному всё повернул, что мы с Чумичкой сидели открыв рты. Ну, пока она горшок с подоконника не опрокинула.

В общем, Толик знал о моих помоечных приключениях. Но в силу контузии продолжал меня ценить. Про пиццу и толстовку он, конечно, подумать не мог.

И тут я снова её увидела.

Толстовку. Зелёную. С английской надписью: «Оставайся странным!» На Андрее Степанове, который проходил мимо. Я машинально вцепилась в Толика.

– А… что же я тогда из мусорки достала? – проблеяла я.

– Ты что-то достала из мусорки? – заинтересовался Толик. – Опять?!

Я отмахнулась и, как зачарованная, пошла за Степановым. На повороте его догнала Полина-топ. Но Андрей, как мне показалось, не особенно ей обрадовался. Я до того на них пялилась, что не смотрела толком, куда иду. И пришла в крепыша. Вопреки столкновению, он не разозлился. А вполне по-дружески заметил:

– Ну что, детективщица недобитая, съела?! Пока ты народ донимала, блонда Андрюхину толстовку нашла.

– Где?! – Я цапнула крепыша за рукав: – Вместе с пиццами?!

Крепыш нахмурился, толстенькие бровки побелели. Он вырвал свою руку и покрутил пальцем у виска, точно как Лапшичкин вчера.

– Хорош на людей бросаться. Я про пиццы вообще не знаю ничего. Степанов их спёр, а нам теперь нахлобучат.

– Не может быть! – Я топнула ногой. – Андрей не брал.

– А ты видела? – Крепыш прищурился.

Ну да. Вопрос не лишённый смысла. Я видела, что Степанов выходил, когда подсчитывали баллы. Но это не повод его обвинять. Полина-топ ещё раньше выскочила, она здорово психанула на последнем задании. Когда стало понятно, что лучшая команда школы больше не лучшая, она едва со слезами справилась.

Толик Корнеев, предатель сердобольный, тоже выходил. Он же староста класса. И считает, что должен поддерживать моральный дух коллектива. А я считаю, что некоторым просто надо поумерить свои амбиции. Подумаешь, второе место. Моя команда вообще в начале сезона вылетела. Короче, Толик кинулся утешать свою впечатлительную соседку по парте и уж, наверное, сумел подобрать правильные слова. Ботан всегда найдёт, что сказать заучке.

Кстати! Толика-то я не опрашивала! А вдруг это он украл? Нет, он бы мне принёс – он всегда всё вкусное мне несёт.

– Надо поговорить, – сказала я Корнееву, когда пришла в класс.

Лапшичкин по-прежнему прятался в туалете, а Полина-топ, завидев меня, снисходительно пересела к Тоньке Парфёновой. Словно хотела показать мне, как должен вести себя вежливый человек. Но я-то видела, что Тоньку она совсем не слушала, а вся подалась в нашу сторону и даже каре своё за ухо убрала.

– Пойдём выйдем, – попросила я Толика на максимальной громкости. – Что я узнала, закачаешься!

Толик, конечно, пошёл. А я злорадно оглянулась на Токареву. Она покраснела до самой макушки и губу закусила. Заволновалась, ага, что я раньше неё дело раскрою.

Что случилось? – сразу спросил Толик.

Молодец, соображает. Всё-таки учится у меня.

– Ты ведь выходил перед награждением, помнишь?

– Ну.

– Не ну, а выкладывай! Кого ты видел?

– А если никого?

– Если бы никого, ты бы не спрашивал про если никого! Так кого?!

Толик помолчал, взвешивая ответ.

– Лапшина видел, – нехотя сказал он и тут же добавил: – Без пицц, Жан. Он с улицы зашёл. Как я понимаю, мусор выбрасывал. Нет, Жан, нет, он их там не ел, потому что без куртки был. Так что… напрасно ты его третируешь.

– Да-да, ещё бы. – Я сдвинула брови и поставила мысленную галочку насчёт Игорька. – А теперь давай начистоту, Корнеев. Ты видел, как Токарева пиццы спёрла?

Толик открыл рот, закрыл рот и снова открыл:

– Жан, ты нормальная, вообще?

– Угу, десять лет была нормальная, а как тебя с Полиной-топ посадили, так норма сместилась, да? У нас теперь высокие блондинки в приоритете?!

– Ты чего городишь? – возмутился Корнеев. – Ты, вообще-то, тоже блондинка.

Я завязала косы под подбородком.

– По-твоему, все блондинки – дуры?!

Толик потряс головой. Я заметила, что он часто трясёт головой, когда со мной общается.

– По-моему, я ничего такого не говорил. Ты же сама себе противоречишь.

– Ты меня, Толик, не сбивай! Нарочно её защищаешь, да? Это она тебя попросила? Или Андрей Степанов? Вы оба за неё теперь заступаетесь?!

Я видела, что Толик обалдевает всё больше. Он засунул руки в карманы и сжал кулаки.

– Нет, Корнеев, – сказала я. – Так не пойдёт. Ты мне кулаки не сжимай! Этот твой психоз я давно по косточкам разобрала. Ты мне лучше скажи, брала Полина пиццы или нет? Потому что в Андрея Степанова я не верю категорически! То есть я именно что верю в Андрея. И он совершенно точно…

– Чего он совершенно точно?! – раздался возмущённый голос.

Ну, конечно, не выдержала! Полина-топ, сдвинув брови в суровую полоску, сверлила меня взглядом.

– Я что-то слышала про Степанова? – холодно спросила она и перевела строгий взгляд с меня на Толика. – Не говорите, что и вы верите в эту чепуху! Вы же не настолько глупы.

Под «вами» она, видимо, имела в виду Корнеева. Я-то вряд ли сходила за умную в рейтинге Полины-топ. Я раздула ноздри. Если Толик сейчас скажет «успокойтесь, девочки», я его укокошу.

– Успоко… – Толик поймал мой взгляд и закашлялся. – Жанна, я с тобой согласен. Я считаю, что Андрей не имеет к пропаже пицц никакого отношения. И Полина тоже так думает.

Вот именно! Именно, что Андрей – не имеет отношения. А Полина?! Но при ней мы, конечно, обсуждать этого не можем. Из соседнего класса вышел Андрей Степанов, и Полина-топ немедленно к нему метнулась.

Она, наверное, из класса ради него и выскочила. Когда у «бэшек» урок в соседнем кабинете, Полина постоянно в коридоре дежурит. И делает вид, что не специально. То рюкзак возьмётся на подоконнике перебирать, то шнурок у неё аккурат на проходе развяжется, то она типа зачиталась на ходу и неспешно так, благородно, мимо «Б»-класса дефилирует.

Я всё это вижу распрекрасно, не зря же постоянно в коридоре дежурю. Я не специально, клянусь. Меня жизнь задерживает. То из рюкзака всё вывалится, то кроссовка с ноги улетит, то я просто задумаюсь в проходе и стою, как сурикат в пустыне.

Так вот, профессиональное чутьё меня ещё ни разу не подводило. Оно во мне проснулось задолго до кражи пицц. Полину я давным-давно раскусила. Ребёнку ясно, что она хочет увести у меня друга. Ну, будущего друга, ладно. Потому что настанет день, когда Степанов прозреет. Придёт в моё детективное агентство и признает, что Чума – щеночек мой – лучшая кошка на свете, а я – лучший детектив и друг. А потом мы пойдём в мою любимую пиццерию. Или лучше в чебуречную? А то пиццы эти…

Тут во мне всё затуманилось, потому что Степанов потихонечку избавился от Полюсика и пошёл прямо на нас с Толиком. Я сразу же изобразила исключительное внимание к Корнееву.

– Давай, – намекнула я ему, – спроси у меня что-нибудь!

Толик пожал плечами:

– Слушай, ты расскажешь, что там у тебя с мусоркой… Ты в ту же самую лазила или в другую?

Я подпрыгнула и зажала ему рот рукой. Ну что за балбес?!

Андрей прошёл мимо, бросив на меня заинтересованный взгляд. В другой раз я бы такому взгляду обрадовалась, но в этот… Я закатила глаза и помычала сквозь сжатые зубы.

– Что не так? – спросил Толик, чьи умственные способности очень сильно пошатнулись в моих глазах.

– Ты думаешь хотя бы, что говоришь?! – прошипела я.

– Как правило, да, – ответил непрошибаемый Корнеев.

– Тогда… Тогда… – Я поняла, что от бакланов нельзя требовать многого, поэтому объяснила, как для пустоголовых: – В другой раз, когда мимо нас Степанов пойдёт, спрашивай у меня о чём-нибудь престижном. Ну хотя бы где стоит мой кубок за победу в конкурсе красоты в летнем лагере.

Толик вращал глазами, обрабатывая информацию.

– А у тебя есть такой кубок? – наконец уточнил он.

– Вот этого не спрашивай! Это, Толик, совсем неправильный вопрос. Мой кубок стоит дома у Ленки Чижовой – ты же сам ей призовой букет выносил. Но Степанову об этом знать необязательно. Понял?!

– Понял, – кивнул Толик. – Я бы Ленке первое место не присудил. Зря ты участвовать отказалась.

Отказалась я, как же. Я наказана была. За то, что на рассвете вылезла из окна первого этажа, а потом одна плавала в открытом бассейне, где меня директор лагеря застукал. Я же не знала, что он так рано встанет. А он решил обойти территорию, потому что как раз комиссию ждали… Вот так Чижова и получила мой кубок.

Если что, я на красоту не рассчитывала – хотела в заданиях на смекалку побольше баллов набрать. И в танце ещё. Я такой танец придумала – «Из Золушки в принцессу». Даже тряпку половую из подсобки утащила, чтобы на голову намотать. Это первая часть танца была – с тряпкой. А потом наступало преображение…

– Жан, так что с мусоркой-то?

Ах, ёлки-палки! Он ещё здесь, что ли?! Но про кубок он всё-таки правду сказал, ни разу не чижовский это кубок. По-честному, конечно, это кубок Полины-топ. Но она в летние лагеря для нищебродов не ездит – она с мамой всё лето в Сочи провела, на пятизвёздочном курорте. Толик, правда, про неё и не вспоминал, так что мусорные фото заслужил, ладно.

– Покажу, так и быть, – пообещала я. – Ты только не ори на весь коридор.

– Жан, если тебе опять помощь нужна… Кого ты на этот раз вытащила?

– Да погоди ты!

Я развернула Толика и, прикрываясь им, выглянула поверх его плеча. Полина-топ опять изловила Степанова и что-то горячо ему втирала. А потом подхватила его под руку и потащила за собой. И он… пошёл! На глазах у своей… своего будущего лучшего друга меня. Хотя мне показалось, что выглядел Андрей растерянно. Потому что несколько раз разводил руками, торчащими из рукавов той самой зелёной толстовки.

Я присмотрелась. На рукавах свитер не собирался, а кисти Андрея совершенно точно были недостаточно прикрыты. Так-так-так… Степанову явно мала эта кофтулечка. Оставаться странным в ней было очевидно некомфортно.

Толик, – сказала я, – посмотри, пожалуйста, на Степанова. Ты что-нибудь замечаешь?

Корнеев пожал плечами. Ну конечно, он ведь не был детективом.

– По-моему, – всё-таки высказался Толик, – ему не очень нравится то, что говорит Полина.

Гм. Гм-гм-гм. Толик, как обычно, пропускал очевидное. Тем не менее в его словах что-то было.

– Вот! – Я торжествующе подняла палец. – Полина тоже не щадит подозреваемых! Она абсолютно точно сейчас травмирует ему психику.

– Или они обсуждают что-нибудь неприятное, – возразил предатель Толик. – Полина ещё утром ему сказала, что, вопреки общественному мнению, не считает его виноватым. Она молодец, отстаивает свою позицию. Думаю, мне тоже надо его поддержать.

И Толик – мой Толик… в смысле мой друг… то есть уже нет, но всё равно – преспокойно отправился к Полине-топ. Я подышала открытым ртом, посмотрела на эту картину маслом, а потом резко отвернулась и рванула в столовую.

Сегодня работала повариха, которая позавчера делала пиццы. Естественно, я отлично помню эту женщину. Когда в прошлом году я уронила поднос с десятью стаканами компота, она орала так, что у меня оба глаза ненадолго выкатились. Мою-то психику, известно, никто не бережёт. В общем, я отправилась к этой милой сотруднице пищеблока, чтобы поговорить по душам.

– Ты, – сказала она, едва завидев меня у прилавка.

Я поняла, что она меня тоже помнит и представляться не надо.

– Я больше компот не пью, – на всякий случай предупредила я.

– Только уроки прогуливаю, – передразнила она.

Я взвесила её слова. Сарказм мне не понравился. Однако она была права как никогда – биология уже началась – и я стерпела. Но не до конца.

– Меня тряпку послали намочить. – Я помахала в воздухе рукой без тряпки и решила мягко перейти к делу: – А вы случайно не видели здесь кого-нибудь в день, когда пиццы украли?

Она вскинула тонкие брови:

– Вы же тут, как шныри, туда-сюда десятками! Ты думаешь, я стала бы молчать?

Да уж. С компотом она такую бучу устроила, что меня потом вся школа подкалывала. Даже я начала верить, что моё имя «Эй-компотница!». Ладно, конкретизируем.

– Вот такого мальчика. – Я надула щёки, изображая Игорька Лапшина. – Пухленького такого рыжика, вы не заметили?

– Который булки каждый день покупает?

– Прям каждый-каждый? – Я навострила уши.

– Не пропускал ещё, – кивнула она. – И тогда купил четыре. Последние.

Ну, бинго, что уж там! Всё аккуратно ложится в мою теорию.

– А потом? – уточнила я. – Кто-нибудь приходил?

– Может, и приходил, я не вникала. – Она сунула руки в карманы белого халата. – У меня и булки закончились, и смена рабочая. Ты что-нибудь покупаешь? Или только тряпку будешь мочить?

Она красноречиво уставилась на мои пустые руки. Я пожала плечами и ушла прятаться в спортивной раздевалке – всё равно на биологию я уже не успела. Дверь я на всякий случай оставила открытой, чтобы убежать в душевую, если увижу на подходе кого-нибудь из учителей. Сама села на лавочку у дальних шкафов и стала думать, как Игорёк Лапшин с больным животом четыре булки умял. А потом ещё три пиццы.

А потом – вы не поверите – увидела его собственной персоной. Игорька, представляете?! Он топал в столовку, втянув голову в плечи, и оглядывался. Ещё бы, сбежать с биологии – не самый лучший вариант. Ради булок, я имею в виду.

И скажу я вам, в столовке Игорёк пробыл недолго. Я хотела метнуться посмотреть, убавилось ли булок на подносе, но тут увидела Андрея Степанова. Он заглянул в столовую, но прошёл в итоге мимо – к раздевалкам. Тут я вынуждена была отползти в душевую, потому что он мог меня заметить. Не знаю, чего я испугалась. Упустила такой момент предложения дружбы… В общем, я спряталась из-за какого-то дебильного стыда, а когда вылезла, Андрей удалялся по коридору в обратном направлении. Толстовка, кстати, по-прежнему была ему мала. И я по-прежнему не понимала, чей же шмот сохнет в моём шкафу.

Пока я вспоминала, кто ещё в школе «остаётся странным» и зелёным, из-за поворота вырулил Толик Корнеев. Не слишком ли много героев на один школьный коридор? С Толиком всё было просто: он дежурил по столовой. Это значит, до конца урока осталось десять минут. Я подождала, пока Толик решит столовские дела, и нагнала его у гардероба.

– Я сказал, что ты ушла в медпункт, – кивнул он без предисловий. – И лучше бы ты не пропускала уроки просто так.

– Я работала, – отрезала я. – Ты ещё поймёшь, как сильно меня недооценивал.

– Шоколадку будешь? – спросил Толик и прошёл к своей куртке.

Я с готовностью пошла за ним. Толик сунул руку в глубокий квадратный карман и вытащил… сосиску в тесте.

– Это шутка такая? – Я принюхалась. Сосиска источала невероятный сосисочный аромат. С пылу с жару была сосиска, вот что.

– Э-э… – проблеял Толик, разглядывая сосиску со всех сторон, словно это было тайное послание. – Я не знаю, что это.

– Это сосиска, дурачок, – мне стало смешно. – Сам ешь.

Толик посмотрел на второй карман. Он был плотно застёгнут и явно оттопырен. Я нагнулась к куртке и понюхала молнию кармана.

– Ты решил переплюнуть Лапшичкина? – спросила я. – Ладно, давай свою сосиску, раз у тебя всё равно две.

Толик быстро раскрыл карман, достал ещё одну сосиску, и на его лице отразилось недоумение. Потом он вытащил из пакета со сменкой шоколадный батончик, молча отдал его мне и пожал плечами.

– Ничего не понимаю, – заметил он. – Кто-то подсунул мне сосиски.

Тут он серьёзно посмотрел на меня и приподнял одну бровь.

– Жанна. – Его губы разъехались в улыбке. – Ты ничего не хочешь мне сказать?

Вот уж нет! Очевидно, не в этот раз. Когда я спрятала в его ветровке опарышей из рыболовного магазина… так то было совсем другое дело. Показаться бабушке с опарышами я никак не могла. А они были зверски мне нужны! После школы я собиралась поймать карася, изучить его и, может быть, оставить в качестве домашнего питомца. Карась, в отличие от Чумы, диваны не дерёт.

Я не виновата, что приманка расползлась. Кстати, это были прекрасные опарыши – живее всех живых. На них я поймала целое ведро рыбчат, которое бабушка, приехавшая погостить, сразу же забанила. Так что я пошла на улицу с ведром и тазиком – чистить рыбу за мусоркой. Там меня нашёл Толик.

Он не смог пойти рыбачить, потому что после опарышей у его мамы случился припадок, и Толику пришлось её успокаивать.

«Подумай, – сказал ей Толик, – ты могла бы найти в моём кармане что-нибудь пострашнее личинок мух…» Мама Толика подумала и прекратила истерику.

Она даже помогла нам пожарить рыбные котлеты, потому что Толик сказал ей: «Подумай, я бы мог привести в дом не Жанну, которую все мы знаем с детства, а кого-нибудь пострашнее…» Тут, мне показалось, мама Толика с сомнением на меня посмотрела, но быстро взяла себя в руки. Я всё понимаю, мне её жалко. Если бы я была мамой Толика, втрескавшегося в стрёмную девчонку, я бы тоже эту тему не педалировала. Всё-таки самооценку сына надо беречь.

– Жанна, – повторил сын мамы Толика, – о чём ты думаешь?

О том, что тема мусорок в моей жизни начинает как-то напрягать.

– Толик, – сказала я, пряча шоколадку в рюкзак, – скажи мне прямо, Степанов Токаревой дружбу уже обещал?

– А почему ты меня спрашиваешь? – прищурился Корнеев.

– Не Степанова же мне спрашивать!

– А почему бы не его? – Разумный Толик взвешивал на ладонях сосиски.

– Ладно, – ответила я, – не хочешь помочь следствию, и не нужно. Вот увидишь, Корнеев, ты выбрал не ту сторону!

– Жан, я просто не пойму. – Толик откусил сначала от одной сосиски, а потом от другой. – Пфи фём фдесь друфба?

При том, глупышка Толик, что Полина-топ уже всех мальчишек построила. Всех поголовно. Кроме Степанова. Судя по его выражению лица, он пока что не окончательно потерял голову. И это оставляло мне малюсенький шанс. Человек познаётся в общении. Иногда нужно просто узнать кого-то поближе, чтобы перестать обращать внимание на его внешний вид и какие-нибудь там болотные глаза. Стоит только Андрею со мной поговорить…

– Да! Точно! – крикнула я. – Нам надо поговорить!

Толик выронил сосиску и закашлялся.

– Хорошо, – выдавил он, – давай поговорим.

– Да не с тобой. – Я постучала пальцем по лбу. – Со Степановым.

И тут Толик вдруг стал серьёзным и как будто даже взрослым. Я такого Толика вижу редко и признаки надвигающейся беды считываю безошибочно. Вот сейчас он скажет что-нибудь несмешное и, скорее всего, неприятное.

– Ты уверен, что мне нужно это знать? – спросила я.

– Нет, – ответил Толик.

И это было несмешное.

– Что не так со Степановым?

Я вздёрнула подбородок и приготовилась выслушать неприятное.

– Он не будет дружить с Полиной.

– Что-о?! – Вот удивил так удивил. – Это как – не будет? То есть это прекра…

– Ему другая нравится, – бахнул Толик, и я почувствовала, как под рёбрами умирает мой малюсенький шанс.

Другая… Кто может быть лучше Полины-топ? Хотела бы я посмотреть на эту его другую. Вернее, не хотела бы. Если уж Полина её не сделала, то таким, как я, остаётся вообще из комнаты не выходить. Настроение топчик – ляг, реви.

– Ты… зачем мне это рассказал?

Я закусила губу.

– Я подумал, что ты к нему пойдёшь и… ну… типа…

– Ты же отличник, Корнеев! – Я дёрнула себя за косы. – Найди нормальные слова!

– Он сказал Полине то, что сказал. И всё! – Толик вдруг разозлился: – А она сказала, что будет бороться и что он – передумает. А я не хотел, чтобы тебе было обидно. Я слишком хорошо знаю, каково это.

– Что? – уточнила я.

– Когда тебе нравится кто-то, кто в душу тебе плюёт. – Толик хотел плюнуть на пол, но спохватился. – А вообще, – закончил он, – это не моё дело. Мне без разницы. Ты же помощи не просишь, ничего не рассказываешь. Полинины действия мне хотя бы понятны. И, даже если мы никогда не выясним, кто что украл, она реально пытается сгладить ситуацию. В отличие от некоторых.

Он сунул мне надкусанные сосиски и… ушёл. Вот так – взял и ушёл. И Полину-топ я, конечно, не поборю.

Я стояла в раздевалке с этими дурацкими сосисками и обдумывала глобальное предательство Толика. Теперь они с Полиной-топ, двое умных, без труда вычислят преступника. А я со своим чумовым методом останусь не у дел.

– Привет, – сказали из-за спины. – Это сосиски?

Да, блин! Ну почему?! Я должна была стоять в каком-нибудь платье в горошек, с розами в волосах… Именно так я всегда представляла этот момент. Я иду, например, на дачу. Через цветущее поле. Ветер развевает мою длинную белую юбку, в руках у меня букет из васильков. Нет, из каких-нибудь болотных цветов, оттеняющих мои глаза. И вот навстречу мне он. Тропинка узкая, нам никак не разойтись, так что встреча неизбежна. Он улыбается и говорит…

– А почему ты вся зелёная? Что-нибудь случилось?

Я не знала, на какой вопрос отвечать. Очевидно, что сосиски – это сосиски. А зелёная я, может, потому, что перенервничала?

– Нужны? – Я протянула обе сосиски Андрею Степанову.

Он как-то странно на меня посмотрел, я в ответ пожала плечами. Мне надо было спросить его про толстовку и про пиццы, но вместо этого я брякнула:

– У меня щеночек есть. В смысле Чума.

– Ага, – сказал он, – понятно. Сейчас перемена закончится.

Я молча смотрела, как он достаёт пакетик, заворачивает в него надкусанные Толиком сосиски и убирает в рюкзак. Во мне боролись профессионал и девушка. Профессионал победил:

– Андрей. – Я нахмурилась, подбадривая сама себя. – Из какой помойки ты достал эту толстовку?

Глаза его стали большими, как у оленя. Я поспешно оглянулась – не видит ли Полина-топ, что я снова ломаю кому-то психику.

– Она ведь не твоя, правда? – спросила я зловещим шёпотом.

Его рука потянулась к карману на животе. Он задумчиво пошарил там, судя по всему, не нашёл ничего стоящего, наклонил голову и почесал бровь.

– Возможно, – наконец признал он. – Но это не точно.

– То есть ТЫ не знаешь? – уточнила я.

– Не-а. – Он вдруг засмеялся. – Да какая разница? У тебя правда щеночек есть?

Только я собралась рассказать ему про Чумичку, прозвенел звонок. Мы, как подорванные, понеслись на второй этаж.

– Жа-ан, – позвал Андрей на подходе к классам, – мне надо с тобой пого…

Серьёзно?! Я прошмыгнула на своё место, хлопая себя по уху. Мне не послышалось? Там, за стеной, в соседнем классе, вытаскивает учебники Андрей Степанов. Который хочет со мной поговорить!!!

– Йо-хо! – не сдержалась я.

Полина-топ оглянулась, смерила меня внимательным взглядом и тихонько фыркнула. При этом она картинно повела плечами, смахнув с рукава нежно-розовой блузки невидимую пылинку.

– Ну что же… – Математичка загрузила ноутбук. – К доске пойдёт…

Я опустила голову, уставившись на руки, и… снова не сдержалась:

– Ой-ёй, – пискнула я, разглядывая свою лучшую белую рубашку.

На груди, на пузе, на рукавах… расплывались зелёные пятна.

– Да, Ладыжанская, – подхватила Вера Андреевна, – иди, конечно. Тебе надо исправить тройку.

Я хотела убежать, честно. Но за всю свою нелёгкую жизнь я поняла главное: от себя не убежишь. Вот Чума, к примеру, не пытается себя переделать. Она живёт такой – бестолковой и безбашенной. Сто раз уже застревала в ящике комода и всё равно лезет в него как повёрнутая. Потому что верит в себя. Я вздохнула и распрямила плечи.

В классе захихикали. Вера Андреевна уставилась на меня, словно я нарочно всех веселю. Это было очень обидно. Я достойно выдержала её строгий взгляд и скромно пояснила:

– Я полиняла. – И, видя, что она не вполне верит моей искренности, добавила: – Так бывает.

Класс взвыл от хохота. Я повернулась к нему спиной и молча записала условия задачи из домашки по памяти. Так же молча я настрочила решение и выжидающе замерла с маркером в руке.

– Ты меня удивляешь, Ладыжанская, – сказала Вера Андреевна. – Отлично.

Она явно не хотела раздувать тему с моим полинявшим прикидом. Я всё понимала, мне было её немного жаль. Если бы у меня была такая ученица, как я, я бы тоже постаралась не акцентировать внимание на её внешнем виде. Всё-таки человеческое достоинство в других надо хоть немного беречь. Я кивнула и молча прошла на своё место. А когда поймала изумлённый взгляд Толика Корнеева, едва слышно прошептала:

– Я. Не. Идиотка!

– Я. Знаю, – ответил он тоже одними губами.

Но это ничего не меняло. У меня по-прежнему не было ни одного настоящего друга. Словно в подтверждение моих мыслей, Толик наклонился к Полине-топ и что-то поправил в её тетрадке. О, ну да, взаимовыручка – наше всё.

Я не разговаривала ни с кем до конца уроков. Зато Полина развила бурную деятельность. На оставшихся переменах она куда-то бегала, а в классе постоянно с кем-нибудь шепталась, поматывая головой на меня. Я делала вид, что ничего не замечаю. Тоже мне, великое дело – грязная рубашка. Вот когда я в детском саду на отчётном концерте описалась…

Меня толкнули в спину – последний урок закончился, народ устремился к выходу, как будто объявили гонки без правил до гардероба. Спешить мне сегодня было некуда. Я собиралась дождаться Игорька Лапшина с факультатива по географии. И понаблюдать за ним. Так, для порядка.

Потому что я не зря целый день в классе проторчала, как бы глядя в окно. После второй математики, прежде чем как бы глядеть в окно, я достала шоколадный батончик. Тот самый, который мне от Толика перепал. Только есть мне совсем не хотелось. Поэтому батончик я оставила на парте. И как бы всех игнорила, но на самом деле – нет. Так что, когда пацанва в бегах мою парту толкнула, я видела, куда батончик улетел. И видела, кто его поднял. И… не отдал!

Да, это был Лапшичкин. Вы скажете, что это не делает его пиццейным вором, но у меня на его счёт свои соображения. Для начала я собиралась мягко спросить у Игорька, по какому праву он сожрал мой шоколад.

Размышляя об этом, я забрала свою куртку и направилась к привычному месту у фонтанчика. А дальше случилось неприятное.

– Жанна! Жанна Ладыжанская, а ну-ка стой!

Меня догнала Полина-топ. Вокруг неё толпились одноклассники. Видимо, она нарочно их собрала. Все они смотрели на меня с осуждением.

– Скажи, пожалуйста, Жанна, – официальным тоном вопросила Полина, – а почему ты пришла сегодня в лёгкой куртке?

– Не твоего ума дело, – вежливо ответила я.

Если бы у меня было по десять курток на каждый сезон, как у неё, таких вопросов бы не возникло. А в куртке я пришла – дураку ясно – потому, что пуховик на балконе за ночь не высох.

– Хорошо, – торжествующе улыбнулась Полина-топ. – Тогда скажи, в чём у тебя рюкзак испачкан?!

Ну да, видали мы таких брезгливых. Лучше бы спросила, в чём он НЕ испачкан. Это Полина свой рюкзачок на пакетик ставит, а я свою торбу бросаю где придётся, поди не музейный экспонат.

Я вздохнула. Полина-топ начинала крепко меня злить. Кроме того, напрягал Толик Корнеев, на чьём лице недвусмысленно выражалось отчаяние.

В чём у меня рюкзак испачкан? – спросила я, даже не взглянув на свой рюкзак.

Полина-топ достала платочек. Конечно, белоснежный. Даже, кажется, с монограммой. И подошла ко мне.

– Позволишь? – Она обхватила платком ручку моего рюкзака и положила его на подоконник. Так, что были видны дно и нижний угол, измазанный кетчупом.

– Это кровь моих врагов, – сказала я. – Так будет с каждым.

Полина-топ развела руками, приглашая зрителей оценить её находку и мою борзость.

– Куртку ты тоже испачкала, как и рюкзак, – объяснила Токарева. – И кажется, мы все понимаем, чем.

Она двумя пальцами извлекла откуда-то прозрачный пакетик, в котором одиноко болталась моя варежка.

– Она тоже в кет… – Полина хмымкнула и козырнула профессионализмом: – Испачкана в веществе, напоминающем кетчуп.

Вот именно! Напоминающем. Варежку я потеряла до вылазки в мусорный бак. А испачкала её в краске, ещё в начале зимы, когда под старую лавку за йо-йо лазила. Оказалось, на нём всё равно верёвочки нет.

Полина-топ держала пакетик с таким видом, что рассказывать про негодный йо-йо было равносильно признанию вины. Какая же чушь бредовая! Не думает же Полина и в самом деле, что я пиццу в пуховике и варежках воровала?

Я таращилась на одноклассников и подгрёбших на шум «бэшек». Полина торжествующе улыбалась, Андрей Степанов смотрел на мой рюкзак, как будто в нём лежала чья-нибудь отрезанная голова.

– Нет, – вдруг откашлялся Степанов. – Жанна здесь ни при чём.

Полина-топ раздула прекрасные благородные ноздри.

– А я никого и не обвиняю, – сказала она таким тоном, что меня затошнило. – Я всего лишь… интересуюсь.

Это была адская манипуляция общественным сознанием. Она действительно не обвиняла меня прямо. Она просто дала всем понять, что пиццы украла я. Я же – известная замарашка. Само собой, если я что украду, то перемажусь до ушей. Но, поскольку факт кражи доказать нельзя, всем придётся рано или поздно тихо разойтись. С убеждённостью в моей подлости.

Народ ждал, когда я начну оправдываться. Я нашла взглядом Толика Корнеева. Он стоял рядом с Полиной-топ и совершенно очевидно страдал. Как будто я его разочаровала. Я шагнула к нему вплотную.

– И ты, Толик?! – спросила я.

Его перекосило. В руках Толик сжимал телефон, и я знала, о чём он думает. Я сама, буквально урок назад, прислала ему подтверждение. Мусорная пицца, которая должна была служить мне вишенкой на торте, сыграла роль тухлой селёдки. Интересно, он уже показал фотографию Полине-топ? Или пожалел меня, благородный рыцарь?

Если одноклассники увидят фотографию, то мне можно сразу в другую школу переводиться. А если не увидят… значит, Толик пошёл против принципов справедливости. А принципы справедливости в Корнееве таковы, что проще сразу в другую школу перевестись.

Я смотрела прямо ему в глаза. Долго смотрела. Я пыталась понять, осталась ли в Толике ещё хоть капля здравого смысла и… может быть, жалости. Когда он говорил, что готов мне помогать, это распространялось на сокрытие преступления? Ну давай, Корнеев, скажи что-нибудь. Он сжал губы и опустил взгляд.

– Катись ты, Толик. – Я сдёрнула с подоконника свой рюкзак и вышла на улицу.

Никто за мной не последовал. Я постояла на крыльце, щурясь на уже почти весеннее солнце, обошла школу по кругу и вернулась через спортзал. Я немного посмотрела, как тренируются баскетболисты, и, не отдавая себе отчёта, прошла вдоль стены по направлению к столовой. Меня манил булочный запах, и я начала жалеть об утерянных сосисках. Хотя… утеряны они были весьма своеобразно – это дало пищу моему мозгу. Но не желудку, к сожалению.

В дверях столовой я очнулась. Денег всё равно не было. Я застонала от жалости к себе. Теперь-то я знала, как чувствуют себя изгои – несправедливо обвинённые, без гроша в кармане… Я скорбно оглядела подносы с выпечкой и упёрлась взглядом в осуждающее лицо милой женщины.

– Ты! – рявкнула она. – Опять будешь мне очки втирать! Вот я матери расскажу, как ты в школе подворовываешь.

Ах, если бы… Матери я и сама всё рассказала бы. И не стояла бы сейчас с выкаченными глазами и открытым ртом. Неужели Полина-топ запустила тяжёлую артиллерию? Дежурный по столовой предатель посодействовал?? Про меня уже и повара знают??? Я дышать разучилась. Натурально стояла и хватала воздух губами, как золотая рыбка. А потом не выдержала и села на стул.

Похоже, это был тот самый случай, когда удары судьбы добивают человека. Видимо, добитость так меня припечатала, что повариха перестала ругаться и замерла, пристально меня разглядывая. А потом подошла к столу и поставила передо мной стакан компота.

– Спа… – Я поскорее стала пить компот, чтобы не расплакаться.

Она разгладила на животе халат и тяжело присела рядом:

– Тебя… дома не обижают?

Ну отлично, приехали. Я выгляжу так, будто меня дома бьют. И, наверное, не кормят совсем.

Нет-нет, я зверски замотала башкой. Дома меня точно не обижают. Там у меня есть своя комната, в смысле офис, и…

– Дома у меня Чума, – от души поделилась я.

Её лицо на секундочку погрустнело:

– Ничего. – Она смахнула крошки со стола. – Всё будет хорошо.

Я допила компот и заглянула в стакан – на дне болтался абрикос. Мне хотелось вытащить его пальцами, но я стеснялась при поварихе. Поэтому я запрокинула стакан и выстучала абрикосину себе в рот. Ммм…

Повариха засмеялась. Оказывается, она была добродушной тёткой, просто… неуравновешенной. Мне показалось, это нас несколько роднит.

– Вы мне верите? – спросила я. – Я не брала.

– Не знаю. – Она пожала круглыми плечами. – Да и бог с ними. От хорошей жизни сосиски воровать не станешь.

– Сосиски?! – Я поперхнулась. Я-то всё время думала про пиццу. – А что, сосиски пропадают? В смысле не булки с сахаром? А много? То есть много утащили? Две?

Кажется, она пожалела, что пожалела меня.

– Утащили, вот именно, – подтвердила она и поднялась. А потом очень долгим взглядом очень пристально на меня посмотрела: – Но я думаю, это больше не повторится… Так ведь?

– Не знаю, – пришла моя очередь быть честной. – Я бы хотела, но не могу вам ничего гарантировать.

У неё стало такое лицо, что и без детективных способностей было ясно: пора сматываться.

– Спасибо! – искренне сказала я. – Вы меня очень поддержали. Вы мне… помогли. – Я приложила руку к груди. – Я никогда! Никогда больше не буду считать вас занудой, даже если вы решите иногда ею побыть. Понимаете, я… у меня… нет друзей, а у вас… компот…

Пока я всё это вываливала в каком-то психическом припадке, глаза её округлялись. А когда округлились до бровей и уже больше не могли расширяться, она… расхохоталась.

– Ладно. – Милая женщина утёрла слёзы. – Дуй отсюда, Мальчиш-Кибальчиш.

Про Мальчиша я не до конца поняла, но интонация мне понравилась.

– Меня Жанна зовут, – сказала я напоследок. – Жанна Ладыжанская. И я не брала ни пицц, ни сосисок.

Мне было важно это сказать. И про пиццы, и про Жанну. Чтобы она, если захочет, перестала обращаться ко мне «ты?!».

– Хорошо, Жанна, – ответила она. – Я тебя поняла.

Из столовки я выпорхнула как на крыльях. Вот что может сделать всего один своевременный стакан компота! Да, я – подозреваемая. Но я – профессионал!

Я выглянула из-за угла. К счастью, мои обвинители, в связи с потерей объекта подозрений – меня, – разошлись по домам. Значит, никто не помешает мне осуществить нападение. Сегодня я собиралась морально подавить Лапшичкина. У меня больше не было времени миндальничать – петля вокруг собственной шеи затягивалась слишком быстро.

Прозвенел звонок – закончились факультативные занятия. Я притаилась на лавочке за фонтанчиком, завязав косы на затылке. Лапшин спускался по лестнице, не подозревая о засаде. И всё равно выглядел затравленным. Он крутил головой на толстенькой шее и волновался, как капибара на водопое.

Замерев на верхней ступеньке, он выглянул в пролёт, секунду подумал и вытащил из рюкзака… сосиску в тесте. Трагически сдвинув бровки, он снова посмотрел вниз и понюхал сосиску. Мучение плескалось в его глазах. Поджаристые бока сосиски манили бедолагу Лапшичкина. И я не понимала, почему он до сих пор не вцепился в добычу.

Игорёк, вопреки моим представлениям, внезапно проявил недюжинную силу воли. Он попробовал сосиску на зуб, но… Вместо того чтобы молниеносно запихать её в рот, как делал обычно с любой едой, завернул её обратно в салфетку и спрятал в карман рюкзака.

Я взвесила версию диеты. Мог Лапшичкин внезапно начать худеть? Что, если его психика действительно дала трещину? Я не припоминала, чтобы его дразнили за прожорливость. Правда, друзей у него тоже было не много. Примерно как у меня. Что, если он страдает от нехватки общения? Мне показалось, это нас немного роднит. У меня хотя бы кошка есть, а у него – ни одной живой души.

– Лапшин! – Я выкатилась из укрытия. – Хочешь увидеть Чуму? Я тебе пока…

Игорёк услышал меня, присел от неожиданности, взвизгнул и… драпанул, на ходу застёгивая куртку. Я отшвырнула рюкзак, мешавший бежать, и со всей мочи припустила за Лапшиным.

На улице Лапшичкин повёл себя неспортивно: вместо того чтобы честно шевелить поршнями квартал-другой, он попытался пролезть под забором на соседнюю стройку. И тут неправильное питание сослужило ему дурную службу. Игорёк застрял. Натурально застрял: ноги – на тротуаре, голова – на неведомой территории. Разговаривать с ногами было бессмысленно, поэтому я перелезла через забор и присела возле пыхтящей головы Лапшина.

Мне показалось, что Игорёк сейчас заплачет.

– Не вздумай, – предупредила я его, – на сегодня мне хватит драмы.

Лапшин дёрнулся, но безрезультатно.

– Не дёргайся, Игорёк. Сопротивление бесполезно. Мы теперь с тобой оба подозреваемые. И в рамках бережного отношения к твоей психике я тебе заранее обещаю: бить не буду.

Игорёк всхрапнул и завозился под забором сильнее.

– Я отдам, – прогудел он. – Я же не знал, когда брал, что это твоя шоколадка.

– Да ты что?! – Я всплеснула руками. – А я и не говорила, что она моя.

Лапшин засопел пуще прежнего. Вообще-то, он меня крепко удивил. С такими внутренними переживаниями спереть батончик и до сих пор не съесть… Или я чего-то не знаю про Игорька, или… он что-то о себе утаивает. Собственно, я об этом и хотела спросить.

– Лапшин. – Я легла на пузо напротив пыхтящего подзаборника и заговорщически прошептала: – Ты крепыша знаешь?

– Нет, – с готовностью отрубил Игорёк. – Я на таеквондо не хожу.

Ага, сказала я. Но не вслух. Сосиски мы не едим, крепыша не знаем. Хотя определили его на раз по кодовому слову. И крепыш, насколько я помню, Лапшичкина по фото сразу узнал. Но крепыш реально изворотливый типок, не то что Лапшин со своим телячьим взглядом. Игорёк безуспешно елозил коленками с другой стороны забора.

– Сейчас доску принесу. – Я отряхнула джинсы и потёрла ладони друг о друга.

Лапшин взвыл.

– Ты же обещала! – крикнул он и замолотил руками в воздухе. – Ты обещала не драться!

М-да. Моя репутация оставляет желать лучшего. По ходу, бизнес загнётся, не успев набрать обороты. Я суперагент: воровка, помоечница и – для полноты картины – видимо, монстр какой-то взбесившийся. Надо поработать над имиджем. Или сменить чумовой метод на что-нибудь… гм… деликатное. Если школу не придётся менять.

– Не суетись под тесаком, Игорёк, – вздохнула я. – Куртку порвёшь, мама огорчится. Я подставлю доску и немного жестяной лист отогну. А ты вылезешь.

– То есть не будет чумы? – осторожно уточнил Игорёк.

– Сдался ты ей, как сосиска вегану.

При слове «сосиска» Лапшин здорово напрягся.

– Кушать хочешь? – участливо спросила я.

Игорёк промолчал, но отчего-то расстроился. Он обмяк под забором, как засиженное кресло-мешок, и мне стоило немалого труда извлечь эту тушу из западни. Когда я, пыхтя, отбросила доску, Лапшин поднял на меня грустные глаза:

– Чего ты хочешь, Ладыжанская?

– Шоколадку давай. – Я протянула ладонь.

Игорёк покорно положил на неё батончик и сглотнул. Я разорвала обёртку и сунула шоколад под нос Игорьку.

– Ешь! – велела я.

– А… ты? – Лапшин испуганно шмыгнул носом.

– Я разрешаю, – твёрдо сказала я. – Лопай!

И на моих глазах Игорёк Лапшин, урча от наслаждения, примерно за две секунды сточил батончик.

Итак, мы не на диете.

– Ты знаешь, да? – спросила я тихо. – Говорят, что я пиццы украла. Токарева и Корнеев уже всем рассказали. Слышал ты такое?

– Ты… будешь… мстить? – Глаза Лапшина забегали.

– Тебе? – Я печально улыбнулась – слишком легко Игорёк раскололся. – Нет, Лапшин, не буду. Я свою беду как-нибудь переживу. А вот зачем ты еду воруешь – это ещё предстоит понять.

Я вспомнила, как Лапшин спалился на простом по сути вопросе: вкусная ли была пицца? Он, бедолага, её действительно не пробовал.

– Так почему НЕ БОЛЬШУЮ?! – потребовала я.

Плечи Лапшина поникли.

– Я бы её… не вынес, – выдавил он. – Я маленькую-то еле-еле…

Это «еле-еле» я взяла на заметку. Но пока разрабатывать не стала, ждала. Человеку надо давать возможность высказаться.

– Я тебе больше ничего не скажу, – воспользовался возможностью Игорёк.

– А я и не спрошу больше ничего, – тут же согласилась я. – Значит, большую пиццу до тебя вынесли? Или ты благородный – призовую не решился взять? А почему не среднюю тогда? Гайка слаба?

Лапшин мучительно топтался передо мной, не решаясь уйти.

– Ты всем расскажешь? – Кровь отхлынула от щёк, пухлые губы задрожали.

Всё же не очень разумно начинать преступную жизнь с лицом Лапшина. Каким образом утаивать информацию, когда твоя мимика – хочешь или нет – вообще не способствует сохранению тайны?

Я не к месту вспомнила, что его воспитывают мама и бабушка. Вот как в такой ситуации всем рассказать? Это же минимум два инфаркта.

– Я тебе не полиция нравов, – проворчала я, глядя ему между глаз. – Я – Жанна Ладыжанская, детектив по призванию. Пробивать тебя мне не заказывали – это моя собственная инициатива. Так что публично изобличать я никого не собираюсь.

Игорёк покрутил шеей и немного расслабился.

– А ты и правда остальные пиццы украла? – с надеждой спросил он.

– Это, Игорёк, не твоя забота, – отрезала я. – Со своими проблемами я разберусь. А вот ты подумай, как будешь дальше жить с сожранной пиццей на совести.

– Да я её не… – Лапшичкин спохватился и хлопнул себя ладонью по губам.

Куда уж красноречивее? Я и без того давно поняла, что пиццу он не ел. Спёр – это да. А есть – не ел. Завязался узлом, наверное. Понюхал, как сегодняшнюю сосиску – и прости-прощай. На лапшинскую совесть мне, в общем-то, было наплевать. Но не до конца.

– Ты, Игорёк, если захочешь чем-нибудь поделиться…

Он дёрнулся, я прищурилась.

Эти его дёрганья красноречиво намекали на неприятности. Лапшин влип в какой-то тухляк. Пока что – пищевой. Но мы же знаем, что в норме аппетиты растут.

– В общем, моё агентство работает круглосуточно, – сказала я. – Обращайся. Всё-таки покажу тебе Чуму. Это очень вдохновляюще – не пожалеешь.

Дома мне было не до уроков. Сначала, как профессионал, я села за рабочий стол и конкретизировала задачи:

Пакетик???

Как взять с поличным ТК? И надо ли его брать?

Пузо.

Два инфаркта.

Мусорка!!!

А потом я легла на диван, уставилась в пространство и занялась думаньем. Так сильно я не думала с тех пор, как у меня банка с варёной сгущёнкой на кухне взорвалась. Странно, что потолок не вышибло. Я тогда решала, где взять новую кухню – не такую липкую – или, может быть, нового отца. Или новую голову, когда старую оторвут.

Чумичка устроилась у меня в волосах и нализывала мне лоб. Наверное, она, как Толик Корнеев в детском саду, думала, что я какой-то зверёк. Кстати, Толик прислал сообщение. Два ёмких слова породил Толик.

«Давай поговорим».

Сам пусть с собой разговаривает. И так тошно. Слушать его логические рассуждения – проще сразу удавиться. Не хочу я никому ничего доказывать. Я пиццы не брала – уж я-то знаю. Это, может быть, тупо, но мне хотелось доверия. Чтобы ко мне подходили, как к Андрею Степанову. И говорили: нет, Андрей, в смысле Жанна, мы не считаем тебя воровкой.

Я ведь не сразу с крыльца убежала – ждала. Ну, типа часа икс по-настоящему. Или хотя бы Толика. И не с этим его «давай поговорим», а с чем-нибудь адекватным. Мог он, как человек, знающий меня с пелёнок, сказать, например, «ты, Жанка, молодец, а Полина – дура». Кетчуп она на рюкзаке нашла – подумаешь!

Я вот, по ходу, и сам рюкзак потеряла. Я же его в школе бросила, когда Лапшичкина погнала. Теперь мне не то что кетчуп, чужих кошельков можно с десяток подложить.

Подложить… Кстати, да. Подложить можно что угодно и кому угодно. Хоть бы и сосиски в чужой карман. Если завтра факт кражи сосисок получит широкую огласку, то я полюбуюсь, как Корнеев будет выкручиваться. И спрошу у него: «Ну что, Корнеев, поговорим? Каково быть на моём месте?»

«Мы можем поговорить?» – осторожно настаивал Толик всплывающим сообщением.

«НЕТ! – отрубила я. – Не ищи меня! Придёт день, когда ты заплачешь горючими слезами раскаяния!»

Я отправила свой крик души в цифровую вселенную, и тут меня закоротило. Я цапнула телефон и вгляделась в экран.

– Не-е-е-е-е-е-ет! – Я взревела так, что Чума ломанула на шкаф.

Нет, нет, нет! Я лупила руками подушку, пока вокруг не закружились перья. Дело в том, что я уже много раз лупила её раньше, и она должна была треснуть рано или поздно. Стоило догадаться: если злой рок преследует человека, подушки рвутся в тот же день, когда на белые рубашки линяют зелёные толстовки.

Никакой не глупяческий Толик написал мне второе сообщение. Моя судьба мне его написала! Мой лучший друг. То есть будущий. И что теперь делать?

Впрочем, известно, что. Всякие соплежуи могут годами рассусоливаться в переписке, объясняя, почему сгенерили такой адский кринж. А я – не стесняюсь своих чувств. Я хочу дружить и способна заявить об этом прямо. Так что я совершила единственный разумный поступок в данной ситуации: отправилась домой к Андрею Степанову. Но не сразу.

Сначала я закрыла пункт «пузо», открыв шифоньер. Толстовка благополучно высохла, и карман, в котором что-то искал Степанов, был передо мной. В своём-чужом кармане он, естественно, ничего не нашёл. А в своём-своём посмотреть, естественно, не мог. Зато я могу.

Я выудила на свет искорёженную от стирки бумажку. Надписи поплыли, но не настолько, чтобы стать нечитабельными. Кроме того, на кромке бланка сохранился фирменный логотип: ветеринарная клиника «Аконит».

«У тебя щеночек есть?!» – вспомнила я радость и беспокойство, мелькнувшие в глазах Степанова. У Степанова совершенно точно щеночка быть не могло. Его отец в миллион раз суровее моего. «Никаких животных в доме!» – это диагноз.

И всё же…

Я поцеловала Чумичку в ухо и пошла совмещать личную жизнь с профессиональным интересом.

– Андрея нет, у него сегодня шахматы, – любезно, но, на мой взгляд, недостаточно тепло объяснил «Никаких животных в доме». – Вы договаривались?

– Э-э… нет. Мне просто… захотелось его увидеть… совершенно внезапно.

Папаша Степанова смотрел на меня с опаской. М-да, это он ещё не подозревает, что скоро нам придётся общаться намного чаще.

– Может, стоило предварительно позвонить?

Он приподнял бровь, совсем как Степанов, и за это я его простила. Люди зачастую так скованы условностями, что не в силах раскрасить свои серые будни мало-мальски спонтанным поступком.

– А почему вы не хотите взять щенка? – Я внимательно разглядывала глубокие складки на широком лбу. – Маленькая собачка или кошечка… занимают совсем немного места. Знаете, папа тоже сначала не хотел, но потом, когда в семью пришла Чума…

Отец Степанова издал нечленораздельное мычание и расстегнул ворот рубашки.

– Ты кто? – невежливо перебил он.

– Посол доброй воли? – предложила я. – Но, вообще-то, я представляю детективное агентство «ЛаЖа». Значит, не хотите щеночка?

Он почесал подбородок. Я его понимала и в принципе жалела. Если бы у меня был сын, которого атакуют девчонки со щенками, я бы тоже начала сомневаться в его будущем.

– Нет, – ответил Степанов-папа, – исключено.

– Никаких животных в доме! – сказали мы хором и уставились друг на друга.

Я же говорила, что знаю о нём достаточно. А вот о его сыне, видимо, не всё.

– Мне пора, – сказала я.

– Угу, – буркнул он. – Иди.

Он мог бы быть приветливее, этот отец моего почти друга. Но… ничего, со временем пообвыкнет.

– До встречи! – улыбнулась я и помахала ему рукой.

Он не помахал мне в ответ. Что ж, в будущем нам придётся поработать над отношениями – ведь я собираюсь часто бывать в его доме. Друзей своего ребёнка надо привечать. Потому что, если кроить от порога такой мольберт, то подростки будут собираться где угодно, но только не в соседней комнате – под условным контролем. Запомните это на будущее, когда соберётесь заводить детей.

И да, такое дело, что лучше бы разрешить им щеночка.

Я заняла обзорный пункт на детской горке и осмотрелась. Я не очень представляла, где искать Андрея. Звонить ему я, само собой, не собиралась. Чумовой метод предполагает прямое воздействие. Я хотела увидеть лицо Степанова, когда он увидит лицо меня… То есть мне важно было оценить, насколько искренна его радость при появлении лучшего друга. Пока что мы работали над этой темой в тестовом режиме, но однажды придёт день, когда нам придётся друг другу довериться. Ведь так поступают лучшие друзья. А я не хотела доверять кому попало. Тем более что…

На шахматы Степанов сроду не ходил. Папе он эту тему прогоняет, очевидно, не в первый раз. И зачем воспитанному мальчику из приличной семьи, мальчику – капитану интеллектуальной сборной, кумиру двора, школы и вселенной… обманывать отца?!

По времени шахматный кружок как раз должен был закончиться. Это я знаю, потому что раньше один мой знакомый предатель Толик, бывало, присылал мне в личку смешной какой-нибудь мемасик с занятия.

Я забралась повыше – на башенку деревянного городка, и заняла себя медленным вращением по кругу. Если выбрать правильную точку обзора, можно увидеть много неожиданных вещей. Например, Андрея Степанова, вылезающего из-под забора парка развлечений. На зиму парк был закрыт, и, каким образом там развлекался Степанов, мне ещё предстояло узнать.

Не знаю, что испытал Степанов, увидев меня на башенке, но я совершенно точно очень-преочень искренне обрадовалась. Я начала уже замерзать на ветру, так что появление моего почти друга было как нельзя кстати.

– СТЕПАНОВ! – возликовала я. – СЮДА!

Он пригнулся, втянул голову в плечи и… не бросился меня встречать. А развернулся и затрусил по тротуару обратно к парку.

– По-до-жди-и! – Я скатилась с горки и на хромающей от удара ноге кинулась догонять Степанова.

Я успела как раз тогда, когда он припал к земле и юркнул под забор. Степанов, чтобы вы понимали, выше Лапшичкина, но значительно тощее. Так что ему не составило труда уйти от погони. Но не целиком.

– Стой! – Я схватила его за ногу. – Вы не можете так со мной поступать. Что за мания лазить под заборы?! Я же не…

Я взмахнула руками от недостатка слов, и степановская нога исчезла из видимости. Я не выдержала и зарычала. Из-под забора высунулась голова Степанова.

– Тсс! – велела голова. – Ты очень громко кричишь, Жанна.

– Закричишь тут, – огрызнулась я. – Чего вы всё время драпаете, как дети кукурузы?!

– Вы? – заинтересовался Андрей. – Ты ещё кого-то ловишь?

Он помог мне выбраться из норы со стороны парка и поправил шапку. Я отряхнула ладони, протянула правую Степанову и представилась официально:

– Детективное агентство «ЛаЖа». Моя фамилия Ладыжанская.

– Это я знаю.

Андрей смотрел на меня с недоумением, совсем как его отец.

– Знаешь? – удивилась я. – Тебе Толик рассказал, что я агентство открыла, или Полина-топ?

При упоминании Токаревой Андрей моргнул и оглянулся, словно ожидал её увидеть.

– Я… фамилию твою знаю, – сказал Степанов. – А про лажу какую-то впервые слышу.

По-моему, моя профессия его не впечатлила. Что ж, не будем отчаиваться, им с отцом придётся многое переосмыслить.

– Кстати, про Полину. – Я на всякий случай взяла Степанова за рукав куртки, чтобы не вздумал убежать. – Она первая заявила, что будет тебя защищать от бессмысленных подозрений. Но вопросик-то остался!

– Какой? – прищурился Степанов.

Он нервничал, этот мой будущий друг. Кусал губу, сводил брови.

– Кто, интересно знать, первый тебя обвинил? Кто высказал эти самые бессмысленные подозрения? Кто заварил кашу, ради которой Полина создала конкурирующую фирму и выживает с рынка детективных услуг честных профессионалов?!

Степанов всё больше обалдевал, и я поняла, что меня несёт.

– Не заморачивайся, – сказала я и чумихнула: – Что, не разрешает папа щеночка? Где он, кстати? Не папа – его я сегодня уже видела. Ты об этом поговорить хотел? Не о папе, конечно, – о нём и говорить нечего.

Андрей потёр переносицу, поиграл бровями. М-да, закалки Толика Корнеева у него пока не было. Но в целом Степанов быстро справился с моей чумовой подачей.

– Пойдём. – Он взял меня за руку, и я на секундочку забыла, что я – профессионал.

В старой будке за подстанцией меня ждал ответ на пункт номер один – «пакетик». Собственно, я ещё в школе поняла, что надкусанные сосиски, аккуратно завязанные в пакет, Степанов вряд ли будет доедать сам. Он их унесёт. И очевидно, не папе. Постиранная квитанция подтвердила мои догадки.

Когда ответ – маленький, жёлтый, с одним загнутым ухом – вылизал мне руки и лицо, я пошла в наступление. По своему методу:

– Ты его уже назвал? Давай, пожалуйста, переназовём его Морсик. Ну, если ты не против. – Щенок тявкнул, я воодушевилась: – Видишь! Ему нравится это имя. Ведь ты, наверное, забыл у него спросить. А ведь это, знаешь, важно – вовремя задать правильный вопрос. Ты куртки перепутал, да?

Андрей взял у меня щенка и прижался к нему лицом.

– Торопился, – сказал он из-за щенячьего уха. – Мне на карманные расходы денег не дают. Всё из копилки я на ветклинику потратил. А… гм… Морсика ведь кормить надо.

– И чего ты не сказал?

– Кому? – Он пожал плечами. – Я же особо не дружу ни с кем.

Упс! Вот тебе и кумир двора. Оказывается, толпы поклонниц вовсе не означают, что человеку есть с кем поговорить по душам. И что мне теперь делать? Инфаркта у папы Степанова, конечно, не будет. Но что будет с сыном Степановым, когда такой вот папа узнает про воровство? И ещё дилемма личного характера: что я сама думаю по этому поводу. Как человек, подобравший на помойке Чумичку, я Степанова всецело понимаю. А как профессионал Жанна Ладыжанская… Да ну в пень!

Степанов внимательно следил за сменой выражений на моём лице.

– Ты не думай, что я подлец, – сказал он.

– А нет? – спросила я. – Где ты был, когда Полина-топ меня лицом в кетчупе возила?! Ты же понял, на что она намекала. Все поняли.

Степанов молча гладил Морсика. Я молча ждала объяснений. И чувствовала, что теряю лучшего друга, не успев его обрести.

Время шло, мы молчали. Я принципиально не открывала рот, потому что, во-первых, хотела услышать соображения Степанова. А во-вторых, боялась, что если начну говорить, то остановиться уже не смогу.

Андрей опустил Морсика на землю, и тот прижался к моим ногам.

– Значит, ты не брала, – задумчиво сказал Степанов.

Я приподняла брови.

– Я же не знал… – Он почесал затылок через шапку. – Я не был уверен. Я думал, вдруг ты и правда взяла… Ну, рюкзак и это всё…

Он поводил в воздухе руками. Под «это всё», видимо, подразумевалась шумиха, которую раздула Полина-топ.

– Ты… – Меня вдруг поразила одна мысль: – Прикрывал меня, что ли?!

– Ну… я побоялся, да. Решил, если я признаюсь, и тебе придётся. Я же понятия не имел, кто стащил остальные пиццы.

– То есть обиды за второе место ты не испытывал?

Он посмотрел на Морсика, жующего мой шнурок, и улыбнулся:

– Я вообще об этом не думал. Я думал, где еду взять. Потому что я его нашёл на дороге, спрятал сюда. Здесь хорошо, тепло. Только корм мне негде было достать, а из дома ничего взять не получилось. И тут – пиццы эти, понимаешь? Я просто… и предположить не мог, что они все… того… испарятся. Я же свою… В смысле нашу, призовую, взял. Думал, потом как-нибудь ребятам объясню, в пиццерию сходим командой…

Про вторую по размеру пиццу и про замёрзшего голодного Морсика я поняла. А вот про себя – никак не могла осмыслить.

– Ты решил молчать, потому что думал, что я украла, да? И скрываю?

Он пожал плечами:

– Всякое бывает. Я хотел сначала поговорить. Но, раз ты ни при чём… Ты теперь всем расскажешь?

Это я уже слышала. Я могла бы брать деньги за молчание, раз за истину мне никто платить не хочет.

– Глупости, – сказала я и погладила Морсика. – Разоблачать преступника меня пока никто не просил. Я просто хочу понимать, как случилось то, что случилось, и кто в этом виноват. Я – исследователь! Я – проф…

Мою пламенную речь прервал звук телефона. Степанов принял звонок и пообещал скоро быть.

– Отец, – коротко бросил он. – Время уже. Я… должен идти. Ты подержишь его? – Андрей потрепал Морсика по загривку. – А то он бежит за мной каждый раз…

– Иди, – кивнула я. – Мы справимся.

Я смотрела, как Степанов исчезает под забором, а Морсик лизал мне щёки. Я расстегнула куртку и засунула его внутрь. Он вертел пушистой головой и щекотал мне ушами подбородок.

– Да, – вздохнула я ему в затылок. – Чумичку я как-нибудь уговорю. Она с тобой уже знакома заочно по толстовке. А вот моему папе снова придётся многое пережить.

– НЕТ, – сказал он, едва я переступила порог.

В этот раз со мной не было Толика, и я должна была справиться самостоятельно. Что он там говорил, когда мы заявились с Чумой? Животное может стать ребёнку психологической помощью… Детско-родительские отношения сто́ят кошки… В будущем вы поймёте, какую поддержку оказали собственной дочери…

Да уж, манипулировал Толик знатно, мне такое не по плечу. Но… у меня ведь есть чумовой метод. И пока что он меня не подводил.

– На жалость давить не буду, – пообещала я, вытаскивая Морсика и поднимая его повыше, чтобы папа уж точно разглядел, какое это жалкое создание.

Создание дёргало лапами и даже в такой неудобной позе пыталось вилять хвостом.

– Нет, – сказал папа, но уже чуть менее уверенно.

– Я знаю, что ты полюбил Чумичку, – тарахтела я, не давая папе ответить. – Я видела, как ты её гладил! Мора ты тоже полюбишь.

– Как-как? – Папа вгляделся в щенка. – Мор? Ты хочешь, чтобы нашу квартиру населяли Мор и Чума?

– Не в этом дело. – Я спустила Морсика с рук, и он радостно метнулся обыскивать коридор. – Мне нужен нормальный отец, понимаешь? Не вот это недоразумение «Никаких животных в доме!». Я тебе могла бы миллион шантажистских аргументов втереть не хуже Толика. Могла бы наврать, что начну хорошо учиться. Только… всё это неправильно. Просто будь на моей стороне, пожалуйста! Давай оставим Морсика.

– Морсика… – осоловело повторил папа.

Мор как раз окончил знакомство с коридором, подбежал к папе, понюхал его носок и… присел писать.

– Или помоги мне пристроить его в хорошие руки, – спасовала я. – Понимаешь, у меня сейчас такая ситуация, что мы можем его выставить только вместе со мной. Ему совершенно некуда податься. Он ест краденую еду и усложняет мою личную жизнь. Из-за него мой лучший друг проворова… а-ай!

Я зажала рот обеими ладонями и затопала ногами. Ну что за попандос! Сколько раз я слышала, как одноклассники говорили, что родителей надо беречь. Сообщать им минимум информации, а лучше – ничего. Но у моего папы доброе лицо, и это проблема. Я не могу врать, глядя в такое лицо. Оно типа… папино.

– Толик что-то украл? – насторожился папа. – У вас всё в порядке?

– То есть Морсик остаётся?

Я хотела добить отца, кинувшись ему на шею, но подумала, что это уже совсем за гранью адекватных манипуляций.

– Давай поговорим об этом завтра, – разумно решил папа. – Сейчас его действительно не выставить. Так что у вас происходит?

Я тяжело вздохнула.

– Жизнь, пап, – честно призналась я. – У нас происходит жизнь. А она, как ты знаешь, непростая.

Я поджала губы и мелко покачала головой, как старушки на лавочке у подъезда. Папа заржал, но не вполне.

– Я так понимаю, большего ты не расскажешь, – серьёзно сказал он.

Я не менее серьёзно кивнула.

– Тогда давай договоримся, Жанна…

– Я знаю, – уверила я. – Если что-то-пречто-то случится, или мне потребуется помощь, или я пойму, что не вывожу… я приду к тебе. Обещаю.

Ах, как я его понимала! И до чего же мне было его жаль! Если бы у меня была такая дочь, как у него, я бы, наверное, совсем спать перестала. Всё-таки очень любопытно знать, что от тебя скрывают, – тут ни один нормальный человек не заснёт.

Я-то, несмотря на все свои заботы, очень хотела спать. Дверь в свой офис я оставила открытой, чтобы Морсик мог ходить между папой и мной, что он и делал, пока от усталости не вырубился у меня в ногах. Чумичка наконец спустилась с комода, обнюхала его и… свернулась рядом. И тогда я тоже заснула. Как профессионал – быстро и бесшумно.

Утром моей голове было трудно поесть, и папа сердился. Я его понимаю: если бы на моей шее висели «ЛаЖа», Мор и Чума, я бы тоже не считала жизнь большим подарком.

Когда я уронила с вилки яйцо, и Морсик получил в нос от Чумички за попытку его съесть, папа не выдержал.

– Жанна, – сказал он. – Приди в себя. Мы оставим эту твою собаку.

Эта моя собака полночи проспала у папы под боком, если что.

– Спасибо, папочка, – ответила я. – В будущем ты поймёшь, какую поддержку оказал собственной дочери.

Эти слова Толика я повторила совершенно искренне. Папа, видимо, тоже их помнил. Потому что он сполоснул чашку и как бы невзначай заметил:

– Толик что-то не заходит…

– Толик – предатель, – не подумав, отрезала я.

Папа поставил тарелку на полотенце и осторожно спросил:

– Он… подворовывает?

– Он переметнулся к конкурентам.

Я встала из-за стола, закрывая тему.

Обсуждать с папой кражу пицц я пока не планировала. Профессионалы не молотят языком почём зря. Тем более дело не закрыто.

Правда, воровской вопрос призовой пиццы меня больше не заботил. Это было настолько элементарно, что даже не интересно. Сейчас меня куда больше волновал пункт «два инфаркта». Потому что он был непосредственно связан с пунктом «как взять с поличным ТК». И это шло вразрез с профессионализмом. Я исследую преступления, а не вмешиваюсь в чужую жизнь. С другой стороны – два инфаркта. И как тут не вмешиваться?

У подъезда меня неожиданно встречали.

– Он пропал! – Андрей Степанов бросился ко мне и схватил за плечи.

Нет, видимо, настоящего часа икс я никогда не дождусь. Что ж, такова судьба всех мастеров своего дела. Их воспринимают как представителей профессии.

– Спокуха, Степанов. – Я сделала ладонью «спокуху». – Он в надёжных руках. И… пребудет в них, я надеюсь, до счастливой собачьей старости.

– Ты… его кому-то отдала? – Андрей сник, моё сердце лопнуло от сострадания.

Я уже почти пустила слезу, но вовремя вспомнила, что всё под контролем.

– Отдала, ага. – Я ободряюще похлопала его по плечу. – Своему отцу. Не переживай, они отлично ладят. Хочешь понести мой рюкзак?

Степанов растерянно водил глазами. Ну естественно. Рюкзака-то не было у меня – он остался в школе.

– А я котлеты с вечера сохранил… – сообщил Степанов.

– Жанна? – окликнули с тротуара.

О, сбор предателей объявляется открытым. Толик Корнеев вырулил из соседнего подъезда и не прошёл мимо.

– Чего тебе, Корнеев? – спросила я. – Чистосердечного признания?

– Жан, я хотел сказать. – Толик мазнул взглядом по Степанову, на мгновение замялся, но всё же договорил: – Я ничего такого не думал про тебя. Про кетчуп и про мусорку.

Я заскрежетала зубами. Толик дёрнулся, уставился на Андрея, тряхнул башкой и выдал:

– То есть я хотел спросить, а где кубок за победу красоты в летнем лагере? В смысле где он у тебя стоит?

– Лены Чижовой кубок? – недоумённо пробормотал Степанов.

Он откуда-то знал, что Ленка мой кубок получила. Впрочем, понятно откуда – от Чижовой и знал. Выходило теперь, что я не только пиццу могла утащить, но и кубок. А чего мне – щенков ворую, толстовки прячу…

– Спасибо, Корнеев. – Я потянула себя за косы и скорчила рожу. – Ты в своём репертуаре. Деньги есть?

– Зачем? – спросил Толик, расстёгивая рюкзак.

– Ты хочешь помочь следствию? – прищурилась я. – Или поставим крест на нашей… гм… наших добрососедских отношениях?

Толик послушно отдал мне свой невеликий капитал. Средствами на карманные расходы его, как и меня, не баловали. У Степанова, с учётом «никаких животных», спрашивать было бесполезно.

– Котлеты давай, – велела я ему.

Степанов протянул мне пакетик с двумя котлетками и ещё один – с горбушкой от батона.

– Чтобы не размокло, – пояснил он.

Да-а-а… Полине-топ он подходил идеально. В каком-нибудь американском кино они стали бы королём и королевой школы. Ладно, хватит себя терзать.

– Пока, мальчики.

Я взмахнула котлетками и, как мне показалось, уверенной походкой отправилась к остановке.

Кто-то сдавленно жанкнул мне вслед, но я только косами тряхнула. Я – Жанна Ладыжанская. И дело для меня важнее собственных предпочтений. Ясно, что я предпочла бы нарисоваться в школьном дворе под руку со Степановым, но… Не надо мне фейковых симпатий. Мне нужен настоящий час икс.

В общем, в школу я с ними не пойду.

И объяснять, почему, – не буду. Пусть идут себе сами. В конце концов, у них есть много общего. Например, Токарева, которую им придётся как-нибудь совместно обожать, не убивая друг друга. Про одинаковые куртки я вообще молчу. Если бы Толик умел смотреть на вещи шире, то мог бы походя выяснить про выпечку в собственных карманах. Но… кто-то просто не способен ориентироваться в мире тайн и загадок. Некоторые люди вынуждены влачить унылое, скучное существование. Банально и предсказуемо влюбляться в блонд-каре и ошибочно выбирать детективное агентство по названию.

За остановкой я переждала, пока поток школьников унесёт с собой моих несостоявшихся друзей, и отправилась вслед за ними. Только не в раздевалку, а в столовую. Куртку я оставила на стуле у дверей, чтобы, во-первых, не пугать поваров антисанитарией. А во-вторых, не так очевидно являть собой человека, прогуливающего первый урок.

Милая женщина, повар Наталия Сергеевна – да, я потрудилась узнать на сайте школы, как зовут сотрудников столовой, – впервые мне улыбнулась.

– Ну как? – спросила она.

– Справляюсь потихоньку. – Я серьёзно кивнула и вытащила из кармана изъятые у Толика финансы.

Вместе с моими негустыми накоплениями их должно было хватить на то, чтобы рассчитаться за ворованные сосиски и, может быть, даже за пару пицц. Почему я решила это сделать? Потому, что каждый человек должен отвечать за свои косяки. А иногда, если этого требуют обстоятельства, – и за чужие.

– Я хочу заплатить, – объяснила я. – За что хватит. Я не точно знаю, сколько украдено.

Наталия Сергеевна посмотрела на деньги и вытерла мокрые руки о передник.

– Я возьму, Жанна Ладыжанская, – сказала она без усмешки. – Это не обязательно для меня. Но я вижу, что обязательно для тебя.

– Тётя Наташа, душечка! – воскликнула я.

Не знаю, откуда взялась эта «тётя» и «душечка». Наверное, Чехов подучил. Просто у меня на глазах чуть слёзы не выступили от разных чувств! Меня запомнили – раз. Попытались понять – два. И три – я вдруг почувствовала, что всё у меня получится.

– Пожалуйста. – Я потянула её за руку и заставила сесть: – Выслушайте! Это такой вопрос, что его никак нельзя выносить на публичное обсуждение. Такой вопрос, что… материнская душа не выдержит!

Я рассказывала ей про два инфаркта, и она не перебивала. А только вздыхала иногда. И время от времени взглядывала на меня с удивлением.

– В общем, мне кажется, он придёт. – Я трясла головой, как собачка на приборной панели авто. – Вы только… дайте ему это провернуть. И сразу наберите мне. Я знаю, что делать!

Тут я, конечно, погорячилась. Что делать, я пока не знала. То есть не знала, что буду делать, когда мои подозрения подтвердятся. Кроме того, они казались мне самую чуточку безосновательными. Можно ли думать о человеке дурно только потому, что его поведение напрягает? Полина-топ никогда бы не действовала исходя из таких вводных. Но… мне не нужны чужие примеры, чтобы идти своим путём!

Через дорогу от школьного спортзала было кафе. Тусили в нём, по большей части, студенты и прогульщики-старшеклассники. Потому что приличные люди не особо хотели обедать с видом на школьную мусорку. А она как раз отлично обозревалась с места у окна. Меня этот вид, честно скажу, вдохновлял.

Я собиралась пристально любоваться им часок-другой – до большой перемены. При неудачном раскладе – до конца уроков. Правда, я всё же надеялась, что ожидаемое событие случится не так поздно. В конце концов, несмотря на профессиональную занятость, хоть какое-то образование я должна получать.

Я оставила себе денег на чашку кофе. Сглупив, я выпила его залпом и теперь сидела разглядывая застывающие на стекле остатки пенки.

написал мне Толик Корнеев, и я с мстительной радостью проигнорировала этот крик души.

Ничего такого не думать надо было вчера. Я и без сопливых знаю, что пиццы спёрла не я. Пусть-ка поварятся в своей вине, пообщаются на досуге с Полиной-топ, обсудят, так сказать, наши конкурентные преимущества.

Ага, вот оно! Сообщение от Наталии Сергеевны: «Был. Взял». Я схватила телефон и активировала видеосъемку. Если мои догадки верны и Лапшин выбегал на улицу в день кражи не полюбоваться на мусорные баки, то очень скоро я зафиксирую факт приёма-передачи.

Первым из двери спортзала, испуганно озираясь, вывалился Игорёк. Рукой он придерживал карман толстовки и ёжился от холода. Вообще-то, зная слабое Игорёшкино здоровье, тут могло бы быть два раза по два инфаркта. Мама и бабушка вживили бы ему микрочип, если бы знали, как небрежно Лапшичкин обращается со своим организмом.

Игорёк спрятался за мусорку – на полном моём обозрении – и оглянулся. Вальяжной походкой к нему подгрёб крепыш. Хлопнул по плечу, протянул лапу, и Лапшичкин выложил на неё пирожок и шоколадный батончик. Они о чём-то заспорили. Игорёк попытался взять батончик, но крепыш дал ему затрещину, спрятал шоколадку в карман, а пирожок заглотил.

А ведь я знала! Знала, что этот Тимон-крепыш, тля кукурузная, пожирает чужую еду. Игорька холили и лелеяли в четыре руки. Деньги на столовку у него были всегда: его бабушка не могла допустить, чтобы внук ходил полуголодным. То есть купить еду для Лапшина – не проблема. Но зачем-то он её воровал. Да ещё и терпел, не надкусывал.

Я выбежала из кафе, перелезла через забор и бросилась догонять Игорька. Я настигла его в проходе у раздевалок. Он тащился, волоча ноги, понурый и бледный. Надо понимать, в последние дни Игорёк жил впроголодь.

– Лапшин! – окликнула я. – Одолжи на булочку.

Он покраснел и развёл руками. У Лапшина занимали все и всегда. Сколько бы он ни ел, немного карманных денег у него обычно оставалось. Но сейчас…

– Эта тля и деньги у тебя отбирает?! – взвилась я.

– Деньги мои, – буркнул Игорёк. – Я их сам отдаю. Добровольно.

Тут он понял, что сболтнул лишнее. Собственно, на чумовой метод и был весь мой расчёт. Осталось только правильно развить мысль.

– Я не… Не знаю, о чём ты, – сказал Лапшин.

– О вашей секте тлей кукурузных! – разозлилась я. – Как зовут крепыша?!

– Ти… Никак его не зовут.

Ага. А говорил, не знает крепыша.

– Ну и что там вещает этот твой Титикакий Акакиевич? Или как его? Тимон? Сколько вылазок нужно сделать, чтобы заслужить почётное звание сосисочного вора?!

Игорёк безудержно заморгал, глаза его начали наполняться слезами. Ну, ёлки, кажется, я всё-таки перегнула.

– Ты, это… давай побереги психику, – попросила я. – С дружком твоим потом разберёмся, а сейчас пойдём.

– Ку… да? – Лапшин икнул.

– Разбираться с твоей совестью. Ты же хочешь спать спокойно?

Игорёк кивнул, в глазах его мелькнула надежда. Чтобы закрепить результат, я покрепче взяла Лапшина за пухлую руку и потащила в столовую.

Завидев Наталию Сергеевну, Лапшичкин попытался свинтить. Но я была готова к такому повороту и придержала его за шкварник. Кроме того, он был измотан нравственными терзаниями и морально ослаб. Так что я усадила его на тот самый плакательный стул, где ещё недавно сидела сама, и помахала Наталии Сергеевне.

Она предусмотрительно заперла дверь, и это сломило Лапшина окончательно.

– Я всё отда-а-ам! – взвыл он. – Только маме не говори-и-ите!

Именно. Ради этого всё и затевалось. Ни мама, ни бабушка Игорька не перенесли бы такой душевной раны. Подумать только – воспитать сына-ворюгу. Я с сомнением оглядела размазывающего сопли Лапшина. На криминального авторитета он явно не тянул.

Тётя Наташа принесла нам компот. Но Игорёк пить не мог, поэтому я выпила оба.

– Лапшин, – сказала я, утерев губы, – не подвисай. Извинись и оплати, как сможешь, сегодняшнее. За остальное Толик Корнеев заплатил.

– То-о-олик?! – Глаза Лапшичкина вылезли из орбит. – Он зна-а-ет?!

Правильно мыслит Игорёк. Знает Толик – знает весь класс. Корнеев молчать не станет. Ему не просто истина важна, ему надо, чтобы все её признали. И тогда Лапшину несдобровать: два инфаркта шарахнут по-любому.

– Выдыхай, Лапшин. – Я достала пальцами изюмину и почавкала. – Толик вложился в благотворительный проект. Это… как ты там сказал? Его деньги. Он сам их отдал. Добровольно. И не пыхти – я тебя сдавать не собираюсь.

– Я тоже. – Тётя Наташа поставила перед ним ещё один компот. – Ведь ты больше не будешь?

Лапшин затрясся от радости, закрутил шеей, будто произнося клятвенное не-не-не, влил в себя полстакана компота и закашлялся.

– Ну вот и ладно, – сказала тётя Наташа, точнее, повар Наталия Сергеевна. А потом посмотрела на часы над дверью и добавила: – Прогуливать всё-таки нехорошо.

Я сделала глаза-кругляшки, насколько позволяли косы, и эта женщина – по-настоящему милая, без сарказма – рассмеялась.

– Ладно. – Она поправила белую шапочку. – Посидите тихонько до звонка. Вон там, у мойки, как будто я вас не видела.

Мы с Игорьком сместились в уголок, и я включила профессионала.

Дождавшись, когда Лапшин дожуёт степановские котлетки, третий кусочек хлеба с подноса и немного успокоится, я успокоила его ещё сильнее.

– Ну что, коза ностра несчастная, – участливо спросила я, – стрёмно?

Игорёк поперхнулся и, кажется, снова собрался плакать.

– Ты мне это брось, – пресекла я нервный срыв, – лучше давай по делу. С тётей Наташей мы всё решили, а вот с твоей преступной организацией – нет. Криминальный авторитет крепыш по-прежнему бодр и довольно упитан, если ты подзабыл… Ради чего такие риски, Игорёк? Тебе полкласса денег должны и не возвращают, ты в жизни колпачок от чужой ручки не взял – и вдруг…

Впрочем, я уже и так примерно понимала, что происходит. Я очень даже разделяла переживания Лапшина, ведь у меня тоже не было друзей. Все хотят дружить, иметь компанию, тусить коллективом. Разница только в том, на что ты готов ради этой самой компании. И чего она от тебя требует…

– Так что там на кону-то? – Я отобрала у Лапшина хлеб, чтобы он начал наконец нормально отвечать. – Что было обещано?!

– Я… ничего ему не обещал.

Эх, Игорёк, Игорёк!

– А он? Он тебе что обещал, поганец этот, тля кукурузная?! Дружбу настоящую? Товарищескую поддержку?!

Игорёк уронил голову и вперил страдальческий взгляд сквозь собственные кроссовки, напольное покрытие, фундамент и кору земли. Похоже, я снова не учла уровень впечатлительности Лапшина. Что он там про деньги говорил? Его деньги и сам отдал.

– А пицца, Игорёк? – Я потрясла его за плечи, отрывая от созерцания земного ядра. – Пицца ведь не твоя!

– Э… это не деньги. – Он сжался и посмотрел мне в глаза: – Это… пе… пере… распределение, – едва слышно прошелестел он.

– ЧТО?! ПЕРЕ-что?! ТЫ В СВОЁМ УМЕ?!

Тётя Наташа испуганно выглянула из кухни, я дала знак, чтобы она не подходила. Я сунула в рот горбушку и заставила себя съесть её целиком, чтобы у Игорька было время восстановить психику.

– Это еда, – жалобно протянул Игорёк, осторожно отодвигаясь от меня.

– Угу. – Я проглотила остатки горбушки, Лапшин зажмурился. – И эту еду ты перераспределял крепышу, да? – сказала я, распираемая гордостью за своё спокойствие.

Лапшин вздохнул. Я продолжила негромко и равномерно:

– Ты просто тихонечко воровал продукты по заданию этого хмыря, а он кормил тебя обещаниями дружбы навеки. Доверие надо заслужить великим делом. Еда – это всего лишь еда, ничего криминального. Голодных надо накормить, деньги раздать неимущим… Крепыш, конечно, был и голоден и неимущ… ТАК?!

Лапшин подскочил на стуле, задев плечом стойку с посудой. Зазвенели стаканы. И, к счастью для Игорька, звонок. Я встала и пошла к выходу.

– Жан, – сдавленно пискнул Лапшичкин, – а… что мне теперь делать?

Лучше бы спросил, что МНЕ теперь делать. В глазах одноклассников я воровка. И обелить себя ничем не могу. Потому что на кону… репутация возможного лучшего друга и… два инфаркта.

– Не знаю, Игорёк, – честно сказала я. – На твоём месте я бы дала крепышу в морду. Но ты не дашь. Поэтому просто держись от него подальше. Он попробует тебя шантажировать, но ты не ведись. Скажи, у тебя есть знакомая, а у неё – видеозапись передачи ворованных продуктов и папа в органах.

– А… у меня есть такая знакомая? То есть… у тебя папа вроде инженер. Он… разве в полиции?

Да что же за дураки-то такие кругом?

– В полиции, Лапшин. – Я закатила глаза. – Ещё в какой полиции! И дядя у меня в полиции, и двоюродный дедушка. Помни об этом, когда тебя снова начнут вербовать в тёплый дружеский коллектив.

Мы вышли в коридор, и мои глаза сошлись в щёлочки. У столовки дежурил крепыш. Вот мерзавец!

– Проголодался?! – крикнула я ему. – Я тебе выдам знатного леща!

Я рисковала. Но профессиональным сферическим зрением успела заметить у подоконника Борю Полянина. Сейчас мы закрепим результат с устрашением крепыша. Борю знает вся школа. Боря – кандидат в мастера спорта по самбо, собирается в спортивный институт.

Я схватила Лапшина за рюкзак и поволокла за собой.

– Молчи! – велела я ему по дороге. – Говорить буду я.

Я пёрла к Полянину, словно только меня он и ждал. Словно мы частенько вот так запросто пересекались в коридоре и перебрасывались шуточками. Я помахала Боре рукой.

– Круто ты вчера! – крикнула я заранее, чтобы подлец крепыш услышал. – Я же говорила, что так и будет!

Полянин смотрел на меня, как… многие. Как папаша Степанова. Или как женщина в маршрутке, которой я на упаковку яиц нечаянно села. Я подтащила к Боре Лапшичкина и на всякий случай наступила Игорьку на ногу – несильно, исключительно в рамках контроля.

– Привет! – сказала я Полянину, широко улыбаясь.

– Э-э… – сказал он. – Ну.

– Я вот что, я тебе сейчас объясню. Видишь того крепыша? Вон там пасётся, шкерик такой, видишь? – Я указала рукой на крепыша и убедилась, что он наблюдает за нашим разговором.

Крепыш натянул капюшон и сделал вид, что читает бумажки на стенде. Ну да, почитай-ка, почитай, сколько там калорий в манной каше. Лапшин дёрнул ногой под моим ботинком, и я вернулась к разговору.

– Борис, – обратилась я к Полянину.

Ведь так разговаривают со взрослыми людьми. Не Борька-самбо же его звать.

– Борис, – сказала я. – Я Жанна. Жанна Ладыжанская. У меня есть детективное агентство «ЛаЖа». Если тебе вдруг потребуется что-то найти или кого-то раскрыть, обращайся. Гарантирую полную секретность.

Полянин осоловело перевёл взгляд с меня на Лапшичкина. Придурковатое выражение на лице Игорька не содействовало имиджу моего агентства. А приоткрытый лапшинский рот, увы, не гарантировал секретности.

– Я сама работаю, – на всякий случай пояснила я. – Одна.

– Ага. – Полянин откинул чёлку. – А этот что?

Он качнулся в сторону крепыша, который одним глазом косил на нас, а другим высматривал, куда бы безопасно отползти.

– Да ничего, – обронила я. – Болван какой-то. Ну… пока, а то урок скоро.

Неловко было оставлять Полянина в недоумении, но действительно начинался урок, а я до сих пор ещё не забрала свой рюкзак со стола для потерянных вещей.

– Жан, – пропыхтел Лапшин, с трудом поспевая за мной.

– В жбан, – огрызнулась я, но тут же сжалилась.

Игорёк не виноват, что получился такой тютей у мамы и бабушки. Я их понимала. Был бы у меня такой пухлощёкий неприспособленный сынишка, я бы его вообще на домашнее обучение перевела. Чтобы сидел в укрытии и кушал мяконькие котлетки.

– Игорёк, – вздохнула я. – Всё будет хорошо. Тётя Наташа – мировой человек, она тебя простила. Я буду молчать, обещаю.

– Но… как же ты сама тогда? Ведь все на тебя думают.

Да уж, волевого поступка от Лапшина ждать не приходилось. Это только в кино нытики вдруг становятся сильны духом, гордо вскидывают голову и признаются в содеянном. Мол, пошли по кривой дорожке, был такой косяк.

– Мне без разницы, – заверила я. – Я сама себе думатель и оценщик. Друзей у меня нет, потерять я их не могу. Я одинока, как варан в аквариуме. Я – Жанна Лады…

Блин, опять меня понесло. На самом деле разница была. И ещё какая! Но самоутверждаться за счёт слабаков ещё ни один Ладыжанский себе не позволил. И я не стану. Пусть они живут, как хотят. А нам, обречённым на одиночество, нет дела до мирской суеты…

– СТОЯТЬ! – завопила я.

Суета всё же ворвалась в мою жизнь в виде Степанова и Корнеева с моим рюкзаком.

Толик отдал мне рюкзак и протянул какой-то листок.

– Это уравнения, – пояснил он. – Ты же не делала, наверное. Вдруг вызовут…

Это он мне при Степанове говорит. Мне – суперагенту – передают шпоры при всём честном народе.

– Толик-Толик… – протянула я.

Он смотрел на меня, не понимая, и вдруг…

– Жан, а я вспомнил, где у тебя кубок стоит. Ну, за красоту. На этом, на фортепьяно!

Полный финиш, Толик. А чего сразу не на контрабасе? Кстати, надо погуглить, чем пианино от фортепьяно отличается. Ну, чтобы понимать, на чём конкретно стоит мой Ленки Чижовой кубок.

– Ладно, – сказала я, невзначай забирая у Толика листок. – Если вы двое хотите сделать хоть что-нибудь хорошее в своей никчемной жизни, я советую вам Лапшина!

Толик с Андреем переглянулись.

– Я его сегодня на помойке нашла, – сообщила я.

И, по-моему, это всё объясняло.

– Мы должны за ним присмотреть? – догадался Толик.

Всё же Корнеев неплохо натренировался меня понимать. В целом, не такой уж он зацикленный на себе ботан – видит всё-таки, что у Игорька на лбу написано «присмотри за мной».

– Присмотреть, да. – Я одобрительно кивнула Корнееву. – И, может быть, подружиться. Не всем же влачить одинокое существование. Игорёк, кстати, на многое готов ради дружбы. Это я вам как профессионал говорю.

Краем глаза я заметила плывущую по коридору Полину-топ. Не объясняясь, я развернулась и ушла в туман. В смысле в класс. Поэтому не расслышала толком, как Толик сказал Андрею:

– Ты не подумай, она нормальная. Просто… вечно каких-нибудь помоечников опекает…

Работа поглотила меня целиком. Половину географии я просидела обдумывая ни разу не климатические пояса. Кто-то изобразил на задней доске пиццу и пожирающий её рот с двумя косами. Я заметила рисунок в середине урока, хотела встать и стереть, но… вспомнила, кто я. Профессионал. Носитель истинного знания. Жанна Ладыжанская. Я не унижаюсь до нелепых оправданий. Когда-нибудь им всем, этим беспечным художникам, будет стыдно. И я, так и быть, прощу их с высоты своего жизненного опыта. Но только не Полину-топ.

Она, кстати, на следующей перемене демонстративно стёрла рисунок под одобрительным взглядом Корнеева. Молодец, что я могу сказать. Отлично держит марку. Я таращилась на неё всю математику, не понимая, как так вышло, что она меня переиграла.

В конце концов математичка попросила у меня домашнюю работу. Я сунула ей под нос листок Толика и сказала, что тетрадь закончилась, а чистой дома не было, сегодня куплю, а папе я не могла позвонить, потому что он и так много работает и до тетради ли ему, а так вышло, что последнюю запасную тетрадь я отдала маленькому Лёше из двадцатой квартиры, и вот теперь… Вера Андреевна поскорее вернула мне листок, чтобы я захлопнула рот.

Я бросила благодарный взгляд на Корнеева, но он как раз склонился к Токаревой. Которая, поглядывая на меня, что-то шептала ему в ухо. Видимо, обсуждали план сохранения моей психики. И без того нестабильной, да ещё подорванной воровством.

После уроков я не выдержала и подошла к Толику сама. То есть нет. Это была не я, а профессионал во мне. Я уже знала всё необходимое, но… решение принять не могла.

– Постой-ка. – Я придержала его за рукав, чтобы посмотреть, дождётся ли Полина-топ Степанова.

Эту её тактику я давно раскусила. Токарева как бы случайно всегда задерживалась на крыльце, когда уроки заканчивались, и ждала «бэшек». Я прекрасно изучила её уловки, потому что сама часто задерживалась на крыльце. Ну, для сбора информации, вы понимаете.

Степанов выглянул в окно, увидел Полину и… ломанул к выходу как подорванный, да ещё и крикнул в дверях:

– Подожди, вместе пойдём!

Я закусила косу, чтобы выдержать удар. Если жизнь не начнёт хоть немного меня щадить, мои волосы укоротятся вдвое – я их просто когда-нибудь перегрызу.

– Иди, Корнеев, – сказала я. – Теперь мне уже без разницы, о чём вы там говорили с Полиной-топ.

– Понятно, – ответил Толик. – Но, вообще-то, она считает, что всё это надо забыть. Простить подозреваемых и закрыть тему.

– А ты что думаешь? – Мне было интересно его мнение, как будто у нас вагон подозреваемых.

– Я согласен. Я бы не раздувал.

– Это потому, что Полина-топ разумно мыслит, или потому, что ты не хочешь разбираться со мной? А вдруг окажется, что это именно я украла, да?! Ты типа меня защищаешь так?

Грудью на амбразуру за меня, я смотрю, никто кидаться не спешил. Лучший вариант, который я заслужила, – сделать вид, что ничего не было. Забыть и закрыть тему. Просто супер.

– Ты мои фотки Полине показывал? – спросила я. – Те, что из помойки.

– Нет! – Толик даже испугался. – Я же не…

Предатель? Не знаю, не уверена. А было бы интересно услышать, что на эти фотографии сказало бы наше деликатное блонд-каре. И да, я не собиралась откладывать вопрос в долгий ящик. Догоню их сейчас со Степановым и объясню, что у них много общего.

Я бросилась на улицу, свернула за угол и… врезалась в Полину-топ. Она распахнула прекрасные голубые глаза – чисто Мальвина.

– А где Степанов? – выпалила я. – В смысле вы не вместе ушли?

Токарева красиво изогнула бровь:

– Насколько ты видишь, я вообще не ушла. У Андрея сегодня дела с Лапшиным.

Ух как это прозвучало! Всё-то она про Андрея знает, птица-секретарь. Выходит, торопился он не из-за Полины. Которая, снисходительно улыбаясь, добавила:

– Я на твоём месте перестала бы за Андреем бегать. Это… слишком бросается в глаза. Может, не каждому, но мне как профессионалу – да.

Что она говорит?! Как она смеет отбирать у меня мои слова? Кто она такая вообще? Вот я сейчас спрошу, что она о себе возомнила!

– Ты… – Я задыхалась от обиды, но сумела взять себя в руки: – Ты зачем пиццу в толстовку завернула?! Испачкаться боялась? Слишком нежная, да, для настоящего дела?!

Лицо Токаревой исказилось. Потому что если кто из нас и профессионал, то это – я. Я вижу, что на трудах, когда мы готовим, она сто пятьдесят раз бегает к раковине руки мыть. И ей сложно, Полине-топ. Сложно оставаться в топе, когда твоё восприятие не приспособлено к простому быту школьной гопоты.

– Дура! – выкрикнула Токарева, и я засмеялась.

Потому что было ясно, кто из нас дура. Это разозлило её ещё больше.

– Тебе не привыкать по мусоркам лазить, – заклеймила она меня. – А я… не мараюсь в объедках! Что в этом плохого?!

– Может быть, то, что изначально это были не объедки? – предположила я.

– Всё равно это нечестно! Мы весь год были лучшими и только в финальном туре проиграли на полбалла!

– Это судьба, Токарева, – заметила я. – Не тебе решать, как распределять справедливость. Ты у победителей приз украла!

Я помахала перед её носом телефоном с фотографией. Полина скривилась – да уж, пицца, полежавшая в мусорке, такое себе зрелище.

– Ты ничего не докажешь! – прошипела она.

– Думаешь? – Я усмехнулась. – Хорошо думай. Кстати, где ты толстовку, как у Степанова, умудрилась за вечер найти? Почём драпчик?

Токарева стала цвета как толстовка. Я слистнула тошнотную пиццу, и экран заняло изображение толстовки с надписью: «Оставайся странным!».

– Ты же поняла, да, что родная толстовка у меня? Там, если ты не в курсе, есть карман. В него иногда кладут разные личные вещи. Соображаешь?

Полина-топ соображала. Доказать чужеродность якобы найденной пропажи при наличии реального артефакта – не составит труда.

– В общем, ты всё неаккуратно сделала, – резюмировала я. – А это потому, что не надо такие гадости спонтанно проворачивать. Если бы ты обдуманно на дело пошла, то и перчатки взяла бы, и мешок какой-нибудь. А ты прибежала, глаза выкатила, ой-ой, пицца пачкается! Цапнула из раздевалки чужой шмот, заговнякала хорошую вещь, лишь бы самой не изгваздаться…

Токарева стояла, прищурившись, и даже не пыталась больше ничего отрицать. И хотя цвет её лица нельзя было назвать здоровым, держалась она, надо признать, с достоинством.

– Если бы я чью-то ещё толстовку взяла, – с презрением сказала она, – ты бы в жизни не догадалась.

– Ну не зна-а-аю… – Я задумалась. – Ты бы и с чужой толстовкой как-нибудь затупила. Зачем ты вообще новую приволокла? Хотела побыть умной и хорошей? Надо же, вещь только пропала, а ты уже её и нашла. Да ещё так благородно, без объяснения подробностей. Кстати! Я тебе безмерно признательна за то, с каким упорством ты предлагала всем меня простить. Это так мило.

– Да что ты?! – Её рот поехал на сторону. – А кто подтвердит, что оставшиеся две пиццы украла не ты?!

– Подумай, Токарева, – вздохнула я. – Хорошо подумай. До того, как попытаешься свесить кражу на кого-нибудь ещё.

Мне даже стало её жаль. Я и не предполагала, что можно настолько втюхаться в Степанова. Я видела в одном кино, как девчонка, чтобы выставить себя спасительницей, загубила всю компанию. Ради одного какого-то пацана. Ну ладно, допустим, Степанов не какой-то. Но подставлять его по-чёрному, чтобы потом защищать… Маньячество.

Я разглядывала Токареву с опаской. Вот о чьей психике мы всё это время должны были переживать.

– Ты думала, он с тобой ходить станет? – сочувственно спросила я. – Если ты его сначала идиотом выставишь, а потом одна-единственная не осудишь?

В любви и на войне все средства… Нет, не хороши всё-таки. Но самую малость, вот совсем немножечко, я Полину-топ понимала. Если бы у меня был шанс добиться расположения Степанова, может, я бы тоже глупостей натворила.

– А ты… – Я всё ещё хотела понять силу её мотивации, всё ещё пыталась измерить глубину её отчаяния… – Ты кражу провернула после того, как узнала, что ему другая нравится?

Токареву словно по щеке ударили.

– Мне плевать, – холодно бросила она. – Если бы я знала, кто это, подставила бы её!

– Свинья ты, Токарева, – сказала я. – Тотальный эпик фейл. Это говорю тебе я – Жанна Ладыжанская.

Мне больше не о чем было с ней разговаривать. Я пнула ледышку и зашагала прочь.

– Подожди, – попросила Полина-топ.

Я обернулась в надежде на… Не знаю, на что я рассчитывала. Но я правда не хотела, чтобы она была настолько свиньёй.

– Ты теперь… – Полина поджала губы. – Всем расскажешь?

Плавали, знаем. Я развернулась и пошла домой, глядя на сбитые носки ботинок. Подняв голову на перекрёстке, боковым зрением я приметила знакомую куртку. По другой стороне улицы вровень со мной шагал Толик Корнеев. Я вздохнула и снова уставилась под ноги. Мне не хотелось разговаривать.

Я очень сильно думала. Дурацкие пиццы породили невероятную смуту в моей душе. Раньше всё было просто: виновен – не виновен. О чём тут рассуждать? Но оказалось есть о чём.

Трое. Три. Не знаю, как их назвать. Короче, все они украли. Это факт, неоспоримый, подтверждённый чистосердечными и не вполне признаниями. Но… каждый из этих трёх… троих… Каждый виноват по-разному. Я совершенно точно чувствовала, что они неодинаково виноваты. И не знала, могу ли их судить.

Вот я и раскрыла своё первое преступление. То есть их первое преступление. И понятия не имею, что с этим делать. Я никому не хочу рассказывать про Игорька, и про Степанова рассказывать тоже не хочу. Почему-то мне кажется, это их дело.

И я ведь не из какого-то профессионального принципа замалчиваю их участие. Лапшичкина мне искренне жаль. Я уверена, что даже Толик Корнеев нашёл бы неразумным публично клеймить бедолагу Лапшина. Тут и без психологии ясно, что Игорька это сломит, озлобит и, возможно, толкнёт на скользкую преступную дорожку. А если никто ничего не узнает, Лапшин осмыслит потихоньку своё поведение и сделает правильные выводы. Это и тётя Наташа сразу поняла. Не приспособлен Игорёк к злодейству – ни воспитанием, ни внутренним устройством. Тем более сразу поплыл, стоило мне только включить чумовой метод.

Степанов – другое. Он бы, мне кажется, достойно принял разоблачение. Но я сама так не хочу. Я же вижу, ему и осмысливать не надо, и психика у него крепкая. Он свою трешовую ситуацию сразу вменяемо оценил. И когда пошли слухи, запущенные Токаревой, не возмущался и не оправдывался. Не признавал – это да. Но и не отрицал. Я даже подозреваю, что в итоге он бы сознался, как планировал. Просто его Морсик заботил сильнее, чем репутация. Я, так уж сложилось, раскрыла Андрея раньше, чем он решил проблему со щенком.

А Токарева? С Полины-топ я бы, конечно, маску сорвала. Выходит, никакая я не благородная сыщица. Никакой не исследователь преступлений. Токареву мне именно что хотелось с помпой разоблачить. Чтобы все-все поняли, какая она плохая, а я… М-да… Не слишком красивый мотивчик. Как будто я и правда верю, что хуже Полины во всём. А я ни в чём не хуже. Ну ладно – не во всём хотя бы. Мы, Ладыжанские, умеем уважать себя.

Вот так, по дороге домой, я приняла тяжёлое для себя решение. Утереться. Смолчать. Стерпеть. Токарева в отношении себя заминать дело не станет. Всех вытащит под софиты – не одной же позориться. И тогда по-любому хана Лапшичкину. Степанов как-нибудь переживёт, но… Папаша у него тоже оставляет желать лучшего.

Выходило так, что в глазах окружающих виноватой по-прежнему остаюсь я. И с этим надо было как-то существовать.

Я ввалилась домой с видом человека, потерявшего кусок печени в борьбе за цельность личности. Ко мне тут же бросилась стая товарищей. Морсик добежал первым, но спросил первым папа:

– Жанна, что случилось?!

– Жизнь, папа. Снова случилась жизнь. – Я пожевала щёку, секунду подумала и добавила: – Я невероятно одинока.

– Ну нет! – Папа обнял меня и поцеловал в макушку: – У тебя есть я, Чума и Мор. А остальное… Дочка, остальное приложится, поверь немолодому человеку.

Я кивнула ему в подмышку и засмеялась. Или заплакала – я сама не поняла.

Потом мы сожгли в духовке омлет с сосисками, так что пришлось выковырять несколько кусочков мяса Чуме, а остальное скормить Морсику. Себе мы заварили дошики, потому что ставить второй омлет уже никто не взялся. Папа немного повздыхал на тему вкусной нездоровой пищи, но быстро справился. Мы реально хотели этот джанк-фуд, прямо-таки ноздрями шевелили от предвкушения. Я ела палочками, а папа – вилкой.

И тут в дверь позвонили.

Папа втянул макаронные кучеряшки и с полным ртом уточнил:

– Фы кого-то фдёшь?

– Я одинока, как последний археоптерикс в юрскую эпоху, – напомнила я ему и пошла открывать дверь.

Морсик чуть от лая не разорвался, увидев столько народу. А я наоборот – потеряла голос.

На пороге стояли три поросёнка. В смысле Лапшин, Корнеев и Степанов. И в руках у них было… разное. Папа присвистнул и перехватил у Толика торт.

– Я… пойду поставлю чайник, – сказал мой папа и сбежал.

Так как голос я по-прежнему не обрела, меня заместил Корнеев:

– Проходите, пацаны, – сказал он, отодвинул меня в сторону, посадил на пуфик и успокоил: – Мы аккуратно, Жан.

Раздался треск. Это лопнула моя психика. Но не вполне. На самом деле это Степанов сдёргивал полиэтилен с какой-то конструкции. Перед моими глазами возникли коробки с отверстиями, трубы и трубочки, обмотанные бечёвкой, тазик, выстланный какой-то тряпкой, площадка из непонятного меха…

Короче, я несильно заплакала. Они не сразу заметили, потому что были заняты сборкой. А когда заметили, Степанов уронил пассатижи на ногу Лапшину, а Корнеев пробормотал:

– Жан, ты… это… Если ты про пиццы, то никто на тебя не думает.

– Я Толяну рассказал, – предупредил Степанов, почёсывая Морсика за ухом. – Я потом, как денег скоплю, снова команды соберу.

– Похаваем! – расплылся в улыбке Лапшин. – Я тоже рассказал. Я вложусь.

– Ты же…

Тютя! Чуть не брякнула я, но прикусила язык. Лапшичкин был такой гордый и радостный, что…

Я расхохоталась. И все вздохнули с облегчением. А Толик поймал Чуму и водрузил её на ворсистую площадку.

– Я давно хотел тебе лазанку подарить, – сказал он. – Только один всё как-то не мог доделать. Я подумал, что с твоими методами ты на «ЛаЖе» никогда не заработаешь.

Это мы ещё посмотрим! Если я придавлю своё хвалёное благородство, то, может быть, денежки потекут рекой. А так-то, конечно, если раскрывать дела и скрывать преступников, никогда не раскрутишься.

Чумичка, как сумасшедшая, драла когтями обмотанный верёвкой столбик. Я обошла конструкцию по кругу.

– А как вы эти верёвки приделали?

– Клеевым пистолетом, – сказал Степанов.

– Папа разрешил тебе брать клеевой пистолет? – Я поневоле округлила глаза.

Андрей усмехнулся:

– Я тебе больше скажу. Папа научил меня им пользоваться. Ты, наверное, решила, что мой отец… совсем…

Ну, что есть, то есть. И похоже, это взаимонаправленное решение.

– А он… – Степанов поискал слова, – не совсем.

– Понятно, – серьёзно ответила я. – А бечёвку откуда взяли?

– Это Игорь, – Андрей кивнул на Лапшичкина.

– Не украл, я надеюсь? – вырвалось у меня.

Все трое заржали.

– Бабушка купила, – объяснил Игорёк. – Я ей… всё… как на духу.

Вот это, конечно, пушка. Вот это Игорёк стартанул в новую жизнь.

– Был инфаркт? – Я потёрла плечи руками. – Она же… в порядке?

Лапшин почесал бровь, потом ухо.

– Она спросила, что она может сделать, – не без удовольствия вспомнил он. – И я сказал, что нужны материалы для лазанки. Ящики она попросила в магазине – нам бесплатно отдали. А бечёвку мы купили на хоздворе.

– А ты, Толик? – сказала я всё ещё немного предателю Корнееву. – Ты чем вложился?

Тут я вспомнила, что отобрала у него все немудрёные финансы.

– Папа! – Я побежала на кухню, Морсик с лаем рванул следом. – Мы немного денег Толику должны. Ты только Морсику торт не давай, ему нужно правильно питаться!

– Да? – спросил папа, глядя на коробки с лапшой. – Хорошо. Отдадим Толику денег. Тащи всех сюда.

Когда все уселись за стол и вытерли молоко, которое Чумичка пролила, сунув голову в молочник, выяснилось, что Лапшичкина за столом нет.

– Фигасе! – раздался его восхищённый голос.

Мне пришлось на время оставить гостей и сходить на звук. Игорёк обнаружил мой офис.

Он рассматривал табличку детективного агентства «ЛаЖа».

– Обращайся, – сказала я. – У меня большой опыт расследований. Ни одного заваленного дела.

– Тогда ты неправильно называешься, – заметил Игорёк. – Только это не я так считаю, а Толик. Твоё агентство должно называться «ЖаЛо».

Я заинтересовалась. Вот тебе и очочки! Я думала, они моё агентство в грош не ставят…

– Буква «о», – вздохнула я. – Буква «о» никак не подходит, моя фамилия пишется через «а».

Лапшин засмеялся, как будто ему пирог на подносе вынесли.

– Толик так и сказал, что ты не согласишься. – Игорёк поводил глазами и, видимо, попытался воспроизвести слова Корнеева: – «О» – это вопль. Нет, выкрик. В смысле возглас. Типа «О! Жанна!»

– О, – сказала я. – Понятно.

– И это… методы у тебя… тоже…

Лапшин не завершил свою мысль, переключившись на пробковую доску над моим столом. В основном там были фотки Чумы и всякие изречения из моих любимых книг типа: «Берегись! Жизнь так коротка, а ты недостаточно серьёзна!»

– Можно я… – Игорёк робко протянул руку. – Возьму это на память?

– Запросто, – великодушно разрешила я.

И открепила с доски «Подозреваемого № 1», под которым были нарисованы три пиццы.

– Вот. – Я взяла фломастер и обвела самую маленькую пиццу в кружок, – так будет точнее.

– Да, – сказал Игорёк, – Полькину я бы не сдюжил.

– ЧТО?!

– Я… – Лапшин замялся. – Я её видел на мусорке. Я там прятался, чтобы Тимону пиццу передать. Но он меня кинул, Тимон. Не вышел вовремя. Я чуть и свою пиццу вслед за Полькиной не выбросил.

– И ты всё это время молчал?! – Я подавила желание взять его за воротник и придушить.

– Ну… я не знал, кому можно рассказать. Друзей у меня нет, посоветоваться не с кем. И… сам же замазался. А Полька… она красивая. И, наверное, зачем-то это сделала. Только я не знал, зачем. Хотел сначала понять.

– Понял?

– Не-а. – Игорёк пожал плечами. – Я хотел у неё… потихоньку спросить. То есть сначала не хотел, боялся. А как бабушке рассказал, решил, что могу. Сперва спросить, а потом… как-то… по ситуации.

– Знаешь что я тебе скажу, Лапшин?

Он вскинул на меня свои большие искренние глаза. Очень серьёзные это были глаза, другого какого-то Лапшина.

– Ты, Лапшин, не тютя. Это говорю тебе я, Жанна Ладыжанская.

И я пожала ему руку.

Из кухни раздался взрыв хохота. Чумичка столкнулась с Морсиком в прыжке со стола.

Папа, увидев меня с Игорьком, обрадовался:

– Ну что же, друзья, налетайте, а то мы уже половину срубачили.

«Друзья». Друзья, он сказал, так ведь? Я обвела взглядом сидящих за столом. Вот Степанов, у которого, по его же словам, ещё три дня назад друзей не имелось. Вот Лапшин, которому не с кем было посоветоваться. Вот Корнеев, которого я выгнала из круга доверия по глупой какой-то причине. Вот я – одинокая, как таракан в пустом доме.

– А кто же… – Я задумчиво отправила в рот кусок торта. – Мне теперь рюкзак будет носить?!

Папа фыркнул так, что у него из носа полился чай. Я покраснела ужасно, а все стали смеяться. К счастью, над папой, потому что чай из ноздрей прямо в чашку обратно вытекал.

Когда… гм… мои друзья стали собираться домой, Андрей задержался на кухне – погладить Морсика.

– Ты заходи, если хо…

– Я, можно, буду зах…

Начали мы одновременно, и я уже говорить не могла, а только улыбалась по-идиотски. И тут вспомнила, как полиняла на математике.

– Подожди, Андрей! – Я метнулась в комнату. – У меня же твоя толстовка.

– В смысле?! – Толик вытаращился на зелёную толстовку «Оставайся странным!», которую я достала из шкафа. – Где ты её взяла?

– Толик, – засмеялась я, – ты не поверишь…