© Матвиенко А. Е., 2024

© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2024

…Новичка в тюрьме заметно с порога. Он только что миновал первый круг ада, изведал грубость при задержании, тяжесть обвинения, крушение тусклой надежды «разберутся же. Он растерян, надломан. И еще не видел беспредела.

В переполненной транзитной камере с этим быстро. Долой полетели запреты содержать раздельно судимых и несудимых, ждущих суда или уже этапа в лагерь. Когда на одну койку, шконку по-тюремному, приходится более двух арестантов, свободных мест не найти и под нарами, все сидят вперемешку. Блатные верховодят, сплоченные, как стая хищников.

Новенький переминается в однобортном костюмчике, некогда пристойном, сейчас жеваном и с мазком крови на лацкане. Брезгует к чему-либо прикоснуться, и я его понимаю, сам был потрясен неделю назад. Жалкие потуги в области гигиены здесь не слишком заметны. Осклизлая пленка на полу, смрад немытых тел и кислых объедков и прочие впечатления набрасываются на человека, шокируют глубже, чем наглость конвойных. Потом привыкаешь.

Ноги новоприбывшего украшают сандалики, уместные летом в Поволжье. Но в лагере… Я шевелю пальцами в сапогах. На зоне они представляют такую ценность, что сплю не разуваясь. Все разговоры, что у своих красть — великий грех, то бишь западло, в транзитной камере не стоят ни гроша. Здесь нет своих, нет долгих союзов, с кем бы ни скорешился — друга скоро увезет этап. Но и тут приходится держаться земляков либо какой-то иной стаи, одиночку загрызут.

— З-здравствуйте!

Его тоскливый взгляд скользит по равнодушным физиономиям сидельцев, плотно занятым нарам, на миг втыкается в крохотное оконце, забранное прутьями.

А, вот и комитет по встрече. В тюрьме очень мало развлечений, появление неопытного новенького вносит разнообразие.

Карманник из Ворошиловска по кличке Тунгус неторопливо плывет по проходу в сопровождении фармазонщика Зямы, залетного одесского жулика. Я ненароком трогаю Василия. Его очередь спать, но концерт пропускать жалко. Вася присаживается и трет глаза пудовым кулаком.

— Какие люди! — расцветает Тунгус. На побитой оспой роже щипача расплывается обманчиво-широкая улыбка с украшением в виде порванной губы. — Что ж так скромно-то? Барахлишко хреновато…

Все достояние первохода одето на нем. В руках, нервно теребящих край пиджака, не видно узелка с едой, последнего гостинца с воли. Нечего отобрать, что можно было бы кинуть в общак и поделить меж семьями. Тунгус злится, оттого скалится в неискреннем дружелюбии.

— Не подскажете, уважаемый, где бы мне… — покупается на улыбку новенький.

— Кости кинуть? Найдем. По месту прописки.

Народ оживляется. Обычно прописка выливается в целый ритуал. Но в КПЗ, транзитках да в пересылках его не делают. Зачем, если эта камера не станет домом на многие месяцы и годы? Значит, Тунгус готовит веселье.

Ничуть не бывало. Он бесхитростно ставит банку кулаком в живот. Человек сгибается от боли, прикрывается руками. В общем, правильно себя держит — не лезет на рожон, не пытается драться с незнакомым блатным. Но и не прогнулся, не начал лебезить.

— Сымай клифт, пока юшкой вконец не изгадил.

Уголовник дергает новенького за пиджак с кровавым пятном. Одежонка с узких плеч явно не по размеру квадратному Тунгусу, но сойдет как ставка в очко.

Я толкаю Васю. Наш выход. Он прикрывает спину, массивный, словно шкаф. Боюсь, толку от него мало в проходах меж шконками. Силен, но неловок. Зато создает антураж. Вроде как последний довод — если меня завалят, встрянет Вася-Трактор, мало не покажется.

— Беспредельничаешь, Тунгус?

Уголовник резко разворачивается. В узких от природы глазенках блестит злость. Его голос звенит фальцетом. Это он зря. Авторитетные воры говорят тихо и веско.

Тунгус верещит:

— С каких пор мужики лезут в дела черной масти?

В базаре главное — идеологическая основа, это я еще в школе усвоил, когда заучивали цитаты из товарища Сталина. Спорить с уголовниками надо правильным языком, «ботая по фене». Мне, почти интеллигентному, воровское арго дается тяжко. Каждую фразу проговариваю внутри себя, чтоб выдать без запинки и с подобающим выражением.

— Мужикам тоже по понятиям охота жить, — начинаю я и моментально получаю поддержку сокамерников. Большинство из них — мужики, к воровской масти не принадлежащие, сидят за бытовуху, алименты и прочие непочетные дела. Апелляция к тюремному закону делает меня правдолюбцем, а Тунгуса опускает до еретиков. — Чморишь первохода, банку выписал, прикид берешь на гоп-стоп. Не, это не по понятиям.

Карманник загнан в угол. Если спасует, уронит себя в глазах черной воровской масти, на всю оставшуюся отсидку его репутация будет подмочена.

— Борзеешь, Волга? Забыл, что до смертинки три пердинки?

Одессит Зяма заходит слева, насколько позволяет камерная теснота. Его должен отсечь Вася. Если не проспит.

— На понт берешь, Тунгус?

Это уже прямой вызов. Я не оставил вору шансов выкрутиться без драки. Он миролюбиво машет рукой, типа «ну ты че», а вторая рука нащупывает алюминиевую кружку. Нормальный прием — отвлечь внимание, потом швырнуть мне в лицо какую-то мелочь. На полсекунды я впаду в замешательство и, если Тунгус не оплошает, очнусь на полу не раньше чем через полчаса, основательно битый.

Кружка летит в пустое пространство, где только что был мой нос. Я встречаю Тунгуса растопыркой. На зоне бокс не канает, лишь варварские удары — в глаза, в горло, в пах.

На-а-а!

Так, очередь его напарника. Зяма получает сапогом. Под шконкой раздается стук, когда он врезается во что-то твердое.

Тунгус на коленях. Голова опущена, не вижу, что делают его руки. Решив не дожидаться какой-нибудь подлости, хватаю за подбородок, резкий рывок вверх. Колено врезается блатному в нос. Урка падает, из пальцев вываливается заточка. Вздумал мне брюхо вспороть, козел?

Новоприбывший бочком протискивается мимо бессознательной тушки вора. Уже выпрямился после банки, только дышит сипло.

— Товарищ… э-э, Волга. Позвольте мне к вам?

Учится. Погоняло мое запомнил и смекнул уже, что одиночки не выживают. Решил примазаться к сильному.

— Че, нам шестерка нужна? — басит за спиной Трактор, и мне второй раз приходится вступаться за новичка.

— Ясен пень. Блатные на нас зуб имеют.

Так что лишние глаза не помешают. Их обладатель робко садится на самый краешек койки. А в камере поднимается шум. Оказывается, Зяма грохнулся к опущенным. У блатных это считается трагедией, несчастным случаем, когда человек невольно прикоснулся к барахлу опущенных. Теперь он зараженный-прокаженный, уважающий себя вор руки ему не подаст.

Не знаю, как сложились бы отношения с блатными, боюсь — скверно, но Зяму, Тунгуса и двух авторитетных воров забирает этап. Спасенный мной недотепа жмется поблизости, боится отойти даже к параше.

— Меня зовут Ганс Карлович Мюллер…

— А погоняло? — вопрос повисает в воздухе, и задавший его Василий врубается, что новичок не знает лагерный диалект. — Ну, кличут тебя как?

По кислой и какой-то бесцветной рожице Мюллера заметно, что о главном атрибуте заключенного он даже не задумывался.

— Ща крикну в окно: тюрьма, дай имя! — щерится мой напарник. — Такую кликуху дадут…

— Да ясно какую, раз Ганс Карлович, — вклинивается сосед напротив. — Фашист!

В камере сложно хранить секреты. Слышно почти все. Как ожидалось, другие сидельцы поддерживают. Гансу ничего не остается, как принять. Vox populi vox Dei, глас народа — глас Божий.

— Фашист так Фашист, — я пресекаю робкую попытку шестерки отмахнуться и задаю следующий вопрос, перечисляя воровские специальности: — На фармазона или там блинопека не похож. По какой статье?

— Пятьдесят восьмая, пункт шесть, — он жалко улыбается и смотрит мне в глаза, будто ждет сочувствия в абсурдности обвинения. — Немецкий, стало быть, шпион.

Это зря. Потом, на Колыме или в Магадане, политические собьются в кучу. Здесь, среди разношерстной уголовки, враг народа становится изгоем. Блатные в такие игры не играют. «Советская малина собралась на совет, советская малина врагу сказала: нет!» В транзитках и пересылках лучше скрывать политическую статью до последней возможности.

— Яволь, герр шпион. И как угораздило?

— Да какой я шпион… — Фашист нервно приглаживает пятерней жидкие светлые волосы, не остриженные пока наголо. — Работал в Липецке, там была военная авиационная школа, готовили немецких летчиков. До Гитлера! А мне говорят — нацисты тебя завербовали. Когда фюрер пришел к власти, немцы уехали.

— А ты? — невольно копирую манеру следаков. Но Мюллер не рассказывает гладко, приходится понукать.

— Перевели на Казанский авиазавод.

— Шпионить! — радостно подсказывает Василий, я шикаю на него.

— …Конструктором. Инженеров арестовали в прошлом году, когда упал «Максим Горький». Ну, АНТ-20. Слышали?

Кто ж не слышал.

— Твоя работа? — снова встревает любопытный сосед, другие сокамерники клеят ухо.

— Что вы! В него какой-то умник на истребителе врезался. Хороший был самолет. Потом успокоилось все, в этом году опять… Меня ночью взяли, из общежития. С немцами в Липецке общался? Выходит — шпион, вредитель и диверсант.

Недоверие в камере такое густое, что можно резать ножом. Тут все невиновные, с их слов, конечно. «Мусора дело шьют, волки позорные». Но каждый знает про себя, что рыло в пуху по самое не балуйся. Значит, и Фашист не зря елозит по шконке тощим задом.

Демонстративно теряю к нему интерес. Если что-то важное имеет сказать, молчать не будет. Вон сколько наплел про секретные дела — немецкую учебку и авиационный завод.

За следующие сутки Мюллер расспрашивает про тюрьму и понемногу привыкает к новой жизни. Раньше был личностью, теперь простой зэка. Эти две буквы — ЗК — недавно означали «заключенный Каналстроя». С завершением Беломорканала так зовут нас всех.

Мне в двадцать один смешно его поучать, вдвое старшего, попутно гонять с мелкими поручениями. Тем более сам за решеткой сижу всего на неделю больше. Может, он и правда шпион, мало о нас сведущий?

— Вас Волгой величают, потому что вы с Поволжья?

— Не угадал. Слышал, как судья на ринге кричит «бокс»? Или на фехтовальной дорожке «ангард»? «Волга» на блатном языке означает сигнал к драке.

Фашист добросовестно учит феню. В лагере без этого невозможно.

— А как вас до тюрьмы звали?

— Теодор Нейман.

Его глаза мутно-оловянного цвета подозрительно выпучиваются.

— Еврей?

Вася радостно гыкает. Точно, новенький наш — фашист, раз не любит евреев. Объясняю, что евреем был Зяма, он же Зиновий Гойхман, схлопотавший от меня по мордасам. Я из немецкой поволжской семьи.

Ганс Карлович побаивается Васю, больше ко мне тянется.

— Скажите, Волга, вы — человек образованный, в отличие от… От остального контингента. Как же вы… во всем этом…

Во всем этом навозе? Кричу от восторга! С детства мечтал. Но — так выпало.

— Первые сутки на стену лез. Задирался и дрался со всеми, чуть не пришили. Потом один дедок, из воров-законников, тихо так говорит: не мельтеши. Прими зону, и она тебя примет. Другого не будет. И завтра, и через месяц, и через год. Я твердо решил приспособиться и выжить, сколько бы ни впаяли — десять, пятнадцать лет. В лагере моя образованность до звезды.

Оловянные глазки Фашиста изумленно моргают.

— Но в лагере есть же культурные! Инженеры, служащие.

Смотрю сочувственно.

— Есть. Их так и зовут — лагерная пыль. Выживать на зоне, даже получать некие радости этой жизни умеют только воры. Я у блатных учусь — держаться, говорить, вести себя по понятиям.

— Получается?

— Не всегда. Зачем-то на Тунгуса с Зямой сорвался. Подфартило — этап ушел. Законники мне бы растусовали, что рамсы попутал, — замечаю его непонятливость и перевожу с тюремного на русский: — Популярно объяснили бы мою ошибку, возможно — пером в бок.

Ганса не радует перспектива становиться законченным зэком.

— Покурить бы…

Ну, здесь нет папиросного ларька. Пиджак с кровавым пятном уплывает в недра камеры, взамен получаем горсть табака-самосада и кривые обрывки газетной бумаги.

— Учись, Фашист, — веско талдычит Василий. — Курева всегда мало.

Он глубоко вдыхает вонючий дым, отдает мне самокрутку. Бывший владелец пиджака получает бычок последним. Всего одна жалкая затяжка, и огонек обжигает пальцы.

— У вас в Германии, небось, сигары буржуйские?

Новичок не успевает ответить Трактору, что он советский немец. Наши национальные откровения прерываются. Пупок с лычками сержанта выводит меня и Мюллера в коридор, втыкает носом в стену. Гремят замки, лязгают двери, повторяя в миллиардный раз тюремную музыку. Нас ведут куда-то вниз через бесконечные лестницы и проходы, широкие по дореволюционной моде. Но даже бесконечность рано или поздно достигает финиша. В нашем случае это пенал метр на два метра, не только без койки, но даже без стула. Наконец, меня вталкивают в допросную камеру, где стол и два табурета, все привинчено к полу. Хмурый лейтенант госбезопасности топчется на месте. В руках у него тощая папочка с моей фамилией на обложке, протягивает ее капитану, что занял насест за столом.

— Еще один, товарищ капитан. Пятьдесят восьмая — двенадцать, недонесение о контрреволюционном преступлении.

Старший из двух гэбэшников — наверняка любимец женщин, чернявый красавчик кавказского типа с тонкой полоской усов. Летеха такой же простой, как все наши поволжские. Молодая лысина и полнота здорово портят облик грозного гэбиста с орденом Красного Знамени на застиранном сукне гимнастерки.

— Связан с Мюллером?

— Нет, товарищ капитан. Член семьи изменника Родины. Его тоже — в Москву?

Дело принимает неожиданный оборот. Откуда-то свалились залетные москвичи. Лубянка забирает Фашиста у Казанской госбезопасности. Вот новости! И меня заодно?

— Обязательно! — смуглая рука с редкими волосиками властно шлепает по столешнице. — Что вообще у них за порядки? Почему враги народа в одной хате с блатными? Не во внутренней тюрьме НКВД?

Я сочувственно киваю. Да, непорядок! И общество ворья мне опостылело до поросячьего визга.

Капитан не обращает внимания. Он рассматривает листики моего дела, ту часть, что пришпилена к тюремной «истории болезни».

— ЧСИР… Ага — недонесение. О чем же ты умолчал? Небось, отец готовил поджог в паровозном депо?

Вопросы падают один за другим, поставленные жестко, пусть не слишком благозвучно. И косноязычно. Едва успеваю отбрехиваться.

— Трищ капитан, разрешите, я его спрошу, — суетится лейтенант.

Тот кивает, и мне в торец влетает первая зуботычина. Пока — предупредительная. Отчаянно кручу головой, молюсь истово: не знал ничего об отцовских делах, гражданин начальник, иначе бы как Павлик Морозов…

Стенания прерываются ударом. И как по заведенному: вопрос — удар. Аккуратно лупит, не калечит. Я, как и многие другие в допросных подвалах, мучаюсь с выбором — сказать товарищам с синими петлицами некие слова, и побои прекратятся. Но…

— В Москве доработаем, — останавливает коллегу капитан. — Давай Мюллера.

В пенале холодные стены. К ним мучительно приятно прижаться после допроса. Так коротаю время, пока в клетуху не возвращают Фашиста.

Облик его, до того бесцветный, что прошел бы мимо него на улице — не заметил, теперь расписан палитрой сумасшедшего художника. Трогаю свои распухшие губы. Боюсь, выгляжу не лучше.

— Я здесь не вынесу…

— Вешайся.

— Теодор! — немец наваливается на меня и яростно шепчет на ухо: — Они говорили… Нас отправят в Москву. Нужно бежать по пути!

— Отвянь, а? Выход отсюда один — оттрубить от звонка до звонка и откинуться.

— Меня обвиняют в шпионаже! Могут и в расход. Вам просто говорить, статья-то уголовная!

Тут и огорошиваю его, что сам хожу под пятьдесят восьмой, только не кричал об этом на каждом углу. В транзитке и пересылке катит, дальше тихариться бессмысленно. Опытные говорят — в лагере на перекличке зэк называет статью.

— Майн Гот! Вот почему вас тоже в Москву…

Мы снова шагаем по тюремным коридорам, впереди маячит узкая спина с влажным потным пятном на рубахе. Ночью он прижимается губами к моему уху, и неожиданно все меняется.

Сокамерник говорит на современном немецком, что учили в школе, а не архаичном наречии фольксдойче. Главное — тон другой. Еще час назад мужчинка был никакой, камерная шестерка, даже имя и фамилия его, Ганс Мюллер, в Германии звучит как Иван Петров в России. Сейчас слышен тихий голос человека, привыкшего командовать и ожидающего повиновения. Я раздраженно его одергиваю.

— Ты, часом, не ссученный? Врезали мусора по арбузу, подписался меня на рывок подбить и куму вложить?

А он опять за свое.

— Вы умны не по годам, Тео. И прекрасно понимаете, что нормальная жизнь вас не ждет никогда, даже если выдержите лагерь. Поражение в правах, вечное поселение вдали от крупных городов… Согласны прозябать или возьмете судьбу в свои руки?

Я крепко сжимаю пятерней его распухшую щеку. Шипит от боли, но терпит.

— Ты кто?!

— Не тот, за кого меня принимает госбезопасность. Я очень непростой человек. Могу сильно помочь вам, если сбежим.

Обрываю его фантазии. Пусть сбежим — что тогда? Воры имеют какой-то шанс, их на воле встретят, поддержат, спрячут до поры… Но кому нужны двое беглых контрреволюционеров?

Молчит, только сопит многозначительно.

Наутро нас вызывают по одному. Фашист собран, спокоен. Больше его не били. Меня тем более. Затем роскошное авто марки ГАЗ-А выкатывается из тюремных ворот на улицу Красина. Коротко стриженный затылок капитана маячит перед лицом. Лейтенант Чувырин развалился на заднем сиденье. Мюллер нацепил привычную уже маску интеллигентной размазни и жмется ко мне, подальше от лейтенанта.

Словом, едем по первому разряду, а не в милицейском «воронке». День стоит солнечный, до вокзала близко. Прелесть поездки портят наручники. Левое запястье пристегнуто к Фашисту браслетами из темного металла. Не удивлюсь, если царских времен.

Новенький черный фаэтон приковывает к себе множество взглядов. В центре Казани всего несколько древних автоколымаг, не свежее наручников. А так — подводы, брички, пролетки.

Я тоже ловлю на себе взгляд. Из-под личины размазни прорезался ночной Мюллер. Оловянные глазки кричат: ахтунг! Последняя возможность бежать!

Знает, сволочь, после пересылки ждет тюремный вагон, потом — неприступные стены московских изоляторов. В итоге, если его не прислонят к шершавой стенке, попадет в лагерь. Там рвануть легче легкого. Но некуда, кругом тайга.

Отворачиваюсь. Пусть мучается.

Тут колесо Фортуны делает поворот. Капитан приказывает тормознуть.

— Чувырин! Сгоняй за папиросами.

Лейтенант топает в магазин за углом. Водитель немедленно вылезает из-за баранки, поднимает левую створку капота. Наверно, очередной раз переживает триумф в глазах казанских мальчишек, колупаясь в кишках новенького авто.

Чувствую возню. Мюллер вытаскивает из шва на брюках тонкую проволочку с загнутым концом. Миг — и наручник выпустил мою руку из пылающих объятий. Рыбьи глаза приказывают: действуй, камрад.

На миг зажмуриваюсь, как перед прыжком в ледяную воду. Погнали наши городских!

Шею капитана сдавливает удушающий прием. Опер дергается, хватает мое предплечье. Правильнее тянуться было к кобуре. Вместо хозяина вытаскиваю его наган. На глазах изумленной публики пара арестантов с синими рожами выпрыгивает из машины.

Водитель едва успевает вынуть из мотора запачканные руки. Вырубаю его банальным апперкотом в печень.

— Куда?

Мюллер решительно кивает на боковую улочку в сторону железной дороги. Правда ли у него схрон или просто импровизирует? Посмотрим.

Он — плохой бегун. Припадает на ногу. Наверно, Чувырин врезал ему в коленку. Я на голову выше, но совсем не в восторге от перспективы тащить подельника на себе. Толпа зрителей с энтузиазмом расскажет второму гэбэшнику про вектор нашего бегства… Оп, накаркал!

— Сто-о-ять, ко-озлы драные!

Между глухой стеной какого-то склада и покосившимся забором раскачивается толстый лейтенант, едва переводит дух после стометровки. Срезал круг и догнал-таки. Уймись, а? Отпусти нас от греха подальше!

Но — нет. Рожа потная, красная, наган пляшет в руке, вот-вот выстрелит. Семенит к нам.

Погибать из-за дурости? И я решаюсь. Просто выхода другого нет. Шаг в сторону, за спину Мюллеру, чтоб не видно было, как выдерну капитанскую волыну.

Пять шагов. Пуля ударит его чуть выше локтя. Надеюсь — выронит ствол. Или… Посмотрим.

Стреляю под правой рукой подельника. Фашист нервно дергается, сбивая мне прицел. Твою ж налево…

Пуля пробивает гимнастерку под орденом Красного Знамени. Чувырин опускает ствол и изумленно глядит вниз, на яркое пятно. Объемная туша растекается по мостовой.

— Вышак… — я хватаю подельника за косоворотку и трясу как грушу. — Под вышак меня подвел, Фашист!

Он цепляется за мои руки.

— Успокойтесь, Тео! Мы уедем туда, где казнь большевика считается доблестью.

— Пшел на…

Пытаюсь сбросить его, но тщетно. Знает же, что пропадет без меня, хромой, избитый, с легавыми на хвосте. А вспомнит ли потом, кто его вытащил, — вопрос.

«Роллс-ройс» выкатился из Ганновера, блистая хромированной решеткой радиатора с изящной фигуркой богини экстаза. Дорогое авто понеслось в Берлин.

— В современной Германии есть некое очарование первобытной дикости, не так ли, дядя? — Элен проводила глазами марширующую колонну молодых мужчин в одинаковых светло-коричневых рубашках, черных бриджах и высоких сапогах.

— Именно первобытной, дорогая. Мировая война и муки после Версаля сорвали с германской нации тонкий слой цивилизованности. Теперь они варвары, гунны. Чем они гордились раньше? Поэзией, философией, техникой. А сейчас?

— Золотыми медалями на Берлинской олимпиаде.

— Именно. Мускулы важнее мозгов.

— Но вы предпочитаете вести дела именно с ними.

Сэр Чарльз Колдхэм элегантно управлял лимузином, восседая справа от пассажирки на водительском кресле. Он, живший в Германии десятый год, не желал хоть в какой-то мере сливаться с аборигенами, оставаясь типичным британским джентльменом. В своем, естественно, понимании. С правым рулем ездить по континенту неудобно, но Колдхэм ни за что не променял бы английское авто на «майбах», «мерседес», «хорх», «опель» или тем более на обещанный народу «фольксваген».

В его аристократическом лице неуловимо проглядывало нечто, унаследованное от английских флибустьеров Карибского моря. Когда владелец «ройса» иронически улыбался в жесткие усы, меж тонкими губами была видна полоска неровных, но очень крепких зубов. Кажется, ими только выдергивать пробку из бутыли с ромом, отмечая успех абордажа!

— Такова британская традиция — собирать богатый улов в бедных странах. Хотя нынешний Рейх выбирается из нищеты. Не без моей помощи. Боюсь, поэтому скоро утратит былую привлекательность. Ограничения в торговле практически уже не действуют, стало быть, мои деликатные услуги «Рейнметаллу» не особо ценны.

— Наверно, все это важно для бизнеса. И скучно. Вы не замечаете, дядя, сколько здесь поэзии. Их увлечение древними богами, причудливо смешанное с христианством, легло на прусский романтизм. Шиллер, Фейербах и Вагнер — какая гремучая смесь! К тому же их промышленность не изгадила природу, как в Англии. Берлин не знает смога, Рейн куда чище, чем Темза. Или я недостаточно патриотична?

— Прозрачность речной воды, милая Элен, не зависит от патриотизма или политических пристрастий. Германия намного просторнее нашего острова, даже с утратой части земель после войны. Британия владеет колониями, но метрополия никогда не станет больше. Гитлер же мечтает именно об увеличении метрополии, своего «тысячелетнего» Рейха. За счет соседних европейских стран, разумеется.

Племянницу разговоры о политике утомляли на второй-третьей фразе.

— Надеюсь, дядюшка, в этот раз европейские правительства не доиграются до войны. Я хочу посетить Мюнхен, Вену, Кенигсберг, увидеть рассвет над Одером и закат над Балтикой. Боюсь, под взрывами снарядов я не смогу составить верное впечатление.

И главное — правильно отразить на холсте. Объемистый багажник «ройса» был доверху наполнен красками, кистями, станками, мольбертами и прочим художественным инвентарем. Кроме того, задние рессоры несли на себе тяжесть фотографических камер: от маленьких, формата «Лейки», до профессиональных аппаратов на треноге. Элен не чуждалась современной техники: это тоже в английских традициях.

Она освоила манеру делать множество снимков пейзажа, особенно в ненастную погоду, на островах преобладающую, и затем создавать живописное полотно близ уютного тепла камина, полагаясь на фото и память. Художница отнюдь не старалась точно передать натуру. Порой так лучше, неизбежные природные диспропорции не нарушают композицию. Пейзажи Элен, где присутствовали увиденные лишь ее воображением скалы и группы деревьев, дважды выставлялись в Лондоне и неплохо продавались, хоть семья не страдала безденежьем даже в разгар кризиса.

Ей исполнилось двадцать два. Возраст, когда воспылала, перегорела и рухнула первая любовь, погребенная под разочарованием. Когда распирает множество желаний ездить, узнавать, впечатляться. Хлопать в ладоши и прыгать от восторга, разрушая европейский стереотип о чопорных английских леди.

Родители настаивали — пришло время создать семью. И благопристойная девушка, наследница десятка поколений британской знати, вдруг обнаружила, что приятные молодые люди, сплошь с образованием Кембриджа и Оксфорда, воспитанные в лучших традициях, невыносимо скучны. Английский юмор молодых джентльменов нагоняет тоску хуже дядиных пассажей о политике.

Ей не понравился Нью-Йорк, бывшая колония с амбициями утереть нос метрополии. Американцы, шумные и претенциозные, показались ковбоями, по недоразумению нацепившими котелок взамен широкополой шляпы коровьего пастуха. Трость вместо кольта в руке не превращает деревенщину в джентльмена.

Неожиданный след в душе сохранился от «Гинденбурга». Исполинский дирижабль, словно вызов стихии и земному притяжению, перенес через океан немыслимо быстро, за каких-то три дня. Изысканно любезные офицеры корабля, железная дисциплина, образцовый порядок — все говорило в пользу новой Германии.

С аристократическим пренебрежением к правилам, ибо они для плебса, Элен попыталась закурить на борту в первый же час после старта. Офицер непреклонно велел потушить сигариллу. Он не грубил, на чистом английском объяснил, что огонь может воспламенить водород, и экипаж в первую очередь заботится о безопасности самой пассажирки. Потом проводил в специальную курительную камеру. Элен не пыталась возмущаться: немцы тоже курили исключительно в этой камере. Ордунг, то есть порядок, един для всех.

Даже газетные публикации о кошмарной гибели дирижабля не умерили ее восхищения. Немцы бросили смелый вызов, одно это достойно уважения. Соотечественники тихо злословили в гостиных за партией в бридж.

В Германии обитает множество наследников древних аристократических фамилий. Военная катастрофа и послевоенные трудности позволили выжить только самым стойким, в полном соответствии с учением сэра Дарвина. Однако, вопреки учению, естественный отбор не коснулся женской части нации. По мнению Элен, да и многих ее знакомых, немки сплошь мужиковаты, крупны, угловаты. Словом, в основной своей массе на удивление лишены привлекательных черт.

Хрупкая блондинка с бесконечно ясными зелено-голубыми глазами, аккуратно вздернутым носиком, трогательными двумя родинками у уголка губ, получила очень неплохие шансы. Германия возрождается, и успешно делающие карьеру хищные самцы выглядят удачными кандидатами. По крайней мере, издали. Девушка твердо вознамерилась узнать истинных арийцев вблизи. Родители единогласно высказались против. Германский вояж приобрел черты сладкого запретного плода, после чего ее соседство в кожаном сиденье «роллс-ройса» с дядей либеральных взглядов стало неизбежностью.

Неизвестно, куда приведет эта дорога. Тем интереснее!

Треснувший карандаш брызнул щепками. Начальник Иностранного отдела Главного управления госбезопасности Абрам Слуцкий прикрыл глаза и попытался успокоить нервы.

В разведке не бывает легко. Но почему-то он не нервничал так, когда жизнью рисковал в Швеции ради аферы со спичечным королем Крюгером. Или в Париже, когда приходилось внедряться в белоэмигрантскую стаю и отстреливать бывших царских офицеров, вздумавших еще раз побороться с СССР…

В голове снова и снова прокручивались коварные слова Агранова, руководителя ГУГБ и его непосредственного начальника. Тот за округлыми фразами обязательно прятал скрытый подтекст, полный угроз, намеков, недомолвок. Так же было и утром, во время очередного вызова на ковер.

«Какой же он негодяй», — подумал Слуцкий. Агранов всегда казался ему скользким. Поза идейного ветерана-большевика, истинного пролетария фальшива насквозь. В НКВД известно, что происходит он из семьи лавочника, а биография подмочена членством в партии эсеров.

Многое изменилось после убийства Кирова. Теперь очевидно, что Агранову мало поста заместителя народного комиссара внутренних дел. Он подсиживает самого наркома — Ягоду — и не остановится ни перед чем. Ловит каждое дуновение сверху. Легкий намек — и неугодный человек будет пристегнут к очередному процессу против врагов народа.

В пальцах опасно сжат второй карандаш. Возможно, ему тоже придется разделить участь предшественника. Такая теперь служба в ГУГБ, новые занимают место безвременно выбывших.

Щелкнул выключатель. Мягкий свет из-под зеленого абажура разлился по сукну с единственной папкой, в полумраке проступили очертания сейфа, приставного стола и спинки четырех стульев. Слуцкий не любил многолюдных совещаний. Иностранная разведка — самое секретное направление в НКВД, его сотрудники не должны знать, чем заняты коллеги.

Слуцкий промокнул платком высокий лоб над одутловатым лицом. Жарко в середине лета, даже ночью, хоть от происходящего вокруг веет холодом. И нельзя упрекать одного только Агранова, причина неудач в стечении обстоятельств.

Политическая разведка отходит на второй план, пришла очередь военных — узнавать состав и боеспособность вражеских армий, красть чертежи танков и самолетов. Но некому. Армейская разведка растеряла европейскую резидентуру из-за промахов руководителей. Агенты арестованы или порвали связь, зарекаясь иметь что-то общее с большевиками.

Говорят, Агранов лично надоумил Самого перевести Артузова в штаб РККА. Как и следовало ожидать, бывший начальник Иностранного отдела увел за собой из ГБ лучших людей, забрал контакты с важнейшими агентами, включая самого ценного под оперативным псевдонимом Брайтенбах. Формально Артузов еще несколько месяцев сидел на двух стульях, в армейской разведке и НКВД, натаскивал Слуцкого, но… Преемнику элементарно не хватило организационного таланта предшественника.

Агранов это знал. Затребовал доклад о результатах работы Иностранного отдела, иными словами — отчет об успехах ИНО, не меньших, чем во времена Артузова. Когда Слуцкий после очередного разноса робко указал, что особых достижений ждать неоткуда, Агранов рассвирепел.

— Вы понимаете, что развалили работу отдела? Я поставлю вопрос на коллегии! Квалифицирую это как вредительство! И Генрих Григорьевич вас не спасет!

О да, Слуцкий считается человеком Артузова, следовательно — и Генриха Ягоды. Кресло под некогда всесильным наркомом зашаталось, Ягода погрузился в заботы как самому уцелеть. Где уж защищать начальников отделов…

Новому поколению чекистов Слуцкий оказался неудобен. Он был когда-то отличным полевым агентом, виртуозом-ликвидатором. Отозванный в Москву, чиновник из Слуцкого никакой, если нет главного инстинкта — чутко улавливать изменение начальственного настроя. Оттого он постоянно брызгал против ветра.

Сегодня утром Агранов четко дал понять: совмещай агентуру и аналитику. То есть пока не завербованы или не заброшены новые люди, гони информацию из открытых источников, выдавай ее за агентурную. Иными словами, занимайся очковтирательством.

Сколько времени это будет работать? В ЦК поступают данные от армейских разведчиков Артузова, подробные, четкие, с копиями секретных документов. Неужели Агранов надеется водить за нос самого товарища Сталина?

Нет, вряд ли. Готовит компру, чтобы однажды показать вождю, чем занимаются ставленники Ягоды. Значит, нужна успешная операция. И есть только один шанс организовать ее быстро — закончить начатое в Казани.

Слуцкий снова развернул единственную папку литерного дела. Одутловатое лицо скривилось в недовольной гримасе. Операция «Канкан», перехваченная у группы спецназначения, началась с серии досадных упущений.

— Чеботарева ко мне!

Он швырнул телефонную трубку на рычаг, не дожидаясь ответа. Короткое «разрешите» с порога прозвучало немедленно, будто капитан Чеботарев не отходил от начальственной двери с самого прибытия из Казани. Его рапорт пестрел подробностями, которые были не в силах заслонить главную ошибку, из-за которой лейтенант Чувырин прибыл в столицу вперед ногами. Как бы ни развивалась операция, недопустимо, чтобы оперов ГБ расстреливали на улице, точно бешеных псов.

— Капитан, какого хрена ты не избавился от Чувырина надолго?

— Товарищ комиссар государственной безопасности 2-го ранга! Никак невозможно было иначе. Потому что если б иначе, заподозрил бы, что я нарочно один с двумя контрами остаюсь.

Он потер шею, запомнившую тиски беглеца. Черные усики а-ля Кавказ жалобно вздрогнули: такая, мол, горечь в капитанской душе. Но Слуцкого это не растрогало.

— Наган почему отдал?

— Силен, гад. Так горло сдавил, что я впрямь отрубился.

Под эти жалкие оправдания Слуцкий уничтожил второй карандаш.

— Хватит ныть! Или срочно исправишь положение, или пишу представление на перевод в ГУЛАГ. Будешь зэков в тайге пасти!

— Абрам Аронович… — капитан скорбно вздернул бровки, отчего стал похож на гимназическую подружку времен юности комиссара госбезопасности. Вдобавок Чеботарев в присутствии начальства нервничал и вечно путался в словах. — Товарищ комиссар, разрешите доложить, так дальше же все нормально. Беглый, заваливший Чувырина, он же нормально вписался.

Да, ситуация настолько дурацкая, что больше похожа на экспромт и стечение обстоятельств, нежели на подставу разведки. Слуцкий испытующе вонзил взгляд в капитана. Если его будут очень предметно спрашивать, не спрыгнет? До конца выдержит? Единственное преимущество этой версии: убийство сотрудника ГУГБ произошло с целью обеспечения оперативной разработки. Так что Чувырин списан как расходный материал.

— Чеботарев! К утру мне — подробный план мероприятий по операции «Канкан». Не забудь: отработать окружение Мельника и Неймана в Поволжье. Отец Неймана по пятьдесят восьмой статье?

— Так точно! Оформлен. Тройка выпишет ему червонец и без права переписки.

— Главное. Они пересекли границу?

— Обязательно. Так что я полагаю…

— Хрен на себя положи! — сорвался Слуцкий. — Я сам могу предполагать все, что угодно. Или говори точно, или признайся, что упустил дело из-под контроля.

— Так точно… В Германии вербовка, стало быть, нужна. Нового. Коммунистов и коминтерновцев знает Гестапо. Все на учете. Чтоб на окружение Мельника выйти.

— Ты — главный в этой операции. Не годятся старые кадры, значит, забудь об идейных. Вербуй на компру, на интерес. Что, не нравится? Конечно, такие ненадежны. Но результат нужен быстро! — «Или результаты будем обеспечивать уже не мы», — подумал начальник ИНО, вслух этого не сказав. Неожиданно он переключился на немецкий: — Когда ты последний раз был в Рейхе? У тебя остались личные связи?

— Да. Разрешите готовиться к командировке? — на чистом немецком откликнулся капитан.

— Разрешаю. Утром с докладом. Средства, смета, легенда, прикрытие. Как только обнаружишь Мельника в Рейхе — начинай.

— Есть! — Чеботарев встал и вытянулся, одернув гимнастерку.

Слуцкий вытащил из папки фотографию Неймана. Карточка запечатлела высокого белобрысого парня с довольно интеллигентным лицом, спортивная блуза подчеркнула крепкую фигуру.

По окончании операции его полагается ликвидировать. Нельзя допустить, чтобы убийцы офицеров НКВД разгуливали по белу свету, кем бы они ни были.

Но что делать самому? Слуцкий вспомнил встречу недельной давности. Станислав Мессинг, некогда занимавший кресло начальника ИНО ОГПУ, был уволен из органов в тридцать первом, теперь занимал должность председателя президиума Всесоюзной торговой палаты. Они, бывший и действующий глава разведки, гуляли по Гоголевскому бульвару, прерываясь всякий раз, когда вблизи оказывались дворники, бабы с детишками, мороженицы. Старый разведчик сохранил бдительность и после ухода со службы. «Бывших чекистов не бывает», — говаривал он.

— Твой единственный шанс, Абрам, это стать человеком Ежова. Он курирует органы со стороны ЦК, и не удивлюсь, если увижу его на площади Дзержинского. Я пошел против Ягоды, тут же оказался выброшенным за борт. Артузов, если бы вовремя не перевелся к военным, тоже командовал бы каким-нибудь Учпедгизом.

Слуцкий вздохнул. Он с таким упорством карабкался по карьерной лестнице, но сейчас…

— Я, наверно, тоже соглашусь на Учпедгиз. В Управлении просто невыносимо.

— Эх, Абраша, времена меняются, — печальные еврейские глаза Мессинга глянули с сочувствием. — Особенно все изменилось после смерти Кирова.

— Знаю! — Слуцкий, быть может, чувствовал это еще четче. Хотя бы по циркулярам из руководства наркомата. «Обострение классовой борьбы», «Повышение классовой бдительности», «Разоблачение врагов народа, диверсантов и вредителей» и прочие призывы весьма похожи на предвестников бури, что коснется многих, а не только причастных к убийству первого секретаря Ленинградского обкома.

— Не хочу пророчествовать, но увольнением из НКВД можно не отделаться. Ты меня понимаешь?

— Да, Станислав Адамович. Чтобы жить и работать дальше, нужно держаться ближе к будущим преемникам Ягоды.

— Обрати внимание на Молчанова. Его боялись все, вплоть до Ягоды. Кировские процессы прошли через его руки. А скоро с поста начальника секретно-политического отдела отправится в ссылку в Белоруссию. Потому что не празднует Агранова и куратора из ЦК — Ежова!

Слуцкий изумился. Если влияние Ежова на органы ни для кого не секрет, то о грядущей опале Молчанова ходят лишь невнятные слухи. Откуда же Мессинг, давно отлученный от НКВД, знает больше действующего комиссара госбезопасности?

Пожилой мужчина рабочей наружности, что следовал метрах в пятидесяти за парой разведчиков, не слышал слов Слуцкого о лояльности к начальству. Но зафиксировал дружескую беседу начальника ИНО с экс-чекистом. Мессинг был уволен с формулировкой «за совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ». Это — еще один повод для Ежова и Агранова избавиться от неблагонадежного Слуцкого при первой возможности.

Наверно, половина моих проблем от того, что я высок и смазлив. Почему-то слишком часто встреченные мужчины, от поволжских гопников до сотрудников Абвера, считают своим долгом заехать мне в физиономию. Чудо просто, что она не сохранила шрамов. Нос, пару раз сломанный, сросся относительно ровно. Сколько ему еще выдержать?

— Встать!

Вылитое на голову ведро воды и грозный окрик по-немецки отвлекают от абстрактных размышлений. Да и резь в отбитых внутренностях им не способствует.

Гауптман делает неприметный знак фельдфебелю, тот отступает на шаг. Все это напоминает двух бравых орлов с площади Дзержинского, обрабатывавших меня в Казани — капитан командует, младший чин отвешивает банки. До боли напоминает, в самом прямом смысле слова. Даже удары похожие, приходятся в места, где не зажили побои НКВД.

— Последний раз спрашиваю, Теодор. Или как вас зовут на самом деле. С какой целью вас подставили Мюллеру? Ваш единственный шанс сохранить жизнь — сказать правду. Всю правду!

Вместо ответа меня пробирает идиотский смех, перемешанный с кашлем. Из разбитого рта вылетает мокрота с кровью. Опытные военные стоят в паре метров, чтоб брызги не замарали идеально надраенные сапоги.

— Почему вы смеетесь?

Без сил и без приглашения карабкаюсь с пола на привинченный к нему стул.

— Знаете, герр гауптман, самой познавательной в моей жизни оказалась неделя в тюрьме, — я снова кашляю и пальцем проверяю шатающийся зуб. Оба слушают. Ну, слушайте. — Сначала я верил в мудрого Сталина и светлое будущее СССР. Отца, инженера-путейца и преданного большевика, арестовали по глупому обвинению, меня отправили в тюрьму только как члена его семьи. Наивная вера рухнула. В тюрьме открылись простые истины. Любимая поговорка блатных — ни Родины, ни флага. Здесь я ожидал обрести настоящую Родину, в стране дальних предков. Ворье сказало правду: не верь никому и ни на что не надейся. Разочарование в фатерлянде — самое большое в моей жизни.

Абверовцы переглядываются, я утираю разбитый фасад. Гауптман неожиданно сдается.

— Отдаю должное вашей стойкости, Теодор. Признаю, что за пределами Рейха рождаются люди с истинно арийским характером. И у меня нет доказательств вашей службы в ГПУ. Но вы слишком многое знаете о Мюллере и Абвере.

Я давно вышел из возраста детской наивности и понимаю, что дальше не распахнутся объятия и не последует «поступайте в Абвер, служите в доблестной германской разведке». Альтернатива… О ней не хочется думать.

Фельдфебель протягивает мокрое полотенце, недостаточное, чтобы стереть всю кровь. Оно помогает унять истерику, я окончательно выдавливаю из себя безумный смех. Обстановка совсем не располагает к веселью. Меня выводят наружу, вталкивают в черный «опель». За окном мелькают аккуратные двухэтажные домики, именно так я представлял уютную Южную Германию по рассказам отца. Увы, этим уютом мне не суждено наслаждаться. Впереди катится второй «опель». Моя похоронная процессия отличается небывалой пышностью.

Говорят, здесь нет диких лесов, каждая сосна принадлежит какому-нибудь барону, графу или разбогатевшему коммерсанту нового времени. Военные игнорируют приватность и сворачивают в чей-то сосновый лесок у склона невысокого холма. Там скучает пара солдат, они бездельничают, выкопав яму глубиной пару метров, длиной под мой немаленький рост.

До этой минуты себя уговариваю: проверяют, бояться нечего, мордобой входит в привычный ритуал… Увы. Гауптман и его спутники потеряли ко мне интерес. Ни о чем больше не спрашивают. Солдат с лопатой протягивает сигарету. Я не особенно-то курил и при жизни, но тут не возражаю, каждая затяжка отодвигает момент, когда… Наконец, фельдфебель достает парабеллум и равнодушно показывает стволом на край ямы. Становись, мол, не задерживай.

Последняя минута…

Что еще успеть? Больше ничего не будет. Никогда. Вообще никогда.

Фельдфебель поднимает пистолет. Дуло находит мою переносицу. Смотрю зачарованно в бездонный тоннель, уводящий в бесконечность.

Быть может, в последний миг что-то произойдет? На поляне круто развернется третий автомобиль с секретным приказом из Берлина?

Нет.

Я поднимаю глаза к верхушкам редких сосен, таким контрастным на фоне облаков…

Стреляй же! Чего тянешь?

— Герхард! Выведите его!

Хлопает дверца второго авто. Оторвавшись от созерцания неба, вижу Мюллера. Подельник еще более растрепанный, чем в день побега.

Гауптман наслаждается моим изумлением.

— Вы комсомолец, Теодор?

— Был до ареста. Намекаете, что марксисты не верят в загробную жизнь?

— Нет. Вам приписывается особая стойкость. Похвально. Поэтому дам еще один, на этот раз действительно последний шанс. Мюллер завербован русской разведкой. Ваше участие в его побеге служит прикрытием для правдоподобности истории. Припомните детали пребывания в СССР. С кем он общался? В чем сфальшивил? В чем вызвал подозрения?

Машинально трогаю темя, где кровь запеклась в волосах. Над поляной висит молчание, слышно неуместное над расстрельной ямой пение птиц, что-то трещит в моторе «опеля». Гауптман терпеливо ждет, заложив руки за спину. Фельдфебель не прячет пистолет.

— Он меня обманул. Вспомни, Фашист, что обещал! — пытаюсь передразнить его интонации, но распухший рот слушается плохо. — Мы уедем туда, где казнь большевика — почетное дело. Не сказал, тварь, что казнимым большевиком буду я сам.

— Могила достаточно глубока для двоих.

— Вижу, герр гауптман! Ради спасения жизни подпишу все и соглашусь на все. Но если совру, что видел, как Мюллер доверительно шептался с агентом Лубянки, вы когда-нибудь узнаете правду! Я выторгую себе отсрочку и буду дрожать в ожидании, что завтра — расстрел. Давайте уж сейчас.

Офицер подходит ко мне вплотную и берет двумя пальцами за подбородок. Даже избитый, я могу сейчас схватиться за руку, вывернуть, прикрыться его телом от пуль… И что дальше?

— Вы так искусно врете, Теодор, что я утверждаюсь во мнении: вас подослала Лубянка. Но не верю, что убийство их агента входило в планы. Вы — изгой для своих, Тео. Вам это не простят. Вот мое предложение: откровенно и в подробностях расскажите про задание ОГПУ, связанное с прикрытием Мюллера, и вашим талантам найдется достойное место в Абвере. Вы сможете отомстить за себя и за отца. Не слышу ответ.

— Согласен. Наполовину.

— Что это значит?

— Я не бросил Мюллера у трупа чекиста потому, что надеялся с ним попасть в Рейх и служить нашей великой нации. На любом месте, где буду полезен народу и фюреру. Про Абвер и мечтать не смел.

— Хорошо. Продолжайте.

— Но я ничего не могу сказать про ОГПУ и ГУГБ! Я не работал в этой дерьмовой конторе ни дня! Я вообще не знаю, вел ли себя Мюллер подозрительно как агент, потому что ни фига не знаю, как выглядят эти проклятые агенты!

Он разочарованно сверлит меня глазками, выпустив подбородок, и за долготерпение я награждаю его еще одной тирадой.

— Нет, вру! — делаю паузу, прокашливаюсь и продолжаю: — Двух на самом деле видел. Одного придушил, второго пристрелил. А сколько большевиков убили вы, герр гауптман?

На этом комедия заканчивается. Меня пихают обратно в машину. В городок, название которого я не успел разглядеть на указателе, едем втроем с фельдфебелем и водителем. Гауптман с неким Герхардом остался развлекать Мюллера. Как и в первой поездке, в салоне авто хранится гробовое молчание. Если думают, что на меня оно действует угнетающе, то ошибаются. Я наслаждаюсь. Прекратились побои, прямо сейчас не ожидается пуля в лоб… Вот оно, счастье, по стандартам Третьего Рейха — безграничное! Не хватает только билетов на финал Олимпийских игр.

В каком-то шпионском романе была похожая сцена с имитацией расстрела. Там человека ставили возле рва, втыкали револьвер в висок. Сухо щелкал курок по пустому барабану, потом контрразведка радостно объявляла: проверка пройдена, вы — наш, добро пожаловать на службу Его Величества! Абверовцы не уважают беллетристику. Они не распахнули объятия. Больше не вижу ни одного из прежних мучителей, сплошь новые лица. А песни те же. Расскажите про НКВД. Чем действительно занимается ваш отец? Как в тюрьме поддерживали связь с куратором ГБ? Зреет ли в молодежной среде недовольство партией Ленина — Сталина? Была ли ваша бабушка еврейкой?

— Где, вы говорили, прошли спецподготовку?

Допросная камера в тайной абверовской тюрьме трогательно напоминает подвал в Казани. Аккуратнее крашены стены, побелен потолок, пахнет какой-то дезинфекцией.

— Говорил. В секции самбо общества «Динамо» и в тюремной камере.

Обер-лейтенант с удовлетворением откидывается на стуле, опускает недопитый чай на столешницу. Одинокая электрическая лампочка под потолком заливает камеру пронзительным желтым светом, отчего тени кажутся более резкими.

— Вот вы и прокололись, агент Теодор. Общество «Динамо» входит в структуру НКВД.

— Да, герр обер-лейтенант!

Он неподдельно оживлен. Только верзила ефрейтор непробиваемо равнодушен, не радуется успеху начальства. Мой очередной мучитель скинул китель и остался в белой рубахе, рукава закатаны до локтя. Штаны держатся на подтяжках. Волосатые кулаки размером с арбуз, правый обмотан полотенцем, чтоб не сбить костяшки о мои зубы.

Поэтому направляю поток красноречия исключительно к офицеру.

— Туда берут всех желающих. Пишите: четырежды в неделю с шести лет посещал НКВД. Стало быть, у меня пятнадцать лет выслуги в органах!

— Вы издеваетесь! Одно мое слово — и Пауль превратит вас в отбивную… Да, а что вы имели в виду про спецподготовку в тюрьме?

— Проще показать.

Делаю шаг к столу и сметаю на пол стакан с остатками чая. Краем глаза вижу, что ефрейтор чуть повернул голову. Такова человеческая природа — реагировать на неожиданность. Он отвлекся на миг, этого вполне достаточно.

Чуть присев, бью его наотмашь по серым галифе, где две штанины сходятся в одну. С разворота удар левой под диафрагму. Тут же падаю обратно на табурет и больше не провоцирую обер-лейтенанта. Он и без того нервно вытащил пушку из кобуры.

— Не сметь!

— Да, господин обер-лейтенант. С вашего разрешения, я только ответил на вопрос. Тренеры «Динамо» учили нас боксу и самбо в честных боях, по правилам, рассчитывать силы на долгий раунд. В камере меня чуть не убили в первый же час. Воры дерутся иначе. Вся схватка заканчивается в секунду. Отвлечение внимания и удар на поражение в уязвимые точки.

Офицер критически осматривает помощника. Тот пытается встать, сипит, смешно сучит сапогами. Нет сомнений, при команде «фас» отыграется сполна.

Конечно, расчет у Абвера правильный. Об инсценировке расстрелов слышали многие. Как только человека уводят от могилы, он расслабляется, воображает — худшее позади, испытание выдержано. На дальнейшее сопротивление нет моральных сил. А на меня накатило равнодушие. Снова будет череда допросов, возможно — пыток, затем новый поход к могиле, один из них станет не театральным, а реальным.

Боль смывает шелуху, сознание приобретает кристальную ясность. Если и есть какой-то шанс спасения, то он в одном — ни шагу с избранной линии.

Ефрейтора сменяет другой ефрейтор, за ним — сержант, чередуются и следователи, только я один и тот же, вынужденный отвечать на тысячи однотипных вопросов. Спать не дают, пока не вырубаюсь, уже не чувствительный ни к чему — ни к пыткам, ни к яркому свету, ни к ведру ледяной воды.

Месяц однообразно-мучительных дней и ночей заканчивается, когда меня оставляют в покое на несколько часов в одиночной камере. Гром замка нарушает уединение. Но это — не дюжие парни, что поволокут в допросный кабинет. Фашист собственной персоной, в идеально отглаженной форме, чисто выбритый, сапоги блестят до боли в глазах. Затхлый запах камеры перебивается благоуханием одеколона. Выпрямившись, рассматриваю звезды на его погонах…

Доннерветтер, как галантно восклицали мои предки! У меня в шестерках на зоне ходил целый майор!

— Здравствуйте, герр офицер.

— Здравствуйте, Теодор. Не поднимайтесь. Сожалею, что процедура проверки в Абвере столь брутальна.

— А уж как я сожалею…

— Ваш сарказм неуместен. Если надеетесь сделать карьеру в Рейхе, извольте укрощать свою дикую фантазию. Вы специально провоцировали следователей?

Тут он прав на все сто.

— Учту, герр…

— Вальтер фон Валленштайн.

Вот это — да. Соответствует. Простецкая фамилия Мюллер (der Müller означает «мельник») подходит ему как свинина к еврейскому столу.

— «Фон»… Вы обладатель баронского титула!

— «Фон» — это дворянская приставка. Я — граф, — скромно поправляет он.

— Позвольте мне пропустить «сочту за честь» и так далее. Слушаю вас.

— Из России пришло подтверждение ваших показаний. Включая арест отца. Он осужден тройкой к десяти годам лагерей за контрреволюционную деятельность.

— Уже и приговор… Быстро!

— У меня есть другая неприятная новость. Ваша мать тоже арестована как ЧСИР. Младший брат отправлен в детдом.

Лучше бы меня расстреляли… Отворачиваюсь, чтобы он не видел моего лица.

Мама!

У нее больное сердце. Такое большое, доброе и больное сердце. Ну зачем?!

Сашка… Сама святая простота. Почему-то запомнился в белой панамке и маечке, в руках белый бумажный самолетик с карандашной красной звездой. И он заперт в детдоме, среди отловленной ментами беспризорной шпаны?! И все ради…

Граф выдерживает паузу, потом продолжает.

— Вы — стойкий и умный человек, Теодор. К сожалению, абсолютно недисциплинированный, но это поправимо. Касательно сотрудничества с Абвером: оно под вопросом, несмотря на мою протекцию и знакомство с главой разведки — Канарисом. При первом же контакте с НКВД вы получите вербовочное предложение. У большевиков слишком много рычагов давления на вас через членов семьи.

Я сжимаю лицо ладонями, не обращая внимания на синяки и ссадины. Эти отметины — такой пустяк! Голос майора бубнит где-то вдалеке.

— Возможно, Тео, красные ограничились бы вами и отцом. Не буду скрывать, арест фрау Нейман явно связан с нашим побегом.

Делаю глубокий вдох.

— Герр майор, я не в претензии. Она — жена и мать двух контрреволюционеров. Всему виной большевистская система, а не вы.

— Верили системе и так быстро разочаровались в ней?

Дежурный вопрос каждого из сменявшихся следователей. Под конец их просто посылал. Графу отвечаю подробно.

— Признаюсь, и раньше были сомнения. Но мы, комсомольская молодежь, старались не замечать ничего. Надеялись — все наладится, образуется. С арестом отца я понял, что зря занимался самообманом.

— Хорошо, что поняли. Россия — это огромная яма, куда ваших предков занесло по несчастливому стечению обстоятельств. У вас будет время осознать, что только германский народ, народ великого Рейха, даст ощущение настоящей семьи. Конечно, в СССР вы почти ничего не слышали об идеях национал-социализма. Большевики смешивают их с фашизмом, обливают грязью…

— Стоп-стоп! — прерываю его, демонстрируя ту самую недисциплинированность. — Не надо лозунгов. Я, конечно, прочту «Майн Кампф» и во всем разберусь. Но, поверьте, и без этого имею очень веские причины бороться с красными.

— Знаю. Вам найдется достойное, перспективное место в наших рядах. Сегодня вас осмотрит врач. Поправляйтесь и набирайтесь сил.

Снова гремит замок. Снова меня запирают в одиночке. Наверно, по инерции, охрана внутренней тюрьмы Абвера еще не получила новых указаний.

На краю койки оставлена пачка американских сигарет и коробка спичек — напоминание о скрутках с самосадом, что выменяли у блатных на пиджак графа Валленштайна. Курить не тянет совершенно. Я лежу один и мучаюсь от желания вскрыть себе вены зубами.

В массивном здании викторианских времен на Бродвей-Билдингс, что у станции лондонского метро «Сент-Джеймс парк», последствия экономического кризиса совершенно не сказались на обстановке, тоже выдержанной в стиле конца XIX века. Немногочисленные посетители все так же видят увесистую деревянную мебель, камины, шкафчики с чайными сервизами, канделябры, ширмы и прочую утварь золотой эпохи империи.

Нищета запрятана глубже, она в мизерных ассигнованиях, выделяемых британским правительством на Секретную службу Его Величества. О масштабных операциях, когда Сидней Рейли тратил миллионы на борьбу с большевиками, сейчас невозможно и мечтать. В Москве сохранился единственный резидент под дипломатическим прикрытием, в штате у него одна секретарша, вне штата — горстка завербованных жителей Советской России. Их число падает день ото дня. Госбезопасность красных считает своим долгом арестовать десять невиновных на одного реального шпиона, лишь бы ни один из сотрудников иностранных разведок не оставался на воле.

Британия в той или иной мере контролирует половину мира. Враги ненавидят открыто, союзники затаили недоброжелательность и зависть. А у британского льва слезятся подслеповатые глаза. Они больны от недостатка денег на главное зрительное средство в мировой политике — агентурную разведку.

— Сэр Си ждет вас.

Секретарши в приемной шефа МИ6 подбираются под стать интерьеру, как непременный ее атрибут вроде банкетки. Немолодая, немодная, необщительная, вообще состоящая из сплошных «не». Некто юный, ярко одетый и приветливый выглядел бы здесь чужеродно.

Сэр Энтони Иден, породистый джентльмен консервативного вида, отвесил кивок в знак благодарности, что говорящая банкетка пропустила его к адмиралу, и проскользнул в дверь. Короткий обмен приветствиями с вежливым предложением чая быстро уступил место основной теме встречи.

— Боюсь, главе государственного учреждения некорректно подвергать критике внешнюю политику правительства.

— Но и поощрять ее безрассудно, — кивнул визитер. — Особенно политику умиротворения. Глупо кормить волка досыта в надежде, что он подобреет от переедания.

Адмирал иронично улыбнулся, обнажив желтоватые от пристрастия к трубке зубы под редкой полоской пшеничных усов.

— Вот как? Но именно вы, консерваторы, определяете курс. А потом посыпаете головы пеплом.

— Если курс останется прежним, в будущем пепла просыплется много больше. Сначала мы стерпели ввод германских войск в Рейнскую зону, теперь сэр Стэнли подписал с Гитлером морской договор. Тем самым дружески похлопал фюрера по плечу и окончательно похоронил условия Версальского мира. Что дальше? Судетская Чехия? Австрия?

Глава британской разведки согнал улыбку с лица. Глаза адмирала, выцветшие за годы изучения массы документов, но не от созерцания морской глади, сузились, как бойницы.

— Нам безразличны крохотные страны без выхода к морю. Но история учит: немцы не ограничиваются мелкой добычей. Если вы, политики, не остановите Гитлера, его смогут укротить только британская армия и королевский флот. С громадными издержками для империи.

Сэр Иден недоверчиво наклонил голову. Он сам пришел к главе разведывательного ведомства делиться опасениями, но не ожидал, что прогнозы визави еще более тревожные.

— Полагаете, Европа уже сейчас скатывается к войне? Вероятно, сэр, вы преувеличиваете. Гитлер откусит сладкие и доступные куски, потом неизбежно остановится. Проглоченное нужно переварить.

— Помните, в четырнадцатом году на нашей стороне сражалась Российская империя? Пусть не до конца войны, пусть неудачно, но русские оттягивали на себя дивизии, которых, быть может, гуннам не хватило для победы на Сомме. После сепаратного мира с большевиками немцы словно обрели второе дыхание. Какие перспективы нас ожидают, дорогой Энтони, если Гитлер и Сталин вступят в союз?

— Чудовищные. Увы, премьер не желает слушать. Он — миротворец. В его понимании.

Адмирал развел руками.

— Я не прошу немедленно отправить Гранд Флит обстреливать Гамбург! Но даже самый заядлый пацифист желает знать, что творится в стане его, так сказать, нового союзника.

— Нет денег?

— Да. Но не только.

— Внимательно слушаю.

Главный разведчик империи наклонился вперед, навалившись черным мундиром на край стола.

— Знаете, сэр, чем всегда была сильна британская разведка? Людьми и традициями. В Мировую войну многие военные в стане противников и союзников брезговали шпионажем. И только ради Британии на службу в МИ6 шли настоящие джентльмены, из самых достойных семейств, выпускники лучших университетов страны. Деньги нужны для вербовки иностранной агентуры. Наши резиденты ставили на кон свободу, порой — даже самую жизнь из преданности империи.

— А еще к вам записывались отъявленные авантюристы, избежавшие отправки на фронт, но снедаемые тоской по острым ощущениям.

— Да! — адмирал Синклер, так в действительности звали сэра Си, поднял палец вверх. — Но именно сейчас авантюристы джентльмены не понимают угрозы. Буду откровенным. Группы, работающие за рубежом, можно пересчитать по пальцам. Агентурную сеть в Центральной и Восточной Европе предстоит плести заново.

— Ничем не могу помочь в Москве. А вот с Берлином нас связывают тесные узы. Да и сами немцы, по крайней мере — многие из них, относятся к Альбиону уважительно. Фюрер объявил англичан принадлежащими к арийской, то есть высшей, расе.

— Энтони! Я не прошу вербовать Гитлера в осведомители МИ6. Но из его окружения, из военачальников Вермахта, из лидеров партии и СС?

Политик взял паузу, тщательно растерев пальцем несуществующую складку на лацкане. Мысленная инвентаризация гитлеровских бонз его не удовлетворила.

— Позвольте усомниться. Возьмем контр-адмирала Канариса, вашего коллегу и противника. К Великобритании настроен лояльно, но мне трудно представить, что он согласится на прямую сделку с МИ6 против интересов Рейха. Сошки поменьше, неудовлетворенные медленным восхождением по нацистской служебной лестнице, завистливые, считающие, что их несправедливо обскакали, — вот контингент для вербовки.

— Да. А координировать работу должен легально проживающий в Германии резидент. Давно живущий, пустивший корни, вне всяких подозрений полиции и Службы безопасности.

— Признаться, сэр, я в некотором затруднении. На примете полдюжины достойных джентльменов. Уверен, большинство из них не откажет мне в конфиденциальной встрече с представителем Секретной службы, но…

— Договаривайте. Все «но», «за» и «против» нужно обговорить до того, как запылают мосты.

— Именно! Запылают мосты. Люди живут размеренной, ничуть не рискованной жизнью, а с моей подачи она превратится в кошмар, наполненный опасностями, погонями, перестрелками, слежкой, борьбой с контрразведками. Вправе ли я столь радикально менять их судьбу? Не говоря о том, что никто из моих знакомых понятия не имеет о работе разведчика.

— Смею предположить, вы — тоже. Погони и перестрелки не просто редкость, они свидетельствуют о провале, когда агент спасается любой ценой. Конечно, у нас существует специальная школа с обучением приемам радиосвязи, криптографии, фотографического мастерства. Но главное в шпионаже — здравый смысл и жизненный опыт агента. Это очень рутинная, порой весьма скучная работа, требующая терпения, настойчивости. Особенно — интеллекта, дорогой Энтони. Поэтому англичане традиционно сильны в секретных операциях.

Политик извлек из внутреннего кармана блокнот в роскошной кожаной обложке и золотое перо. Видя его колебания, адмирал выложил последний аргумент.

— Готов поспорить, ваш гипотетический протеже, джентльмен-авантюрист с душой пирата, промышлял бизнесом с немцами, игнорируя санкции Версальского мира. Поэтому деятельность на грани и даже за гранью разумного будет ему не впервой. Пусть же искупит хотя бы часть своей вины перед Британией.

— Искупление — религиозная и несколько расплывчатая категория. Бизнесмены предпочитают конкретность. Если я через связи в палате лордов обеспечу им безнаказанность за мелкие шалости в период санкций, градус патриотизма повысится на глазах.

Диалог прервался. Вместо рассудительных голосов двух джентльменов комнату наполнил тихий скрип пера. Энтони Иден аккуратным до самовлюбленности почерком писал рекомендательные письма своим знакомым в Берлине, Мюнхене, Гамбурге и сопредельных с Рейхом европейских странах. Британский лев еще не прозрел, но уже принялся тереть лапой глаза.

Ночь. Вопль «алярм!» накладывается на последние обрывки сновидения. Под крики дежурного бежим на построение. Протирая заспанные глаза, вижу редкую птицу в армейской казарме — оберштурмфюрера СС. Наш фельдфебель надрывается, грозит всеми небесными и земными карами. Курсанты быстренько замирают в идеально ровной шеренге вдоль коридора.

— Почему они в форме? Я спрашиваю — какого фига они в форме Вермахта?!

Не в трусах же.

— Мы получили комплекты штатского, но не раздали, герр оберштурмфюрер, не было приказа…

— Значит, у вас есть приказ, фельдфебель! — эсэсовец оборачивается к нам и продолжает деловым тоном: — Господа курсанты! Нюрнбергские законы всем известны? Правительство Рейха позволило представителям неполноценных рас покинуть страну. Они упорствуют, не понимают по-хорошему. Значит, нужно объяснить доступнее. Работаем в гражданском. Документов и оружия не брать, только деревянные дубинки. Все ясно?

— Разрешите, герр оберштурмфюрер?

— Да, рядовой.

— Рядовой Монгол, герр оберштурмфюрер, — чеканит мой сосед, представляясь по оперативному псевдониму, и эсэсовец смотрит недоуменно: высокий узколицый европеец ни на грамм не похож на азиата. — Ограничения есть?

— Никаких. По-возможности не убивать. Разве что в крайней необходимости, если вдруг будут сопротивляться. Забирать любое имущество, не громоздкое. Что унесете — все ваше, — офицер нехорошо улыбается и добавляет: — Ноги им не вырывайте. Чтоб сами ушли.

По колонне курсантов училища Абвера прокатывается оживленный шумок. Ради такого веселья не грех и ночь не спать.

Получая рабочую блузу, в которой неотличим от пролетариата из предместий Кенига, я размышляю над очередным испытанием судьбы. Гитлер придумал гениальный ход. Если нация мучается от сознания ущербности из-за бесславной капитуляции, надо ей дать повод воскликнуть: виноваты не немцы, виноваты другие! Те, что под марксистскими знаменами прочили поражение собственной стране. Гитлер нашел замечательного противника для соотечественников. Можно объединиться в борьбе с легким врагом и добыть победу. Заодно — поживиться. Низменные инстинкты присущи толпе. Давай пищу для утоления примитивных нужд — и ты будешь управлять этой толпой.

Теперь Рейх — моя страна. Я обязан жить по ее законам и обычаям. Включая охоту на «неполноценных выродков-унтерменшей».

От армейской формы остались только сапоги. Мы карабкаемся в кузов «опеля», сырой от дождя. Куда-то едем битый час, явно удаляясь от Кенигсберга.

В темноте под брезентом вспыхивают сигаретные огоньки. Мои спутники балагурят на тему предстоящей потехи. Запах табака смешивается с духом мужских тел и сапожной ваксы.

Машина тормозит, мы спрыгиваем на булыжную мостовую, осыпанную сентябрьской листвой. В темноте угадывается силуэт второго грузовика.

Опять построение — любимое времяпровождение в армии. Эсэсовец, что поверх формы накинул цивильный дождевик, раздает последние указания.

— Обращайте внимание на вывески, на фамилии владельцев при входе.

— Разрешите вопрос, герр оберштурмфюрер. Если случайно вломимся в немецкую семью, что делать?

— Уходить, солдат. Но в этом ничего страшного. Арийцы, не гнушающиеся жить бок о бок с унтерменшами, должны понимать ответственность такого выбора. Итак, у вас два часа до рассвета. Не теряйте времени!

Мы бегом преодолеваем полкилометра до крайних домов. В детстве я гостил у бабушки в Минске, где целый район еврейских лачуг за Оперным, и чесночный дух там настолько густой, что сбивает с ног. Здесь обычные прусские домики, аккуратная улочка. Наверно, живущие тут давно считают себя немцами. Сейчас узнают, какое это заблуждение.

Разбиваемся на тройки. Монгол показывает электрическим фонариком на витиеватую табличку: «Моисей Голдштейн. Пошив и ремонт одежды». Вряд ли это немецкая семья.

Топот нашего стада привлек внимание. То тут, то там в окнах появляются огоньки. Тревожитесь? Правильно делаете!

Сапог вышибает дверь мастера Голдштейна. Мы внутри, я нащупываю электрический выключатель, но третий член нашей группы решает вопрос освещения радикально. Он подпаливает груду лоскутов в закроечной.

Хозяева — немолодой портной и его растрепанная фрау — сбегают по лестнице вниз, оглашая жилище криками и причитаниями. Пока у них достаточно дел, мы быстро обшариваем первый этаж. Столовое серебро находит новых владельцев, после чего втроем взбегаем наверх.

Здесь спальни. В хозяйской Монгол находит несколько безвкусных золотых побрякушек. Из соседней комнаты раздается отчаянный девичий визг. Сдерживаю омерзение и тоже направляюсь туда. Курсант тянет за руку из шкафа молодую еврейку с распущенными черными волосами. С торопливым перестуком башмаков влетает ее мать, умоляя не трогать девочку.

Истинный ариец выдергивает наконец добычу из шкафа. Краем глаза засекаю движение у лестницы. На полсекунды опережаю Монгола с ревом «моя!».

Она совсем юная, не старше двенадцати-тринадцати лет, бьется у меня в руках и не может вырваться, потому что я плотно намотал ее волосы вокруг запястья. В поврежденном локте пульсирует боль, напоминает о первом месяце немецкого гостеприимства. Тащу добычу вниз, там отпихиваю отца-портного. Девчонка орет столь пронзительно, что уши закладывает.

Мы на улице, среди сырости и мокрых листьев. Натыкаюсь на эсэсовца, что с интересом смотрит представление. Хочешь зрелища? Получай!

Роняю еврейку на мостовую. Армейский сапог врезается в ее зад. Девица пролетает пару метров и плюхается пластом в грязную лужу, измазанная с головы до пят. Мокро, холодно, больно. Не устраивает? Так возвращайся в дом, где сведешь близкое знакомство с Монголом. Но вряд ли она благодарна.

— Герр оберштурмфюрер…

— Не нужно званий. Продолжайте. Вон следующий дом с вывеской.

Целый особняк. Хозяева не торопятся, и Монгол обращает внимание на ряды книжек. Их язык похож на немецкий.

— Читатели, чтоб их… О чем может быть столько писанины?

— О том, что евреи — самая богоизбранная нация на свете.

— Что-то их Бог не спешит на помощь, — хмыкает мой товарищ по борьбе.

Пламя охватывает Тору. Когда жильцы спускаются вниз, первый этаж в плотном дыму. Похоже, надеялись переждать. Знаю их. Отсидеться, перетерпеть — национальная традиция. Нас, курсантов, всего-то шестьдесят, в еврейском пригороде многие сотни здоровых мужчин. Никто не пытается ударить в ответ, женщины — хотя бы укусить или царапнуть. Только кричат и упираются. После первых ударов покоряются: делай что хочешь, но не убивай.

В третьем доме нахожу большой портрет Троцкого и несколько его сочинений. Сумасшедшие! Евреям мало, что обитают в самой антисемитской стране на свете, так еще и троцкисты? Пока в гнезде марксизма резвятся соратники, несу книжицу «Немецкая революция и сталинская бюрократия» оберштурмфюреру.

— Здесь дело серьезное. Красные. Прикажете задержать?

Наш фельдфебель испытующе смотрит, удивленный рвением курсанта, эсэсовец отрицательно крутит мордой и забирает брошюру.

— Это лишнее. Вы сегодня, так сказать, простые немецкие рабочие, возмущенные жидовским засильем. Напишу рапорт в Гестапо. Они разберутся. Действуйте дальше.

Я продолжаю бороться над засильем с помощью насилия, но чувствую усталость и апатию. Делая ставку на низменные инстинкты, фюрер перегибает палку. Общество порядка не может быть построено на гнусности.

На обратном пути отмечаю, что фельдфебель и куратор из СС взяли на карандаш наши действия. Кто склонен к поджогам и мордобою, кто набил полные карманы еврейского барахла. На этом фоне я удостоен похвалы за бдительность и взвешенность в поступках.

Рад стараться, герр оберштурмфюрер! Обращайтесь, если нужно повторить.

С еще большим удовольствием навещу ваш дом.

Агранов едва кивнул на приветствие Слуцкого, когда их пути пересеклись в коридоре. Хитрый лик главы ГУГБ не скрывал возбуждения. Сегодня в кабинетах на площади Дзержинского будет оглашено решение СНК о смене руководства в аппарате наркомата.

Начальник разведки счел за благо не обсуждать последние события ни с кем из сотрудников. Профессиональная сдержанность оперативника, чтоб не выболтать врагу служебные тайны, незаметно распространилась на все общение.

В зале совещаний коллегии наркомата Слуцкий занял привычное место, стараясь ни в коем случае не наклоняться вперед, тем самым слишком выделиться среди других начальников служб. Беглый взгляд узрел обычную картину: куратора от ЦК, народного комиссара и его первого зама. Ежов нацепил на себя уныло-постный вид, машинально поглаживая ежик коротко стриженных черных волос. Ягода хмурый, впрочем, это его нормальное состояние последнего года, с подчеркнутой складкой озабоченности на челе от ответственности за порядок и безопасность в державе. Вытянутое длинноносое лицо приобрело нездоровый серый оттенок. Слуцкий, всегда наблюдательный, только сейчас заметил, сколько белых ниток в темных усах начальника. Или нарком так сдал буквально за последние дни?

— Товарищи! — веско уронил Ежов. — Решением ЦИК нашей партии и Совета Народных Комиссаров товарищ Ягода Генрих Григорьевич переводится из Наркомата внутренних дел на другую работу.

Свершилось. Только шорох пронесся над чекистами. Никто ничего не произнес, даже шепотом соседу. Тем более не сказано главное — кто вместо Ягоды? По логике вещей, самым вероятным претендентом является первый зам.

Агранов сидел, плотно сжав губы. Он до такой степени изображал безучастность к происходящему, что даже пионер догадался бы — дяденьку колотит изнутри.

А Николай Иванович не торопился утолить любопытство. Он сухо поблагодарил Ягоду за годы службы в органах и поздравил с назначением в Наркомат связи.

Ягода машинально пожал руку Ежова. Еще одет в военную форму с большой звездой на рукаве, но она смотрится на нем маскарадным костюмом, на этом штатском человеке. Повисла неприятная пауза. Здесь обсуждаются совершенно секретные дела, их не должно слышать постороннее гражданское лицо. Ягода выдавил слова признательности к сотрудникам, на пожелание успехов его не хватило.

Лишь только затворилась дверь за ссутулившейся спиной бывшего наркома, прозвучала центральная новость: освободившееся кресло займет он сам, Ежов. Товарищ Агранов сохраняет пост первого заместителя.

Первым сориентировался главный пограничник Михаил Фриновский. Он с места выкрикнул поздравление и не был одернут за нарушение протокола. Слуцкий впился взглядом в Агранова. У того не шевельнулся на лице ни один мускул. Но побледнел, этого не скрыть никаким усилием воли.

Кто-то очень верно рассчитал. За Ежовым с первой секунды на посту будет пристальный надзор со стороны госбезопасности. Любой явный или мнимый прокол немедленно станет известен наверху. Но и Ежов не промах. Агранову самое время присматривать вакансию в Учпедгизе.

Новый нарком возжелал немедленно заслушать краткие рапорты о состоянии дел. Понятно — больше для проформы, вглубь он вникнет позже, сейчас просто демонстрация: начальник намерен бдеть и контролировать каждую мелочь. Если рабоче-крестьянская милиция и лагеря отчитались в духе «справляемся, несмотря на временные трудности», то в Слуцкого Ежов вцепился с первых минут прихода к власти.

— Объясните, товарищ Слуцкий, почему результаты агентурной работы далеки от тех, что разведка рапортовала в ЦК в прошлые годы?

В шахматах это называется цуцванг, когда нет хороших ходов, любые шаги ведут к потерям. Ежов знает главную причину — лучшие кадры ушли с Артузовым, наверняка заготовил убийственный довод, вроде «незаменимых людей нет». Но и выкручиваться нельзя, лишать нового руководителя удовольствия выстрелить заготовкой…

— Так точно, товарищ нарком. Результаты неудовлетворительные. Новые кадры после перевода Артузова недостаточно компетентны.

— Ценю большевистскую прямоту. Что же вы предприняли, товарищ Слуцкий, для исправления положения?

— Налаживаем агентурную сеть. Обучаем, посылаем людей.

— Да? И что эти люди? Навербовали агентов в стане врага? В белогвардейских организациях? В антисоветском подполье? Среди троцкистов? В штабах империалистических армий?

Слуцкий открыл было рот для ответа и беспомощно его захлопнул, изображая большую пухлую рыбу. Такие вещи нельзя обсуждать даже на коллегии госбезопасности! Здесь же, в присутствии далеких от нелегальной работы сотрудников, вообще немыслимо…

— У вас есть что сказать? — рявкнул Агранов. — Вы хотя бы контролируете иностранную агентуру?

Злость непосредственного начальства вернула опору. Руководитель ГБ, только что пролетевший мимо кресла наркома, несет полную ответственность за разведку наряду со Слуцким.

— Так точно! Агентура приступила к выполнению заданий. Результаты будут. Вынужден доложить, что прежнее руководство недооценивало значение внешней разведки для заблаговременного предупреждения контрреволюционных вылазок.

Ежов благосклонно кивнул. Агранов примолк. «Прежнее руководство» — это и он сам. Выходит, Слуцкий думает воспользоваться переменами и подсидеть начальника госбезопасности?

Нарком плавно повел совещание к финишу. Оказывается, причиной перевода Ягоды послужили отнюдь не его таланты в области почтовой связи, а медлительность в разоблачении троцкистско-зиновьевского заговора. Медлительность, соседствующая с преступной халатностью или саботажем. Товарищ Сталин верит, что отныне НКВД будет оперативно реагировать на любые антипартийные и антигосударственные вылазки.

Только у себя в кабинете Слуцкий перевел дух. Как ни позорно признаться, пальцы, доставшие папиросы «Казбек», мелко дрожали.

— Разрешите, товарищ комиссар?

— Входи, Ефимов, — Слуцкий привычно включился в роль начальника, царя и бога над своим отделом. — Есть новости от триста первого?

— Так точно! Шифровка из Берлина.

Донесение Чеботарева поступило, но «багажа», то есть полезной информации, оно не содержало. Беглецов из СССР след простыл.

Как вовремя! Слуцкий принялся терзать многострадальные карандаши. На редкость нелепое начало. Первые результаты ожидались на территории СССР. Стремительный отъезд беглой пары в Германию нарушил планы. В ленинградском порту след потерялся. Что дальше? Как их приняли? Ну, допустим, человек прибыл из враждебной страны, где мог быть завербован. Значит, какое-то время он под надзором, не в состоянии скрытно даже письмо отправить. Но истекло три месяца. Или немцы страхуются до сих пор, или заподозрили неладное и ликвидировали агента. Наконец, имеется самое худшее предположение: он отказался от сотрудничества с советской разведкой. Тогда конфуз Слуцкого будет выглядеть именно как преступная халатность или саботаж. С такими клеймами переводом в гражданский наркомат не обойдется. Слишком многие в армейской разведке и в НКВД арестованы за измену.

Начальник ИНО попробовал рассмотреть ситуацию хладнокровно. В его верности партии никто не усомнится, не заподозрит в принадлежности к враждебным группировкам. НКВД может быть суровым к предателям, но обвиненных лишь в некомпетентном управлении не карают. Понижение, перевод в милицию, в ГУЛАГ, на гражданскую работу — это максимум, что грозит. Так что на кону только карьера.

Он снова задумался о деле. У наркома внутренних дел есть спецгруппа особого назначения (СГОН) под командованием Якова Серебрянского, сформированная из агентов-нелегалов. Об этих людях ходят легенды. Но, будь они даже гениями подпольной работы, любой операции предшествует сбор информации, длительная подготовка. В Западной Европе она обычно осуществлялась через агентуру местных компартий. Теперь, пока не заработает новая сеть, разведчики что слепые котята…

Операцию «Канкан» Серебрянский спланировал правильно. И, что Ягода позволил забрать ее от спецгруппы, тоже совершенно верно, у Серебрянского просто не хватает людей. А перспектива очень заманчивая: провернуть комбинацию против Абвера в Испании. Гражданская война в этой стране лишь верхушка айсберга. В глубине бурлит борьба со спецслужбами Германии, не говоря о троцкистах в республиканском правительстве.

Вообще, с немцами развернулось сражение на всех фронтах. На военно-техническом — у кого больше оружия. На идеологическом — кто кого перекричит.

Слуцкий отомкнул толстую дверь сейфа. Там, среди совершенно секретных документов, лежит тоненькая книжица на немецком языке со свастикой и портретом фюрера. Такая, по идее, имеется у каждого члена Национал-социалистической рабочей партии Германии. Ее простая, доходчивая и убийственно людоедская логика действует на людей как наркотик.

Если пропустить пустопорожние воспоминания начинающего художника о детстве, брошюра состоит из нескольких тезисов и их обоснования. Немцы устали от последствий поражения в Империалистической войне. Главную обиду нанесли французы, а разгрома своей армии желали только коммунисты. Маркс — еврей, коммунизм можно считать еврейским учением. И Советская Россия — еврейско-большевистская страна. Для счастья немецкого народа нужно, чтобы к власти пришла НСДАП, а германские войска покорили Францию. Непременно раздавить большевиков, цыган и, главное, евреев. Поход на Россию намечался Гитлером в отдаленном будущем, когда требующий расширения Рейх обратит взоры на Восток.

Столь глобальные планы казались фантастикой в год публикации «Майн Кампф». Но они осуществляются с пугающей быстротой. Гитлер четвертый год у власти, она практически абсолютна. Компартия разогнана. Если до тридцать шестого года в Германии действовали лишь полиция и Абвер, сейчас там особые службы растут как грибы.

Немцы жестко контролируют ситуацию в своей стране, тянут щупальца к СССР. Некогда тратить силы на внутриведомственные склоки!

Слуцкий мысленно отвел себе полгода. Раньше Ежов не возьмется за радикальные перемены в разведке. Пусть он не чекист-профессионал, однако человек неглупый, поймет, что вряд ли кто-либо другой на месте Слуцкого быстрей поправит ситуацию.

Полгода! До весны тридцать седьмого. Там ветер развеет тучи, все как-нибудь образуется.

Стараюсь ступать по краю досок, у самой стены. Меньше шансов, что скрипнут. Часы напоминают, что до времени икс осталось шесть с половиной минут. Если Трубача ждет снайпер, а я неправильно угадал место засады, аллес капут.

Нас готовят убивать, для этого курсантов делят. Трое организуют покушение, полтора или два десятка прикрывают объект. «Телохранители» ищут дыры в плане «ликвидаторов» и наоборот.

Под ногами мусор. Ступаю как по минному полю, пытаясь не шуметь. Смог проверить только этот этаж. Отсюда идеальный сектор обстрела… Есть!

Подошвы сапог обращены к двери. Стрелок настолько слился с винтовкой, что не засек моего слоновьего топота…

— Встать! Руки за голову!

Дюбель нехотя поднимается. Судя по его ухмылке, еще ничего не кончилось.

— Сумел меня вычислить, Зулус? Придется собрать вещички.

Он невысок, но крепок. Круглая голова с ежиком темно-русых, почти черных волос наклонилась, рука потянулась к лежаку. Сдается? Как бы не так!

Нож мелькает как атакующая змея. Дюбель знает, что мой парабеллум не заряжен. И что нарушаются правила игры, тоже знает.

Пистолет занимает руку, требуется ничтожная доля секунды, чтобы разжать пальцы, у противника преимущество… Но я не трачу время!

…Надеюсь, Дюбелю очень больно. Он валяется на полу и храпит в тщетной попытке сделать хотя бы вдох. Подбираю винтовку, оттягиваю затвор. В ней — единственный патрон.

— Встать! Руки за голову!

Затвор клацает, досылая смертельный цилиндрик в черный зев патронника. Дюбель переступил черту с детским названием «по правилам», и мы оба за ней. Поэтому лишняя дырка в однокашнике будет стоить мне разве что устного нагоняя за потраченные рейхсмарки на взращивание снайпера.

За окном раздается приглушенный хлопок, и я вынужден признать поражение. Трубач валяется на мостовой, сжимая простреленную ногу. Значит, снайперов было двое, вблизи никто не атаковал. Проклятие!

— Поздравляю. Сам дойдешь?

— Справлюсь…

Дюбель тащится едва-едва, согнутый в три погибели. Мне тоже нехорошо. Череп трещит.

Учения окончены. Завтра возвращаемся в Кенигсберг, в казармы специальной школы при абверштелле «Ост Пройссен». Бутафорские домики, что построены для съемок какого-то фильма, дали нам пристанище на пять дней, наверно, самых тяжелых в жизни. Педагогические методы в Абвере красноречиво дают понять: здесь не игрушки, будьте готовы убивать и учтите, что другие тоже не откажутся отстрелить вам голову.

На построении нет ни Трубача, ни Дюбеля — оба в лазарете. С виду — ни у кого нет претензий. Но я знаю, что память у парней отменная, тренированная. В нашей стае накопилась масса счетов друг к другу. Вместо имен клички, о прошлой жизни говорить нельзя, но невольно что-то проскакивает. Я поддерживаю домыслы о происхождении из германской колонии в Юго-Западной Африке. Оттого странный акцент и архаичный язык. Как если бы в Ленинграде я к кому-то обратился: «Не изволите, сударь, откушать чаю-с?» Конечно, собеседник меня бы понял, но тут же сдал бы чекистам старорежимную сволочь. Пытаюсь освоить современный немецкий быстрее, чем минно-диверсионное дело, и избавиться от русско-казанского акцента.

— Жестокие нравы, — усмехается граф, когда рассказываю ему про учения. — Точно — прострелили ногу боевым патроном?

— Боевей не бывает. Краем уха слышал, Трубач — птица ненадежная, с криминальным хвостом. Его списали. И он будет свободно расхаживать, зная нас в лицо, выучив методы разведки? Или его, чтобы наверняка…

Майор осведомлен лучше меня.

— Нет. Мы — за гуманизм. Был бы унтерменшем, не церемонились бы. Ариец имеет право на жизнь. Полагаю, ваш неудачливый коллега отправлен в гехаймнистерлагер, там вполне сносные условия.

Мы сидим в уютном кабачке в начале берлинской Кранцераллеи, в дальнем углу. Даже не пытаюсь гадать, связан ли с интригами покровителя перевод нашей банды в столичное подразделение разведки — абверштелле «Берлин». Майор угостил меня айтнопфом, теперь делает знак хозяину, чтоб принес еще пива, тот шустро меняет пустые кружки на полные. Погоны на кителе внушают уважение. Армия снова в фаворе.

Я одет в мешковатую куртку мастерового, никак не похож на бойца военной организации. На языке вертится вопрос о ближайших перспективах, но спрашиваю о делах самого графа. Потому что в этой стране у меня нет другого заступника. Поразительно, фон Валленштайн продолжает опекать подельника по бегству из СССР. Имел полное моральное право умыть руки, пристроив в Абвер.

— Многое изменилось в Рейхе, мой мальчик. Так часто бывает, если шпион был на холоде столько лет. Страна совсем другая.

— Лучше?

— Даже сравнивать нельзя. Я уезжал в Испанию в двадцать седьмом, в разгар кризиса. Будущее Германии было весьма туманным. Сейчас есть все шансы для успеха! Но… — майор запнулся. — В окружении фюрера сплошь его партийные друзья. Ты уже наслышан, конечно, о Службе безопасности — СД?

— Конечно, герр граф. Скажу честно, офицеры абверштелле отзываются о них как о сборище дилетантов. И откровенно презирают СС.

— Высокомерие армейской элиты когда-нибудь ей отольется… Тео, вам не кажется это парадоксом? Я, из старого дворянского рода, должен смеяться над выскочками-пролетариями со свастикой на рукаве, но не смеюсь. Опыт, знания, даже профессионализм — дело наживное. А патриотизм либо есть, либо его нет. Поэтому я верю фюреру как настоящему патриоту нации.

Начинаю догадываться.

— Вы хлопочете о переводе в СД?

— Верно, Тео. Увы, есть одна загвоздка. Майоров и даже оберстов с военным стажем в избытке. Но соответствующее майору звание штурмбаннфюрера — весьма высокое в СС.

Стараюсь скрыть улыбку. Патриотизм моего патрона допускает его карьеру в презираемой аристократами Службе безопасности, но только без потери чина. Если нет, останется у Канариса?

— Успехов вам, герр майор. Я же пока не имею ни гражданства, ни звания. За полгода ни шагу без присмотра!

— Вы не преувеличиваете? За вами ходит целая армия топтунов?

— Каждый раз, когда курсант получает увольнительную, другие отрабатывают на нем практику наружного наблюдения. И уж если выявили бы порочащие связи…

— Понятно. Имейте терпение, Тео. Абвер обучит вас азам профессии. Служба безопасности еще не имеет своих институтов, но я обещаю: будете в первом наборе.

— Спасибо, герр граф.

— И последнее. О предосудительных связях. Вам не возбраняется заиметь подружку. Иначе жизнь в затворничестве в мужской компании вызывает подозрения.

— Я не против, герр майор. Только возможности не позволяют даже сводить девушку в кино.

— Тео, у вас начинается новая жизнь. Я снабжу легальными документами, назначу небольшое пособие. Со временем сможете снять комнату или квартирку.

Покинуть казарму? Предел мечтаний! Но что за это придется заплатить?

— Вы слишком добры. Я не вправе переоценивать оказанную в России услугу.

— Вы ее оказали, молодой человек, и себе тоже. Заточение в казарме все же лучше, чем в Бутырке или в Лефортово. Не скрою, на определенном этапе мне понадобятся способные и преданные помощники. Обер-лейтенант Берке заверяет, что у вас неплохие успехи, лишь строевая подготовка хромает. И в преданности не сомневаюсь — вы сожгли за собой мосты.

Мы расстаемся, он — состоявшийся, важный. И я, ноль с вопросительным знаком. К нулю прибавилась пачка продовольственных карточек и тощая стопка рейхсмарок — подтверждение, что намерения майора серьезны.

Здесь, в Берлине, нас каждый день просвещают, как расцветает страна под знаменем нацизма. А еды не хватает. По карточкам маргарин, масло, сало, мясо. В «дикой большевистской России» карточное нормирование отменили. Правда, черный рынок в Рейхе богатый. Говорят, за приличную сумму можно найти что угодно.

Переезд в съемную квартиру затягивается, а к следующей увольнительной я предлагаю Берке расширенную программу: оторваться от хвоста и телеграфировать с почты. Обер-лейтенант с кайзеровским стажем смотрит на меня через монокль как на редкий вид кишечного паразита. Впрочем, так он глядит на всех нас и всегда. Некоторое время внутри него бурлит борьба между разрешением на… не то чтобы прямо запрещенные, но несколько непривычные действия, с одной стороны, и потугами здравого смысла — с другой. Исход дуэли неожиданный, в пользу второго. Начальник курса вызывает Дюбеля.

— Курсант! Задача усложняется. Зулус предпримет попытку стряхнуть хвост и отправить мне телеграфное послание. Если назовете адрес почтового отделения, откуда послана телеграмма, следующие выходные гуляете без надзора, Зулус отрабатывает в казарме.

— Так точно, герр обер-лейтенант! — вытягивается Дюбель. — Рад стараться! Разрешите набрать команду.

Естественно, мне не стоит знать, кого позовет коллега, люто меня невзлюбивший за перелом. Так что, увидев на улице знакомое лицо, не догадаюсь — он в числе топтунов или праздношатающийся, с которого не спускает глаз другой курсант.

Утро субботы начинается с построения. Под огромным портретом фюрера нации маленький фюрер курса раздает кнуты и пряники. Выпуск на носу, нам предстоят весьма разные испытания, получить пулю в ногу совсем не сложно, как и в другую часть тела. Мерзкое выражение на роже Дюбеля подсказывает, что тот готов скомандовать отряду силовое задержание, вплоть до применения оружия, если я сверну к почте.

Переодеваемся. Форма Вермахта отправляется на полку, напяливаю безликую гражданку.

За дверями проходной, она же караулка, идет легкий снег. Ефрейтор флегматично проверяет документы. Выходим по двое-трое, чтобы толпа подозрительных громил не высыпала в мирном Вильмерсдорфе кучей: бдительный горожанин непременно позвонит по телефону в полицию, дабы убедиться, не собрались ли красные на незаконный митинг.

Гогенцоллерндамм с утра пустынна. Отстучал по рельсам трамвай, мельком блеснув отражением в темных окошках. Я неторопливо двигаю в сторону центра. В полусотне шагов маячит объемистая фигура Гепарда, названного так будто в насмешку. Сокурсники решили не особо скрываться.

Сзади доносится кашляющий звук мотора. Меня нагоняет двухэтажный автобус. Очень тщательно выбираю скорость прогулки, чтоб оказаться у остановки одновременно с дверью. Впрыгиваю на подножку в самый последний момент… и разочарованно отворачиваюсь: водитель сжалился над топтуном, несущимся вслед со всех ног.

Первый раунд за мной. Одиночке гораздо труднее удержаться на хвосте, остальные выбыли из игры… Нет, не выбыли. Автобус догоняют два сумасшедших велосипедиста. В зимнюю субботу да с утра пораньше — они весьма привлекают к себе внимание. Впрочем, велосипедная запасливость Дюбеля достойна похвалы, если служебный «опель» ему взять не позволили. Продолжаем игру.

Три остановки позади, за окнами проплывает православный собор, странный кусок чего-то российского в немецкой столице. Массивный Гепард отдышался, а велосипедисты, бедняги, исходят паром, накручивая педали с предельной скоростью. Насколько знаю Вильмерсдорф, в одном из ближайших домов есть проходной подъезд, и таскать велики по ступенькам трудновато. Но это не мои трудности. Побежали!

Теперь меня преследует грохот трех пар ботинок. По законам тайных операций, явное преследование должно оканчиваться задержанием или ликвидацией объекта. Оба варианта мне не симпатичны, поэтому несусь, как олень от гончих псов, высматривая подходящее место засады.

Из боковой улочки выбегаю на Курфюрстендамм, едва не сбиваю пожилую фрау у шляпного магазина. Полицейский глядит подозрительно, вот-вот крикнет «хальт!».

Заскакиваю в подворотню, слева мелькают прутья высокого забора. Около калитки вижу замечательное место для засады — аккуратно прислоненные доски, в них непременно найдется уютная щель. Форы недостаточно, чтобы перевести дух, но вполне, чтоб оценить противника. Впереди несется Байрон — самый, пожалуй, крепкий в спецшколе Абвера. Дюбель в пяти шагах сзади. Гепард отстал.

Конечно, разумнее вжаться в стройматериалы, пока пара курсантов не промелькнет мимо, потом дернуть навстречу Гепарду. Но что-то гадкое, агрессивное, совершенно вредное для задания упрямо берет верх. Да и времени на раздумья не остается… Хр-р-рясь!

Вряд ли можно отразить удар в горло, если объект измотан велосипедным и пешеходным кроссом. Дюбель получает пинок в стопу — излюбленный прием футболистов. Достаю из кармана кастет. Неторопливо надеваю его под аккомпанемент ругательств одного и хрип другого коллеги.

— Знаешь, Дюбель, почему опять в проигравших? Не потому, что попер против меня. А потому, что не в команде со мной.

Байрон сипит, ухватившись за прутья ограды. Каждый глоток воздуха дается с боем. Дюбель на секунду примолк, переваривая услышанное.

— С тобой? А какого…

— Такого. Ты стреляешь из любого ствола и водишь машину, как мне никогда не научиться. Байрон в открытом бою меня завалит, даже кастет не поможет. Но я хитрее. Втроем мы — сила. Наш детсад скоро закончится. Слышали про Абвер-2, диверсионный отдел? Напишу рапорт к ним. Боевой группой шансов больше. Обмозгуйте, у вас сегодня много свободного времени.

Отталкиваю Дюбеля с пути. В спину несется проклятие Байрона вперемешку с кашлем.

— С ним в группу? Урою его на первом же задании.

Значит — не пойдем вместе на задание. Вернувшись на Курфюрстендамм, наталкиваюсь на Гепарда и изображаю радостное изумление.

— Ты здесь отдыхаешь в увольнительной? Один?

Тот в замешательстве.

— Не, с парнями…

— Тогда поспеши. Им очень плохо, нужна помощь, а от меня они ее не принимают.

Через сотню метров проверяюсь, глядя в зеркальную витрину. Тугоумный Гепард семенит на месте. Никак не решится — продолжить выполнение задания и висеть у меня на хвосте либо соединиться с Дюбелем. Еще через пять минут я совершенно один. Для страховки проезжаю три остановки на трамвае, до почтового отделения на Баденшештрассе.

«ТЕТЯ ЭЛЬЗА ОДНА ТЧК ПЛЕМЯННИКИ УЕХАЛИ».

Заодно покупаю конверт и марку. Короткую записку чиркаю в подворотне, куда забрел будто по ошибке. Перед почтовым ящиком проверяюсь трижды и внезапно игнорирую его, повинуясь безотчетному порыву. Только через полчаса рискую расстаться с конвертом. Там столь же безобидное послание. Мол, здоровье поправляется, по воскресеньям бабушка гуляет в Тиргартене, ближе к полудню.

А я бреду по улицам Берлина, по шикарной Фридрихштрассе, сворачиваю на Таубенштрассе. В кармане уютно свернулись в трубочку рейхсмарки графа, могу зайти в ресторан средней руки… Но не решаюсь. После заточения в тюрьме и учебной казарме красивые витрины, хорошо одетые фройлян, сверкающие лаком авто доставляют настоящее наслаждение. Наконец, позволяю себе за три марки и одну карточку купить буханку в булочной на углу Биссингцайле. Жую всухомятку и млею от блаженства. Отвратительный хлеб в столовой Абвера, наполовину из отрубей и соломы, застревает поперек горла.

Холодает, но в казарму жуть как не хочется. Когда, наконец, переступаю порог абверштелле, меня ждет маленький триумф: телеграмма находит обер-лейтенанта, а команда Дюбеля понятия не имеет, откуда она отправлена.

Эффект от второй эпистолы не проявляется столь быстро. Только через две недели обнаруживаю хвост в Тиргартене. Связан ли он с письмом — не знаю. Стряхиваю хвост осторожно. В моем понимании осторожность — это уход через подъезд, где выбираюсь на чердачный этаж и спускаюсь через другую лестницу с черного хода.

Потом начинается полоса учений на выезде: прыжки с парашютом, работа на ключе, ночные кроссы и огневая. В очередной раз удается выбраться в Тиргартен, только когда в воздухе почуялось прикосновение апреля. На безлюдной алее, очень тихой в ясное воскресное утро, я вдруг слышу два басовитых слова по-русски. Для меня они звучат выстрелом, от которого подпрыгивает сердце.

— Привет, Волга!

Стараюсь не выдать волнение. Пробую контролировать дыхание и лихорадочно размышляю. У шпиона много имен и кличек. Но Волга — это казанское погоняло. Знают его только пацаны с нашей улицы и казанские сидельцы. Какого лешего Борька забыл в Тиргартене?

— Через тридцать пять минут на углу Гетештрассе и Камерштрассе.

Я даже не смотрю в его сторону, спокойным шагом направляюсь к выходу. Если однокашник здесь по невероятной случайности, что практически нереально, он потащится вслед. Связанный с какой-то организацией, Борис будет вынужден с кем-то переговариваться, рапортовать кому-то. В общем — терять время.

За четверть часа добираюсь до нужного перекрестка. Еще пара минут необходима, чтоб занять место наблюдения. Затем, когда покажется сутулая фигура циркового клоуна, предстоит убедиться, что недотепа явился в одиночестве. Если у него на хвосте висят подчеркнуто равнодушные мужчины, даже не буду гадать — это Гестапо или НКВД. Прости-прощай, а письмо о здоровье тети Гертруды уйдет на запасной адрес.

Увы, Берлин знаком мне плохо. Проходные дворы, подъезды со вторым выходом и магазины с черным ходом дают массу возможностей избавиться от эскорта. Если их знать. Сейчас использую заготовку. Уютная пивная с отхожим местом в глубине содержит дверь во двор. То есть, изобразив томление внизу живота, смогу запросто удалиться и не вернуться.

Заказываю кружку темного, расположившись за столиком у окна. По Гетештрассе проезжают редкие автомобили. Человек из моего прошлого фланирует по тротуару и чуть сбавляет ход, не заметив меня. Грамотно. Если замрет на углу, словно несчастный влюбленный в ожидании фройлян, будет гораздо приметнее. Похоже, кое-чему научен.

Одет столь же непритязательно, как и я: в дешевом пальто, на голове коричневая кепка. В общем-то, плевать. Отныне Рейх — страна рабочих, а не бюргеров и капиталистов, раз у руля Национал-социалистическая рабочая партия.

Делаю знак добавить пива, сам рискую высунуться на улицу. Соотечественник бредет за мной, как на привязи, вокруг квартала. Если нас пасут, то воистину гениально. Я не обнаруживаю хвоста и возвращаюсь к пиву за дубовый стол, Боря присоединяется через минуту.

— Какое дело привело вас в Берлин?

Он морщится при звуках языка Гейне. Мычит нечто невразумительное. Понять-то можно, с грехом пополам, но произношение… И что, болтать с ним по-русски в столице страны, где в каждой газете полно проклятий в адрес русских евреев-комиссаров?

Молча глотаем пенистое бархатное, я практически не чувствую вкуса. Кинув купюру хозяину, шагаю в укромную часть пивной. Боря явно заинтригован, что мы не остались в местах уединения, а попали в задний дворик.

Там ему в пузо втыкается предмет, прикрытый полой суконной куртки.

— Кто тебя прислал? Тихо! Отвечай шепотом.

Мы стоим в узком простенке, очень близко.

— Кто тебя прислал?

— Слуцкий… Начальник ИНО ГУГБ. Он лично тебя ведет.

— Пароль?

— Так нет никакого пароля.

— Мой оперативный псевдоним?

— Не знаю… Позывной тебе дают Парис.

Я молчу, по-прежнему раздираемый сомнениями, почему мне подкинули этого пентюха.

— Ну… В общем… Приехать должен был не я… Кто-то из разведшколы, кого знаешь лично.

— Так какого фига тебя послали?

— Арестованы они…

Вся группа?!

— Неужели провал… Где? Во Франции? В Польше? Ну!

Его медлительность, бесившая в спецшколе, сейчас просто выводит из себя. Если бы прижимал к его брюху ствол, а не ключ от квартиры, быть может, надавил бы на спуск. Это ходячее недоразумение отчислили как негодного к оперативной работе. Если наши провалились, не по вине ли такого агента-недоучки?

— Неа… В Москве. Как иностранные шпионы и враги народа. Меня одного не тронули.

Чувствую себя словно на корабле в шторм. Качает. Вижу ведь — Борька не врет. Он простой и прямой, его непременно расколет Гестапо на первом же допросе. В час по чайной ложке выколупываю из этого бестолкового подробности того, что творится на Родине в тридцать седьмом. Арестован нарком связи, он же — бывший нарком внутренних дел Генрих Ягода. Обвинений целый букет: контрреволюционная деятельность, шпионаж в пользу разведки капиталистической страны, саботаж. Боря не знает подробности, только слухи и написанное в газете. Арестованы многие. Вот почему вместо человека из моего выпуска отправлен экс-курсант с минимальной подготовкой. Зато узнаваемый в лицо.

— Меня тоже… Отзывают?

— Неа. Только объясни… Почему ты сбежал в Германию и долго не выходил на связь?

То есть меня подозревают в двурушничестве не только в Абвере, но и наши. Оттого столько висели на хвосте, проверяли — не пасут ли немцы.

— Дружки Мюллера не отходили ни на шаг. Дернулся бы — мигом получил бы пулю.

— Не доверяли…

— Еще бы! Месяц по прибытии из меня душу вытрясали: колись, мол, парень с Лубянки.

— Фашисты, — сочувствует Боря. — Чего ж не отписался сразу? Адреса, что на всякий пожарный, мы все знаем.

— Из учебного лагеря Абвера это несколько неловко. Пойми, там каждую минуту под наблюдением.

— Ага… Мне-то ясно. Но в Москве ща все нервные, подозрительные. Второй вопрос. Мне как доложить: ты… это… Мюллера вербовал?

— Какое там! Он на подъеме, в восторге от происходящего. Если подкачу с вербовочным предложением, меня даже не предателем — психом сочтет! — вижу его растерянность и понимаю, что сгоряча несу полную ерунду. Связному это знать не нужно. Упрощаю донесение: — Отставить. Скажешь просто, что не удалось.

— Ну, короче, старое задание с Мюллером отменяется. Будешь спящий агент. Если только что особо важное узнаешь, выходи на связь.

Я ловлю себя на том, что машинально продолжаю тискать одежду собеседника и пихать ключом в пупок. Ладони потные. Ей-богу, так не нервничал, когда меня подводили к отрытой могиле. На этом лирическая сторона свидания заканчивается. Коллега снабжает меня адресами и условными сигналами связи.

Боря трудится водителем советского торгпредства, дипломатической ксивы для прикрытия, естественно, не имеет. Наверняка в той или иной мере под присмотром Гестапо.

Теперь от меня ждут полного доклада, подробных сведений, что не сообщишь связному. Но некоторые вещи я не могу объяснить. Потому что Москва решительно меня не понимает.

Я не в аптеке служу, а в Абвер-2. Диверсант, ликвидатор. Задача — полное уничтожение коминтерновского подполья в Западной Европе. Я буду стрелять в наших! Такой вот спящий агент.

И что бы я ни написал в рапорте, подозрение в зловредном бегстве из Союза прилепилось пожизненно. В ГБ я чужак, и кто-то наверняка попытается спихнуть вину на меня, рядового исполнителя, мол — от его криворукости операция пошла кувырком. Я должен был всего лишь подсадкой войти в доверие к немцу, прикрыть от блатных, разболтать. Побег из-под конвоя — сплошной экспромт Чеботарева, когда тот узнал, что ненароком отлупил выпускника спецшколы НКВД, подготовленного для СГОН. А уж в Германию… Никто не ждал. Будь она проклята.

Итак. Нужно дождаться задания. Нет — Задания с большой буквы. Пока же я отправляюсь спать наяву. То есть продолжаю прежнюю жизнь абверовского головореза с пониманием, что мои навыки скоро понадобятся Рейху. Сжигаю свободное время в тупой трескотне с сослуживцами, чьи интересы не идут дальше, чем сделать карьеру и переспать с блондинкой после рюмки-другой. Упорно изображаю преданность идеалам нацизма.

Особенно красочно преданность проявляется в ночь перед днем рождения фюрера. Курсантов Абвера отправляют на улицы. Центральная часть города погружается во тьму, отключено даже уличное освещение. По Райхсштрассе стучат копытами бесчисленные колонны пацанов из Гитлерюгенда с факелами в руках. Все в одинаковых черных штанишках и черных галстуках. Смолкает надоевшая маршевая музыка из репродукторов. Только грохот сапог по мостовой. Десятки тысяч огней сливаются в пламенный ковер.

Юные фройлян не смеют ходить колоннами, им велено стать домохозяйками и матерями следующему поколению в коричневых рубашках. Девушки толпятся в своих длинных дешевых платьицах из целлюлозы или в баварских народных костюмах (кажется, эти яркие тряпки имеют мелодичные названия «трахт» и «дирндль»). Большинство щеголяет в одинаковых синих куртках поверх синей блузы, сплошное издевательство над женской натурой, ищущей индивидуальности.

Над стадионом шевелится багровое зарево — отсветы десятков тысяч факелов в низких облаках. Слышен лающий голос, он вещает о величии нации, о задачах молодежи в борьбе за жизненное пространство.

— Хайль!

— Зиг хайль!

Или другая ночь. В костер летят книги. Было уже много костров, но список противной интересам Рейха литературы все растет и растет, обыски в домах евреев и прочих неблагонадежных субъектов дают новую пищу огню. Страницы книг, словно черные лепестки с тлеющими краями, пытаются совершить побег из горящего переплета и взмывают к крышам домов.

Смотрю на фрау лет шестидесяти или даже старше. Она сбросила в общую кучу десяток книг. Добровольно избавилась от еврейско-провокационной писанины? Фюрер гордится тобой, бабушка. Вдруг согнулась, точно от старческой болячки. Томик стихов, приговоренный к аутодафе, ловко ныряет ей под кофту, чего я старательно не увидел.

Зато заметил некто из Гитлерюгенда, белобрысое ничтожество в коротких черных штанишках. Его научили бороться с врагами Рейха. Хорошо научили. Малец пинком сбивает женщину с ног. Растрепанный томик летит в огонь. Юный нацист, переполненный патриотическим рвением, орет ей: «Вали отсюда или тоже отправишься на костер, старая ведьма!»

Часто щипаю себя за руку. Спящий разведчик… Если это сон, то очень неприятный сон, и хочется быстрее проснуться. Не получается. Тем более с марта живу один и, наконец, высыпаюсь без ночных тревог, полуночных кроссов и построений в шесть утра.

Маленькая квартирка близ Кантштрассе, мое первое жилье в Берлине, отличается опрятностью и безликостью. Нелегал обязан быть готовым к негласному обыску. Или очень даже гласному, со срыванием обшивки с дивана, вскрытием полов и потрошением подушек. Поэтому радиостанция, паспорта на двенадцать фамилий и ампула с цианистым калием присутствуют не в тайнике, а только в фантазиях и шпионских романах.

Но мы тоже живые люди. Полицай непременно должен увидеть мелкие слабости жильца. Для него в письменном столе оборудован примитивный схрон, заметный если не с первого, то со второго взгляда. В ящичке лежит стопка фотографий голых женщин, чуть глубже — открытая пачка презервативов. В буфете ждет початая бутылка шнапса, потрепанные игральные карты. Мокрушник Абвера в быту ничем не напоминает святого.

Быть может, только книги выбиваются из легенды. Даже после нескольких лет аутодафе здесь несравнимо больше литературы на немецком языке, чем в Поволжье. Опять-таки для стороннего наблюдателя среди классики валяется пара сочинений еврейских, пусть не запрещенных, писателей и несколько откровенно пошлых бульварных романов. Удивляйтесь широте интересов!

Контрастируя с потертой обстановкой, на шифоньере блестит шкалой новенький приемник «Телефункен» с черным наушником на длинном проводе.

— Наушник-то зачем?

— Чтоб соседей не тревожить, когда слушаю радио, вернувшись поздно.

Граф в моей крохотной конуре выглядит как бриллиант в медной оправе. На нем шикарный костюм из серой шерсти. Трость и перчатки стоят больше, чем вся обстановка моего жилья. Он раздобрел. Готов побиться об заклад, наши соседи по тюремной камере не узнали бы в респектабельном буржуа забитого политзэка из переполненной транзитки.

С нескрываемой гордостью демонстрирует удостоверение члена партии, выданное по протекции самого Рейнхарда Гейдриха, ближайшего соратника фюрера. Это гораздо более весомый признак благополучия, чем мой «Телефункен», и одновременно печальный знак. Когда граф прозябал на нелегальной службе за рубежом, молодые делали карьеру. Гейдрих был близок к Гитлеру в переломные моменты борьбы за власть. Мой гость застрял в догоняющих.

— Поздравляю! — я присаживаюсь на стуле напротив единственного кресла, оккупированного визитером. — Искренне рад за вас, герр майор. Или герр штурмбаннфюрер?

— Нет, Тео. Я на некоторое время решил расстаться с погонами.

— Не скрою. Удивлен.

Он улыбается с миной превосходства на посвежевшей морде.

— В наше время Германией правит не армия, а партия, остальные ей служат. Но служат недостаточно усердно. Как офицер с кайзеровской закалкой я прекрасно знаю, что большинство моих коллег сохраняет верность Рейху лишь в силу извечной национальной дисциплины, вошедшей в традицию. Адольф Гитлер — законный лидер государства, и они подчиняются ему, как и любому другому, если за того проголосует большинство.

— Что, личные предпочтения ничего не значат? Простите, граф, но я до самого ареста жил в стране, где внушалась личная преданность вождю, государству и делу Коммунистической партии.

— Правильно, Теодор. Ты замечаешь самые важные детали. Мы учимся у врагов, перенимаем у них ценное. Сталин был тысячу раз прав, когда занялся обновлением кадров. При назначении на руководящую должность он предпочитает преданного опытному. Новичок научится, а враг вряд ли перекуется. Максимум — чисто внешне, ради карьеры. Фюрер опирается на молодых, искренних, горячих. Истинных арийцев.

Как юноша, что пинал ногами старушку у книжного костра. Гитлер далеко уйдет с подобными кадрами.

— Партия сочла вас молодым и горячим?

— У тебя острый язык, Тео. Слишком смелый для Абвера. Надеюсь, с другими ты более сдержан. Что же касается моей новой службы, я курирую назначения на командные должности. Даю рекомендации или подчеркиваю сомнительность кандидатур. Здесь опыт и квалификация необходимы. Очень ответственная работа, как ты понимаешь. Перевод с нее возможен только на высокую должность.

Я внутренне подбираюсь. Если передо мной важный кадровый клерк Рейха, это неспроста. Увы, генеральские эполеты мне пока не положены.

— Нужно нарабатывать послужной список. Блестящие успехи в учебке мало что значат. Собираюсь приложить усилия, чтобы тебя привлекли к выполнению заданий, где есть шанс отличиться.

Проглатываю комок. О характере миссии предпочитаю не думать. Да что думать! Если куртизанку готовили обслуживать клиентов, то диверсанта-ликвидатора…

— К вашим услугам, граф.

— Услуги нужны Рейху, а не мне. Надеюсь, моя рекомендация не будет дискредитирована.

Итак, душа продана дьяволу. Остается дождаться, каково ей придется при новом хозяине.

Он решил не отпираться. Слишком хорошо известно, что следует за отрицанием вины, ибо сам неоднократно отдавал приказ подвергнуть арестанта интенсивному допросу.

Несколько суток без сна и маломальского отдыха. Резкий свет. Орудия пыток. Угроза самого древнего и эффективного средства добычи показаний — избиения. Не калечащего, но очень, очень болезненного. Чтобы за неделю перед открытым судом смог придти в себя и принародно заявить: каюсь, сограждане, в злом умысле, в работе на германскую разведку, в подготовке убийства товарища Сталина, в саботировании преследования троцкистов и вредителей. А если отпираться до упора, срывая показательный процесс, то по пятьдесят восьмой осудит тройка и приговор приведут в исполнение в течение часа. Но недели до заседания тройки покажутся годами…

Ягода готов был подписать показания на кого угодно — на Ежова и Кагановича, Буденного и Молотова, хоть на всю пионерскую организацию. Только бы избежать особых методов дознания.

Каждый привод к следователю начинался с вопроса и ответа. «Вы признаете, что гражданин такой-то вступил с вами в преступную связь с целью создания троцкистской антисоветской организации?» — «Да, гражданин следователь, признаю».

Изобличение в очередном эпизоде контрреволюционной деятельности дробилось на два акта. Сначала Ягоду обрабатывал подполковник Мешик из ГУГБ. Затем приходил следователь прокуратуры, официально возглавлявший следственную группу, и переписывал признания начисто.

К концу мая гэбист утомился готовностью подследственного взять на себя любые грехи. Бывший его начальник наговорил и подписал столько, что хватит арестовать все правительство и командование РККА. Даже если в Москве и созрел заговор, он технически не мог быть до такой степени глобальным.

Привычный лязг засовов возвестил Мешику о доставке Ягоды. Он согнут, ссутулен, от выправки не осталось ни следа. Некогда черные усы поседели напрочь. А может, нарком подкрашивал их, но в камере нечем. Подполковник крикнул сержанту впустить в допросную еще одного человека и дать ему табурет.

Ягода узнал вошедшего, но не ответил на его приветствие, еще больше ссутулившись.

— Производится очная ставка между обвиняемым по статье пятьдесят восьмой уголовного кодекса РСФСР гражданином Ягодой Генрихом Григорьевичем и свидетелем Серебрянским Яковом Исааковичем, — слово «свидетель» прозвучало так, чтобы не оставалось иллюзий: оно в любую секунду поменяется на «подозреваемый». — Серебрянский, прошу поставить вашу подпись. Вы предупреждены об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний.

В отличие от подполковника, бледного от нездорового образа жизни и долгих часов в подвалах Лефортово, Яков Исаакович шиковал плотным южным загаром на лысине. Конечно, Испания не курорт, там разгорелась нешуточная война. Но Мешик ощутил раздражение по отношению к коллегам из внешней разведки: катаются по всему миру, пока другим в допросных камерах приходится разгребать кучи навоза.

— Гражданин Ягода, вы сообщили, что в январе тридцать шестого года во время встречи в своей московской квартире склонили Серебрянского к сотрудничеству с троцкистской организацией и передаче британской разведке информации о коминтерновской резидентуре в Европе.

— Да… Так точно.

— Вы подтверждаете эти показания?

— По… кх-м… Подтверждаю.

Ягода старался не смотреть в глаза Серебрянскому и только что-то добавил на идиш.

— Что? Что он сказал?

— Попросил прощения, — вздохнул Серебрянский. — Откровенно говоря, товарищ подполковник, не могу понять, зачем он это делает. С тридцать пятого по май тридцать шестого я находился на задании в Китае и Японии, вернулся в Москву, если не изменяет память, к июню. Не виделся с Генрихом Григорьевичем более полугода. И уж точно не в январе.

— То есть вы отрицаете, что Ягода вас склонил к измене?

— Даже не делал попытки.

Мешик быстрыми движениями заполнил бланк протокола.

— Свидетель, есть ли у вас основания считать, что обвиняемый занимался контрреволюционной деятельностью?

Взгляды двух евреев пересеклись, тусклый Ягоды и твердый Серебрянского.

— Прямых доказательств не имею, иначе немедленно сообщил бы контрразведке, не дожидаясь ареста Ягоды. Однако ложное обвинение в мой адрес выглядит как вредительство. Я могу идти?

— Погодите, — Мешик кинул ручку-самописку и скрестил руки на груди. — Нужно прояснить один вопрос. С вашей командировкой в Испанию совпала странная история в Казани, погиб сотрудник ГБ, двое арестованных по пятьдесят восьмой бесследно исчезли. Это что? Проваленная операция? Диверсия?

— Да, провал, — откликнулся Ягода.

— Мне нечего добавить, — тут же вставил Серебрянский.

— Очень, очень странная история, граждане. Выглядит так, будто побег двух опасных врагов с убийством конвоира кто-то попытался представить внедрением агента во вражескую среду. Так называемая операция «Канкан». Кто именно работал по ней, гражданин Ягода?

— Капитан Чеботарев, гражданин следователь, из Иностранного отдела ГУГБ.

— Генрих, имейте совесть! И перед ним будете извиняться, как передо мной?

— Молчите, Серебрянский! Я вам слова не давал, — подполковник повысил голос. — Канкан, надо понимать, это пошлый буржуазный танец с высоким выбрасыванием голых бабских ног. И где Чеботарев? Как фамилии тех двоих беглецов?

— Слуцкий должен знать, — подсказал Ягода, и Серебрянский с омерзением догадался, что за месяц после ареста привычка подкидывать обвинения бывшим подчиненным превратилась во вторую натуру низвергнутого наркома. — Но Слуцкий не имеет права их называть без прямого приказа товарищей Ежова или Агранова.

— Не вопрос, — отмахнулся Мешик, записывая слова о Чеботареве в связи с операцией «Канкан». — Я разберусь, где кончаются ваши агентурные игрища, а где начинается очковтирательство. Оперативная разработка фашистского шпиона в советской тюрьме относится к прерогативе контрразведки, какого фига ИНО полез не в свои дела?

Ягода промолчал, Серебрянский напомнил, что к началу «Канкана» уехал в Испанию и не в курсе, как принимались решения в ИНО. Подполковник задал несколько технических вопросов, дал расписаться на бланке обоим. Серебрянский попрощался. Ягода не шелохнулся.

В тот день через допросную в Лефортово прошли многие, стопка исписанных бланков протокола очной ставки еще больше расперла толстый том уголовного дела. Эйхманс, Кацнельсон, Агранов, Заковский, Реденс, Леплевский в один голос топили Ягоду и открещивались от его обвинений. Кто-то без особых эмоций, кто-то с возмущением, но практически все — с затаенным страхом. Комиссары госбезопасности внутренне дрожали перед подполковником, точнее говоря, перед силой, которую он олицетворял, — всесокрушающей мощью НКВД, безжалостной, если прикажут, по отношению к собственным солдатам и генералам.

Совсем по иному сценарию прошло свидание с Семеном Фириным, ранее служившим в управлении лагерей. Едва конвойный втолкнул его в камеру, тот вонзил в Ягоду указующий перст и разразился длинной тирадой, повествуя о приказе наркома создать в одном из учреждений ГУЛАГА несколько боевых групп из авторитетных уголовников-головорезов для государственного переворота в стране. По команде Ягоды Фирин должен был переправить боевиков в Москву с заданием уничтожить руководителей партии и правительства, а также захватить важнейшие объекты.

Конспектируя словесный поток разоблаченного врага народа, Мешик вдруг узнал в программе заговорщиков Апрельские тезисы Владимира Ильича. Банки, почта, телеграф, правительство. Воистину бессмертные идеи!

— Готов выступить на открытом процессе и сорвать маску с контрреволюции, гражданин следователь! — гаркнул Фирин и подмахнул протокол, не читая. — Рассчитываю на снисхождение за содействие органам госбезопасности!

— Будет тебе снисхождение… Увести!

— Спасибо, гражданин подполковник. Я ж все же не чужой…

От наивности последней реплики усмехнулся даже мрачный Ягода. Сломленный Фирин цеплялся за иллюзии, как утопающий за соломину. Когда его увели, Мешик шагнул к Ягоде и без разговоров отвесил зуботычину. Это еще не интенсивный допрос, только предупреждение, что особые методы не заставят себя ждать.

— Издеваешься?

Удар левой.

— Клевещешь на честных сотрудников НКВД? Кроме Фирина, — оговорился подполковник. — Признавайся, кто действительно в твоей шайке?

— Понятно… Какие обвинения пустить в ход, а что придержать на потом. Гражданин следователь, позвольте дать вам совет…

— Мне от тебя не советы, а показания нужны. Правдивые!

Ягода вытер губы.

— Будут показания. Сейчас. А пока — совет. Решите с начальством, кто в очереди на арест. На того и пишите мои признания.

— Ты мне не указ, что делать. Кто входил в твою преступную организацию? Ну? Быстро!

Арестант неожиданно распрямился, не вставая с табурета. На миг на его унылой физиономии промелькнула тень некогда всесильного главы НКВД, вершителя миллионов судеб.

— Никто. Потому что никакой организации не было. Агранов просто подлец-лизоблюд, Слуцкий не более чем жалкое подобие Артузова, но вряд ли они шпионы и заговорщики. Я неугоден кому-то наверху. Возможно, Самому. Ежов исполняет его приказ вашими руками. Я подпишу любые признания без пыток, так как плохо переношу боль. Затем вы меня расстреляете. Договорились?

— Нет.

Мешик наклонился близко к арестанту, едва не касаясь лица Ягоды. Тот отодвинулся назад, насколько мог это сделать, будто приготовился ударить головой.

— Нет, Генрих Григорьевич. Ваше дело настолько важное, что меня не поймут, если обойдусь без интенсивного допроса. Время терпит. Подумайте до завтра, что скажете, когда начну спрашивать по-настоящему.

Ягоду увели. Подполковник устало сгреб бумаги. Расследование продвигалось по законам театральной интриги. Арест и допросы были только первым актом пьесы. В ней наметились основные сюжетные линии, коим предстоит дойти до логического конца. Фамилия капитана Чеботарева, затерянного позади высокопоставленных руководителей ГБ, подобна ружью на стене. Если верить Станиславскому, это ружье непременно должно выстрелить.

Впервые в жизни пересекаю границу цивилизованно — с паспортом и через пограничный пост. Меня вообще впечатляет эта сторона работы в разведке. Из СССР люди уезжают редко, проходят долгую процедуру получения загранпаспорта. В отвратительно воняющем трюме парохода, доставившем меня в Гамбург, паспорт никто не спросил. А тут за кордон — запросто. Приказ, короткий инструктаж — и мы катим на служебном «хорхе» в сторону Чехословакии. По легенде, направляемся на завод «Шкода» с деловым предложением, оттого нам троим выделено респектабельное авто с приятным запахом кожи в салоне.

Дюбель крутит баранку. Его крепкий затылок от избытка здоровья поделен горизонтальной складкой, сверху декорирован полями легкой летней шляпы. Мы уже не в школе, и я знаю его настоящую фамилию — Маер, а также записанную в документах. Естественно, они не совпадают, как и у меня. Обер-лейтенанту Лемке, обладателю язвы желудка и совершенно неарийской носатой внешности, некий шутник оформил аусвайс на фамилию Кацмана, что привлекло нездоровое внимание на германской стороне.

Машину не обыскивают. Особый инвентарь упрятан глубоко и надежно, но не бывает тайников, что невозможно найти. Чех заставляет открыть багажник и шевелит усами, принюхиваясь. Усы не обнаруживают предосудительного багажа.

Далее начинается Судетская область, чрезвычайно похожая на Северную Баварию. Те же аккуратные домики в немецком стиле, вывески на немецком языке, невысокие горы, скорее даже — холмы. Дюбель крутит толстой шеей. Он уроженец Судет, такой же фольксдойче, как и другие наши однокашники.

Офицер не намерен разглядывать чешские красоты, для него это пустая трата времени. Сожрав что-то диетическое из термоса, Лемке объявляет обсуждение задания. Дюбель тут же попадает пальцем в небо.

— Почему бы нам не грохнуть Готвальда, герр обер-лейтенант? Сниму его с крыши из снайперки, все дела.

С заднего сиденья улавливаю раздражение командира еще до того, как он начинает сопеть.

— Каким местом слушали приказ, рядовой? Никаких убийств с профессиональным почерком! Вы что думаете, ефрейтор?

Вообще-то, мы с Дюбелем слишком низкие чины, чтоб думать в присутствии офицеров.

— Осмелюсь предположить, герр обер-лейтенант, Готвальд не лучший объект. Он на виду, охраняется коминтерновцами и, наверно, людьми НКВД. Как бы случайно его убрать не выйдет.

— Верно. Продолжайте.

Данке! Я приравнен к мыслящей фауне. Теперь сопит Дюбель. Его роль демонстративно ограничена — нажимать на спуск и крутить баранку. От этого рядовому обидно.

— Ликвидация Готвальда приведет к тому, что Москва назначит другого главой чешских коммунистов. Всех не перестреляем с крыши.

У Дюбеля, вероятно, другое мнение, но разумности достаточно, чтоб промолчать.

Лемке кивает.

— Выбираем объект помельче. Инсценируем бытовое уголовное. Самый простой вариант — ограбление. Потом нужно деликатно намекнуть товарищам большевикам, что, если продолжат упорствовать по поводу Судет, следующие трупы будут из самой верхушки.

Он сидит ко мне вполоборота. Крючковатый нос нездорового цвета и серые круги под глазами делают похожим его на птицу-трупоеда. Быть может, я пристрастен. Если не считать Бориса, в Германии мне не встретилось ни одного субъекта, с кем бы по доброй воле посидел за кружкой пива.

Кстати, о пиве. Проезжаем городок, буквально у шоссе примостилось и увеличивается на глазах заведение, где можно дегустировать местное холодное. Лемке прикрикивает на Дюбеля, вздумавшего сбросить скорость, и мы вновь углубляемся в загородные ландшафты. Сады перемежаются с холмистыми неудобицами.

— …Нужно убрать двух или даже трех коммунистов, — не слезает со своего конька начальство.

— Лучше — евреев, — поддакивает Дюбель, впервые заслужив одобрительный кивок Лемке.

— Да, лучше. В любом случае, перед акцией мы согласуем детали плана с Берлином.

— Дело не в евреях, — я пытаюсь скрыть свои эмоции от предстоящего. Наверно, это плохо удается. — Несколько смертей коммунистов явно укажут, что цепочка убийств не случайна.

— Верно, ефрейтор. Значит, их нужно объединить. Где евреи — там деньги. Пожертвования или московские субсидии по линии Коминтерна, если его вконец не разогнали. Версия для полиции будет, что держателей партийной кассы хлопнули свои же крысы. Когда все уляжется, Готвальд получит намек, откуда выросли ноги. Нет возражений? Работаем!

Работа приводит нас в Брно. Лемке, уточняя последние штрихи операции на совещании в гостиничном номере, цедит:

— Раньше городской театр назывался Немецким, здесь ставились пьесы германских авторов. После войны неблагодарные славянские свиньи его переименовали. Сейчас это «Театр на стене» чеха Иржи Магена.

— Зато подступы и отход удобные, — вставляет Дюбель. Под желчным взглядом начальника торопливо гасит сигарету. Лемке — радетель правильного образа жизни и сохранения здоровья, даже если уже нечего сохранять.

Вечером здесь состоится премьера оперы «Ромео и Джульетта» Сергея Прокофьева. В свите композитора ожидаются товарищи из ГУГБ. Кто-то из них передаст деньги чешским коммунистам. Дальше последует наш выход на сцену. Желательно — при минимуме зрителей.

Мне как самому представительному из группы поручено выследить в зрительном зале нужную пару чехов-коммунистов. В идеале засечь момент передачи денег. Так что до оперного искусства времени не остается.

А жаль. Спектакль талантлив. Я вообще-то не люблю Шекспира с его зоологической кровожадностью. Классика должна быть добрее, что ли. Постановка, на мой непросвещенный взгляд, слишком провинциальная, хоть Эва Шемберова (Джульетта) и Иво Псота (Ромео) стараются от души. Но Прокофьев — гений. Его музыку не испортить ничем. Плохо только, что не приехал на премьеру. Бдительные мужчины в штатском кучковались бы вокруг композитора, а так рассеяны по зрительному залу.

Переключаю внимание на объект. Анна и Иозеф Шульц хорошо видны в театральный бинокль с моего места на балконе. Анна в строгом черном платье с какими-то красными блестками вокруг шеи, ее муж в не менее строгом костюме. Тоже в черном. Угадали, что одеть в роковой вечер.

Чувствую, как дрожит рука. Эти люди живы… и уже мертвы. Даже если бы меня не было тут, неумолимая логика политической борьбы смахнула бы их с игровой доски, как ненужные пешки.

Но я здесь. Я буду участвовать в деле. Я продолжаю играть роль спящего агента и смотреть свой очень страшный сон. В нем, в отличие от театральной сцены, люди умирают реально. И навсегда.

Вот Ромео склоняется над мертвой Джульеттой. Пронзительный момент, несмотря на всю условность театрального действа. Анна цепляется за мужа. В бинокль не видно, но не удивлюсь, если у нее на глазах слезы.

Переживает за чужую смерть. Не знает, что скоро встретит свою.

Удалиться из зрительного зала я вынужден заранее, под гневное шиканье соседей. В фойе у выхода из партера занимаю наблюдательный пост, чтобы не пропустить пару Шульц.

Ждать приходится до четверти часа, привлекая ненужное внимание театральной обслуги. Долго не смолкают овации, они доносятся приглушенно. Наконец, двери распахиваются, публика начинает покидать зал. Через некоторое время вижу моих чехов. Дама оживленно щебечет с серьезным мужчиной в штатском, тот в дурно сшитом костюме темно-коричневого цвета, очень типичном для советских в Европе. Иозеф несет саквояж. Ходил в театр с объемистым саквояжем? Буду считать, что передача денег состоялась.

Следую за ними до выхода. Коричневый костюм отваливает, никто пару не ведет. Шульцы поворачивают налево и идут по аллее вдоль сада, сплошь заставленной конными экипажами и авто.

Передо мной мелькает Дюбель. Соучастник тотчас исчезает из виду, чтоб караулить жертв по пути.

Пожилым чехам около шестидесяти. Сосуд их жизни выпит почти до дна. Меня это должно успокаивать? Как-то не получается. Крутится дурацкая мысль, что лет через сорок или сорок пять так же выглядели бы Ромео и Джульетта, если не умерли бы от семейных войн, шли бы под руку, наслаждаясь ароматом цветения лип, теплым июньским вечером…

Они прошагали целый квартал к оставленной «Татре-12». Видно, специально бросили ее подальше ради вечерней прогулки. Неблагоразумно кидать машину далеко, когда тащишь изрядную сумму денег. Но что им грозит в тихом провинциальном Брно? Ничего, если не считать группы ликвидаторов из Абвера.

Толпа театралов рассосалась, но на улице еще хватает людей. Как улица называется? Вроде Колиште, плохо запоминаю чешские слова. Незаметно догоняю Иозефа. Когда он сбавляет шаг перед самой дверцей авто, из-за машины выныривает Дюбель и без размаха вгоняет нож ему в грудь. Подхватываю саквояж. Похоже, Анна ничего не успела понять. Через мгновение тот же нож вонзается ей в шею, поверх красных блестящих бусинок. Сейчас красного станет намного больше…

Дюбель бежит на северо-запад по Колиште. Вечерняя тишь взрывается трелью свистка, криками, топотом ног. Как из-под земли, вырастают двое полицейских, прохожие и я в их числе возмущенно машем вслед удирающему Дюбелю, один из блюстителей порядка кидается вдогонку, второй склоняется над чешскими Ромео и Джульеттой.

Ретируюсь, не желая быть записанным в очевидцы. Ручка тяжелого саквояжа с московской кассой жжет мне пальцы через перчатку. Где-то впереди Лемке должен подхватить бегуна-убийцу.

Он убийца? А я кто? Ничуть не в меньшей степени. И это только начало кошмарного сна.

Полные руки денег, паспорт во внутреннем кармане. Могу скрыться, махнуть на запад Европы или кружным путем вернуться в СССР и покончить… Нет, как раз теперь не могу. Пара Шульц пополнила список долга перед… Не знаю перед кем. Наверно, перед совестью. Я должен совершить нечто чрезвычайное, чтоб оправдать и сегодняшние смерти, и выстрел в толстого гэбэшника на казанской улице. Выполнить Особо Важное Задание. Когда проснусь.

Дюбель в этот вечер выуживает бутылку шнапса и в одиночку надирается до свинства. Он то порывается бежать из номера с угрозами вырезать всех евреев Брно, то требует поделить содержимое саквояжа на троих и становится похож на обычного уголовника, а не агента Абвера. Потом рыдает с соплями, отчего становится ясно: он сегодня впервые отправил людей в преисподнюю и жестоко потрясен, пусть и не хотел в этом признаться.

— Как вы пережили первый раз, ефрейтор? — спрашивает меня Лемке, когда наш дебошир забывается пьяным сном.

— Сразу не до переживаний было. Шкуру спасал. Часа через два вывернуло. А вы, господин обер-лейтенант?

— В пятнадцатом, под Барановичами. Русского, штыком. Иначе бы он меня.

Между нами проскакивает если и не симпатия, она в корне исключена, то нечто вроде взаимопонимания. В ситуации «или ты, или тебя» кровавый дебют происходит проще.

По возвращении в Берлин на Дюбеле не видно никаких следов безобразий, он до невозможности горд собой. Лемке отдает гауптману саквояж с кронами и газету о грабительском убийстве почтенной пары обывателей. Этот июнь отведен для полевых учений в условиях, приближенных к боевым. Другая группа при участии Байрона получает боевое крещение на ликвидации большевистского агента, работавшего под прикрытием советского торгпредства. Конечно, мне не положено знать, чем конкретно занимались коллеги. Но их прет от самодовольства, оттого приходится подержать в руках плохенькую фотокарточку шесть на девять, торопливо отснятую «Лейкой».

Боря лежит на спине. Глаза широко и безмятежно раскрыты. Мягкая револьверная пуля, пущенная в затылок, вырвала ему половину лба.

— Подкараулили и вышибли ему мозги? А допросить с пристрастием?

Лапа Байрона покровительственно падает мне на плечо. Он не знает про Брно. Здоровяка распирает уверенность, что, пристрелив безоружного, он показал свою крутость и частично рассчитался со мной за унижение в берлинском переулке. Заодно намекнул — вот что бывает со вставшими у него на пути. От вопроса отмахивается.

— Ну его. Шофер в торгпредстве — мелкая сошка. Поднеси-подай. Что он может знать? А пеленать его и тащить куда-то не для меня. Ты б его видел.

Видел. Именно я угодил в Германию и вынудил начальство послать сюда человека, узнаваемого мной в лицо, пусть признанного негодным для оперативной работы.

Он как Меркуцио, погибший ни за что. За Меркуцио отомстили. А за Борьку? Не знаю.

В испанце было что-то ненатуральное, наигранное.

Первой это разглядела Полина Натановна Серебрянская, то ли женским чутьем, то ли жизненным опытом от долгих скитаний с мужем по опасным местам Европы и Азии.

Себастьян прибыл из Мадрида в конце весны тридцать шестого года по протекции испанских коминтерновцев. Вручил письмо Якову Серебрянскому и жил на конспиративной квартире в ожидании переправки в Москву. Над республиканским правительством сгущались тучи, в левом движении орудовали люди Троцкого. Руководитель СГОН выбил у Ягоды разрешение отправить в Союз человек пять коммунистов для обучения и закрепления лояльности, чтоб использовать их потом в Испании.

Вторым тревогу поднял Арнольд, полчаса болтавший с Себастьяном «за жизнь». Тот был молчалив, но дни заточения на явке сказались, испанец разговорился. Арнольд, попрощавшись, мигом помчался на окраину Парижа. Чета Серебрянских держала там мини-завод искусственного жемчуга. Кстати, очень красивого. Заодно разведчики имели предлог ездить по Европе как предприимчивые бизнесмены.

Полина пересыпала снежно-белые бусины пальцами, когда Арнольд выстрелил с порога сортировочной:

— Он не тот, за кого выдает себя! Испанец!

Яков утащил помощника в сторону. В сортировочную часто захаживал мастер, в секретные дела не посвященный.

— Его и Полина подозревает. Что не так?

— Закурили мы. Ты с ним смолил хоть раз? Нет? Сам бы догадался.

Черноглазый и черноволосый Арнольд, с пышными усами и легкой полнотой для солидности, больше походил на сицилийского землевладельца, чем на парижского лавочника, жестикулировал так же отчаянно, как уроженцы юга.

— Продолжай.

Агент изобразил целую пантомиму, как Себастьян поджигает папиросу, прикрывая ладонью огонек. Как только табак занимается от первой глубокой затяжки, курильщик тушит спичку или защелкивает зажигалку. Испанец затягивается, не убирая руку, сложенную ковшиком, потом опускает ее вниз вместе с папиросой.

— Фронтовик, — догадался Серебрянский. — Из окопов. Сколько лет прошло, прикрывает огонек от снайпера.

— А сказал, что никогда не был на войне. Товарищ Яков! Дайте мне его на день, еще раз поговорю по душам.

— Валяй. Документы все равно не готовы.

Они не понадобились. Когда Серебрянский на следующий день прибыл на явку к Арнольду, Себастьян недвижно сидел на деревянном кресле с руками, примотанными проволокой к подлокотникам.

Прошедший закалку среди боевиков-эсеров и повидавший немало жестоких сцен в своей жизни, более того — неоднократно выступавший постановщиком таких сцен, Серебрянский вздрогнул от увиденного. Испанца пытали. На войне как на войне.

— Сердце слабое, — объяснил Арнольд.

— Что сказал?

— Имя — Франц Магнус, сорока двух лет. Абвер. Крот из Мадридского отделения сдал настоящего Себастьяна. Магнус его убил и подменил.

— С целью?

— Под коминтерновским прикрытием проникнуть в СССР, легализоваться. Теперь самое интересное. Магнус должен был выйти в Казани на сотрудника авиазавода, также из Абвера, бывшего резидента в Мадриде. Фамилия — Мюллер.

— Та-ак! — Серебрянский прижал пальцы к вискам. Чуть было своими руками не впустил врага, не пристроил в НКВД… — Под какой фамилией этот Мюллер в СССР?

— Именно как Мюллер, фольксдойче.

— А в самом деле?

Арнольд пожал плечами и показал на труп. Оборотень замолчал по уважительной причине — умер.

Дома Серебрянский устроил военный совет с единственным доверенным человеком.

Полина Натановна сидела перед трюмо и расчесывала роскошные темные волосы. У евреек они чаще всего сплетаются в непокорные кольца. Полине достались густые плавные волны от матери. Обычно она зачесывала их назад, открывая широкий чистый лоб. В тридцать семь женщина сохранила идеальную кожу, белую шею Полины оттенял натуральный, а не искусственный жемчуг. Выслушав рассказ мужа, без подробностей о методах интенсивного допроса, она вздохнула.

— Предупреждала тебя. Себастьян этот, или как его, в разговоре смотрел в сторону, потом — в упор. Как шуруп вворачивал. Видно, вспоминал, что постоянно отводить глаза нехорошо, глядел прямо. И тотчас опускал их. Плохой актер.

— Ситуация деликатная, Поля. Из нее нужно выкрутиться тоже очень деликатно. Нельзя подвести Эйтингона. Если всплывет, что у него в мадридской ячейке сидят абверовские стукачи, Науму припомнят и буржуйское происхождение, и эсеровское прошлое, и все проколы — мнимые да настоящие. Придется с тем Мюллером разобраться самим. Вычислить, прижать.

— Правильно. Тогда выйдем через него на мадридских. Кому-то он передал агентурную сеть?

Серебрянский присел на постель.

— Дело говоришь. Но пять лет! В разведке столько воды за это время утекло.

Они находились в Париже, откуда организовать операцию было сложно. Конечно, посвятили Ягоду, он дал санкцию. Перед помещением Мюллера в тюрьму туда отправился Тео Нейман, выпускник разведшколы, свежий, как только что сорванное яблоко. В промежутке между долгими загранкомандировками Серебрянский читал лекции в спецшколе, вел занятия по минно-взрывному делу и токсикологии. Нейман был лучшим в выпуске, первым претендентом в СГОН. Его натаскивали и другие члены группы.

Очень не вовремя влезли люди Слуцкого. Молодой тоже оплошал, позволил вывезти себя в Германию. Мюллер практически недосягаем. Неопытный, едва обученный агент оказался внедренным в Абвер.

Полина Натановна была в курсе операции «Канкан». Шансы Неймана она оценивала как провальные. Когда Теодор прислал письмо по адресу, предусмотренному на самый крайний, аварийный случай, просила мужа — забери пацана из Берлина, возьми под свое крыло. Доучи, подготовь, поддержи на первых порах.

Но произошло неожиданное, не вписывающееся ни в какие рамки. В Москве были схвачены люди из СГОН, в том числе имевшие контакт с Нейманом. Арестован почти весь выпуск разведшколы. Взяты по обвинению в «шпионаже в пользу империалистических государств».

Серебрянские не знали, что и думать. Конечно, в разведке не обходится без предательства. Перебежчик Агабеков причинил столько вреда! Но за арестованных в Москве Яков поручился бы головой… Раньше. После случая с Себастьяном-Магнусом и другими сказал себе: нельзя доверять никому. Заикнись об отзыве Неймана, Серебрянский вызвал бы лавину подозрений и в его, и в свой адрес.

Они с Полиной перебрались в Мадрид, в самую гущу гражданской войны и не менее бурных баталий на невидимом фронте, без правил и без жалости. Работа стала не просто опасной — смертельно опасной. Однажды, после очередного покушения на Андре Марти, Яков упрашивал жену уехать в Союз. Довод привел бронебойный — сын растет без родителей.

Женщина ответила коротко: «Отправишь меня насильно — разведусь».

Они продолжали трудиться вместе. Пара — это намного сильнее, чем одиночка. И намного уязвимее, каждый переживает за вторую половинку больше, чем за себя.

Серебрянский, насколько возможно, поддерживал связь с нелегалами в других странах, не забывал Неймана, формально теперь подчинявшегося Слуцкому. С подачи Полины принял решение, чтобы молодой человек не обрастал группой, оставался в одиночестве. Так тяжелее, но намного безопаснее. Агента-нелегала губят собственные ошибки, но еще чаще — промахи людей, с которыми связан.

Во время европейской командировки пропал без вести некто Чеботарев, человек Слуцкого. Сбежал или погиб, неизвестно. Из состава СГОН он знал двоих, самого Серебрянского и кандидата в группу — Теодора Неймана.

Борька при жизни заверил: будешь спящий агент. Он соврал. Спящего не тревожат годами. От меня требуют информацию. Регулярно, много. Каждый раз, корябая шифровку, я приближаю свой смертный час. Информация используется, иногда — во вред Рейху, и однажды какой-то чин в гестаповской контрразведке сделает нехитрый вывод: работает «крот».

Дальнейший сценарий известен. Очерчивается круг людей, допущенных к определенной информации. Пока я мелкий, круг этот широк. Но постепенно вырасту, коль за меня хлопочет фон Валленштайн. И вычислить «крота» не составит труда.

Однажды попавшие под подозрение получат известие, требующее незамедлительных действий, каждый — особое. Скажем, что через неделю в Одессе на Приморском бульваре посланник Троцкого встретится с главарем подполья, чтобы обсудить покушение на товарища Сталина. Он будет одет… например, в серый пиджак и шляпу. Потом серенькая старушка, кормившая крошками голубей у памятника Ришелье, сообщит по линии Абвера, что целый день озабоченные люди в штатском хватали близ Потемкинской лестницы всех мужчин в пиджаках и шляпах. Если дезу про эмиссара Троцкого скормили лично мне, то стальные браслеты моментально украсят мои запястья… Но беда приходит совсем с другой стороны. Под покровом тьмы, как тать в ночи.

Будильник спит со мной как женщина, под одним одеялом, чтоб не гремел на всю мансарду. Он тормошит меня в четыре часа. Бью по кнопке, иначе через тонкую перегородку железный петух разбудит соседей. Минута нужна для прогрева ламп.

Ночной эфир на коротких волнах полон звуков. В наушнике пищит, трещит, щелкает, далекая музыка перебивается морзянкой.

Наконец, нужная волна. Последовательность цифр необычно короткая. Я торопливо черкаю карандашом. Цифры повторяются.

Сейчас буду выглядеть как настоящий идейный нацист: в пятом часу утра раскрываю «Майн Кампф» двадцать восьмого года издания и внимательно рассматриваю гитлеровскую нетленку. Первая цифра — номер страницы. Вторая — номер строки. Как не сложно догадаться, третья означает номер буквы в строчке. Получается полная тарабарщина, последний рубеж защиты перед въедливым взломщиком шифров. «А» с двумя точками наверху, мудро обзываемая «умлаут», стоит на втором месте в немецком алфавите, пишем «Б». «D» занимает пятое, соответственно — «Д» и есть. Метод шифрования надежный, но громоздкий, в итоге на листике образуется единственная строка. Но какая! Остатки сна и лени сдувает словно штормом.

«ДЕМИС ПАРИСУ ВАС ВЫДАЛ ПРЕДАТЕЛЬ УХОДИТЕ».

Руки, сжигающие бумажку, нервно вздрагивают, я нешуточно обжигаюсь. У шпионов железные нервы? Плюньте в лицо придумавшему эту глупость!

Провал. Конкретный, качественный. Шах и мат одним ходом.

За окном брезжит ранний летний рассвет. Виски буравит раскаленный гвоздь. Головные боли досаждают реже, и то — если сильно нервничаю. Не слышно ни тормозов автомобилей Гестапо, ни грохота сапог по лестнице. Нужно бежать налегке в одну из явочных квартир, оттуда ждать эвакуации в Союз. Тем более Парис, согласно гомеровской «Иллиаде», бегал весьма недурно. Правда, кончил плохо.

Беру себя в руки в прямом смысле слова — обхватываю плечи. Приступ мигрени постепенно отпускает, возвращается ясность в мозгах.

Старые контакты ИНО ГУГБ, опиравшиеся на Коминтерн, оборваны или засвечены. Если у меня и есть шанс спастись, то лишь пробравшись в советскую дипмиссию в надежде, что сограждане вывезут из Рейха в багажнике посольской машины. Реалистично? Вариант отметается.

Далее, если Гестапо пасет старые явки ИНО, а уж за входом в посольство СССР оно наблюдает непременно, то мое появление означает: вот он я, советский нелегал, вяжите, пока теплый.

Не хочу.

Или это провокация со стороны своих же? Радиограмма может быть проверкой — выполню ли приказ или сорвусь в неизвестность, опасаясь ареста в Москве.

Наконец, есть еще одна возможность, умозрительная, маловероятная. Но я обязан ее отработать. Естественно, до утра не могу уснуть. Появляюсь на службе в отвратительном настроении и в первую же паузу сбегаю, чтобы проведать своего покровителя.

— Да, Тео. Докатившийся до тебя слух — верный. Про московского перебежчика. Это тот самый капитан, что допрашивал нас в Казани. Чеботарев.

Граф очень недолго влачил существование штатского партийного функционера. Черный китель с нарукавной свастикой туго обтянул его торс, несколько дряблые щеки легли на воротник табачно-коричневой рубашки. В петлицах две руны «зиг», на другой — четыре квадратика. Штурмбаннфюрер Главного управления имперской безопасности заполучил отдельный кабинет в здании СД на Принц-Альбрехтштрассе и непонятные мне полномочия. Готов побиться об заклад — не самые маленькие.

Я стараюсь не показывать волнения. Боюсь поверить, что самый дерзкий план вырваться из ловушки обретает право на жизнь.

— Не откажусь увидеться с ним еще раз.

— Естественно. Ему я обязан самыми неприятными минутами в жизни. Но есть несколько сложностей. Во-первых, он отказывается идти на контакт и пытается совершить сделку с англичанами.

Сердце колотится тысячей ударов в минуту. От дальнейших слов и решений зависит… Все!

— Осмелюсь предположить, ему не сделали правильного предложения. Он по-прежнему в Швейцарии?

— В Берне. С ним пытался разговаривать военный атташе, совершенно безуспешно. Хочешь попробовать? Понимаю. Но есть вторая трудность: на этот кусок пирога раскрыла рот наша контора. Бригадефюрер не поймет, если привлеку Абвер.

Мои мозги работают на триста процентов. Если Чеботарева укроют британцы, через какое-то время от них последует вербовочное предложение. Вряд ли МИ6 выдаст меня немцам. Но если его просто выкрадут или возьмут в оборот эсэсовцы…

— Вам виднее… Но СД, как мне кажется, имеет право привлечь к операции кого угодно — хоть гражданского, хоть военного.

— Это мысль, — он водружает на нос очки, отчего его лик под грозным портретом фюрера становится чуть ли не домашним. — Я еще раз изучу рапорт из Берна и буду рекомендовать твое участие. Справишься?

— Так точно. В Чехословакии же не подвел!

— Теодор, мальчик, нам мало, чтобы большевистская агентура не уплыла к англичанам. Ликвидировать перебежчика просто. Нужна информация. В идеале — сам Чеботарев, доставленный в Берлин и готовый рассказать все до последнего слова.

Обрывки складываются в рисунок.

— Мне нужна группа из Абвер-2! Пусть от СД с нами едут офицеры, командуют операцией. Обещаю отдать им всю славу!

Покровитель откровенно смеется. Сейчас, подобревший, пополневший, в чуть запотевших круглых очках, он похож на доброго дядюшку, что отбивается от слишком настырного племянника.

— Славы никогда не бывает много. Поэтому не разбрасывайся ей заранее. Тихо! — он решительным взмахом руки пресекает мои дальнейшие уговоры. — Сказал же: изучу и рекомендую. Свободен, ефрейтор!

— Есть! — я щелкаю каблуками и выписываю строевой поворот кругом.

Карты сданы. Остается только ждать. Многострадальная тетя Эльза получает телеграмму, что племянник пробует спасти семейную фирму от банкротства.

На второй день я готов радоваться малому — что еще не арестован. По пути домой проверяюсь с особым тщанием. Пусто, слежки нет. В квартирке скрупулезно исследую тайные волоски-закладки. Пропал лишь один, что скорее похоже на дело рук фрау Магды, убирающей у меня два раза в неделю. В вещах никто не рылся.

В припадке параноидальной подозрительности обыскиваю квартиру. На занятиях по спецтехнике нам показывали крошечные микрофоны, не больше сливы по размеру, портативные диктофоны и фотокамеры для тайного подслушивания и подглядывания. Ничего не нахожу. С чувством облегчения и даже некоторого разочарования обнаруживаю, что никого не интересую.

Эфир наполнен морзянкой и тресками, не имеющими ко мне отношения. Радио присоединилось к заговору молчания.

Следующий день. Группа обер-лейтенанта Лемке получает приказ собираться на спецзадание в Польше. Не в Швейцарии. Я готов лезть на стену.

На четвертый день в перерыве курю в конце коридора абверштелле, рядом отирается Лемке. Слышу чеканный топот. С противоположной стороны к нам шагает троица. Впереди лупит сапогами унтершарфюрер СС, с ним пара стрелков-штуце в эскорте. Точно, приближаются именно к нам.

Я чувствую предательскую слабость внизу живота. Без иллюзий, трех дней достаточно, чтобы отловить в Швейцарии кавказского красавчика и выжать его досуха, включая сведения о моей персоне. Вот он, кошмар любого агента, крупным планом — окончательный провал и арест. Сейчас начнется!

Как в Казани, шагаю под прикрытие чужой спины. Рука опускается на клапан кобуры. Понимаю, что живу последние секунды. Отмеряна точка — серая плитка на полу в десяти шагах. Когда по ней грохнет эсэсовский сапог, нужно стрелять.

В запасе лишь секунда форы, пока все сообразят, пока штуце сорвут винтовки с плеча… Кого захватить в преисподнюю?

А они все ближе.

Распахиваю клапан. Патрон всегда в патроннике. Снимаю с предохранителя.

Обратный отсчет.

Три…

Две…

Одна…

— Что у нас забыли черные твари? — цедит Лемке, и я вдруг замечаю: взгляды пришлых обращены к нему.

— Обер-лейтенант Лемке? Я — Эрих Дитман, Служба безопасности. Вы с агентами поступаете в мое распоряжение для выполнения специального задания.

Начальника перекашивает. Его, старого вояку кайзеровских времен, берет к ногтю какой-то юнец?

Унтершарфюрер действительно выглядит скорей человечком Гитлерюгенда, нежели унтером из СС. Такой же светловолосый и светлокожий, как я, но худосочный и непростительно молодой.

— Вынужден вас разочаровать. Моя группа приступила к выполнению другого задания. Не смею задерживать.

Эсэсовца словно ужалили. Зубки сжимает, кадык над рубашкой прыгает вверх-вниз. Старое офицерство презирает нацистских выскочек и не упускает случая поддеть. Черным эти шпильки как жеребцу шлея под хвост.

— С вашим начальством согласовано, — провозглашает молодое недоразумение, вернув себе дар речи. Перед Лемке появляется листок на бланке Безопасности с размашистой визой нашего гауптмана о согласии. Не исключено, что ради этой визы граф организовал звонок Канарису.

— Вот проклятие! — восклицает мой патрон, брезгливо отодвигая приказ. — Что надо?

Дитман в явном замешательстве. Сотрудничество с Абвером в выполнении важного задания виделось ему несколько иначе. Бросаю спасательный круг.

— Герр обер-лейтенант, позвольте? В конце концов, мы делаем общее дело. У СД, как видно, не хватает опытных агентов, и по пустяку нас бы не тревожили.

Растопить этой фразой отчуждение Лемке — что спичкой айсберг. Зато эсэсовский унтер смотрит на меня с благодарностью.

— Догадываюсь, это именно о вас предупреждал…

— Никаких имен, герр унтершарфюрер. Мой оперативный псевдоним — Зулус, напротив меня — Дюбель. Будьте добры сообщить, что за задание нам поручено.

Наверно, подчеркнутой лояльностью к пришлому, которого чуть не пристрелил минуту назад, я порчу отношения с Лемке. Плевать. Рандеву с Чеботаревым того стоит.

Дитман отсылает свиту. Потрясающе. Оказывается, двух дуболомов с винтовками он приволок, чтобы произвести впечатление на моего командира. Феерический чудик! Впрочем, скоро все становится на свои места. По окончании обсуждения эсэсовец доверительно шепчет мне в том же коридоре:

— Надеюсь на вашу поддержку в дальнейшем, Теодор… Простите, Зулус. Мне рекомендовали вас. Берн — это шанс для нас обоих, камрад!

— Не сомневаюсь, Эрих. Но берегитесь Лемке. Он в любой момент подложит свинью.

— Шайзе! Я — руководитель операции. Если увижу, что ставит палки в колеса, отстраню его.

Итак, чрезвычайно ответственное задание поручено не офицеру с нормальным послужным списком, а мальчишке-унтеру по протекции большого папочки из Министерства авиации. Расчет графа прост: нам с Лемке хватит опыта и жестокости, чтобы выпотрошить Чеботарева наизнанку. Что ж меня не предупредил о Дитмане? Хорош сюрприз, я чуть не обделался от неожиданности.

По интернациональной традиции, разведслужбы часто конкурируют не только с противником, но и с другими аналогичными ведомствами своего государства. Порой дело доходит до откровенной вражды.

Парадокс: в кабинетах разведки в здании Генштаба Слуцкий чувствовал себя гораздо спокойнее, чем в родной конторе на площади Дзержинского. Чекисты периодически арестовывают и коллег, и военных, но армейцы сотрудника госбезопасности — вряд ли.

При каждой удобной возможности Слуцкий навещал Артузова. Под видом координации действий ИНО и военной разведки два ветерана обсуждали главный вопрос тридцать седьмого года.

Как выжить самим.

Слуцкий держался за тонкую ниточку надежды, что в окружении разгорающихся репрессий не тронут хотя бы разведуправление Генштаба РККА. Там непотопляемый «Старик» Ян Берзин, переживший и взлеты, и падения. Начальник ИНО мечтал вырваться из объятий Лубянки с переводом в армию.

В конце зимы тридцать седьмого Артузова вернули в НКВД. Отстраненный от оперативной работы, Артур Христианович был сослан в архив с поручением написать историю органов госбезопасности.

Конечно, общение с опальным коллегой выходило за грань благоразумия. Но Слуцкому больше не с кем было поговорить откровенно. Изредка он спускался в крохотный закуток, не больше чулана для веников и швабр, где звучал тихий голос одного из создателей советской разведки.

— Знаешь, Абрам, если меня оставят на свободе с условием — сиди и строчи, пока история ОГПУ-ГУГБ не будет написана, умру от старости через много лет. Помнишь наши лучшие операции? «Трест», «Синдикат», «Тарантелла». Я начинаю повествование, но вынужден переделывать множество раз, потому что список фигурантов что ни месяц меняется. Вчерашние герои вдруг становятся изменниками.

— И что же будешь делать, когда неарестованные закончатся? — грустно пошутил Слуцкий.

— Есть ценный резерв — умершие до тридцать седьмого. Они навсегда герои. Из живых, если брать верхушку, мы с тобой да еще полдюжины.

— Вот и пиши: агент номер икс-икс, чье имя не разглашается, при поддержке коммунистического подполья разработал и осуществил операцию по уничтожению контрреволюционной троцкистской ячейки. Если не называть имен, дат и мест акции, твой труд будет закончен за день.

— Да кому он нужен… — Артузов отпихнул стопку папок с грифом «совсекретно». — История никого и ничему не учит. Мы слишком спешим. Одно дело — диверсия с уничтожением конкретного объекта. Ее можно организовать быстро.

— С Троцким ни у меня, ни у тебя не получилось.

— Ты прав. Скоростные методы не всегда работают. А на внедрение агента, что годами будет ввинчиваться в окружение объекта, вечно нет времени.

Слуцкий старался не называть по имени их самую большую проблему. Чисто по суеверию — чтоб не привлечь к себе внимание черного духа репрессий, не сглазить… Но сейчас не сдержался.

— Потому что ни один из нас не усидит на посту до момента, когда многолетние усилия дадут результат.

В подвальной конуре повисла мрачная пауза.

— Да… — протянул наконец Артузов. Он, итальянец по происхождению, сохранил легкий забавный акцент, но сейчас его говорок звучал не смешно. — Вот Хью Синклер. Он возглавляет МИ6 с двадцать третьего года. Максимум, что ему грозит — это отставка. Ему позволительна роскошь задумывать операции на пять, на десять лет.

— Артур! — во внезапном порыве произнес Слуцкий. — А если бы сейчас у тебя была возможность рвануть — не к англичанам, так просто затеряться где-то?

Архивариус замкнулся. При всей многолетней дружбе со Слуцким он не дал бы руку на отсечение, что откровенность начальника ИНО — не более чем провокация, чтобы выслужиться перед Ежовым.

— Нет. И тебе не советую. Даже не пытайся оформить дальнюю командировку, как бы ни было оно нужно для дела. Мы, начинавшие с Ягодой, сейчас как под увеличительным стеклом.

— Понимаю…

— Я не могу завершить историю прошлых лет, но главу «Тридцать седьмой год» не сложно закончить единственной фразой: зарубежная агентурная работа сворачивается. Или у тебя еще остались люди?

А это уже могла быть провокация со стороны Артузова. Пусть он сохранил допуск к архивным данным, разглашение актуальной оперативной информации дорого обойдется. Слуцкий постарался не встречаться с ним глазами, чтобы не выдать этих мыслей. Не хочется врать единственному человеку в центральном аппарате НКВД, заслуживающему доверия. Но и полагаться сегодня на кого-либо — безумие. Начальник разведки ограничился половинчатым ответом.

— Некому поддерживать связь. Легальная берлинская резидентура скукожилась до одного штыка.

— Все, за что мы боролись столько лет… Я оборвал связи с товарищами. Если и меня… Ты понимаешь.

— Конечно.

— Чтоб в случае моего ареста и они не пострадали от связи с врагом СССР.

Артузова взяли в мае тридцать седьмого прямо на рабочем месте. Тщедушного человека, отнюдь не первой молодости, по коридору волоком тащили два сержанта госбезопасности, а командующий арестом лейтенант отвесил подзатыльник, точно учительница нерадивому ученику. Тем самым дал понять: ты больше не корпусной комиссар ГБ, а лагерная пыль.

Через два месяца Артузов впервые увидел следователя прокуратуры, что зашел оформить финальный допрос. Бесконечно уставший от выматывающего ритма (до пятидесяти следственных действий в сутки по делам изменников Родины), прокурорский чиновник постарался не смотреть, во что превратился сидевший напротив арестант. Предшественники не потрудились привести его в приличный вид, хотя бы убрать колтун слипшихся от крови волос.

— Вы не признали вину. Представляю последний шанс, он позволит надеяться на снисхождение суда.

— Какого суда… — прошамкал обвиняемый. Часть зубов отсутствовала напрочь, от других сохранились пеньки. — Особое совещание. Списком. Да что говорить… Без меня знаете.

Следователь пометил в протоколе отказ от признания вины.

— Ваша вина подтверждена показаниями соучастников.

— Гэбисты говорили, что меня сдали Берзин, Карин и Штейнбрюк. Фуфло! Берзин не арестован — какой он соучастник?

Ответом послужило пожатие плечами. Арест — дело недолгое.

— Ни очных ставок, ни даже собственноручных признаний…

Прокурорский помахал исписанным листиком: мол, Штейнбрюк закладывает с потрохами. Обвиняемый упрямо дернул изуродованной головой.

— Подумаешь, одного вынудили… Остальные парни держатся, и я — тоже. Еще вопросы?

Следователь снял круглые очки и неторопливо протер их носовым платком. Выбивать признания — не его работа. К тому же злодей в несознанке отнимает меньше времени. Не виноват и все тут — распишитесь, увести. Но Артузов был первый за день, вызвавший неподдельный интерес.

Не сломленный. Не обозленный. Не цепляющийся за иллюзии. Спокойно ожидающий смерти.

— Только один вопрос. Как вам удалось?

— Выстоять?

Следователь кивнул.

— Элементарно. Мы, кадровые разведчики, готовились к провалу, к пыткам в застенках полиции, Дефензивы, Сюрте, Гестапо. Перенести любые издевательства, не выдать агентов, каналы связи, задание… — Артузов закашлялся, брызнула кровь — из разбитого рта или из легких. Он вытерся грязным рукавом. — Злая ирония, что в роли врагов выступают советские граждане.

Прокурорский подавил рефлекторное желание рявкнуть: это ты — враг советским гражданам. Счел за лучшее промолчать и слушать дальше.

— Я не знаю, кто приказывает уничтожать советскую разведку. Но вы не можете не понимать, гражданин следователь, что ваши действия и методы преступны, — он указал на свое изуродованное лицо. — Заказчики таких преступлений всегда уничтожают исполнителей. Вы — татарин?

— Да, — чиновник несколько растерялся от неожиданной смены темы и догадливости подследственного.

— Стало быть, турецкий шпион. В будущем. Так же как я, сын итальянских родителей, непременно шпионю на Муссолини. Поэтому позвольте совет на прощание: не колитесь!

— Почему вы мне это советуете?

— Сознавшихся берегут, вдруг последует приказ о постановке показательного процесса. У них долгая агония. Я же бесполезен, меня быстро пустят в расход.

Следователь недоверчиво наклонил голову.

— Вы ищете смерти? Почему же не покончили с собой в камере?

— Родители были добрые католики. Самоубийство — страшный грех. Я не верил в Бога как истинный коммунист, но сейчас, на пороге… В общем, дождусь расстрельного взвода.

Он не смог расписаться правой рукой, замотанной тряпицей, неловко взял перо в левую.

О расстреле Артузова Ежов не преминул сообщить лично членам коллегии НКВД. Слуцкий, давно готовый морально к такому повороту дел, тем не менее ощутил потрясение.

— Абрам Аронович, — голос народного комиссара источал отеческое тепло. — Доложите товарищам, как иностранная разведка избавляется от чуждых элементов!

— Успешно, товарищ нарком! — отчеканил Слуцкий подчеркнуто бодро, не придя еще в себя от роковой новости. — Тщательной проверкой выявлено, что часть нашей зарубежной агентуры проникнута идеями троцкизма. Информация о предателях сливается полицейским службам капиталистических государств. Ревизионисты уничтожаются наймитами капитала.

— Весьма своевременная инициатива, товарищ Слуцкий! К утру жду справку о количестве изобличенных и уничтоженных изменников.

— Так точно, товарищ нарком!

Возвратившись с коллегии, начальник ИНО внутренне застонал. Вопреки обычаям большинства разведывательных служб, ему предстоит сдача негодных агентов вражеской контрразведке. Так поступать нельзя. Эти случаи предаются скандальной огласке и очень осложняют вербовку новых людей. Но если не выполнить обязательства, озвученные перед Ежовым, Слуцкий отправится вслед за Артузовым, Кариным и Штейнбрюком — разведчиками, казненными в один день.

Отправится на расстрельный полигон. По протоптанной дороге.

На нее уже ступили Ягода и Агранов, Мессинг и Кацнельсон. И многие другие.

Для чекистов, арестованных в Москве и Московской области, та дорога чаще всего заканчивается у поселка Коммунарка, на бывшей даче Ягоды. Раньше могилы копались лопатой, сейчас там работает экскаватор.

Слуцкий вздохнул и достал из сейфа расшифрованное донесение Париса.

В эту ночь желтый квадратик окна в кабинете начальника ИНО горел до утра. Глава разведки выбирал жертв из числа наименее нужных или наименее надежных сотрудников. Временно живых людей.

Понятия не имею, как самому изобразить контакт с Чеботаревым, оттерев и Лемке, и Дитмана. Полагаюсь исключительно на экспромт.

Демис дал список тухлых агентов, что будут принесены в жертву. Гроблю других, чтобы выплыть, успокаиваюсь самообманом, будто бы этим людям дана команда уходить.

В Берн катим вчетвером. Дитман за рулем собственного, весьма недешевого «Опель-Адмирала», меня усадил рядом. Дюбель и Лемке путешествуют сзади, причем по лицу нашего штатного водителя заметно, какого он мнения о шоферских талантах унтершарфюрера.

Объект операции назначает встречу в людном месте — около медвежьей ямы. Здесь всегда полно зевак с детьми. Он явно боится. Конечно, после рандеву с нами Чеботарев имеет возможность удалиться своим ходом и благополучно загнуться через часок-другой. Но, по крайней мере, на глазах у обывателей и полиции мы не применим интенсивные методы допроса.

— Обер-лейтенант! — голос Дитмана подчеркнуто официален, поэтому смущение и растерянность проступают в нем, словно матерное слово на стене, неумело закрашенное жидкой краской. — Как русский догадается, что мы — те, кто нужно?

— Начальству виднее, — весомо роняет мой шеф, тоже непосвященный в детали моего знакомства с Чеботаревым.

Через окна авто оглядываем публику у медвежьего зверинца. У всех фотография бывшего капитана ГБ, но я, естественно, засекаю его раньше других. Тот наверняка срисовывает дорогую автомашину с берлинскими номерами, седоков вряд ли может рассмотреть.

— Вот он. Герр унтершарфюрер! Предлагаю изменить план. Я отправлюсь к перебежчику один.

— Что вы задумали, Зулус? — нервничает Лемке.

— В остальном действуем по плану. Я узнал его. Наши пути пересекались. Без сомнения, перебежчик опознает меня.

Эсэсовец торопливо раскрывает портфель. Ну конечно же! Портативный диктофон. Как усмирить его рвение?

— При всем уважении… Русские отстают от нас на десятилетия, но о спецтехнике представление имеют. Насколько помню этого типа, разговор будет непрост.

Лемке, более сообразительный, догадывается первым.

— Вот почему полковник ничего не сказал… Объект знает Зулуса в лицо.

— Как вы познакомились? — подозрительно вякает Дитман и тут же получает отпор.

— Секретная операция. Разглашать подробности запрещено.

Спутники дисциплинированно молчат, и я проникаюсь благодарностью к немецкому порядку. Es ist verboten! А раз запрещено, то и допытываться не будут. Кто-нибудь из моих русских друзей в подобной ситуации непременно ткнул бы локтем в бок: «Да ты че! А ну, колись! Ладно тебе! Мы ж никому не скажем…»

Пока начальство пребывает в раздумьях, распахиваю дверцу и двигаюсь навстречу авантюре, прокручивая в уме возможные сценарии. Большинство сценариев мне не нравится.

Приближаюсь. Чтоб сюрприз вышел как можно неожиданнее, а предатель не успел подготовить маневр, обхожу его скамейку по большой дуге. Чеботарев восседает нога за ногу и швыряет хлебные лохмотья голубям, при этом зыркает по сторонам. Не предполагал, что культурный немец подберется через газон и кусты. Для вящего эффекта говорю по-русски:

— Добрый день, Виктор Алексеевич!

— Ты-ы?!

Он роняет батон, голубиное счастье целого дня, и сует руку в правый карман. Ну не верю, что спрятал там маленький пистолет. В легком летнем костюме даже полкило металла очень заметно, да и посреди Швейцарии с нелегальным стволом…

Я демонстрирую пустые руки, держу их на виду.

— Поверьте, беспокоиться нечего. Если бы я опасался разоблачения, ткнул бы шилом в затылок, потом справился о здоровье. Не возражаете, если присяду? Денек-то какой! Погода шепчет не убивать, а беседовать.

Ренегат чуть успокаивается. Его голова совершает полуоборот в сторону «Опель-Адмирала».

— Ясно мне это. Тебя Абвер пасет. Значит, у них на глазах меня не грохнешь.

Если б все было так просто!

— Могу. Но не буду. Мои шефы желают выкупить список советской агентуры. По сдельному тарифу.

Чеботарев утратил сходство с кавказским донжуаном. Лицо нездорового оттенка, под глазами залегли синие круги — следы нервов, недосыпания, быть может, какой-то болезни. И, конечно, пропала непрошибаемая уверенность в себе, что брызгала в Казани во все стороны. Но наглость осталась.

— А вот я… С тем же тарифом сдам агента Париса!

— Не получите ни марки. Я открылся Мельнику еще на советской стороне и добросовестно работаю на Абвер.

— Ой ли? — щурится бывший капитан. — Вот так сразу? Комсомолец, орленок дяди Яши?

— А что вы хотели? Преданности до гроба? — я завожусь вполне искренне. — Начиналась операция спецгруппы Серебрянского с привлечением его ученика. Какого хрена вы сунули рыло в Казань? Понимаю, если бы шустрила контрразведка, немецкий шпион в СССР проходит по ее части. Вашему ИНО — что в Москве не сиделось? Люди Серебрянского были в прямом подчинении Ягоды, минуя ГБ!

Это мне всегда подчеркивали товарищи из СГОН: смотри, салага, с младых ногтей попадаешь в элиту разведки, спецподразделение, что выше самой госбезопасности. Над нами только нарком и товарищ Сталин!

— То есть ты допер, что в НКВД все делается через одно место. Замечательное открытие, до него доходит каждый в органах, рано или поздно.

Себя капитан уже отделил от НКВД. Там — одни мерзавцы, а он, получается, на белом коне, образец для подражания…

— Это не ответ. Как вас занесло в Казань?

Чеботарев медлит, рассматривает меня с прищуром, словно взвешивает — достоин ли я знать подробности, сломавшие мне жизнь.

— Прошло в сводке, взяли некого Мюллера, что подозревался агентом Абвера. Вроде в Испании работал. Ну, а в Испании у Слуцкого свои дела. Хотел по старым связям Мюллера на немецкого резидента в Мадриде… Короче, я двинул в Казань, как Слуцкий велел. Звякнул в Москву о втором политзэке — тебе, значит. Уже после мордобоя звонил, ты не в обиде? — не смущается, что приказал начистить мне фасад. — Из Москвы вдруг здрасьте: это агент СГОНа, типа на стажировке, чтоб войти в контакт и разболтать немца. Слуцкий бегом к Ягоде: Серебрянский далеко, у него людей мало, давайте мы подхватим.

— Ну, подхватили. А тот, не помню фамилии, толстый, он чего на меня с наганом бросился?

— Чувырин. Не догадался? Тупой он был. Я не сказал про тебя. Знай, что ты подсадной, тот дурак все испортил бы.

А так все исправил и сыграл в ящик. Браво!

— Чтоб замазать собственную некомпетентность, вы решили арестовать моего отца.

Он хмыкает. Мол, как умели, так и работали. Не всем быть Серебрянскими.

— А кто мою маму арестовал? И что с ней?

— Ну, задерживал я, по приказу Слуцкого. На зоне оттрубила, да, где-то около года.

— А потом? — во мне теплится прозрачная от несбыточности надежда, что выпустили, смилостивились… Не хочется слышать продолжение, оно падает на меня, как топор на плаху.

— Умерла, конечно. Болела сильно, сердцем. Сам пойми — лагерь, тяжелый труд.

Я вскакиваю, не в силах сдержать эмоции. Желание прикончить урода кипит Везувием…

— Ты правильно решил — сдернуть. Что бы ни вышло с той операции, Слуцкий давно сказал — тебе не жить. Попользоваться и убрать. Как Артузова.

— Что-о?!

— Взяли его. Верно, уже закопали.

Мерзавец с чувством перечисляет фамилии разведчиков — или только схваченных, или пущенных в расход.

— …Вот, Теодор, такие дела. Мы оба в одной лодке. На Родине нас ничего не ждет. Только пытки и расстрел. Да…

Мой привычный внутренний мир трещит по швам, голова разрывается на части, а мир внешний требует сохранять самообладание и действовать. Чеботарев отправил меня в нокдаун, но не добивает. Что же, сердобольность ни разу не доводила боксеров до добра.

— Откровенность за откровенность, товарищ капитан ГБ. У вас последний шанс соскочить. Абвер не станет преследовать, если не договоримся. Но, заключив сделку, вы никуда от нас не денетесь.

— Ясно, — кривится он. — Все выведаете и прихлопнете, не заплатив.

— Не судите Абвер по НКВД. Здесь прагматики, а не палачи. Вам отдадут каждый доллар до цента, но будете обречены жить в Рейхе, служить фюреру и получать оклад на уровне гауптмана пехоты.

Он сосредоточенно размышляет, не зная, куда кинуться. Подсказываю.

— Я так понимаю, англичане и этого не посулили.

— Они… — Чеботарев для МИ6 не находит цензурных слов, зато другие в избытке. — …Скупые, сволочи. «Британская империя гарантирует вам убежище». Маркиз Колдхэм — их, так сказать, полномочный представитель. Улыбается, вроде как одолжение делает. Подданство и убежище. И все. Да мне хотя бы тысяч двадцать-тридцать, так закопаюсь, меня фиг кто обнаружит. Слушай! Уболтай начальство на мои условия — десять тыщ за каждый скальп и пятьсот с него твои.

— Передам. Но вы много просите. Знаете, какой сейчас курс доллара к марке?

— Знаю. До хрена! — волосатый кулак с седыми волосками лупит по ладони левой. Капитан, недавно дрожавший, что положу его на месте, сейчас захлебывается от алчности. — Да! Но у меня ж это единственный шанс в жизни.

— Вот что. Сейчас беседуем с моими буграми. Просите пять тысяч и ниже не спускайтесь. Я встреваю, предлагаю дать пятерку в аванс, вы сдаете одного агента, средней ценности. Лучше — коммуниста-еврея, наци обожают такие объекты разработки. Потом следующую пятерку, мне десять процентов, пять сотен с каждой суммы. У вас выйдет около полутораста тысяч. Целое состояние, между прочим.

Торгуемся дальше. Переводим марки в доллары и фунты, один раз экс-капитан произносит совершенно бессмысленную вещь — сколько это будет в советских рублях. Цифра, пересчитанная по черному рынку, впечатляет, но Чеботарев снова жмется. Потом протягивает пятерню. И я жму руку человеку, убившему мою маму.

Как два кореша, мы неторопливо топаем к «Адмиралу». Дюбель услужливо покидает салон, чтобы не создавать тесноты.

Переговоры на кожаных сиденьях рекордно коротки: и эсэсовский, и абверовский начальники боятся спугнуть удачу. Дитман охотно извлекает из-под приборной доски толстую пачку рейхсмарок, отсчитывает тринадцать тысяч, чуть больше затребованных пяти тысяч американских. Как только деньги (в сумме, мной никогда не виданной) меняют хозяина, эсэсовец рявкает:

— Фамилия?

— Федор Зусман, атташе советского посольства в Берлине. Резидент разведки Генштаба под дипломатическим прикрытием.

Вижу кислую мину на лице плательщика. Еще бы, и без того известно, что советский МИД — сплошь крыша ИНО и военных. Информация стоит бутылки коньяка, но не ефрейторской зарплаты за два года. Вся комбинация висит на волоске. Если начнутся разговоры, между делом промелькнет моя связь с НКВД…

Дитман давит:

— Давай нормального агента-нелегала. Настоящую русскую грязную свинью.

Капитан называет псевдоним, фамилию, имя, адрес, режим связи, текущее задание. Лемке тщательно записывает. Дитман едва скрывает торжество, хоть информация еще не проверена.

Я молюсь Богу, в которого не верю. Сделай так, чтоб раскрытый предателем сотрудник уже получил радиограмму с приказом бежать.

Или не получил. Потому что его нет в списке, спущенном из Москвы. Тогда мы его убили.

Если бы не вмешался или ситуация вышла бы из-под контроля, Чеботарев выдал бы все данные немцам, включая этого человека. Добровольно, за деньги. Или после интенсивного допроса. Но это предположение. А тут — свершившийся факт. При моем участии уничтожен советский разведчик. Да, кого-то спасу, если удастся заткнуть рот перевертышу, наверное — многих, быть может — десятки. Не оправдание, ведь в первую очередь, шагая через кусты у медвежьей ямы, думал о себе.

Сколько же еще народа я убью, чтобы просто выжить? Сколько раз пожму руку мерзавцам, достойным только пули в лоб?

Перебежчик назначает встречу на завтра и ретируется. К нему прилипает топтун из штата местной абверовской резидентуры, мы покидаем место рандеву.

В отеле два лидера препираются, а я лишний раз убеждаюсь, насколько невозможная вещь — объединение в одной опергруппе человечков из противоборствующих ведомств. Ordnung muss sein, должен быть порядок, и самое время его навести. Например, исключив из дела одного из спорщиков.

Очень сложно рассчитать, например, если кельнер несет компании четыре бокала пива, кому какой достанется. Обер-лейтенант невероятно облегчает мне задачу, заказав диетический кефир. Добавить туда щепоть бесцветного порошка не составляет проблемы.

Непьющий человек своей несгибаемой трезвостью способен разрушить общество любителей опрокинуть. Но именно он после кефира вдруг перегибается в талии, будто перебравший. Теперь офицер больше похож на труп, а не на птицу-падальщика.

— Проклятие…

— Язва? — участливо придвигаю к начальнику саквояж с походным набором лекарств, хотя прекрасно знаю истинную причину боли. Такую химию в кефире и здоровый человек не выдержит.

— Она! Зулус… ох, как режет… Вызови врача с обезболивающим.

Когда Лемке затихает, по самые гланды накачанный морфием, старшим в компании по линии Абвера становлюсь я.

— Герр унтершарфюрер! Позвольте спросить, подтверждена ли информация русского?

— Жду с минуты на минуту, ефрейтор. У вас сомнения?

— По поводу первого агента — нет. Но я знаю этот сорт людей. Он торговался со мной, предлагал процент, если помогу заключить сделку на выгодных условиях. Наконец, угрожал обвинить в шпионаже меня или кого-либо из моих близких.

— Подлец…

— Именно, герр унтершарфюрер. Но я не успел рассказать самое главное, пока Лемке не схватился за пузо.

— Интересно. Что же?

— Большевик намерен, взяв деньги, бежать в Англию.

Эсэсовец выстреливает нецензурную тираду, яркую, но неестественную, будто старательно заученными словами ругается школьница.

— В России все такие — рвачи? Ваш Чеботарев, часом, не еврей?

— Он не мой. И прошу больше не упоминать о миссии в России.

— Извините, — смущается Дитман. — Но что же вы предлагаете?

— То же, что сделал со мной Абвер по прибытии с холода в Германию. Прогулку в лес и интенсивный допрос.

— Но как мы его вывезем в Рейх через границу? Вы сумеете допросить… без явных следов?

Чтобы человек не напоминал свиную отбивную? Это не понадобится.

Рассказываю о своем недолгом опыте по пересечению границ. Как бы слабо они ни охранялись, пограничники проверяют документы, спрашивают пассажиров, просят открыть багажник. Ровно также суетились швейцарцы. Если Чеботарева заправить химией, как только что Лемке, возникнут неприятные вопросы… Нам нужно светиться перед полицией?

— То есть вы…

— Вытащу из него все. Дюбель! Нужен грузовик с местными номерами, тентованный. Оформишь?

— О чем речь?.. Виноват! Будет исполнено.

— Что немаловажно, ваш грубый метод, Зулус, сбережет крупные деньги из оперативного фонда.

Мне показалось, или бледная немощь хочет спереть их?

— Герр унтершарфюрер, не могли бы вы взять из банка тысяч двадцать пять? Видом денег нужно усыпить бдительность нашего, так сказать, делового партнера.

Мне безумно жаль неизвестного разведчика, днем принесенного в жертву. Чеботарева — ни капельки.

Наверно, если бы дядюшка был вдвое моложе и не приходился родственником, Элен влюбилась бы в него. Никто и никогда не предугадывал ее желания столь быстро и точно. Некоторые — что даже не успели до конца оформиться в ее белокурой головке.

Уикенд в Швейцарии, несколько, правда, затянувшийся, дал начало целой серии живописных полотен. Молодая художница напоминала скупца, которому сказали: что утащишь, то твое. Она пыталась унести все очарование местных пейзажей — в фотоснимках, законченных картинах, набросках, просто в памяти.

Рейнский водопад со стороны замка Лауфен потряс ее энергетикой гремящей воды. Подобравшись к самому краю потока, девушка уронила в него щепку, и деревяшка унеслась в водоворотах. Так же кипит Европа в предчувствии бурных событий, о которых постоянно твердит дядя. И судьба Элен непонятна, ее подхватит и увлечет за собой людская река.

Она улыбнулась. Родители уговаривают вернуться в Лондон. Там все неизменно, разве что с каждым годом больше авто на улицах да станций подземки. Остаться в стороне от потока, замкнувшись в семейном кругу, что превратиться в замшелый камень на берегу.

Нет уж. Немцы хоть и провозглашают лозунг домохозяек: «Kinder, Küche, Kirche» — он уходит в историю. Дети, кухня и церковь — только для тех ограниченных фрау, что не желают ничего больше. Конечно, при Гитлере упала безработица, выросли заработки, миллионы женщин имеют возможность сидеть дома и рожать. Но столько других путей!

Элен восхищалась Ханной Райч, ее рекордным перелетам. Как бы ни была важна авиационная техника, необходимо невероятное мужество, чтобы взлетать ввысь на хрупком сооружении из проволочек и ткани! Это не дирижабль, где работает целый экипаж. Летчица-рекордсменка может рассчитывать только на себя.

Некоторое разочарование в Германии вызвали молодые люди. Наследники титулов ушли в тень, в общении со сверстниками не принято больше выпячивать приставку к фамилии «фон». Национал-социалистическая рабочая партия слишком увлеклась возвышением простых парней из народа. Эти истинные арийцы, они же — белокурые бестии, при ближайшем рассмотрении оказались обыкновенной деревенщиной, переполненной сознанием собственной значимости. Узнав, что собеседница — англичанка, тотчас перескакивали на покровительственный тон. Конечно, английская нация тоже входит в арийскую расу, но не то, не то… Элен пресекла попытки к сближению с подобными типами, когда один из кандидатов в ухажеры на полном серьезе взял линейку обмерить ей череп, уши и нос, дабы случайно не связаться с девушкой-унтерменшей.

А как они гордятся СС, эдаким рыцарским орденом партии! Обожают подчеркивать, что в СС никогда не было и не будет женщин, в этой цитадели истинно мужского братства.

Она поделилась наблюдениями с дядюшкой, и тот охотно прихватил ее в Швейцарию, чьи немецкие кантоны считаются улучшенной версией Рейха. Экскурсия началась с севера, с кантона Шаффхаузен, где рокочет тот самый водопад. Потом они поехали к Берну вглубь Альп, где задержались на две недели.

Маркиз Колдхэм постоянно исчезал по своим торговым делам, приходил в отель озабоченный. К его чести, не было ни одной попытки переложить некоторые проблемы на племянницу. Ей доставались лишь незначительные поручения: отнести пакет кому-то из дядюшкиных знакомых, получить и доставить в гостиницу конверт, отправить на почте коммерческую телеграмму. Их она выполняла в точности, никогда не вникая в суть того, что не касалось молодой леди напрямую.

В середине августа дядя предложил прокатиться на юго-восток бернского кантона. Из местечка Гриндельвальд им открылась живописная панорама на треглавую гору Веттерхорн.

Само селение было ничем не примечательно, кроме фона: горные кручи на заднем плане придавали загадочный вид россыпи домов. Дорога, зимой вряд ли проходимая, петляла возле строений и терялась в лощине.

Дядя рулил не спеша. Когда впереди мелькнул багажник какого-то немецкого лимузина, тащившегося вслед за грузовиком, даже не пытался их объехать. Наоборот — разорвал дистанцию, объяснив нежеланием глотать пыль. Однако чуть ниже поселка «ройс» снова уперся в германскую машину. Она перегородила узкую дорогу, а водитель, черноголовый крепыш, менял переднее колесо — очевидно, спустившее. Пассажир, субтильный блондин, стоял рядом и покрикивал. Выгнутая спина, руки на пояснице, ноги, четко расставленные на ширине плеч, однозначно свидетельствовали о военной выправке, более выразительной, чем мундир Вермахта.

Маркиз с нескрываемым раздражением осмотрел дорогу и смирился с паузой: его авто явно не протискивалось в узком пространстве до скалы без риска оцарапать двери. Когда через пару минут немцы тронулись, дядя Чарльз неожиданно резко надавил на газ и обогнал их. Лимузин понесся с исключительной для горных дорог скоростью, Элен только вскрикивала на поворотах. На счастье британских путешественников, им не встретилось ни единой машины, ни даже повозки, иначе авария была бы весьма вероятна. Минут через пятнадцать гонка столь же неожиданно прервалась.

— Люблю иногда полихачить, — признался дядя. — Я не напугал тебя, дорогая?

— В некоторой степени…

— Сожалею. Увы, впереди только однообразные скалы. Вернемся к Гриндельвальду.

Обратно он катил размеренно, крутил головой по сторонам, выбирая, надо полагать, наиболее удачное место для привала. Элен отметила, что немцы куда-то исчезли, быть может — отвернули. Впрочем, они ее мало интересовали.

Месяцы, проведенные в Рейхе, полностью подтвердили дядины слова о скатывании нации к культурной дикости. Фюрер объявил борьбу с декадентским искусством. Полотна Сезанна, Ван Гога, Гогена, Матисса, Пикассо и многих других великих художников изъяты из немецких музеев. Их место заняли поделки партийных живописцев: о единстве рабочих, крестьян и солдат, о героических арийцах, о пасторальном сельском быте в стиле фелькише. Изобилие голых баб, демонстрирующих гармонию арийского тела, по количеству уступает только портретам вождя нации. Газеты взахлеб пишут, как Гитлер, в молодости сам подвизавшийся в художниках, лично оценивает новые шедевры: не заслуживающие его благосклонности пробиваются насквозь ударом ноги. Не удивительно, что в этой атмосфере Элен утратила желание набросать хотя бы простенький этюд. Швейцария — как глоток свежего воздуха.

Перед Гриндельвальдом «роллс-ройс» въехал под ели, чтоб кузов не нагревался под солнцем. Дядя вытянул раскладной шезлонг. Его безмятежная поза на цветастой ткани красноречиво свидетельствовала: деловой части поездки конец. Мощный полевой бинокль лениво обвис на шее, лишь изредка совершая восхождение к переносице владельца.

Элен разложила мольберт, выкатила на огневую позицию всю художественную артиллерию. Тонкая твердая рука четко вывела углем абрис Веттерхорна, Миттельхорна и Розенхорна. У подножия гор проступили очертания черепичных крыш.

«Жаль, что никто не видит нас со стороны, — подумала художница. — Я за мольбертом в белой шляпе и в белом платье, элегантная и воздушная, солидный мужчина рядом. Легкая полнота и редкая седина в усах отнюдь не испортили его облик. Роскошный лимузин и чарующий пейзаж… Что еще нужно для счастья? Респектабельного, немного чопорного английского счастья?»

— Мне потребуется не меньше часа.

— Конечно, дорогая. Я должен забрать одного делового партнера, как только он закончит переговоры, — по всей видимости, переговоры не затянулись, так как дядя вдруг напрягся и снова поднес бинокль к глазам.

Джентльмен не бранится при леди. Однако маркиз пробормотал ругательство. Тихо, но отчетливо.

— Что-то случилось?

— Не знаю, дорогая, но должен это узнать. Буду весьма признателен, если быстро сложишь вещи. Обещаю: вернемся на это место и закончишь свой пейзаж. Но позже.

Она не посмела перечить. Дядюшка вдавил газ, как только девушка села в машину, и вторично погнал по горной дороге на скорости, далекой от благоразумия.

Гонка чуть было не привела к катастрофе. Лопнуло переднее колесо, «ройс» опасно вильнул и замер около самого скоса, внизу — десятки ярдов усыпанного камнями склона. Кажется, сэр Колдхэм за день выберет месячный лимит бранных словечек.

Конечно, лимузин снабжен запасным колесом, но кто его поставит? Англичанин беспомощно огляделся. Они отъехали на пару миль от Гриндельвальда, вокруг — безлюдье.

— Я схожу за помощью в деревню, дядя?

Он раздраженно сморщился, потом вдруг побледнел, что-то увидев на спущенном колесе.

— Возвращайся в машину, дорогая, и не высовывайся наружу. Быстро в машину!

Шокированная неожиданно резким тоном, Элен послушно забралась в «ройс», а дядя торопливо поднял верх. Колесо пришлось менять его неумелыми руками.

Навстречу из ущелья промчался германский автомобиль, весь в облаках пыли. Дядя проводил его взглядом, даже не пытаясь позвать на помощь. Когда колесо наконец встало на место, он взгромоздился на водительское сиденье и тронул машину вперед.

— Похоже, здесь немцы сворачивали, — пробормотал он под нос, выкручивая баранку. Лимузин покатился по узкой, едва заметной дороге.

— Кто сворачивал?

— Весьма неприятные люди. Тебе лучше с ними не встречаться. Мои конкуренты.

Дорогу перегородил грузовик, брошенный поперек колеи.

— Элен, милая, лучше оставайся внутри. Я сейчас все быстро осмотрю, и мы вернемся к Гриндельвальду.

Но любопытство выгнало ее наружу. Девушка на цыпочках подобралась к заднему борту кузова, где недвижно застыл ее спутник, и с интересом заглянула внутрь.

Сначала она не увидела почти ничего, такой был резкий переход от света к тени. В нос ударили неприятные запахи — рвоты и мочи. К ним примешался характерный аромат бойни с металлическим привкусом. Кровь? Да, кровь!

Затем глаза разглядели такое, что разум отказался принять. Элен зажала рот перчаткой в попытке удержать отчаянный вопль. Это удалось не вполне, дядя резко обернулся.

— Умоляю, вернись в машину. Зрелище не для твоих глаз.

Она начала пятиться. Глаза, как приклеенные, не могли оторваться от кровавого свертка, недавно бывшего человеком.

Спутник схватил ее за руку и довольно грубо потащил к дверце.

— Уезжаем. Если кто-то обнаружит этот грузовик, нас не должны видеть рядом с ним.

Девушку била истерика.

— Он… Он…

— Да, тот самый деловой партнер, что согласился на пикник с… Будем называть их конкурирующей фирмой.

— Кто же они? Эти звери? Эти нелюди! Большевики?

— Ничем не лучше красных, дорогая. Тебе не стоит вникать в подробности. А я мог спасти бедолагу! Если бы с самого начала проявил больше гибкости.

Они проехали Гриндельвальд без остановки. О том, чтобы закончить живописное полотно с обманчиво мирным пейзажем, не могло быть и речи.

На шестнадцать лет мама подарила мне велосипед. Наверно, самый счастливый день моего заканчивающегося детства. Завидущие глаза мальчишек из нашего двора, полный надежды взгляд мелкого, в нем всего два слова: «Дай прокатиться!» Родители смотрят с улыбкой, держат друг друга за руки…

Я кидаюсь к маме в порыве обнять ее, но только комкаю подушку. Пробуждение не приносит никакой радости.

Один. В мансарде у Кантштрассе. За окном раздается треньканье раннего трамвая. Берлин просыпается, город-враг, столица вражеского государства.

А у меня есть мое государство? Советский Союз? Где дуболомы-карьеристы уморили маму, чтоб только придать достоверность наспех скроенной агентурной легенде? Где брошены за решетку все, кому верил?

Помнит ли меня брат? Разве что за велосипед, что доставался ему на покатушки очень редко. Какими словами вспоминает отец? Часто вижу его лицо, смеющееся или неподвижное, как на старом фото. У нас был совсем небольшой фотоальбом, я выучил каждую карточку.

Воскресенье. Не пойду на службу. Отчитываться за операцию перед Абвером обязан Лемке, и мне плевать, что он застрял в госпитале в Берне из-за желудочного кровотечения. Но есть приглашение, от которого невозможно отказаться.

Граф сегодня какой-то особо торжественный и задумчивый. Никуда не спешит. В его апартаментах пылает камин, хоть на улице августовская теплынь. У немцев вообще странная тяга к огню, горят ли дрова, ночные факелы или книги. Покровитель требует подробностей о заключительном дне в Швейцарии.

— Вся операция сложилась не по плану, начиная от болезни Лемке. Во-первых, из-за его нездоровья мне пришлось самому справляться с Дитманом, амбициозным сопляком.

— Между тем, Тео, он из хорошей семьи и ему уже двадцать шесть.

— Выглядит на двадцать, мыслит на шестнадцать. При всем уважении к его семье и предкам.

— Ясно. Продолжайте.

Я потягиваю коньяк из хозяйских припасов. Нервы сдают. Наверно, какая-то защитная часть моего мозга показывает по ночам очень домашние сны, чтоб отвлечь от мерзости дней. Коньяк тоже неплохо отвлекает.

— Потом увязался англичанин. Я думаю, Чеботарев надумал-таки нас обставить.

— Англичанин? Он ехал за вами от самого Берна?

— Представьте — да. На самой неприметной машине, что можно придумать — «роллс-ройсе», — что сами катились на роскошном «Опель-Адмирале», лишний раз не напоминаю, ибо его владелец из хорошей семьи и вне критики. — На месте я отправил Дюбеля сторожить, а сам с Дитманом перетащил русского в кузов. Там наш юноша сломался.

— От методов допроса?

— Раньше. Когда я предложил отрезать у русского пикантную часть. Очень помогает клиенту проникнуться, что дело дрянь и лучше не злить задающих вопросы. Метод Абвера.

Граф соглашается. Не удивлюсь, если он сам писал инструкцию по интенсивным допросам.

— Дитман прыгнул из кузова и вывернул завтрак на траву. А я приступил к делу. Только времени было мало, прозвучал выстрел.

Мой собеседник налил коньяк, греет рюмку. В другой руке аристократически дымит сигара. Я тоже последнее время больше курю. Все нервы, нервы.

— Потрясающий выстрел, Тео. С трех сотен шагов да из незнакомой винтовки пробить шину движущегося авто — это просто невероятно. Но как же вы так быстро выпотрошили Чеботарева?

— Спросите Дитмана. У него был диктофон для записи допроса.

— Спросил. Вышел конфуз. Молодой человек был настолько шокирован, что забыл включить его.

Развожу руками. Что тут скажешь: хорошая семья — это еще не все для разведчика.

— У нашего друга из госбезопасности был при себе список, зашифрованный нехитрым кодом. Я сделал так, что он открыл мне код.

— Понятно. А где оригинал?

— Простите, я уничтожил все лишнее.

— А в его номере?

После экзекуции я вернулся в Берн и вселился в гостиницу, где останавливался покойник. Там его ключом без труда открыл комнату и не обнаружил ничего интересного, кроме тринадцати тысяч марок, очень полезных в хозяйстве.

— Ничего. Ни документов, ни денег. Одежда, белье, бритвенные принадлежности. Осмелюсь спросить: список Чеботарева представляет ценность?

— Конечно! Троих удалось задержать, работающие под дипломатическим прикрытием взяты под наблюдение.

— Из девятнадцати? Не густо, герр граф.

Он иронично вздергивает бровь.

— Столько за одну операцию — не густо?! Вы, оказывается, максималист. Увы, большинство исчезло за день-два до прихода Гестапо.

— Из чего напрашивается вывод: русские успели узнать о предательстве и оповестить своих, пусть и не всех.

— Именно, мой мальчик! Если бы английский конкурент не торговался с капитаном до посинения, результат был бы весомее. Но, — Валленштайн со значимостью понизил голос, — операцию решено считать успешной. Гейдрих лично приказал отметить исполнителей.

— Дитмана?

— Конечно. И тебя. Хоть ты не его человек. Можешь не вскакивать с криком «хайль Гитлер», наша награда будет особого свойства. Говоришь, Чеботарев пробовал шантаж?

— Пытался.

Граф делает в воздухе круговое движение рюмкой виски. Наверно, оно означает: «Я же предупреждал».

— Думаю, Теодору Нейману и Зулусу пора исчезнуть навсегда.

Понимаю, что речь идет только о перемене имени, но живот как-то нехорошо стягивает.

— А вместо?

Граф медлит и как-то неподдельно грустит.

— Не знаю, слышал ты или нет… Мой кузен Отто и его сын Вольдемар два месяца назад разбились в Силезии.

— Соболезную.

— С тех пор род Валленштайнов грозит пресечься. Я перенес нехорошую болезнь в двадцатых. Счел ее карой за распутный образ жизни. С женщинами встречаюсь, но детей у меня не будет никогда.

Повторно произносить «соболезную» смешно по поводу сифилиса, поэтому лишь склоняю голову в печали за нерожденных графских отпрысков.

— Я долго присматривался к тебе, Тео. Даже внешне ты немного напоминаешь погибшего племянника, хоть он старше. После бернской операции я уверился окончательно.

Выслушиваю его предложение и ушам не верю. Оказывается, Вольдемар много лет пребывал за пределами Рейха, практически не имеет здесь контактов, забывчивость при встрече с «друзьями детства» списывается на частичную амнезию при аварии.

Еще плюсы: баронский титул, унаследованный от погибшего отца, звание унтерштурмфюрера СС и должность в СД… В это сложно поверить! А, сюрпризы не кончились, предстоит обладание микроскопическим фамильным поместьем, благодаря которому мое титулование звучит длинно и чрезвычайно пышно: барон Вольдемар фон унд цу Валленштайн… Потрясающая карьера для советского комсомольца!

Ложка дегтя также припасена, хоть «дядя» о ней не заикается. Мне предстоит жизнь под чужим именем и фамилией, и есть два человека в СС, точно знающие о метаморфозе Неймана в фон унд цу Валленштайна. Я вынужден быть преданным «родственнику» и Гейдриху под угрозой концлагеря!

— Зато НКВД лишается возможности шантажировать тебя отцом. Посмотри правде в глаза. Он может быть мертв, но ГБ скроет его смерть и все равно примется угрожать. А даже если жив, он в большевистских лагерях. Прими как факт и смирись: они убили всю твою семью. Я предлагаю войти в нашу… Да, она невелика. Ты и я. Женишься, появятся дети — нас станет больше. Итак?

Вместо ответа подхожу вплотную и обнимаю его. Даже слегка располневший после СССР, он все равно маленький и узкий. Враг, нацист, антисемит, по большому счету — изрядная сволочь… И одновременно единственный, кто по-настоящему добр ко мне. Пусть даже за доброту этого эсэсовца придется очень дорого заплатить.

Вообще-то, складывается парадоксальная ситуация. В стане противника мне подготовили наилучшую легенду, что только можно представить.

— Итак, унтерштурмфюрер, вы исчезаете из Абвера. Более того, там не сохранится ни единой бумажки ни о Зулусе, ни о Неймане. Сегодня же съезжайте с квартиры в дом Валленштайнов.

— Слушаюсь, герр штурмбаннфюрер!

— Меня называйте по имени или просто дядей Вальтером… Вольдемар.

Он обращается так впервые и с некоторым усилием.

— Да, дядя.

— Хорошо. Утром представлю Гейдриху. Тебе заготовлено местечко в СД.

— Простите… Но моя фотография в личном досье, группа крови, воспоминания? Стереть человека из документов и памяти неизмеримо проще, чем ввести нового…

— Ты это мне объясняешь, разведчику с двадцатилетним стажем? Я все продумал. Да, предстоит потрудиться и подчистить детали. Начнем сегодня же, не теряя времени. Поработаем над внешностью. Как будешь готов — приступай к службе в «четверке» штурмбаннфюрера Отто Олендорфа.

Воистину удачный день. Насколько мне известно, а об этой секретной организации вообще сведений очень мало, там что-то вроде аналитического отдела. Рай для разведчика: купание в море информации и отсутствие операций в духе Абвер-2, никого не надо убивать. Но родственник щедро скармливает новую ложку дегтя.

— Олендорф будет в курсе, что я вправе выдернуть тебя из кабинетной синекуры ради особых заданий — моих и Гейдриха.

— Как прикажете! — преданно скалюсь в предвкушении особо специального задания. Чеботарева я изуродовал после того, когда он тихо сдох от потери крови, мерзавец уплыл на тот свет без мучений. А где гарантия, что перспективному унтерштурмфюреру не поручат провести мастер-класс интенсивного допроса? Хотя бы задержанных по списку Демиса.

Но первое спецзадание не требует мясницких навыков.

— Знаешь, племянник, одна из самых интересных персон, установленных тобой в Швейцарии, это британский маркиз.

— Он так глупо засветился! Не думаю, что сей джентльмен — серьезная фигура в английской резидентуре. Дилетант с рыцарскими замашками.

Граф улыбается, но отнюдь не саркастически-уничижительно.

— Будь снисходителен. Руководство иностранной разведки вечно стоит перед дилеммой: отправлять за рубеж профессионала-нелегала, чтобы десятилетиями врастал во вражескую среду, или вербовать дилетанта, уже находящегося на нужном месте. Как ты догадываешься, чаще прибегают ко второму методу. Поэтому агентурная разведка кишит вопиющими непрофессионалами.

— Но элементарный здравый смысл…

— Он как раз присутствовал. Кого Колдхэм изображал в Швейцарии? Богатого делового человека, совмещающего бизнес с горным отдыхом в компании племянницы. То есть самого себя. Естественный образ, ты не находишь? Но когда его план, примитивный и без подстраховки, провалился, англичанин сорвался, устроил автогонку. Засветил себя в качестве шпиона МИ6? Полно тебе, он догадался о провале русского, следовательно — знал, что уже был раскрыт вашей группой.

Британский недотепа вызывает во мне смешанные чувства. Надо же, целый маркиз! Небось, из семейства, что уходит корнями чуть ли не к нормандскому завоеванию. Осторожно высказываю свое видение его положения.

— Выходит, для него начинается сложный и опасный этап. Мы теперь в курсе, что он работает на иностранную разведку. Колдхэм знает о нашей осведомленности, о возможности ареста или ликвидации в любую минуту. И ему, абсолютному новичку в шпионских играх, придется сесть за одну доску с командой мастеров?

— Именно! — граф описывает в воздухе круг тлеющим кончиком сигары. Как символ адского кольца, замкнутого вокруг британской шеи. — Англичанин надеется на признательность за заслуги перед Рейхом в период экономической изоляции.

— Но изоляция уходит в прошлое.

— Да, к несчастью для него. Заработков и безопасности меньше. Если хватит благоразумия, сбежит за Канал вовремя. Если нет…

…То меткая пуля Дюбеля поразит не колесо. Тут без иллюзий.

— Мне завязать с ним знакомство?

Сигара рисует знак вопроса.

— Он тебя видел?

— Сомневаюсь. Я и то его — мельком, из салона «опеля». Больше разглядывал племянницу.

— И как она?

— Заносчивая, самоуверенная. Витает в горней выси и скучает в ней от одиночества. По крайней мере, так это выглядит со стороны через автомобильное стекло.

Валленштайн откровенно веселится.

— Психоанализ глубже Фрейда на основании секундного наблюдения? Браво! Поручаю тебе составить более точное представление об этой парочке. Гейдрих дал добро на их оперативную разработку.

Что-то подсказывает: граф заготовил задание по линии СД еще до получения моего согласия на легализацию под личиной Вольдемара. Уверен в предсказуемости новоявленного племянника? Когда-нибудь придет время его удивить.

Шторма в осеннем Северном море опасны не только для мелких судов. Сухогруз «Лейпциг» водоизмещением двенадцать тысяч тонн держался носом к волне, самые высокие валы перекатывались через палубу. Бросало немилосердно; даже опытные члены экипажа высчитывали часы, когда пароход минует голландские берега и достигнет сравнительно спокойной воды между Британией и Францией. Их расчетам не суждено было оправдаться.

Жестокий взрыв встряхнул корпус. Из пролома в палубе к низкому небу ударил султан пара. Вслед за лопнувшим котлом начал терять давление и второй, буквально через десять минут «Лейпциг» потерял ход, подставив волне борт.

Неуправляемое судно, сильно побитое непогодой, село на мель у бельгийского побережья и через сутки переломилось. Спасти удалось лишь половину экипажа.

Когда весть о гибели парохода попала в прессу, в домике на восточной окраине Гамбурга собралось несколько человек, до странности не соответствующих друг другу с точки зрения принадлежности к общественным кругам. Капитан Кребс, морской волк в отставке, курил в углу почерневшую от времени трубку, дым от которой был резче, чем от сигарет и папирос всех остальных участников встречи. Он представлял морскую аристократию — капитанов и судовладельцев, не голодавших даже в страшные двадцатые: какой-то спрос на перевозки сохранялся всегда. Высокий и толстый Хельмен из Осло был выходцем из корабельного пролетариата. За два десятка лет скитаний между портами он дослужился от помощника механика до механика. Портовый чиновник с бесцветной фамилией Штраух и столь же невыразительной внешностью молчал весь вечер, тревожно поглядывая на товарищей поверх круглых стеклышек очков. Еще здесь присутствовала фройлян Хельга из припортового кабачка; девушка и ее заведение пользовались дурной репутацией. С ней соседствовали полицейский с привычно свирепой усатой физиономией, торговый агент и еще трое разных господ, словно труппа провинциального театра, готовая исполнять любые роли.

— Эрнст! Судовой кок на «Лейпциге» не выжил, двое в критическом состоянии. Счет погибших идет на десятки! — доктор Михаэлис, хозяин этого дома, обвиняющее ткнул розовым пальцем в сторону Волльвебера, вожака странной компании. — Мы с самого начала условились: никаких жертв! Уничтожаем судно и груз. Почему его не утопили аккуратно, как «Бокаччо»?

Голос подал Баргштедт, главный подрывник Волльвебера.

— Остынь. Итальянец затонул у Бреста, медленно, в хорошую погоду. Кэп на «Лейпциге» поперся в самый шторм. Кто ж знал…

— Товарищи! Не время для сожалений. Идет война, а война требует жертв. И наших, и посторонних людей. Подумайте, сколько человек бы погибло, попади винтовки и пулеметы франкистам, — Волльвебер расстегнул жилетку и обмахнулся платком. Вечно мерзнущий в портовой сырости Михаэлис растопил камин, будто за окном стужа. Но атмосфера накалялась и без огня. — Поэтому лучше подумаем о предстоящих акциях.

— Только саботаж в портах! — упрямо заявил доктор. — Больше никаких жертв. Мы даем козыри нацистам, дискредитируем левое движение.

— Согласен, — прогудел Хельмен. — Саботаж. В Норвегию прибыло сто шестьдесят кило динамита. Если подорвать судовую машину, пароход застрянет в порту на месяц-два.

Волльвебер вперил в него взгляд. Узкие темные глаза налились угрозой, все присутствующие знали — отнюдь не шуточной. Руководитель коммунистического подполья имел обыкновение быть жестким не только с врагами.

— Потом отремонтируется и выйдет в море? Вы в своем уме? Так, товарищи, кто устал от сражений на передовой, прошу в тыл. По советским каналам будете переправлены в Москву.

Почему-то гарантированное убежище в стране Советов прельщало не всех. Волльвебер напомнил: подпольная диверсионная деятельность не прекращается по собственному желанию, увольнением или выходом на пенсию. Каждый из собравшихся в доме Михаэлса слишком много знает об организации, чтобы удалиться на покой в капиталистической стране. Тональность разговора поменялась после реплики единственной женщины.

— Вы мужики или нытики? Думаете, моряки не знали, что везут военный груз? Им наплевать на людей в Мадриде и Валенсии. Только бы не потерять проклятую работу, — она нервно загасила окурок и тут же потянулась к новой папиросе. — Эрнст прав: идет война, и никто не отсидится в нейтралах. Я сама проникну на любой корабль, пока мужчины не утратили похоть. Какая следующая цель?

Амазонка легкого поведения не успела получить задание — с улицы донесся предупреждающий свист.

— Конрад кого-то увидел… — забеспокоился доктор.

— Уходим по одному через заднюю дверь, — скомандовал Волльвебер. Сбор нескольких важнейших фигур подполья сам по себе был достаточным риском, продолжать искушать судьбу в надежде, что тревога ложная, не стоило. Он показал пример.

Микроскопический задний дворик, обнесенный ветхим забором, имел важную деталь — лаз в соседний двор, оттуда на параллельную улицу.

— Гестапо могло перекрыть квартал, — заметил Хельмен. Сказал он это без особого страха, просто оценивая ситуацию.

— Увидим, — буркнул Волльвебер и первым нырнул в дыру между досками. Они счастливо избежали клыков огромного беспородного пса, когда со стороны дома Михаэлса донесся звук выстрела. — Не паниковать! Мы возвращаемся из гостей, к собранию красных не имеем никакого отношения. Расходимся, не торопимся.

Он распахнул калитку, огляделся — никого.

— За мной!

На Гамбург быстро опускался вечерний туман. Еще полчаса — и осенняя мгла размоет очертания домов. Но судьба не отвела им столько времени. Сначала раздался топот ног, неумолимо приближавшийся, затем прозвучал окрик «стоять!».

Нервы не выдержали у полицейского. Он выхватил служебный револьвер и пальнул в направлении человека в эсэсовской форме. Тот упал, двое других остановились и открыли огонь.

Волльвебер метнулся к забору, потащил за собой Хельмена. Пуля вышибла щепки над головой, другая была послана точнее. Полицейский выронил оружие, начав заваливаться на мостовую. Его сменила Хельга. Она выхватила из сумки маленький пистолет и принялась часто нажимать на спуск.

— Бежим!

Ни у Хельмена, ни у Волльвебера при себе оружия не было. Оно вряд ли бы помогло: на звуки бурной перестрелки к эсэсманам наверняка мчалось подкрепление.

Массивный норвежец бегал плохо и начал выдыхаться уже через пару сотен метров. Пистолетный лай затих. Волльвебер оглянулся. Вдалеке поперек мостовой лежали тела, а их с Хельменом настигал высокий молодой офицер, второпях потерявший фуражку.

Понимая, что оторваться не удается, подпольщики свернули в проулок. Короткий тупичок закончился наглухо запертой дверью, а высота забора с заостренными кольями наверху не оставила надежды: единственный выход на волю — сзади, где замер унтерштурмфюрер с вальтером в руке. Его профиль был отчетливо виден на фоне дальнего забора. До беглецов донесся диалог:

— Вы ранены, герр унтерштурмфюрер?

— Нет, Вилли. Это давняя рана не позволяет бегать быстрее.

— Куда побежали красные?

— Прямо, в сторону доков. Быстро за ними!

— Есть, герр унтерштурмфюрер!

Странный офицер, не заглядывая в тупик, сделал поворот кругом и отправился в обратный путь — к утерянной фуражке или подстреленным коллегам. Волльвебер до боли сдавил руку Хельмена, собиравшегося покинуть укрытие. Они проторчали там до полной темноты, лишь после этого осторожно выбрались наружу.

— Эрнст… Тот эсэсовец? Он решил нас отпустить? Или…

— Или просто повезло. Забудь.

Тревожные думы, как покинуть Гамбург, кишащий полицией, вытеснили мысли об обстоятельствах спасения. Волльвебер практически заново создал свою организацию и больше никогда не пренебрегал правилами конспирации. Теперь каждый подпольщик лично знал не более двух-трех коллег. Гамбургский разгром обошелся слишком дорого…

Холодно. Очень подходяще названа еврейская молельня в центре города — Холодная синагога.

Не просто холодно — одиноко. Глаз цепляется за башенку коллегиума иезуитов. Рядом видны парные колокольни костела и православного собора, им веселее в компании.

Я пересекаю площадь Свободы и углубляюсь в Революционную улицу, многие жители Минска по старой памяти именуют ее Койдановской. Компанию мне составляет только январский снег, услужливо заметающий следы, будто это маскирует разведчика-нелегала. Смешно, я нелегально заброшен в СССР по спецзаданию СД.

Короткая Койдановская упирается в Республиканскую, в жилом доме на углу меня ждут. Иду не спеша, чтобы подгадать прибытие в конспиративную квартиру НКВД ровно к четырнадцати, как назначено.

Нервничаю? Нет. Это странно. Абвер и СД постоянно получают сообщения об арестах советской агентуры, отозванной в СССР. Словно кто-то прокручивает гениальную операцию против ИНО ГУГБ и военной разведки, уничтожая кадры руками чекистов. Внутри меня плещется необъяснимое фаталистическое спокойствие — если суждено, то суждено. И даже разворот кругом с бегством от судьбы ничего не изменит.

Человек, открывший мне дверь, просто не может здесь находиться… Но если это ошибка, то замечательная ошибка!

— Дядя Яша…

Он обнимает, смешно уткнув лысину мне в подбородок. Я буквально задыхаюсь. В мире, где потерял семью, где не понимаю, для чего живу и служу, в холодном чужом Минске вдруг встречаю его — не просто осколок прежней вселенной, ее столп!

— Тебя совсем не узнать, Тео. Проходи уж. Чаю будешь?

— Конечно, Яков Исаакович. Как вы?

— Терпимо. Мадрид и Париж надоели до чертиков.

Мы пьем чай, очаровательно горячий, и торопливо обсуждаем тысячу самых важных вещей. Дядя Яша честно пытается разогнать туман, меня окружающий. Ему это удается… почти.

— Объясните, как случился этот казус в Гамбурге.

Он мажет малиновое варенье на бублик. Не скажу, что в Германии совсем плохо питаюсь, но домашнее варенье там недоступно.

— Обошлось?

— Не знаю. Абсурд какой-то. Я сообщаю ценную информацию о раскрытии Службой безопасности антифашистского подполья, и мне сваливается задание самому спасать агента Антона! Представляете? ГБ ставит меня на грань провала! Это же азбука шпионажа! Одни долго внедряются, собирают сведения, другие осуществляют разовые акции. В Москве думают: достаточно щелкнуть пальцами, и Гейдрих с готовностью кидает меня в операцию Гестапо? Я всего-навсего унтерштурмфюрер, ординарный лейтенант СС.

— Но тебе удалось.

— Да! — я наливаю бессчетную чашку чаю. — Мой как бы дядюшка проявил интерес к разгрому «лиги Волльвебера». Но в Гамбурге я чуть не спалился.

— И как выкрутился?

— Присоединился к засаде на боковой улице, обстрелял мужчину в полицейской форме, затем портовую проститутку с браунингом выше головы, — виновато улыбаюсь и отмечаю в который раз, что зажившие послеоперационные шрамы не затрудняют мимику. Теперь я больше похож на покойного арийца, чем на Теодора Неймана. — Их добили. Антон с каким-то толстяком двинул наутек. Я прикрыл их неуклюжее убежище. В общем, операция признана успешной, группа под моим командованием ликвидировала двух красных… Проклятие. Наверно, скоро стану чемпионом ГБ в стрельбе по своим.

— Не станешь! — темные еврейские глаза Серебрянского смотрят грустно и строго. — В Москве сейчас такой чемпионат…

— Слышал, да.

— Половина СГОНа под стражей. Ежов, ничтоже сумняшеся, каламбурит — сгоняй в кучу новых. Будто это комсомольский набор: кинул зов и навербовал профи экстра-класса. Вот где ответ на твой вопрос, почему не нашлось никого другого, чтобы вытаскивать Антона из ловушки. Людей катастрофически не хватает!

Повисла пауза. Мы сидим и молча думаем. Как мне кажется — об одном. Арестован Ян Берзин, предпоследний патриарх советской разведки. Последний ветеран безмолвно курит передо мной.

Долой все правила секретности. Я могу спрашивать о чем угодно, с расчетом получить если не совсем правдивый, то, по крайней мере, вполне толковый ответ.

— Волльвебер меня видел. Даже если не срисовал, достаточно обмолвиться после ареста, что в Гамбурге эсэсовский офицер прикрыл ему отход — и мне конец. Возвращаться в Рейх опасно, из-за той истории я как на бомбе с тикающим часовым механизмом. Здесь имею шанс присесть в соседнюю камеру с Берзиным. Скажи, дядь Яша, зачем оно нам?

Наверно, многие начальники на его месте разразились бы идеологически выверенной болтовней о долге, чести, Родине и иных ценных, но слишком уж заезженных вещах. Не думаю, что Серебрянский меня разочарует.

Он смотрит долго, оценивающе. Быть может, просчитывает вариант скомандовать «руки за голову» и выдернуть волыну?

— Вот что, Тео. Скажу тебе одну вещь, которую понял, когда узнал о расстреле Артузова. Честно признаюсь — было страшно. Каждый день ждал приказа об эвакуации в Москву и очень теплой встречи. Даже сейчас, ради тебя, летел в Союз с опаской. Опытный шпион-нелегал способен раствориться бесследно, сменить страну, облик… Ты, продержавшийся полтора года у нацистов, запросто сбежишь, оборвав концы.

Он умолкает, выпуская к засиженному мухами потолку сизую струю сигаретного дыма.

— Но вы не исчезли.

— Так приказа не поступило.

— А если…

— Полетел бы в Москву! — Серебрянский откинулся на стуле, по уши накачанный и чаем, и куревом. — Там будь что будет. Только за жену тревожно. Она из старого состава СГОНа.

— Почему все-таки в Москву?

— Когда Ежов уничтожил Артузова, начались аресты в ИНО и в Разведупре армии, я вдруг подумал: как себя чувствует изгой-беглец? Даже если устроился хорошо, перестал бояться обнаружения.

— Лучше, чем во внутренней тюрьме НКВД.

— Хохмишь? Ничто тебя не меняет, даже другая внешность.

Я каюсь: грешен, мол, горбатого могила исправит. Но Серебрянскому мои мелкие грешки до лампочки. Он исповедуется! Попади диктофонная запись его речей в ГБ… Какая запись — достаточно рапорта, и страшный сон про соседнюю с Берзиным камеру моментально сбудется. Или про соседнюю с Артузовым могилу. Но, видимо, наболело.

— Под чужой фамилией, в чужой шкуре, в чужой стране… Беглец навсегда остается нелегалом. Пожизненно! А в любом шпионе теплится надежда однажды вернуться с холода. Домой. Потому что в другую страну или в другой ипостаси — это просто новое внедрение. Пусть времена суровые. Но еще одного СССР на планете не сыщешь. Даже если переметнешься, Англия, Франция или Рейх никогда не станут домом. «Вторая родина» — глупая легенда для перебежчиков. Родина — от слова «родиться». Появляемся на свет и умираем мы лишь однажды.

Красиво излагает. Я тоже что-то подобное ощутил, но не сумел бы точно сформулировать.

— А если меня срочно вызовут в Москву?

— Приказ есть приказ, — пожимает плечами мой парадоксальный коллега. — Когда и как его исполнять, решай сам. Сейчас нужно время, чтобы в Центре все утряслось и стало на место. У происходящего наверняка есть какой-то скрытый смысл. Жаль, что я его не улавливаю.

Ага. Если перевести намек с хитрого еврейского на русский язык, обнаруживается совет: игнорировать отзыв в Москву, но не предавать ИНО и тянуть время, авось все само образуется. Страусиная политика. Но мудрая. Потому что альтернатива — ехать в Москву, там мочить Слуцкого за смерть мамы — мудростью не блещет.

С опасной темы разговор соскальзывает на обычные деловые, словно мы оба устали бродить по лезвию ножа. Я рассказываю о задании СД: наладить канал информации о частях РККА, дислоцированных вдоль польской границы.

— Почему вы, а не Абвер? — живо интересуется Серебрянский.

— Они нередко дублируют друг друга, конкурируют, Гейдрих строит козни Канарису. Плюс мой так называемый дядюшка загорелся идеей опробовать меня во всех видах спецопераций. Чисто разведывательная задача, вербовка осведомителя на территории потенциального противника.

— Забавно, — первый раз за вечер мой собеседник улыбается уголком рта. — Неужели твои шефы не знают, что германцев здесь терпеть не могут еще с Империалистической войны?

— В курсе. Поэтому граф предложил вспомнить кое-что из моего юношеского опыта, когда летом приезжал в Минск к бабушке. Тут же смесь разных народов — белорусы, поляки, евреи, русские. Панам до сих пор благоволят многие, несмотря на агитацию про «белополяков».

— Будешь вербовать от имени Дефензивы? Одобряю. И даже подкину тебе информатора.

Подарок так подарок!

— Спасибо, но лучше без этого. Я уж усвоил, что количество людей, обо мне осведомленных, в геометрической прогрессии увеличивает шанс провала. Боря и капитан Чеботарев сдали бы меня за секунду, попав на вечеринку в Гестапо.

— Не трусь. Прими как официальный приказ. На дезе не спалимся. Девяносто процентов будет правдой — несекретной или не приносящей ущерба армии. Сдашь агента другому куратору, через полгода наш человек сам оборвет связь. Устраивает?

— Если это официальный приказ, то слово «устраивает» лишено смысла. Исполняю.

Яков перегибается через стол и кладет теплую ладонь на мой кулак.

— Не дуйся. Делаем серьезное дело. Немцы еще от Версаля не очухались, а туда же — прощупывать армии соседних стран. Воевать с нами собрались, что ли?

— Если верить «Майн кампф», то не только с нами.

— Веры им нет ни в чем… — он перескакивает на неприятный для меня момент. — Что мне доложить по поводу Валленштайна?

— Хорошо, что понимаете — докладывать нечего. Приемный дядюшка прет в гору по карьерной лестнице, захлебываясь от восторга. Вербовать его — чистое безумие.

— Да, перемудрил Слуцкий. Шпион открылся тебе в камере? Достаточно! Отличная зацепка тащить в подвал и колоть.

— План был скороспелый, глупый.

— Мой? — Серебрянский смотрит испытующе, не взялось ли яйцо учить курицу.

— Нет, Слуцкого. Бежать из тюрьмы, вычислять агентурную сеть Валленштайна, потом склонять его к сотрудничеству под прессом шантажа: Абвер узнает, что он якобы сам сдал своих нелегалов ради спасения шкуры. Граф не того сорта. Не сломается.

Глаза моего собеседника задумчивы.

— Смотря как преподнести. Например: офицер Абвера после провала бежит из советской тюрьмы в сопровождении агента НКВД. Это любую карьеру разрушит. Нужно шантажировать! Но тонко.

— Не буду! — я упрямо склоняю голову вперед.

— Что набычился? А ну, договаривай!

— В абверовской школе предупреждали: если полевой агент вербанет высокую шишку из стана врага, то этим агентом легко пожертвуют ради спокойствия ценного источника. Не надо меня убеждать, что советская госбезопасность работает по другим законам!

— Хочешь сам сделать карьеру у нацистов и выбиться в ценные источники?

Подзуживает… Будто мне ох как приятно носить свастику на рукаве.

— Но мне же приказано крепко ввинтиться, ждать очень большого задания: вроде как разрушить важный объект или грохнуть кого-то из нацистских бонз.

— Команды на диверсию или ликвидацию я не дам. Пока не дам. Ты — секретный запасной козырь в рукаве нашей разведки.

Только странно, что секретного козырного короля вытаскивают из рукава для спасения валета. Например — Волльвебера.

Серебрянский вдруг встает. За окном усилился снег. Учитель опирается о подоконник и смотрит на сугробы, прикрывшие непролазную грязь улицы Республиканской.

— Знаешь? Я в Минске родился. Давно тут не был.

Наверное, вернулся и увидел, что здесь по-прежнему не Париж. Это я про себя. Вслух выражаюсь сдержаннее, чтоб не ранить его местечковый патриотизм.

— Кое-что меняется. Трамвай пустили.

Мимо цели. Серебрянский ведет разговор о другом.

— Люди оккупацию помнят. И то была кайзеровская армия, не СС. Впрочем, я не собираюсь рассказывать, что такое СС и что натворят истинные арийцы, дорвавшись до низшей расы. Сочувствую, тяжко отираться в такой компании. Но… — мой собеседник отрывается от созерцания снежного пейзажа. — Но тебе предстоит еще и внедрение к англичанам.

— Да. Как только Колдхэм с племянницей вернутся в Рейх.

Он утвердительно опускает веки.

— Двойному агенту трудно. Ты будешь тройным!

— Это приказ. Так что слово «устраивает»…

— …не имеет смысла. Что же, тебе виднее. Кстати, Тео!

— Да?

— Не держи зла на Слуцкого. Он чиновник, карьерист, как разведчику ему далеко до Артузова и Шпигельгласа. Но в душе мужик неплохой. Его мама была знакома с твоей минской бабушкой.

— Почти родственник!

— Не иронизируй. Думаю, он пытался обеспечить тебе надежную легенду, перестарался. Кстати, твой отец жив-здоров, по-прежнему рисует чертежи в шарашке. Через пять лет после ареста будет выпущен досрочно.

То есть летом сорок первого года. Отлично! Лучше мне ему на глаза не попадаться.

— Спасибо! Волнуюсь за него. О свидании, конечно, не может быть и речи?

— Безусловно. Возвращайся в Берлин.

Снова в пекло…

— Яков Исаакович, вы не понимаете. Я же не на почте марки клею. Я офицер СД — Службы безопасности нацистов, преступной организации, и каждый день становлюсь соучастником их преступлений! Помните, вы читали нам лекцию и говорили, что нелегал девяносто девять процентов времени отдает жизни по легенде и не более процента — заданию разведки? Сколько мне еще нужно грохнуть коммунистов, сжечь книг, выбросить из домов евреев, пока не получу то Самое Главное Задание?! — Серебрянский пробует меня утихомирить, но тщетно. Прорвало так прорвало. — Я уже говорю «мы, нацисты», «мы, арийцы». Или «мы, СС». Да что говорю, думаю так! Кажется, что советский комсомолец без остатка растворился в унтерштурмфюрере из древнего дворянского рода. Истинный ариец, белокурая бестия! Фюрер смотрит на нас, фюрер вверяет нам будущее Тысячелетнего Рейха…

— Ты еще крикни «хайль Гитлер», — обрывает меня старший коллега. — Будто ты один из наших носишь форму СС. Береги в себе комсомольца. Придет время, и один процент искупит остальные.

Прощаемся. Ухожу. В Минске по-прежнему зябко. Я бреду по направлению к Советской и мечтаю. Смешно, вокруг разворачиваются грандиозные события, а моя жизненная цель мелочна до неприличия: когда-нибудь вернуться с холода.

Встреча с дядей Яшей согрела сердце. И его обмолвка, что в недрах СС есть другой советский нелегал или несколько, тоже греет. Конечно, я не знаю их имен, как и они моего, это было бы опасно для всех. Зато щемящее чувство одиночества притупилось. Спасибо тебе, заснеженный город, знакомый с детства.

При виде умопомрачительной очереди Элен охнула.

— Мой Бог! Я не попаду туда до закрытия.

— Выходит, зря тащилась со мной в Мюнхен? Увы, дорогая, ничем помочь не могу. Настоящее искусство в Рейхе — большая редкость.

Дядя поклонился кому-то из немецких знакомых, имевшему счастье уже посетить выставку. В Баварию маркиза привели дела. Племянница, раньше обожавшая покататься и осмотреть новые города, устала от Германии. В Мюнхен ее заманило сообщение, что доктор Геббельс решил собрать в одном зале образцы современного «декадентского искусства». Он велел показать народу, от какого непотребства нацисты его ограждают.

Эффект получился неожиданный. Выстроенный в традициях «нордического неоклассицизма», роскошный Дом немецкого искусства на Принцрегентенштрассе, набитый портретами партийных бонз, пустует после торжественного открытия, если не считать делегации военных и Гитлерюгенда. Зато ветхое здание бывшей прачечной осаждается толпами, все желают созерцать декадентскую мазню. Очередь спускается по хилой лестнице на мостовую и тянется до угла.

— Сэр Колдхэм? Мисс?

Обратившийся к ним эсэсовец учтиво улыбнулся.

— Да. Но, простите, герр, э-э… оберштурмфюрер, мы знакомы лично? Не припомню.

Элен постаралась скрыть веселье. Дядюшка неисправим. Если его кому-то не представили общие друзья, то начинать разговор или, не приведи Господи, завязывать знакомство — абсолютно недопустимо для воспитанного джентльмена.

Но эсэсовца подобные мелочи не смутили.

— К сожалению, не довелось. Но вы, сэр Колдхэм, весьма известная личность, давний и верный друг Рейха. Прискорбно, что вам приходится ждать в очереди.

Спутница верного друга моментально перехватила инициативу.

— Можете провести нас немедленно, герр офицер?

— Разрешите представиться — барон Вольдемар фон унд цу Валленштайн. В течение часа ожидается прибытие рейхсминистра пропаганды, вход для публики вообще будет закрыт. Если не побрезгуете составить мне компанию…

— Благодарю. Но мне неловко воспользоваться любезностью незнакомого человека.

Маркиз, если откровенно, скептически оценивал современную живопись и не расстроился бы от полной невозможности попасть внутрь. Однако Элен набрала разгон паровоза, остановить ее было сложно.

— Вы так великодушны! Мне также неловко, но ради Пикассо…

В зелено-голубых глазах под пушистыми ресницами мелькнули смешливые искры.

— Следуйте за мной, леди. Сэр?

Что-то дрогнуло у нее внутри, когда взгляд зацепился за темный ромб с двумя буквами СД. Парень не прост — не из обычных войск СС, он из Службы безопасности, о которой ходят самые зловещие слухи. Поэтому слова «следуйте за мной» звучат грозно. Сколько раз он их говорил задержанным? Девушка пересилила легкую волну неприятия. Когда офицер обернулся, убеждаясь, что англичане покорно следуют за ним, кокетливо проворковала:

— Зовите меня просто Элен. «Мисс» и «леди» звучит чересчур официально для атмосферы художественного вольнодумства.

Они протиснулись по лесенке мимо очереди. Фон Валленштайну лишь раз пришлось скомандовать посторониться. При виде эсэсовского мундира никто не осмелился высказать недовольство.

Внутри помещение прачечной показалось еще более убогим, чем снаружи, но англичанка на это не обратила решительно никакого внимания. Ее интересовали только картины, во множестве свезенные из разных уголков Рейха. Они тесно закрыли стены, чувствовалось, что полотна развешаны без особой системы или какого-либо смысла. Скорее всего, чиновники Министерства пропаганды воткнули на самые видные места наиболее одиозные, с нацистской точки зрения, декадентские извращения, перепутав авторов, страны, жанры, годы создания. На Элен какофония красок произвела ошеломляющее впечатление.

— Ничуть не жалею, что приехала в Мюнхен! Даже если в очереди пришлось бы отстоять целые сутки.

— Благодарю, герр офицер, — расшаркался англичанин. — У меня точно бы не хватило терпения.

— Даже ради этих шедевров, сэр? — у эсэсовца не дрогнул ни один мускул на задиристом лице, трудно было сказать, говорит он серьезно или шутит.

Во всяком случае, Элен сочла выставленные полотна шедеврами в полном смысле этого слова. Она в восхищении замерла перед изображением диспропорциональной звероподобной женщины, чья половая принадлежность выделялась лишь удручающе отвислыми молочными железами. Асимметричное лицо, глаза на разной высоте, спутанные волосы из пакли, чуть намеченные скупыми штрихами, ярко-лиловые краски, местами — с синим отливом…

— Глядя на представленные тут, гм, шедевры, герр оберштурмфюрер, я начинаю понимать логику национал-социалистов в оценке авангардистской живописи, — британский гость понизил голос, чтобы его фраза не долетела до ушей племянницы, и немец ответил ему столь же заговорщическим шепотом.

— Боюсь, я тоже культурно не дорос до понимания скрытого смысла этих произведений. Наверно, фройлян училась художественному искусству?

— Непременно, как и все благородные молодые леди.

— Рисует?

— Конечно. В основном — пейзажи. Но у нее коровы как коровы, елки елками, а у сельских жителей обычно два глаза, и оба на месте.

— Два глаза? Примитив! — усмехнулся эсэсовец, вызвав у британского аристократа желание пожать ему руку. — Если не грешить против истины, у объявленных декадентскими авторов есть немало талантливых картин. Просто здесь собрано воплощение крайностей, в большинстве своем бездарных.

— …Сокрушительная экспрессия! Чувственность, натурализм, обнаженное в искреннем единении с природой естество, — донеслось до них щебетание молодой художницы. — Женщина не просто выписана, она изваяна! Ее первобытный сексапил только на первый взгляд производит отталкивающее впечатление. В действительности же на картине с удивительной точностью отражен мощный сексуальный призыв, неотразимый для самца-дикаря.

— Дорогая фройлян Элен! — Валленштайн осмелился прервать ее бурный монолог. — Пусть я в недостаточной мере дикарь и не прихожу в восторг от висячих прелестей лиловой мадам, но точно знаю: перед нами не Пикассо, а подражатель. Полотна мастера в соседнем зале. Рекомендую поспешить, пока здесь не появилась свита доктора Геббельса.

— А вы не из свиты?

Он с нескрываемым превосходством указал глазами на нашивку Службы безопасности.

— К счастью — нет. Присматриваю, анализирую.

— Что же, спасибо за совет, — она резво зашагала в соседний зал. Ее коричневое пальто с норковой оторочкой и россыпью золотых волос поверх воротника мгновенно затерялось в толпе ценителей авангарда.

— Прошу простить ее, барон. Эта вечная взбалмошная нетерпеливость… Я устал повторять, что такое поведение на людях неэтично и некорректно.

— Зато привлекает мужчин. Мы любим экспрессивных женщин, пока на них не женимся.

— А вы женаты, герр оберштурмфюрер? Вам, как образчику нордической внешности, сам фюрер велел бы продлевать род.

— Пока женат только на службе, сэр. Но не против двоеженства.

Они протолкнулись в соседний зал. Там Элен увидела наконец настоящего Пикассо, пусть и не лучшие его образчики. Девушка обворожительно улыбнулась офицеру самой безотказной улыбкой из стратегического арсенала. Увы, выстрел пришелся мимо цели. Галантный эсэсовец переключил внимание на другую женщину.

Англичанка удивилась не его непостоянству, а своему возмущению. Ревнует немца, встреченного лишь несколько минут назад? Нет, скорее считает собственностью всех мужчин поблизости. Поставив себе уничижительный диагноз, Элен украдкой принялась рассматривать соперницу, чей остроносый профиль показался смутно знакомым.

Старше лет на пятнадцать, держится с превосходством и одновременно с поразительной раскованностью. Гладкие черные волосы под элегантной шляпкой не соответствуют арийскому идеалу, но по резкости черт можно безошибочно определить немецкое происхождение. Темные, глубокие и беспредельно порочные глаза глядят на фон Валленштайна с легким интересом, который сменяется гримасой отвращения. Элен, бочком приблизившаяся к паре, уловила обрывки разговора.

— Даже не представляла, что рейхсминистр будет здесь.

— Увы. Ваши с ним разногласия — ни для кого не секрет. Поэтому…

— Поэтому мне лучше удалиться, чем еще раз выслушать колкости или сальности. Что же, я вам обязана, барон, за предупреждение.

Подобраться незамеченной не удалось. Офицер, казалось бы, увлеченный разговором с брюнеткой, продолжал бросать взгляды вокруг, точно ожидал внезапного нападения.

— Познакомьтесь! Вы практически тезки. Фройлян Хелена Рифеншталь и моя гостья леди Элен Колдхэм.

«Ну у него и знакомые!» — охнула про себя названная гостьей. Это же Лени Рифеншталь, режиссер знаменитого агитационного фильма «Триумф воли» о съезде НСДАП, лучшего рекламного кино нацизма!

Киношница легко пожала протянутую руку и, не глядя на Элен, обронила:

— Буду рада видеть вас на премьере «Олимпии» в следующем месяце.

Она испарилась, не ожидая ответа, замотанная в меха, которые стоили, наверно, целое состояние.

— Примем предложение?

К Элен с ретирадой потенциальной соперницы вернулась прежняя женская самоуверенность.

— Кажется, она звала лично вас.

— Если бы так, могла прислать пригласительный в ложу. Коль мне самому покупать билеты, то и свобода ничем не стеснена, — отметив приближение маркиза, Валленштайн быстро проговорил: — И не будет ли слишком смелым с моей стороны заманить на «Олимпию» вас одну, без дорогого родственника?

— Слишком. Безусловно. Но я ценю смелость. Запишите мой берлинский номер.

— Диктуйте! — он не сделал попытки достать блокнот или ручку, очевидно, полностью полагаясь на профессиональную память. Лишь повторил одними губами набор цифр, после чего уединение среди толпы нарушил дядя.

— Если не ошибаюсь, та очаровательная фройлян — Лени Рифеншталь? Не сочтите за бестактность, герр барон, если я спрошу: вы хорошо с ней знакомы?

«Как удачно, что мысленные аплодисменты не слышны наружи», — подумала Элен, радуясь дядиному вопросу.

— Поверхностно. Она предлагала мне сниматься в качестве натурщика. Считает меня годным для национального символа вместо Хорста Весселя, — офицер с притворным кокетством коснулся блондинистой пряди на голове. — Гожусь, мол, для киновоплощения арийской белокурой бестии, играя мускулами на обнаженном торсе.

— Действительно! — прыснула Элен. Она представила эсэсовца нагишом и в гриме. — Вы согласились? Это так романтично!

— Отказался. Моя должность не располагает к публичности. Пусть подыщет молодца из армейских, в Вермахте таких не счесть.

Развить тему не удалось. Прачечная вдруг наполнилась полицией. Ценителей абстракционизма погнали прочь, лишь фон Валленштайн и пара его собеседников были обойдены вниманием, словно укрытые шапкой-невидимкой. На ординарных полицейских эсэсовский мундир действовал столь же безотказно, как и на штатскую толпу.

Наконец, в дверях показались молодцы в такой же черной форме, как у барона.

Спустя минут десять в опустевшее здание выставки ворвался мелкий человечек с крысиными чертами лица.

— Это безобразие до сих пор не прикрыли? Я спрашиваю: почему?! Немедленно! Повторяю: немедленно убрать эту пошлость. Эта мазня не годится даже на растопку!

— Герр рейхсминистр! — маркиз неожиданно осмелился прервать словесный поток Геббельса. — У меня есть отличное деловое предложение для германских друзей.

— Вы… — министр осекся, только сейчас заметив посторонних. — Вы — сэр Колдхэм? Кажется, нас знакомил Шахт.

— Да, имел честь. Если позволите, выставленные здесь сомнительные шедевры я помогу сбыть за рубежом. Люди со странными вкусами заплатят десятки тысяч фунтов.

— Решено! Выставка закрыта с этой минуты. Сэр Колдхэм, навестите меня в Берлине.

Толпа полицейских схлынула вслед за Геббельсом. В зале соляным столпом замер директор выставки, полностью раздавленный убийством своего детища.

— Итак, мы — последние посетители. Поздравляю с удачной сделкой, сэр. Элен, можете без помех осмотреть картины.

— Спасибо, герр барон. Но у меня пропало всякое настроение. Дядюшка, сможете приберечь для меня пару полотен?

Девушка принялась торопливо выбирать трофеи, офицер и сэр Колдхэм остались вдвоем.

— Весьма обязан вам, герр оберштурмфюрер. Похоже, мне и правда предстоит удачная сделка.

— Меня можете не благодарить, — отмахнулся тот. — А рейхсминистру не забудьте сказать спасибо. Хотя бы пятью процентами от суммы. Всего доброго!

Офицер размашистым шагом настиг Элен и коротко попрощался. Уже на улице дядя высказал ей замечание, что слишком быстро позволила завести знакомство с молодым человеком.

— Дело в том, дорогая, что он опасен. Всего-навсего обер-лейтенант, если перевести его звание в иерархию Вермахта, но чрезвычайно непрост. Образован, хорош собой, знаком со многими людьми. Видела, Геббельс кивнул ему? Очевидно, барон вхож в самые высшие сферы.

Племянница не ответила. Они брели по Терезиенштрассе к лимузину, февральский ветер трепал низ ее пальто.

— Ты вообще меня слышишь?

— Да, дядя. Замечу, что вы тотчас воспользовались и входом без очереди, и возможностью остаться, благодаря чему получили отличный контракт.

— Признаю. Но, моя малышка, риск велик. Умоляю — больше никаких контактов с СД!

— Постараюсь! — легкомысленно пообещала Элен, огорченная, что премьера «Олимпии» состоится в апреле, а не в марте или даже в конце февраля.

Моя двойная жизнь напоминает театр абсурда. Я постоянно отправляю в Москву важные сведения, выуженные в аналитической службе СД. Они складываются в картину, что способна испугать самого мужественного: в текущем году нацисты начнут действовать, и это не станет мелким демаршем вроде ввода армейских частей в Рейнскую демилитаризованную зону. Гитлер намерен сыграть по-крупному.

Практически весь промышленный рост так или иначе связан с выпуском оружия. Германия свела импорт до минимума, словно тренируется в выживании в условиях экономической блокады. Вермахт и Кригсмарине растут как на дрожжах, приближая базы к СССР. Я узнал о совершенно секретных переговорах по размещению немецких субмарин в Эстонии. Против кого они намереваются загнать подлодки на самый восток Балтики? Чтоб угадать, не нужно трех попыток.

Фюрер чувствует полную безнаказанность. Он наплевал на ограничения, что были наложены на Рейх после Мировой войны, и никто его не пожурил. Более того, страны-победительницы сами наперебой загоняют инвестиции в германские предприятия. Больше других преуспели американцы. Им принадлежит нефтепереработка и производство синтетического бензина из угля, химическая промышленность, собранная в концерне «И. Г. Фарбенидустри». В руках Моргана и Форда находятся акции главных автомобильных фирм — «Опель» и «Фольксваген». Это только самые громкие вложения!

Каждую ночь, если засыпаю дома, я слушаю эфир. После нелепого приказа о спасении гамбургского подполья — тишина. Знаю, Серебрянский отобрал меня у ИНО ГУГБ и руководит через московскую радиостанцию, сам он работает где-то в Западной Европе. Слуцкий по старой памяти вмешался единственный раз: прислал выволочку, что сообщаю «не те» сведения.

Оказывается, моему начальству не жаль, если капиталисты Центральной Европы сцепятся между собой для перекройки карты Старого Света. Нужны чертежи новых танков и самолетов, оптические технологии, словом — военно-техническая информация, от меня столь же далекая, как если бы не выезжал из Казани. Да, когда готовлю очередную аналитическую справку для Гейдриха, имею право запросить любые бумаги. Но, если заикнусь о производственной документации нового самолета «Мессершмитт» или «Хейнкель», меня тотчас возьмет в оборот Гестапо. Здесь благоухает атмосфера такой же взаимной подозрительности и слежки, как и в разведшколе Абвера, все подсиживают друг дружку. Одно неосторожное движение — и провал. Мало мне тикающей бомбы, заложенной в Гамбурге? Мало мне перебежчиков-изменников, что запросто выдадут агента ради комфортного убежища в Рейхе?..

Жизнь напоминает перекур на пороховой бочке: что-то непременно взорвется или у меня, или в окружающем мире, но тоже с печальными последствиями для свежеиспеченного оберштурмфюрера.

Но не все плохо. По крайней мере, несколько месяцев никого не приходится ликвидировать. Конечно, после первого убийства легче, от новой мокрухи не выворачивает наизнанку. Сломан внутренний запрет, библейская заповедь «не убий». Только любому нормальному человеку душегубство не доставляет радости. Даже после разведывательно-диверсионной школы Абвера, где меня готовили именно к этому.

На редкость удачным выпало знакомство с маркизом Колдхэмом и его племянницей. Молодая леди слишком уверена в себе, она из тех, что вызывает в мужчине нездоровое желание доказать — я могу тебя покорить, взнуздать и оседлать.

Задание втереться в близкий круг к англичанам могло быть приятным, если бы не Лени. Иногда встречаются женщины, похожие на поток вулканической лавы поперек пути. Куда бы ни шел, куда бы ни звал долг или суровые окрики двух начальств, тебя увлекает раскаленная река. Знаешь же, что запросто расплавишься, растечешься безвольной лужей, но не можешь с собой совладать. И не хочешь.

Первая искра мелькнула меж нами в первую встречу, на приеме в Министерстве авиации в январе тридцать восьмого, когда только вернулся из Минска. Почудилось? Нет! В мюнхенской картинной галерее она признала меня немедленно и заговорила как со старым знакомым. В присутствии англичанки это было неловко, я только закинул крючок и почувствовал первую поклевку. Сразу подсекать, демонстрируя внимание к другой, несравненно более яркой женщине, было опрометчиво… Но я отбросил задание побоку.

Шторм! Ураган! Она ворвалась в мою квартиру, невероятно женственная, соблазнительная, и плевать на мужской покрой костюма с широкими мешковатыми брюками. Впрочем, в одежде Лени оставалась совсем недолго.

У меня никогда не было близости с женщиной старше. Тем более с такой, несдержанной во всем, чем она занималась.

Спина у меня в синяках и ссадинах. Шея в укусах. Внизу живота редкая опустошенность, но с необычайной торопливостью усталая часть организма заявляет о готовности к новому испытанию, и оно не заставляет себя ждать.

Пир во время чумы! Ежедневная опасность провала, гибель моей семьи из-за рвения НКВД, неопределенность будущего, ужас ожидания новых нацистских заданий — все это вдруг уходит куда-то вдаль, не исчезает, но на некоторое время теряет значение. Мы много ласкаем друг друга и много говорим. Особенно разливается она. И я узнаю, что Лени любит меня только телесно. Душой, мыслями, мечтами она полностью отдана… фюреру!

У меня никогда не было такого соперника. Ревновать бессмысленно. Вряд ли фройлян Рифеншталь имеет шансы забраться к нему в постель. Вождь нации не снисходит до плотских утех. Или просто не способен. Я с каким-то извращенным удовольствием довожу до экстаза женщину, что спит со мной, но думает о другом, ведущем за собой целую нацию, а не только восторженную киношницу.

Она влюбилась в Гитлера, словно школьница в звезду синематографа, во время съемок «Триумфа воли». А когда кумир на премьере преподнес ей букетик сирени, упала в обморок от избытка чувств.

Меня это расстраивает. Понятно, что тысячи девиц боготворят фюрера. Но Лени, умная, образованная, реалистично воспринимающая многие сомнительные стороны немецкой жизни? И далеко не юная.

Она не в восторге от преследования неарийских наций. Сторонится быдла, что прорвалось к власти в кильватере Адольфа. Ненавидит Геббельса и некоторых других из верхушки Рейха. Но к безупречному образу вождя не налипает грязь.

Невольно провожу параллели… Нет! В моей юности было не так. Мы верили не только лично в товарища Сталина. Он — воплощение нашей коммунистической мечты, продолжение дела Маркса и Ленина. Мы обходились без мистического ореола, всяких валгалл-нибелунгов. До Сталина были герои борьбы с царизмом, Гражданской войны. Кто перед Гитлером, кого записать в историю НСДАП? Полудурка Хорста Весселя?! Лени рассказала про него неприличный анекдот.

Наш с ней роман подходит к концу очень быстро, и отнюдь не из-за вольнодумных высказываний, за которые я как честный офицер давно должен был сдать ее в Гестапо. Причину озвучивает дорогой дядюшка Вальтер. Однажды в середине рабочего дня раздается вызов в кабинет Отто Олендорфа, там они на пару с «родственником» закатывают меня в асфальт. Удивительно, группенфюрер даже встал на защиту подчиненного.

— Лени Рифеншталь тоже хороша. Граф, вы, очевидно, осведомлены об истории с ее прежним, гм, любовником, — Олендорф явно собирался произнести более грубое слово. — Не знаете? Она выбрала себе американского спортсмена, приглядела его на Олимпийских играх.

— Черного? — изумляется дядя.

— Белого хотя бы. Но американца! Мы проводили целую спецоперацию, чтобы женщина, вхожая к фюреру, не спала с гражданином враждебной державы, — он оборачивается ко мне. — Оберштурмфюрер! Вас это не извиняет. Попытайтесь думать головой, а не…

— Да, господин группенфюрер! — щелкаю сапогами от усердного чинопочитания, тем самым пытаюсь прикрыть хаос, овладевший мной изнутри. — Предлагаю представить это как превентивную меру по надзору со стороны СД за лицом, пользующимся доверием вождя.

— Ты издеваешься, племянник? — граф разъярен не на шутку. — Фюрер не желает, чтобы трахали женщин, которыми он интересуется!

Бедные избранницы… И с фюрером ни-ни, и на сторону не сходить. Пытаюсь насмешкой прикрыть дыру в душе, что пробили в ней два эсэсовца, отбирая у меня Лени. Совсем невесело. К богатой мозаике злоключений прибавляется еще одна утрата. Я точно знаю, что, даже захватив очередной финансовый куш, не смогу сбежать из Берлина с любимой. Она не уедет из города обожаемого фюрера! Этот треугольник разрушается только моим выходом из игры.

— Кстати, Валленштайн, — прессует меня шеф. — Почему вы прервали отношения с Элен Колдхэм?

— Не прервал… Мы часто видимся — на приемах, в опере, раз на ипподроме.

Дядя кивает. Лошади — его постоянная страсть. Наверно, как женщины до позорной болезни.

— Позвольте предположить, что ваш роман с Рифеншталь мешает выполнению задания, — продолжает Олендорф. — Приемы, опера? Пусть ваша комнатка снова трясется от женских воплей, только это будет английская агентесса, а не пассия Гитлера.

Он кривит рот, в укоризненном взгляде читается: мне бы такие задания на старте карьеры.

Знаю, в разведке нужные связи часто возникают на скомканных простынях. Но как же противно этим заниматься, если еще совсем недавно…

— Кстати, — вмешивается граф. — По моим данным, Элен собирается в Софию. Маркиз в Лондоне и застрял там. Случайная встреча в малознакомом городе запросто принесет плоды, если вы, молодой человек, постараетесь.

— Обязательно, — я обещаю это неискренне и, вздрюченный по самые помидоры, покидаю наконец начальственную обитель.

День спустя «родственник» сообщает о внезапном отъезде Лени для выбора натуры к очередному фильму. Она воздержалась от прощальной встречи. Не иначе, тоже пережила промывку мозгов. Мы расстаемся без слов, без выяснения отношений.

Обедаю с Элен в кафе. Болтаем ни о чем. Старательно избегаю политики, особенно разговоров об аншлюсе Австрии под лозунгом «Один народ, один Рейх, один фюрер!» Британцы выражают громкое «фи», но кроме сотрясения воздуха ничего не предпринимают. Девушке плевать на политику. Промелькнуло лишь, что на какое-то время Австрия закрыта для нее как место живописной натуры. Меня колет изнутри, слово «натура» тотчас наталкивает на мысли о Лени. Я не вспоминал о ней целых десять минут!

— Хочу попробовать морские пейзажи. Воистину романтично.

— Вернетесь в Англию?

— Увы, там слишком мрачно.

— Тогда Италия. Или другие союзные Рейху страны — Румыния, Болгария?

Англичанка морщит носик. Да, она слышала эти названия, но с трудом представляет — где они и имеют ли выход к морю.

— Болгария… Наверно. Мне рекомендовали.

Значит, дядюшкин источник не соврал.

— Когда же?

— Через месяц, не ранее. В середине марта побережье вряд ли живописно.

Я поддерживаю разговор о живописи, целую руку на прощанье по моде девятнадцатого века (в наше время преобладает легкое рукопожатие). Совсем не грущу, что «случайная» романтическая встреча отложена. Надо мной висит проблема важнее — никак не могу связаться с Демисом. Центр упорно молчит.

— А вы были в Болгарии?

— Не знаю, мисс. Моя служба настолько засекречена, что я не в праве даже с самим собой обсуждать, где пришлось побывать и что увидеть.

Она очаровательно смеется. Жаль, что факт очаровательности отмечаю машинально. Ее чары не затрагивают никаких струн в душе. Даже не возбуждают желания взнуздать и оседлать.

Глава ИНО остался единственным начальником отдела в ГБ, заставшим времена Ягоды. Чистка пошла по второму кругу, исчезали сотрудники, переведенные в центральный аппарат НКВД при Ежове. Неприятные слухи поползли и о самом наркоме.

Он, чувствуя удавку на шее, пытался наносить упреждающие удары, стирал в порошок чекистов, способных свидетельствовать против него. Новые аресты напоминали сведение счетов. Слуцкий, никогда не бывший в фаворе руководства, ожидал худшего со дня на день. Последние контакты с наиболее ценными агентами начальник Иностранного отдела передал в СГОН «дяди Яши», отнюдь не только из-за заботы об этих людях: если кого-то из нелегалов выдернут в СССР и выбьют признание в работе на врага, агент может запросто указать на начальника ИНО как организатора «контрреволюционной деятельности».

От ожидания катастрофы Слуцкий едва не сходил с ума. Каждый раз, когда к нему одновременно приближались двое или трое оперов, внутренне сжимался в предчувствии роковых слов: «Сдайте оружие и пройдемте с нами». Здание наркомата на площади Дзержинского, знаменитая Лубянка, превратилось в западню, принимавшую будущую жертву в свои объятия по утрам и неохотно отпускавшую поздно вечером.

Ночью не заснуть. Звук автомобильного мотора мог означать прибытие группы захвата. Собственно, так и случилось в декабре. Хлопанье дверцы, грохот сапог по лестнице, настойчивый стук в дверь… Но в квартиру этажом ниже, где жил ответственный работник Наркомата иностранных дел. Больше не живет, и не только в одном доме со Слуцким.

Скорей от безысходности, нежели из здравого смысла, начальник ИНО начал сбор компромата на Ежова. Благо нынешний нарком внутренних дел материала предоставлял более чем достаточно: от бытового пьянства до жутких служебных провалов. Без сбоев работал только механизм самоуничтожения НКВД.

— Что же получается, Абраша? — вызвав Слуцкого на ковер, Ежов избрал подчеркнуто фамильярный тон. Через длинный стол, позволявший рассесться коллегии наркомата, донесся ощутимый водочный перегар. Генеральный секретарь госбезопасности периодически с утра закладывал за воротник, что не позволяли себе предшественники. А подчиненные гадали: как он скрывает запах при внезапных вызовах к Сталину? — Мы переводим в Москву твоих агентов, проверяем, и они все как один оказываются агентами империалистических разведок. Возникает закономерный вопрос, товарищи: что можно сказать об их начальнике — товарище Слуцком?

Кроме руководителя ИНО, в кабинете наркома ошивался только один человек — Фриновский, глава ГУГБ и первый заместитель Ежова, поэтому обращение «товарищи» в присутствии Слуцкого, подозреваемого в том, что он уже не товарищ настоящим чекистам, было несколько неуместным. Фриновский сохранял мрачно-постное выражение раскормленного лица. Дескать — недоглядел, извините, товарищ нарком, разрешите поправить оплошность немедленно. Защищать подчиненного главный гэбист страны не собирался. Он так же невзлюбил начальника разведки, как и Агранов, арестованный в тридцать седьмом.

«Конец!» — от этой простой мысли у Слуцкого что-то внутри перещелкнуло. Или спустились тормоза, или снялся какой-то предохранитель. Но Ежов не играл в сложные игры и не собирался вникать в настроение очередной жертвы. Распекая приговоренного, он преспокойно дымил «Беломором».

— Предатели, сплошь старая агентура, Абрам. Что набрана при Ягоде и других изменниках.

— Так точно! — Слуцкий даже встал от волнения, поправив машинально гимнастерку. — Однако и в нынешнем руководстве полно предателей, призванных лично вами, товарищ генеральный комиссар…

Залп обвинения с перечислением убийственных фактов, особенно если их правильно подобрать и истолковать, был настолько сильный и неожиданный, что Николай Иванович поперхнулся дымом.

— Ты… ты… да я тебя…

— Разрешите? — Фриновский увидел, что отсидеться в стороне не удастся, тем более часть обвинений задела его лично. Нарком кивнул, занятый ударами кулачком в мелкую грудь. — Товарищ Слуцкий, вы в своем уме? Думаете пустыми угрозами избежать разоблачения?

— По крайней мере, товарищи, буду разоблачен не один.

Свободной от самобичевания рукой Ежов махнул Слуцкому — убирайся. Когда дверь закрылась, просипел:

— Миша, что это ничтожество у тебя делает?

— Так команды не поступало, Николай Иванович.

— Считай, что она пришла к тебе месяц назад! — Ежов выкашлял остатки дыма из легких, и его голос обрел привычную звонкость. — Месяц назад, а ты не телишься!

— А с его компрой что? Наколупал, стервец! Начнет клеветать — дойдет до…

— Нужно, чтоб не дошло, — прервал его стенания нарком. — Чтоб тихо и быстро. Понял?

— Приступаю немедленно!

— Да не мельтеши. Абраша на коне, думает — нас запугал, и все ему с рук сойдет. Подготовься и бей. Свободен!

Но Ежов просчитался, Слуцкий не тешился иллюзиями. Он готовился к смерти.

Что нужно человеку, если гибель неминуема, близка, остаются считанные часы, максимум — дни и уже ничего не успеть, не исправить? Кто-то пьет без просыпу, другой пускает себе пулю в лоб, не желая сойти с ума в ожидании ареста, пыток, расстрела. Начальник ИНО потратил следующие сутки не зря.

Утро началось с вызова к Фриновскому. Приглашение поступило не по телефону через секретаря, как принято. Явился порученец, молоденький лейтенант госбезопасности в сопровождении двух сержантов. Еще не арест. Не отобрали табельное, не защелкнули браслеты на запястьях. Но какая разница?

Троица эскорта протопала в кабинет начальника ГБ в полном составе, не отставая от конвоируемого. Там гораздо теснее, чем у Ежова, тем более приличный объем заняла массивная туша Леонида Заковского. При виде его Слуцкий внутренне вздрогнул. Глава Московского Управления НКВД считался основным поставщиком живых мишеней для расстрельного полигона «Коммунарка». Одно дело знать, что финал близок. Другое дело — увидеть воочию.

— Один вопрос, Абрам Аронович. Да вы присаживайтесь.

Фриновский был единственный, кто из присутствующих сидел. Слуцкий остался на ногах, чувствуя затылком дыхание одного из конвоиров.

— Зачем, Михаил Петрович? Насижусь еще.

Толчок в спину бросил его к стулу.

— Не слушаете, не уважаете начальство даже в мелочах. Ни меня, ни наркома. Неправильно это. Так, Леонид Михайлович? — Заковский весомо кивнул, а Фриновский отбросил политесы. — Говори, сволочь, где папка по «Канкану»? Связи с немецкой агентурой? Ну?

— В надежном месте, — безмятежно улыбнулся Слуцкий. — Пусть связь с ними оборвется навсегда, чем вы угробите еще нескольких нормальных людей. А папка о вас с Ежовым — в ЦК.

— Нормальных… — Фриновского зацепило именно это, больше даже, чем донос в Кремль. — Выходит, мы здесь все — ненормальные?! Леня, давай!

Слуцкий на миг зажмурился. Но Заковский не удостоил его даже зуботычиной, а метнулся в приемную. Через минуту в кабинете объявился еще один персонаж — майор Михаил Алехин из отдела спецтехники. Он был знаком Слуцкому поверхностно, как и большинство новых выдвиженцев. Люди менялись слишком часто, чтоб их изучать и запоминать.

— Вот, Михал Сергеевич, гражданин бывший начальник ИНО упорствует. Вы знаете, что нужно, — и Заковский указал пальцем на Слуцкого, отдавая команду «фас».

Лейтенант и сержанты навалились толпой, выкрутили руки, хоть разоблаченный враг народа даже не трепыхнулся. Алехин достал шприц, наполненный чем-то прозрачным. Когда наклонился над Слуцким, приговоренный уловил шепот на идиш, единственное слово.

«Прости!»

Укол, резкая боль, короткая судорога, и мир исчез.

Фриновский брезгливо наклонился над телом.

— Алехин, ёклмн! Что ты ему вколол?

— Цианид, как обыч…

— Что «как обычно»?! Заковский! Ты куда смотрел? Долбодятел! Его ж разговорить надо было!

Оправдания массивного чекиста, подкрепленные размахиванием рук и клятвенными заверениями, что химик не так его понял, ничего не изменили. Слуцкий замолчал навсегда. Сам Алехин, урожденный Моисей Смоляров, избавил коллегу от интенсивных допросов и пережил его ненадолго, расстрелянный как немецкий шпион.

В газете «Правда» появилось известие о смерти Слуцкого на рабочем месте от сердечного приступа, товарищи сокрушались: сгорел на службе, себя не щадил в борьбе с контрреволюцией, верный до гроба идеалам Ленина — Сталина. Спустя несколько дней герой был развенчан, затем посмертно исключен из компартии как вредитель и враг народа.

Любопытно, где Элен собирается искать морскую натуру, если до черноморского побережья километров триста? Встречается с какими-то англичанами и откровенно странными людьми. Выполняет задание МИ6, если дядюшка привлек ее к своим играм, или просто развлекается?

Я неприметно слежу за ней, что несложно: огромный «роллс-ройс» маркиза Колдхэма, наверно, один такой на всю Софию. Когда хрупкая девушка ведет этого монстра по улицам, ее едва видно за рулем, авто катится будто пустое.

На второй день выдался отличный момент «случайно» встретиться на чужбине. Элен отправилась в одиночестве обедать в открытом кафе на площади. Но я не воспользовался случаем. Мне зябко, несмотря на майское тепло.

Шпиону-нелегалу плохо. Не покидает внутренний раздрай, постоянное сознание, что ты играешь чужую роль и в любую секунду можешь быть разоблачен, раздавлен, даже не по своей оплошности, а из-за ошибок коллег или жуткого трагического стечения обстоятельств. Очень точно это душевное состояние названо «холод». Даже если вжился в роль, чувствуешь единство с разыгрываемым образом, ледяные иглы не исчезают никогда.

Но стужа превращается в абсолютно невыносимую, когда пропадает связь. Пребывание на нелегальном положении теряет смысл. Риск, лишения, угроза провала — все зря, если не получаешь заданий, не сливаешь Центру добытую информацию.

Ладно, если тебя превращают в спящего агента. Меня вроде как пытались усыпить, но при этом с последовательностью, характерной для русского бардака, засыпали мелкими заданиями. В конце февраля обмен посланиями просто бурлил. Москва желала знать о развитии аферы с аншлюсом. И вдруг — обрыв. Молчит эфир, а если посылаю сообщения по почте, то создается полное впечатление, что пишу пингвинам в Антарктику. В никуда.

Аналитическая группа СД получила сообщение, что в Москве ликвидирован очередной деятель ГБ, на этот раз — негодяй Слуцкий. Утрата связи из-за его гибели? Странно. Даже если он успел уничтожить какие-то документы, есть же еще куча сотрудников, что передавали радиограммы Парису, поддерживали контакты через посольство в Берлине и торгпредство. Да, многих из них отзывают, но документы же хранятся, в том числе — убийственно опасные для меня. Своя документация имеется в СГОН, не удивлюсь, если Серебрянский часть бумаг держит не в СССР.

Осаждать наших дипломатов в Германии откровенно боюсь. Гестапо пасет их день и ночь. В Софии легче, там немцев поменьше, а советских оперативников обычно кишмя кишит: в Болгарии прибежище белогвардейской эмиграции. За ней и следят мои коллеги из ИНО. Либо следили в прошлом — не знаю, кто остался в поле после тридцать седьмого.

В общем, выпускаю Элен из-под надзора и понемногу кружу у советского посольства, вычисляю людей в штатском по принципу «рыбак рыбака». Чтобы не слишком рекламировать свою внешность, посещаю магазин театральных товаров. Теперь больше похожу на немолодого сутулого торгаша. Седая грива под старомодной шляпой, плащ, трость, очки в роговой оправе, пышные усы с подусниками. Маскировка так себе, глаз отведет, если не приглядываться. Англичанка, кстати, не узнала, когда встретилась с «торгашом», бредущим вслед за советским дипломатом. София, конечно, город большой. Но слишком много шпионов на одной улице! Даже такой оживленной, как бульвар Царя-освободителя.

Тянусь за объектом от храма Святого Николая Чудотворца до бульвара Князя Дондукова. Как ни напрягаюсь, никого не могу засечь, чтоб следил за моим подопечным. А он меня срисовал. Останавливается у газетного киоска и кидает косяк назад. Гадает, наверно, что за фрукт на хвосте и столь близко.

Дальше скрываться бессмысленно. Я швыряю монетку тому же газетчику и хватаю первый попавшийся листок с буржуазной клеветой, бульварными сплетнями и рекламой. Советский испытующе смотрит. Простецкое лицо, круглое, курносое, как у истинного интеллигента пролетарского происхождения. Сую записку, надеюсь — не слишком приметно, в карман коричневого шерстяного пиджака, совсем не по погоде.

— Передайте господину консулу.

Дальше фифти-фифти. Может возмущенно выкинуть листок с возгласом «провокация!». Или передать начальству. Этот выбирает второе. Возможно, три русских слова со старательно ввернутым болгарским акцентом убедили дипломата, что на контакт напрашивается кто-то из бывших. Значит — наклевывается лишний шанс проникнуть в белоэмигрантские круги. В общем, он говорит «да» едва приметным движением век и решительно топает в прежнем направлении.

У меня остаются сутки до назначенной встречи. Безопасней было назначить ее через пару часов, чтоб сверхбдительные дипломаты-гэбэшники не переусердствовали и не приготовили мне подляну. Но толку мало. В записке указан мой позывной Парис. Им не хватит времени, чтоб получить ответ из ИНО, есть ли в Европе такой агент. Скоропалительное рандеву вылилось бы в предварительное обнюхивание и назначение следующего контакта. Да и чего, собственно, опасаться? Это же свои! А что Слуцкого кончили — туда ему и дорога. Не прощу маму…

Возвращаюсь в отель, предварительно содрав маскировку в парадном. Сутки в столичном городе, пусть и на периферии Европы, манят кучей удовольствий. В Берлине, где каждый сознательный член НСДАП или просто сочувствующий охотно стучит «куда надо», даже посещение обыкновенного дома терпимости чревато появлением записи в личном деле — склонен к беспорядочным связям. Но меня не тянет на развлечения. Какое-то восьмое чувство вопит «ахтунг» по поводу грядущего мероприятия. Я вскакиваю с кровати, услужливо подпиравшей расслабленное тело, и фланирую по Витошке, где завтра предстоит обед с коллегами. Рекогносцировка не помешает. К тому же здесь регулярно ошивается Элен, мое официальное задание.

София в начале мая прекрасна. Она куда более патриархальна, нежели Берлин или Кенигсберг, меньше трамваев и авто, зажиточные горожане не брезгуют раскатывать в конных экипажах, хватает гужевых извозчиков. Зато зелено, чисто, как-то уютно. Теплый ветер треплет балдахины уличных кафешек и чайных. Народ проще, приветливее. Да и язык, до боли напоминающий русский, особенно вывески, порой подталкивает к иллюзии, что я — дома, что я вернулся с холода…

Стоять! Не расслабляться! Я в чужой буржуазной стране. Я — враг пославшему меня начальству из СД. Я — враг местному правительству, поддерживающему белогвардейский РОВС. Сотрудники НКВД из советской дипмиссии еще не приняли меня за своего. София не должна притуплять бдительность.

Поэтому меряю шагами бульвар Витоша и прилегающие улицы, будто выполняю задание Абвера-2 по ликвидации объекта. Подходы, отходы, резервные маршруты, схроны, наряды полиции. Паранойя? Успокаиваюсь тем, что, даже если приготовления не понадобятся, эти действия помогают поддерживать себя в форме, сохранять квалификацию.

Наверно, паранойя пустила слишком глубокие корни, потому что невольно отмечаю пару мужчин в необычно теплых для мая костюмах из натуральной шерсти и фетровых шляпах — один в коричневом, другой в темно-сером. Больше, чем одежда, их отличает выражение лиц. Сквозь наигранное равнодушие пробивается настороженность взглядов.

Полиция, а плотные пиджаки маскируют оружие? Наши? Их физиономии не похожи на рафинированные морды белогвардейщины.

Я сдаюсь на милость своей патологической подозрительности и не являюсь на назначенное место встречи. Суровым мужчинам, ожидающим меня там, чумазый отрок цыганской внешности приносит записку на русском: «Жду в кафе на углу с Алабина».

Наблюдаю их диалог, находясь в сотне метров севернее. Наших двое. Один кивает и очень неторопливо направляется в мою сторону. Второй исчезает из поля зрения.

Значит, коллеги подошли к организации встречи как к серьезной операции. Плохо ли это, хорошо — трудно сказать. Наверно, так лучше. Пусть работают тщательно. Я устал от мелких промахов ИНО, некоторые из них грозили провалом.

Вот и кафе, в субботний день заполненное лишь на треть. В нем есть что-то, неуловимо напоминающее рестораны царского времени, как они описаны в романах. Среди публики двое дородных господ пьют чай из крупных чашек. Они выглядят так, что по купеческому обычаю непременно должны перелить кипяток в блюдца и хлебать из них, заедая бубликами. Не слышу их разговор, но уж очень похожи на «бывших» — дореволюционных или нэпманов.

Сажусь в угол лицом ко входу, справа от меня — дверь в подсобку. Вчера я был здесь и ввалился в эту дверь, словно заблудившись. Там можно попасть на лестничный марш и во двор, оттуда прошмыгнуть на Царя Калояна. В общем, на вооружении те же излишние предосторожности, что и в Берлине перед свиданием с Борисом.

Скучать в одиночестве приходится минут десять. Первым в зал ступает человек, что брел за мной по Витошке. Второй, можно сказать, старый знакомец, ему я доверил записку о надежде Париса возобновить связь. Его мысленно обзываю Курносым, он немедленно засекает сутулого коммивояжера, то есть меня, и без приглашения садится напротив. Второй ненавязчиво блокирует отход к подсобке. Крупный такой дядя в зрелом возрасте со смешными ушами борца. Не удивлюсь, если кто-то топчется снаружи. Добро пожаловать, товарищи!

— Доброго здоровья! Чайку? Вот, горяченького принесли.

Курносый отметает дружелюбный тон.

— Здравствуйте. Говорю прямо. Советская разведка не знает никакого Париса. Мы считаем ваш демарш провокацией и вызвали полицию. У вас есть пять минут, чтобы признаться: вас подослали из РОВС? Давайте не будем доводить до международного скандала. Местным властям вы, врангелевское отродье, давно поперек горла.

Почему-то всплывает жутко неуместная аналогия, когда я в пятнадцатилетнем возрасте забрел в рабочий квартал и меня обступила толпа, жаждущая разобраться с чужаком.

«Откуда взялся?» — «С улицы Ленина…» — «Кого там знаешь?»

Если бы я назвал кого-то из пацанских авторитетов из центральных кварталов, то разговор был бы совсем другой. Тогда я понадеялся на тренировки самбо в обществе «Динамо», за что болезненно поплатился. Сейчас ничего не стоит упомянуть Серебрянского и иных чинов НКВД, что не числятся во врагах народа. Если товарищи не сразу поверят, то уж точно полицию отзовут, запросят снова про Париса.

Я открываю рот… И молча закрываю его. Как рыба, вытащенная из воды. В глазах Курносого лучится решимость выполнить приказ о разоблачении белогвардейца. А любое отступление от команды, экспромт, так сказать, запросто назовут актом вредительства. Курносому это надо?

Его руки под столом. Есть ли в них оружие, не знаю. Но коль он решил перестраховаться по полной, мне тем более…

— Молчите? Учтите, мы не остановимся перед серьезными мерами. Война с белыми не закончена, пока на свободе хоть один из вас.

Даже так? Ну, повоюем.

Опрокидываю стол. Стакан с горячим чаем должен попасть Курносому в лицо. Судя по воплю, удалось вполне. Некогда проверить — занимаюсь вторым. Ушастый поднимает руки в стойке, тысячу раз виденной в спортзале. Увы, коллега, мы на войне, как сказал твой начальник. Я прыгаю к столу, где двое упитанных господ русского типа с интересом обернулись на шум кабацкой драки. Солонка с сорванной крышкой летит в глаза оппоненту. Отличная реакция, закрывается предплечьем. Тем спасает себя от соли, но не от удара ногой.

Не добиваю — соотечественник все же — и проскакиваю в подсобку. Жаль, что она не запирается изнутри. Вот я в парадном. Удрал? Нет, слышу топот ног снаружи. Неужели советская разведка или полиция успели отправить кого-то к запасному выходу? Там может и пуля встретить. Поэтому бегу по лестнице вверх.

Считанные секунды до верхнего этажа заняты торопливым перемалыванием простой мысли: что если меня действительно скрутят, сдадут болгарам и я буду вынужден махнуть корочками СД? Наши, естественно, раструбят в газетах, что вскрыли вражеские происки, болгарская полиция выдаст меня Рейху, где придется ответить на крайне сложный вопрос: на кой ляд мне потребовался контакт с НКВД без ведома Олендорфа? Даже если привлеку «дядю» и промычу жалобную версию, что через вымышленное оперативное погоняло хотел связаться с врагами для выяснения судьбы отца, мало не покажется. В лучшем случае отправят охранять самый захолустный концлагерь. В худшем… Да все что угодно. Слишком много знаю благодаря аналитической службе. Поэтому — бежим!

Я тщетно сражаюсь с запертой массивной дверью на чердак. Сапоги гремят по лестнице. Столь же массивная створка в квартиру на верхнем этаже приоткрывается. На меня изумленно глядит усатое лицо немолодого мужчины. Явно не самого смелого, раз поперек проема тянется цепочка. Думает, меня остановит жидкая преграда?

— Сударь, прошу простить великодушно…

Пусть думает, что я и правда из белого движения, если услышал эти слова. Сорванная с цепочки дверь приложила его в лоб без малейшей жалости. На войне как на войне, страдают и нонкомбатанты.

Запираюсь изнутри, словно пожилая графиня от грабителей. Мчусь к балкону. Даже если советско-болгарская погоня засекла, в какую дверь я шмыгнул, понадобится время, чтоб сорвать ее с петель.

Балкон, карниз, крыша. Седой парик слетел с головы. Летний плащ, усы, шляпа, трость — вся маскировка заталкивается в дымовую трубу. Прошу простить великодушно, господа, когда вы вздумаете растопить камин.

Без усилий перепрыгиваю на соседнюю крышу, а когда соскакиваю с пожарной лестницы, случается беда. Стопа подворачивается, из голеностопа доносится отчетливый треск. Кость или сухожилия? Некогда выяснять! Сейчас спалюсь.

Пусть я выгляжу иначе. Но ясно же, что пожилой торгаш — маска. Объект погони удрал через крышу, и вот поблизости мимо Светы Петки едва ковыляет рослый молодой человек без шляпы. Трудно сложить один плюс один?

Боль такая, что запросто потерять сознание. Уже высматриваю укромное место, чтоб забиться и переждать облаву. Как назло, на примете ни одного возможного схрона. Через арку выползаю на Соборную, там тоже все убийственно открытое, за спиной слышны полицейские свистки…

На стоянке, занимая два места, высится лакированная глыба «роллс-ройса». Я хромаю к нему и даже не могу рассмотреть, есть ли кто-нибудь в салоне, картинку перед глазами застилает серая пелена. Дергаю дверцу, не заперто… Не знаю, нашел ли бы силы на взлом.

Просто падаю на задний диван, лицом в какую-ту ароматную женскую тряпку. Сквозь туман слышу голос: «Это вы, барон?» И едва бормочу в ответ: «Умоляю, уезжайте скорее».

В разведке и контрразведке есть такое понятие «интимно-деловые отношения», когда романтика и видимость возвышенных чувств маскирует использование партнера для своих целей. А что может быть романтичнее для дамы, чем спасти красивого мужчину?

Элен еще нежится в постели, когда я вламываюсь к ней в спальню, преодолевая слабый протест фрау Генриетты.

— Вольдемар… Я поздно легла. Что за спешность?

— Фройлян Колдхэм! Имею честь сообщить, что Британская империя объявила войну Великому Рейху. Вы, как подданная враждебной державы, подлежите аресту и интернированию в концлагерь до окончания боевых действий. Хайль Гитлер!

Пока не выбрасываю руку в нацистском приветствии, Элен спросонья не въезжает, шучу я или нет. На самом деле, ситуация не располагает к шуткам. Ни вожди Рейха, ни многочисленные подданные Его Величества Георга не ожидали, что британское правительство решится выполнить обязательства по отношению к полякам. Смешно даже. Паны сделали все от них зависящее, чтобы очутиться в роли следующей жертвы ненасытного фюрера.

— Вольдемар…

— Что «Вольдемар»? Вам с дядюшкой нужно срочно бежать. Не медля ни секунды! Пока не перекрыты границы.

Женщина по-настоящему красива, когда умеет выглядеть привлекательно даже спросонья и без макияжа. Смятение прибавляет ей очарования.

— А ты?

— Остаюсь в Берлине, дарлинг. Таков мой долг перед германским народом и Рейхом в час тяжких испытаний.

— Ты говоришь как доктор Геббельс.

— А ты не можешь проснуться и сообразить, что дело серьезно. Думаешь, вывезу тебя в багажнике, прикрываясь формой СС? Давай обойдемся без глупостей.

— И без спешки. Война между нашими странами — нонсенс, — она приходит наконец в себя и решительно заявляет: — Скоро это недоразумение рассеется. Я не брошу тебя одного. Лени Рифеншталь в Берлине, так?

О, моя интимно-деловая партнерша напоминает о прежнем романе. Ревнует? Просто ищет повод вредничать?

Мы переливаем из пустого в порожнее еще четверть часа, поглощая кофе, любезно принесенное фрау Генриеттой. Прислуга уже наслышана, что увеселительная прогулка Вермахта на восток обернулась сюрпризом от англичан. Смотрит на меня с немым вопросом, на языке у пожилой дамы явно вертится фраза: что же такое происходит, герр гауптштурмфюрер? Могу ей бодро ответить, что через несколько месяцев Рейх прирастет Британскими островами. Хотя, по правде, сам ничего не понимаю.

После пакта Молотова — Риббентропа моя Родина и нацистская Германия перестали быть врагами. Выходит, Элен, племянница британского резидента, сама выполняющая поручения МИ6, наш общий противник?

Она выскальзывает из кровати, набросив халатик, и на несколько минут бросает меня в одиночестве. Продолжаю ломать голову. В течение ближайших суток моему начальству не до британской агентуры, тем более — плотно опекаемой. Потом нужно сформулировать четкий проект решения: что делать с обоими Колдхэмами. Не исключено, что вариант с отправкой в концлагерь всей шпионской сети Интеллидженс Сервис сочтут самым разумным… Только не это! Буду откровенным с собой, я не влюблен в Элен по-настоящему. Но не могу допустить заключение в лагерь женщины, с которой столько раз делил ложе и вообще пережил множество приятных минут. Каким бы деловым ни был наш интим, я же не каменный!

Она причесывается, не забывая о позе, выражении лица, выгодном ракурсе для единственного зрителя. И хотя расстались только вчера, затапливают совсем не деловые эмоции. Как тогда, в номере отеля, после ухода болгарского врача, накачавшего лошадиной дозой чего-то обезболивающего. Во мне отрубились все чувства, но почему-то не угас инстинкт самца.

У нее это было в первый раз. Если бы я нашел в Элен девушку своей мечты, то оценил бы, что хранила непорочность до встречи со мной. Так сказать, отдала девичью честь. Но для шпионского романа я предпочел бы даму опытнее. Тем более постоянно сдерживался, чтоб в порыве страсти не назвать ее Лени.

Моя новая возлюбленная не оказала большого сопротивления. Но рыдала, впадала в истерику раза четыре, пока мы не вернулись в Берлин. Мои представления о сдержанных чопорных британских леди получили смертельную рану. Естественно, я опустил эти подробности в рапорте об успешном установлении близкого контакта с вражеской агентурой.

Перед Элен я в долгу. Благодаря нашему роману я больше года не выполнял полевых заданий. Она и есть мое основное задание. Поэтому на скромной кабинетной работе аналитика получил повышение в чине, соответствующее армейскому капитану. Завистливые соседи, Мейер и Беккер, поздравляли очень неискренне. В управлении сплошь профессура, меня считают серым валенком. Сослуживцы, не посвященные в мою альковно-агентурную деятельность, уверены, что ростом я обязан исключительно протекции.

Дальше получается неловко. Секс выходит на новый уровень, обычно это сближает мужчину и женщину. Моя подружка учится с непостижимой быстротой. Подозреваю, листает неприличные журнальчики и на мне испытывает пикантные приемы. А наутро, утоленный и слегка истощенный, я пишу рапорт о ночном происшествии, о случайно оброненных ей фразах, позволяющих строить догадки про дальнейшие акции британской резидентуры. Отдельно о собственных репликах, должен же мужчина в постели выбалтывать государственные тайны, подкидывая МИ6 тщательно отмеренную дезу. В общем — ничего, кроме дела, но все равно бродит внутри дискомфорт, что само по себе скверно. Шпион не имеет права быть чувствительным, сентиментальным, совестливым. Подобные качества обрекают на провал.

— Милый, я надеюсь, ты обеспечишь мне безопасное пребывание в стране? — объект моих мыслей прерывает эти мысли.

— Дорогая, ты меня используешь! Быть может, ты со мной встречаешься из выгоды?

Она фыркает в ненатуральном возмущении и молча приступает к макияжу. Пока художник и живописное полотно совмещены в одной персоне, фрау Генриетта готовит завтрак. Овсянка и бутерброды с маргарином. Овсянки сколько угодно, а хлеб и жиры — только по купонам. В мирное время! Которое сегодня кончилось. Я точно знаю, стратегических запасов при отсутствии импорта хватит на год. Фермеры по мобилизации вступят в Вермахт, производство продуктов упадет. Пока основная надежда на закупки зерна у СССР в обмен на станки и технологии. Но в Союзе нет больших избытков, чтоб прокормить десятки миллионов немцев!

Именно это сейчас обсуждают фюреры разного ранга с великим фюрером во главе. Оружия и боеприпасов для большой войны можем наштамповать, экономика милитаризована, но сталь, цветные металлы, каучук, нефть, кожа, мясо, шерсть, злаки… и дальше список наименований на страницу, и всего этого удручающе мало.

Сбылось то, о чем мечтала советская разведка. Империалисты истребляют друг друга. Ура.

Так как от меня открестились в Москве, Парис исчез без следа, оборваны нити межу Теодором и Вольдемаром, вероятность разоблачения немцами невелика. И что же мне делать? Для начала — обезопасить Элен, тут она права. Как только «дядюшка» и Олендорф снизойдут до моих мелких проблем, постараюсь втереть идею сохранять вражескую агентуру в неизменном виде. Втолкую: хуже будет, если взамен сосланных в концлагерь шпионов британская МИ6 наладит здесь новую сеть, нам неизвестную.

— Сладкая моя, я ломаю голову, под каким соусом сохранить тебе свободу. Само собой, придется заявить о полной лояльности Рейху. Больше никаких контактов с родителями! Временно, конечно.

Мы говорим с ней исключительно по-английски. «Дядя» постоянно напоминает, что Великобритания и США находятся в зоне стратегических интересов Германии, нужно быть готовым к миссии на островах или даже за океаном, оттого английский необходим. Тем самым граф обретает схожесть со Слуцким и Серебрянским, столько лет провел в ожидании от них Самого Главного Задания. А «дядюшка Вальтер»? Зря жалуюсь, надо благодарить судьбу, что не получил от СД приказ ликвидировать Сталина. Более зверских задач, чем соблазнить Элен, я не выполнял. Соблазненная за год прилично натаскала меня в своем языке, и не только в матюгах. Тем более неожиданно услышать в ответ на просьбу не писать домой:

— Яволь, май фюрер!

Значит, не до конца осознала серьезность положения.

— Это первое. Второе. Ты сотрудничала с «Эйер Ферлаг».

— Да. Они тиснули в нескольких журналах мои пасторальные пейзажи Саксонии.

— Значит, ты способствуешь национальной идее Blut-und-Boden, почва и кровь. Придется завербоваться в постоянные корреспонденты одной из газет.

— Но, милый, мой немецкий не лучше, чем твой английский. Да и о чем писать?

Наугад вытягиваю журнальчик из стопки на прикроватной тумбочке.

— Смотри, какой замечательный материал. Рисунки, под ними незамысловатые житейские советы, как из заношенных мужских кальсон соорудить две гигиенические прокладки, один бюстгальтер, две тряпки для пыли или одну скатерку, одно кухонное полотенце, а также два уплотнителя для пятки в прохудившихся чулках. Ты же сможешь нарисовать лучше, правда, дарлинг? Поверь, во время войны тема тотальной экономии неисчерпаема!

— Какую ерунду я еще обязана делать? Прекратить пользоваться косметикой? Отдать в армию всю полученное по талонам мыло?

— Брось курить, хотя бы на людях. Курение, согласно новейшим выводам арийских ученых, вредно действует на женский организм, — процитировав ей набивший оскомину антитабачный плакат, «выбалтываю» очередную совершенно секретную тайну. — К тому же у нас дефицит табака, его мало для Вермахта и Кригсмарине. Между прочим, где прячется сэр Чарльз? Моего влияния никак не хватит, чтоб уберечь от Гестапо сразу обоих.

— Понятия не имею. Не видела его дня четыре.

То есть ни разу с начала Польской кампании. Интересно. Гитлер, насколько до меня докатилась молва, мечет гром и молнии с требованием покарать наглецов, что подтолкнули Рейх на войну с Британией. Персонально ответит, конечно, Риббентроп, министр иностранных дел. Но кто-то его информировал, подкреплял уверенность, что с запада Германии ничто не грозит.

Я точно знаю, что с сэром Колдхэмом доверительно беседовал не кто-нибудь, а целый министр экономики Функ. Английский дядюшка рассыпался в заверениях: влиятельные друзья из окружения британского премьера ему гарантировали, что в случае военного конфликта с Польшей Форин Офис будет колебаться в диапазоне от «озабоченности» до «глубокой озабоченности» действиями фюрера. Если Австрию и Чехию ему простили, чем Польша отличается? Островитяне принципиально не желают воевать! Маркиз подозрительно вовремя растворился во тьме, когда его пророчества отправились в утиль.

На фоне этих глобальных конфликтов я тихо радуюсь, что в моих рапортах СД нет ни слова о нейтралитете Лондона и есть еще немного времени, чтобы в уюте смешивать чай с молоком.

Мы пьем чай, пока еще британский, то есть индийский. Кофе тоже пока турецкий или бразильский. Молоко порошковое, растворяется плохо и оставляет комочки. Скоро нас ждут эрзац-кофе, эрзац-мармелад и эрзац-жизнь. Пообещав навестить Элен в ближайшее время, спешу к «дядюшке».

Мой видавший виды «хорх» (новую машину себе не позволил) неторопливо катится по улицам Берлина. Похоже, горожане не задумываются пока, что война — это и новые лишения. В теплый сентябрьский день необычно многолюдно, лица такие счастливые… Еще бы, в Польше наша армия победоносно наступает к Варшаве сразу с трех направлений — с Запада, с Юга и из Восточной Пруссии. Радио обещает — к зиме фюрер торжественно вступит в Лондон!

Помню предвоенные донесения из Варшавы. Источник сообщил, как в последних числах августа заключались пари между уланскими офицерами. Они спорили, за две или за три недели войдут в Берлин, если начнется война с Рейхом. Наши горе-патриоты, жертвы Министерства пропаганды, ничем не лучше.

Наши… Полтора года без связи. Верно служу СД в шпионских играх против МИ6. Слово «наши» теперь означает «немцы». Не нацисты, конечно — их не перевариваю, чем ближе узнаю, тем сильнее. А вот обычные трудяги, служащие, даже рядовая солдатня, они просто оболванены, перекормлены обещаниями, что завтра заживут счастливо, у каждого будет квартира, мясо на столе, «фольксваген» у двери — это при работающем отце семейства и матери-домохозяйке. Большей частью нормальные люди, просто поверили не тем политиканам. Они — действительно мой народ. Что семья Нейманов переехала в Россию в девятнадцатом веке, оборвав связи с Саксонией — землей предков, ничего не значит.

Больше всего настораживает, что по окончании Польской кампании Рейх и СССР обретут общую границу, и не верится в добрососедство после жуткой вражды. «Наши» против «наших»? Жуть!

Граф удостаивает меня аудиенцией только на следующий вечер и в самом неподходящем для доверительных бесед месте — на ипподроме Мариендорф в южной части Берлина.

Перед забегами гремит «Хорст Вессель», маршируют двуногие жеребцы в коротких штанишках и галстуках, с нацистскими флагами в передних копытцах. Голос диктора через мощные матюгальники стадиона произносит торжественное объявление: предстоящие скачки посвящены победе 3-й армии Вермахта в польском Поморье.

— Дорогой дядя, я знаю ваше увлечение лошадьми. Но проблема Британии и Франции…

— Брось, Вольдемар. Они объявили войну, только чтобы не потерять лицо. Гляди, сколько армейских и офицеров СС на трибуне! Берлинцы должны видеть: военные не волнуются. Я выбираю для ставки Пауля Йоргена на Абреке. Присоединяешься?

Из вежливости жертвую десятку и неожиданно для себя выигрываю сто тридцать пять марок. Абрек не котировался в фаворитах. «Дядя» довольно смеется, не столько выигрышу, сколько демонстрации передо мной. Позеру бывает достаточно одного зрителя.

После третьего старта один из жокеев вылетает из седла, его топчут лошади… А публика радостно ревет. Война окончательно разбудила в ней низменные инстинкты.

Дальше игра против Фортуны складывается у «родственника» с переменным успехом. Граф утверждает — уходит «при своих», но по выражению лица понятно, что сумма этих своих ощутимо уменьшилась за последние два часа.

Мы фланируем по Шоссештрассе, фон Валленштайн безмятежно курит, игнорируя призыв к офицерам СС подавать пример и не коптить в публичных местах.

— Не нужно беспокоиться относительно англичан. Им не выгодно воевать с нами всерьез. А без их поддержки французы не справятся. Им пора заплатить за Версаль. В одном ты угадал, дорогой племянник. Многое изменилось. В международных делах на первый план выйдут наши отношения с американцами.

Удивил так удивил. Я надеялся, что ежедневное чтение сводок аналитики СД держит меня в курсе важнейших событий.

— Изумлен? А ведь это очевидно. Штаты — наш естественный союзник в борьбе с Великобританией. У нас общий интерес в отторжении колоний у метрополии. И нам, и Уолл-Стриту необходим доступ на их рынки сырья и сбыта. Но ситуация деликатная. Официально янки поддерживают англичан, как и в Великую войну. Нам предстоит множество ухищрений, чтоб сохранить отношения с США. Как твои успехи в английском?

— Благодаря последнему заданию — хорошо.

Граф неожиданно ржет.

— Лучше всего выучил слова из постельного лексикона?

— Так точно. В интересах Рейха и фюрера готов спать с кем угодно.

Он снижает градус веселья.

— Только не говори, будто задание тебе противно. Что предлагаешь с ней делать?

Излагаю резоны оставить Элен на свободе и под наблюдением. «Родственник» кивает.

— Ты прав. Но помни и не забывай ни на секунду: она — враг и ее место в концлагере. Однажды так и случится. Когда твою подружку увезет Гестапо, не смей противиться!

— Я понимаю…

— Война только начинается, объявлена мобилизация. Скоро появится много молодых симпатичных вдовушек.

Улыбаюсь его скабрезностям. Пусть считает, что ценю его плоское остроумие. Сам невольно думаю: если бы в Союзе кто-то пошутил в отношении женщин, чьи мужья отправились Родину защищать, зубы в тот же миг вылетели бы на мостовую.

— Ладно, Вольдемар. Пусть Элен побудет журналисткой. Меня удивляет, что ты до сих пор не получил вербовочного предложения. Кстати, где сэр Колдхэм?

— Она утверждает, будто не знает. В Берлине его точно нет.

— Вот как… Будь начеку, сейчас британцы зашевелятся. Если задумают какую-то акцию, берем их всех и операции конец. В том числе твоему роману со смазливой лондонской шлюшкой.

— Вы уже говорили, дядя.

— Закончим, и я поговорю с Гейдрихом отправить тебя через океан. Не очень доверяю нашему посольству. Запомни: Рейх в союзе с США непобедим!

— А большевики?

Граф иронично кривит губу.

— Наша будущая пища вообразила себя нашим партнером? Но у пищи другое назначение — быть съеденной. Всему свое время. Надеюсь, ты не в претензии, что из команды дичи я перетащил тебя в команду охотников.

Да уж. А чтоб продолжать охоту, я должен предать и страну, в которой родился, и женщину, с которой сплю. Ненавижу нацистов.

Лондон помнит Великую войну. Но еще не преобразился. Улицы не заполнены военными. Все так же сияет реклама по ночам. В театрах идут легкомысленные постановки. Новости о сражениях в Польше занимают первые полосы газет, но не целиком. Англичанам пока еще интереснее дебаты в Парламенте, слухи о звездах кино и спорта. Люди роются в заметках о будничных делах, прячась от кошмарной перспективы вновь пережить тот ужас, когда цепеллины бомбили Лондон по ночам. Надеются, что времена изменились. Вермахт далеко. Французская армия — самая сильная на континенте. Уроки Вердена учтены. Немцев не пропустят к Каналу!

Но так думают не все.

Меры предосторожности адмирала Синклера сэр Колдхэм счел излишними. Британский резидент открыто засветился перед Абвером в сорвавшейся операции с русским перебежчиком. То есть и немецкой разведке, и Гестапо известно, кто на самом деле английский маркиз. Так в чем смысл организации встречи на конспиративной квартире? Даже если штаб-квартира МИ6 под наблюдением германской агентуры, это ни на что не влияет.

Конспиративная явка на юге Лондона пахла чем-то нежилым. Занавесочки, комоды, портьеры, портреты, подсвечники на полках и другие мелочи английского быта, которых подчас не хватало в Германии, отнюдь не радовали. Они казались неестественными декорациями в дешевом спектакле. Точно так же сэр Колдхэм мог переговорить с главой Секретной службы в каком-нибудь пакгаузе или заводском цеху, а то и просто в салоне авто. Гостю даже не предложили чаю. Джентльмены сидели друг напротив друга в массивных креслах и курили — маркиз сигару, адмирал предпочел трубку.

— Англия чрезвычайно признательна за все, что вы сделали для нее в предвоенные годы, дорогой мой друг. Ваша информация открыла глаза Уайт-холлу на реальные процессы в Рейхе.

— Сожалею, сэр, что правительство не предприняло своевременные шаги, чтоб не позволить мерзавцу развязать новую европейскую войну.

Колдхэм счел неуместным напоминать, что его пламенные клятвы немецким чиновникам, будто англичане пальцем не шевельнут для защиты Польши, как ему подсказали из МИ6, тоже подтолкнули мир к кровопролитию. Не сильно, конечно, но не было ли это той самой соломинкой, что переломила хребет верблюду?

Адмирал только развел ладони. Разведка сделала все, от нее зависящее. Принимать политические решения — не ее прерогатива.

— Война началась. Мы продолжаем действовать, только в совершенно иных условиях.

— Меня увольте, адмирал. Немцам слишком хорошо известна моя миссия. И, боюсь, у них вырос длинный зуб на меня по поводу пророчеств о британском неучастии в войне. Осталось только вывезти Элен из Берлина, в чем убедительно прошу вашего содействия. Не хочу лезть в секреты, меня не касающиеся… но в Германии есть же другие агентурные группы? Им можно поручить эвакуацию племянницы?

— Вынужден вас разочаровать. Такой помощи оказать не могу.

Сэр Колдхэм постарался скрыть эмоции. Выходит, разведка использовала его и выбрасывает после употребления. Господи, как смотреть в глаза брату и его жене? Заверял же их, что Рейх для Элен ничуть не опаснее, чем Лондон!

— В таком случае, позвольте…

— Не торопитесь.

Вставший было маркиз присел на краешек кресла, своим видом показывая — располагаться удобнее и долго выслушивать объяснения не намерен. Адмирал, ничуть не обращая внимания на эту демонстрацию, неторопливо выколотил трубку и вновь наполнил душистым табаком.

— Во-первых, Элен, как следует из ваших донесений, находится под патронажем офицера СД, и у него нет оснований подозревать ее в соучастии шпионажу.

— Иметь дядюшку — английского резидента — недостаточный повод?

Адмирал выпустил геометрически правильное кольцо дыма.

— Вы писали, отношения у них близкие. Достаточно, чтобы игнорировать очевидное.

Визитер едва не задохнулся от возмущения.

— Но… Сэр! Молодой Вольдемар фон Валленштайн — не слишком важная шишка в Службе безопасности. Если Гейдрих отдаст приказ Гестапо ликвидировать известную им британскую агентуру, Элен неминуемо пропадет!

— Не торопитесь. Немцы отчаянно хотят купировать участие Лондона в конфликте. Пока нет никаких арестов наших подданных, как и французских граждан. Это было «во-первых».

— Во-вторых? Не томите! — воскликнул сэр Колдхэм, взбешенный неторопливостью старого лиса.

— Во-вторых, мне совершенно непонятно, почему вы не пытались завербовать Валленштайна. Неужели Элен — недостаточная наживка? А выболтанные им сведения послужили бы замечательным компроматом для давления.

— Вы сами там не были! Вы не понимаете! Завести такой разговор с эсэсовцем все равно что купить билет в один конец. Они — фанатики. Они обожают своего фюрера, и этот Валленштайн не исключение. Он скорее согласился бы понести наказание за болтливость, чем изменить фатерлянду. Нужно очень большое разочарование, чтобы белокурые бестии о чем-то задумались, чтоб усомнились. Сейчас они мыслят лозунгами: «Германия для немцев», «Расширение жизненного пространства» и так далее. Элен в ловушке! Одной ногой в концлагере. Я сам вернусь в Берлин, чего бы оно ни стоило.

— Правильное решение, — неожиданно согласился адмирал Синклер, без сомнения ожидавший этой реплики. — Пока еще ходят пассажирские поезда между Францией и Рейхом, давайте. Нужно разочарование? Как только немцы столкнутся с британскими войсками и Королевским флотом, разочарований будет вдосталь.

— Когда?! Кто-то из журналистов уже окрестил наши потуги и надутые щеки «странной войной».

Глава разведки снова изобразил ту же мину, что была на его лице, когда открещивался от ответственности за политиков. И упрекнуть его в неджентльменском поведении невозможно. Никто не ожидал такого скоропалительного развития ситуации, Секретная служба не брала на себя особых обязательств. Следовательно — не нарушила никаких договоренностей. Сэр Колдхэм полагал, что разведка непременно должна вытаскивать из заграницы агентов, попавших в трудное положение. Но эти познания, как ни смешно, почерпнуты исключительно из шпионских романов. В момент вербовки с ним общался посредник, а не начальство МИ6, родную племянницу Колдхэм вообще привлек по собственной инициативе… Точнее, она сама настояла, увидев содержимое грузовика средь живописных швейцарских гор, сама решилась на близость с офицером СС.

— Итак. Вас проинструктируют, снабдят легендой, выдадут новые документы. Вы же столько лет прожили в Рейхе, говорите без акцента? Главное — избегать незапланированных встреч со старыми знакомыми. С Элен на месте решите, что для нее менее рискованно — пытаться сбежать или положиться на защитника из СД.

Адмирал распинался еще минут пять. После короткого телефонного разговора перепоручил Колдхэма другим. Стало понятно, отчего встреча произошла в конспиративной квартире. Перед отправкой в Германию разведчик не должен лишний раз крутиться перед агентами Абвера у резиденции МИ6.

Через сутки он в сопровождении двух крепких парней сел на паром до французского берега. Спутников явно не смущала задача: закрепиться в Берлине и быть готовыми к диверсионным акциям, от взрывов на военных предприятиях до ликвидации нацистских лидеров. Вплоть до убийства фюрера.

Сэр Колдхэм не излучал энтузиазма по поводу миссии. Он решил вернуться в Берлин и вытаскивать Элен любыми средствами. Хоть в багаже, хоть в багажнике… Жаль, что «роллс-ройс» в Лондоне. Заниматься нелегальной работой ему, известному сотням немцев, казалось делом абсолютно бессмысленным. Адмирал не может не понимать связанных с этим рисков. Значит — у него острый дефицит людей во вражеской стране.

Под плеск волн сэр Колдхэм чувствовал себя отвратительно, словно изгнанный на пенсию старый солдат, что за неимением лучшего пополнения снова призван в полк и брошен грудью на вражеские пулеметы.

Война обезображивает страну. Я читал об этом у Ремарка. В Польше увидел сам.

Уродства войны — это разрушения и трупы, остовы обгорелой техники, толпы беженцев. Это сама атмосфера безысходности.

Впрочем, в войсках настроение бодрое. Пусть сопротивление поляков превзошло ожидания генералов Вермахта, упоение победой полное. Германские вооруженные силы наконец-то разгромили врага, впервые после унизительных провалов в Великой войне. Красная Армия выступила против Польши, тем самым Советский Союз вычеркнул себя из возможных партнеров Франции и Британии. Окончательный разгром остатков Войска Польского не за горами. Пророчества фюрера о возрождении Великой Германии сбываются!

Я стараюсь избегать радостных разговоров на эту тему. Нам с гауптштурмфюрером Гейнцом Хуммитцшем предстоит рутинная работа. Поганая, как и все задания на выезде.

Остро чувствую неприязнь офицеров Вермахта к СС. Армейцев распирает гордость. На нас с доктором Хуммитцшем смотрят как на тыловых крыс, примчавшихся поживиться на подвигах героических военных. Разговаривают сквозь зубы и не посылают далеко-далеко лишь из чувства самосохранения: понимают, что с СД лучше не шутить. В штабе армии нас сплавляют к свеженазначенному блокляйтеру, местечковому партийному вожаку из польских фольксдойче. Тот, напротив, готов выпрыгнуть из штанов, желая угодить посланцам Берлина.

Спускаемся за ним по сырым ступенькам морга в Быдгоще. Остро воняет мертвечиной. Артиллерия повредила электростанцию, свет дали лишь через три дня. Сентябрь выдался теплый, и без холодильников трупы, запрещенные к погребению, начали гнить.

— Варвары! — причитает активист НСДАП, демонстрируя вздутые тела на длинных столах, большинство — с заметными пулевыми ранениями. — Без суда, без следствия…

Герр Хуммитцш кривит губы. Его интеллигентное пенсне отражает тусклый свет подвальной лампочки. Недовольство коллеги абсолютно не связано с проблемами правосудия.

— Совершенно не то. Ритцер! Нам нужны жертвы польского произвола. Вам ясно?

Ляйтер преданно и недоуменно глядит на моего спутника, ответственного за выявление польских военных преступлений. В отличие от туповатого Ритцера, я прекрасно понимаю, что разоблачительные фотографии в этом морге нам не сделать. Дюжие парни в одинаковых вязаных свитерах, крепких ботинках и темных штанах, казненные поляками за обстрел отступающей пехоты, ничуть не похожи на невинных нонкомбатантов. Скорее всего — мои бывшие коллеги из Абвер-2, хорошо обученные громилы, только не слишком удачливые. Стоило ли забрасывать их в тыл, чтобы палить в спину и без того разбитым польским частям? Все равно что заколачивать гвозди микроскопом.

Но, оказывается, я ошибаюсь.

— Глядите, коллега… Да, на крайнего. Я его помню. По-моему, парень из «шестерки».

Шестое управление ведает внешней разведкой. Соответственно, и некоторыми специальными операциями за рубежом. Складывается не слишком приятная картина. Группа СД принесена в жертву ради провокации, чтобы озлобить разгромленных польских вояк! Удивляюсь, что паны грохнули только этих снайперов. Понятно, что расстреливать военнопленных некрасиво, но люди в свитерах, бьющие в затылок, пленными не считаются. Делюсь сомнениями с напарником.

— Я не уверен, доктор, что труп из наших. Как бы то ни было, нужны другие тела. Женщин, детей, стариков. Явных штатских.

Хуммитцш энергично кивает. Его круглая физиономия совершенно не соответствует серой полевой форме СС, да и по специальности он теоретик в области нацменшинств. Из тех, что меряют линейкой черепа своим подружкам, чтоб нечаянно не лечь в постель с представительницей низшей расы. Но по случаю начала войны у всех дел невпроворот. Поэтому кабинетному умнику поручено накопать доказательства польских зверств. Я к нему приставлен в качестве специалиста по мокрым делам. Такая репутация у меня после расстрела двух коммунистов в Гамбурге.

— Конечно. Ритцер! Вы слышали моего товарища?

— Да, герр гауптштурмфюрер! Но где мне взять мертвых немцев?

— Мне плевать, где вы их отыщете! Немцев, поляков… хоть цыган! Вольдемар, идемте. В этом вонючем подвале нет ничего полезного. Кто здесь начальник айнзацкоманды?

— Не знаю. Но выяснить не сложно.

Оберштурмбаннфюрер Йозеф Мейзингер обнаружился в Варшавской тюрьме, где сосредоточенно фильтровал подведомственное население: кого выпустить из застенков в расчете, что амнистированный будет служить освободителям, кого перевести в концлагерь. Попутно — кого из временно живых приютить в этих камерах.

— Коллеги? Как война все изменила! Раньше пропасть разделяла внутренний СД и заграничный. Сейчас вас, двух канцеляристов, бросили на передовую.

А он, сволочь, военный ветеран! Совсем недавно протирал штаны в архиве СД, я его помню. Меня почему-то возмущает сравнение с канцелярской крысой. Не то чтобы хочется хвастаться подвигами в Швейцарии, Гамбурге и Брно (гордиться, в общем-то, нечем), но и писарем числиться не комильфо. Хуммитцш — да, он выглядит библиотекарем, сутулый и с толстыми линзами. Мейзингер, со своей стороны, и близко не напоминает карающего ангела СД. Чуть лысеющий, улыбчивый, с круглым мясистым лицом, он играет в хохмача, даже не удосужился снять со стены кабинета огромный портрет польского президента Игнация Мосцицкого. Фюрера, естественно, присобачил. Теперь два лидера, победивший и свергнутый, сверлят друг друга глазами.

— Мы там, где этого требует дело, — бубнит Хуммитцш оправдание нашему назначению и излагает суть проблемы.

— Конечно! Подкинуть материала писакам доктора Геббельса. О том, что поляки — позор Европы, их давно следовало… Так! — оберштурмбаннфюрер вскакивает из-за стола, о судьбе бывшего владельца которого я предпочитаю не спрашивать. — Лишнего материала у меня хоть отбавляй… Да! Я только не задумывался, что некоторые из них еще могут принести пользу.

Пробежавшись к окну, он окидывает взглядом «материал» во внутреннем дворике. Мне плохо видно: толпятся какие-то люди, эсэсовцы из айнзацкоманды делят их на группы. Возможно, от этого выбора зависит жизнь. Или степень мучительности смерти.

— Когда будет ответ? — напирает Хуммитцш.

— Не позднее, чем завтра, коллеги. Вопрос серьезный.

Что совершенно не вяжется с легкомысленной миной на лице оберштурмбаннфюрера. Он тоже ощущает контраст между собственным расслабленным поведением и нашим напряжением.

— Вот вы, фон…

— Фон Валленштайн.

— Вы молоды. И когда поступали в СС, совсем не рассчитывали заниматься трупами для Министерства пропаганды, верно? Это же не к лицу отпрыску из благородной семьи. Барон?

Издевается. Рад, что он, безродный выскочка, на две ступеньки в иерархии СС выше дворянина. А мне полагается вступиться за честь сословия. Но не буду.

— Барон. Но в первую очередь — я офицер СД. И делаю ту работу, что мне прикажут. Это не означает, что любое задание должно приводить меня в восторг.

— Привыкайте, герр барон. Скажу откровенно, ни одно из заданий в Польше меня не вдохновляет. Зато впечатляет общий результат: Рейх растет как на дрожжах!

Напарник пытается вопросом из другой оперы сбить оберштурмбаннфюрера с наезженной колеи:

— Скажите, а зачем вы оставили портрет Мосцицкого?

— Заметно, да? Он изумительно показывает, насколько здешние мухи понятливее польского населения. Ни одна не осмелилась сесть на портрет фюрера, а на тот — взгляните сами.

Когда мы выходим из тюрьмы, Хуммитцш, не сдержав в себе настоящего ученого, коему истина важнее, чем политическая ориентация, роняет:

— Польский пан писан органическими красками, а портрет фюрера типографский. Органика больше мух привлекает.

— Согласен. Доктор, будем отмечать в рапорте о неснятом портрете?

Хуммитцш хмыкает. Надо же, он не заразился обычной для Главного управления имперской безопасности привычкой стучать и интриговать.

— Он не со зла. Такой вот казарменный юмор. В общем, посмотрим на качество… материала.

По неуверенности в последней фразе я вдруг открываю в эсэсовском библиотекаре новую черту. Оказывается, ему просто снимать сливки с рассуждений о превосходстве арийской расы, но как только он сам втянут в уничтожение расово неполноценных, чувствует себя не в своей тарелке. Не сложно сочинять о массовом душегубстве ради высоких целей, а каково стать к пулемету? Я уж молчу про другой вариант — лично занять место среди живых мишеней.

Мы единогласно решаем не возвращаться в Быдгощ, что теперь именуется на немецкий лад — Бромберг. Ждем великодушного подарка из айнзацкоманды. Удостоверения СД помогают найти место в гостинице, крохотный номер на двоих, освобожденный парой танковых офицеров под очень нелестное бурчание в наш адрес. Но и очень тихое. Моей власти достаточно, чтоб взять обоих под арест. По крайней мере — формально достаточно.

Вечереет. Я смотрю на напарника и гадаю. Доктору Хуммитцшу пристало коротать время за чтением умных книг. Гауптштурмфюреру СС Хуммитцшу полагается надраться, коль нет более подходящего развлечения. Что выберет? Коллега совмещает обе ипостаси: скрючившись на койке, потягивает коньяк из фляги и одновременно листает нечто философски заумное. Спиртного ему отлил наш жизнерадостный оберштурмбаннфюрер из айнзацкоманды. Под бульканье душистой жидкости Мейзингер бросил совершенно крамольную фразу: «Пользуйтесь моментом, камрады. В Рейхе подобного коньяка не найти». Сравнивать заграничные прелести с германским тотальным дефицитом категорически запрещено!

Ну, а я не могу найти себе места. Вроде свободен от иллюзии, что СД сеет разумное, доброе, вечное. Да и айнзацкоманды, опробованные в Австрии и Чехии, созданы отнюдь не для гуманитарных целей. Но, по-моему, ведомство Гейдриха решило прыгнуть выше головы. Треп о превосходстве арийской расы, результативный с точки зрения внутренней пропаганды, вдруг превращается в руководство к действию за пределами страны. Я — свидетель этого действия? Нет, давно уже соучастник.

Перемерив шагами пенал, по недоразумению именуемый гостиничным номером, хватаю фуражку и выскакиваю в коридор. В спину летит материнская забота коллеги:

— Осторожнее, Вольдемар. В городе неспокойно.

Ах, мы еще не всех поляков с евреями удавили? Какое упущение!

В принципе, он прав. К вечеру, когда с сумерками на Варшаву опускается комендантский час, держусь поблизости от патруля, хоть мне не по нутру его сопровождение с обычными грубыми шутками солдатни и выматывающими звуками губной гармошки. Ее обладатель, пучеглазый пехотный ефрейтор, знает единственный мотив. И тот — фальшиво.

В центре города не видно следов штурма, от снарядов и бомб досталось лишь окраинам. Магазины стоят запертые, частично — разграбленные. Длинные колонны пехоты бредут на ночь глядя. По параллельным улицам тянутся вереницы конных повозок, а мостовые украшены следами лошадиного присутствия, так что приходится смотреть под ноги. Совсем мало машин немецких и вообще не видно польских.

— Герр офицер!

Женская мольба перебивается окриком: «Стой, назад!» Двое из патруля сдерживают даму лет сорока пяти, рвущуюся ко мне. Обычно у этой категории не пользуюсь спросом, что ей нужно?

Увы, мои мужские стати не причем. Женщина косит глазами на эмблему СД.

— Герр офицер! Помогите, мне не к кому идти. Моего Курта забрали жандармы!

Довольно чистый немецкий, с легким польским акцентом.

— Ваш Курт — еврей? Может — наполовину? Или коммунист?

— Нет! Конечно же — нет! Ни капли крови. Жидов и большевиков ненавидит.

— В чем дело?

— Герр офицер! — дама вырывается из солдатских рук. Патрульные чуть ослабили пыл, коль чин из СС соизволил заговорить с нарушительницей комендантского часа. — Взгляните! Совсем молодой юноша, в чем он может быть замешан?

Воистину, «юноша бледный со взором горячим», точно как у Брюсова. Парень стреляет глазами с фотографической карточки, которую его мама сует мне под нос. Очень миленький, нежный.

— Немецкая армия пришла освобождать, а не угнетать народ. Ваш сын наверняка чем-то провинился.

— Поверьте, ничем! Он просто поэт. Любит лирику, природу, свободу… Помогите, герр офицер! Мне сказали — ему грозит концлагерь.

А, поэт. И наши бдительные цензоры усмотрели опасное вольнодумство в детских стихах о свободе.

Решительно отодвигаю женскую руку с фотографией.

— Прошу извинить, фрау. Я не занимаюсь задержанными. Всего доброго. Патруль вас проводит.

В спину летят причитания: «Вы же из СС, вы все можете…» Наконец, доносится проклятие, чтобы никто не пришел на помощь, когда она моему сыну понадобится. Неужели и я доживу до возраста беспокойства за своих взрослых детей? Одно знаю точно — пусть лучше тренируются с пистолетом, а не стихами: огнестрельное оружие безопасней в обращении.

Одновременно даю себе зарок. Больше в командировках не нацеплю на мундир ваффен-СС претенциозную эмблему нашей конторы. Темный ромб привлекает внимание.

Смазливое лицо поэта-неудачника я вижу в Быдгоще, куда наш веселый друг доставил группу опасных польских вольнодумцев с небольшой немецкой примесью.

— Я тут подумал, герр репортер, — оберштурмбаннфюрер кивает на «Лейку» в моих руках и заговорщически подмигивает. — Варианты могут быть разные. Поэтому прихватил фольксдойче из партии для концлагеря. Нашкодили тут, пусть разок послужат Рейху, верно?

Изображаю соляной столп с идеальной выправкой, пока персонал айнзацкоманды выравнивает строй арестантов. Варшавский поэт Курт переминается крайним слева, в свитере домашней вязки и брюках военного покроя. Стоит с гордо вскинутой головой. Ему объявили, видимо, лет пять концлагерей, и он уверен, что вынесет все испытания, закалится, а потом яростными виршами обличит гонителей свободы… Пока не раздается оглушительное стаккато пулемета МГ-34. Мое воображение дополняет картину: из спины поэта вылетают, вырванные свинцом, красные окровавленные лохмотья. Парень валится на булыжник, с ним одновременно еще три десятка тел.

Все это происходит на глазах сотен горожан, на ратушной площади Быдгоща. Им сказали о расстреле мятежников, бивших в спину доблестным солдатам фюрера. Вряд ли кто из поляков догадывается, что айнзацкоманда просто заготавливает модели для художественной фотосъемки. У меня в голове, словно муха под стеклом, бьется дурацкая мысль…

…Могла ли думать, могла ли увидеть в страшном сне та женщина, вязавшая сыну свитер, что его клочки пройдут насквозь через ребра, через сердце, через легкие, подгоняемые пулеметной очередью?

Эсэсовцам из айнзацкоманды неохота мараться в крови, они быстро выдергивают из толпы десяток крепких мужчин, заставляют внести трупы в вестибюль ратуши. Там, у лестницы, Мейзингер персонально указывает, куда кого класть — немцев с краю и к свету, чтоб истинно арийские мертвые лица хорошо попали в кадр, поляков подальше.

Фотографирую тщательно, никогда в жизни так аккуратно не снимал. Если испорчу пленку, мои дорогие товарищи из СД запросто подготовят новую партию фотомоделей. Им не привыкать.

Мое фототворчество делится на две кучки. Вот немцы, вероломно убитые поляками во время освободительного похода Вермахта. А вот польские злодеи, расстрелянные в Быдгоще за это страшное преступление.

Снимки перепечатываются десятками газет, даже женскими-кулинарными. Разумеется, без указания авторства фото. Возмущению немецких обывателей нет предела.

Гитлер тоже полон благородного негодования. Он клеймит поляков как варваров и преступников, взывает к мировой общественности с ожиданием благодарности Вермахту, освободившему человечество от польской раковой опухоли. По подсчетам фюрера, славянские выродки насмерть замучили свыше шестидесяти тысяч фольксдойче!

Включая поэта Курта, естественно.

«Лени Рифеншталь — наглая сволочь», — подумала Элен, когда бывшая любовница его мужчины заявилась к нему в апартаменты поздно вечером, без приглашения и предупреждения. Общение постепенно перетекало из предварительной фазы в апофеоз, когда киношница грубо прервала уединение парочки длинным настойчивым звонком у парадного. Вольдемар раздраженно бросил: «Извини, служба» — и отправился открывать. Прислугу он отпустил. У двери стоял не посыльный.

— Вольдемар, мне нужно срочно поговорить с тобой, — донесся снизу женский голос.

— Я не один.

— Ерунда. Это очень важно. Объясню. Можно войти?

Они поднялись на второй этаж, в гостиную, примыкавшую к спальне. Непрошеная гостья безразлично мазнула взглядом по растрепанному платью англичанки. Та ничуть не смутилась. Дезабилье подчеркивает, кому теперь принадлежит породистый самец. Съехавший набок галстук под его тонкой серой жилеткой дополнил картину.

— Вы знакомы, дамы, — он тщательно выбрал слова, пытаясь вести себя естественно в неестественной ситуации. — Лени, чем обязан? Присядешь? Коньяк, кофе?

«Слишком любезен», — проскрипела про себя мисс Колдхэм. Она зря волновалась — поведение экс-любовников ничуть не намекало на перспективу возобновления отношений.

— Да… Спасибо. Ничего не надо. Я хочу поговорить, — немка присела на краешек банкетки. — Прости за настойчивость, наедине.

— Увы. От Элен у меня нет секретов, кроме служебных, а их не могу обсуждать даже с тобой.

Счастливая соперница не знала, радоваться ли ей демонстрации лояльности — «нет секретов» — или дуться по поводу «даже с тобой», явным намеком, что между Вольдемаром и Лени произошло нечто, неподвластное времени. Конечно, она безумно красива, хоть и много старше. Но так старается испортить свою красоту! Мешковатый мужской костюм, словно из театральной костюмерной, явно велик. Или фройлян Рифеншталь так похудела? А откуда у нее синяки под глазами, болезненная сухость кожи? Она совершенно не следит за собой. Не слышала про косметику? Верх неприличия — сломанный ноготь.

— Плевать. Слушай. Я была в Польше.

Вольдемар заметно напрягся. Он только вернулся оттуда, странный, молчаливый, неуловимо изменившийся. В светлой шевелюре пробился седой волос.

— Тебя впечатлила победа? Снимешь фильм «Триумф Вермахта»?

— Шайзе… Да пусть будут прокляты все мои фильмы! Начиная с «Триумфа воли»!

Элен навострила уши, хотя куда уж больше. Лени Рифеншталь дрожащим голосом поносит собственный шедевр?

— Я… Я прославляла нацистов… Гитлера… Этот режим… Какая же я была дура! Ваши… Они хуже Геббельса. Министр — подлец, но он хоть сам не нажимал на курок.

Дальше полился сбивчивый рассказ. О расстрелах пленных. Об облавах на евреев. О насилии над польскими женщинами. О мародерстве, когда солдаты армии-освободительницы выгребали дефицитные в Рейхе товары. То есть практически все, что завалялось в магазинах, пока не наводила порядок полевая жандармерия.

Ни одного возражения! Вольдемар только кивал головой. Дав выговориться, осторожно спросил:

— Лени, кому ты еще рассказывала о своих… как бы помягче… впечатлениях?

— Ты — идиот? Или меня считаешь умственно отсталой?

Он устало потер глаза ладонью.

— Кем бы я ни был… Пойми! Ты все это вываливаешь офицеру СД.

Женщина нервно засмеялась.

— Звони в Гестапо, раз так.

— Завтра первым делом напишу рапорт. Сомневаешься? А я не хочу рисковать. Тебя прорвет на откровенность с другим, меня спросят: что же молчал? — Вольдемар выдержал паузу, потом сжалился. — Естественно, брошу под танки чиновников Геббельса, что допустили тебя к нежелательным сценам, калечащим психику жестокостями войны. Нельзя губить выдающиеся таланты Рейха.

Лени вскинулась, потом опустила голову.

— Ты уничтожаешь даже мой протест.

— Дорогая, мы не в той стране и не в то время, чтобы баловаться протестом. Германия ввязалась в войну с великими державами. Пока не наступит мир, будут порядки военного времени.

Вздох. Слабый взмах рукой. Элен ее практически жалела.

— Что же мне делать? Как смотреть в глаза людям, знающим, что я создала «Триумф воли», рекламу нацизму на весь мир?!

Почему именно Вольдемар должен думать, как ей жить — взрослой, обеспеченной и очень известной женщине? Он не отмахнулся.

— Просто сиди тихо. Ты ни в чем не виновата. Твои фильмы о съезде и олимпиаде — гениальны. Ты показала, что увидела. Фюрер действительно потрясающая личность, с магнетической харизмой.

Лени криво улыбнулась.

— Показывать, что вижу… Мне снять правдивый фильм о Польской кампании?

— Не смей. Даже если удерешь в Англию.

— Почему?

— Фюрер не оставит без последствий. Британский режиссер может снимать про Гитлера любые гадости, высмеивать, оскорблять, ему все сойдет с рук. Тебе нет. Ты — своя, звезда. С тебя стократ больший спрос. Абвер или СД найдут из-под земли.

Она поднялась.

— А если арест поручат лично тебе?

По лицу Вольдемара пробежала тень.

— Выполню приказ. Поэтому не вынуждай меня.

— Ясно… Прощай!

С Элен фройлян Рифеншталь даже не раскланялась, скорее из-за взъерошенных чувств, не из грубости. Вольдемар проводил бывшую подругу взглядом, но даже не потрудился эскортировать вниз. Он спустился запереть замок, когда хлопнула входная дверь.

Вечер был испорчен.

— В Польше так скверно? Скажи правду!

Вместо ответа мужчина шагнул в спальню. Присев на край кровати, стащил галстук и жилетку, расстегнул пуговицы на манжетах сорочки. Раньше взаимное раздевание перетекало в увлекательную забаву.

— И ты туда же.

Элен упрямо остановилась на пороге спальни, подперев косяк.

— Значит, с бывшей ты можешь обсуждать что угодно. А со мной — раздевайся и в койку? Весь разговор?

Он мотнул головой.

— Есть вещи, от которых тебя ограждаю. Лени не видела и четверти ужасов войны, но ей хватило. Позволь закруглить эту тему.

Элен присела рядом. Хрупкие пальчики скользнули по виску, где спрятался белый волос. Вольдемар не отстранился, но и не схватил ее за руку, не поцеловал. В нем словно что-то заледенело.

— Дорогой! У тебя седина.

— Правда? — он встрепенулся. — Старею. Не успев пожить.

— Так чего же мы ждем?

Потом они лежали и курили. Элен заметила, что ее друг зажег от бычка следующую сигарету. Он никогда не курил две подряд. Никогда не экономил на спичках. И никогда не занимался любовью с отчаянием обреченного, словно в последний раз.

Второй год вместе… Как это все случилось? Она не могла вообразить себя в постели с нацистом с той самой минуты, когда увидела кровавое месиво в кабине грузовика. Но в Софии Вольдемар сам напоминал жертву. И дело даже не в подвернутой лодыжке, не в преследователях. Во взгляде у него сквозило жуткое, беспредельное одиночество. Он лишился чего-то важного, возможно — навсегда. Дядя просил общаться с офицерами Рейха, ловить каждую оброненную фразу, чтоб потом за Ла-Маншем умные люди из обрывков реплик составляли цельную картину о секретах германской державы. Но она поддалась печальным ласкам Вольдемара не из британского патриотизма. Из жалости? Элен не смогла бы ответить на этот вопрос самой себе.

Потом молодой эсэсовец пришел в норму, от софийской потерянности не осталось и тени. Лощеный, похожий скорее на обложку журнала «Дер Штурмер», чем на живого человека, он вызывал, в зависимости от настроения, то раздражение, то бешенство. Но с подругой был чрезвычайно корректен. В первые месяцы щадил ее неопытность и никогда не ограничивался альковными утехами. Пара посещала театральные и кинопремьеры, съездила в Париж. Вольдемар обожал угощать в ресторанах, совершенно не скупясь на продуктовые карточки, будто они водились в его портмоне в бессчетном количестве. Любовался, как девушка поглощает еду, образцово орудуя столовыми приборами — настоящая леди, не то что подруги нацистских выскочек.

Естественно, целыми днями пропадал на службе, исчезал на неделю-другую, ссылаясь на командировки. Чем он там занимался? Душегубством? Пытками? От брошенных невзначай вопросов небрежно отмахивался: канцелярский червь, часами перекладываю ну очень таинственные бумажки. Секретарь-машинистка с погонами СС.

Естественно, о содержимом тех бумажек он не обронил ни звука, к большому неудовольствию сэра Чарльза. Зато периодически высказывал суждения, весьма отличающиеся от передовиц «Фелькишер Беобахтер». Элен прилежно их записывала и отдавала дядюшке. Она не знала — это частное мнение самого Вольдемара или вольнодумство некоторой группы офицеров в святая святых Рейха — Главном управлении имперской безопасности (РСХА). Обязанность доносить на любовника ее не радовала, но что делать…

Польша действительно изменила его. Может, он проникся, что злодейства СД переполняют чашу терпения — человеческую или Божью? Голос дрогнул, когда Вольдемар проговорил: Лени не видела и четверти ужасов войны. Выходит, сам он видел? Он понял, что так нельзя?

В полумраке спальни девушка видела профиль своего мужчины и яркую точку тлеющей сигареты. В невольном порыве прижалась бедром к его ноге. Ей так хотелось верить, что Вольдемар не потерян окончательно!

Ночь разорвана воем сирены. Вскакиваю с постели. За окном пляшут яркие световые столбы прожекторов.

— Боже… Что это?

Ее глаза блестят в темноте по-кошачьи. С чисто женским инстинктом самосохранения Элен с головой ныряет под одеяло.

Оказывается — правильно! Оглушительно бабахает, оконное стекло разлетается на миллиарды осколков. Они жалят меня роем диких ос.

Слышны еще взрывы в отдалении, бомбежка заканчивается так же быстро, как началась. Я бегу в ванную оценивать ущерб на роже. Ф-фу… Пронесло. Когда бреюсь, бывает, режусь глубже. И надо благодарить Его Величество Случай, что ни один осколок не вышиб мне глаз.

— Вольдемар… Ты о’кей?

— В полном порядке, — кричу из ванной. — Кстати, дорогая, на людях отныне говорим только по-немецки. Если еще не догадалась, твои соотечественники отбомбились по Берлину. Заметь — по жилым кварталам.

Элен хрустит домашними шлепанцами по битому стеклу. Сменить профессию и уйти в стекольщики? Сегодня они озолотятся.

Вчера, когда скандал с бомбардировкой Лондона растекся по Европе, как круги по воде от брошенного камня, Герман Геринг торжественно дал две клятвы: что британскую столицу грохнули чисто из-за штурманской ошибки и что ПВО Рейха не подпустит к Берлину ни одного вражеского самолета на пушечный выстрел. Минуту назад я узнал цену второй его клятвы, поэтому не сильно верю и первой.

— Ты куда?

Догадливая. Если сожитель-офицер среди ночи прыгает в форменные штаны, значит — уходит.

— На службу. Даже представить боюсь, какие там Содом и Гоморра. Ни шагу из дома! Придет фрау Зайбер — накажи ей убрать стекло и вызвать мастера.

Скоро год, как длится война. Уже полгода, как Элен перебралась ко мне. Но видимся мы реже. Я в постоянных командировках, последнее время они чаще приходятся на Францию. Бываю в Париже, куда катал ее в последние мирные месяцы. Не хочу, чтобы это наивное существо увидело оккупированный Париж, похожий на некогда игривого пса, в страхе забившегося под диван. Единственная радость — привожу ей шелковое белье, сыр, вино, все преимущественно из Южной Франции, где не хозяйничал доблестный Вермахт.

Моя леди по-прежнему публикуется в журналах. Зарабатывает немного, зато получает карточки. Великодушный Рейх снабжает дефицитами подданную вражеской империи наравне с собственными гражданами. Разумеется, только под влиянием СД. По возвращении домой обнаруживаю, насколько англичане способны злоупотреблять этим великодушием.

В моей гостиной преспокойно восседает сэр Чарльз. Вместе с племянницей они неторопливо попивают чай, лица такие безмятежные, будто нет новостей актуальнее минувшего дня рождения королевы. Руку на отсечение — в Берлине он нелегально, Гестапо прохлопало его появление, а Элен лишь пожимала плечами, когда невзначай справлялся о ее родственнике. Моя прислуга хлопочет, подливая чай.

Бессонная ночь и совершенно дикий день, напоминающий шабаш в дурдоме, срывают всякие предохранители сдержанности. Как только закрывается дверь за фрау Зайбер, вдовой проверенного члена партии, ничего не могу с собой поделать и сбиваюсь на крик:

— Вы идиоты! Вы с ума сошли! Оба! Королевские ВВС бомбили Берлин, а вы расселись и хлебаете чай! Хоть понимаете, что моя любезная домработница немедленно настрочит донос?

— Присядьте, Вольдемар, — невозмутимо парирует сэр Колдхэм. — Ваша горячность неуместна. У меня к вам серьезный и долгий разговор. Элен ручается — вы порядочный человек, с вами можно иметь дело.

Сволочь… В моем доме он предлагает сесть, будто это я у него в гостях! С барской мордой изволит признать: я порядочный человек, а не шваль подзаборная. Ну спасибо! Посмотрим, кто из нас присядет и куда.

— Ладно. Потрачу одну минуту, — я действительно опускаюсь на стул, Элен тут же придвигает чашку, чай оставляю нетронутым. — Если вы не понимаете, что произошло ночью, объясню. Гитлер относился к войне с Британией как к недоразумению. Даже французов не добил! Вчера Министерство авиации громогласно заявило: та пара бомб, что упала на лондонские доки, сброшена из-за небрежности штурмана. Особого ущерба, слава Богу, нет. Но самолеты Роял Эйр Форс атаковали жилые кварталы Берлина намеренно!

Только сейчас обращаю внимание, как темно за окном. Уличные фонари не зажглись. Это — надолго. Пока сохраняется опасность бомбежек, нужна светомаскировка. Пора, кстати, задернуть шторы.

— Я не служу в Роял Эйр Форс, Вольдемар, — мягко возражает англичанин.

— Знаю. В МИ6, что ничуть не лучше.

Ладошка Элен плотно прикрывает ротик. Маркиз сбрасывает наконец маску добродушия.

— Вы знаете это давно.

— Конечно. С дилетантской эскапады в Швейцарии, когда из-за вашей жадности сорвался контракт с русским перебежчиком, перехваченным Абвером. Вы бы еще написали на «роллс-ройсе»: авто британского шпиона! Впрочем, наблюдение за вами велось и раньше.

Не верю глазам. Он горд! Нагло действовал в логове противника, ничего не боясь. Рыцарь Камелота с открытым забралом, герой весь из себя…

— Да, я здесь. Да, нелегально. И что же дальше?

— Уходите немедленно! Стоп… Я сам вас отвезу. Кругом патрули, очень опасно.

Элен испуганно переводит взгляд с меня на дядюшку и обратно.

— Вольдемар…

— Все будет хорошо. Жди! Не бери телефон, не подходи к окнам. Никому не открывай, даже если начнут ломать дверь. Я вернусь через пару часов. Прощайтесь.

Колдхэм порывисто обнимает племянницу, потом огорошивает предложением:

— Пусть она едет со мной.

Может, тебе еще роту СС в качестве почетного эскорта? И оркестр Гитлерюгенда? Наглец!

— Исключено. Я до конца не представляю, как вас одного вытащу… Нет, абсолютно исключено.

Элен глотает слезы.

— Напиши… Как мои родители пишут. Через Швейцарию. Когда приедешь в Лондон.

Я не даю расставанию затянуться. Мой «хорх» дважды тормозят патрули, словно в багажнике везу английский самолет прямо к Рейхсканцелярии. Только удостоверение СД выручает от проверки второго пассажира.

— Вольдемар! Я не понимаю. Куда вы меня привезли?

Паркую машину в рядок с другими лимузинами.

— Не догадались? Принц-Альбрехтштрассе, 8. Гестапо. Герр Колдхэм, вы арестованы по обвинению в шпионаже в пользу Великобритании.

Даже в слабом свете приборной панели заметно, как сереет его лицо.

— Боже… Это убьет Элен!

— Сейчас меня больше заботит, чтоб не убило вас. Следуйте за мной! — видя его нерешительность, добавляю: — Сэр Чарльз, не заставляйте меня применять силу. Игры закончились.

Маркиз плетется пришибленно, не в силах поверить в свалившееся несчастье. Держу пари, Элен расписала, какой я душка, и они собирались перетаскивать меня в свою веру. Попросту — вербовать. В уютной домашней обстановке гостиной, моя девушка непременно в халатике, чуть распахнутом, чтоб показалась изумительной формы коленка в шелковом чулке, отвлекая от реальности. Но, леди и джентльмены, не так же это делается!

Эсэсовец, страж высоких дверей, косится на англичанина. Небрежно махаю аусвайсом — человек со мной. Дальше проза жизни. Сэр Чарльз отрешенно и недвижимо переносит, когда умелые руки дежурного обшаривают его одежду, отбирают портмоне, липовый паспорт, брючный ремень.

Обещание вернуться через пару часов я дал опрометчиво. Одна подготовка к допросу отнимает более трех. Дольше всего искал гауптштурмфюрера Фишера, координирующего операцию с англичанами со стороны Гестапо. Без него — никак, только гестаповская контрразведка вправе арестовывать по политическим мотивам, да и внутренняя тюрьма в их ведении. Отношения между департаментами внутри РСХА сложные, запутанные, полные ревности и конкуренции, поэтому, если привлечь незнакомого дежурного офицера, мой пленник, скорее всего, слишком быстро узнает неприятные подробности о методах тайной полиции.

Когда Колдхэма вводят, бросается в глаза неуловимое сходство с графом, впервые возникшим передо мной в транзитке Казанской тюрьмы. Первоход! Ну только от тебя зависит — на киче чалиться или…

Он еще не видел камеры для интенсивных допросов. В выделенном мне на эту ночь кабинете нет ничего зловещего — обычный стол, сейф, пара телефонов. Неизбежный портрет вождя на стене, красно-белый флаг со свастикой. Незримо крутятся катушки диктофона, а я приступаю.

— Присаживайтесь. Отсюда вас я не выгоню, как из своего дома.

— Спасибо, Вольде… Спасибо, герр гауптштурмфюрер.

— Уже лучше. Не буду ходить вокруг да около, мы слишком долго знакомы.

— Но, оказывается, я знал вас… с другой стороны.

— Даже не догадывались о моей службе, — вижу, как его язык беспомощно тыкается в пересохшие губы, и наливаю воду в стакан. — Решили, что форма СС маскарадная?

— Нет, но…

— Но племянница охарактеризовала меня как человека гуманного. Она права. По правилам я обязан сдать вас гестаповцам.

Он жадно пьет. Только что чаю с молоком накачался! Куда в него столько влезает?

— По правилам? Вы намекаете, что есть другой вариант.

— Есть. Даете подписку работать на разведку СД. Через неделю будете в Лондоне.

Он ошарашенно глазеет.

— Вы предлагаете мне… низость! Невозможную для джентльмена.

— Я предлагаю вам спасение. И для Элен — тоже. Ее пребывание в Берлине послужит гарантией вашего благоразумия, — он пытается возмутиться и получает наотмашь по мордасам. — В противном случае у меня нет аргументов, чтобы уберечь ее от концлагеря.

— Вы… Боже! Она нужна была вам только для… для ваших низменных целей!

Нет, у нас платонически-возвышенный роман. Любовь и романтика сверх меры, когда среди любовного бормотания небрежно спрятаны вопросы о моих командировках в войска… В какие войска? Куда? Неожиданные слова молодой леди, что никогда не интересовалась политикой и армией.

— Предполагайте что хотите. Не будь Элен, с вами разговаривало бы Гестапо. Как вы думаете, легенды об их жестокости — вымысел или правда?

— Не знаю… И знать не хочу! Но и вам не верю. Вы предлагаете мне служить нацистам, против Королевства!

Закуриваю, предлагаю ему папиросу. Специально — дешевую немецкую, хоть в столе валяются две пачки французских «Житан». Он нервно затягивается.

— Да, сэр Колдхэм. Но, во-первых, вы давно служите Рейху — помогли нам восстановить военную промышленность вопреки интересам Британии и вразрез с Версальским абсурдом.

Он негодующе отмахивается. Мол, то бизнес, а шпионаж совсем другое дело.

— Во-вторых, я обязуюсь быть с вами на связи как куратор агента и не обременять заданиями, что приведут в тюрьму.

— Странно… Про вашу чисто бумажную работу — очередная ложь?

— О той работе сожалею. Очень спокойная была. Во время Польской кампании меня перевели в СД-заграницу, шестое управление РСХА. Попросту говоря, в иностранную разведку. Из скромности не похвастался перед Элен повышением.

Визави закрывает глаза и на минуту умолкает. Вонючая папироса в его пальцах медленно тлеет, он не горит желанием затягиваться этой гадостью. Размышляет.

— Допустим, Элен служит гарантией моей покладистости. Но что мешает признаться британской контрразведке — был вынужден поставить подпись ради спасения себя и племянницы?

Браво! Избавил меня от деликатных маневров.

— Давайте так. Сначала пишете заявление о добровольном сотрудничестве с нами. Потом рассказываете, где и как проникли на территорию Рейха, действовали в одиночку или с сообщниками, в какой мере вовлечена Элен… — он некультурно перебивает, требует не трогать племянницу, но я неумолимо заканчиваю: — А потом завершим с гарантиями лояльности.

Подписав роковые бумаги с выражением на лице «продаю душу дьяволу», он с тревогой обнаруживает в моих руках два толстых досье.

— Предположим, я поверю, будто вы только что приехали через Францию и ни с кем не успели восстановить контакт. Не важно. После варварской бомбежки Берлина Гейдрих обязан отчитаться перед фюрером, что нанес удар по британской пятой колонне. В ближайшие сутки будут арестованы ваши знакомцы — Франц Зусман и Хайнц Штейнер. Второй еще и на четверть еврей. К четвертушкам у нас отношение лояльное, даже призываются в Вермахт, но человек с еврейской кровью на службе МИ6 не имеет права на снисхождение.

По роже видно, успел с этими приговоренными пообщаться. Наверняка уже какими-то поручениями озадачил.

— Это жестоко, герр гауптштурмфюрер. Что я могу для них сделать?

— Заказать заупокойную службу. Они еще дышат и даже спят в своих постелях, но уже мертвы безвозвратно.

Колдхэм копается в кармане пиджака, забыв, что его содержимое изъято, даже носовой платок. Сгребает и комкает лист бумаги, им промокает потный лоб. Конец августа выдался теплый, но не настолько, чтоб поздно вечером покрываться испариной.

— Ужас…

— Возьмите свежий лист. Пишите: «Гауптштурмфюреру СС фон Валленштайну. Сообщаю, что в период разведывательной деятельности на территории Великой Германии в тысяча девятьсот тридцать восьмом…» Записали? Разборчиво, будьте любезны. «…И тридцать девятом годах для исполнения поручений, противоречащих интересам Рейха, я использовал следующих граждан…»

Мотает головой, и я с трудом удерживаюсь от желания врезать ему сапогом по физиономии. Очень в тему для будущих слушателей записи нашей беседы. Трачу время, убеждаю — покойникам все равно. Англичанин демонстрирует несгибаемость воли. Наконец, когда набираю дежурного офицера Гестапо с предложением забрать герра и фройлян Колдхэм для дальнейшей работы, рыцарь ломается. Слабак!

Домой вваливаюсь под утро, вторые сутки на ногах. Мое импортное сокровище перепугано до полусмерти. Еще в прихожей чуть не сбивает с ног.

— Вольдемар! Я уж думала… Тебя самого арестовали!

Ее объятия по силе напоминают боксерский клинч, но, честное слово, приятно, даже если врет. Беспокоилась за меня, хотя и сама, и ненаглядный дядюшка Чарльз куда в большей опасности.

— Я сам кого хочешь арестую. Кроме фюрера и тебя!

Она смеется, растирая слезы по мордашке.

— Мы с Адольфом вдвоем! Даже не мечтала о таком напарнике. А дядя?

— В порядке. Дня через три-четыре вернется в Лондон.

— Я так боялась… Около дома вертелись какие-то люди, звонили, стучали в дверь!

— Проклятие!

Изображаю гнев, хотя от усталости трудно лицедействовать. Отталкиваю Элен и кидаю фуражку на вешалку.

— Что?

— Во-первых, ты подходила к окну. Я же велел: нельзя! Во-вторых, старая перечница Зайбер не утерпела и стукнула в Гестапо немедленно. Завтра же ее рассчитаю.

На самом деле, она дала подписку моей конторе и шухер у дверей — инсценировка. Жаль расставаться с хорошей прислугой. Но с каждым днем войны в Берлине больше вдов. Мне подыщут другую.

— Прости… — шепчет девушка, с которой расставаться не желаю. — А как тебе удалось с дядей?

— Мой метод тебе не понравится. Поэтому — ни слова больше. Он жив, здоров, скоро будет в безопасности. Лучше скажи, как вам в голову пришло встречаться в моем доме? А если бы меня угнали в срочную командировку? Гестапо выбило бы дверь и схватило бы вас обоих!

— Прости! — повторяется она и с обезоруживающей доверчивостью добавляет: — Я думала, что за тобой как за каменной стеной.

— Огромной такой стеной, что в одиночку защитит агентурную группу МИ6 от всей контрразведки Германии.

Я раздраженно швыряю китель на кресло, разбрасываю сапоги. Элен явно не против разрядки после случившегося, но нет ни сил, не желания. Через два часа мне вставать на службу!

Там меня ждут лавры победителя. Бригадефюрер Хайнц Йост, шеф нашего департамента, выдергивает к себе в кабинет на приватную аудиенцию.

— Ювелирная работа, гауптштурмфюрер! Вы дали понять противнику, что готовы поступиться интересами службы ради сожительницы, но при этом действовали жестко.

Изображаю смущение. Мол, перехваливаете меня, герр генерал.

Он придвигает к себе тонкую папку. Заставляя глаза чуть ли не выпрыгнуть из орбит, умудряюсь прочитать надпись на серой обложке с имперским орлом. Йост рассматривает мое досье.

— Признаться, раньше видел в вас только умелого стрелка и любовника. Отличились во Франции… Провалили операцию в Гамбурге, где действовали пистолетом, а не головой. Не возражайте! Это не столь важно, тогда вы числились у социологов Олендорфа, и совершенно непонятно, зачем вас бросили в поле.

Мне как раз понятно. По той же причине четырежды в неделю посещаю спортзал и тир. Форма, конечно, уже не та, что в Абвере, но поддерживается. Для Самого Главного Задания.

Бригадефюрер пролистывает отчеты о подвигах во Франции. Среди них есть парочка особенных. Попади я в руки французов, линчуют без жалости.

— Одно лишь вызывает смущение. Почему ночью вы не поставили в известность свое прямое начальство? Только куратора из Гестапо? А если бы провалили операцию?

— Осмелюсь возразить, герр бригадефюрер, никто лучше меня не разбирается в тонкостях этой операции, никто лучше не знает Колдхэмов.

— Самостоятельны и самонадеянны… Так. Этот раунд нужно завершать. Англичанин в камере?

— В одиночной. И пусть остается, пока не вывезу его во Францию. Никаких контактов с миром.

— Верно. Вот что, гауптштурмфюрер. Вам предстоят основательные расходы — на отправку агента и на обеспечение шикарной жизни его племянницы.

— Я укладываюсь в смету.

Генерал делает широкий жест — руками и казенным кошельком.

— Смета будет увеличена. Разведка — деликатная вещь. Порой трудно отчитаться за каждую марку. Вы меня понимаете, гауптштурмфюрер?

Поэтому, когда мой усталый «хорх» едет на юг от Парижа, в карманах полно денег. Часть я оставил на хранение самому Йосту, ему же надлежит отчитываться о тратах. Шеф постоянно повторяет о деликатности финансовых дел.

Сэр Колдхэм, основательно похудевший за пару дней отдыха в камере, молчит всю дорогу, ограничиваясь бытовыми «да» или «нет». Только когда за окном мелькают виноградники южной Франции, где война не оставила свой дымный отпечаток, решается спросить:

— Вольдемар, вам нравится то, чем вы занимаетесь?

— Не всегда. Чаще — нет.

— Тогда почему вы на стороне нацистов? Я же знаю, дело не только в отношениях с Элен. Вы — порядочный человек.

— Я — человек чести. Поэтому не изменяю Родине и присяге.

— Согласен… Но неужели вы сами верите, что злодеяния Вермахта и СС идут на пользу Родине? Для вас Германия и нацизм едины?

— Не вижу оснований думать иначе. Что же касается «злодеяний», то ни одна война не выиграна в белых перчатках. Поэтому предпочитаю считать насилие военной необходимостью. Злодейством его назовут наши враги. Но их услышат в единственном случае — если Рейх проиграет войну. Победителей не судят, зато победители судят всех.

Он не находит аргументов. Какие могут быть доводы, если Британия воюет в одиночку, за Рейхом стоят европейские союзники, ресурсы оккупированных стран и, насколько позволяют торговые отношения, помощь СССР? Когда эскадры Люфтваффе превращают в щебень всю юго-восточную Англию?

— Пока дела обстоят именно так. Но ситуация изменится. Британия выдержит и возьмет реванш. Вы захотите быть с победителями или побежденными?

Смеюсь от души.

— Всегда ценил тонкий британский юмор. Сэр Чарльз, это я вас вербую или вы меня?

— Любой процесс может обернуться в обратную сторону, Вольдемар.

Чего я и добивался. Вербовочного предложения. Приму его, когда позволит обстановка и даст санкцию руководство. В глубине души я желаю удачи британцам, как ранее полякам и французам в войне против наци. Но Вермахт не проиграл еще ни одной битвы! В Рейхе куча проблем — сырьевых, финансовых, чисто военных, однако наша армия сокрушает все на своем пути и некому ее остановить.

А ведь я превращаюсь в коммуниста-еврея, в том самом значении, которое марксистам приписывал фюрер в «Майн Кампф». Я желаю поражения армии своего народа! Каким бы безнадежным ни было это пожелание.

Он выдержал шесть дней интенсивных допросов. Потом случилось страшное.

Абакумов аккуратно прошелся на цыпочках мимо кровавой лужи. Старался не запачкать сапоги.

Серебрянский висел на цепи. Стальные браслеты стиснули запястья, удерживая тело в вертикальном положении. Так удобнее бить. Поэтому цепь свисает с потолка в каждом подвальном кабинете внутренней тюрьмы на Лубянке. Но зачем вторая?

— Упорствуешь. Вспоминаешь, наверно, эсеровскую молодость. Как же тебя, сволочь, к большевикам занесло? Как столько лет притворялся своим?

— Вспоминаю… — просипел Серебрянский. — …как у меня было тридцать два зуба… Хорошо как было.

Сержант шагнул вперед, примериваясь для следующей затрещины, но Абакумов остановил его жестом. У него в запасе имелось другое средство.

— Введи ее.

В смрадный подвал втолкнули Полину. На лице — испуганное, затравленное выражение. Но ни следа побоев. Пока.

— Полина Натановна! — Абакумов умел моментально переключать матерный рев на цивилизованную речь и чрезвычайно гордился этим умением. — Будьте любезны посодействовать. Ваш муж упирается, отрицает очевидные факты. Представьте: не хочет подписывать признание!

— Он ни в чем не виноват, — тихо, но отчетливо отрезала Серебрянская.

Тут с неуместным рвением возник молодой лейтенант ГБ, взмахнув протоколом очной ставки. Абакумов его одернул.

— Погоди ты. Очная ставка, по советским законам, производится для устранения противоречий в показаниях. Эти двое врут складно. Ничего, заговорят иначе. Приковать ее!

Лейтенант с сержантом скрутили женщине руки. От ужаса она не сопротивлялась. Щелкнули браслеты, цепь с лязгом покатилась через блок у потолка и натянулась.

— Упорствуешь, Яша? — Абакумов выдержал паузу, дал последний шанс признаться, пока интенсивные методы допроса не узнает на себе Полина.

В избитой голове Серебрянского набатом гремела единственная мысль: не сдаваться! Этим он подпишет смертный приговор себе, жене, десяткам сотрудников разведки, с которыми был связан.

— …Приступай.

Первые удары Полина вынесла молча. Сержант развернул Серебрянского на подвесе, чтобы экзекуция была удобно видна во всех подробностях. Кровь и распухшие веки не смогли скрыть дикой картины.

Сержант разорвал женщине платье на спине. В руках появился ременный хлыст… Полина взвыла.

Потом она орала, стонала, хрипела, пока окончательно не сорвала голос.

А ведь это только начало. Первый день интенсивных допросов. Над женщинами здесь умеют издеваться — мерзко, пошло, жестоко. Серебрянский бессильно опустил глаза, но потом снова открыл и заставил себя смотреть прямо.

К вечеру в допросную не поленился заглянуть очень большой начальник. Загремели замки, в проеме возник маленький круглый человечек в узком интеллигентном пенсне и темном штатском костюме.

— Как успэхи, Виктор Семеныч? Эти двое говорят уже, да?

— Так точно, товарищ Берия! Все признали: вербовку английской разведкой, помощь Орлову в побеге во Францию, заговор…

— Пагади, Виктор. Нэ надо много. Снимай. Пусть падпишут.

Он поманил гэбиста в коридор, где сообщил свое решение: коли дело Серебрянского раскрыто, Абакумова ждет перевод с повышением — начальником Ростовского Управления НКВД. С перспективой возвращения в Москву на еще более высокую должность.

Благодарный Абакумов вытянулся в струнку перед Берией. По возвращении в камеру больше не усердствовал: чета Серебрянских с их изменой Родине и своевременным признанием помогли в карьере. Пусть обоих спокойно расстреляют.

Абакумов уехал. Яков Иссакович отлежался в камере, пока на немолодом теле подживали раны. Гематомы лица рассосались за месяц, но сержант что-то отбил внутри. При каждом кашле нестерпимо болело, моча лилась вперемешку с кровью. Резь в почках не давала уснуть. О судьбе Полины и других агентов СГОН Серебрянский не знал ничего до самого января, очень редко вызываемый на допрос, пока на стуле следователя перед ним не оказался коренастый мужик крестьянского русского типа с грустными глазами и непокорной черной шевелюрой. По всем признакам — невоенный и неуставной. И представился он не по званию.

— Павел Михайлович Фитин, начальник внешней разведки ГУГБ.

Серебрянскому стало понятно, откуда взялся сей кадр. Раньше и не слышал о таком. После тридцать седьмого, когда госбезопасность выскребла разведку до стерильной чистоты морга, вакантные должности заполнили выходцами из партийных, профсоюзных и комсомольских органов в соответствии с заветами Ильича, что даже кухарка способна управлять государством. Стало быть, любой аграрий справится с руководством ИНО. Классово-безошибочный подход! Но лучше Фитин, какой-никакой коллега, чем тюремные вертухаи.

— Павел Михайлович! Я знаю, меня расстреляют.

— Без сомнений.

— Но пока жив, я болею за дело, которому отдал двадцать лет. Вот, посмотрите!

Арестанты всегда имеют возможность получить бумагу и огрызок карандаша, если вздумают написать повинную о преступлениях против СССР. Микроскопическим почерком, насколько позволили пальцы с разбитыми суставами, Серебрянский набросал тезисы учебного пособия для чекистов по диверсионной деятельности в стане врага. Не расставался с ними, даже когда выдергивали из камеры.

Фитин с безразличием пробежался по тексту.

— Так… «Наставление для резидента по диверсии». Надо же! «Ликвидация охраняемой персоны». «Основы минно-взрывного дела». «Виды ядов и их применение», — он с иронией глянул на заключенного. — Гражданин Серебрянский! Вы — враг народа, следовательно, ваши рекомендации только повредят советской разведке. Что-нибудь еще?

— Погодите… Простите за вопрос, вы сами давно в разведке?

— В прошлом году окончил Школу особого назначения.

Серебрянский навалился на стол, стараясь не упустить малейшие оттенки настроения собеседника.

— Значит, ваш уровень подготовки — начальный. Что же говорить об остальных? — Фитин сделал нетерпеливый жест, но бывший разведчик торопливо затараторил, боясь упустить шанс. — Пусть меня признали предателем, но я знаю о шпионаже практически все! Я умею учить профессии. Спросите ваших педагогов в ШОН — они подтвердят. Они же могут проверить, полезны ли мои советы чекистам-нелегалам. Вам катастрофически не хватает кадров, знаний! Пока я жив, а мне мало осталось, наверное, я готов принести хоть какую-то пользу. Мне бы только бумагу и карандаши. И буквально чуть-чуть времени.

Исписанные листки исчезли в тертой кожаной папке.

— Я посоветуюсь с товарищами, — уклончиво пообещал Фитин. — У меня тоже есть вопрос. В тридцать шестом в Германию бежал некто Теодор Нейман в рамках операции «Канкан». Слуцкий незадолго до смерти истребовал все бумаги Неймана, включая его агентурное дело. Даже ключи к радиообмену.

«Но еще же есть шифровальщики, помощники Слуцкого. Можно их спросить», — подумал Серебрянский и через секунду догадался, что спрашивать некого. Уничтожено не только начальство, но и многие технические работники.

— Сожалею. У меня со Слуцким были неважные личные отношения. Он слишком завидовал успехам СГОН. Если он спрятал документы, то ничем не могу помочь.

Тем более НКВД не получит архив спецгруппы, пока не настанут другие времена. Какие времена и сколько до них лет, арестант не мог и гадать.

— Знаем мы эти успехи. Сплошная англо-французская инсценировка, изображение деятельности, — Фитин хлопнул пальцами по папке, недвусмысленно показывая: будущее хранящегося в ней опуса про диверсионную работу напрямую зависит от следующего ответа Серебрянского. — В ваших рапортах есть отчет о встрече с Нейманом в Минске. Под какой фамилией он легализован в Германии? Какую должность занимает у немцев? О чем говорили во время той встречи?

Серебрянский откинулся на стуле, изображая усиленное рытье в памяти. Она никогда не подводила. Слуцкий спрятал досье? Причина одна — решил уберечь Тео от слишком ретивых костоломов Ежова. Наверно, покойник был прав.

— Верно, я помню тот контакт. Частично. После избиений мне проще обращаться к давним событиям, истекший год как в тумане. Нейман на какой-то заметной должности в полиции.

— В полиции порядка — Крипо? Или в Гестапо?

— Скорее Гестапо… Не могу точнее. Фамилия у него была та же, он легендировался как фольксдойче, оказавший услугу агенту Абвера. Постараюсь еще вспомнить.

— О чем беседовали? — терпеливо переспросил Фитин.

— Теодор переводился в спящего, в режиме редких контактов с Центром. Резерв на случай, если в Германии кто-то понадобится для особо важного задания. Да, вспомнил его позывной — Парис.

— Еще о чем?

— А о чем говорят с агентами-нелегалами кроме службы? — вздохнул Серебрянский. — У них главное желание — вернуться с холода. На Родину. Даже если на Родине ждет слишком горячий прием.

Он показал ожог от папиросы Абакумова, Фитин сделал вид, что не заметил.

— Нам нужна связь с Нейманом, — начальник разведки поднялся. — Вспомните что-либо существенное — дайте знать. По поводу наставления ничего обещать не могу. Посоветуюсь. Конвой!

Те же конвойные в следующую смену, то есть на третьи сутки, провели Серебрянского к Фитину наверх. Он занял кабинет Слуцкого, вряд ли особо переживая, что сидит в кресле мертвеца. Здесь рабочие места практически все такие. Аскетическим остался и интерьер, не изменившись даже в мелочах, включая лампу с зеленым абажуром. Казалось — сейчас войдет Слуцкий и выгонит самозванца.

Приведенный в относительно приличный внешний вид, Серебрянский не шокировал бы посторонних, попадись они навстречу в мрачных коридорах НКВД на площади Дзержинского, вызванные свидетелями или очутившись там иным образом. Он пристроился на стуле для посетителей немного боком, чтобы не тревожить больные части спины.

— Так, гражданин Серебрянский… — Фитин разложил листки с тезисами. — Ваша писанина признана… м-м… занимательной. Я добился, чтобы со следствием по вашему делу не торопились, все изучили досконально. Товарищи меня поняли правильно.

— А Полина?

Главный разведчик страны словно укусил кислый лимон.

— Не наглейте! Если бы не мое вмешательство, то в ближайшие дни… Впрочем, не важно. Полина Серебрянская проходит с вами по одному обвинению. Без вас ее под суд не отдадут.

Яков облегченно откинулся на стул, не обращая внимания на гневный протест ребер и почек. Полина жива! В каком состоянии — сейчас не время спрашивать. Главное — жива…

Этот извилистый путь — коридоры, железные двери, гремящие замки, частые остановки с окриком «лицом к стене!» — Серебрянский отныне проходил многократно. Потом маршрут удлинился — арестанта перевели в Лефортовскую тюрьму. Каждый раз он нес с собой новые исписанные листки бумаги.

«Наставление агенту-нелегалу в империалистическом государстве».

«Вербовка с использованием компрометирующих материалов».

«Основы связи».

«Приемы шифрования и дешифровки».

«Наружное наблюдение и способы избавиться от слежки».

Отстраненный от работы, жестоко избитый, переживший издевательства над женой прямо на его глазах, потерявший большинство друзей и близких, вдобавок — со смертным приговором над головой, Серебрянский продолжал трудиться на государство, которое обрекло его на такое существование. Впрочем, условия стали чуть более сносными: Фитин распорядился улучшить питание узника, чем-то порой угощал в кабинете за обсуждением очередного наставления.

— Вы точно еврей, Яков Исаакович, — как-то заметил он, запивая чаем увесистый бутерброд с колбасой, таким же поделился с сотрапезником. — Даже на краю могилы выкрутились, выторговали отсрочку и смягчение содержания.

— Такое у меня еврейское счастье… Вы тоже наш, Павел Михайлович. Знаете же, что квалификации не хватает, и по случаю выторговали себе в учителя самого опытного диверсанта СССР.

Фитин, до этого пытавшийся изображать редактора рукописей Серебрянского, от неожиданности поперхнулся колбасой. Но юмор оценил.

— Надеюсь, наш гешефт обоим пойдет на пользу.

Только это не могло тянуться бесконечно. К осени произошли странные события, о них в Лефортово узнавали от новых арестантов. Впрочем, по сравнению с двумя предыдущими годами, количество обвиняемых по пятьдесят восьмой шло на спад. Органы НКВД заканчивали дезинсекцию страны от зловредных паразитов — шпионов и троцкистов.

Серебрянского поместили в общую многолюдную камеру. Не курорт, но люди, надеявшиеся на снисхождение в приговоре, прекрасно понимали: худшее — впереди. Худшее — это лагеря, где жизнь политического зэка отравляет не только администрация зоны, но и воровской беспредел.

Редактор областной газеты занял верхнюю полку на нарах, прямо над Серебрянским. Сел за дело — по недосмотру пропустил в печать политически близорукую статью об освободительном походе против белополяков, где на фоне описания всенародной радости западных белорусов и украинцев мелькнуло выражение «революционная законность на оккупированной территории». От газетчика Серебрянский узнал о новом договоре с Гитлером. Сначала схватил сидельца за грудки с криком: «Врешь!» Потом долго лежал недвижимо, обхвативши голову.

Советский Союз заключил с гитлеровской Германией договор «О дружбе и границе». Пакт о ненападении — понятно, половина Европы имеет такие же. Раз появилась общая граница — нужно ее уточнить. Но дружба… Дружба! Дружба с нацистами!

Разведчик слишком хорошо помнил Испанию. Пепелища вместо домов в Гернике, обугленные обрубки, похожие на полешки, — тела маленьких детей. Изуродованного советского летчика, прыгнувшего с парашютом из горящего самолета над позициями фалангистов. И многое-многое другое, что даже его, прошедшего огонь и воду диверсанта-ликвидатора, заставляло вскакивать по ночам и рычать от бессилия, от невозможности очистить землю от этих чудовищ.

Он ничуть не оправдывал Абакумова и других подручных Берии, что истязали его и Полину. Но в их действиях была хоть какая-то логика, желание искоренить сопротивление власти любым путем, включая репрессии в отношении пусть не виновных, но заподозренных в нелояльности людей. Фашисты (нацисты, фалангисты и прочие) стократ хуже, они — зло в чистом виде, концентрированное, незамутненное, со страхом ожидавшееся предками с библейских времен.

С ними — дружба?!

Между тем следователь объявил, что расследование уголовного дела закончено, оно передается в Военную коллегию Верховного Суда СССР. Обвинение остается прежним: Серебрянскому — шпионаж и заговор, Полине Натановне — пособничество и недонесение о преступной деятельности супруга.

Финишная прямая. Зато в жизни, в крохотном оставшемся отрезке жизни, наступила определенность. Если бы судила тройка, врагу трудового народа были бы отмеряны считанные дни. Судебная процедура же растянется на пару месяцев. Приговор приведут в исполнение еще через месяц, не торопясь. Одна надежда — формулировка обвинения у Полины мягкая, быть может, ей уготована не высшая мера, а лагеря?

Прогноз не сбылся. Прошел год без суда. Многократно сменился состав сокамерников. О Серебрянском словно забыли. Лишь раз автозак свозил его на площадь Дзержинского. Фитин рассказал о ликвидации Троцкого. Широкое крестьянское лицо лучилось торжеством: мы добились победы там, где обломалось прошлое поколение чекистской разведки! Чувствовал ли он благодарность по отношению к Серебрянскому, насколько полезны были советы и «наставления», заключенный не понял. Ответив на пару технических вопросов, он был водворен обратно в Лефортово. И снова потянулись долгие месяцы неопределенности, пока Военная коллегия не огласила приговор — ему высшую меру, супруге десять лет лагерей.

Гром ключей в замке прозвучал похоронным маршем.

— С вещами — на выход.

Краем уха он услышал глумливый голос:

— Что, ему вещи нужны?

Действительно, зачем брать жалкие зэковские пожитки… На тот свет? Серебрянский кинул их в общак и вышел, сложив руки за спиной.

Его затолкали не в автозак, а в «эмку». Короткий маршрут оборвался у жилого дома. Конвойный завел арестанта в подъезд и нажал на кнопку звонка.

Из квартиры вышел молодцеватый майор госбезопасности. Его лицо было смутно знакомо еще со времен Ягоды и Слуцкого. Судоплатов, а имя… Кажется — Павел. Значит, хоть кто-то уцелел из опытных.

— Здравствуйте, Яков Исаакович! — приветствовал его майор. — Вы меня вспомнили? Отлично. Заходите. Будем работать вместе.

Казалось, в серый полумрак подъезда брызнуло солнце.

— Кровью искупить вину?

— Бросьте. Какая вина? Признание, что выбил мясник Абакумов? Приговор отменен, дело прекращено. Вас восстановят в звании и в партии, вернут награды. Конвой! Снимите наручники.

— Полина…

— Тоже. Идемте. Много работы.

Не верилось. Такого просто не могло быть.

— А Берия? Он в курсе? Многих выпустили, кого взяли при Ежове. Меня топил Берия лично. Он не из тех, что признает ошибки…

Пока Серебрянский растерянно лепетал, начальник конвоя отстегнул браслеты.

Судоплатов уже вернулся в квартиру. Обернулся с досадой, резкий, стремительный, не желающий тратить ни секунды на пустые разговоры.

— Это и есть приказ Берии.

Чуда не будет. Еще раз сроки «Барбароссы» не перенесут.

Осталось всего несколько человек в центральном аппарате разведывательного департамента СД, что заняты западным направлением. Все силы брошены на Восток.

Развединформация льется рекой. Я не в главном потоке, но долетающих до меня брызг достаточно, чтобы понять: в СССР не ведется непосредственная подготовка к войне. Нет массовой мобилизации, нет стратегического развертывания. Вместо них — мифы. Красная Армия огромная, она «малой кровью на чужой территории» одолеет любого врага. Мобилизация и развертывание начнутся во время долгого приграничного сражения.

— Гауптштурмфюрер! Вы же занимались аналитикой у Олендорфа, — вспоминает Йост. — Англичане притихли, окажите-ка помощь в составлении отчета по Советам.

Я передаю ему остаток кассы, выделенной на британскую резидентуру. Щедрость начальника приятна, но ее размах внушает беспокойство. Об этом мы неделю назад беседовали с «дядюшкой». Как водится последнее время — на ипподроме.

— Второй заезд. Синяя Стрела — на победу. Мальчик мой, не желаешь поставить? Или сложно с деньгами?

— Нет, дядя Вальтер.

На посыпанной гравием дорожке между трибунами и стартовыми воротами, где нет посторонних ушей, излагаю ему суть проблемы.

— Гейдрих… Я подозревал. Не думал, что дело зашло столь далеко.

Проклятие! В этом замешан начальник РСХА? «Родственник» осведомлен лучше меня, когда речь заходит о самых могущественных людях Рейха.

— Он любит девочек. Не пропускает ни одной юбки. Не как Геббельс, тот готов зажимать актрис прямо в коридорах Министерства, крики и сопротивление его только раззадоривают. Гейдрих — эстет. Предпочитает уединение, читать стихи и играть на скрипке очередной избраннице, делать ей дорогие подарки. Конечно, это требует денег. Оперативные расходы, по природе своей мало поддающиеся контролю, для него золотое дно. Но так грубо, практически открыто… Он потерял чувство реальности.

Та-ак. Гейдрих кровно заинтересован не раздувать финансовый скандал. Но в гадюшнике, именуемом НСДАП, все пресмыкающиеся у трона фюрера друг друга подсиживают, собирают компромат, а уж у моего большого шефа врагов — половина страны. Если скандал все же разгорится, удар попробуют перевести на мелких сошек. Выскочка гауптштурмфюрер из дворянской семьи с непонятными пробелами в биографии подходит идеально. В теплый июньский день у меня мороз пробежал между лопатками!

— …Вы поняли задачу, Валленштайн?

Я ее даже не услышал. Вроде как редактура доклада разведки с оценкой состояния Красной Армии перед началом «Барбароссы».

— Да, герр бригадефюрер! Разрешите идти?

Отпущенный властным взмахом длани, я возвращаюсь к себе и скоро оказываюсь погребенным под ворохом донесений восточной агентуры СД. Утешаю себя, воображая аналогичную картину в Абвере, только у них количество агентов (и агентурных сообщений) гораздо больше. Плюс данные авиаразведки. Скоро выжимки из этого отправятся в ОКВ — Верховное командование Вермахта. И начнется.

Если отбросить детали, Красная Армия под копирку повторила ошибку французской: они тоже думали, что Вермахт будет топтаться у оборонительной линии на границе. Они тоже надеялись на численный перевес. И наступило 22 июня 1940 года — день подписания французской капитуляции. Скоро годовщина…

Я грызу по ночам подушку. Элен извелась, не понимает, что со мной происходит. Все просто — меня разрывает пополам.

Безумная часть моей натуры требует слить информацию о «Барбароссе» советской дипмиссии. Рациональная возражает. Любое разведдонесение оценивается с точки зрения доверия к источнику. В моем случае — нулевого доверия. Анонимка может иметь обратное действие, ее сочтут провокацией, дезой.

Но лучше сделать и пожалеть, чем жалеть о несделанном. В гриме и парике я отправляю конверты из разных почтовых отделений — в берлинское советское посольство, в Болгарию, в США. Очень короткий текст, два десятка выверенных фраз. Сами по себе они ничего не изменят. Но быть не может, чтобы в Москве не заметили приготовлений. Не верю, чтобы в Европе не осталось хоть какой-то агентуры. Пусть мой отчаянный крик присоединится к донесениям активных, штатных разведчиков!

Догадываюсь, что в последние дни перед началом Восточной кампании Гестапо перлюстрирует входящую корреспонденцию посольства. Я подкладываю себе под задницу бомбу и сам поджигаю фитиль. Письма отпечатаны на новой, из магазина, машинке, она разбита молотком и утоплена, за бумагу и конверт брался в перчатках, но мои ухищрения — детский сад! Гестапо рано или поздно имеет неплохие шансы найти отправителя.

Только совершив эту глупость, спокойно засыпаю ночью. Результат глупого поступка не заставляет себя ждать.

Провал!

Они вваливаются в мой кабинет втроем, без приглашения и предупреждения. Лица двух автоматчиков непроницаемые. Стволы машинен-пистоле смотрят в сторону, но пальцы лежат на спусковых крючках.

Все это проносится в моей голове за долю секунды. Тогда, в Абвере, я поклялся себе отдать жизнь дорого… И вот он — финиш. Мои руки лежат на столе, вальтер в поясной кобуре. Любое резкое движение — и пуля в лоб. Безнадега.

— Фон Валленштайн? Я — штурмбаннфюрер Шульц, отдел 1Д. Вы арестованы. Сдайте оружие и следуйте за мной.

Поднимаюсь. Нижний чин шустро подскакивает сбоку и забирает ствол. Машинально расстегиваю ремень и портупею.

На коридоре вижу смятение случайно встреченных коллег из разведки. Отворачиваются, словно обознались. Я, шагающий к лестнице вниз под конвоем Шульца и громил из отдела внутренних расследований, попал в касту неприкасаемых. Моя катастрофа на сутки опередила катастрофу Советского Союза!

Все основные службы РСХА находятся поблизости, но в разных зданиях, как на подбор — серых, угловатых, массивных. Благодаря этому офицер СД никогда не столкнется с гестаповцем случайно на коридоре. Разведенные по разным углам, мы не нервируем друг друга. А арестанту предстоит недолгий последний вояж по берлинской улице…

Начинают издалека. Еще не светит яркая лампа в лицо. Еще не катают меня по полу, взбадривая ударами сапог. Вопросы ставит финансовый клерк из второго (хозяйственного) управления РСХА — штурмбаннфюрер СС Виттих, а обстановка более напоминает вызов на ковер нерадивого служащего, нежели допрос обвиняемого. Да и сам Виттих далек внешностью от горилл из Гестапо или лупивших меня абверовцев.

Поэтому позволяю себе поартачиться.

— Весьма сожалею, герр штурмбаннфюрер. Расходование средств на оперативные нужды тесно связано с характером секретных операций разведки, информация о которых не может выходить за пределы шестого управления. Поэтому я отвечу на ваши вопросы только в присутствии бригадефюрера Йоста, начальника разведки и непосредственного куратора этих операций.

Виттих и Шульц переглядываются, а я ногами растаптываю в себе надежду, что подозрения ограничатся растратами. Что дальше? За меня возьмется Гестапо? Или войдет партийный функционер в штатском предлагать сделку: дайте компромат на Гейдриха, и мы на время закроем глаза, что вы — агент красных.

— Видите ли, фон Валленштайн, положение Йоста шаткое, — давит на меня финансист. — Не вы один подозреваетесь в соучастии в его махинациях. Если вы окажете помощь дознанию, я предприму все возможное, чтобы ваши нарушения повлекли самые мягкие последствия.

То есть концлагерь вместо расстрела. Благодетель! Поэтому продолжаю настаивать: я со всей душой, но только с соблюдением правил секретности.

Они прессуют меня еще около часа, используя единственный прием, излюбленный в полиции многих стран: признайся во всем, и тебе ничего не будет. Разбежался! Именно признавшиеся отгребают по полной, это еще в казанской транзитке мне объяснили. Финансист сдается, и на сцене появляется штурмбаннфюрер из отдела кадров, граф фон Валленштайн. Шульц покрывается пятнами от едва сдерживаемого гнева. «Дядюшка» также не получает от меня ни единой крупицы информации с той же отговоркой о секретности, зато узнает главное — «племянник» держится и никого не сдает.

А мне остается только думать о совпадениях. Приближается 22 июня, дата самых важных моментов этой большой войны — и на Западе, и на Востоке. А я обретаюсь в камере, в которой держал сэра Чарльза. Ирония судьбы…

Не могу уснуть. Темно, у камеры нет окон, даже полуподвальной норки. Часы отобрали. По ощущениям — середина ночи. Там, на границе, скоро рассветет.

Кто-то из ведомства Риббентропа пришлет ноту с расторжением Пакта о ненападении. Или вообще не удостоят объявлением войны…

Потом тишину разметают в клочья тысячи орудийных стволов…

Тысяча самолетов хлынет через границу… Танки… Пехота…

Я видел, как «освободители» отнеслись к полякам, славянским унтерменшам, но, по понятиям наци, все же почти европейцам. Русских, украинцев и прочих выходцев из СССР они вообще равняют с быдлом. Каких дров наломают Вермахт и эсэсовские команды, страшно представить! Одновременно в Берлине и других крупных городах Рейха начнется массовая зачистка подозреваемых в лояльном отношении к Советам. Собственно, меня уже зачистили.

Вскакиваю на койке. К стыду, за собственными невзгодами только сейчас вспомнил об Элен. Проклятие! С английской агентурой никто не будет миндальничать, просто не хватает рук, чтобы следить за их группой. Твою ж налево… В июньской чехарде я мог бы спокойно вывезти ее в Швецию. Какой болван! Мыслил высокими материями, а близкого, — что уж там себе врать — единственно близкого человека спасти не удосужился. Поздно кусать локти.

В седьмом часу утра Шульц швыряет на койку ремень с кобурой.

— Приведите себя в порядок — и в кадры за новым назначением. Бегом! От службы в разведке вы отстранены.

Если бы в дверях камеры явился Санта-Клаус с мешком подарков, я б удивился меньше. Бегу по улице, взлетаю к себе в кабинет, торопливо бреюсь. У всех офицеров, ночующих у рабочего стола, есть в запасе мыльно-рыльное. Меняю сорочку, чищу сапоги, брызгаю на рожу одеколон. Встреча с новым местом назначения — это как первое свидание.

«Дядюшка» Вальтер нервничает, видимо, больше меня. Скорое освобождение «племянника» из-за решетки его не сильно занимает.

— Готовлю приказ по РСХА. Йост снят за финансовые нарушения. Гейдрих намекнул, что прочит меня на руководство иностранной разведкой.

Ого! Это означает в перспективе звание бригадефюрера СС, огромные полномочия и отдаленную возможность поставить под партийный контроль, то есть под контроль СД, и армейскую разведку. Танки Гудериана рвутся на Восток, а в Берлине не смолкают залпы подковерной войны. Для графа коридорные сражения куда важней битвы группы армий «Центр»!

— Поздравляю… Боюсь сглазить, дядя, — мы одни в его кабинете, если не считать двух Гитлеров — на портрете и маленький бюст на столе, поэтому обращаюсь по-свойски. — Простите за мелкий вопрос, а я?

«Дядя» покровительственно улыбается. Точно так же щерится, когда угадывает лошадь-победительницу в очередном забеге.

— Тебя, Олендорфа и еще нескольких, кто замазан в аферах Йоста, собираем в кучу. Через пару недель или чуть позже отправитесь в Россию, в айнзацкоманду.

Всю жизнь мечтал!

— Как прикажете! Но где я буду числиться? И что произойдет с англичанами?

— Все продумано. Игра с английской резидентурой, мой мальчик, обретает новый смысл. С открытием Восточного фронта мы дали понять Черчиллю, что более не хотим продолжать войну с Британией. Мы атаковали их исконного врага. Сейчас наилучший шанс начать переговоры о мире. Маркиз Колдхэм поможет перекинуть мостик от нас в МИ6 и через них к правительству.

Рудольф Гесс в мае уже занимался мостостроительством и получил убежище в английской тюрьме. Дядя присмотрел мне камеру рядом с Гессом? Молчу-молчу…

— …Опекать Элен буду лично я в твое отсутствие. А ты ступай, представься новому начальству.

Смотрю предписание, и что-то липкое обволакивает меня со всех сторон. Удружил так удружил, «дядюшка». Пусть прикомандирование чисто временное, на время операции, формально остаюсь в СД, но…

Но делать нечего. Отправляюсь исполнять волю «родственника» в соседнюю службу РСХА, до командировки на Восток. Ноги не идут. Совсем как в тот зимний вечер, когда избавился от слежки курсантов и не хотел возвращаться в казарму Абвера. Июньский день, а мне по-настоящему холодно. Особенно перед кабинетом начальника управления, куда меня пропускают без малейшей задержки.

Кто хоть раз видел шефа Гестапо вблизи, вряд ли пробовал перед ним паясничать. Дело даже не в должности. Закоренелый полицай с двадцатилетним стажем, такие, думаю, даже спят с пистолетом под подушкой и с дубиной в обнимку. Мелкого роста, сухой, большая голова на непропорционально толстой шее. Копируя Гиммлера, своего бывшего патрона по Мюнхену, бреет волосы по бокам черепа, отчего уши кажутся оттопыренными. Рот поджат, тонкие губы не выпускают — выплевывают слова. Но это замечаешь потом. Главное же — глаза, пронзающие насквозь, они готовы распотрошить тебя до требухи, вытащить на свет любые прегрешения, от мелкой кражи в магазине до измены Рейху. Я, измученный потрясениями последних суток, при малейшем нажиме паду ниц и раскаюсь в службе на НКВД…

— У меня для вас нет места, Валленштайн. Работы — по горло, но не для таких, как вы, забравшихся в центральный аппарат РСХА только через друзей и родственников. У нас слишком много Валленштайнов.

Двое — много? Мюллеров в рефератах РСХА примерно штук пять, и сидячий передо мной пролез наверх исключительно благодаря знакомству с Гиммлером и Гейдрихом. Даже в НСДАП вступил, лишь заняв приличную эсэсовскую должность. Молчу… Тем более что словами плюется бригадефюрер и слова эти адресованы не мне, а кадровикам в расчете, что тут же побегу сплетничать к графу. Если разгорится скандал, хитрый лис всегда открестится от крамольных речей и поверят ему, а не проштрафившемуся изгнаннику из разведки.

— Вы — олицетворение проблемы РСХА. Опытный? Вербовали агента в Минске, заставили дать подписку британского маркиза, следили за английской резидентурой, кувыркаясь в койке с их агентессой… Чушь! Сплошной непрофессионализм. Вас кидали с одной службы на другую. Подрабатывали в Польше фотографом Геббельса? — Мюллер скалится. Шутит, стало быть. Подчиненных, я уверен, не тянет шутить в его присутствии. Как и рассказывать какие-либо анекдоты о Мюллере за глаза. — Все по верхам. Аналитик, разведчик, контрразведчик, ликвидатор… А на деле — ноль без палочки, которого по протекции тянут за уши.

Он встает и подходит вплотную, смотрит снизу, так пристально, что хочется подогнуть колени. Не дождешься, стою по стойке «смирно», как на плацу в Абвере.

— Я двадцать лет в полиции. Двадцать лет! Все эти годы учусь раскрывать преступления, заговоры, вычислять врагов. А вы? Неделю покрутитесь и сбежите в айнзацкоманду?

— Я выполняю приказ.

— Да, это тоже типично — прятаться за приказами. Мой заместитель, пройдоха Шелленберг, точно такая же перелетная птица. Однажды отдернул за руку Гиммлера, когда тот в воздухе чуть не вывалился в незапертый люк самолета. И все, карьера универсального специалиста пошла в гору! По вершкам нахватался у меня знаний о контрразведке. Но зачем его было ставить на место Йоста? В иностранной разведке он такая же пустышка, как и вы в делах Гестапо.

Несколько следующих фраз Мюллера проскальзывают по периферии сознания. Шелленберг — начальник разведки СД? Граф пролетел мимо кассы? Твою ж…

Гестаповец засекает мою растерянность и довольно кудахчет:

— Знаю-знаю. Фон Валленштайн присмотрел кресло Йоста себе. Хлопотал перед Гейдрихом и рейхсфюрером. Не выгорело!

Над этими двумя фигурами — только Гитлер. Он лично утверждает кандидатуру шефа разведки? Логично. Уровень — много выше, чем в состоянии достучаться «дядюшка». Проблемы графской карьеры не так волнуют, как ситуация с Элен. Шайзе, Мюллер читает мои мысли по лицу? Как он выбирает, куда ударить — причем по самому больному?

Точно — читает. Иначе трудно объяснить, почему именно в следующую секунду звучат издевательские слова:

— Я сломаю вашу английскую постельную игрушку. Рейх начал войну с Советами, англичане сами запросят мира. Эта британская шпионская ячейка подлежит ликвидации.

Проглатываю тугой комок. В РСХА, как часто бывает, правая рука действует против левой. Кто-то считает, что англичан нужно беречь ради мостиков к миру, кто-то… Времени на раздумья — ни секунды. Надо действовать!

— Да, герр бригадефюрер. Я лучше других знаю состав их группы. Разрешите принять участие в арестах.

Он неожиданно добреет. Прямо на глазах и очень ненатурально.

— Вы провели ночь в тюрьме, наверно — не сомкнули глаз. Отдохните.

— Я бодр и могу работать столько, сколько потребуют интересы Рейха.

Мюллер криво ухмыляется.

— Валяйте. О результатах доложите к вечеру. Не мне — прямому начальнику. Вон!

Будут вам результаты.

В кожаную папку кладу светокопии особо секретных документов, категорически не подлежащих выносу за пределы конторы. Но к Монблану моих прегрешений это — не более чем детская лопатка песка. Прыгаю за руль «хорха», отгоняя серых мух перед глазами. Не хватало еще попасть в аварию, когда еду домой арестовывать свою девушку. Славный дебют в Гестапо…

Особняк Митчетт-Плейс, с виду — обычное здание Викторианской эпохи, выделялся военным постом у ворот и хорошо заметными с улицы решетками на окнах. Кому взбредет в голову проникнуть в охраняемый дом? Но решетки служили иной цели — не дать выбраться из особняка наружу. Здесь томился незадачливый «голубь мира» и военный преступник Рудольф Гесс, прилетевший в Шотландию в ночь на 11 мая с предложением британскому парламенту прекратить боевые действия с Рейхом.

Днем, когда Европу облетела весть о начале Восточной кампании Вермахта, в ворота Митчетт-Плейс въехал «роллс-ройс», пара автомобилей охраны заблокировала улицу снаружи. Навестить самого высокопоставленного военнопленного прибыл сэр Энтони Иден, член кабинета Уинстона Черчилля.

В особняке, приспособленном под тюрьму, но не для приема VIP-персон, отсутствовала комфортная переговорная комната. Офицер охраны проводил сэра Идена в столовую, общую для узника и стражников.

— Как он?

— Удовлетворительно, сэр, — доложил доктор Дике, эскулап с военной выправкой. — Нервничает, если гороскоп сулит ему трудный день, порой впадает от этого в панику. Психозы купируются успокоительными. Досаждает приступами паранойи. Опасается, что мы его отравим или перережем ему горло во сне.

— Он того заслуживает… Впрочем, пока может принести хоть какую-то пользу, пусть живет. Прикажите доставить!

Грубая физиономия бывшего заместителя фюрера осунулась так, будто он отбывал заключение в концлагере, а не в особых условиях, где получал питание и медицинское обслуживание щедрее, чем доставалось жителям Лондона. Санитар-охранник выкатил Гесса на кресле-каталке. Мало того, что миротворец повредил ногу, выпрыгнув ночью с парашютом, так еще умудрился в заключении сломать бедро. Дике проверил пульс пациента и кивнул: о’кей, можете приступать к допросу. Пленник перехватил инициативу.

— Я говорил! Я предупреждал, что начнется!

На столе лежала раскрытая «Таймс» с огромными буквами на первой полосе о вступлении России в войну. При всем неприятии большевизма, миллионы британцев в этот день читали газеты и слушали «Би-Би-Си», затаив дыхание. Теперь не они одни сражаются с нацизмом!

Министр уселся напротив заключенного. На миг пожалел, что отдал охраннику трость и котелок. Кровожадная радость германского психопата выбила из колеи, хотелось занять пальцы чем-нибудь, закурить, но сэр Иден сдержал порыв. Гесс не курит, показывая пример молодежи Гитлерюгенда, обдавать его, беспомощного, клубами дыма недостойно джентльмена. Вот приказать вывести и честно поставить к стенке — другое дело.

— Задумав перелет, вы уже знали, что фюрер начнет войну на Востоке независимо от позиции правительства Его Величества.

— Естественно.

Гесс говорил по-английски изумительно чисто. Оттого встретивший его шотландский фермер не сразу поверил, что на поле спустился с парашютом немецкий летчик.

— Значит, вы просчитывали вариант: что изменится в позиции Берлина, если ваше предложение будет отвергнуто, а Гитлер объявит войну Сталину.

Рубленая физиономия Гесса перекосилась нервной гримасой.

— Коренным образом не изменилось ничего! Навалившись на Британию, Рейх в состоянии завладеть островами. Но фюрер решил не спешить с десантом. Через три месяца в распоряжении Берлина будут все богатства России до Урала: нефть, металлы, электроэнергия, колоссальная территория, десятки миллионов рабочих рук. Захват Британских островов упростится еще более, это очевидно! Однако мой фюрер по-прежнему не желает бороться с англичанами. Его интересы ограничиваются Европой и бывшими колониями кайзера, что вы отняли после Мировой войны.

— Пока ограничиваются, — согласно кивнул сэр Иден, подчеркнув «пока», ибо аппетит Гитлера рос пропорционально проглоченному куску. Чемберлен поверил ограниченности интересов и скормил коричневому монстру Австрию с Чехией, что из его уступчивости вышло? — Ваш список требований известен, включая отставку сэра Черчилля.

Гесс порывисто дернул рукой.

— Британии не повезло с лидером, но это дело британцев. Если Черчилль согласится на мир, будем договариваться с ним.

— Очень великодушно с вашей стороны, — не удержался от колкости сэр Иден. — Боюсь, ваши инструкции относительно отношений с Британией устарели на полтора месяца, если ничего нового не можете сказать.

— Что вы хотите услышать нового? — Гесс взвинтился, и доктор Дике немедленно наполнил шприц какой-то бесцветной жидкостью. — Германия борется за мир!

— О да! Вы постоянно трубите, что уложили нас на обе лопатки и одновременно вымаливаете перемирие. Только в этом году я насчитал три инициативы через независимые каналы, кроме вашего странного перелета. По линии МИД, разведки, через посредников в разных странах. Если вы так не желаете войны, какого дьявола в нее ввязались? Выздоравливайте.

— А какова реакция вашего правительства на Восточный фронт? — Гесс выкрикнул последний вопрос в спину министру, когда за ним уже закрылась дверь. Возвращаться и продолжать бесплодный диалог сэр Иден счел ниже своего достоинства. Гесс — отыгранная карта, сброшенная в отбой.

— Успокойтесь! — проговорил доктор Дике, закатывая рукав пленника. — Все сами узнаем из «Таймс».

Опубликованное заявление Уинстона Черчилля поразило миролюбивого нациста до глубины души. От переживаний обострились боли в бедре, медики были вынуждены вкатить ему дозу морфия. Мучения уменьшились, но только физические. Вопреки здравому смыслу, британское правительство заявило о полной поддержке Сталина! Гесс готов был взвыть как волк на луну: вместо создания единого фронта против большевизма англичане воюют против европейской цивилизации…

Нацист добивался встречи с Черчиллем, с королем, с членами Парламента. Тщетно. Он хотел сказать им — не слушайте еврейское лобби, толкающее Британию в объятия американских евреев-финансистов. У него были заготовлены непробиваемые доводы, чтобы доказать: главный противник Британской империи — не Рейх и даже не большевистская Россия, часы которой сочтены. Главный враг за океаном, он спит и видит, чтобы оторвать колонии у метрополии, распространить на них свою экономическую гегемонию!

Гесс кричал и метался, молил своих тюремщиков и ругал последними словами, но добился только увеличения дозы успокоительного. Британская держава не была готова к миру на условиях, о которых мечтал фюрер.

Тогда он совершил последнюю и главную ошибку. Охрана доложила: Гесс вопит — если бы не заверения Великобритании проигнорировать нападение Вермахта на Польшу, Рейх бы никогда не начал войну… Значит, нужно обеспечить ему изоляцию навсегда, чтобы безумные фантазеры не записали Лондон в число поджигателей войны.

— Фройлян Колдхэм! По приказу Гестапо вы арестованы как британская шпионка. Срочно одевайтесь и следуйте за мной. И это не розыгрыш, Элен, все серьезно. У нас три минуты, на макияж нет времени. Бегом!

Репетировал всю дорогу домой. В ответ получаю реакцию, которую совершенно не ожидал.

Она садится на диванчик в гостиной с решительной гримасой «никуда не поеду, даже в наручниках».

— Я тебе надоела? Решил от меня избавиться?

Предварительные заготовки летят в тартарары. Судорожно соображаю, а Элен переходит в наступление.

— Я всю ночь глаз не сомкнула, не ложилась, чувствовала — с тобой что-то не так… Бросилась к тебе с порога, как дура… — она не плачет — кипит, что гораздо хуже. — А ты… Как ты мог?

— Ты права. Меня перевели из разведки в Гестапо. Первое задание — ликвидация агентурной ячейки МИ6, с тобой в придачу.

— И ты…

— Читай.

Не тут-то было. Сухие и красные глаза переполняются слезами, она размазывает их платком. Какой из нее читатель!

— Это приказ на арест всей твоей группы. Видишь?

— Да, но…

— Едем в Гестапо. Пишешь заявление на имя фюрера — о готовности искупить вину перед Великим Рейхом. Разоблачаешь всех известных тебе английских шпионов, они и так в этом списке. Останешься на свободе.

— Ни за что! Немыслимо! И что скажет дядя Чарльз?

Это у них семейное или национальное? Что скажет кузен Джордж или кузина Жозефина — важнее, чем собственное мнение.

— Он уже высказался.

Я кидаю ей копию доноса маркиза Колдхэма. Чувствую себя столь же мерзко, как в день, когда выжимал из него подписку о сотрудничестве с СД. В этом тексте красуется упоминание и о самой Элен, только с припиской — выполняла отдельные незначительные поручения, не вникая в их суть.

— Мой Бог…

— Всевышний от тебя отвернулся, когда пригласила дядю ко мне в дом. «Незначительных поручений» вражеской разведки достаточно, чтоб отправить тебя в концлагерь лет на пять. В принципе — пожизненно, ты и года не выдержишь.

— Зачем… Зачем ты это делаешь?

— Сначала — чтобы его спасти, дать возможность бежать в Англию. Заодно и тебя, убедил начальство: ты нужна в целости, чтоб держать его в узде. Помнишь Зусмана и Штейнера?

— Кажется… Да! Они исчезли года два назад.

— Ими пришлось пожертвовать, чтобы выручить маркиза. Ради тебя в концлагерь сейчас отправляется дюжина. Тринадцатой будешь? Нет? Идем!

— Сейчас… На секунду забегу к себе.

И вот она полностью одета в легкий песочный костюм, летние шляпки и батарея сумочек занимают две трети моего гардероба внизу в прихожей. Для чего ей в будуар? А, там же телефонный аппарат!

Элен плотно затворила дверь, но я слышу ее взволнованные «алло», что совершенно не мешает схватиться за выходящий из будуара телефонный провод и выдернуть его как сорняк. Дражайшая выскакивает с возмущенным видом.

— Как ты посмел?!

— По-прежнему норовишь сделать глупость. Не надо больше.

Она садится в «хорх», точно делает одолжение. Выруливаю во вторую полосу и искоса смотрю на сердитый профиль с маленьким вздернутым носом, на очаровательные родинки у губы. Если не удастся отвести беду от твоей взбалмошной головки, мне действительно будет тебя не хватать.

— Еще о глупостях. Ты всерьез думала сбежать через швейцарскую границу с паспортом Марии Бройх?

Кажется, сейчас Элен меня ударит.

— Ты посмел рыться в моих вещах?!

— Зачем же? Негласный обыск с перетряхиванием женского белья (странное, кстати сказать, ты выбрала укрытие) производят женщины-агенты. Наша прислуга, например. Заметила, что их набирают исключительно из жен ветеранов нацистской партии?

Почему-то последний штрих — вторжение в личное пространство — оказывает должное воздействие.

— Так это все — правда…

— Наконец! Поздравляю. Британские шпионы обязаны мыслить быстрее. Мы подъезжаем.

— Да? Скажи, что сегодня изменилось?

Если она и просматривала утренние газеты, то такая «мелочь», как нападение Рейха на СССР, ее не заинтересовала.

— Война, дорогая. Страшная и настоящая, а не прогулка во Францию. Против Советского Союза. Вожди Рейха уверены, что после разгрома русских они возьмут Лондон играючи. Поэтому с вами решено не церемониться.

На улице жара, от асфальта идет тепло, а у меня мурашки по спине. Где-то на Востоке началось страшное, катастрофическое для обеих стран. Я в это время занимаюсь полнейшей ерундой: создаю видимость контрразведывательной работы в пользу Рейха и одновременно заботы о девушке, с которой мы вместе изображали счастливую личную жизнь.

Подталкиваю ее в спину к ступенькам. Она вроде не сопротивляется, но и не идет. В высокие двери, по обе стороны которых шевелятся на знойном ветру бело-алые знамена со свастикой, впихиваю Элен силой. Дальше она ступает механически, с покорностью сломанной куклы.

Сдаю ее вместе с повинной и неискренним желанием сотрудничать на руки гауптштурмфюреру Герберту Фишеру. Он, всегда ко мне лояльный, отпускает несколько шпилек о чрезвычайном рвении в первый день службы в Гестапо. Я, не успев получить задание от непосредственного начальника, уже приволок на холке британского агента!

Фишер оставляет ее в кабинете, меня выгоняет в коридор. Маленький, худой, тонкогубый и огненно-рыжий, он совсем не производит впечатления ночного кошмара западных разведок. Что ценно для меня, ни разу во взгляде этого человека не промелькнуло желание унизить самца, превосходящего по всем статям. Ростом мне по грудь, он нимало не смущен этим фактом.

— Вольдемар! Ваше назначение ко мне — приятная, но полная неожиданность.

— Для меня тоже, Герберт… Прошу прощенья. Герр гауптштурмфюрер! Для дальнейшего прохождения службы прибыл. И принес в зубах дичь, что пестовал три с половиной года.

— Признаюсь, ваш метод контроля за британцами породил немало шуток.

— Во всем Гестапо?

Мой новый шеф сбросил веселость.

— Об операции у нас знает только Мюллер и его помощник. У них шуточки… Я бы не желал становиться их объектом.

— Конечно.

— Вольдемар, она никого не успела предупредить?

— Я проследил.

— Тогда начинаем. Сформирую группы захвата, — он на секунду помялся. — Эта фройлян, она для вас действительно — просто дичь?

Стараюсь выглядеть равнодушно.

— Да. Хотя выполнять это задание было весьма приятно. И комбинация СД с ее дядей не завершена.

— Тогда буду деликатным, — Фишер снова развеселился. — По меркам Гестапо. Вольдемар, вы скверно выглядите.

— Устал. Ничего страшного. Могу участвовать в допросе фройлян или работать с группой захвата. Найдите мне применение, герр гауптштурмфюрер!

Потому что дома одному мне невыносимо, когда Элен закрыта во внутренней тюрьме Гестапо, а немецкие танки грохочут гусеницами по дороге к Минску. 22 июня, середина лета, на душе стоит арктический мороз.

Пока Фишер сгоняет в стаи своих людей и договаривается о помощи с другими отделами, чтобы взять британских агентов одновременно, я бреду на Вильгельмштрассе, 102, к «родственнику». Графа нахожу в раздавленном состоянии.

— Мюллер намекнул мне, что таково решение фюрера…

— Дерьмо собачье! И твой Мюллер прекрасно знает, откуда дует ветер! — граф сам меня отправил к Мюллеру каких-то часов пять назад, за это время тот уже стал «моим». — Это Гейдрих… Он держит меня в руках, благодаря документам о твоем превращении из беглого комсомольца в офицера СС. Теперь, протолкнув на обещанное мне место Шелленберга, сделал нас с ним врагами.

— Зачем?!

— Чтобы я следил за Шелленбергом, ожидая его промаха и шанса занять это место после его смещения. Вальтер, скользкая скотина, будет приглядывать за мной. У него все так, у еврея…

Замученный событиями бесконечных полутора суток, я с большим запозданием въезжаю, что евреем назван сам Гейдрих!

— …Ты не ослышался. Его бабка — еврейка, документы о чисто арийском происхождении подделаны. Жаль, у Шелленберга нет прямого родства с недочеловеками, разве что сестра тещи замужем за евреем, мелочь, — граф вдруг сбавляет обороты, выболтав лишнее. — Кстати, справка о чистоте крови Вольдемара заготовлена лет пять назад. Рекомендую: посети Лебенсборн, сбрось напряжение.

Предложение интересное, но не своевременное. К тому же породистые арийские кобылки-одиночки, что ждут в Лебенсборне столь же чистокровных эсэсовцев для зачатия «ребенка фюрера», страшноваты портретом. Те, что получше, сами находят пару — если не мужа, то любовника. Поэтому, оставив «дядюшку» наедине с мыслями о коварстве шефа РСХА, я прогуливаюсь до бульвара Унтер-ден-Линден, где открыто излюбленное кафе офицеров СС — «У Кранцлера». Там даже эрзац-кофе пахнет настоящим и на короткое время возвращает бодрость.

Вечер протекает по расписанному сценарию. Квартал в Кройцберге ненавязчиво охватывают люди в штатском из городского управления Гестапо, пятеро накапливаются у подъезда. Я подруливаю к парадному на «хорхе» и стучусь к хозяину: «Герр Байер! Я — Вольдемар фон Валленштайн, друг фройлян Элен. Случилась беда, откройте!» Угрюмый бюргер, по неведомой причине сотрудничающий с Сикрет Сервис, тут же распахивает дверь, но вместо одного гостя к нему вламывается полудюжина, затем — еще. Смотрит со страхом и изумлением, потом переводит глаза на меня, безмолвно обвиняя в предательстве. Зря, я британской спецслужбе никаких обязательств не давал.

К ночи, когда буквально засыпаю в кресле в новом служебном кабинете, одном на двоих с напарником — нагловатым унтерштурмфюрером, меня навещает Фишер.

— Поздравляю, коллега. С таким рвением, да с первого дня, вы скоро выслужитесь в рейхсфюреры.

Встряхиваюсь. Не помогает.

— Позвольте, не буду вскакивать и орать «хайль Гитлер».

— Сиди. А лучше — бери служебную машину и кати домой. Скоро у нас прибавится забот.

— Да, шеф.

Он оборачивается в дверях.

— Думаешь, прихватили этот детский сад и британская сеть ликвидирована? Готов спорить на месячный оклад, Вольдемар, что ваша группа любителей служила прикрытием. С началом войны за нас взялись профессионалы. Их поймать будет стократ труднее.

— Жить пока будете здесь.

Полина со смущением оглядела уютную гостевую комнатку в квартире Судоплатова на улице Горького, с двумя кроватями и шкафом, на окне — аккуратные белые занавески. Не слишком просторно, но после тюремной камеры — рай на земле.

— Право, неловко…

— Неловко — несвоевременное слово. У меня уже столуется Каминский, вы его помните? Не ночевать же на вокзале! И до площади Дзержинского недалеко.

В Москве жила сестра Полины, о чем, безусловно, знал Судоплатов. Там же находился сын Серебрянских, пока родители ждали своей участи в Лефортово.

— Павлу Анатольевичу виднее, — оборвал дискуссию Яков. — Считайте, что уже расположились. Приступим? Или поедем к вам?

— В наркомат не стоит, — поморщился майор. — Люди там… несколько односторонних взглядов. Нам работа нужна, а не пересуды, отчего приговоренных к расстрелу внезапно помиловали. Этот дом охраняется не хуже Лубянки, выше живет Меркулов. У меня есть сейф. Плевать на мелкие правила, буду приносить необходимые документы. Война все спишет, когда победим. А мы обязательно победим, я верю! Чего бы это ни стоило. А пока — чаю товарищам!

Хозяйка суетилась вокруг исхудавших постояльцев с землистой кожей, годами не видевшей солнца. Яков даже зажмурился от удовольствия, впившись в пряник остатками зубов…

— Павел Анатольевич! — подала голос Полина. — Про скорую победу насколько вы серьезно сказали? Немцы жмут!

Об этом знали даже заключенные Лефортово.

— Жмут. Но совсем не так быстро, как рассчитывали. Вы про графа Нелидова слышали? Понимаю, он попал к нам в руки в конце тридцать девятого. Граф еще тогда сказал, после Польской кампании Вермахта: немцы умеют выигрывать только быстро. Накапливают ресурсов месяца на три, максимум — на четыре. Французов успели разделать под орех, с нами нашла коса на камень. Скоро начнут соображать, как выкрутиться из войны на два фронта, — не ожидая окончания трапезы, Судоплатов свернул на деловую колею. — Пока из вас выжимали соки, мы кое-что смогли в Германии заготовить. Мне приказано возглавить Особую группу при Наркоме внутренних дел, фактически — восстановить ваш СГОН. Товарищи! Думаем вместе, кого из прежних агентов с коминтерновских времен мы можем снова привлечь — в Германии, во Франции, в Бельгии. Да и в Британии люди не помешают — знать бы, что наши союзники затевают на самом деле.

Через час Серебрянские, утром томившиеся в тюрьме за измену Родине в ожидании лагеря и расстрела, знали систему разведывательных сетей НКВД в Центральной и Западной Европе, в самых общих чертах — положение с иностранной резидентурой у военной разведки.

— Павел, что касается старых агентов, у меня большие сомнения относительно Треппера и Гуревича. Оба — евреи, плотно завязанные на Коминтерн. То есть под двойным прицелом Гестапо. Предлагаю начать с немцев, легализованных задолго до войны. С тех, с которыми связь утеряна не по их вине. Агенты Брайтенбах и Парис.

Судоплатов распечатал пачку «Беломора».

— О Брайтенбахе я думал. Очень ценный источник был. Все, кто находился с ним на связи, или пропали (подозреваю — арестованы Гестапо), или уже здесь.

Серебрянский пожал плечами.

— То есть — он скомпрометирован? Павел, а не кажется ли вам, что кто-то из связных испугался арестов в Москве и сбежал? Совсем не обязательно, что Брайтенбах — изменник.

— Принято. Доложу Фитину, что нужно заслать человека к Брайтенбаху. А Парис? Кто это?

Выслушав краткую историю еще одного внедренного в СС агента, Судоплатов присвистнул.

— Он — хороший мальчик, — поддакнула Полина.

— Такой хороший, что завалил нашего, уехал в Германию без санкции начальства, избежал провала, когда его мог выдать перебежчик… Изменника тоже прикончил. Странный кадр. Впрочем, выбор невелик. Пробуем выйти на него тоже.

Обсуждение затянулось до вечера, когда к Судоплатову заглянул Эйтингон. Увидев бывшего начальника и товарища по секретным операциям, взволновался до глубины души.

Обнялись. Вспомнили расстрелянных — Шапиро, Шпигельгласа, Трилиссера.

Эйтингтон заметил:

— Представь, я даже не сидел. За ликвидацию Троцкого мне знакомство с Тухачевским простили.

— Не простили, — вставил Судоплатов. — Предпочитают не вспоминать. До времени, пока нет нужды.

На столе появилась водка. Выпили, помянули тех, кому не довелось дожить до этих дней. Когда бутылка опустела более чем наполовину, в прихожей раздался звонок.

— Кто бы это еще? — пробормотал хозяин квартиры. Он приблизился к глазку, от двери энергично махнул рукой жене.

— Быстро в свою комнату!

Она схватила лишнюю посуду, Эйтингтон помог. Когда Меркулов ввалился в столовую на правах соседа и большого начальника, которому немыслимо в чем-либо отказать, там остался только один гость. Заместитель наркома увидел водку.

— Отдыхаем? На троих?

— Присоединитесь, Всеволод Николаевич? — предложил ему стул Судоплатов. — Присаживайтесь!

— Да ладно тебе. Враг топчет нашу землю, а ты пьянствуешь… — Меркулов сам был теплым, но это его не смущало. — Да, Павел, завтра совещание у наркома, тебя носило где-то весь день. Будут вопросы по линии ГБ. Кобулов докладывает. Если товарищ Берия спросит… ну, ты понимаешь.

— Не подведу. Товарищ Фитин в курсе моих мероприятий и передвижений.

— Хорошо… Да… Павел, эти изменники, что были в Лефортово. Смотри! Головой за них ответишь, если к немцам перебегут.

— Понял. Глаз не спущу.

— Ну-ну, гляди.

Меркулов удалился. Проводив его, Судоплатов устало потер виски. Серебрянские рискнули вернуться, только когда неверные шаги чекиста стихли на лестнице.

— Теперь понятно, почему я не привел вас к себе в кабинет?

— Встреча с Абакумовым и Кобуловым не входит в наши планы, — согласился Серебрянский. — Чувствую, твоей квартире суждено стать новым штабом СГОН.

Спустя неделю пришла радиограмма: Брайтенбах трудится на прежней должности, Париса в Берлине нет, местонахождение его неизвестно. Через союзников удалось аккуратно узнать о судьбе британской группы, с которой Парис разыгрывал комбинацию в интересах СД. Она полностью разгромлена, агенты арестованы гестаповцами. Кому теперь служит этот молодой человек?

Грязь, жара. Мириады мух. Как бы ни пытались навести порядок новые власти, там, где протопала стотысячная армия, всегда остаются горы отходов. Спасибо хоть, что убрали человеческие и конские трупы. Впрочем, когда Вермахту на смену приходит СС, трупов непременно прибавляется. Но не хаотично, как во время боев, а по-немецки планово, в тщательно рассчитанном количестве.

Только что закончилось совещание при начальнике тыла группы армий «Юг». Нас в очередной раз просветили относительно важности очистки новых территорий Рейха от коммунистов-комиссаров, евреев и цыган. Отмечаю заметный прогресс. Большевики и евреи не отождествляются. Начальство прозрело, что среди членов ВКП(б) и советской верхушки полно представителей иных национальностей. Олендорфа не нужно агитировать, он сам кого хочешь убедит, насколько жизненно важна для Германии миссия айнзацкоманд в философской перспективе развития Тысячелетнего Рейха. Но, вопреки очередному прогнозу графа, меня кинули не к бывшему шефу, а к Отто Рашу. Бригадефюрер предпочитает обсуждать вопросы сугубо практические, пока наше авто пробирается по пыльной дороге мимо длинных колонн шестой армии. Восточный фронт требует пополнений. Мундиры уже не серого — какого-то рыжего цвета, как и форма шагающей пехоты. Едем с опущенным верхом, перекрикивая рокот мотора.

— Вы встречались в Польше с Йозефом Мейзингером?

— Конечно, герр бригадефюрер.

Кратко рассказываю про фотосессию.

С заднего сиденья «штовера» вижу только затылок генерала с первыми иголками седины. Он предпочитает переднее сиденье. Судя по тону — морщится.

— Мейзингер — это пример того, как мы не должны поступать. Его айнзацгруппа вышла за пределы разумного. Зачем было уничтожать столько фольксдойче и поляков, не ограничиваясь евреями, никто объяснить не в состоянии.

Утешил. Стало быть, айнзацгруппа Раша пришла исключительно с мирными целями?

— В круг нашего внимания попадут лишь источники реальной угрозы Рейху — евреи и коммунистические активисты. Поверьте, их здесь чрезвычайно много.

Хватит, чтобы затмить подвиги Мейзингера. Что характерно, окончательное решение еврейского вопроса записано в задачах айнзацгрупп далеко не в первой строчке. Мы должны навести порядок на присоединенных территориях с генеральной целью «экономического покорения завоеванного восточного пространства». Но почему-то всех моих знакомых руководителей айнзац-подразделений плющит от желания истребить евреев. Явно ожидают, что именно эти заслуги будут оценены при продвижении по службе.

Первую жатву собирают зондеркоманды, им доверено действовать непосредственно за наступающими частями Вермахта. Айнзацкоманды придут на смену — подчищать. Мы катимся к Луцку, где приступила к «исправлению» зондеркоманда 4а. Раш желает лично инспектировать ее действия. Вдруг подчиненные недорабатывают?

Отто Раш вечно недоволен своими людьми, мной в частности. На удивление спокойно отнесся к моему шоферу и денщику в одном лице, темноголовому крепышу ефрейтору, который выдернут из армейской разведки специально для меня. В айнзацгруппе далеко не все — эсэсовцы. Водители, связисты, техники и прочий вспомогательный персонал набраны из Вермахта. Наверно, Раш отдает должное, с какой лихостью ефрейтор Маер объезжает дорожные заторы. Собственного шофера бригадефюрер изгнал за неумелость.

В Луцке мы подруливаем к особняку приличного вида, облюбованному СД. Дальше начинается Жидивщина, там сплошные халупы и чесночный аромат над крышами. Раш прямо у подъезда снимает стружку со штандартенфюрера Блобеля, начальника зондеров, а я лениво наблюдаю за возней Маера, тут же поднявшего капот «штовера». Обо мне бы так заботился, как о вездеходе!

— Герр гауптштурмфюрер! Позвольте спросить. Мы с вами раньше не встречались?

Наконец-то. Третий день мне прислуживает, поглядывает с вопросом в глазенках, но только сейчас решился.

— Нет. А если имеете какие-то догадки или предположения, оставьте их при себе, ефрейтор.

— Слушаюсь! Но…

— Что «но»? Вам непонятен приказ?

— Понятен, герр гауптштурмфюрер! — он оставляет в покое движок и вытирает ладони ветошью. — Никаких вопросов. Только… я служил в Абвер-2. Хорошо служил. Надеялся, что заметят. Одного из наших перевели к Скорцени, обещал и за меня словечко замолвить. Здесь же — только шофер и денщик. Война кончится, я так и останусь простым ефрейтором.

— А кем вы хотите быть, Гюнтер? Офицером? Или в СС вступить?

Он мнется.

— Ну, не денщиком точно. Я же не только машину водить могу. Стрелять, взрывать, драться…

— Знаю. В Абвер-2 бездарей не держат. Но и мне нужен не простой водитель. Такой, чтоб спину прикрыл. А я помогу, если справишься. Желаешь офицерской школы СС? Не исключено, со временем. Что у тебя с чистотой крови?

— Без изъянов. Но доказать свою родословную лет за двести не могу. Это у вас, у дворян…

— У простых кровь не хуже, если твоя бабка не переспала с евреем.

— Моя?! Никак невозможно, герр гауптштурмфюрер.

Он отрицательно взмахивает грязной пятерней, потом рассказывает слезную историю. Его отец, чистокровный судетский немец, всегда недолюбливал евреев, семья никогда не имела с ними дела. Хватило ума ему в двадцатых взять ссуду у ростовщика-иудея. Разорились, отец наложил на себя руки, мать заболела и умерла с горя, братья разбрелись по свету, Гюнтер Маер промышлял обыкновенным грабежом, а затем предложил свои услуги Абверу, мечтая отомстить евреям сполна.

— Удалось?

— Нет еще. Были всякие операции… Виноват, не имею права рассказывать. Разок лупили пейсатых, еще до Хрустальной ночи. И во время нее — тоже.

В ночь на десятое ноября тридцать восьмого года у меня нашлось более ответственное задание, и я не крушил витрины магазинов, когда битое стекло в свете уличных фонарей мерцало осколками как хрусталь. Маер если о чем и жалеет, так лишь о том, что ночь была коротка. Но сейчас хрустальная тьма опустилась на Украину. И не до утра. Надолго.

— Тогда приглашение в айнзацкоманду — просто ваша судьба, ефрейтор.

— Да, герр гауптшурмфюрер! — охотно соглашается Маер, которого раза три чуть не назвал по старой привычке Дюбелем. — Хорошо, что с вами. Как говорил один мой товарищ в абверштелле, я однажды проиграл на учениях, потому что не был вместе с ним. Предпочитаю быть в хорошей команде. Не желаете чего-нибудь, пока герр Раш занят?

При всех своих достоинствах Маер, обычно замкнутый, сегодня чересчур болтлив. И не понимает намеков, что бывшего соученика по абверовской школе узнавать не следует. Когда-то мы были с ним равные, и это сказывается, хоть он вытягивается в струнку, если бросаю на него гневный взор. Денщик из него весьма посредственный, надеюсь — стрелять не разучился.

За время наших откровений бригадефюрер, наконец, заканчивает взбучку Блобелю. Вернувшись к машине, пытается смахнуть пыль с сапог, под рыже-серым налетом блестит зеркальная чернота. С раздражением бросает это дело.

Отто Раш невысокого роста и плебейской внешности, как и большинство «истинных арийцев». Длинных и плечистых белокурых бестий намного меньше. Лени Рифеншталь, когда снимала документальные ролики про армию, еще до Польши, всегда ругалась, что трудно собрать образцово-показательную роту. Раш лысоват, лоб расширил свои владения на верхнюю часть черепа, оттеснив линию фронта к макушке. Худой, но очень потливый, Раш после каждого гневного взрыва обтирает лысину платком, от жира и пыли его платок напоминает моторную ветошь Маера.

— Вот дерьмо! — костерит он Блобеля. — Даже не занимался толком евреями. Хоронил местных, что расстреляли большевики.

Делаю над собой усилие. Все же я на службе и должен ежедневно доказывать, что не зря таскаю форму СС. Хотя бы подбрасывая людоедские идеи.

— Повторим как во Львове, герр бригадефюрер? Где евреев заставили вытаскивать трупы зэков, перебитых отрядом НКВД?

— Дуболом Блобель упустил время. Да и пехотная часть… Словом, устроили цирк, торжественно похоронили эту сволочь, объявили, что комиссары уничтожили цвет украинской интеллигенции. Но местные в результате проклинали большевиков и русских, а не евреев.

Западные украинцы… Насмотрелся на них еще в Абвере. После тридцать девятого считают Красную Армию оккупантами, Вермахт — освободителями. Большинство уже въехало, что у нас нет белых крыльев. Но терпят, закрывают глаза. Делают вид, что так и надо, что все временно. Ради будущего — Украины для украинцев. Евреи, поляки и русские отправятся удобрять землю, здесь отряды СД постараются и совета у местных не спросят. Но что потом гарные хлопцы собираются делать с арийскими союзниками? Те мало того, что никуда уходить не собираются, так сами кого угодно укатают! И немедленно отправят в расход любого, кто против новой власти, будь он трижды украинец…

Встряхиваюсь. Здравствуй, шизофрения с раздвоением личности! Здесь, под Луцком, за трое суток сгорели тысячи советских танков, два дня назад захвачен Минск, и комсомолец Теодор готов ломать пальцы от ужаса. А пустивший во мне корни Вольдемар фон Валленштайн упивается непобедимостью германской армии. «Укатают…» Только в одном мои ипостаси, советская и немецкая, едины полностью — в ненависти к СС вообще и к СД в частности.

Легок на помине, под наши очи заявляется глава местной украинской милиции, морда круглая, красная, блестящая, второй подбородок трясется поверх ворота. Мешая украинские слова, мне понятные, с малопонятными для него немецкими, рапортует, что «нехристи» в Вульке собраны. Смотрит заискивающие, а в уголках глаз читаю: как вы мне все дороги! Разобрались с большевиками — ну и спасибо, не задерживайтесь…

Увы! Пыльные колонны топают на восток именно ради того, чтоб немецкий ордунг воцарился здесь навсегда.

Подошедший Блобель качает головой.

— Осмелюсь заметить, герр бригадефюрер, вряд ли стоит воспитывать в местных дикарях привычку баловаться оружием. Их задача — общий порядок поддерживать. Судить и казнить имеем право только мы, истинные хозяева.

— Да. Начинайте, штандартенфюрер.

Мы снова трясемся на «штовере», вторым тарахтит «ганомаг» начальника зондеркоманды. Милиционер, вряд ли разобравший слово «дикарь», заполз на заднее сиденье, за Маером, и показывает дорогу. Мы едем на север, к монастырю бернардинок, поврежденному взрывами, оттуда поворачиваем направо, в скопление убогих халуп. На узкой улочке вездеход едва протискивается, чуть не задевая стены длинных одноэтажных бараков.

— Вот он, штетл Вулька, жидивский квартал. Глядите, господа, как здесь все грязно, уродливо, криво… С вашей помощью мы очистим Луцк!

— Что он бормочет? — спрашивает Раш, и Дюбель переводит. Ему, уроженцу славянской страны, легко даются восточные языки.

Вранье сквозит даже через перевод. Столетиями украинцы жили рядом с евреями и как-то уживались, поэтому не верю энтузиазму местных «исправителей». А еще усмехаюсь наивности пассажира. Снова «мы», а немцы — как бы сторонняя помощь. Абориген не желает понять, что украинцы для Рейха рассматриваются только в качестве дешевой рабочей силы. Никто не делает секрета — Вермахт пришел завоевывать, а не освобождать. В лоб милиционера не пробивается ужасная в своей простоте мысль: все восточные славяне — расходный материал в избыточном количестве.

Знакомый с аналитикой Рейха, я понимаю, что брезгливое отношение к покоренным народам произрастает от самоуверенности. Если только Советский Союз выстоит месяца три, не развалится, как Франция, от первого удара, немцам придется сложнее. Германия попадет в ловушку Древнего Рима, когда коренных римлян остро не хватало для легионов, и в армию гребли рекрутов с оккупированных территорий, менее лояльных к императору. Итог известен. Сейчас будущие призывники Вермахта озлобляются от унизительного отношения.

Мы проезжаем штетл насквозь. Улочки его безлюдны. Кого не похватали местные активисты, тот или сбежал, или сидит взаперти и носа не кажет. На восточной окраине Луцка притормаживаем. Два десятка зондеров и столько же милиционеров с винтовками окружили группу людей, плотно сбившихся в кучу. Приглядываюсь. Да, лица в основном семитские.

— Почему с вещами? — вопрошает Раш.

— Так это… сказали им, что в Киев увозят.

Маер переводит, бригадефюрер впадает в обычное раздражение и снова трет грязной тряпкой лоб до темечка.

— Знаю это жулье! Им бы только наложить лапы на барахло. Ценности реквизировать в доход Рейха! Сколько здесь евреев? Сотня?

— Три сотни, герр генерал! — лопочет наш спутник, уловивший конец тирады. — Дюжина в лесу, ямы копают.

— Сплошной идиотизм. Гауптштурмфюрер! Срочно передайте Блобелю, чтоб без мародерства. Все ценное изъять и описать. Быстро! Полдень уже, а ничего не сделано.

Рысью несусь передавать приказ. Скоро звучит команда, евреи выстраиваются в неровную колонну и бредут на восток. В Киев, так сказать. На пути виднеется сосновый лесок.

Ужасно не хочется возвращаться в «штовер», слушать брюзжание начальства. Делаю вид, что инспектирую охрану колонны и топаю со штуцманами на расстоянии крика бригадефюрера.

Евреи бредут молча, в основном мужчины среднего возраста. С одной стороны, Блобель прав, первыми уничтожая самых крепких, способных постоять за себя, если отбросить их национальную покорность судьбе. С другой стороны, получен циркуляр задействовать еврейскую рабочую силу на благо Рейха, пока населенные пункты не будут «исправлены» до последнего иудея. Женщины, старики и дети особого интереса не представляют.

Но есть и целые семьи, бабы ведут за руку деток, а с края дороги и с поля на колонну глазеют украинцы. Разница во внешнем виде разительная, не спутаешь. Евреи пейсатые, бородатые, в ермолках или черных шляпах, в жару совершенно неуместных, женщины в темных платках. Вся чернота, правда, припорошена пылью. На украинцах непременно что-то светлое или даже яркое, пусть выгоревшее и вылинявшее. Такой вот цветовой контраст, и на его фоне особенно ярко полыхнул красный головной платок среди еврейской мрачной тучи. Девочка лет семи-восьми на вид, с русой головкой, обернутой в кумачовую косынку, не иначе из декора красного уголка после бегства большевиков, шагает в толпе и испуганно оглядывается вокруг. На запачканной рожице дорожки слез. Вдруг, встретившись со мной глазами, бежит из строя, не обращая внимания на окрик шуцмана и клацанье затвора. Зачем она выбрала именно меня?! Зачем подбежала и вцепилась в мои пальцы?

— Дядько солдат! Я мамку потеряла! В гостях были у тети Сары… Нас солдаты повели… Где моя мама? И тато…

Стою фонарным столбом. Потом беспомощно оборачиваюсь к «штоверу», где засел бригадефюрер, утром вещавший, что нельзя обижать лояльных туземцев по примеру Мейзингера. Он занят более важными делами, чем судьба отдельно взятой унтерменши.

Ко мне подскакивает дородная дама с засохшей семечной шелухой на нижней губе.

— Пан офицер! Це ж не жидовка. Це — Катя, вона — наша!

— Мутер? — признаваться в понимании украинского мне не желательно.

— Не! Не мама, сусидка я. Катя, дивчынка! Пидэмо до мамы!

Она хватает девочку за руку и тащит за собой. Зондер вскидывает винтовку, но я ему делаю знак: не нужно, все в порядке.

Хоть одну живую душу спас… Возвращаюсь к машине, коротко пересказываю генералу причину инцидента. Он кивает и углубляется в бумаги на пару с Блобелем. Это занимает не более минуты. Бригадефюрер считает, что нам не обязательно наблюдать апофеоз «исправления», можно ехать. Огрехи в организации процесса очевидны уже сейчас.

Я последний раз оборачиваюсь к колонне живых мертвецов и заношу ногу, чтобы вскарабкаться на сиденье «штовера». И опускаю ногу на землю.

Что-то происходит между Катей и ее спасительницей. Слов не разберу, но девочка не желает с ней идти. Вырывается, пытается бежать ко мне… Девочку грубо, точно шелудивого котенка, ловит унтер из зондеркоманы и швыряет в еврейскую толпу. Катя ревет. Ее обнимает и успокаивает пожилая еврейка. Кумачовый платок теряется среди черно-серых фигур.

Успеваю сделать только шаг, локоть сжимают сильные пальцы.

— Не нужно, герр гауптштурмфюрер! На нас смотрят. Если броситесь выручать ее, это наверняка отметят.

И занесут в секретную часть личного дела. Проклятие! Чувствую, что вспотел не хуже Раша. Маер прав. Пусть он сто раз нарушил субординацию, но уберег меня от потери лица. Ценой одной детской жизни.

На окраине Вульки мечется тетка в красном платке из такой же кумачовой ткани. Наскакивает на милиционера: куда увели евреев? Тот неопределенно машет в сторону лесочка. Баба стремглав несется к соснам, смешно подбрасывая ноги в коротких черных сапожках. Где ж ты, такая резвая, была два часа назад?

Успела она туда или не успела, не знаю. Очевидно — нет. Скоро из лесу доносятся трели пулеметов. Их сменяют отдельные хлопки выстрелов, зондеры добивают подранков. Потом пустят в расход евреев, что засыпали общую могилу, тех, в свою очередь, закопают милиционеры.

— …Бардак! Целый день, но ликвидировано всего триста! В одном Луцке их десятки тысяч, а нужно отработать миллионы! Местные саботируют наши приказы! — разоряется Раш. — Придется создавать гетто, где содержать евреев до окончательного исправления.

Шеф мыслит глобальными категориями, а перед моим внутренним взором стоит чумазое детское лицо с конопушками и двумя дорожками слез.

«Дядько солдат! Я мамку потеряла!»

Сорок первый год приближался к концу. К зиме Элен постепенно свыклась с униженным положением. Город Магдебург, примерно в сотне миль к западу от Берлина, был почти не тронут войной. Сюда на правах домашней прислуги родовитую англичанку определило Гестапо. Мелкий рыжий эсэсовец, что занимался допросами и отправкой в ссылку, прямо намекнул — он в курсе ее интрижки с Валленштайном и не прочь заменить его, пока гауптштурмфюрер в длительной командировке. На отказ не обиделся и расхохотался.

— Еще больше ценю Вольдемара! Везунчик, если женщина, которую он предал, арестовал и отдал на съедение Гестапо, хранит ему верность и ждет.

Тем самым Фишер подложил фон Валленштайну мину замедленного действия. Нет сомнения, вернувшись с Восточного фронта, тот наверняка хоть раз навестит узницу. И отгребет полные штаны благодарности.

С первой недели и раз в месяц молодая леди получала денежный перевод в двести марок, от кого — неизвестно. Продуктовые и вещевые карточки ей выдавал местный лейтер, на него же было возложено наблюдение. Поэтому Элен не отягощала существование Хельмута и Зельды Келер, она была скорее квартиранткой, чем домработницей. Привлечь ее к помощи по хозяйству было столь же проблематично, как заставить арабского скакуна тащить плуг.

Омрачали жизнь тяжкие дни, когда глава семейства перебирал шнапса. Он потерял ногу во время боя над Ла-Маншем и начинал дико орать на Элен. Впрочем, куда больше он злился не на Истребительное командование РАФ, чей неизвестный пилот прошил его «юнкерс», а на бюрократов из Люфтваффе.

— Сволочи! Дерьмо собачье! — поток проклятий прерывался только для очередного глотка. — Вот англичане… Они кто? Трусы островные! Но у них Бадер летает! На истребителе! Без обеих ног! А я? Почему я должен сидеть дома, на инвалидной пенсии?!

— Бадера сбили, он в нашем плену… — однажды пробовала урезонить его Зельда и едва увернулась от метко брошенного костыля.

Надо признать, в Элен никогда не летели тяжелые предметы. Одноногий не считал ее годной для таких забав. И ни разу не приставал, не заигрывал, даже если супруга надолго уходила из дому. Англичанка представлялась бывшему штурману получеловеком, потому что у Зельды мяса раза в два больше и выпирает оно где надо. У приживалки едва намечено, как у школьницы… Тьфу! Любителю объемных прелестей было не важно, что очертания супруги слишком напоминают геометрические фигуры угловатых форм.

Единственное, что Элен делала полезного, так это ухаживала за садом, за цветами на клумбах. У нее на садовничество хватало сил, благо кусок земли вокруг двухэтажного домика Келеров на краю города был невелик. Однажды, когда сгребла последние сухие ветки, то обнаружила, что и эта работа закончилась до весны. Все общение сведется к выслушиванию брюзжания инвалида и кудахтанью его супруги под аккомпанемент берлинского радио. Быть может, на Рождество приедут сыновья. Младшего шлифует Гитлерюгенд, старший в училище Панцерваффе. На фоне убийственно однообразных будней это настоящее событие. Девушка как мантру повторяла про себя, что ее положение несравнимо лучше, чем в концлагере.

Гестапо не выпускало ее из виду. Регулярно она навещала кабинет местного чина тайной полиции, и он с чрезвычайно важным видом заполнял бланки о беседе с поднадзорной. Выходила от него с дрожью в коленях, ожидая водворения в камеру или… В общем, готовясь к любому повороту судьбы не в лучшую сторону.

Вдобавок теплая одежда хранилась в квартире Валленштайна в Берлине, столь же недостижимая, как в Лондоне. Конечно, с помощью Зельды Элен добыла себе странного вида темное пальто, годящееся только для сохранения тепла. Оставалось радоваться, что кроме Келеров и полиции у нее нет здесь знакомых. Увидели бы дочь лорда и племянницу маркиза в таком наряде — не узнали бы. Во время прогулок по городу предпочитала поднимать большой бесформенный воротник.

— Элен!

Она вскинула голову. Около ее пристанища блестел массивный передок «хорха» с берлинскими номерами. Владелец авто собственной персоной привалился к крылу.

— Здравствуйте, герр гауптштурмфюрер. Приехали еще раз меня арестовать? — она скользнула взглядом по штатскому кожаному пальто. — Но быть может, я ошибаюсь. За раскрытие британской шпионской сети вас наверняка повысили в звании.

Он отрицательно мотнул головой и вытащил из багажника объемистый чемодан.

— Здесь все твое зимнее. Там еще два с вещами. Меня так быстро кинули в Россию, что не успел проследить.

С гордо вздернутым носом Элен двинулась к калитке. «Здесь все твое…» И так понятно, но зачем лишний раз подчеркивать, что он не желает ее возвращения в берлинскую квартиру?

Увидев инвалида, Вольдемар вытянулся и выбросил руку вперед.

— Хайль! — ответствовал Хельмут и тут же поинтересовался, нет ли у гостя связей в ВВС. Идефикс возвращения в строй прогрессировал. Барон посочувствовал, но отказал в помощи.

Он сам перетаскал чемоданы в мансардную комнатку Элен, стараясь не подавать виду, что возмущен убогостью условий. Она перехватила его взгляд.

«Надеюсь, тоже думает — зато не в концлагере. Интересно, у него хоть иногда совесть болит? Если есть совесть».

— За вещи спасибо. Это все?

— Нет. Задержал твои двести марок.

— Пенсия от Гестапо… Просто мечта.

Он отсчитал купюры.

— Нет, из моего оклада. За время командировки вот — накопилось.

Источник скудного золотого дождя прояснился, но легче не стало. Деньги во искупление его предательства? Но отказываться невозможно, не сядет же она на шею Келерам!

Вольдемар прислушался. Снизу донесся отголосок перебранки. Похоже, предстоит очередной вечер шнапса и воздушных стенаний.

— Часто так?

— Нет. Спиртное ограничено.

— Ясно… Надо поговорить. Не темно еще. Прогуляемся?

Она даже не стала ерничать — это его просьба или приказ СС. Попросила выйти, чтоб переодеться.

Раньше офицер привозил ей что-то новое из каждой командировки, особенно во Францию. Сейчас — только ранее купленные вещи.

— Прекрасно выглядишь. Затворничество в глуши идет тебе на пользу.

Неуклюжий комплимент Вольдемар отвесил на улице, за что получил в ответ целый взрыв эмоций. Слишком многое накопилось, слишком долго, и хрупкая плотина английской сдержанности прорвалась извержением.

— Предлагаешь тебя благодарить, что я здесь ошиваюсь? Что попользовался с удовольствием и перед начальством отчитался? Что заставил меня и дядюшку подписать эти ужасные бумаги? Да ты самый настоящий…

Наверно, потом ей должно быть стыдно. Есть вещи, которые молодая леди не имеет права высказывать ни при каких обстоятельствах. Ее спутник испортил половину удовольствия от скандала, ничуть не отреагировав на выпады. Он просто промолчал. Потом добавил:

— В основном ты не ошиблась. Но многого не знаешь.

Во время длинного монолога он ни разу не поинтересовался, хочется ли ей слушать дальше. Даже не поглядывал в сторону Элен. Похоже, в большей степени говорил для себя. Как на исповеди.

Про задание сблизиться с Колдхэмами. Про то, что не смог остаться равнодушным к объекту оперативной разработки, ограничить отношения интимно-деловыми. Про Польшу и Украину, про девочку Катю в нарядном огненно-красном платке. Про бесконечные траншеи, наполненные телами евреев и не только. Еще — заподозренных в сочувствии к коммунистам, военнопленных. А также стариков и неполноценных детей, считающихся бесполезным балластом для Великого Рейха.

— Помнишь, я дарил тебе что-нибудь из каждой командировки? Оттуда привез только это.

Фонари не горели — война. В тусклом вечернем свете Элен рассмотрела кривой желтый шарик. В ее руке он оказался неожиданно тяжелым.

— Что это?

— Это сувенир на память. Все, что осталось от «боевого товарища». Золото. Он плющил его молотком для компактности. Кольца, серьги, зубные коронки, некоторые — с остатками зубов.

Она вскрикнула. Шарик упал и покатился по мерзлым булыжникам мостовой.

— А однажды Фриц попал в партизанскую засаду. Нажитое в могилу не забрать, — спокойно продолжил Вольдемар, подбирая золото. — Ношу с собой, чтобы не забывать — кто мы и что мы делали на «освобожденных» от большевизма землях. Во избежание иллюзий и самовнушения, что смог остаться чистеньким.

— Неужели ничего нельзя было придумать другого?

— Понимаешь, если бы я сбежал из айнзацгруппы, например — просто дезертировал бы к партизанам или перебрался к русским через линию фронта…

— Тебя бы расстреляли.

— Да. И за дело. Но Рашу на мое место дали бы другого офицера СС, менее чистоплюйного, и он охотно бы выполнил эту же работу. Я хочу сделать такое… Не знаю. Словом, что никто кроме меня не сделает, — он неожиданно повернулся. — Можешь написать дяде?

— Конечно! — она пожала плечами, наслаждаясь ощущением дорогой шубки, чей воротник деликатно касался щек, а не царапал наждаком. — Раз в месяц пишу, под диктовку Гестапо. Сама пробовала…

— И была изловлена на почте с первым и последним предупреждением. Знаю. Я отправлю не по линии Гестапо. Опущу в ящик в нейтральной стране. Адрес поставь родителей или каких-то знакомых.

Она с трудом поверила.

— Что писать-то?

— Что хочешь. Только обязательно вложи записку маркизу, напомни ему про наш последний разговор в Германии. Он сказал: однажды ситуация изменится. Так вот, она изменилась.

— И все?

— Он поймет.

— Нет! — она встала среди улицы и воткнула руки в бока. Случайный зевака, чуть не налетевший на парочку, обошел ее по большой дуге. От Элен исходили такие эманации, что, казалось, могли бить молнии.

Вольдемар воззрился на нее с недоумением.

— Почему?

— Мне ужасно надоело, что ты меня используешь. Причем — вслепую. Что значит «изменилась»? Что вообще происходит?

Он убедился, что прохожий достаточно далеко.

— Радио слушаешь? Вермахт осуществил «стратегическую перегруппировку войск под Москвой».

— Краем уха. Это важно?

— Еще как! Русские не сдались! Врезали им по самые… — Вольдемар добавил странные слова, явно подхваченные из восточного вояжа. — Группа армий «Центр» отброшена километров на двести от Москвы.

— Офицер СД в восторге от поражения немецкой армии? Я уж не знаю, что от тебя ждать.

— …И это не все. Одиннадцатого декабря фюрер имел смелость объявить войну Соединенным Штатам. В общем, это повторение предыдущего сценария. Против Рейха объединился почти весь мир, союзников кот наплакал. Вот что означает — ситуация изменилась. Я не желаю сдохнуть за компанию с нацистами.

«Что же для него важнее — не остаться с проигравшей командой или искупить вину за преступления в Украине?» Нет доверия и откровенности, чтобы спросить прямо, пусть он сегодня честен более, чем в довоенном Берлине.

Беседуя, они дошли до центра. Впереди маячила массивная глыба Кафедрального собора.

— Ты остановился в гостинице?

— Да. С видом на Эльбу. Но разглядывать некогда — рано утром уеду в Берлин. Скоро шесть вечера, тебе пора домой. Провожу. Заодно напишешь дяде.

— Хорошо…

Решимость держаться жестко вдруг бесследно улетучилась. Слова, обидные и горькие, вывалены на его голову. Что в самом деле изменилось? Он как выполнял, так и выполняет задание СД, но изо всех сил старается ради нее. Действительно страдает. Готов перейти на другую сторону. На правильную. Сейчас получит письмо, уедет… И все. Так нельзя!

— Вольдемар! Меня не накажут за нарушение режима, если отправлюсь к тебе в гостиницу?

Малосведущие люди представляют службу в контрразведке, да и в разведке тоже, как большое приключение, включающее погони, задержания, перестрелки, изнурительные допросы в пыточных подвалах. Хотя мое знакомство с Абвером началось именно с последнего пункта, совсем немного дней за эти годы было насыщено действием.

Служба преимущественно состоит из переваривания огромного количества информации. Я как двойной агент фильтрую ее с точки зрения нужности для СД и МИ6. Соответственно, мне вдвое труднее.

Листаю донесение французской резидентуры. В поле зрения попал некто Жульен Паре, обративший внимание шпика необычным акцентом. Ни в чем особом не замечен, но вот — едет в Берлин.

Что это? С вероятностью девяносто девять процентов — пустышка. Акцент наверняка вызван долгим пребыванием в колониях. Есть какие-то доли процента, что проверяют меня самого, как отреагирую на возможную угрозу безопасности Рейха. И, наконец, присутствует исчезающе малый шанс, что там действительно английский или американский шпион — советские разведчики проникают в Германию иначе.

Я могу связаться с сэром Чарльзом и запросить — не спалю ли его человека. Но это долго, чем объясню волокиту в СД? Оберштурмбаннфюрер Вальтер Шелленберг, начальник СД-заграницы на должности, облюбованной «дядюшкой», требует стремительных решений. Я обязан или списать бумагу в малозначительные, или скинуть ее в Гестапо, пусть они ломают голову — не агент ли тот Паре. Ладно, хотя бы растранжирю на ерунду дефицитные ресурсы нашего шестого управления, внесу какой-то вклад в борьбу против СС.

«Пустышка. Но мало ли. Работайте», — не возражает Шелленберг. В полном соответствии с правилом «инициатива наказуема», усвоенном еще в спецшколе НКВД, на меня падает задание установить слежку.

Работаем двумя группами. Я вместе с Маером (он теперь следует за мной, как тень) топчусь у вагона парижского поезда, сжимаю трогательный букетик весенних тюльпанов, чтоб со стороны казаться встречающим даму кавалером. Мужчина, по приметам совпадающий с Паре, выходит на перрон один, озирается. В руках зажат небольшой коричневый чемодан. Отворачиваюсь и одними глазами сигналю помощнику: наш клиент!

Тюльпаны падают в мусорку, становясь первой жертвой операции.

Маер тащится за объектом к выходу, там должен передать второй группе. Потом будем поддерживать связь через телефонные звонки в контору и меняться, чтобы подозрительный француз не засек рядом одни и те же лица. Нас четверо, я храню в машине серое пальто и темно-синий плащ, разные шляпы. Они не дают полной смены внешности, но в какой-то мере путают подозреваемого.

Прогулка по центру Берлина до боли напоминает наши экзерсисы в абверовской школе. Руку на отсечение — Дюбель едва сдерживается, чтоб не заикнуться о давних событиях. Кажется, прошло лет сто… А Паре, словно специально возвращающий меня к тем временам, сворачивает к Кантштрассе.

— Урод срисовал нас, — скрипит ассистент. — Уводит к малолюдным местам.

— Само собой. Знаю, здесь полно проходных дворов и подъездов. Их некому блокировать.

— Что делать?

— Нагоняем! Прятаться нет смысла.

Переходим на бег. Французу за сорок, не скроется. Мешает чемоданчик. Он не питает иллюзий. Когда дистанция сокращается шагов до двадцати, разворачивается и стреляет мне в лоб.

Трусость это или отменная реакция, не знаю, но с невероятной скоростью прыгаю вбок, еще ничего не успев сообразить. Пуля чиркает о стену в миллиметрах от моей головы. Справа дважды рявкает вальтер. Француз хватается за руку, со стоном падает на тротуар. Маер с ювелирной точностью продырявил ему правую кисть и колено.

Вожусь с задержанным до поздней ночи. Подштопанный и забинтованный, Паре валяется на койке в камере внутренней тюрьмы. Отвечает односложно. Утверждает, будто принял нас за бандитов, оттого выстрелил первым. Лжет — уверенно констатирует мой внутренний переводчик с французского. Это очевидно. Также налицо основания держать его под замком — незаконное ношение оружия и посягательство на мою персону. И все. Можно сливать материал в Крипо, городскую уголовную полицию.

— Считаете, есть перспектива? — Шелленберг заседает в своем кабинете как капитан на мостике линкора. Никогда не был на кораблях, но впечатление именно такое. Говорят, стол у него бронированный, а в стенах на посетителя смотрят скрытые пулеметы. Количество телефонных аппаратов на столешнице явно превышает разумный предел для одного человека. — Так копайте. Что у него при себе?

— Кроме ствола — ничего подозрительного, герр оберштурмбаннфюрер.

Худое лицо шефа отражает задумчивость. Листает досье на задержанного.

— Странно. Не находите? Он устраивает пешую гонку по Берлину, потом перестрелку, ни на секунду не расставаясь с чемоданчиком. А в нем только трусы и носки. Обследовали?

— Так точно. Сам.

— Значит — недостаточно, Валленштайн. Я по старой памяти позвоню хорошему специалисту из Гестапо, попрошу приватно. Но! Ни на миг его не оставляйте наедине с чемоданом. Если он найдет что-то подозрительное, это ни в коем случае не должно попасть людям Мюллера. Свободны!

Покрутившись неделю в Гестапо, точно знаю, как действовали бы их следователи — устроили бы интенсивный допрос, не глядя на ранения арестанта. Шелленберг презирает их методы. Вызванный криминалист ощупывает швы, презрительно оглядывает следы моей самодеятельности в виде распоротой подкладки. Затем демонстрирует высший пилотаж, распуская тонкую кожу на два еще более тонких листа, меж ними запрятаны бумажки. Их выхватываю с жадностью коршуна.

— Прошу прощенья, коллега.

Четыре рукописных странички, все на немецком языке. Три из них — расписки в получении разных сумм, от двух до пяти тысяч марок, даты указаны довоенные. Читаю четвертую и едва сдерживаю вопль.

Лучше ее сжечь. Чем-то заменить. Но вопросительно уставился Маер, преданный, конечно, но не до такой степени, чтобы скрыть уничтожение улик. И гестаповец наверняка запомнил, что бумажки четыре. И раненый француз не может не знать, что запрятано в чемодане. Слишком много людей. Проклятие… На фоне внутренних метаний вызревает неожиданная мысль: Серебрянский жив! Но вряд ли бы он сам отправил паникера, что при первой опасности открыл огонь по наружке.

Письмо дяди Яши не конкретное. Придется рискнуть. С неприятным чувством, будто несу шефу собственный смертный приговор, выкладываю документы перед Шелленбергом.

Серо-стальные глаза подполковника бегают по строчкам, потом концентрируются на мне, как пулеметы в стенах.

— Потрясающе! В РСХА крот. Или даже два.

— Да, герр оберштурмбаннфюрер.

— Никому ни слова! Особенно дяде, кадры ни о чем не должны догадываться.

— Клянусь. Но у них свои источники информации.

— Знаю! — он напряженно выпрямляется, потом вскакивает из-за стола ради короткой дерганной прогулки по кабинету. — Русские? Пытаются наладить связи, оборванные во время арестов в НКВД?

— Не похоже. Метод проникновения в Берлин скорее британский.

— Как непрофессионально! — шеф хватает самый неприятный для меня листок. — Они подумали, что станет с агентурой, попади их связник к нам или в Гестапо?

— Позволю высказать предположение, что они не слишком дорожат этими агентами. Расписки явно предназначены для шантажа — продолжайте сотрудничество, или доказательства предательства попадут к властям.

— Именно! — Шелленберг недовольно косится на телефон, осмелившийся перебить его короткой трелью. Аппарат испугался и смолк. — В записке отчетливо видна буква V, за ней, скорее всего — L. За день можно перебрать в кадрах все досье на сотрудников РСХА в Берлине. Но есть более простой способ, Валленштайн. Спросим у Паре.

— Я готов, герр оберштурмбаннфюрер. Счел необходимым доложить вам.

— Правильно! — он потянулся к фуражке. — Едем вместе.

Собственно, тут всего два шага. Но подполковник не уважает прогулки пешком.

В допросную охранник ввозит Паре на кресле-каталке. С таким подозреваемым разговаривать проще, чем с лежачим раненым. Шелленберг без пристрелки кидается в атаку. Он свободно владеет французским, но свою должность и Главное управление имперской безопасности — Reichssicherheitshauptamt — называет по-немецки. Оба замечаем, что пленник прекрасно понял шефа.

— Да, я говорю по-немецки.

— Хорошее начало, — отмечает Шелленберг. — Тогда к делу. В вашем чемодане найдены расписки с пометкой РСХА. Я подозреваю, что деньги отданы иностранному агенту, внедренному в наш центральный аппарат. Проверка потребует времени — сопоставить подпись на расписках с автографами сотрудников в кадровой службе. Через сутки я буду знать получателя, но еще раньше, после выхода отсюда, сдам вас Гестапо. У них более прямолинейные методы.

Бледное лицо Паре, от переживаний или потери крови из ран, белеет еще больше.

— И что тогда?

— Превратитесь в кусок мяса, пока не умрете. Ваш человек в РСХА погибнет в любом случае. Вопрос только в одном — займет его поимка несколько часов или сутки.

Связному я давал на вид лет сорок, может — сорок пять. Он стареет на глазах.

— Гестапо — это кошмар… Я знаю. Не вынесу. Есть другой выход?

— Да. Не буду лгать: я, конечно же, не отпущу вас с благодарностью за сотрудничество, просто отправлю в лагерь. Они бывают разные. Не курорт, само собой, но гарантированно доживете до победы, залечите раны. Там решим вопрос окончательно. Щедрая плата за небольшую экономию наших сил, не находите?

Шеф выдерживает секундную паузу и рубит с плеча:

— Кто такой В. Л.?

Если сейчас скажет «Валленштайн», что делать? Стрелять в Шелленберга?!

— Вилли Леман, оперативный псевдоним Брайтенбах. Связь утеряна с начала войны.

Я знаю Лемана! Помню его. Массивный обрюзгший мужик из контрразведки Гестапо.

Мысли проносятся в голове вихрем. Когда Шелленберг служил в «четверке», Леман был в его подчинении. Под ударом оба — и Мюллер, и сам Шелленберг! Какой будет скандал, если выплывет, что у них под носом трудился британский или американский агент…

Оберштурмбаннфюрер быстрее меня соображает, что нужно задать вопрос о принадлежности к разведывательной конторе. Паре без запинки признается:

— НКВД СССР!

Твою ж раз так… И еще раз туда же. Спасибо, что шеф впился в клиента и не видит, в каком я шоке.

— …Я — Роберт Барт, член немецкой компартии, — продолжает откровенничать раненый. — Дезертировал из Вермахта, перешел линию фронта к русским.

— Кому адресовано второе письмо?

— Не знаю. Ожидал дополнительные указания.

— Как?

— Через парижского товарища из Сопротивления.

Предатель диктует адрес парижанина, а я лихорадочно считаю время. Если Гестапо или разведка СД затеют игру, инсценируя успешный контакт Барта с Леманом, из Москвы придет сообщение, что Валленштайн и есть второй адресат. Сколько дней в моем распоряжении? Нужно подготовить чистый отход к англичанам, вытащить Элен…

— …На сегодня достаточно, Роберт. Оставляю вам ручку и бумагу. Буду весьма признателен, если опишете все, что узнали в России о разведке. Вред от вашего дезертирства не столь велик, как помощь в борьбе с их шпионами. Надеюсь, вы сделали, наконец, правильный выбор.

Выйдя из допросной, Шелленберг мчится, как на пожар.

— К Мюллеру! — когда мы проскакиваем очередной коридор, с торца украшенный бюстом фюрера, и больше нет никого, торопливо разъясняет: — В играх с Гестапо я получил козырь. Но ходить с него не могу. Придется сбросить его в отбой на глазах Мюллера.

— Вы этим расстроены, шеф?

Он медлит с ответом, и коридор кончается.

— Нет! — Шелленберг начинает задыхаться, его физическая форма оставляет желать лучшего. — Слишком легко сдался этот красный.

— Зато сэкономил нам время и силы.

Он тормозит столь неожиданно, что я по инерции проскакиваю вперед.

— Скажите, Валленштайн, в вашем баронском замке были охотничьи угодья?

— Нет, герр оберштурмбаннфюрер. Тот замок чуть больше салона «хорха».

— Тогда вам не понять. Вы не охотник, а добытчик-промысловик. В вас нет азарта. Здесь же на редкость увлекательная охота! На самого хитрого и опасного хищника — на человека.

Понятно, отчего землисто-желтое лицо Шелленберга, страдающего печенью, вдруг порозовело. Он накручивает себя перед охотой на самую опасную дичь Берлина — начальника Гестапо.

— Что срочного? — гундосит бригадефюрер вместо приветствия. — Опять нужна помощь?

Шелленберг красноречиво молчит, и Мюллер выгоняет из кабинета двух офицеров, я же остаюсь, к явному его неодобрению.

— Наш сотрудник взял русского связника. Гауптштурмфюрер, доложите коллеге обстоятельства дела.

Первый укол. Шеф невзначай уравнял меня, ординарного клерка, с гестаповским генералом, объединив нас в расплывчатую категорию «коллег». Пока их диалог не перерос в дуэль, торопливо кладу на стол расписки.

— Подпись Лемана, советского агента по кличке Брайтенбах.

В трех словах рассказываю историю провала связника и почтительно умолкаю.

— Кто еще знает?

— Мы трое, — заверяет Шелленберг. — Мы только из камеры.

— Вы, молодое дарование, воздержитесь от откровений с дядюшкой.

— Да, герр бригадефюрер. Но, должен заметить, он всегда в курсе главных операций. Я не один, кто стучит.

Мюллер оттягивает пальцем ворот форменной рубашки, будто галстук вероломно решил его задушить, и разражено крутит головой. Потом вскакивает, чтобы нервозно пробежаться к окну, декорированному, как и все кабинеты правительственных служб, плотными черными шторами. Ночью нельзя без светомаскировки.

Мы терпеливо ждем окончания его телодвижений. Гестаповец лихорадочно ищет выход. Я робко встреваю.

— Разрешите? Сначала отработаем Лемана. Вдруг это русская провокация?

Мюллер явно хотел бросить резкость, но сдерживается, злобно сверля взглядом. Конечно, первое ведро навоза на голову достается вестнику, принесшему дурную новость.

— Естественно. Но мы должны знать, как действовать, если ваша дикая версия подтвердится.

И тут вступает Шелленберг. Наверно, именно это он имел в виду, когда говорил о сбросе козыря.

— Официальный ход давать нельзя. Главное, чтобы Гиммлер не узнал.

Мюллер, не предложивший нам присесть, приближается к моему шефу вплотную. Руки за спиной, сапоги широко расставлены, морда с выпяченной челюстью — ни дать ни взять полицай Веймарской республики перед разгоном демонстрации. Шелленберг нехорошо скалится. В этот миг они чрезвычайно похожи — два поджарых, коротко стриженных хищника, стареющий и молодой, низкий и высокий.

— Позже ты не сможешь меня шантажировать, Вальтер. Гиммлер не простит, что ты скрыл от него русского шпиона в РСХА.

— Не собираюсь. В следующий раз, когда приготовите козни против моего управления, вспоминайте этот мартовский день.

Мюллер вторично дергает многострадальный воротник. Рука с короткими волосатыми пальцами тянется к телефонной трубке.

— Я отправлю Лемана к вам. Возьмите диктофон. Если признает… не хочу его видеть.

Шелленберг кивает. Без слов ясно, что завершение операции ляжет на мои плечи, чтоб не расширять круг осведомленных.

Около семи вечера Леман идет к нам на Принц-Альбрехтштрассе, я встречаю его у входа и усаживаю в «хорх».

— Что за спешка, гауптштурмфюрер? Почему просто не отдали дело в Гестапо?

Он, равный мне по званию, держит себя как большая шишка. Не удивительно, Леман руководит самым важным подразделением в контрразведке, многие годы на хорошем счету. Насколько я успел узнать, претендует на кресло главы всей контрразведки Гестапо, если его нынешний хозяин, Хуппенкотен, отправится на повышение. Да с такого агента любое шпионское ведомство обязано пылинки сдувать!

— Вы сами должны это увидеть.

Я выруливаю в сторону Мюллерштрассе. Нам предстоит недлинная дорога к лесочку на пути Хеннигсдорф. Леман с кислой миной поглядывает на темные витрины магазинов. Сыро, с неба сыплется мокрая пакость, оседая на ветровом стекле. Британцы вряд ли прилетят, но зажигать городские огни никто и не подумает.

Он еще ни о чем не подозревает, только сердится на лишнее отвлечение от повседневных дел. Мясистая нижняя губа брезгливо оттянута. От Лемана остро пахнет — одеколоном, подмышками и чуть-чуть коньяком.

Я проезжаю африканский квартал со странными названиями улиц — память об утраченном колониальном прошлом. Сзади начеку Маер. Наш пассажир вновь проявляет нетерпение:

— Что я должен увидеть?

Небрежно кидаю ему на колени расписки.

— Русский ехал на встречу с агентом Брайтенбахом.

— Вот дерьмо…

По моему сигналу Маер наваливается сзади, вытаскивает у Лемана пистолет.

— Не буду унижать вас обыском. Просто возьмите наручники из перчаточного ящика, наденьте, и поговорим.

Он подчиняется, еще не в силах осознать до конца, что произошло.

— Кого же они прислали?

— Полное ничтожество. Засветился в Париже, вас назвал, как только у него нашли эти расписки.

— А что вы хотели? Русские до войны истребили весь цвет своей разведки.

Не отпирается, идет на контакт. Наверно, тешит себя надеждой — коль его потрошит СД, а не Гестапо, есть вероятность, что сохранят жизнь ради сложной шпионской комбинации… Я лишаю его надежд.

— Вы же понимаете, Мюллер не желает придавать гласности, что под его крышей свили гнездо русские.

— Русские? — взвивается Леман. — Я в сто раз больший немец, чем вы, барон!

— Тогда почему продались им за тридцать сребреников? — мне это не особо интересно, но чем громче он возмущается, тем отчетливей запись на диктофоне.

— Я не продался! Я ненавижу вас и нацизм, я ненавижу, что вы сделали с Германией… — он сбавляет обороты. — А что до денег — они давали, я брал.

— Странная ненависть, Леман, вы не находите? На вашем столе красуется портрет фюрера в серебряной рамке и с дарственной надписью «лучшему сотруднику Гестапо». Скажете — для поддержания легенды? Что-то слишком успешно вы ее укрепляли. Не удивлюсь, если ваши заслуги перед Рейхом превышают ущерб.

Он хмыкает. Теперь вислая губа выражает презрение конкретно ко мне.

— Что вы знаете…

Леман перечисляет, какую информацию слил НКВД до войны. Начинаю понимать, отчего Слуцкий требовал технических сведений. Гестаповец ведал безопасностью в промышленности, и Центр получал от него донесения, которым не было цены. Но Леман тогда держал связь с военными, в НКВД не желали отставать, и меня теребили: давай чертежи с технологическими картами.

— Я хотя бы пытался! Жалею только, что не доживу до дня, когда англичане с русскими развесят вас на фонарных столбах.

— Да. Не доживете.

Он умолкает, услышав окончательный приговор. Совсем другим тоном спрашивает о семье.

— Не волнуйтесь. Завтра в газетах появится сообщение о вашем злодейском убийстве врагами Рейха. Жена получит пенсию.

Я не увожу его глубоко в лес: надо, чтобы тело быстро нашли. Через сосны видно шоссе и редкие машины на нем. Леман оставил фуражку в салоне. Замер массивной глыбой, подставляя лицо весенней сырости. Не верю глазам — улыбается.

Снимаю браслеты. Маер передергивает затвор его вальтера и вытаскивает магазин.

— Оставляю вам пистолет с одним патроном.

— Не надо. Я — католик…

Вот когда об этом вспомнил! Не хочет отягощать душу самоубийством.

— …да и версия о «злодейском убийстве» будет убедительней.

Он вразвалку шагает вглубь леса, пока Маер не прерывает его прогулку пулями в спину и в затылок.

— Видели, герр гауптштурмфюрер? Он улыбался, — вдруг замечает мой водитель, когда мы въезжаем в Берлин.

— Да. Как вы думаете, почему?

— В абверштелле говорили, что агент-нелегал в чужой стране чувствует холод. Плохо ему, что живет чужой жизнью. Леман вернулся с холода.

За полчаса до пули в затылок? Не о таком возвращении мечтаю.

— Признаться, шеф, я тоже порой думаю, что живу не своей жизнью. Раньше цель была — выдвинуться, отомстить евреям за отца…

— А теперь? Отомстили?

— Дело не в этом. Кончится война — уйду со службы. Куплю дом в Судетах. Побольше, чем отобрали у отца. Женюсь. Заведу лошадь.

— И машину? — меня начинает распирать любопытство. После украинских откровений Маер обычно не разговорчивее памятника Фридриху Барбароссе.

— Не, лошадь. Машина — она железная лошадь, когда нет настоящей.

Леман тоже любил лошадей…

Об этом же мне напоминает «дядюшка» на следующий день после казни.

— Часто встречал его на бегах. Ты не знаешь, кто мог всадить в него две пули?

— Почему вы у меня спрашиваете?

— Потому что ты — последний, с кем Лемана видели живым!

Никогда не устану удивляться оперативности внутренних расследований.

— Мюллер и Шелленберг настоятельно просили не рассказывать вам.

— Вместе? — «дядюшка» делает недоверчивый жест, удивляясь, как поладили кошка с собакой. — То есть в Гестапо действительно работал русский агент и они решили не афишировать. А второй?

— Не знаю. Кто угодно. Любой сотрудник управлений РСХА, включая переведенных в ваффен-СС и откомандированных с сорок первого года.

— Да… И всего одна зацепка — фраза в адресованном ему письме, напоминание о разговоре в квартире на Революционной.

По спине бегают мурашки. Серебрянский давил мне на психику, использовал взаимную откровенность во время встречи в Минске. И спалил. Провал Барта дает немцам возможность вычислить второго агента. Как только начнутся игры… Нет, их ждать нельзя. Нужно бежать, лучше — прямо сегодня. А пока мямлю, стараюсь отвести подозрения:

— Площадь Революции есть в Париже. И почти в каждом русском городе такая же улица. Круг слишком широк. Нужно доработать с русским связником.

— Не выйдет. Задушен в камере. Убрав Лемана, Гестапо скрывает следы начисто. Смотри, чтоб и тебя…

— Вряд ли. Но спасибо за предупреждение, граф.

С предупреждения о молчании начинает и Шелленберг.

— К сожалению, не могу поощрить вас, фон Валленштайн, за отличную работу.

— Понимаю.

— Но, как только выпадет удобный повод, не премину вас отметить. Вы доказали свою пригодность к деликатным операциям.

То есть нужно провернуть еще одну «деликатную операцию». Притащить в наручниках Серебрянского или Берию. Точно дадут Железный Крест.

Офицер СД не понравился с первой минуты. Что ему вообще нужно? Картинный нордический типаж: длинный, белобрысый, спортивный. До тошнотворности образцовый. Таким надлежит шагать с факелом по ночному Берлину или позировать для нацистского плаката, а не предлагать услуги противнику.

Эсэсовец приурочил контакт к визиту в Магдебург. Там находится леди, последняя оставшаяся в живых из разгромленной агентурной ячейки, причем ликвидированной при плотном участии самого Валленштайна. Трудно понять, почему начальство держится за этот контакт.

Лейтенант вышел из кустарника и сел на переднее сиденье темного «хорха», когда тот поравнялся с его убежищем.

— Лучше назад, сэр. И прилягте, чтоб со стороны вас не видели. До Берлина минут сорок, там высажу. Нам хватит времени?

— Надеюсь.

Кожаный диван был потертый и пах неприятно, лимузин явно не отличался свежестью. Но и такие попадаются все реже. Заводы Рейха куют сплошь боевые машины, Вермахт безжалостно конфискует авто у частных владельцев на военные нужды.

Разговаривать в затылок с малознакомым и неприятным субъектом весьма неудобно. Но разведка привыкла не считаться с дискомфортом.

— Против кого вы готовите операцию, сэр?

— Лейтенант Уорингтон.

— Да, лейтенант. Надеюсь, фамилия не настоящая. Итак, кто из наших бонз вам досадил?

Начал с допроса? Хорош союзник.

— Кто-то, замешанный в массовых военных преступлениях, уничтожении гражданского населения, геноциде евреев…

— Тогда начните с меня. Или любого другого офицера из айнзацгруппы.

— Вы тоже?!

— Именно. В Северной Украине. Евреи, цыгане, большевики. Командовал ликвидацией гетто и организацией массовых захоронений. Шокированы?

Англичанин буркнул в ответ что-то невразумительное. Потом собрался с мыслями.

— Чудовищно, но вы исполняли приказ. Нужен отдавший этот людоедский приказ.

— Фюрер? Достойная мишень. Вы не опоздали? Его охрана внезапно выросла в разы.

— Боюсь, у нас не хватит ресурсов, чтобы подобраться к Гитлеру близко. И времени. Нужна быстрая показательная акция.

— Тогда Гиммлер или Гейдрих.

— Кто, на ваш взгляд, полезнее для Рейха?

— Второй. Гиммлер занимает более высокое положение, но Гейдрих умнее, проницательнее. Без его советов рейхсфюрер превратится в обычного придворного интригана.

— Мое руководство тоже склонялось к этому варианту. Решено!

— Не так все просто, — с заднего сиденья Уорингтону сложно было разглядеть выражение лица эсэсовца, он видел только кусочек лица в отражении зеркала на лобовом стекле. — Конечно, у Гейдриха охраны меньше. В одиночку он не гуляет, служебные апартаменты в РСХА стерегут, на публичные выступления сгоняют полицию.

— Что вы предлагаете?

— Дождаться отъезда объекта из Берлина. Он часто ездит в Прагу как глава чешского рейхспротектората. Конечно, его везде будут пасти. Но шансов больше.

— А вы? Сможете проследовать за ним?

— Конечно! — фон Валленштайн вполоборота повернулся к пассажиру. — Напишу рапорт о встрече с вами, меня непременно прикомандируют к охране обергруппенфюрера от СД.

— Выдадите меня?! — оригинальность ходов этого человека шокировала больше, чем его признания в геноциде.

— Да. А что изменится? Мои коллеги и без того непрерывно ожидают покушения на руководителей СС. Я получу сведения об организации охранных мероприятий, вам будет проще вычислить уязвимое место.

Лейтенант молчал долго, растрачивая время поездки к Берлину.

— Возможно, герр гауптштурмфюрер, придется готовить несколько групп.

— Рискну предположить: одна из них будет ложной, жертвуемой ради основной. Спецоперации Абвера и СД довольно часто проходят по этой схеме. Не думаю, что методы Сикрет Сервис сильно отличаются.

— Мы не относимся к людям как к расходному материалу. Но, если нет другого выхода, не жалеем ни себя, ни товарищей.

— То есть методы одинаковые, — удовлетворенно заключил эсэсовец.

До середины мая они встретились еще несколько раз. Ни доверия, ни симпатии у лейтенанта не прибавилось. Валленштайн снабдил списком подразделений местной полиции и Гестапо в Праге, предупредил о приезде Гейдриха, показал его обычный маршрут движения из замка Юнгферн Брешан в центр чешской столицы. Все это полезно, но могло быть добыто куда проще, без рискованного контакта с душегубом из СД.

Уорингтон оставил без внимания предложение подорвать сразу всех бонз германской разведки, они собрались на совещание в резиденции Гейдриха в Градчанах. Рейхспротектор свел вместе начальников отделов военной разведки и СД, Канариса и Шелленберга. Встреча сопровождалась такими мерами безопасности, что впору было задуматься о ловушке. Лейтенант принял решение точно придерживаться плана, утвержденного в Лондоне, и не посвящать немца в его детали.

Утро двадцать седьмого мая встречает меня (или я встречаю это утро — неважно) во Дворце Петшека. В действительности железобетонный дом, стилизованный под старину, строился не как дворцовое здание, а центральный офис банка того самого Петшека. Поэтому здесь уютно обосновалось Пражское Гестапо, охватывающее протекторат Богемии и Моравии.

Тянет на зевоту. Вчера рейхспротектор проводил дорогих коллег-разведчиков, между которыми пытался наладить сотрудничество вместо обычных ведомственных склок. После открыл фестиваль камерной музыки малоизвестного композитора. Недавно умерший, Бруно Гейдрих создал не только скучные пьесы, но и зачал руководителя РСХА, отчего удостоился отдельного концерта.

Пока сын непризнанного гения вещал высоким голосом о величии культуры, мы с ног сбились. На массовом мероприятии подобраться к объекту ликвидации проще, вычислить всех потенциальных убийц сложнее. Мне же пришлось хуже других. Нужно было изобразить служебное рвение и одновременно повысить шансы группы Уорингтона. Наутро офицеры Гестапо смотрят на меня волком, без слов заклеймив паникером. Никакого покушения не произошло. Паннвиц, местный шеф, предлагает арестовать известного мне лейтенанта и наплевать на шпионские игрища СД. Я жму плечами — как вам угодно.

Радио транслирует победные марши. В перерывах между ними диктор сообщает очередные новости о триумфальном наступлении танковой армии фон Клейста южнее Харькова и разгроме советского Юго-Западного фронта.

Конечно, успехи преувеличены. После провала под Москвой огорченному населению Рейха как воздух нужны оптимистические известия. Но стопроцентно ясно — Вермахт вернул себе инициативу в Восточной кампании, захватывает новые территории. За его передовыми частями неотступно следуют зондеркоманды. Просто праздник какой-то на немецкой улице.

Ситуация меняется около десяти. Телефоны буквально взрываются звонками. «Мерседес» Гейдриха и машина с охраной расстреляны группой партизан. Благодаря моему предупреждению рейхспротектор отправился на другом авто.

— С охраной? В закрытом бронированном «мерседесе»?

— Насколько я знаю, вдвоем с водителем, — отвечает мне Паннвиц. Мол, я не могу приказывать обергруппенфюреру.

О нескольких возможных группах я тоже говорил. Остается ждать.

К полудню раненого Гейдриха доставляют в госпиталь Буловка и оперируют.

Богемия отныне — огромный концлагерь. Всюду патрули. Деревни, где могут находиться злоумышленники или их родственники, уничтожаются подчистую. Аресты идут повальные. Кошмар утраивается, когда газеты сообщают о смерти Гейдриха от заражения крови.

Вдобавок ко всем прелестям, Прагу накрывает жара, чрезмерная для начала лета. Я стою в карауле у парадного дворцового входа в Градчанах. Сорок в тени, темная стальная каска на полуденном солнце накалилась как сковородка. Струйки пота стекают по физиономии, привлекая мух, но даже щекой дернуть нельзя, не говоря уж о том, чтоб отогнать рукой. Мимо плотной толпой шествуют горожане, несут цветы дорогому усопшему. Гейдрих настроил лагерей для евреев, но к чешскому населению относился либерально, люди начали надеяться на лучшую жизнь. Сейчас сравнивают короткий период его правления с предыдущим и с нынешними репрессиями. А ведь фюрер даже не утвердил его рейхспротектором, покойник только исполнял обязанности.

Моя следующая смена — под утро, у самого гроба. Стены завешены флагами со свастикой и черным крепом. Ночью во дворце прохладно, можно шевелиться. Мы тихонько перебрасываемся фразами с напарником по караулу, и наш разговор слышит только Гейдрих, но он никому не расскажет.

— Говорите, наш шеф мог поправиться? — во второй раз спрашивает Шелленберг.

— Ранение было тяжелым, но не смертельным. Потом из Берлина приехал врач, представился личным эскулапом кого-то из верхушки, и Гейдрих нас покинул.

— Врачом Гиммлера. Что и следовало ожидать.

— В чем связь, герр оберштурмбаннфюрер? — мне, конечно, давно уже ясно, что в убийстве генерала замешаны многие, не только британская самодеятельность и я в качестве нештатного консультанта.

Шелленберг задумчиво трет щеку.

— Гиммлер считал Гейдриха сторожевым псом, РСХА — личной псарней. Гейдриху показалась тесной собачья будка, он нахватал должностей. И Канарису стал поперек горла, и Риббентропу, урвав для шестого управления львиную долю разведывательных функций. Увидите в Берлине — на похоронах громче всех будут рыдать те, кто сильней других желал его смерти. В пражской охране вам ничто не показалось странным?

— Все было странным. С Гейдрихом ехал не личный водитель, опытный телохранитель, а новичок-ефрейтор, что остановил машину при звуке выстрелов. Легкораненый, он умер на первом же интенсивном допросе. «Мерседес» был с бронированными стенками, но водитель опустил верх. Не удивлюсь, что британцы сговорились с кем-то из окружения Гейдриха, а не только со мной.

— Вам, конечно же, известно, Валленштайн, что с тридцать девятого мы посылаем им сигналы: давайте прекратим воевать, объединимся против большевиков.

— Да.

— Есть мнение, что они не прочь договориться, если бы не четыре «аш».

— Простите?

— Четверо деятелей Рейха с фамилиями на «аш»: Hitler, Himmler, Heß, Heydrich. Англичане считают их главными военными преступниками. Гесс и Гейдрих выведены из игры. Гиммлер не будет препятствием, если отойдет на второй план, отдав власть армейским генералам. А какой генерал не желает жезла главнокомандующего?

— То есть от мира Германию отделяет всего лишь…

— Я не призываю вас открыть охоту на Гитлера, Валленштайн! Не удивлюсь, если она уже идет.

— Ясно. Какие будут приказы?

— Уйти в глухую оборону. Вас не в чем упрекнуть. Но Мюллер, получивший от фюрера нагоняй, рвет и мечет. Похороны окончатся — попытается перевалить вину на СД.

Формально я сделал все правильно, предупредил Гестапо о грядущей атаке. Точно отхватил бы какую-то побрякушку, если бы Гейдрих не вернулся в Берлин в гробу.

Свидетелем мюллеровского неудовольствия становлюсь в берлинском морге Института судебной медицины, куда привезли трупы убитых в Праге английских агентов.

Лейтенант занял крайний стол. Лицо такое же чистое и безмятежное, как в нашу последнюю встречу, когда он повторял, что не остановится перед жертвами ради казни палача. Сдержал слово, его остановила граната.

— Узнаете? Я спрашиваю — знаете его?

Бригадефюрер похож на вулкан в миниатюре. Хорошо хоть — плюется слюнями, а не магмой. Торопливо выбрасываю руку в «хайле».

— Мне он представился лейтенантом Уорингтоном.

— Как всегда — пальцем в небо. Кто это?

Вопрос обращен к помощнику, тот роется в списке.

— Опознан как Ян Кубиш, британский парашютист. Чех по происхождению.

— Валленштайн! — рычит Мюллер. — Думаете, останетесь чистеньким? Будете блеять, что СД добыло сведения, а Гестапо не воспользовалось? Нет уж! Вы не дали вовремя арестовать эту банду! Вы снабжали их информацией, изображая лояльность перед противником! Гейдрих стоит тысяч таких как вы. Его никем не заменить.

Он разворачивается на каблуках и уносится прочь, разрывая криками печальную тишину морга. Я, как обычно в подобных ситуациях, кидаюсь к «дядюшке» Вальтеру. Граф уклоняется от рандеву и переносит его на поздний вечер, в сквер у ипподрома.

Конец июня, темнеет поздно. Свежо, как в лесу. В войну стало гораздо меньше машин, липы у ипподрома отражают газовую атаку большого города. Ветерок приносит запах конского навоза, впрочем, настолько слабый, что не портит атмосферу. Скорее — придает ей обманчивое деревенское очарование.

Благодатная пора, если бы не тягостное чувство на душе: происходит страшное, погибают тысячи людей. Перед выездом слушал «Би-Би-Си». Германские сводки не лгут: на юге СССР разразилась катастрофа. Я просто не имею права вот так расслабленно развалиться на скамейке, играя в безопасные игры, в ожидании фальшивого, но все же родственника, что ни разу не оставил без помощи, обязательно поддержит, посоветует, замолвит слово кому надо. Откровенно, мне часто бывает неловко, что фон Валленштайн столь заботлив. Я-то помог ему бежать исключительно в интересах НКВД! Не могу его ненавидеть, хоть «дядюшка» и нацист, то есть в числе ответственных за грохот танковых гусениц у Ростова.

В сумерках вижу его фигуру. Почему-то в сопровождении двух незнакомых громил. Маеру я сказал обождать в машине.

Граф присаживается рядом со мной на скамейку, его спутники достаточно далеко, разговор не услышат. Все равно, антураж мне не нравится. «Дядя» кого-то боится? Оказывается — меня.

— Письмо русского связника было адресовано тебе?

— Вальтер, откуда такое предположение? Если б я нашел улику против себя…

— Ее нашел гестаповский эксперт, ты не рискнул уничтожить.

Меня пробивает дрожь, с трудом убираю ее усилием воли. Руки держу на виду перед собой. Я в западне! Мало того — в полной, непролазной заднице. Нет сомнений, что люди графа получили приказ стрелять без команды. Хорош родственник!

— Это лишь ваше предположение.

— Отпираешься? Ладно, по порядку.

Он неторопливо закуривает. Как и я, одет в гражданское. На нем элегантный темно-серый костюм из дефицитной натуральной шерсти, очень тонкий. В куртке и штанах спортивного покроя смотрюсь рядом с ним, наверное, несолидно.

— Подозрения меня преследовали с самого начала. Уж больно ловко ты стал мне незаменим для выживания в тюрьме.

— Если вы о нападении двух блатных, то — мимо. Потрошат каждого нового.

— Допустим. В таком случае вы знали, что бандиты возьмутся меня трясти. Ввела в заблуждение одна деталь — вас определили в камеру гораздо раньше. Обычно чекисты действовали грубее, хватали человека, потом к нему подсаживали своего. Но и этому есть объяснение — работали с другим объектом, переключились на меня.

— Нет. Но вы продолжайте.

— Вам правда интересно, Теодор? — он иронизирует, я не нахожу ничего смешного.

— Правда. Потому что если вы считаете меня агентом НКВД, то я жив лишь до конца беседы. Вы же не признаетесь Мюллеру, что протащили в РСХА русского шпиона.

— Браво! Смелые слова. Откровенно говоря, я считаю вас трусом. От страха вы способны на решительные поступки, в диапазоне от мужественных до безрассудных, лишь бы спасти свою шкуру. Для разведчика, кстати, прекрасное качество.

— Спасибо за комплимент, — я и дальше вовлекаю его в разговор, а сам просчитываю расстановку. Пуль могу избежать двумя способами. Заслониться его телом… Оно слишком мелкое, чтоб меня защитить. Да и не перекрою сектор обстрела обоим. Резко кинуться вперед, сбивая прицел, одновременно выхватить свой вальтер? Надо продержаться, пока на звуки пальбы подоспеет Дюбель, он в сотне метров. Проклятие, все не то! Даже приставить ствол к голове «родственника» не успеваю — снимут раньше.

— …Это не комплимент. Судите сами. Убийство чекиста в Казани. Выдержка под пытками в Абвере. Хладнокровная ликвидация Чеботарева. Того же Лемана — вашего коллеги. Вы готовы на что угодно ради выживания.

— Граф, я чрезвычайно тронут. Но не услышал ни единого доказательства работы на русских.

— До сегодняшнего дня их было много, все косвенные. Например, ваше письмо о плане «Барбаросса» в русское посольство.

Мой негодующий жест вызывает беспокойство стрелков.

— О «Барбароссе» в той или иной степени знали многие тысячи! Если и пришло какое-то письмо, почему я?

— Стиль, мой дорогой. Вы не просто привели факты. Всего несколько фраз, в них заключена общая оценка положения. Не нужно быть гением, чтобы понять — текст составлял аналитик. Круг подозреваемых сузился.

— Так. Еще?

— В Минске, зимой. Видели слежку?

— Признаться — нет.

— А это была последняя проверка перед продвижением по линии СД. Наружка доложила — ничего предосудительного, в здание НКВД не заходил, общался с людьми, подходящими под потенциальные контакты. Один раз заглянул в квартиру на углу улицы Революционной…

— Граф, перечисленного вами достаточно для подозрений. Если эти улики сдать в Гестапо, меня непременно пустят в разработку. Но даже для ареста мало!

Он тоскливо смотрит на стрелка.

— Но у нас не следствие и не суд. Ты убивал людей, всего лишь страхуясь. Мне отказываешь в таком праве?

— Тогда к чему разговор? Хотите — резко суну руку за отворот куртки, и ваши двое закончат беседу.

— Не спеши. Я не предъявил последнее доказательство.

Сволочь держит театральную паузу и долго затягивается. Я принципиально не курю с ним.

— Было очень сложно. Война, в России засекречены даже домовые книги. Агентов мало. Но мне удалось.

— Что? Не тяните, а то я сам выстрелю!

— Тебе некуда торопиться. Слушай. Мой человек поднял документы на Неймана-старшего. Действительно, дата ареста правильная, еще в начале месяца. И табель выхода на работу соответствует. А вот у зубного врача твой отец побывал, когда мы свели знакомство в камере. Обычная ошибка НКВД. Кажется, все подчистили, даже маму схватили для правдоподобия. Но жизнь — штука сложная, сохраняется слишком много следов, чтоб замести их все. Скажешь, это злонамеренная фальшивка дантиста, чтоб списать и спереть протезное золото? — он замечает мою протестующую гримасу. — Не исключено. Но количество совпадений запредельное. Ты — русский агент, Теодор, давно сидящий без связи.

— Нет. Но вас ни в чем убедить не могу. У меня есть предложение. Сейчас встаю и медленно иду к машине, руки держу на виду. Раз уверены, что иначе нельзя, командуйте своим стрелять. Прощайте.

Очень плавно поднимаюсь. Конечно, я никуда не пойду. Вот выдерну ствол и прихвачу «дядю» в ад, если только первая же пуля его компаньонов…

— Обожди. У меня есть предложение. Шанс выжить, не буду скрывать, исчезающе мал. Но он есть, тем более с твоим везением — уничтожать других и выплывать самому на их крови.

Я стою напротив Валленштайна. Куртка распахнута, так удобней, чем начинать сидя. Громилы ждут, что полезу за оружием, но мне проще рубануть в кадык. Мы оба уже покойники. Тянуть не буду, вдруг пропадет решимость умереть… Тогда раскисну, признаюсь, начну сознаваться, выторговывая минуту за минутой… Нет, позволю лишь один вопрос, чтоб стрелки чуть расслабились, мол — дружеская беседа продолжается. И после ответа сразу атакую. Сдохни, тварь!

— Какое предложение, граф?

Он поднимает голову, открыв беззащитное горло, смотрит в глаза…

— Убейте фюрера, Теодор. Или англичанка умрет.

Через год после освобождения чета Серебрянских начала появляться на площади Дзержинского. Абакумов случайно встретился в коридоре и отвернулся. Берия торопливо кивнул в ответ на приветствие. Никто не рукоплескал экс-заключенным, никто их не унижал. После германского вторжения градус внутренних склок и подковерных игрищ упал практически до нуля. У людей было общее дело. Общая цель. Общий враг. И очень много работы. Война сорвала большую часть шелухи.

Войной было пронизано все. Когда немцы снова захватили Ростов и рвались к нефти, разведчики, больше полагающиеся на анализ, чем на оптимизм Совинформбюро, отдавали себе отчет — положение хуже, чем осенью сорок первого, с панцер-гренадерскими дивизиями Вермахта у Москвы. Утрата Волги и Кавказа была бы горше потери столицы! Доставленный с Закавказского фронта эсэсовец был для чекистов живым воплощением трещины в немецких надеждах.

— Я хочу, чтобы ты присутствовал на допросе пленного, — позвал Серебрянского Судоплатов, и они отправились во внутреннюю тюрьму. За окном угасал сентябрь, а они через грохот стальных дверей углубились в дебри, лишенные смены времен года.

— Знакомьтесь, Яков Исаакович. Герой ваффен-СС оберштурмфюрер Эрих Дитман, танковая дивизия «Викинг».

Худосочный эсэсовец выглядел как угодно, только не героически. Белобрысый, скрюченный, правая сторона полудетского лица пестрит ожогами. Голова свернута налево, навевая мысли о травме шеи. Поверх лохмотьев черной танкистской формы наброшена дырявая телогрейка, в лучшем случае подходящая для собачьей подстилки. На ногах обмотки вместо сапог.

— Что с вами произошло, Дитман? — ужаснулся Серебрянский.

— Горел… В танке…

Он повернул голову, открыв левую сторону изуродованного лица.

— Был взрыв… Я очнулся снаружи… Меня вытащил Курт, но его скосила очередь. Он упал, не успел погасить на мне огонь. Никого из наших вокруг…

Танкист закашлялся. Судоплатов налил стакан воды. Тот выпил, затыкая брешь в щеке заскорузлой ладонью, перемотанной грязной тряпкой, струйка пролилась на воротник. Конечно, в плену немца перевязали. Но кто будет стараться ради эсэсовца? От него смердело гниением.

— …Меня придавило трупами. Думал — все. Спасли русские мародеры. Один стаскивал сапоги. Он заметил, что я дышу.

— Понятно. Я распоряжусь, чтобы вас осмотрел врач, — прервал его Судоплатов. — Расскажите о встрече с протеже фон Валленштайна.

Серебрянский не читал донесение Париса о ликвидации перебежчика Чеботарева. Оно бесследно пропало вместе с архивом Слуцкого. В общих чертах история была известна. Дитман дополнил ее подробностями о кровожадности абверовского ефрейтора, выбившего показания чудовищными пытками.

— Действительно — жестоко. Нас интересует другая подробность. Как торговались с предателем?

С наводящими подсказками Судоплатова пленный вспомнил центральный эпизод. Чеботарев в качестве пробного шара своего предательства сдал советского разведчика под дипломатической крышей, потом нелегала.

— Кого тогда назвал Чеботарев? — по-русски вклинился Серебрянский.

— Агента А-317, очень ценного. Конечно же, тот не фигурировал в списке Слуцкого. Был арестован, судя по всему — погиб, — так же по-русски прозвучал ответ.

— О, проклятие!

— Увести! — Судоплатов позвал конвой. Немца вывели. — Что ты об этом думаешь?

— Да… Конечно, не вмешайся Парис, Чеботарев сдал бы всех. Не исключаю, в те годы агента могли отозвать в Москву, на ровном месте обвинить в предательстве и расстрелять. Но это — из категории «если». Фактически наш паренек привел к немцам за ноздри перебежчика и тем самым убил товарища ради хорошего впечатления у немецкого начальства.

— Именно! — Судоплатов присел на краешек стола. — К Парису был послан связной, пропал, как и его контакты в Париже. Брайтенбах убит.

— Павел, связной не знал еще, что Парис — это Валленштайн.

— Я в курсе. Но Фитин не обратит внимания. Зато может докопаться, что у Париса погиб второй связник.

Судоплатов вытащил папиросу, смял гильзу. Серебрянский подпер голову кулаком. Его терзали сомнения.

— Считаешь, что перекинулся к немцам? Не верится. Мы сами готовили парня.

— Не скажу наверняка. Бывает — агент на холоде скисает без связи, живет строго по легенде. Служит твой Теодор в СС и не признается, что заслан.

— Значит, больше никого к нему отправлять не будем. Разберемся после войны. И без Париса хватает дел.

Густая струя дыма перебила запах, оставленный пленником. Судоплатов задумчиво стряхнул пепел.

— Я бы сказал иначе. У нас в запасе его отец, брат и документы о службе в НКВД. С таким рвением и беспринципностью Парис непременно сделает карьеру. Нужно узнать, до какого положения он дорос, и напомнить о долге. Не захочет работать с нами — заставим. Но аккуратно. Только если обнаружим Париса где-то за пределами Рейха. Без подключения берлинской резидентуры. Тем более у них провалы.

— Заставим, — согласился Серебрянский. — Но я помню его как нашего, убежденного человека. По призыву души работают лучше, чем из-под палки. Так что не торопись его прессовать. Я бы сам с ним поговорил.

— Исключено. Ты реабилитирован, но по-прежнему невыездной.

Фитину, начальнику разведки, Судоплатов не стал ничего докладывать. Но счел необходимым проследить, чтобы от Дитмана информация о Парисе не расходилась. Эсэсовец умер в советском плену — обычное дело.

К Новому году агент «Почтовый голубь» сообщил из Лондона, что Управление специальных операций, выделенное из МИ6, при ликвидации Гейдриха использовала офицера центрального аппарата СД. Серебрянский загорелся вытащить Париса на контакт, когда группа Судоплатова готовила покушение на Гитлера через актрису Чехову, вхожую к ближайшей подруге фюрера Еве Браун.

Но вмешался Берия. Товарищ Сталин лично запретил убивать германского диктатора. Судоплатов, пребывавший в уверенности, что диверсия имеет отличные шансы на успех, едва удержался от вопроса «почему?!». Сталин не тот руководитель, чьи приказы обсуждаются. Лаврентий Павлович, похоже, сам не знал всех причин такого решения.

— Товарищ Сталин увэрен — без Гитлера немцы будут сильней.

Судоплатову не осталось ничего другого, как скомандовать «отбой». Заодно восстановление связи с Парисом-Нейманом отложилось до лучших времен.

На Родине мне толковали о непримиримых противоречиях двух систем — коммунистической и фашистской. Возможно, но законы бюрократии едины для обеих. Когда начальство садится в лужу, оно показательно карает подчиненных, формально ответственных за провал, вне зависимости от вины и даже причастности. Переданное мной предупреждение Гестапо о покушении на Гейдриха заставило охрану распылить силы, отправить рейхспротектора запасным маршрутом. Мюллер нашептал Гиммлеру: проклятый чех просто использовал контакт с гаупштурмфюрером СД, чтобы отвлечь сопровождение генерала.

Рейхсфюрер сделал вид, что принял объяснения Мюллера. Кадровое управление получило приказ перевести проштрафившегося меня из СД-заграницы. Вариантов масса: айнзацгруппы, охрана концлагерей, наконец — ваффен-СС. «Дядюшка» предпочел оставить в Берлине, вернув к аналитикам. Это произошло в августе, когда флаг со свастикой поднялся над Эльбрусом, отчего мое настроение пребывало на нуле, холоднее кавказских снегов.

Наши очередные тайные переговоры по обычаю состоялись близ ипподрома после скачек. Демонстрируя доверие, он больше не таскал охрану.

— Познакомьтесь, Вольдемар. Это Хайнц Брандт, наш выдающийся спортсмен, олимпийский чемпион Мюнхена по конкуру.

Очень худой, как все жокеи, Брандт коротко кивнул. Меня вдруг уколола старая игла. Лени Рифеншталь и ее фильм об олимпиаде. Не слышал о ней с Польской кампании.

Хрупкая спина чемпиона затерялась в толпе, и граф заговорщически подмигнул:

— Один из лучших специалистов. Всегда советуюсь с ним относительно ставок.

— Непременно учту, дядюшка Вальтер. Особенно если не забывать, что здесь болтаюсь только ради родственных встреч.

После памятного рандеву, чуть не стоившего жизни обоим, между нами воцарилось странное статус-кво. Я по-прежнему отрицаю работу на НКВД. Он с тем же постоянством намекает, что не утратил уверенности в моей засланности, и от признания, по его мнению, меня удерживает лишь блатная мудрость из казанской транзитки: никогда не колись.

— Очень надеюсь, что наш общий знакомый Брандт вернется в спорт уже в следующем году. Паулюс в Сталинграде, «эдельвейсы» в Грузии, падение Новороссийска и Туапсе — дело ближайших дней. Вашим приходится туго, Теодор. Без кавказской нефти, без ленд-лизовского транспортного коридора через Иран Сталин будет рад заключить мир на любых условиях, пожертвовав земли хоть до самого Урала. Нас осаждают японцы с предложением посредничества с русскими, но фюрер тянет, пока армия наступает. Еще скажешь спасибо, что я вовремя выдернул тебя от большевиков.

— Спасибо! Впрочем, я, кажется, говорил это?

Болельщики расходятся. Лица оживленные, но не слишком счастливые. Удачники не торопятся покидать стадион, они столпились в очереди у касс. «Дядюшке» там делать нечего, не глядя на советы олимпийца. Думаю, что дело не в спортивных заслугах кавалериста. Он занесен графом в список военных, чрезвычайно полезных после будущего государственного переворота и похорон Гитлера.

— Твой отец жив и по-прежнему в заключении, — продолжает Валленштайн. — О брате узнать не удалось. Скажи: уничтожение матери, расстрел практически полного состава разведки НКВД, тысяча неприглядных подробностей о большевистском режиме, что ты узнал за время службы в СД, все это изменило твое мировоззрение?

— Естественно. Хоть вы и преувеличиваете мою близость с чекистами.

Он элегантно курит вражескую американскую сигарету. Постоянно поддевает. Ну, учитывая его желание отправить в ад Великого Вождя, рискну высказать все, что думаю про Третий Рейх.

— Сравнение не в пользу Германии. Любые преступления большевиков меркнут перед концлагерями и айнзацгруппами.

— Вот! — «дядю» откровенно радует моя критика. — Учти два важных момента, товарищ комсомолец. В личном деле есть замечательные фото, где ты даешь отмашку пулеметчикам около расстрельной траншеи, представление Раша на поощрение за успехи в исправлении Луцка, Ровно и особенно — Киева. Ни за какие заслуги перед НКВД большевики этого не простят.

День души нараспашку? Может, узнаю еще что-то новое.

— Готов спорить, вы лично затолкали меня в айнзацгруппу, чтоб иметь компру на случай, если я действительно окажусь большевистским агентом.

— Да, — без тени смущения признается мой злой ангел. — Из Берлина нужно было тебя убрать. Выбор невелик: ваффен-СС или айнзацгруппа. Но из войск обратным переводом возвращаются редко и там довольно часто погибают, я же хотел иметь тебя под рукой. Айнзацгруппой… как говорят у вас, у русских?

— Я немец.

— Вспомнил выражение. Удалось убить одной пулей двух зайцев.

Последние слова он выговорил по-русски, с довольно очевидным затруднением. Не удивлюсь, что, вернувшись с холода, я тоже буду выделяться акцентом… Если вернусь.

— Месяц изощренных пыток, прогулка к могиле в лесу — ваших рук дело?

— Не только. О миссии в России и невероятном бегстве я докладывал Канарису. Адмирал тоже был полон подозрений. Конечно, я мог поручиться за тебя. Но зачем? Заодно выяснил твою стойкость. Она не подвела, хорошо держишься и сейчас. От мужества или трусости — не суть важно. Значит, достоин самого главного задания.

Вообще-то, я ожидал его от Серебрянского. В крайнем случае от МИ6. Складывается уникальная ситуация: в той или иной степени в уничтожении Гитлера заинтересованы все они, плюс часть генералитета Оберкоммандо дер Вермахт. На это же прозрачно намекнул Шелленберг. Скоро выстроится очередь желающих шлепнуть любимого фюрера — больше, чем за выигрышными ставками на ипподроме. Особенно когда Красная Армия сумеет прервать полосу поражений.

— Если вы о ликвидации, то сейчас я весьма далек от объекта. Фактически продолжаю работать на Шелленберга. Он запросил у нас и в исследовательском институте в Ванзее сводный доклад о положении на Восточном фронте, потенциале русских. Если сказать проще, составить прогноз войны с Советами.

— Заканчивай, и я попробую переключить тебя на анализ вопросов внутренней безопасности. Будешь искать уязвимости в охране первых лиц, одной из них воспользуешься. Плотнее привлекай англичан.

— Можно перевести Элен в Берлин?

«Дядя» печально качает головой.

— Люди, к которым мы привязаны, делают нас уязвимыми. Англичанка должна была служить инструментом в наших руках, а вышло, что тебя можно шантажировать ее безопасностью. Кстати, навещай ее, но не чаще раза в квартал. И еще о личных привязанностях. Таскаешь с собой этого полукровку Маера, выбил ему эсэсовский чин.

Тут он не прав.

— Граф, у нас боевые части ваффен-СС из славян, мой оруженосец — судетский фольксдойче, сравнительно чистокровный.

— Не путай войска и СД. Он в курсе дела Лемана. Понимает, что ты — Зулус?

— Догадывается.

— Тебе пора избавиться от него. Что, не хочешь? Личные привязанности? Я как раз говорил о них.

— Маер дважды спас мне жизнь. Дело не в привязанности, я уверен, что и в третий раз не подведет.

— Найди другого.

Непреклонность «родственника» настораживает. Он что-то знает или подозревает, но не говорит.

— Слушаюсь. Кадры — в вашей компетенции. Переводите. Предлагаю в берлинскую школу СД. Пусть обучает снайперов.

— Нет! — в отношении Дюбеля он так же тверд, как и с Элен. — Ликвидируй его сам. Я замну расследование.

Граф создает вокруг меня вакуум. Намеренно, последовательно.

Конечно, одному безопаснее. Каждый месяц Гестапо арестовывает кого-то из «музыкантов» «Красной капеллы», подбирается к «дирижерам». Разведывательная сеть из обрывков коминтерновской агентуры поражает своим масштабом. Схваченные выдают других, но шпионские передатчики работают по всей Европе! Порой не знаю, что предпочел бы — нынешнее ледяное одиночество или риск, но с сознанием, что рядом товарищ.

Фон Валленштайна никогда уже не смогу считать ни товарищем по борьбе против фюрера, ни тем более родственником. Он — кукловод. Я однажды сорвусь с ниток, но до поры вынужден исполнять его приказы.

Жизнь Маера с моим переводом из оперативной службы в бумажную обрела размеренность. Он предпочитает ночевать у женщин. Как пророчествовали в прошлом году, в Берлине стало много молодых вдов. У моего помощника их целый список.

Предупреждаю его, что вечером понадобится гражданская рабочая одежда. С поздними сентябрьскими сумерками выезжаем в сторону Потсдама.

— Весной я ликвидировал одного… объекта. Пришло время, чтобы его тело нашли.

Он кивает. Лицо освещено лампочками приборной панели.

— Помню. Как-то утром в начале апреля машина была сильно грязная.

Скорее всего, «хорх» перепачкался, когда я гонял в Магдебург, потом подбирал чешского диверсанта. Маеру не нужно это знать.

— Здесь!

Он прихватывает из багажника лопату и рулон брезента. Полугодовой труп вряд ли приятен на вид и запах.

— Где-то тут… — обшариваю фонариком кусты. — Проклятие! В темноте путаюсь. Попробуй у тех двух сосен.

Ничего не подозревающий, Маер бодро выкапывает полуметровую яму.

— Дальше корни деревьев, герр гауптштурмфюрер. Здесь точно никто не рыл.

Он слышит щелчок взводимого курка и выпрямляется. Направляю электрический луч ему в лицо.

— Копай, Гюнтер. Здесь тебе лежать.

Он на секунду цепенеет, потом тихо ругается. Не на меня — на жизнь, что вот-вот оборвется безо всякого смысла.

— Ничего личного, шеф? Приказ?

— Да.

Он возобновляет свой скорбный труд во глубину… Впрочем, русская классика ему вряд ли знакома. Постепенно гнев Дюбеля персонифицируется на мне.

— Конечно. Уничтожаете осведомленных о делах СД. Не думаете, шеф, что сами на очереди?

— Такая служба. Никому не дано жить вечно.

Минут десять продолжается молчание. Слышно только шуршание лопаты и сопение.

— Ждете, Валленштайн, что выдерну пистолет? Тем облегчу выстрел. Не ждите.

Дело ясное, он что-то затевает. После айнзацкоманды никто из нас не дрогнет. Когда спускаешь курок, помощь не нужна. На всякий пожарный отступаю на шаг, и следующая лопата земли летит мне в лицо!

Прыгаю в сторону и жму спуск одновременно. Расчет у Маера правильный, но промахнуться с пяти метров трудно. Он успевает выхватить ствол, когда всаживаю в него еще две пули. На четвертом патроне наган дает осечку.

Мой компаньон в сомнительных делах сползает на дно неглубокой ямы. Щелкаю барабаном и добавляю контрольный в лоб. Советский револьвер, память о командировке в Украину, падает на тело. Мой шофер — не тот человек, о ком стоит жалеть. Но все равно тошно. Забираю удостоверение Маера и «Вальтер-П38».

Через двое суток я вынужден заявить об исчезновении сотрудника. Еще через день повторяется прошлогодний кошмар. У входа в наше здание меня перехватывают офицер и два штуце, заталкивают в машину, после короткой поездки с подчеркнутой грубостью тащат во внутреннюю тюрьму на Принца Альбрехта.

Гестаповец начинает допрос зверским ударом в торец.

Странно. В РСХА не разбрасываются кадрами. Даже смерть обычного водителя — серьезный повод для разбирательств, по этой же причине не арестовывают без веских доказательств.

Выпрямляюсь очень медленно. Рот наполнился кровью. И неожиданно изнутри накатывает. Что себе позволяешь, сволочь?! Какой-то оберштурмфюрер, не предъявив обвинения, вообще ни словом не удостоив, распускает руки в отношении старшего по званию… Даже если труп Маера нашли и подозревают меня, а «дядюшкино» покровительство обернулось пшиком, это не причина начинать интенсивный допрос офицера СД, отбросив приличия!

Значит, что-то другое. Если провал, нужно выбраться из здания любой ценой. Любой! Здоровье белобрысого рослого парня, приготовившего следующую оплеуху, совсем не большая цена.

Гестаповцы готовы, что арестант начнет упираться, закрываться, даже пробовать ударить в ответ. Надо что-то неожиданное. Снимаю с себя форменный галстук и резко бросаю ему в лицо, только после этого наношу ему первый удар — сапогом в голень, провожу короткую серию руками в голову и корпус. В памяти всплывает транзитная камера Казанской тюрьмы, передо мной бычара килограмм на сто двадцать, зэки скандируют: «Волга!» Как и в тот раз, не останавливаюсь, когда противник падает. Он выгибается дугой и затихает. Надеюсь — живой.

Привожу себя в порядок. В голове сформировался отчаянный план. Цепляю ремень, портупею и кобуру оберштурмфюрера. Мои изъяты. В его внутреннем кармане нахожу свое удостоверение, но оставляю и забираю аусвайс гестаповца. Теперь надежда на наглость и очень приблизительное сходство — оба длинные и светлые, в форме СС. На этом сходство заканчивается.

— Дежурный! Клиент не выдержал. Нужен врач.

Протискиваюсь мимо сотрудников тюрьмы. Пусть у них сработает стереотип: избитый на полу считается арестантом, а заботящийся о его здоровье — переусердствовавшим следователем. До выхода из здания стараюсь не переходить на бег. Заодно молюсь, чтобы левая сторона физиономии медленнее наливалась синевой.

В служебный кабинет отправляться нельзя, домой — тем более. Где-то у ретивых парней из Гестапо остались ключи от машины. Поправляю на голове чужую фуражку, она великовата на размер. Если идти куда-то, то в место, для моих преследователей неожиданное. Например, кафе на Кранцераллее, где часто мелькают сотрудники РСХА. И откуда можно позвонить. Повезло, поддельный родственник у себя.

— Фон Валленштайн? Да, это я. Парни из соседнего управления решили поговорить со мной. Невежливо. Пришлось уйти, тоже невежливо.

— Вольдемар… — его голос полон изумления. — Мне только что позвонили из госпиталя. Сказали, ты доставлен к ним с тяжелой травмой головы, без сознания, со зверски изуродованным лицом.

— Проблемы со здоровьем как раз у собеседника.

Телефонные звонки через коммутаторы правительственных служб прослушиваются. Граф понимает риск и отвечает аккуратно.

— Вы интересуете их в связи с арестом Шелленберга. Рекомендую прийти в Гестапо добровольно. Или, по крайней мере, набрать меня через пару часов.

Кладу трубку ватной рукой. Оказывается, беспокойство по поводу моего мертвого водителя — просто семечки. Если взят Шелленберг, по РСХА гуляет буря, и я — лишь маленькая песчинка на ветру, от мнения и действий которой ничего не зависит. Это даже не провал, много хуже. Пока следователь из Гестапо не очнулся, нужно уносить ноги.

Четким шагом топаю по Саарландштрассе на север. Уверенный в себе эсэсовец в великоватой фуражке. В кармане — ни марки, ни талонов на еду. Я отобрал у гестаповца люгер, но деньги не взял, чистоплюй!

Дома есть накопления, но соваться туда — безумие. В пригороде прикопаны резервы с командировок, в том числе украинско-еврейское золото покойного коллеги. Однако до него еще нужно добраться. Как удрать из Берлина? Разве что заняться банальным грабежом, используя форму и пистолет. Понемногу начинаю впадать в панику. Хладнокровная часть души неумолимо отсчитывает минуты, пока во всех городских подразделениях Гестапо и Крипо не зазвонят телефоны с приказом задержать молодого человека с приметами истинного арийца. Моя узнаваемая рожица украсит карман каждого полицая и сознательного активиста НСДАП. Через полсуток фотографии и ориентировки попадут в ближайшие города. Капут!

«Дядюшка» Вальтер. Если позвонить вторично и он назначит конспиративную встречу, то выберет, скорее всего, окрестности ипподрома или Тиргартен. Идти к нему нельзя. «Родственник» не пожелает, чтоб я снова попал во внутреннюю тюрьму, где проболтаюсь о его планах в отношении фюрера. Позаботится о моем молчании, надежном как могила. В общем, это тупик.

Элен? Конечно, ей займутся, но не сразу, сначала возьмут меня. Тем более — из положения загнанной крысы ничем ей не помогу. Что делать самому?!

Глаза постоянно скашиваю налево, к проезжей части. Вздрагиваю, когда мимо проносятся машины. Вот-вот пара из них затормозит рядом, хлопнут двери, меня окружат люди в штатском и в черной форме. Останется выругаться на всех известных языках, выхватить люгер и палить, пока не кончатся патроны в магазине. И в запасном тоже, последний для себя…

— Что с вами, фрау? — восклицает старческий голос.

Женщина лет пятидесяти в немодном длинном платье темных тонов бессильно сползает на мостовую около почтового отделения. В руке сжат мятый конверт. Рядом топчется дама лет на двадцать старше, кроме бестолковых вопросов ни на что не способная. Я же вижу в этом странный шанс улизнуть из центра Берлина.

— Мой сын… Гейнц… Он ранен!

Для мамы Гейнца Гудериана она слишком молода. Решительно направляю стопы к пострадавшей.

— Я могу вам помочь? Вы далеко живете? — хватаю ее лапку в темной кружевной перчатке и возвращаю в вертикальное положение. — У нас замечательная медицина, фрау. Я уверен, делается все возможное для его выздоровления.

Она называет адрес, находящийся — о радость! — на выезде из города в сторону Рюденсдорфа. Какой же чин СС откажет в содействии матери раненого фронтовика! Властным взмахом руки останавливаю крохотный «фиат». За рулем скукожился столь же мелкий солдат, а машина явно реквизирована для нужд Вермахта, иначе трудно объяснить ее присутствие в армии. Водитель ноет, что фельдфебель с него три шкуры сдерет, я же невозмутимо обещаю, что сдеру семь шкур и с фельдфебеля, и с его полковника, если только шелудивый пес за баранкой откажется слушаться офицера СС. Скрючившись еще больше, бедолага везет нас, постоянно путаясь в маршруте — Берлин сельскому пентюху не знаком. Под неровное тарахтение «фиата» я чуть успокаиваюсь. Мать фронтового героя позволила мне отвоевать у судьбы несколько безопасных часов.

Поднимаюсь с ней к входной двери квартиры. Рассыпается в благодарностях, а в глазах написано, как страшно остаться одной.

— Герр офицер… Я вам так благодарна! Предложила бы чаю, но вы, верно, и без этого пропустили час на службе.

О, от меня просто так не избавиться.

— Только что сменился с дежурства. До завтра я совершенно свободен, в казарму могу вернуться в любое время.

Если бы не разница в возрасте, можно было бы предположить, что делаю нескромные намеки. Ни в коем случае. Лени Рифеншталь тоже намного старше, но приютившая меня фрау Дрекслер — отнюдь не она.

Представляюсь вымышленным именем. Вдруг включит радио, а там вещают о розыске врага Рейха и предателя нации Валленштайна. Она действительно щелкает ручкой, но ни про меня, ни про Шелленберга диктор не распространяется. Очевидно, идут какие-то тайные процессы.

Женщина хлопочет, пытается соорудить хоть какое-то угощение из скудного набора продуктов. Те самые эрзац-кофе и эрзац-жизнь, о которых я говорил Хелен в начале Польской кампании. Через пару часов накапливаю смелости набрать графа. Слышал, у Гестапо есть возможность проследить, откуда звонок, но, быть может, это только слухи.

— Приказ об аресте Шелленберга отменен, — огорошивает голос на том конце провода.

— Меня… гм… спрашивают?

— Не особо. Ты дома?

Судя по интонации — домой не смей.

— У одной достойной фрау.

— Правильно. Утром к Шелленбергу. Он скажет, как действовать.

Кукловод немедленно дает отбой. Я же никуда больше не спешу. Мне позволено жить до утра, прижимать тряпку с уксусом к разбитой морде, слушать до вечера щебетание фрау Дрекслер, накачиваться травяным чаем и отходить ко сну на кожаном диванчике в гостиной.

Когда темнеет, она приближается к дивану, в ночной рубашке и накинутом сверху халате. Стыдно сказать, ладонь спросонья тискает рукоятку люгера. Оказывается, покушения на мою жизнь и мужское достоинство не замышляют. Фрау Дрекслер целомудренно целует меня в лоб, потом роняет теплую слезу.

— Точно как мой Гейнц…

— Он непременно вернется.

— Вы уверены?

— Я надеюсь.

Ее сын служил пулеметчиком в мотоциклетном батальоне. На левом берегу Кубани его выбросило из коляски, надо полагать — взрывом фугаса, основательно покромсало. Я представляю, катит он на своем «цундапе», строчит из пулемета по красноармейцам, а где-то в Берлине за него убивается мать… Если ты — нормальная мать, если вы все, немецкие женщины, хорошие матери, то какого фига не остановили их? Или одумаетесь, но поздно, получив фотографию с деревянным крестом, на котором фамилия сына?! Кого будешь проклинать — безвестного русского Ивана, что дослал фугас в казенник гаубицы, или любимого фюрера, отправившего Гейнца на Восток?

Утром не спешу на службу, а звоню оберштурмбаннфюреру. Он зол как вся нечисть преисподней, но на свободе и в своем кабинете.

— Где вас носит, Валленштайн?! Бегом ко мне.

Бегу, хоть он не мой начальник. Шелленберг, явно не спавший ночь, раздраженно объясняет причину скандала.

— Фюрер велел Гиммлеру арестовать авторов доклада о положении на Востоке за распространение пораженческих настроений. Первым — меня, я имел неосторожность инициировать тот доклад.

Слово фюрера — закон. Строгость законов империи смягчается необязательностью их исполнения. Но это сказано про российскую-царскую бюрократию, а не Рейх… Какая разница!

— Что теперь?

— Ничего. Я убедил Гиммлера.

Общие выводы доклада мне неизвестны. Поражение? Но Вермахт на Кавказе и под Сталинградом! Нацистам вроде бы не время паниковать.

— …К сожалению, ни он, ни Риббентроп ничего не могут объяснить фюреру, — Шелленберг отрывисто дергает рукой в такт словам, будто забивает гвозди в гроб. — Даже если мы захватим бакинскую нефть, втянем турок в войну, удержим всю нижнюю Волгу до Каспия, то не поставим Советы на колени. Наша армия лучше. Наша техника лучше. Наши генералы опытнее. Мы несем меньше потерь, уничтожая толпы врагов. Но есть неумолимые вещи: выплавка стали, производство танков, самолетов, боеприпасов. Русские, даже если снова откатятся, выдержат. Они запускают заводы, вывезенные с Запада. Они получают станки, технологии, материалы от американцев. Они поставили к конвейеру детей и женщин. Проблема России не имеет военного решения. Нужно цепляться за посредничество и подписывать с русскими мир, сохранять завоеванное! Но фюрер и слышать не желает, пока мы наступаем. Он хочет в Иран, в Индию, в Бирму, встретиться там с японцами.

Неужели все-таки победим? Даже враг это понял! В душе все кипит. Товарищ Сталин не подпишет вам второй Брест-Литовский мир, не надейтесь!

Будто какая-то завеса падает, выглядывает солнце из-за туч. Каюсь, были какие-то дурацкие колебания, теперь — все! Я вернусь с холода, как бы меня ни приняла Родина. Если доживу.

Стараясь не выдать бурю чувств, спрашиваю о своей более чем скромной персоне.

— Мюллер получил список из тридцати человек, но взять поторопился только тебя, — Шелленберг кидает на стол ремень с моей кобурой, фуражку, портмоне, аусвайс. — У него большой желтый зуб за Гейдриха и, сам понимаешь, за Лемана. Сейчас вырос новый клык, его следователь в госпитале. Наложили швы на лицо.

Нервно поглаживаю распухшую щеку.

— Вижу, гематома. Всего-то! Я распинался — у офицера СД челюсть сломана.

— Если бы он еще часок на мне упражнялся…

— Знаю, Валленштайн. Кстати, у соседей скандал — как прошляпили побег подследственного, — он не может сдержать усмешку. Еще бы, сотрудник СД оставил Гестапо в дураках. — С Мюллером договорено не трогать вас и никого из моих. Отправляйтесь к себе и занимайтесь анализом охраны первых лиц.

— Да. Спасибо, герр оберштурмбаннфюрер!

— Знаете, что убедило Мюллера не раздувать конфликт? — кидает Шелленберг вдогонку, и я оборачиваюсь. — Он поверил докладу, что мы безнадежно проигрываем войну.

Скромный кусок мяса с гарниром из каши в служебной столовой был специальной льготой для сотрудников Главного управления имперской безопасности. За него не требовали талон на питание, только удерживали марки из оклада. Значит, можно чуть больше мяса купить семье.

Впрочем, денег тоже не хватало. Рейхсфюрер разошелся с супругой — она отказывалась понимать, почему муж, из числа первых лиц Великого Рейха, не в состоянии обеспечить ей сносное существование. В Рейхсканцелярии злословили о попытке Гиммлера взять ссуду под льготный процент в партийной кассе НСДАП. Вальтер Шелленберг никогда не поддерживал эти шутки. Имея в подчинении СС, где крутятся приличные средства, списываются деньги на заграничную агентуру и превращается в валюту изъятое еврейское золото, рейхсфюрер брезговал взять даже пфенниг свыше содержания, положенного государством, чем вызывал уважение. Начальника разведки крайне раздражало другое качество шефа — неумение выдержать избранную линию. Поэтому Гиммлер в борьбе за влияние на Гитлера проигрывал твердокаменному Риббентропу.

Как ни парадоксально, в аппарате РСХА нашелся только один человек, с которым нужно было обсудить бесхребетность рейхсфюрера — шеф Гестапо, давний недоброжелатель Шелленберга. Но случай долго не представлялся.

В январе сорок третьего года Гитлер назначил главой РСХА Эрнста Кальтенбруннера. Бывший начальник Венского Гестапо был предан фюреру и тоже родился в Австро-Венгрии, на чем его достоинства резко обрывались. Высоченный, грубый и откровенно туповатый, он своей прямотой железобетонной балки раздражал даже Мюллера. В качестве жеста, примиряющего вечно соперничавших начальников управлений, Кальтенбруннер обязал их непременно обедать в общей столовой на Принц-Альбрехтштрассе.

В начале трапезы он непременно произносил короткую речь в ультрапатриотическом духе, очень напоминавшую тост. Явно расстраивался, что в стакане эрзац-кофе, а не шнапс. Судя по прожилкам на бугристом лице со шрамами, Кальтенбруннер пил изрядно, отчего становился нервным к концу рабочего дня — хотелось принять грамм триста-четыреста. Еще он непрерывно курил, более сотни сигарет в день. Его коричневые зубы воняли настолько нестерпимо, что напоминали газовую атаку на Ипре, и Гиммлер однажды выгнал обергруппенфюрера с доклада, пока тот не залечит кариес у дантиста.

Вскоре совместные обеды обрели обязательность служебного совещания, и начальники управлений, если уезжали в командировку, отправляли в столовую своих замов или начальников рефератов (отделов). В середине апреля Шелленберг увидел на стуле, предназначенном для шефа внутреннего СД, долговязую фигуру фон Валленштайна.

— Растет ваш протеже, — ядовито заметил Мюллер. Он не пользовался ножом, только вилкой, тем самым подчеркивал свое происхождение из народных низов. — Загляните ко мне, Вальтер, когда насытитесь.

Шелленберг постарался скрыть удивление. Ладно про насыщение — это просто шутка, военный рацион поддерживает у офицеров поджарое телосложение. Странно другое. Он часто встречался и подолгу катался на лошади с главным конкурентом в разведке — Канарисом. Адмирал интеллигентен, с ним приятно пообщаться. Разговорами с Мюллером Шелленберг был сыт лет на десять вперед, повторять без служебной необходимости не имел желания. Неформальный тон гестаповца насторожил. Тем более когда беседа намечается на территории Мюллера, где наверняка будет записываться.

Но отказываться от приглашения и не думал.

— Присаживайтесь, Вальтер! По коньячку и по бутерброду? — генерал изобразил радушного хозяина, отдавая распоряжения помощнику.

— От коньяка откажусь. Печень, — печально сообщил Шелленберг. Для выздоровления ему были необходимы диетическое питание, долгий отдых в теплой стране и воздержание от волнений — в военное время немыслимая триада.

— Жаль. Не бережете себя. Ваш фон Валленштайн выглядит гораздо лучше, особенно в форме штурмбаннфюрера СС.

— Бросьте, Генрих. Он — не мой подчиненный, и не я продвигаю его по службе.

— Не Кальтенбруннер же! — Мюллер опустился в глубокое черное кресло напротив гостя и без стеснения опрокинул рюмку в одиночку. Шеф Гестапо оставил мальчишескую манеру выбривать голову над ушами, отчего приобрел более презентабельный вид. — Он, как и я, недолюбливает вас, холеных интеллектуалов. Говорит: согнать бы вас всех на подземный завод, больше было бы пользы Рейху.

— У Валленштайна родственник в первом управлении, — напомнил Шелленберг. — Отчего же он вас интересует? Старые счеты? Не думаю.

— Да! — Мюллер закурил, откинувшись в кресле. Рюмка коньяку после обеда, сигаретка за неспешной беседой — и жизнь хороша. — Старые счеты не имеют значения. Он занимается покушениями на первых лиц и растет в звании, не глядя на промахи прошлого года. Таких совпадений не бывает.

Шелленберг едва удержался, чтоб и себе не налить коньяк. Мюллер подозревает, что в СД открыто готовится ликвидация фюрера!

— Группа Валленштайна работает по инициативе МИДа. Вы не знаете?

Мюллер неопределенно махнул сигаретой.

— Не слышал, но уже ничему не удивляюсь. Видимо, Риббентроп задумал очередную глупость.

— Хуже. Он как-то выслушал страстный монолог фюрера, что только Сталин — выдающаяся личность, Рузвельт и Черчилль рядом с ним не стоят ничего, поэтому нужно срочно ликвидировать Сталина, без него Советы развалятся.

— Фюрер во многом прав, — согласился Мюллер. — Во всяком случае, в оценке Сталина. И что наш Иоахим?

— Решил сам организовать покушение. Заказал одноразовый пистолет с убойной дистанцией шесть метров, вмонтированный в авторучку. Ищет контакты с русскими, чтобы отправить к Сталину переговорщика-смертника.

Мюллер едва не схватился за голову.

— Вы серьезно?

— Вполне. Больше скажу — по ходатайству Риббентропа фюрер утвердил самую достойную кандидатуру смертника, истинного и верного сына Рейха, — Шелленберг печально улыбнулся. — Меня.

— Поздравляю. Большая честь, — откликнулся Мюллер без тени улыбки, отчего сарказм усилился. — Я представляю, как после Сталинграда и ультиматума Рузвельта о безоговорочной капитуляции русские идут на переговоры.

— МИД просил нейтралов о посредничестве. Мои люди и Канариса пробовали выходить на контакт с русской разведкой… Ответ один: складывайте оружие и приводите фюрера в наручниках, поговорим. Представьте, Риббентроп в качестве наживки предлагал Сталину военную помощь против США!

Благостное настроение Мюллера улетучилось. Он вернулся к своему столу, подхватил какую-то папку, видимо, представлявшую интерес для разведки СД, потом отбросил ее.

— Вы знакомы с подробностями дела Лютера?

— В общих чертах.

Шелленберг кривил душой. Переворот в Министерстве иностранных дел, что готовил заместитель Риббентропа, наделал много шума. Мюллер не стал пенять за отсутствие откровенности.

— Я сам присутствовал на ключевых допросах. Люди Лютера дали массу доказательств не только преступлений Риббентропа, но и его клинического идиотизма. Гиммлер доложил фюреру — далее терпеть нельзя. Это было, кажется, в сентябре.

— Помню, — кивнул Шелленберг. — Рейхсфюрер вернулся из ставки умиротворенный, поменявший свое мнение на сто восемьдесят градусов. Мне заявил: «Фюрер знает, что делает. Доверимся его выбору».

— В результате вместо Риббентропа команда Лютера строем отправилась в концлагерь. Наш Иоахим убедил вождя, что отводить армию Паулюса от Сталинграда политически неверно из-за Муссолини. Доблестные римские воины разбегались всякий раз, как видели противника. И вдруг в обозе Вермахта победно дошли до Волги. Фюрер с Риббентропом решили, что нельзя унижать союзника отступлением. Те и остались под Сталинградом. На два метра под землей.

Бездарность Министра иностранных дел общеизвестна, но Мюллер подошел к роковой черте, поставив под сомнение решение фюрера. Шелленберг не питал иллюзий: если бобина с записью разговора будет использована как компромат, то некоторые реплики вырежутся. Он изобразил встречную откровенность.

— Узнал от помощника Гиммлера, наш шеф слушает сводки с фронта по утрам, когда бреется, и перед плохими известиями приказал говорить: «Сожалею, рейхсфюрер» — чтоб не порезаться дрогнувшей рукой.

— Значит, перед сообщением о пленении Паулюса он сказал «сожалею» дважды. Вальтер, давайте не будем ходить кругами. Идеи Риббентропа — чушь, а рейхсфюрер излишне мягок. Поговорим о другом. Вы искали контакты с англичанами для сепаратного мира против русских?

Вот оно, ради чего крутятся невидимые катушки, накручивая тонкую магнитную проволоку.

— Да. В августе в Цюрихе, через английского генерального консула Кейбла.

Мюллер подобрался.

— Вы действовали сами? Или по приказу Гиммлера?

— Сам, конечно. Контакт разведки — это оперативная комбинация. На уровне рейхсфюрера без одобрения Гитлера — уже государственная измена. Мы лишь обрисовали высшему руководству возможные варианты.

— Так! — Мюллер прислонился пятой точкой к краю рабочего стола. — Теперь понимаю. Ваш рапорт о переговорах с англичанами совпал по времени с «пораженческим» докладом о ситуации на Востоке.

— Я был на волоске от ареста, фюрер издал приказ о запрете на контакты с западными союзниками. Выгодный момент упущен.

— И его не вернуть. Зато теперь есть время, пока на фронте затишье. Пусть нам предложат худшие условия, в следующем году они могут быть еще тяжелее. Когда рейхсфюрер планирует лететь в ставку?

— В Винницу? Точно не знаю. Скоро.

— Вальтер! Военные говорят, это затишье продлится до лета. Необходимо вдвоем убедить рейхсфюрера, чтобы он уговорил вождя изменить стратегию. Будем действовать согласованно, потому вас сюда и позвал.

Шелленберг не отказался, но никакого энтузиазма не почувствовал. Рейхсфюрер мыслит здраво и понимает, что нужно лихорадочно искать выход, пока Германию не поставили на колени. Но ясность ума покидает его в присутствии вождя. Гиммлер вновь заражается уверенностью в сакральной сущности Главнокомандующего, горит желанием следовать за ним в огонь и в воду, словно натрескавшись панцершоколада — вонючего эрзаца без капли какао, зато с бодрящей примесью наркотиков.

— Я понимаю ваш скепсис, коллега, — настаивал гестаповец. — У нас нет другого пути, мы не имеем влияния на фюрера. Только через Гиммлера, это наша единственная возможность. Если задумаете какую-то операцию в духе «ликвидации первых лиц», предупреждаю — на меня не рассчитывайте.

После ухода Шелленберга Мюллер прослушал запись. Конечно, реплики прозвучали смелые, но впрямую использовать проволоку для шантажа не выйдет. Со своей стороны Шелленберг сделал четкий вывод: Мюллер не против устранения фюрера ради спасения Германии и не будет препятствовать заговору, но не станет в нем участвовать, пока не определится победившая сторона. К ней и примкнет.

Фон Валленштайн собрал все, что накопил человеческий опыт в ликвидации государственных лидеров, от убийства Юлия Цезаря до отравления лояльного фюреру болгарского царя Бориса. Рецептов масса, выбирай самый подходящий.

В Рейхе было выявлено и обезврежено несколько британских разведгрупп. Действующих, без сомнения, осталось намного больше. В числе прочего они интересовались охраной и передвижениями фюрера.

Ползли упорные слухи о брожениях в генералитете. Выражали недовольство бывшие крупные начальники, с треском снятые за просчеты — Гальдер, фон Бок и другие, явно зрел заговор генералов.

В приватной беседе Гиммлер и Шелленберг договорились держаться подальше от заговорщической возни и не предпринимать никаких собственных шагов. Вокруг фюрера сжималось плотное кольцо, если Гитлеру суждено погибнуть, так тому и быть.

Сэр Колдхэм назвался вымышленным именем и с иронией смотрит в глаза: нам-то с тобой, надеюсь, для общения рекомендации не нужны. Маркиза сопровождает полковник Трасивулос Цакалотос, личность мрачная и молчаливая. Он представляет греческие войска, лояльные британцам, при этом власть на освобожденной территории принадлежит ЭЛАС, Народно-освободительной армии Греции. То есть коммунистам, чьи симпатии на стороне Москвы.

Греческий узел к лету сорок четвертого вселил в Шелленберга надежду на раскол в стане союзников. Он точно знает, что Греция по секретному тегеранскому соглашению отдана в британскую зону влияния. При этом уверяет меня, что Сталин не упустит лакомый кусок на юге Европы, если местные его преподнесут в откушенном и прожеванном виде. Впервые между Советами и Британией наметился серьезный конфликт. Гиммлер и часть генералитета Вермахта вздумали уцепиться за эту возможность, чтобы завести перед Черчиллем старую пластинку о совместной борьбе с русскими.

Я в Греции третий день и чувствую странную расслабленность в здешней духоте, отъедаюсь экзотическими для Рейха фруктами и сыром. Несколько часов загорал. Даже боевые действия между ЭЛАС и немецкими частями идут как-то вяло, чисто по-гречески. Мне рассказали о тяжких кровопролитных боях, но в сравнении с акциями Тито в Югославии или «рельсовой войной» белорусских партизан они выглядят… Как сказать, чтоб не обидеть? Не масштабно.

Успехи греков объясняются просто. Немцы не держатся за юг Балкан и готовы отступить на север для защиты Венгрии и Румынии от Красной Армии.

Здесь, недалеко от Афин, занятых Вермахтом, англичанин чувствует себя вполне спокойно. Одет в британскую военную форму без знаков различия. Я в штатском, как и переводчик полковника Цакалотоса, носатый грек с близко посаженными мелкими глазками. Полковник — единственный участник встречи, кто не знает английского. Майор Клемпер из штаба германского командования в Греции разговаривает свободно, на маркиза и двух греков глядит отчужденно. Будь его воля, приказал бы арестовать и поставить к стенке этот интернационал.

Маркиз предлагает график отвода частей Вермахта на север с тем, чтобы избежать столкновений с высаживающимися на континенте британскими войсками. Говорит, сэр Черчилль изволит гневаться, что освобожденные земли удерживают коммунисты, а не союзники Британии. Переводчик синхронно бубнит по-гречески, Цакалотос качает носатой головой. Он здесь вообще ради мебели — что ему прикажут, то и выполнит.

— Позвольте спросить, — обращается ко мне Колдхэм. — Вы представляете СС? Лично Гиммлера?

Ну вот, в присутствии армейского штабиста я расскажу про антигосударственный заговор.

— Определенную группу, действующую исключительно в интересах Рейха. Если мы с вами выработаем приемлемые условия, группа рассчитывает получить согласие руководства Германии. Не возражаете, сэр, обсудить это с глазу на глаз?

Он не возражает. Мы остаемся наедине, впервые с тридцать девятого. Предлагаю выйти в сад. Там точно никто не помешает. В том числе — встроенные микрофоны.

Сады здесь огромные. Тянутся вдоль горных склонов и спускаются к морю. Вижу, маркиз тоже наслаждается, в лондонском климате такого не бывает. Оливы, апельсины, персики, гранаты… На кой ляд этому райскому уголку война?

— Вы изменились, Вольдемар.

— Нет, сэр Чарльз. Обстоятельства изменились, я — нет.

— Что же… Как она?

— Скучает безумно. Могу, наконец, вывести ее в Швецию?

Умалчиваю о главном: так называемый родственник угрожает ее убить, если выйду из повиновения. Иначе Колдхэму придется узнать слишком много.

— Нет! — он сбавляет шаг, будто оступившись. — Управление специальных операций запретило. Особенно сейчас, в финальной фазе. Не желают, чтоб у Гестапо возник повод для подозрений.

— А они отдают себе отчет, что связывают мне руки?! — становится невыносимо душно, сладкие запахи фруктового сада кажутся приторными до ядовитости. — Неужели не понимают, какой кошмар начнется в первые дни после покушения, удачным оно будет или нет!

— Идет война, ради победы рискует каждый. Погибают многие, чтобы другие жили в счастливом послевоенном мире.

— Демагогия! — я добавляю пару непечатных фраз, культурный джентльмен не противится. — Им легко трепать языком, попивая грог в кабинетной тиши. Рискуют полевые агенты. Но почему Элен годами должна сидеть в заложниках?

— Вы навещаете ее?

— Да, теперь довольно часто, раз в две или три недели.

Мы снова бредем меж деревьев, ухоженных кое-как. И без того благодатная природа Эллады щедро награждает греков всем чем может.

Каждая встреча с моей маленькой леди — настоящий праздник. Мы много разговариваем, ее просто разрывает на куски от желания высказать накопившееся. Хозяевам пришло извещение о гибели старшего сына под Харьковом, младший служит где-то в Италии. Безногий отставник гонит отвратительное пойло и не просыхает.

Дорогу в бомбоубежище Элен выучила до последней трещинки. От Магдебурга не осталось и половины. Ночью налетают американцы, днем гвоздят бомбардировщики Роял Эйр Форс. Англичанам невдомек, что далеко внизу, под бетонными сводами, вздрагивает от близких взрывов их соотечественница. А знали бы, ничего бы не изменилось.

Каждое расставание с Элен — словно надрез тупой и ржавой ножовкой. Мы знаем, что проклятый Рейх трещит как орех, стиснутый с Востока, Юга и Запада. Мы внутри этого ореха и будем задавлены вместе с фюрером, генералами, солдатами, нонкомбатантами. Последний поцелуй перед прощанием отравлен страхом, увидимся ли снова… Или будем, как щепки, разбросаны в водовороте умирающей империи.

— Как развивается заговор военных? — голос маркиза возвращает меня из руин Магдебурга в Грецию.

— Слишком хорошо. Слишком — потому что много вовлеченных лиц, неизбежны утечки. Но иначе нельзя, они хотят немедленно парализовать СС и взять под контроль армию.

— Мы не вмешиваемся и не отменяем собственную операцию. Гитлер непременно должен умереть до осени. Если промахнемся, то очередь ваших генералов.

На них, как я понимаю, Лондону наплевать. Неожиданная смерть фюрера от пули британского снайпера смешает планы заговорщиков, аресты верхушки — Бормана, Риббентропа, Геббельса, Геринга, Гиммлера — могут сорваться. Неясно другое — что предпримет британское правительство в случае гибели фюрера.

— Сэр, немецкие военачальники мечтают о едином фронте с Британией против СССР.

Колдхэм делает выразительный жест — кто же им запретит мечтать.

— Черчилль того же мнения. Но не он один принимает решения. Британским подданным и в тридцать девятом было трудно объяснить, во имя чего мы ввязались в войну. Сомнения не оставляли до воздушной Битвы за Англию. Конечно, красные угрожают цивилизованному миру, но не сейчас, когда истерзаны войной.

Звучит оскорбительно для СССР, зато обнадеживающе.

— Сэр Чарльз, а вы просчитывали внутренние последствия для Рейха от смерти Гитлера? Его ненавидит верхушка, но для народных масс фюрер имеет почти религиозное значение. Убийство наверняка породит всплеск негодования, давайте отомстим подлым врагам и так далее, — он пытается отрицать, но я не привел еще один аргумент. — Наконец, если война продолжится, не боитесь ли вы, что вместо фюрера у руля появятся более толковые руководители?

Его ответ мне интересно выслушать как аналитику — что за Каналом вывели мои коллеги.

— Все «обиженные» генералы Гитлера в один голос кричат, что военные просчеты на совести Вождя. Но их решения не лучше. Я сам не знаю многих деталей, кое-что от русских… Скажите, когда поражение Рейха стало неизбежностью?

Это мне известно в деталях. После боев под Белгородом и Курском. Летнее избиение Вермахта текущего года — только следствие.

Рассказываю о ключевом эпизоде. Был момент истины, когда дивизия СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» под Прохоровкой расстреляла два танковых корпуса генерала Ротмистрова. Подбитых или полностью уничтоженных русских танков немцы насчитали около трехсот. Поле боя осталось за Панцерваффе, все поврежденные «тридцатьчетверки» были взорваны. Но дивизия продвинулась на север лишь на четыре километра. Если бы Манштейн велел поторопиться, кинул в прорыв за «Лейбштандартом» весь танковый корпус, он добился бы полуохвата Курска, окружения советского Воронежского фронта.

— Точно? — засомневался маркиз.

— По крайней мере, это мнение высказали наши военные аналитики, когда провал операции «Цитадель» разбирали уже с полной информацией.

— А почему же фон Манштейн не наступал?

— На левом фланге корпуса у деревни Яковлево танковый отряд генерала Катукова провел отвлекающую атаку, два десятка разношерстных танков, что смогли собрать: ваши «Черчилли», легкие «Т-70», «тридцатьчетверки».

Представляю горячие недра танка, вонь пороховой гари, истошный рев мотора, лязг гусениц, немилосердную тряску на разбитой дороге и безумную атаку неизвестных ребят против целой эсэсовской дивизии! А я корпел над бумажками…

— Отвлекающую?

— Именно. Манштейн едва заметил успех у Прохоровки, зато почему-то очень встревожился от флангового удара, о чем доложил фюреру: у русских обнаружились резервы, берут корпус СС в клещи. Вождь пребывал в шоке от высадки союзников в Сицилии и приказал Манштейну сворачиваться. Больше Вермахту никогда не наскрести силенок для стратегического наступления против Советов, только огрызаться и кусаться, — сдерживаю эмоции и заканчиваю: — Оба приняли ложные решения на основании имевшейся в тот момент информации. Но у Манштейна она была ограниченная, разведданные и донесения командующих соединениями. Фюрер мог получить любые сведения. Его ошибка крупнее. Она сберегла жизни тысячам русских солдат. И не она одна. Годом раньше он дробил силы на юге. Зачем столько людей и техники гнать к Сталинграду, когда главной целью был Кавказ? Потому что, не взяв Ленинград, он хотел покорить Сталинград. Дело в названии, политике, идеологии.

— А Манштейн вряд ли вообще задумывался о политике и тоже совершал ошибки. Поставь у руля государства такого вояку, например — Кейтеля или Йодля, они наломают дров. К тому же у фюрера харизма, он действительно способен увлечь массы. Через пару недель, как плач по покойному Гитлеру стихнет, солдаты будут проливать кровь за Кейтеля?

В общем, судьба Великого Вождя Тысячелетнего Рейха решена, мое мнение в расчет не идет. Я провожаю Колдхэма, но в одиночестве не остаюсь — цепляется вдруг пронырливый греческий переводчик. Его английский ужасен.

— Просим задержать. Завтра с вами встречать… — он достает замусоленную бумажку, с нее читает русские или, скорее, еврейские слова. — Яков Исаакович.

Записка сгорает в пламени зажигалки, пока огонь не обжигает мои пальцы. Едва замечаю ожог.

— Яков Исаакович?

— Заходи, Павел. Или в твой кабинет пойдем, он просторнее. Сейчас Астахов будет докладывать о контакте с Парисом.

Судоплатов устроился у окна. Действительно, в узком пенале Серебрянского не разгуляешься. Стол с лампой и телефоном, сейф, четыре стула, портрет Сталина на стене составляют все убранство.

— Здесь теснее, но не дергают.

Увидев обоих начальников, вошедший отрапортовал по всей форме:

— Капитан Астахов по вашему приказанию прибыл.

В нем чувствовались кавказские корни: чернявый, узкий нос с горбинкой, темные усики, смуглый. Среди греков он не так выделялся, как, например, смотрелся бы выходец с Рязанщины.

— Присаживайтесь, капитан, — по праву хозяина кабинета Серебрянский принял инициативу разговора на себя. — Главное вы уже сообщили — Парис согласился поддерживать связь и выполнять задания. Теперь прошу доложить подробности, впечатления.

— Впечатление первое, товарищи. Не наш он человек.

— Валленштайн — не Парис? — вскинулся Судоплатов.

— Парис. Только не советский он, даже по-русски говорит плохо. И отношение имеет… — связной замешкался. — В общем, не обрадовался. Будто я говорил с эсэсовским офицером, что решил предать фашистов из-за какой-то компры. Или почуяв близкий капут.

— Газету ему показали? — спросил Серебрянский.

— Так точно. Где солдаты из военных сообщений шпалы кладут, а ими мужчина командует. Парис щелкнул зажигалкой, впился глазами в фото.

— Взял с собой?

— Никак нет. Сжег при мне.

— Отчего же Парис не обрадовался? — снова включился Судоплатов. — Столько лет без связи! Шесть, седьмой пошел.

— Он говорил, что в тридцать восьмом к нашим в болгарское консульство сунулся. Там ему: а не знаем никакого Париса, пытались в полицию сдать. В общем, сочли белогвардейцем. Поэтому поставил на себе крест как на Парисе.

Серебрянский обернулся к Судоплатову.

— Это из-за потери архива Слуцкого.

— Не обязательно, — отмахнулся тот. — В софийской дипмиссии привыкли к белым, могли вообще не запросить Москву. Вы продолжайте, товарищ Астахов.

— Ну, я ему говорю, мол, в тридцать седьмом были ошибки, часть сотрудников несправедливо арестовали, товарищ Сталин приказал ошибки исправить, невиновных выпустили. Некоторых, конечно, уже расстреляли. Как Тухачевского.

Серебрянский, едва избежавшая казни жертва такой «ошибки», заерзал на стуле.

— Манштейн… А он головой крутит — какая, мол, ошибка. История Тухачевского у нас… Он так и сказал — «у нас», фрицы для него «мы», то есть свои для него немцы…

— Продолжайте про Тухачевского, — одернул Судоплатов, пока Астахов окончательно не запутался.

— Его начальник Шелленберг сам Тухачевским занимался, когда маршал на немцев вышел — помогите, мол, организовать переворот против товарища Сталина, будем потом дружественной страной. Парис говорит, Шелленбергу приказали выяснить, кто же такой Тухачевский, можно ли с ним дело иметь.

— И как Абвер оценил Тухачевского? — Судоплатов был заинтригован. Дело «Красного маршала» положило начало чистке в армии.

— Никак. Провалил поход на Варшаву, требовал дать Красной Армии пятьдесят тысяч танков, а танки эти — обшитые железом тракторы с пулеметом. Виноват, товарищи офицеры, про танки — правда или вражеская клевета?

— Не отвлекайтесь, — буркнул Серебрянский.

— …Шелленберг слил Тухачевского советскому военному атташе. Не от Абвера, а вроде как частное лицо, за деньги. Атташе рассчитался советскими рублями. Потом агентов Абвера в СССР с этими рублями арестовали. Парис говорит — правильно, что Тухачевского тоже арестовали, не было никакой ошибки, товарищ Сталин никогда не ошибается. И рассказал свою, значит, версию. Как он считает. Или его СД так считает — не могу знать. Притчу вспомнил про какого-то средневекового князя. Все князья свои города и замки закрыли из-за чумы, а чума все равно косила. И тогда один князь приказал сжечь не только трупы чумных, но еще и больных всех заживо. А потом тех, кто жег зачумленных. Каждого десятого подданного. И больше никто не умер. А в других княжествах половина легла.

— Причем тут товарищ Сталин? — бросил Судоплатов, хоть и без того было ясно, что имел в виду Нейман.

— Он боролся с изменой как с чумой. Отправил в лагерь всех изменников и всех, кто с ними говорил, то есть мог нахвататься изменнических идей, потом из ГУГБ, что ловили изменников.

— Отрадно, что противник в СД уважает товарища Сталина, — Серебрянский никогда не слышал подобного оправдания репрессиям, тем более от человека, чья семья попала в лагерь.

— Парис был в Украине в сорок первом. Говорит, немцы удивлялись: откуда у нас столько войск, средние танки «русский Кристи» — это Т-34 они называли «Кристи». Не донесли шпионы, потому что арестовали шпионов. Вообще, он о товарище Сталине говорит как не наш человек, — капитан выгнул спину по стойке «смирно», упомянув Самого. — Мы верим товарищу Сталину. Парис никому не верит. Он высчитывает, оценивает. Это правильно, вот это неправильно. Ему же дали приказ — внедриться к немцам. Он и должен выполнять приказы, не рассуждая — правильно или неправильно.

Серебрянский не стал объяснять, при каких странных обстоятельствах произошло внедрение. Интересовали сегодняшние дела, а не восьмилетней давности.

— Как он принял приказ в отношении фюрера?

— Со злостью. Он ненавидит фашистов, не сомневаюсь, хотел бы его… конечно, как и все мы, товарищи офицеры. Потом упомянул, что держит связь с британцами, они точно в ближайшие месяцы что-то попробуют. И там еще генералы сговариваются. Если Гитлера ликвидируют, предложат Черчиллю союз против Советского Союза.

— Вы, Астахов, напишите рапорт на мое имя, — распорядился Судоплатов. — Подробно, слово в слово, что узнали от Париса. И грамотнее, без «союзов против Союза».

— Так точно! Я сразу же ему — приказ есть, Гитлер должен дожить до суда.

— Выходит, вы ему как бы от моего имени велели стать телохранителем фюрера? — развеселился Серебрянский.

— Не так чтобы… Получается.

— А он?

— Как и вы, заулыбался. Мы в темноте разговаривали, я плохо, правда, его видел. Он зажигалку жег, когда газету смотрел и палил ее…

— Ближе к делу, капитан, — одернул Серебрянский.

— Гитлера дивизия охраняет, Имперская безопасность, говорит, а я что? Один, что ли, должен и англичан, и генералов… в смысле — Гитлера от них защитить.

— То есть отказался?

— Никак нет. Обещал. Только, говорит, мол, не обещаю, что получится. Попробую.

Астахов затих. Ему, военной косточке из фронтовой разведки, было чуждо и совершенно непонятно, как офицер может мямлить: «попробую». Есть приказ, значит — нужно выполнить. Любой ценой. Или дождаться, пока приказ отменят.

Судоплатов отпустил капитана, Серебрянский добавил: «Благодарю за службу». С уходом связника они некоторое время помолчали.

— Дубоватый он, Яков Исаакович. Зато дело сделал.

— И не Цицерон, — Серебрянский выразительно посмотрел на начальника. — Сам знаешь, на какой операции лучшие. Работаем с теми, кто есть. Перед докладом Берии не забудь его писулю изучить, поправить, чтоб прилично было. Главное — с Парисом есть связь. Пусть он сам изложит, какая опасность исходит от военных из ОКВ, если те свалят Гитлера. И насколько реальным аналитики СД считают сепаратный сговор с англичанами — с фюрером или без.

— Конечно, — Судоплатов поднялся. — Я доложу товарищу Берии.

— А что думаешь о США?

— Пока янки ждут от нас помощи против самураев, они ни на какой мир с нацистами не согласятся. И англичане с немцами… Не понимаю, что за прок от того сепаратного сговора, если Америка продолжит воевать с Рейхом?

— Другой вопрос, Павел, когда война кончится. Ох, чтоб не началась сразу следующая…

— Увидим. Яков, лучше вот что скажи: Парис и вправду с нами только из-за фотографии отца? Счел шантажом?

— Не знаю. Фотография фальшивая.

— Газета фальшивая?

— Газета как раз настоящая. Тут я не рисковал. Времени было мало, когда греки сообщили, кто приедет в Афины. Вклеили фото Неймана-старшего в карточку с бойцами ВОСО и тиснули в «Правде». Кто знает возможности СД? Вдруг Парис сумеет этот номер добыть. Умер его отец месяц назад. На зоне.

Оба вспомнили чумную теорию в пересказе Астахова.

— Умер, говоришь… Ладно, это не имеет значения. Парис не знает и не узнает про отца, пока не вернется с холода. А мы проверим, сколько он нахватался чумных бацилл.

Через неделю после греческого курорта слоняюсь по горному курорту в Баварских Альпах, чуть южнее Зальцбурга. Имя ему Бергхоф, и рассчитан он всего на двух клиентов — Адольфа Гитлера и Еву Браун.

Вокруг невысокие горы, шикарные сосновые леса, спрятавшиеся в низинах деревушки. Воздух пьянит и бодрит лучше панцершоколада. Все бы ничего, но плотность эсэсовцев больше, чем в Берлине.

Будь у меня приказ устранить фюрера в сороковом году, я бы прошествовал в Рейхсканцелярию, вскинув руку в нацистском приветствии караульным у парадного подъезда. Им бы даже в голову не пришло задержать офицера СД. Двинул бы к гитлеровскому кабинету, преодолев слабое сопротивление помощника и секретаря. Там открыл бы дверь и спокойно пристрелил мерзавца. Охрана вождя была поставлена из рук вон плохо, несколько покушений ничему не научили.

Теперь Бергхоф находится под охраной тысяч эсэсовцев, группы Имперской службы безопасности, вокруг сооружен высокий забор, есть сигнализация и масса хитроумных технических штучек. Мое проникновение в обитель фюрера с трудом согласовано на уровне Кальтенбруннера.

Получая его подпись, чувствовал, как меня раздирает пополам. Обергруппенфюрер — верный слуга Гитлера, цепной пес. Если рассказать, какие тучи сгустились над головой фюрера, Кальтенбруннер набросится на всех, до кого сможет дотянуться. Но как это воплотить?

Воображаю свой донос: герр обергруппенфюрер, две дюжины генералов готовят убийство, Мюллер и Шелленберг демонстративно устранились… И вижу мутный взор Кальтенбруннера. Он больше не ждет вечера, опрокидывает первую рюмку с утра, потом предлагает причаститься каждому входящему. Заговор? Выпейте, Валленштайн! Далее цепной пес-алкоголик поднимет шум. На короткое время злоумышленники и их пособники затаятся, перед выходом из тени меня закопают. Вариант отпадает.

Не дает покоя встреча с советским связным. Сначала грек предупредил о появлении Серебрянского, но передо мной возник совсем иной типаж. Прямолинейный и одновременно скользкий, точно смазанный салом шест. Так же как после связного, что обеспечил провал Лемана. Я не уверен до конца, выжил ли дядя Яша.

Газета! Чуть не кинулся ее целовать. Потом удивился — почему у папы на снимке молодое лицо, лет сорок — сорок пять. Конечно, качество фото и бумаги ужасное, да могли подретушировать, чтоб не бросался в глаза лагерный след.

К счастью, советские газеты, а также британские и американские, пусть с запозданием, мы получаем из шведского посольства. В военное время в прессе любой страны больше пропаганды, чем реальных сведений, но если анализировать тщательно, можно выудить ценную информацию. Я фотографирую полосу «Правды». Номер вышел накануне встречи в Афинах, когда люди Шелленберга сообщили грекам о моем прибытии. То есть заметка про железнодорожников напечатана специально.

Умный ход. При желании этот козырь можно использовать двояко. Как демонстрацию заботы о лояльном агенте: гляди, бережем твоего отца. Или как угрозу строптивцу — не дергайся, иначе ему не поздоровится. Конечно, в Москве могли предполагать, что агент скис за шесть лет без связи. Но прислали бы кого-нибудь не столь дубового. Связник первым делом походил с этого козыря и дальше говорил только вызывающе.

Когда он передал способы связи, шевельнулось желание организовать «несчастный случай». Бывает такое — человек напоролся на немецкий патруль. Я задавил кровожадные инстинкты. Когда-нибудь вернусь с холода, и нельзя всю жизнь подходить к решению проблем методами СС.

Не разгадав, почему фотография отца вселяет больше тревоги, чем радости, я пребываю в Бергхоф. Фюрер находится здесь. Пусть Бергхоф — ставка, связанная со всей Германией уймой телефонных проводов, не понимаю, как можно уезжать из Берлина, где штабы, министерства, командование СС, когда немцев колотят на всех фронтах, на суше и на море.

С важным видом инспектирую охрану. Вышколенные, они не подают виду, как их раздражает внимание СД. Стараюсь не попадаться Гитлеру на глаза. Вальтер пришлось сдать. Конечно, могу попытаться пронести нелегальный ствол, при неудаче есть оправдание — проверял безопасность вождя. Но это если бы я действительно собирался его убить.

Аргументы «за» и «против» покушения одинаково сильны. Прикончить ублюдка хочется до скрежета зубовного. Он для меня — все зло, что я видел за эти годы. Конечно, фюрер не один. Но именно он написал «Майн Кампф» о возвышении арийской расы на костях неполноценных народов. Именно он привел к власти НСДАП, до него — просто группу брюзжащих националистов. Из-за Гитлера погибла та украинская девочка в красном платке, чье имя уже не вспомню.

Тяжкие мысли ворочаются под черепом во время прогулки вокруг роскошного дома. Любуюсь пейзажами. Вижу сосны и горные склоны, значит — в оптический прицел оттуда просматривается огороженная территория Бергхофа.

11 июля встречаюсь в Зальцбурге с британским агентом из местных. Узнаю: Управление специальных операций отправило в Альпы группу снайперов. Независимо от моего участия в акции кто-то непременно нажмет на спуск.

На карте мы смотрим, где разместить стрелков. В медленно бредущую фигуру Гитлера снайпер попадет и с тысячи метров, если цель не закроет охранник. Но чем ближе — тем надежнее. И тем выше опасность для ликвидаторов, но англичане об этом не задумываются. Проклятые бесстрашные рыцари Камелота!

12 июля. Над Бергхофом реет штандарт фюрера, возвещающий всему миру, что Гитлер пребывает в этой резиденции. Он принимает визитеров из генералитета, подолгу общается с Евой Браун (по слухам — даже не спит с ней, не способен). Наконец, отправляется на прогулку.

Я подстраховался на случай, если смерть Гитлера произойдет в ближайшие дни. На стол начальника его охраны Ганса Раттенхубера легла бумага с длинным списком уязвимостей Бергхофа.

— Фон Валленштайн, вы в своем уме? Как вы представляете себе это? Думаете, я посоветую фюреру надеть бронежилет?

— Тогда пусть охранники не отступают ни на шаг.

— Возвращайтесь в Берлин, штурмбаннфюрер, и не лезьте не в свои дела.

Но я задерживаюсь в Бергхофе.

С террасы дома прекрасно видно, что Гитлер надежно укрыт. Рядом с ним переваливается туша Геринга. Рейхсминистр авиации выше вождя, настолько широк, что заслонит заодно и Еву Браун, вздумай она прогуляться. Я осматриваю в бинокль наиболее удобные точки, где могут спрятаться снайперы. Стреляйте же! Жирный Геринг — та еще тварь, отомстите за Ковентри и Лондон… Молчат.

Вечером ловлю отчужденные взгляды. Охрана в курсе — группенфюрер против моего пребывания на курорте. Я тоже против. Но завтра у Гитлера нет гостей. Его убьют.

Ночь проходит без сна. Что делать? Грызу угол подушки, один в гостевой комнате. В открытое окно слышен голос какой-то ночной птицы и размеренные шаги часовых. Здесь уйма охраны, но перед моционом фюрера они не удосуживаются обежать окрестности.

Жить ему или не жить? Насколько велик шанс, что Британия вступит в войну с СССР? Смерть вождя ослабит или сплотит немцев?

Допустим, сорву операцию. «Дядюшка» Валленштайн прикажет ликвидировать нас обоих — меня и Элен, если узнает, что я обманул англичан.

Только к рассвету в голову заползает простая мысль.

Говорю себе: Тео, ты же аналитик! Прекрасно знаешь, что любое решение принимается на основании доступных сведений. Правильное оно или неправильное, выясняется позже, часто — с причитаниями «если б я знал». У Сталина и его окружения информации куда больше. Выше шанс верного выбора.

Может, я трушу сделать собственный выбор, перекладываю ответственность на Москву? Хватит умничать! Если я советский человек, то обязан исполнить приказ.

А сам? А девушка, что мне доверяет, что ждет месяцами под грохот бомб, под неумолкаемый треп пьяного инвалида? Глобальное слишком уж перемешано с личной драмой.

Издерганный бессонницей, скатываюсь в малодушие. Если снайпер уложит вождя нации, Рейх на пару недель превратится в сплошной бардак взаимных арестов верхушки СС и армии, дележа власти и заигрывания с противниками, потом все начнет устаканиваться. Я вывезу Элен в Швецию, в Швейцарию или Испанию, оттуда — в Англию и больше в Германию не вернусь. Помощь в устранении главного «Аш» мне не забудут. Уверен, МИ6 посодействует в смене личности, чтоб ни Валленштайна, ни Неймана никогда не нашли ни немцы, ни НКВД. Кошмар на холоде закончится очень скоро — к середине августа я буду в безопасности…

…И никогда не вернусь с холода по-настоящему. Но это лучше, чем быть ликвидированным одной из секретных служб трех держав.

Утром с опухшей рожей несусь в Зальцбург, ни на что не решившись. Голова болит как проклятая, и не от давних побоев в Абвере. Она пытается вместить слишком многое.

Я готовился долго. Умею стрелять, убивать самыми разными способами, взрывать, работать на рации, преследовать и уходить от погони… Но в час Самого Главного Задания сражение идет не снаружи — внутри меня.

Верный «хорх» сворачивает на обочину, уставившись фарами на дорожный указатель. Выползаю из-за руля. На ум приходит моя бывшая школьная учительница литературы. Она, закатив глаза и с придыханием от благоговения, рассказывала нам о мысленном диалоге князя Болконского с дубом.

Если человек общается с деревом — это вряд ли признак здоровья. Но я уже далеко за гранью, чтоб считать себя адекватным.

Дубов рядом нет, только унылые сосны. Сверху — тоскливое серое небо, укрывшее Баварию мучнистой пеленой от американских бомбардировщиков.

За неимением дуба обращаюсь к облакам. Вдруг в тишине за ними живет тот, в кого я не верю.

Скажите мне — зачем? Все, что было раньше, — зачем? Арест и потеря родителей. Сотни или даже тысячи убитых, пусть не всех прикончил собственноручно, а только взмахнул перчаткой или поставил завитушку внизу листа бумаги. Евреи, чехи, поляки, немцы, англичане, русские… та украинская девочка в ярком платье, которую не выдернул из расстрельной колонны…

Не я, так другой? Конечно, на моем месте запросто мог оказаться иной «истинный ариец». Но не оказался! И все это чудовищное — моих рук дело.

Ради чего? Столько лет жертв, лишений, преступлений… Оказалось — ради спасения самой гнусной нелюди в Германии! Тем более — все бесполезно, если его мечтает грохнуть половина верхушки Рейха. За британским снайпером придет следующий, более удачливый агент.

Наконец, я просто не хочу. Не хочу и не стану. Будь что будет. Сдохни, тварь!

Британский офицер, совершенно не похожий на военного своей сутулой фигурой и толстыми линзами очков на ассиметричном носу, похоже, не желает верить ни единому слову из моей брехни: фюрер улетел в ставку «Вольфшанце» у Растенбурга, штандарт над крышей Бергхофа и двойник на прогулке красуются для маскировки. Хуже, что я сам себе не верю. Еще поднимаясь по лестнице, думал произнести совсем другие слова.

Операция отменяется. Я спас Адольфа Гитлера от верной смерти! Будь оно все проклято…

Через неделю после сорвавшегося покушения в Альпах снова отираюсь в свите вождя. Прусское «Волчье логово» лучше приспособлено к защите от внешнего удара, здесь оборудован подземный бункер. Но в июльскую духоту фюрер предпочитает деревянные домики-блоки на поверхности, в них же проводит совещания с военными. На одно из таких совещаний, по-моему, о формировании новых дивизий из резервистов, прибывает полковник Штауфенберг. На ипподроме нас познакомил Хайнц Брандт. Штауфенберг в Северной Африке потерял руку и глаз, но упорно занимался конным спортом, чтобы вернуться в строй.

Думая, что имеет смысл поздороваться, я направляюсь к нему. Полковник заметно нервничает, как и большинство посетителей фюрера. У него, однорукого, сразу два портфеля. Наверняка набрался документов, чтобы ответить на любой вопрос. Он мне симпатичен, несмотря на увечность, — аристократическим лицом, высоким ростом, интеллигентностью. Словом, всем тем, что заслуживает уважения у немцев, если с ними не воевать.

— Добрый день, барон! Вам помочь?

Штауфенберг отказывается.

— Говорят — все зависит от настроения фюрера, а не от бумаг. Не знаете, как он сегодня?

— Говорят — средне, — в тон полковнику отвечаю я.

Военный кивает и решительно, как в омут бросаясь, шагает к блоку мимо двух охранников. Меня они скорее пристрелят, чем пропустят, зная про натянутые отношения с Раттенхубером. Наверняка тот проинструктировал соответственно.

Не знаю, какое настроение у Гитлера, но буквально через несколько минут Штауфенберг выскакивает обратно и несется к служебному «мерседесу». Значит — фюрер не в духе.

Почему я не обратил внимания, что полковник выбежал лишь с одним портфелем, не придал значения его нервозности? Мне воспрещено, но после Штауфенберга в блок зашел еще Брандт, дружески кивнув на ходу. Я мог предупредить… Почему очевидные вещи сложились в голове, только когда грянул взрыв и створки дверей вынесло, как бумагу?

Позже выяснилось, что Брандт зацепил ногой злополучный портфель и переставил его. Это стоило жизни олимпийскому чемпиону. Гитлер в момент взрыва топтался у окна, отделался ранениями и контузией.

Дальше — словно в бреду. Мюллер и Кальтенбруннер получают приказ арестовать сотни человек, заговорщиков и «вероятно причастных». Я битый час даю показания в Гестапо, тем самым людям, что не забыли, кто изуродовал их коллегу. Яркий свет в лицо, крики, угрозы, но даже пальцем не тронули. Протоколируют мои речи, как я убеждал Раттенхубера усилить охрану вождя, а генерал не внял уговорам.

В Управление специальных операций доношу, что находчиво прикрыл Штауфенберга, тем помог активировать мину, лгу и изворачиваюсь. Этой же версией оправдываюсь перед графом. С товарищами из НКВД общаться чуть легче, фюрер все-таки жив. Тем не менее и от них получаю по шее, отчего допустил покушение.

Тройной агент — это человек, получающий неприятности с трех сторон.

Потеряв веру в генералитет, Гитлер наконец приходит к мысли подписать мир с англичанами на любых условиях, лишь бы выбраться из западни. Он надеется, что они проявят сговорчивость после контрудара под Арденнами. Под американскими бомбами наступление захлебывается. Потом Красная Армия на востоке выходит к Одеру, на юго-востоке безжалостно разбивает иллюзию «Альпийской крепости».

Вопрос даже не в поражениях. Британцы вообще не хотят иметь дела с Гитлером.

В последние месяцы агонии Рейха я редко выхожу на связь с Москвой и Лондоном. Только если получаю важную информацию, оставляю ее в «почтовых ящиках». Радисты не знают меня, как и я их. Радиопеленгаторы Гестапо работают с потрясающей четкостью, каждый выход в эфир грозит провалом — сам не сажусь за ключ. Но и закладка в тайник — жутко рискованное дело, если связной спалился и раскололся, все секретные места под наблюдением…

Наконец получаю из Лондона «добро» на эвакуацию.

Мы выезжаем в Магдебург на служебном «мерседесе» графа. Добрая половина Берлина лежит в руинах, и трудно представить, останется ли здесь хоть камень на камне, если его возьмут штурмом.

Я за рулем, «дядюшка» рядом, молча взирает на безрадостные картины.

Патрули, посты. Беженцы с востока и просто бездомные, чье жилье разнесла очередная авиабомба. Зенитные расчеты и пожарные, что выбиваются из сил… Совсем мало автомобилей, потому что нет бензина, улицы в конских каштанах. Огибаю воронки, их больше некому заделывать. Под колесами хрустит мусор и осколки битого стекла — все не объедешь. Ежеминутно жду, что спустит колесо.

Нас тормозит на каждом посту жандармерия. Мы оба в форме — штандартенфюрер и штурмбаннфюрер, но пока не изучат командировочное, не пропускают.

— Вольдемар, — подает голос мой спутник, когда мы оставляем столицу далеко позади и тащимся вдоль бесконечной армейской колонны, точнее — колонны Фольксштурма; в ней сплошь дедушки с винтовками «Маузер», неизменными с Первой мировой, да мальчишки-подростки с фаустпанцерами — одноразовые солдаты с одноразовым оружием. — Ты, дорогой «племянник», наверняка задумывался, что в Британии я буду единственный, кто осведомлен о твоей службе на НКВД. За линией фронта имеет смысл от меня избавиться, так?

— Имеет. Но не буду. Надоело убивать. Домыслы о большевиках оставьте себе.

Он упрямо вздергивает подбородок.

— Это не домыслы — документы. Британцы обнаружат их в Берлине. Если я не подскажу, где их найти и уничтожить.

Старый шантажист… Получи своей монетой!

— Гипотетическая работа на русских — отнюдь не преступление. У меня есть более интересные факты. Кто формировал айнзацкоманды, комплектовал для них кадры, подбирал в руководство айнзацгрупп самых отъявленных негодяев — Раша и Мейзингера? Если я шпион, значит — исполнял приказы, избегая провала. Но вы, «дядюшка», не состояли на связи ни с Москвой, ни с Лондоном. Вы — организатор деятельности СС и не озаботились о прикрытии, как тот же Шелленберг, что сейчас пытается спасти хотя бы пару тысяч военнопленных.

Вообще-то, граф всего лишь высокопоставленная канцелярская крыса, но, если правильно подать дело, получит петлю. Ему крыть нечем. Затравленно озирается, он же первый замечает самолеты.

Целая туча, она хорошо видна через ветровое стекло, как огромный рой мелких мошек. Давлю на газ, не жалея бензина. Конечно, армада прет на Берлин и вряд ли какой самолет оторвется от строя ради единственной легковушки, удирающей на запад. Если не убьет случайная бомба, не задержат немцы, не пристрелят американцы, через пять-шесть часов я буду у союзников. Моя шпионская миссия в Германии закончится — на свободе, в гестаповской тюрьме или в могиле.

Ради чего я девятый год на холоде?

Самое Главное Задание, неприятное и странное, выполнил неожиданно легко, спас в Бергхофе величайшего в мире преступника, дальше его хранила судьба. Оно того стоило? Я реально изменил ход войны нарушением сепаратных интриг? Или отработал долг перед совестью, раскрыв Центру план укреплений вокруг Берлина? А, быть может, действительно важное дело еще впереди.

У военного человека есть прекрасное лекарство от терзаний. Просто выполнять приказ. В моем случае — внедриться в МИ6. Но это лекарство спасает не всегда, не всех и не от всего.

Шнапс давно кончился, и мешок зерна для самогона, и даже картофельные очистки. У Хельмута Келера помутилось в голове.

Сын в английском плену. Горе нечем залить! Бывший штурман превратился в сущее проклятье для обеих женщин. Зельда Келер перебралась в мансарду к Элен, где им вдвоем было легче держать оборону.

Во время воздушных налетов они даже не тащили Хельмута в бомбоубежище. Тем более часть тревог оказалась ложной, союзники пролетали над Магдебургом к Берлину. Окраины не бомбили, но случайные взрывы гремели регулярно. Вокруг полудюжина домов превратилась в руины. Безумный Хельмут плясал около пепелищ на костыле и орал небесам: «Мазилы!»

Однажды Зельда прошептала: «Господь, избавь меня от него…» Под грохот взрывов и шелест осыпающейся бетонной крошки женщина просила бомбу на голову своего мужа!

В Магдебург хлынули беженцы. Люди верили, что сюда первыми войдут западные союзники, а не красные. Что Вермахту удастся отстоять город, никто уже не заикался. Все ждали иностранную оккупацию, любые перемены, только чтоб кончился кошмар.

Почта еще работала, и в марте Элен получила вдруг письмо с единственным словом: «Скоро!» Зельда видела — молодой человек приезжает редко. В его краткие визиты хозяйка убегала с мансарды и как могла занимала Хельмута, норовившего вскарабкаться по лестнице наверх. Не нужно было особой проницательности, чтоб догадаться: Элен увезут.

Англичанка, первые месяцы вызывавшая лишь отвращение, стала членом семьи, с потерей сыновей и безумием мужа — единственной семьей Зельды. Элен робко предложила: хочешь с нами во Францию? Немка отказалась: сейчас толпы людей пытаются пробиться за линию фронта, мало кому удается… но вы попробуйте.

Почему у беглецов лучшие шансы, чем у других, Зельда увидела, когда у дома затормозил черный «мерседес» вместо привычного «хорха». С кавалером англичанки приехал представительный мужчина, казавшийся еще солиднее, хоть тому по плечо. И оба — в серой эсэсовской форме!

Элен чуть не плакала от восторга, бросилась к своему долгожданному, повисла на шее. Он тоже радовался, но больше торопил. Никак не оценил ее голубое пальто, совсем новое, точнее, если быть честными, перешитое из другого. Зато гармонирующее с пронзительным цветом весеннего неба.

— Дорогая, двух мужчин с женщиной арестуют у линии фронта. В машине переоденешься, спрячешь волосы. Будешь служащей медицинской службы СС.

Женщин в СС не бывает. А во вспомогательных службах они носят совсем другую форму, полувоенного образца.

Он критически осмотрел ее багаж, согласился только на один чемодан. Элен взмолилась:

— Дорогой, я оставила сумочку… Ту, что ты привез из Парижа. Прошу! Кажется… в мансарде на столике.

Под негодующим взглядом второго офицера друг Элен метнулся в дом, девушка села в «мерседес», пожилой штандартенфюрер — тоже. Зельда почувствовала наворачивающиеся слезы. Обещание писать, приехать, увидеться — все это пустое, они расстаются навсегда. Женщина потерла глаз исхудавшей рукой.

— Ку-уда? — она вцепилась мертвой хваткой в рванувшего было к машине инвалида.

Наверно, поиски сумочки затянулись. Когда молодой мужчина выбежал на крыльцо, сверху донеслись звуки авиационного мотора. Офицер охнул, бросился вперед, остановился…

Улицу словно вспахало плугом. Борозда врезалась в лимузин, встряхнула его, точно тряпку, и вздыбила мостовую дальше. Едва не цепляя крыши, пронесся самолет с белыми звездами. Зельду толкнула воздушная волна. У палисадника рассыпались цилиндрики стреляных гильз.

Скинув оцепенение, женщина кинулась к изуродованному «мерседесу». Рядом стучал костылем Хельмут, изрыгая проклятия. Безумец шустро доковылял до разбитого стекла.

— Гляди, а нашей Элен там и нет. Сидит себе голубое пальто без головы!

Увидев это пальто, Зельда закричала.

Она не видела, как приблизился офицер и замер возле «мерседеса», ничуть не волнуясь, что летающие низко американцы заметят его форму. Он отстраненно смотрел на самолет, снова прогремевший над головой, на белые звезды и рисунок хищной фигурки грифона. Потом открыл мятый багажник и ушел с чемоданом в руке.

Чувств нет. Сгорел какой-то предохранитель. Только внутренний голос понукает: есть приказ выйти к союзникам и выжить.

Плевать я хотел на приказ! Но тащусь. На нейтралке переодеваюсь в штаны, грубые ботинки и короткое пальто цивильного вида. С собой беру только ствол и документы.

Глубокая ночь. По глазам бьет свет неожиданно включенных автомобильных фар, раздаются крики «стоять-лежать». Явно с американским произношением. Сегодня мне особенно везет на США.

Но пехотинцы точно не летали над Магдебургом. Падаю на колени, руки вверх. Ко мне выходит группа с сержантом во главе, торопливо им говорю — я один и мне нужен офицер британской разведки. Объясняют, как они рады гостю, обнаружив удостоверение СД. Но если сравнить с гостеприимством Абвера летом тридцать шестого, то даже гуманно.

Утром два крепких сержанта тащат меня из импровизированной камеры, попросту — большого каменного амбара. Уоррент-офицер заявляет, что эсэсовцев расстреливают без суда и следствия. Отвечаю: правильно, но я — британский агент, прошу сообщить о моем появлении майору Колдхэму из УСО или хотя бы кому-то из английской разведслужбы. Не верят, зато больше не бьют и даже угощают армейским пайком.

Маркиз находит меня через сутки, чрезвычайно важный, воплощение спасителя Альбиона. С ним американец, седой, с цепким взглядом. Ах да, для полной картины нужно сказать — белый, среди пехоты много цветных, особенно нижних чинов. Этот, если не путаюсь в их знаках различия, — довольно высокопоставленный, полковник.

Не успев поздороваться, Колдхэм рявкает:

— Где Элен? Брат извелся…

— А почему не позволили вывести ее в январе?

— Не порите чушь, Валленштайн! — он обрывает меня начальственным тоном. — Это приказ из Лондона. Где Элен?

— Ее расстрелял «тандерболт» в Магдебурге. Американский.

В глазах полковника напряжение. Неловко, что освободители Европы случайно убили союзницу? Плевать на его замешательство. И мне плевать на гнев Колдхэма. У меня сгорели предохранители. Нет чувств.

— Вы ее не уберегли!

У него чуть дым из ушей не идет.

— От «тандерболта?» Извините, я не зенитка.

— Что скажет брат… — стонет маркиз. Неужели передо мной тот самый человек, что с патриотическим апломбом вещал в Греции: во время войны рискует каждый, дабы другие жили в счастливом мире? От апломба не осталось ни следа, англичанин начинает вопить. — Полковник! Казните мерзавца. Он был офицером в айнзацкоманде!

Американец не спешит навстречу пожеланиям союзника, уж больно диссонансом они звучат после разговора о самолете. Прихожу на помощь полковнику.

— Сэр! Слова этого джентльмена — святая правда. Так я поддерживал агентурную легенду. Хочу лишь добавить, что в тридцать девятом сей джентльмен сдал двух агентов МИ6. Гестапо их схватило и казнило. У меня с собой фотокопия доноса.

И проявленная микропленка с сотнями других, не менее интересных документов. Мой первый взнос на службе Его Величества в новом статусе. Не ожидал, что так быстро пригодится.

Американец принимает гениальное решение.

— Идите вы в задницу! Оба. Дел по горло, а вы еще со своими дрязгами.

Когда нас усаживают в машину, возвращает оружие и документы.

— Вы мне не нравитесь, штурмбаннфюрер. Совсем. Но тот, надутый — еще меньше. Осторожнее с ним.

В самолете по пути в Лондон маркиз холодно приносит извинения.

Мне абсолютно безразличны и Колдхэм, и его слова. В голове звучит совсем другой голос — ее. Не в последнюю встречу, слишком короткую. Раньше.

«Мне скоро тридцать! Я старуха! Я безобразна. В Англии тьма молодых девушек, а мужчин… Стольких мужчин унесла война! Я останусь старой девой!»

Разубеждал как мог. Говорил — ты прекрасна. Не хотел брать обязательств в том подвешенном состоянии, вдруг арестуют или убьют. А после июля решился. Она обещала ждать сколько нужно. Вот и объяснение, отчего ее не удалось вывезти в январе — Элен отказалась сама.

У меня не осталось ни одной фотографии. Мысленно воспроизвожу ее счастливое лицо на ступенях дома в Магдебурге. Пальто небесного цвета, светлые волосы забраны под аккуратную шляпку. Воображаю фото, будто «Лейкой» заснял Элен в тот момент. Так же мысленно вклеиваю его в семейный альбом, оставленный в Казани в другой жизни. Вот папа с мамой, мы втроем, вот с братиком, вот папа один…

Это было оно, то самое фото из довоенного альбома!

Я буквально подпрыгиваю на кресле. Маркиз удивлен.

— Что с вами, Вольдемар?

— Задремал. Приснился дурной сон.

Если фотография в «Правде» фальшивая, просто монтаж, быть может — старое фото из альбома приобщено к отцовскому делу и приклеено второпях к путейской команде, жив ли он вообще? Зачем Серебрянскому понадобилась эта гнусность? Сомневался в моей верности?

«Дакота» заходит на посадку. Замечаю, что предохранители стали на место. Но я ощущаю только одно чувство — ненависть.

Сэр Стюарт Мензис, третий «Си» в Секретной службе Его Величества, соизволил принять меня после роспуска Управления специальных операций. Шел январь 1946 года.

Поднимаюсь по ступеням штаб-квартиры с трепетом. Ясно, что в мирное время Британия не нуждается в таком количестве сотрудников разведки. Одних только шифровальщиков в МИ6 были тысячи, а сколько полевых агентов в разных странах — даже примерно не скажу. Очень много. С ликвидацией УСО появились сотни безработных коллег — взрывников, диверсантов, снайперов. Некоторых из нас сэр Си обещает забрать, но какую часть? Мои шансы сомнительны.

Оставшись не у дел, буду вынужден вернуться домой, что желал бы больше всего — пусть там разруха и перспектива очень неприятных вопросов. Но началась борьба между бывшими союзниками. Центр категоричен: я нужен в МИ6.

Молодая и абсолютно непривлекательная девушка обитает в приемной. Явно, чтоб не флиртовали сотрудники и не ревновали их жены. Мензис выглядит на порядок лучше — как мужчина, естественно. Ему пятьдесят или чуть больше того, породистое лицо по-английски вытянуто, сверху лоб плавно переходит в залысины. Столь же по-английски торчат усы. Лишь оттопыренные уши смазывают благородную картину.

Он листает досье, не удивлюсь, если мое. Потом откладывает в сторону.

— В вашей истории все прозрачно и логично. Служили своей стране, обнаружили бесчеловечность режима, перешли на правильную сторону. Хотя могли бы сделать это после польской командировки.

— Надеюсь, вы заметили мое подчеркнуто лояльное отношение к майору Колдхэму.

— Включая его арест и вербовку, — Си ухмыляется в усы. — Знаю, лишь такой ценой спасли от пыток и концлагеря.

— Вы все правильно поняли, сэр! — я надеюсь, он ржавым гвоздем не собирается колупаться в ранке по имени Элен.

— Британия чрезвычайно благодарна вам за бесценную информацию.

Развожу руками.

— Если бы меня удостоили звания, щелкнул бы каблуками. Увы, я только штурмбаннфюрер СС и майор ваффен-СС. С некоторых пор чины Рейха не котируются.

— Не дали погон? Естественно. Из-за этого! — твердый палец главы МИ6 вонзается в бумажный лист, мне остается лишь гадать, что там начертано. — Скажите, кто вам сообщил, что Гитлер покинет альпийскую ставку днем раньше намеченного?

Ну вот, всплыла история двухлетней давности, мое Самое Главное Задание.

— Сейчас… Кажется, штандартенфюрер из Имперской службы безопасности.

— Фамилия?

— Не могу сказать. Не помню.

Си вонзает в воздух мундштук своей трубки, словно стреляет в меня.

— Или вы это сами придумали?

— Нет! Как можно, сэр! Я… да вся команда УСО мечтала… Мы ненавидели Гитлера!

— Хватит, — обрывает он. — Вы провалили самую важную операцию за всю историю британской разведки.

Сокрушенно роняю голову. И слышу неожиданное продолжение.

— …Однако провал в Баварии нужно считать нашей главной удачей, — он привстает и прохаживается к окну, растягивая театральную паузу. — Знаете, что произошло бы с наибольшей степенью вероятности, убейте вы фюрера?

— Нельзя сказать наверняка.

— Я знаю с уверенностью. Альтернатива настолько маловероятна, что ей можно пренебречь.

— Весь внимание, сэр.

Он приближается к карте.

— Германские генералы мечтали, что продолжат войну против Советов единым фронтом с западными союзниками. Что Британия с готовностью нападет на Россию. Глупцы. События развивались бы совершенно иначе. Капитулируй Вермахт только перед нами, британские войска взяли бы под контроль все земли до Вислы. Нам помогли бы доминионы, быть может — французы. Поляки и чехи тоже, но их мало.

Указка ткнулась в карту. До меня дошло — Си излагает не версию, а совершенно конкретный план на случай устранения Гитлера, детально продуманный в сорок четвертом.

— Мы не знали подлинной силы Красной Армии, не только количества танков, самолетов, пехоты. Не представляли главного — они научились, наконец, воевать. И недооценили решимость Сталина подмять Восточную Европу. Вырвав у русских изо рта лакомый кусок, обещанный в Тегеране, Черчилль непременно вызвал бы конфликт, который бы перерос в новую глобальную войну, а Соединенные Штаты вряд ли горели бы желанием нам помогать. У них еще шли бои с Японией, Сталин не отпирался от обязательств перед Рузвельтом… Понимаете? Британский корпус при сомнительной поддержке останков Вермахта оказался бы лицом к лицу к самой мощной сухопутной армией мира! Наши преимущества на море, в тяжелых бомбардировщиках и реактивных истребителях не сыграли бы роли. Пусть красные заняли бы Берлин немного позже, но они бы костьми легли, дохли бы с голода, ходили бы в рванье, но еще через год вошли бы в Париж! Вся Европа снова умылась бы кровью, — он перевел дух и закончил: — Вот чего мы избежали из-за одной ошибки агента. Конкретно — вашей промашки.

Неужели он прав? И все это было не зря, от глупого выстрела в лейтенанта Чувырина до зверств айнзацгруппы? И украинская девочка в красном платке, и Вилли Леман… И даже Элен, отказавшаяся покинуть Рейх, — она поддержала меня, не дала слететь с катушек — тоже пожертвовала собой не напрасно?! Чтобы Вторая мировая не переросла в Третью? Не верится…

— Но фюрер мог погибнуть и после июля сорок четвертого.

— Когда их лучшие дивизии были размолоты под Арденнами, на Висле, за Балатоном? С зимы сорок пятого союз с Рейхом потерял привлекательность, русские уже нацелились на Берлин. Британские резиденты, да и американцы тоже, изображали готовность к переговорам с немцами с единственной целью — внушить ложную надежду и тем отбить желание сопротивляться. С наци играли, как с перепуганными крысами. Потом крысоловка захлопнулась.

— Прикажете заказать визитку со словами «Вольдемар фон унд цу Валленштайн, спаситель Европы»?

Шеф разведки, как выяснилось, умеет не только ухмыляться, но и смеяться.

— Рекомендую не выпячивать эту заслугу, и орден Британской империи за нее не получите.

Он возвращается в кресло, намекает своим видом, что аудиенция близится к концу.

— Понимаю, сэр. Все же о маленьком одолжении попрошу.

— Вот как? Слушаю.

— О должности в МИ6 и недельном отпуске.

Си продолжает веселиться.

— Наверно, дорогой спаситель Европы, лишь с таким запасом юмора вы выжили у нацистов. Чего же вы хотите — отдыхать или работать? Несколько противоречивое желание, вам не кажется? А, впрочем, пусть будет так. За время отсутствия придумаю, где лучше применить ваши необычные таланты.

Через девять дней после этого разговора я сажусь на корабль, идущий в Палестину. Британское правительство не противится предоставить независимость арабам и евреям, живущим на территории протектората. Но в МИ6 слишком обеспокоены влиянием Москвы. Переселенцы из СССР и даже более ранние — из Российской империи — составляют большинство в рядах самых радикальных группировок. Эти радикалы требуют немедленного ухода англичан и убивают их, устроив террор. Британская резидентура нацелена на удержание рождающегося еврейского государства в своей зоне влияния.

Из Москвы Парис получает противоположную команду.

Я еще очень не скоро вернусь с холода.

Анатолий Евгеньевич Матвиенко —

белорусский писатель-прозаик, автор книг в жанрах фантастики, детектива, исторического романа на русском языке. Критик, публицист, сценарист документального кино. Произведения изданы в Беларуси, России, Азербайджане, Израиле, Германии, переведены на различные языки стран СНГ, широко известны в интернете.

Член Правления и Президиума Союза писателей Беларуси, член Союза писателей Союзного государства России и Беларуси.