Над крышами пятиэтажек рассыпались брызги фейерверков. По улице пронеслась перепуганная собака, волоча за собой поводок.

— Как всегда… — проворчал участковый, седоусый капитан милиции Говорков, известный на районе как Гаврилыч. — Не Новый год, а день пиротехника, чтоб его! Утром заявления посыплются: ракета влетела на балкон, ракета испортила шубу, ракета спалила полировку на машине. И каждый раз…

— Отстреливай заявителей. Из табельного, — перебил Лёха, опер уголовного розыска.

— Громче кричи. Чтоб все слышали.

Сыщик примолк. Они топтались вдвоём на крыльце у входа в магазин «Заряна» по улице Калиновского. Мелкий гастроном шаговой доступности, пенсионерский и обычно непопулярный, вечером тридцатого декабря пользовался успехом — в больших «гиперах» набилось столько народу, что вообще не протолкнуться. Полная дама бросила неодобрительный взгляд, перехватив плоскую шутку про «отстреливай».

Сейчас у «Заряны» мелькала не только бюджетная, но и вполне бутиковая публика. Опер с удовольствием разглядывал декоративную брюнетку, ворковавшую по телефону у автомобиля. Машинка была, правда, из недорогих, она смотрелась дешевле, чем вещи девушки — норковая шубка, брендовая сумка, айфон и какие-то побрякушки в ушах. Не прекращая болтать, красотка села за руль и захлопнула водительскую дверцу.

Лёха не отказался бы встретить её снова. Но, похоже, птица не его полёта. Звонила в аэропорт? Таких увозят на Новый год в Эмираты или на Бали — позагорать, погреться на солнышке и составить компанию спонсору. А не мёрзнуть на минских улицах.

Участковый был в форменной шинели и гражданских, но очень тёплых чёрных ботинках. Оперативник совсем не походил на сотрудника милиции. Он ёжился в китайском синем пуховике с надписью Air Force USA, голову обтянула белая трикотажная шапочка того же азиатского происхождения. Слегка небритая физиономия замечательно смотрелась бы в кругу завсегдатаев винного отдела.

— Идём во двор, погоняем пиротехников, — предложил Гаврилыч. — Не ровен час, что-то серьёзное подорвут.

Они спустились со ступеней и сделали всего пару шагов, как предсказание сбылось.

Грохнуло с такой силой, что заложило уши. Взрывная волна толкнула в спины. Лёха матюгнулся от боли. Острое вонзилось под лопатку, пробив вышитого американского орла.

Шинель капитана оказалась прочнее. Участковый лишь подобрал упавшую форменную шапку с грязного снега и выдернул осколок стекла, торчавший из пуховика напарника. Тот таращился на магазин.

— Вот тебе и салют, участковый! Погнали!

Опер ломанулся вверх по ступенькам и в дымный проём, где минуту назад светилась витрина с новогодними гирляндами, а сейчас чернела дымная тьма.

— Стой, удод! — заорал Говорков и схватился за мобильник. Ни в районное управление, ни в дежурку ГУВД он не дозвонился. Ругаясь на связь, капитан побежал вслед.

Через пару минут Лёха, отчаянно кашляя, вытащил через разбитый витринный проём здоровенного мужика. Спасённый прижимал к себе и не хотел отпускать два нарядных подарочных свёртка — розовый и голубой.

— Брось барахло, ещё накупишься! — гаркнул на него Лёха, но осёкся.

Яркие свёртки оказались комбинезонами, а из-под капюшонов выглядывали детские лица. Очень бледные. И неподвижные…

У дороги надрывались сигнализациями десятки припаркованных машин.

«Лада Приора» завелась далеко не сразу.

Сержант Вишневецкий затейливо поблагодарил рукодельников с берегов Волги и скупое начальство, до сих пор не закупившее хотя бы китайские «Джили».

Наконец, мотор взревел, чудо поволжских кустарей, ранее считавшееся престижной моделью «АвтоВАЗа», выскочило на улицу.

— Шестьдесят седьмой, вы где? — протрещала рация.

— Я — шестьдесят седьмой. На Богдановича, у Бангалор, — ответил напарник Вишневецкого, младший сержант Борисов. Он едва умещался в машине, отодвинув сиденье назад до упора.

— Разворачивайтесь. Сработка в здании «Приорбанка»…

— Была ж команда — на помощь первомайцам, — хмыкнул водитель, выкручивая руль.

«Приора», расцвеченная проблесковыми огнями как настоящий полицейский автомобиль, ввинтилась в пробку на кольце, поспешая на помощь солидному банку-однофамильцу.

— …Шестьдесят седьмой! Поступило сообщение о взрыве в банке. Действовать оперативно. Соблюдать осторожность. Высылаю пятьдесят девятого.

— Ну, спасибо, подруга, — Борисов хлопнул машину по панели. — Из-за твоего упрямства мы оказались ближе всех к этой заварушке.

Улица в сторону центра тоже была забита плотно. Водители без восторга расступались перед охраной, невзирая на истошный рёв сирены. Истекали драгоценные минуты, отведённые на прибытие по тревоге.

— Не кипиши, — успокоил Вишневецкий. — Два взрыва за десять минут — это для Минска многовато. Увидишь, наши перемешали сообщение о взрыве у первомайцев с рядовой сигналкой в банке. Шухер на весь город. Помнишь, как с метро было? А, ты молодой, ещё не служил. Все тогда носились, как ошпаренные…

Наконец, показался тёмный стеклянный куб «Приора». Вишневецкий вырубил сирену.

— Мы не первые в банке, — промолвил его напарник.

Он заметил у входа «Гелендваген» в сине-белой милицейской раскраске с батареей проблесковых огней на крыше. Задняя дверь была распахнута.

— Подстава какая-то, — насторожился Вишневецкий. — Не помню «Гелендвагены» в нашем гараже. Разве что из министерства?

— Тогда к чему-нибудь прикопаются. Чо делать-то будем?

— Действовать по инструкции, — приказал старший в экипаже. — Броники застегнём, стволы наперевес, морды кирпичом. Ну, пошли играть в Рэмбо.

Игра не удалась. Из банка выбежали двое в гражданке. Один что-то швырнул в багажный отсек внедорожника и захлопнул дверь, второй прыгнул за руль.

На месте входной двери зиял дымный провал. Похоже, и здесь сообщение о взрыве не было ложным…

— Дуй в банк, охраняй, я за ними!

«Приора» завелась с полуоборота, словно почувствовала: сейчас не до шуток, заупрямится — точно спишут на металлолом.

Вишневецкий невольно вспомнил любимый с детства фильм «Место встречи изменить нельзя», где Высоцкий-Жеглов кричит водителю «жми», а тот сварливо возражает: «У вражины мотор вдвое мощнее». У «Гелика», видать, и в четыре раза по сравнению с «Ладой Приорой».

Шансы уравнялись в пробках.

Вырулив на Машерова, «Гелендваген» упёрся в хвост машин, протянувшийся на сотни метров, наверное, до перекрёстка с Кропоткина. Джип прыгнул на бордюр и помчался по тротуару, озаряя путь проблесковыми огнями, его упорно преследовала «Приора». Быть может, со стороны казалось, что группа из двух милицейских машин следует на какое-то особое срочное задание.

Выезд из двора, пересекавший пешеходный тротуар неумолимыми гранями бордюров, отозвался жестоким ударом в подвеску «Приоры». Жалобно громыхнув, та понеслась дальше.

Гонка продолжалась считанные секунды. У последнего дома перед светофором дорогу перегородил грузовик. Рабочие на подъёмнике ковырялись в рекламном щите.

«Гелендваген» свернул во двор. Его широкая корма с красными габаритами стремительно удалялась, и Вишневецкий внезапно почувствовал облегчение. Там минимум двое бандитов, взорвавших вход в банк, мощная машина, наверняка какое-то оружие. Сержант один, верхом на «Приоре», из оружия только АКСУ, опасный для применения в густонаселённых кварталах… Может, и к лучшему, что им удалось смыться?

Затем Вишневецкий увидел фары джипа, несущегося навстречу. Инстинктивно вывернул руль, стараясь уйти от удара. Не вышло…

Массивный «кенгурятник» немца впечатался в правую сторону малолитражки, смяв её, как конфетную обёртку. «Лада» крутнулась волчком.

Но и «Гелендваген» занесло от удара, он зацепил ряд припаркованных авто и перевернулся.

Жители ближайшего дома, привлечённые воем сирен, могли наблюдать сюрреалистическую картину: внизу перевёрнуты две разбитые милицейские машины, из-за них доносится яростная стрельба. Мелькают пистолетные вспышки и автоматные очереди, их звуки заглушили хлопки новогодних петард и салютов.

Две группы ментов расстреливают друг друга во дворе жилого дома?

Дожили…

Широкую улицу Калиновского запрудила милиция. Пожалуй, добрая четверть личного состава ГУВД. У самого магазина суетились люди властного, совершенно немилицейского вида. Зона взрыва была оцеплена в два кольца — место происшествия и половина микрорайона «Восток-1».

Сквозь оцепление прибывало и убывало начальство. Лишь немногие имели реальную причастность к расследованию. Большинство понаехало, чтоб зарисоваться, показать личную заботу. Мол, не сидели в стороне. Затем разъезжались — кто-то к «Приору», кто-то на место ещё одного, уже третьего взрыва, что грохнул в парке у канала на Городецкой.

Лёха, сидя на скамейке возле пятиэтажки, тыкал замёрзшими пальцами в смартфон.

— Чо пишут? — Гаврилыч размял сигарету и сунул в побелевшие губы.

— Как обычно. Ответственность за теракт приняло на себя ИГИЛ. Можно считать, преступление раскрыто. ИГИЛ за всё ответственность берёт. Даже за выброс мусора в неположенном месте.

— Зашибись!

Участковый затянулся. Пальцы у него заметно дрожали.

— А, вот! — сыщик бодро зачитал очередной фейк. — В редакцию tut.by и прочие интернет-лавки поступило анонимное сообщение, будто автор взрыва в метро, за который расстреляли невиновных Ковалёва и Коновалова, сегодня опять решил показать себя. Добавлен комментарий Амнести-интернешнл с требованием запрета смертной казни в Беларуси.

— Вряд ли… — капитан протянул недокурок коллеге, в него самого табачный дым уже не лез. За пару часов он опустошил вторую пачку. — Если поймают взрывника, мало ему не покажется.

— Куда денемся, поймаем. Потому что объявлено: Президент прерывает официальный визит в Россию и возвращается в Минск, чтобы лично взять расследование под контроль. То есть у нашего министра и у КГБ есть сутки-двое, чтоб назначить виноватого. А мы сидим, лясы точим. Пробежимся по району, кэп?

— Сиди уж. Очередное начальство притащится, будет спрашивать: а где, а почему?

Лёха крутнул замёрзшей головой. Белая шапочка сначала стала серой, потом вовсе потерялась в дебрях «Заряны». Как пить дать уже пополнила коллекцию вещдоков. И вопросы начальства отнюдь не согревали.

«Вы установили личности всех свидетелей и потерпевших, покидавших место взрыва?»

«Вы приняли меры к охране места происшествия?»

«Зачем вы вошли в помещение до прибытия взрывотехников?»

«Какие вы проводили профилактические мероприятия по предотвращению терактов в местах скопления людей? Рапорт с объяснением — мне на стол!»

— Выговор или уволят?

— Выговор, — вздохнул умудрённый опытом капитан. — Наказывать тебя вроде как не за что, ты не мог заранее перерыть каждый ящик с сумками в поисках бомбы. Но, блин, ты единственный опер в Беларуси, у кого на вверенной территории висит свежее нераскрытое убийство с тремя трупами. Да с переходящим остатком на следующий год. Вот же… Три трупа!

— Четыре… В новостях пишут: кассирша умерла в больнице. От ранений и компрессионной травмы.

А руководство думает не только о раскрытии теракта, но и о прикрытии задницы. Сейчас место происшествия напоминает киношный павильон для съёмок детективного сериала, горят прожектора. Хмурит бровки босс из Следственного Комитета, хоть ежу понятно: дело в компетенции КГБ.

Леша закрыл глаза.

Два часа назад сцена выглядела иначе. Потому что были раненые, ползавшие по телам в попытках найти своих, опознать хотя бы по одежде, по сумкам, вытащить наружу в надежде — вдруг удастся спасти… Вовка Смирнов из сорок восьмого дома… Жена его осталась внутри, возле кассового аппарата, погребённая под «Сникерсами» и презервативами с рухнувшей витрины. От пожара надышалась отравы, сейчас в коме. И вытянут ли её врачи — никому не известно.

Было заметно, что у капитана руки по-прежнему дёргаются, хоть столько уже покойников повидал: и висельников на детских спортплощадках, и утопленников в озере у Олимпийского комплекса, и «подснежников» после таяния зимних сугробов, и от домашних разборок. Как бы ни зачерствел, его всё равно пробило.

— Гаврилыч, семок хочешь? Я в «Заряне» пачку стянул.

— Давай.

Они рассыпали семечки по карманам и принялись лузгать, думая о своём.

— Лейтенант, кончай груши околачивать, — вырвал Лёху из размышлений голос Папаныча, начальника отдела розыска. — Руки в ноги и топай по квартирам. Что слышали о взрыве, когда были в «Заряне» последний раз, кто вокруг увлекается взрывотехникой. С людьми своими поговори, кто у тебя на связи в районе. Завтра отпишешься. Заодно готовь себе мыло и верёвку.

Опер обречённо склонил голову: что уж не понять, особенно про мыльно-верёвочный набор. Затем поплёлся в направлении, куда собирались до взрыва. Участковый пристроился рядом, как привязанный.

Тёмно-серые пятиэтажки кондового хрущёвского стиля, слегка облагороженные теплоизоляцией и покраской, не желали пускать оперативника и участкового. Из домофонов доносились сердитые голоса, вещавшие, что уже два раза за вечер ходили-спрашивали о взрыве, дескать, совесть надо иметь.

Многоголовое начальство, позировавшее у входа во взорванный гастроном, не договорилось об элементарной координации. Поэтому рядовые стражи порядка без всякой нужды дублировали друг друга.

— Лёха! Прикинь, из каких домов ближе к «Заряне», а не к «мини» на Кедышко? Вообще-то, не мой уже участок, но чем по третьему кругу топтать…

Опер кивнул.

— Вверх пошли, к трём столбикам. Оттуда ближе к «Соседям», но там очереди на километр. Жильцы могли и в «Заряну» заглянуть.

У подъезда столбика крутились знакомые лица — опера из МУРа, официально именуемого Управлением уголовного розыска криминальной милиции Минского ГУВД. Старший по особо важным, у которого Лёша проходил стажировку на последнем курсе в Академии МВД, узнал воспитанника и сочувственно спросил:

— Твоя земля? Ну, крепись браток. Всё, что нас не убивает, делает сильнее.

— Понял я. Выживу — пойду работать вместо автомобильного домкрата. Сильный же буду? — он взъерошил пятернёй грязные волосы.

— Кончатся выходные, Алексей, выпишут тебе орден святого Ибукентия с закруткой на спине, и заходи в спортзал ГУВД. Неделю уже прогуливаешь.

— Если отстранят, на турнике крутись хоть сутки напролёт! — эти слова опер произнёс в тёплом подъезде, где слушателем был один Говорков.

Тот не замедлил отозваться.

— Раз городские трутся, они и здесь наверняка опросили. На восьмом один мужик живёт, бизнесмен…

— Так мужик или бизнесмен?

— Знаешь, среди торгашей тоже нормальные попадаются, — Гаврилыч вызвал лифт. — Если и крутит, то края видит. Помню, я шпану отловил, что его «Хонду» царапали, он мне большой монитор на опорный поставил. Тот, что сразу в РУВД утянули.

Лифт тронулся вверх.

— Натрави мелких, чтоб ещё царапнули. Будет второй монитор. Или даже ноут.

— Вряд ли, — участковый снял шапку, обнажив несминаемый седой ёжик на макушке. — Бекетов теперь машину в гараж ставит. У кладбища. Раньше ленился.

На лестничной площадке, необычно тесной, Лёша сориентировался: кто-то объединил две квартиры и сделал одну дверь. Эта дверь была приоткрыта, внутри горел яркий свет.

— Можно, Евгений Михайлович?

Капитан двинулся вперёд, опер шагнул за ним и почувствовал обычную неловкость. Так всегда с ним бывало в квартирах, где квадратные метры стоят меньше, чем ремонт и обстановка.

В зеркалах Лёша увидел себя и участкового со стороны. Невысокий пожилой капитан с тоскливым выражением на лице, в потёртой шинели, само воплощение долгой, но не слишком удачной карьеры. Рядом — долговязый парень в куртке мешком, с распухшим курносым носом, озябшие руки оттягивали карманы.

— Ваши всё уже записали. Но проходите. Теперь чего уж там…

Глянув мимо крупной, представительной фигуры хозяина, Лёша увидел женщину лет шестидесяти в чёрном платке. Она завешивала простынёй большое зеркало шкафа-купе.

Из прихожей просматривалась гостиная, в центре стола возвышался небольшой фотопортрет в рамке, перехваченный чёрной лентой.

— Не шумите только, — добавил Бекетов. — Я Гришу уложил, пока тёща не пришла. Пусть поспит последнюю ночь, не зная, что его мама…

Голос дрогнул. Мужчина не рыдал, не заламывал руки, был бледен и спокоен, между фразами блеклые губы сжимались в линию, у широких скул перекатывались желваки. На чисто выбритом лице краснел свежий порез.

— Так вы… — догадался Лёша.

— Побывал в треклятой «Заряне». Потому что София упёрлась — ма-а-ма придёт, нужен майонез на салатик. Майоне-ез! — название продукта он произнёс как ругательство, и лейтенант подумал, что человек сейчас сорвётся. Но тот судорожно сглотнул, отчего кадык дёрнулся над воротом зелёной футболки, и взял себя в руки самым буквальным образом — обхватив ладонями плечи. — Сходил бы я сам, но она не согласилась — вдруг не то возьмёшь! И ждать не хотела, ни интернет-доставки, у них до Нового года все развозы расписаны, ни чтобы я помощницу отправлял. Та рядом болталась. Софа говорит — только из больницы вышла, хочу сама прогуляться… Я — с ней, боялся — толкнут. Она два месяца лежала в седьмой на сохранении… Два месяца лежала…

Лейтенант и капитан украдкой переглянулись. Значит, в семье Бекетова оборвалась не одна — две жизни. И порез на лице не из-за бритвы.

— Евгений Михайлович, не знаю, что сказать. Может, вам чем-то помочь?

Вдовец мазнул взглядом по лицу участкового.

— Бытовые вопросы решу сам. Сам. От вас нужна одна помощь — найдите убийцу.

Несмотря на трагизм ситуации и строгий женский взгляд с фотографии поверх чёрной полосы, Лёха едва сдержался, чтоб не хмыкнуть.

Расследование к рукам прибрало КГБ, ментам остаются разовые поручения: поднеси-подай и не путайся под ногами. Так что не по адресу просьба.

— Тут уж всё, что от нас зависит… — Гаврилыч попытался укрыться за стандартными фразами, но Бекетов не позволил договорить. Он потащил обоих в кухню.

Переделанная, видно, из жилой комнаты, кухня вместила дизайнерский гарнитур в стиле «техно» с островком посередине.

Сыщик с некоторым смущением заметил следы от мокрых сапог участкового на дорогой плитке. Хозяина это явно не заботило. Точно как в американских фильмах, где персонажи вваливаются к себе в дом в обуви и в той же обуви падают на кровать, ничуть не ощущая дискомфорта. Впрочем, в Штатах Лёха не бывал и не мог проверить это на практике.

Офицеры устроились на угловом диванчике за обеденным столом.

— Кофе? Виски? Или кто-то за рулём?

— За рулём чего? — первый раз подал голос лейтенант.

— Служебного транспорта. Не угадал?

— Не угадали. Я, например, на места преступлений езжу на милицейском троллейбусе маршрутом номер двадцать восемь во главе опергруппы в составе меня одного. Везу полный чемодан оперативных спецсредств, конкретно — папку с бланками.

Участковый со вздохом подтвердил.

— Не думал, что до сих пор так бедно… Неужели по делам о терактах тоже? — Бекетов уселся на стул напротив них.

Он стянул с носа очки в массивной оправе — явно не пластик, какая-то кость, быть может, слоновья. Бекетов принялся протирать носовым платком и без того чистые стёкла, занимая руки привычными движениями.

Лёха рискнул нарушить молчание.

— Теракты расследует КГБ. У них лучше с обеспечением. Да, Николай Гаврилович?

— Оставим гэбистов в стороне, — отрезал хозяин, не интересуясь мнением участкового, вряд ли хорошо осведомлённого о КГБ. — Они будут раскручивать версию теракта. Но… Но это не США и не Россия со своей Чечнёй. У нас даже террористы — просто злобные хулиганы. Кто-то своими руками заложил взрывчатку в магазине. Здесь! Где вы двое ориентируетесь лучше, чем вся госбезопасность вместе взятая.

— Виски. Или просто водку, грамм сто пятьдесят для прогрева и ясности мысли, — Лёха не позволил уйти в небытие высказанному пару минут назад предложению выпить и проигнорировал возмущённый жест капитана. — Не обещаю, что отработаю эти сто пятьдесят грамм. Конечно, я знаю «шваль» на районе: судимых, мелкое ворьё, содержателей притонов. Вытрясу изо всех, кто и что слышал. Но минировать магазин — не их профиль, поверьте.

— Верю! Но вы и бытовую версию учтите. Целые самолёты взрывали, чтоб убрать одного пассажира. Кто такие погибшие? И кто раненые? Кто был в «Заряне» или рядом, что подорвал заряд?

— Мы были, — пожал шинельными плечами капитан. — Я краем уха слышал, бомба лежала в металлических ящиках для покупательских сумок. Железо там вокруг, бомба радиосигнал не услышит. Наверно, взрыватель с таймером. Завели на вечернее время, когда народу полно. Чтоб жертв больше.

— Точно? А я вот не уверен. Во-первых, достаточно выпустить всего сантиметр антенного провода в щель между дверцей и стенкой шкафа, и будет обеспечен приём. Во-вторых, вспомните Коновалова. Он, сволочь такая, ещё стоял на лестнице, любовался, как у второго вагона люди умирают[1]. Стоял… Не удивлюсь, если эта тварь тоже устроилась поблизости, кнопочку нажала и смо-отрит, как трупы увозят!

Лёха одним махом опрокинул широкий четырёхгранный стакан с виски безо льда. Дорогое пойло проскользнуло в горло, початая бутылка призывно расположилась на столе. Опер с благодарностью глянул на Бекетова.

— Ухх… Хорошо пошло. Спасибо. Вы, вижу, успели обдумать. Я тоже. Всех вспомнил, перебрал, времени хватило. За две минуты до взрыва первой вышла толстая тётка с двумя сумками, глянув на меня волком. Девушка, тёмненькая, в шикарном прикиде, уехала на белом «Сандеро» буквально через несколько секунд. Два алкаша, их знаю, купили пузырь вскладчину. Ещё трое — семья. Возле магазина все травоядные были.

Участковый промолчал и только подтвердил кивком.

— А внутри?

— Это уже вам, Евгений Михайлович, виднее, — опер с огорчением заглянул в пустой стакан, но жидкости в нём не прибавилось. — Вы же внутри оказались.

— Оказался. И могу свидетельствовать — внутри, дальше от кассы, было сравнительно безопасно. Грохнуло только основательно, до сих пор в ушах звенит. Понимаешь… — он вдруг перешёл с Лёхой на «ты», лейтенант не возражал. — Мне пиво жизнь спасло. Софа у кассы стояла, а я вдруг захотел простого пива. Пива… Нашего, белорусского, копеечного. Спасло! На людях хуже «Гиннеса» себе не позволяю. А тут вспомнилось, как в студенчестве, лет тридцать назад, в пивнухе-стекляшке за Красным костёлом лил водку в «Жигулёвское». И надо было это «Жигулёвское» с майонезом… Софа ждала у кассы…

Бекетов в тот же стакан набулькал до краёв и выпил безо льда и закуски до дна.

Со стороны входной двери раздался стук каблуков, затем послышался недовольный голос пожилой дамы.

— Женя! К тебе эта…

«Этой» оказалась та самая брюнетка, что болтала по телефону у «Заряны» под плотоядные лёхины взгляды.

— Я всё сделала, Евгений Михайлович.

— Хорошо, Инга. Сейчас. Обожди, всё решу.

— Пойдём мы, — поднялся Гаврилыч.

— Не задерживаю. Но вот что запомните. Если транспорт или ещё что нужно — на поездки, на переговоры, поляну накрыть — язык развязать, давайте без церемоний ко мне. Я премию установлю. Сколько надо: косарей пять в долларах? Десять? Без вопросов. Только найдите выродка. Найдите. И лучше не арестовывайте пару часов. Позвольте мне потолковать.

На выходе из кухни Лёха придержал коней. Брюнетка встретилась с ним взглядом, не обещавшим никаких перспектив — ни завтра, ни до окончания тысячелетия. Потом чуть сморщила крохотный носик, уловив запах виски, перемешанный с чадом после десятков сигарет.

— Её в водители дадите?

— Нет, молодой человек. Не потому, что жадничаю. А чтоб от деловых мыслей не отвлекался.

Он крепко пожал сыщику руку. Для своих лет — около пятидесяти — Бекетов был крепок. Густые тёмные волосы седина тронула только на висках. Блеклые карие глаза смотрели твёрдо и скорбно через линзы очков.

На улице Лёха выдвинул первую гипотезу.

— Гаврилыч! Прикинь, он походу о себе рассказал. И что внутри магазина в безопасности был. И что приёмник к взрывному устройству мог бы приделать. Да и жёны, пришитые своими мужьями, у нас на районе не редкость. Вспомни Чижевскую.

— И что виски натощак пить тебе вредно. Он помочь хочет, а ты… Я о тебе, Лёха, лучшего мнения был, думал, человеком станешь, до главка дорастёшь, до полковничьих звёзд.

— Дорастёшь тут, с выговором за теракт. Скисну до пенсии, как ты, на самой низовой должностёнке.

Капитан с укором посмотрел на рослого лейтенанта, даже как-то виновато: «Полгода жизни учу, а ты не просёк элементарных вещей…»

— Не можешь понять, мелочь зелёная… И чему вас в Академии учат? Участковый — это основа милиции. И от меня не убудет с того же опорного уйти на пенсию. Пусть это никто не оценит. А… Что уж теперь…

— Теперь всем скверно. Ты как раз топаешь в опорняк? Пошли. Провожу тебя, основа.

Гаврилыч несколько смягчился.

— Дул бы спать. Завтра с пятиминутки начнётся карусель.

— Не трави душу. Лучше давай о приятном. Как тебе Инга? И, главное, Бекетов этот — жук. Мужику полтинник, только жену потерял, а даже не скрывает, что свою помощницу имеет.

— Откуда ты взял?

— Элементарно, Ватсон! — Лёха взмахнул рукой с воображаемой трубкой. — Помнишь, как он сказал? Не оттого, что жадничаю. Слышал? То есть она — его, и он решает — дать попользоваться или нет, понял? Просто типа не хочет меня отвлекать. То есть, по правде, именно жадничает.

Гаврилыч обидно засмеялся. Первоначальный шок с тремором рук у него понемногу проходил.

— Шерлок Холмс из тебя как пуля из… На бабу рот раззявил, аж пуговицы от ширинки отлетают! В зеркало посмотри, а? Деревня — как есть деревня, к губе лушпайка от семки присохла.

Леха потёр губу и убедился — действительно, приклеилась шелуха. А он эти семечные губы на Ингу раскатал… Стыдоба!

Обещание «вытрясти всё» из мелкого криминалитета на районе Лёха был не в состоянии выполнить сразу даже при самом большом желании, потому что во время грандиозного шухера люди затаились. Многие не отвечали на звонки и не открывали дверь.

Перекинувшись парой словечек со старым скупщиком Дядей Петей, которого в обмен на обещание информации провёл через оцепление, лейтенант двинул обратно к улице Калиновского. У столбика Бекетова заметил: белый «Сандеро» Инги по-прежнему торчит у подъезда.

Интересно, как она через оцепление проехала? Но кто же такую цыпу остановит! Двадцать секунд мурлыкания, обещание дать телефончик, и — проезжайте, мисс Алькаида, хоть полный багажник гексогена везите, нет проблем.

Лёха прикинул: дома у Бекетова сын и тёща. Вряд ли помощница надолго застрянет. И так уже минут сорок. А если дождаться?

За четверть часа он догрыз остатки семечек и конкретно замёрз, но был вознаграждён: из подъезда выпорхнула она. Лёха торопливо вытер губы ладонью, чтоб больше не позориться с шелухой, и бросился наперерез.

— Третий раз за вечер сталкиваемся — это судьба. Не подвезёте?

— Нет.

Девушка открыла дверцу «Рено».

— Вы даже не спросили, не по пути ли нам.

— Не по пути. Куда бы вы ни ехали.

Она опустилась на сиденье, но опер удержал дверцу, не давая закрыть.

— Несмотря на приказ Бекетова всемерно мне помогать?

— Лично мне Евгений Михайлович ничего не приказывал. Отпустите дверь.

Лёша, в общем-то, понимал, что буркнуть извинение и позволить ей захлопнуть дверцу — самое правильное. Но дух противоречия взял верх.

— Не обязательно. Сейчас здесь проходит милицейская спецоперация. Имею право конфисковать автотранспорт или требовать у водителя отвезти меня по назначению.

— Это меняет дело, — Инга внимательно глянула на приставалу. — Тогда мне придётся заявить, что некий сотрудник милиции с перегаром на версту пытался залезть ко мне в машину и изнасиловать.

— Правда? А вы знаете об уголовной ответственности за заведомо ложный донос?

— Мне плевать! — Инга источала злость, выражение брезгливости на лице не добавило ей привлекательности. — Вам тогда конец.

— К сожалению, опыт оперативной работы кое-чему учит. Выключаю запись, — Лёха взмахнул смартфоном. — Теперь, даже если взаправду изнасилую, у меня есть железная отмазка.

— Тогда держите ключи и езжайте куда хотите. Я вызову такси.

Лёха неожиданно отпустил дверь.

— Девушка! Я бы сам вызвал такси. Но если каждый день вызывать — мой оклад закончится через неделю. По-хорошему прошу: подкиньте домой. Здесь недалеко. Насиловать не обещаю: слишком уж устал, извините.

— У вас куртка грязная. Перепачкаете салон.

Чувствуя, что крепостная стена дала трещину, Лёха обежал машину, на ходу срывая пуховик, и брякнулся на переднее сиденье справа.

— Свитер грязный только сзади. Там кровь, стекляшка после взрыва воткнулась.

— Ехать-то куда? — обречённо спросила Инга.

— На Руссиянова, направо и в конец. Километра три всего. По ночам часто хожу, когда транспорта нет.

«Сандеро» выехала к оцеплению. Лёша показал корочки, обошлось без задержек.

— Что же сегодня помешало? Или так хотелось со мной прокатиться?

Её лицо, освещённое приборной панелью, уже не казалось столь сердитым, как две минуты назад.

— С вами приятно, и ежу понятно. Но, если честно, и правда, устал, не врал вам. Завтра… Точнее уже сегодня, да, к девяти на совещание, там заступаю на сутки до девяти первого января. Но вам это вряд ли интересно.

Из печки потянулось долгожданное тепло. Лёха протянул руки навстречу воздушным струям.

Инга косо глянула на пассажира, на сбрую оперативной кобуры с пистолетом.

— Скажите… Лазить по трупам, бегать где-то ночь напролёт, выглядеть, будто вас верблюд жевал… Оно того стоит?

— Был бы я девушкой и смотрелся как вы… Ну, хоть вполовину как вы, точно бы не стал.

— У меня свои проблемы. Но не все же мужики идут в милицию. Платят мало, верно? Жильё хоть дают?

— Государственное арендное. И то не сразу. Пока снимаем комнату с другом на двоих, — Лёша усмехнулся. — Ждёте услышать трогательную историю, как в лихие девяностые мафия перебила мою семью, поэтому я поклялся стать ментом и отомстить по-голливудски?

— Например, так.

— Всё проще. Я из очень маленького умирающего городка. Был заводик, в девяностые годы коптил по инерции и закрылся — никому он не нужен. Народ разъехался, кто куда мог. Отец спился. Мать умерла. Старший брат свалил в Россию, от него седьмой год ни письма, ни звонка. Всё! На таких, как я, с детства ставят клеймо неудачника.

— Но на самом деле вы не такой.

Чётко очерченный профиль Инги на фоне стекла не выражал ни насмешки, ни других эмоций.

— Не такой. Я вырвался из своей дыры. Для меня и эта должность, эта тощая зарплата и эти погоны — реальный успех. И что в Минске оставили, не отправили назад в область, так потому, что из городского главка за меня ходатайствовали. Понравился им на стажировке.

— Что же, каждый борется, за что хочет и как может. Подъезжаем? «Рено» свернуло на улицу Руссиянова.

— Да. Пару кварталов вперёд.

Где находится машина, Лёха больше угадывал, чем видел. Стараясь не глядеть на девушку в упор, он постоянно косился на неё.

Черты лица у Инги были скорее яркие, нежели правильные. Густые тени и сильно накрашенные ресницы подчеркивали глаза. Столь же вызывающе смотрелись губы — пухлые от природы (а может, ботокса?). И не понять, здоровый румянец на щеках от молодости и здоровья либо от сочетания множества слоёв косметики — сначала всякие би-би и си-си кремы, основы, потом тональные… Или наоборот? Лейтенант не отличался эрудицией в сложной науке под названием мейк-ап. На секунду подумалось, опознает ли он её без раскраски? Если ещё и блонди-парик нацепить, вряд ли.

— Здесь?

— Направо. Сожалею, что раскрутить вас на разговор за жизнь нет времени. Хотя… вы же свидетель. Нужно допросить. Но этим скорее гэбисты займутся.

Инга притормозила в тупичке.

— Почему я свидетель?

— Были у места происшествия накануне взрыва. Они так или иначе всех установят, допросят. Где родилась, где крестилась, есть ли родственники в ЦРУ и ИГИЛ, само собой.

— Только этого не хватало!

— Спасибо, что подвезли. На чай не приглашаю.

Лёха открыл дверь.

— Вас как зовут, милиционер?

— До сих пор не представился… Лейтенант Алексей Давидович, уголовный розыск Первомайского РУВД.

— Алексей, позвольте один совет. Постарайтесь быть полезным Евгению Михайловичу, если вы столь способны, как себя рекламируете. Он умеет ценить нужных людей. Но не идите поперёк его воли. Например, заставив меня подвезти вас.

— Я не заставил, а попросил. И записи на мобилу не делал. Впрочем, неважно. Спасибо вам, Инга, что подвезли, и прощайте.

Он вылез из машины, сжимая в руках грязный подранный пуховик, на котором пробитый американский орёл утратил былое величие.

Огни «Рено» моргнули в конце двора. Лёха вздохнул и поплёлся к подъезду. На душе было гадко.

Собственно, там и не могли порхать бабочки. После увиденного в «Заряне» даже самому закоренелому цинику стало бы не по себе. Вдобавок, разговор с Ингой оставил скверный осадок.

Чего он, собственно, достиг? Поставил на место, добился своего. Обманул и дал понять — ты поверила и повелась. Гордо сказал «прощай» после того, как поговорили вроде бы по-человечески, не навязался на продолжение знакомства, то есть будто сам её «продинамил».

Инга, конечно, весьма напоминает заносчивых хищных самок, вызывающих спортивный интерес: обуздать, укротить и принять позу победителя. Надолго связывать себя с такой здравомыслящему мужику даже в голову не придёт.

Но девица не была похожа на чистой воды пиявку, вытягивающую соки из мужика, запавшего на её прелести. В манерах, словах, даже в повороте головы у неё есть что-то такое, не вписывающееся в портрет стандартной хищницы. Из-за этого мелкая победа Лёхи, выходит, не стоит ни рубля.

«А, семь бед — один ответ», — решил опер, принимая душ. Под лопаткой щипала ранка от стекольного пореза.

Прав Гаврилыч, нужно держаться от Инги подальше.

Порог райуправления Лёха переступил образцовым оловянным солдатиком: в парадной форме, «начищенный, выбритый и отутюженный».

Его сосед по кабинету Василий, по прозвищу Вася Трамвай, также явился при белой рубашке и блестящих погонах — несение службы в праздничный день обязывало цеплять китель и шинель, операми не любимые. Служба в розыске приучает не афишировать на улице принадлежность к милицейскому ведомству, отчего Лёхе сходил с рук его басурманский имидж со щетиной и курткой, словно отобранной у бомжа. Впрочем, этой ночью пуховик был признан павшим и торжественно спущен в мусоропровод.

«Трамваем» напарника звали отнюдь не за богатырское телосложение, под стать многотонному транспортному средству. Василий, наоборот, был ростом невысок и фигурой хилый. На одной из первых самостоятельных вахт он «надежурил» труп. Человек, явно отравленный, сел в вагон на первомайской территории, там же ему стало плохо. Вася, забив на раскрытие, потратил полдня, чтобы доказать: потерпевший окончательно дал дуба, когда трамвай громыхал уже по Советскому району. По правилам, когда место преступного посягательства неизвестно, глухарь с трупом виснет по месту смерти, в данном случае доставив головную боль уголовному розыску Советского РУВД.

— Хорошо смотришься! Помылся, побрился. Наверно, исподнее чистое надел. Если залюбят тебя до смерти, чтоб сразу в этом и похоронили.

— И тебе доброе утро, приколист, — Лёха повесил шинель в шкаф. Из зеркала на него глянула физиономия, далёкая от лучшего состояния — бледная от недосыпа и волнения. Да и в промежутках между неприятностями, у оперов всегда недолгими, он совсем не годился бы в кинокастинге на роль героя-любовника. Слишком худое лицо, зауженное в нижней части так, что о подбородок можно уколоться, было украшено редкими тёмными усами. Серые глаза никак не желали отсвечивать стальным блеском и несокрушимой уверенностью. Чёрные прямые волосы Лёха всегда стриг коротко: отпущенные на свободу, они норовили разбежаться в разные стороны. Между подбородком и узлом галстука нервно дёргался острый кадык.

«Зато уши не торчат», — вспомнил он мамино утешение и отправился к столу, чтобы открыть сейф с папочками документов о нераскрытых преступлениях, при виде которых хотелось заголосить под Розенбаума: «Глухари на токовище…» Полюбоваться на картонное великолепие не успел, репродуктор внутренней связи оповестил о скором начале пятиминутки.

Речь держал начальник РУВД, явно уже накачанный в горуправлении по самую затычку. Он сурово вещал «о попытке подрывных элементов подорвать стабильность в стране путём подрыва трёх взрывных устройств».

— В магазине и банке применён, по предварительному заключению… — ему пришлось свериться с бумажкой. — Применён аммонал с детонатором из двуперекиси ацетона. Третий теракт отличается от двух первых. В качестве бризантного вещества применён, опять же по предварительному заключению, самодельный чёрный порох. Помечайте подробности, товарищи офицеры. Строго напоминаю о применении секретности. Дмитрий Фёдорович, вас что-то развеселило?

— Старший лейтенант Цыбин, — поднялся опер из ОБЭП, на которого опустился обличающий взор подполковника. — Виноват. Только на новостных порталах всё уже расписано, и куда подробнее.

Он взмахнул смартфоном, как водится у ОБЭП, не самой дешёвой модели.

— Перестаньте таращиться в трубу во время совещания! — вскипел начальник управления, но его осадил сидящий рядом видный мужчина в штатском, незнакомый и до сей поры не представленный.

— Имеет место быть утечка информации. В МВД, у нас или у вышестоящих, куда мы докладываем. Разберёмся.

Лёха прикинул, что над КГБ в роли вышестоящих пребывают только Совбез и Администрация Президента. Как, интересно, гэбист собирается там устраивать разборки?

— Слышишь! — шепнул Вася. — Версия теракта утверждена, и все три взрыва связали вместе. Лёша, знаешь, чего они так торопятся? По «Приору» задержанный есть, его охрана подстрелила.

— То есть, если не удастся раскрыть теракт, «Заряну» повесят на грохнувших банк…

Они заработали осуждающий взгляд подполковника. Начальник управления как раз перешёл к финальной части монолога — о том, как надо работать. В качестве положительного и в данную минуту недостижимого в своём совершенстве примера он привёл подвиг экипажа Советского отдела департамента охраны. Милиционер-водитель на «Ладе Приоре» умело преследовал и загнал в тупик «Гелендваген» организованной преступной группы (в зале раздались недоверчивые смешки), где задержал злодеев с применением табельного оружия, причём применение признано законным, что означает — применять его нужно, но только с соблюдением инструкции, а не так, как у нас применялось в прошлый раз…

— Если не уволят нафиг, попрошусь перевестись в охрану, — тихо пробормотал Лёха.

— Я бы лучше в ГАИ, — так же тихо ответил Вася Трамвай. — Мне в кадрах рапорт показывали. «В связи с трудным материальным положением прошу перевести меня в ГАИ».

— В ГАИ оклады такие же.

— Оклады — да. А материальное положение лучше.

Пятиминутка уложилась в положенный час, закончившись обычной раздачей кнутов и пряников при явном дефиците вторых. Папаныч мотнул лысой головой: «Пошли, мол», — выразительно глядя на группу оперов.

Начальника Первомайского угрозыска звали Папанычем не за сходство с Анатолием Папановым, а за любимую фразу, заимствованную у Лёлика из «Бриллиантовой руки»: «Бить буду аккуратно, но сильно». Широкий и лысый, он проворно косолапил по коридору районного управления в сопровождении того самого солидного, признавшего утечку.

Кабинет Папаныча, увешанный кубками по боксу времён молодости обитателя помещения, вместил гостя и оперов отдела. Солидный тип явно сковывал начальника розыска, тот вынужден был строить свою речь в дипломатических выражениях.

Выяснились некоторые подробности, разнящиеся с опубликованными в интернете данными. В суммарном виде, если опустить ехидные словечки Папаныча, история выглядела так.

Первый взрыв, убивший четырёх человек в «Заряне», прогремел в 19.02. Сработало взрывное устройство, находившееся в синей спортивной сумке в ячейке № 42. Мощность заряда оценивается в пределах килограмма ТНТ. Вопреки скверному обычаю террористов, бомба не содержала шрапнели. Кассирша и покупательница погибли от компрессионных травм и ранений элементами металлического ящика для сумок. Остальные пострадали от компрессионного удара, ожогов от пожара, отравления дымом, падения потолочных конструкций и обрушения одной витринной стойки. Трое на улице получили ранения от порезов витринным стеклом. Задохнулись двое, дети до года, — успели надышаться продуктов горения, и прибывшая «скорая» оказалась не в состоянии их спасти.

Прибор управления детонатором сохранился плохо — какая-то оплавленная электронная схема. Возможно, при жизни она была приёмным устройством или таймером, эксперты ещё не успели определиться. Впрочем, из-за металлических стенок ящиков для сумок версия дистанционного подрыва выглядела сомнительно.

Банк «Приор» брали двое судимых. Один из них обладал профессиональной сапёрной подготовкой. Они вынесли взрывом входную дверь в 19.16, затем сокрушили вход в хранилище и, наконец, вскрыли сейф с наличностью. Скорость, с которой работал взломщик-подрывник, граничила со сверхъестественной — он успевал заложить заряды и ретироваться из опасной зоны за считанные секунды.

Старшим в преступной группе был Игорь Томашевич, судимый за убийство ещё несовершеннолетним. Томашевич получил пулю в голову от перепуганного милиционера-водителя. Тот высадил по «Гелендвагену» два полных рожка двумя непрерывными очередями из АКСУ. Боец охраны разбил несколько стёкол в квартирах первых этажей — из этого автомата стрелять очередями невозможно, если требуется хоть какая-то точность. От перегрева ствола последние пули даже не пробили днище перевёрнутого внедорожника, бессильно осыпавшись на ледяную дорожку. Злодей умер в машине «Скорой» по пути в больницу, его напарник отделался дыркой в бедре и даёт показания.

В рассказ начальника угрозыска вклинился представитель «старшего брата». Говорил он неспешно, уверенно. Суровая и лощёная чиновничья физиономия без усов, шрамов и иных особых примет точно соответствовала строгому, добротному, но какому-то безликому костюму с белой рубашкой и бордовым галстуком. На вид функционеру из госбезопасности можно было дать лет сорок пять — пятьдесят.

— Второй задержанный, его фамилия Герасимёнок, признаёт ограбление банка, но отрицает наличие у него пистолета, утверждает: стрелял по машине охраны погибший соучастник. Относительно подрыва «Заряны» не исключает, что погибший имел возможность организовать отвлекающую провокацию с целью стянуть в другой район все милицейские силы, но и не подтверждает эту версию. Пока мы не докажем, что один из пары или кто-то из их пособников подложил сумку со взрывным устройством в магазин, преступление не будет считаться раскрытым. Продолжайте.

Третий взрыв, по словам Папаныча, бахнул примерно в 19.20. В мёрзлой земле выбило воронку размером с футбольный мяч. В парке около улицы Городецкой никого не поранило. Пострадал только пьяный мужик, выгуливавший пса на детской площадке, от неожиданности перепугались оба.

Лёха подумал, что, наверное, мог услышать этот взрыв: расстояние каких-то два километра по прямой от Калиновского. Но тогда ещё не прошли последствия от первого взрыва — в ушах по-прежнему звенело. И, скорее всего, гром с Городецкого слился с грохотом новогодних ракет и петард.

Чтобы не нагнетать обстановку ещё больше, третий случай пока квалифицировали как хулиганство и незаконное хранение взрывчатых веществ. Все три уголовных дела находятся в разных ведомствах: теракт — в КГБ, ограбление банка — в Следственном Комитете, производство по взрыву в парке ведёт инспектор дознания в РУВД. И хотя создан штаб, куда обязали сливать любую полученную информацию, образовалась ситуация, как в басне Крылова «Лебедь, рак и щука».

По окончании совещания гэбист окликнул Лёху на коридоре.

— Отойдём на два слова, лейтенант.

Так тихо и веско разговаривают воры в законе. Но сотрудник КГБ точно не имел судимостей, а его биография наверняка сияла стерильной чистотой. Он вытащил визитную карточку — белый прямоугольник со словами «Виктор Васильевич Сазонов» и мобильным телефоном, без указания должности.

— Я из Управления КГБ по Минску и Минской области. Координирую действия с МВД. «Заряна» — ваша зона ответственности?

— К сожалению, да. Поговорим у меня в кабинете?

Чуть полноватое лицо Сазонова изобразило лёгкую гримасу неудовольствия.

— Вынужден отказаться. Каждая минута на счету. Лейтенант… как ваше имя-отчество?

— Просто Алексей.

— А сложно?

— Алексей Станиславович.

— Вот что, Алексей Станиславович. Сейчас вы засядете вместе с участковыми смотреть видео. Камеры в «Заряне» разбило, но записи за три дня сохранились на компьютере. В одной из них видны ящики для хранения сумок. Мы за ночь их пересмотрели — ни убитого, ни задержанного взломщика банка на записях нет. Внимательно изучите, кто крутился у ящиков, клал и доставал сумки. Наверняка узнаете знакомых, это же ваша территория. Мы должны установить всех, кто хоть спичечный коробок туда совал.

— Магазин открыт с девяти до двадцати двух. Итого тринадцать часов, — Лёха быстро произвёл подсчёт и аж взвыл. — Тридцать девять часов видео! За полтора суток справимся, не раньше. И это только посмотреть.

— Надо быстрее. Ускоряйте, когда магазин пустой.

— А если заложил кто-то из сотрудников, когда камеры выключены? — Лёха в задумчивости потёр подбородок ладонью, словно натачивая его ещё острее. — Мог кто-то оставить бомбу и за четыре, и за пять дней… Мне участковый рассказывал: бывало, решались вскрыть ящик, только если оттуда начинало вонять. Стариковский квартал, бабули нередко забывают сумки и уносят ключ.

— Вы правы. Таймер можно завести и на пять, и на десять дней. Но решено начать с лежащего на поверхности.

— Не обязательно таймер. Я тут подумал… А если выпустить кусок провода, как антенну? Хвостик, пару сантиметров всего, кто обратит внимание?

Лёха присвоил идею Бекетова и был награждён одобрением.

— Значит, молодой человек, если у вас появятся догадки, предположения, пусть даже в порядке бреда, звоните мне в любое время суток. Если пустите по заведённой процедуре: вашему начальнику отдела, он — дальше по инстанции, уйдут драгоценные часы. Поэтому перекурите и садитесь за монитор.

Понимая, что за монитором придётся провести изрядное количество часов, уставившись в экран, подобно заядлому игроку в World of Tanks, Лёха не торопился в кабинет, а постарался найти плюсы своего положения.

Во-первых, как минимум, не сдирают шкуру за непредотвращение преступления, и за это спасибо всем богам. Во-вторых, не нужно будет сегодня носиться по району, изображая предупреждение последующих злодейств.

Где-то приходилось читать, что информацию на хард-диске можно восстановить, даже если после удаления в те же сектора записан новый контент. Значит, у экспертов есть шанс проявить себя — вытащить видео прошлых дней. Или опозориться.

Около туалета Лёха встретил Диму Цыбина, тот выглядел трагически, словно в кабинке был подвергнут самому изощрённому насилию. Светлые глазки подрагивали, а выражение лица вызывало ассоциации с верным мужем, застигшем у жены любовника и вопрошавшем: «За что мне такое…»

— Дима, что у вас стряслось?

— Да как всегда, — отмахнулся опер из службы, обычно считавшейся более благополучной. — До Нового года меньше четырнадцати часов, а необходимо, хоть умри, выявить преступление по линии розничной торговли или обслуживания населения.

— Или? — начал догадываться Лёха.

— …Или наш отдел ОБЭП в годовой отчётности будет выглядеть хуже, чем Советский или Партизанский, за что мой фюрер отблагодарит по высшему разряду. Эх, не ценишь судьбу, Лёша. Ваш Папаныч — ангел без крыльев по сравнению с нашим… гм… крылатым.

Вот и ещё один плюс положения. Жизнь налаживается!

Но Дима, как бы ни страдал от зверств начальника отдела, не отвечал за раскрываемость и безопасность в районе, где взрывом кустарной бомбы убило четверых да ещё многих ранило. Если отставить в сторону плоские милицейские шуточки и говорить серьёзно, Лёха согласился бы на всё, чтобы теракт не случился. Даже на перевод в ОБЭП.

Дежурство у монитора они разделили с Гаврилычем. Файлы содержали картинку с двух камер. Одна охватывала тыльную часть торгового зала для слежки, чтоб посетители не заталкивали по карманам товары с полок. Вторая показывала пространство около касс, в неё же попадали железные ящики для сумок, включая злополучный сорок второй.

Хватило несколько часов, чтобы понять: все трое суток до взрыва дверца того ящика не открывалась. По крайней мере, при включённой записи.

— Во клоуны… — протянул Гаврилыч. — Они ж ещё ночью просмотрели, знали, что никто ничего в эти дни не закладывал.

— Страховались, — заступился за госбезопасность Лёха. — Прокручивали-то второпях. Теперь нам подкинули, чтоб мы без спешки и внимательно. Короче, смотрим ещё раз конец, что там было перед самым взрывом.

А была там толпа. Очередь в каждую кассу выстроилась — человек по пятнадцать-двадцать, не меньше, потому что её хвост выпал из поля зрения камеры.

— Вот и Бекетов, — ткнул пальцем участковый. — Заходит, берёт корзинку, пропускает жену в турникет…

— Слушай, так и хочется им всем крикнуть — бегите! — вдруг обронил Лёха. — Смотри, такие все спокойные, в новогодних заботах, никто ещё ничего не знает, кроме урода, заминировавшего магазин…

— Мы тоже не знали. Ты любовался на баб, я — на огни салютов. Можешь сделать стоп-кадр и посмотреть, торчит ли тот хвостик антенны?

— Дремучий ты человек, Говорков. Стоп-кадр — это когда киноплёнка была. Сейчас называется «скриншот».

Лёха уловил миг, когда железное хранилище не загораживалось фигурами покупателей, и нажал «принт скрин». На увеличенном фото картинка размылась, и уже было совершенно не угадать, торчит ли там предсказанный Бекетовым кусок провода.

Они делали ещё десятки скриншотов, пытаясь узнать людей из числа жителей района, сверяли их со списком погибших. День клонился к вечеру, перебиваемый редкими перекурами и крепким чаем вместо обеда.

— Слушай, а когда в метро рвануло, в интернет выложили записи с тех камер, на Октябрьской. Сейчас почему так не сделают? — вдруг объявил Лёха.

— Или уже сделали, — кивнул участковый. — У тебя здесь сеть быстрая?

Ролики с камер наблюдения и фотографии парочки, громившей «Приор-Банк», украсили все новостные сайты страны.

— В интернете колупаетесь? Нет, чтоб делом заняться! — Папаныч влетел в кабинет, хлопнув дверью, словно вымещая на ней раздражение от неприятностей.

— Дело за нас сделают, — парировал Лёха, разворачивая к шефу монитор. — Пишут, граждане уже оборвали телефоны дежурки, узнав себя на записи.

— Тем более! — громыхнул Папаныч. — Вы сами должны вычислить всех! Кто попал в кадр, а к нам не заявился, тот первый кандидат в террористы. Хватай, допрашивай и сдавай в КГБ. Чтоб всё по закону.

— По закону как раз нельзя, — криво улыбнулся опер. — У меня куртка и свитер порезаны витринным стеклом, дырка в спине йодом замазана. Уголовно-процессуальный кодекс Республики Беларусь не велит потерпевшему заниматься дознанием.

— Ты мне поумничай! — взвёлся начальник розыска, и только присутствие участкового, человека из родственной, но всё же другой службы, его удержало от более эмоционального высказывания. — Дождёшься, я сам из тебя потерпевшего вылеплю!..

Постепенно пар вышел в свисток. Папаныч пометался по кабинету, профилактически взгрел Васю Трамвая и постепенно успокоился, даже подобрел.

— Пацаны! Слышали, Цыбин раскрыл-таки преступление. За пять часов до Нового года! Учитесь работать.

По хитрой ухмылке начальника Лёха догадался, что назревает очередная история, о которой в ОБЭП будут рассказывать несколько поколений оперов. Как только стук зимних ботинок Папаныча стих на коридоре, лейтенант оставил участкового у монитора, а сам помчался на этаж к борцам с экономической преступностью.

Картина маслом, по выражению бессмертного Гоцмана из «Ликвидации», имела в центре композиции дородную даму торгового вида в меховой безрукавке. Руки злоумышленницы непрестанно двигались, растирая носовым платком и без того ярко-красный нос. На заднем плане за столом восседал Дима. Он изображал строгую неподкупность и, как обычно, сожаление. Тяжко ему было видеть белорусского гражданина, преступившего закон, перешагнувшего границу, отделяющую зло от добра…

— Дми-итрий Фёдорович, а что со мной бу-у-удет? — проскулила злодейка.

— Тут, к сожалению, я должен сказать правду, — развёл ладони Цыбин. — Беларусь — единственная европейская страна, где в качестве наказания используется исключительная мера. Думаю, вас расстреляют.

Руками, глазами и мимикой лица Лёха безмолвно прокричал Димке: «Ты идиот!» Тот лишь бровями повёл. Мол, не порти мне спектакль.

Когда за страшной преступницей закрылась дверь, Цыбин еле сдержался, чтобы не заржать.

— Да садись уже… Ой, не могу…

— Что ты ей пришил, олух?

— Как полагается, двести пятьдесят седьмую, — отсмеявшись, Дима протянул товарищу по Академии МВД листок с собственноручной повинной торговки. — Читай!

— Нарезала огурцы и колбасу… Потом не нарезала… Прошу принять во внимание моё чистосердечное раскаяние в умышленной преступной ненарезке огурца, — Лёха уронил признание на стол. — Вот ничего не понял. Растолкуй.

— Всё просто. Представь: в Доме культуры снято помещение под детский утренник. Фирма оплачивает для детей сотрудников. Ёлка там, Дед Мороз со Снегуркой, хороводы всякие…

— Ого. Прям-таки на высшую меру тянет.

— Ты слушай! — самодовольно хрюкнул Дима. — Лимонад и шампусь выкатила фирма. А хозяева ДК подзаработать решили, организовали буфет. Там что покрепче на розлив, закуска к коньяку, к винцу, к пиву — три вида. Короче, по калькуляции в цену закуски входит нарезка колбасы и огурчика, в результате образуется дополнительная стоимость, надбавка в десять процентов к цене огурца и колбасы. Догоняешь?

— Пока нет.

— Я вызываю группу доверенных лиц, ну, ты понимаешь, кого именно. Они идут к буфету и все в один голос кричат буфетчице: нам не нарезай! Но деньги она берёт, как за нарезанный огурчик, у неё же отчётность за товар по общему весу…

— Стоп! — Лёха с напряжением вспомнил неиспользуемую им статью уголовного кодекса. — По двести пятьдесят седьмой значительный размер полагается… Это сколько огурцов с колбасой должны были слопать доверенные лица, чтоб набрался значительный?

Цыбин торжествующе раскрыл книжку уголовного кодекса, заложенную на нужной странице.

— Я ей вторую часть впаял — «группой лиц по предварительному сговору». Там вторая буфетчица ошивалась. В наступающем Новом году им светит ограничение свободы сроком до трёх лет.

Лёха, за полгода насмотревшийся в райуправлении разного, не поверил своим ушам.

— Их же оправдают в суде!

— Совсем меня за лоха держишь. Никакого суда не будет. Второго января вызову их, сниму обвинение с подельницы, красноносая получит административное взыскание вместо судимости. Теперь уловил замут? Раскрытое преступление уйдёт в статистику этим годом, его уже не вырубишь топором. А в следующем, глядишь, кто-нибудь ещё колбаску с огурцом не порежет…

По пути в свой кабинет Лёха напоролся на Папаныча, но не юркнул в сторону, избегая втыка в духе «шляешься без дела», и даже сам завёл разговор.

— Не поверите, босс, хотел сказать вам спасибо.

— За что, корнет?

— Точно не поверите. За работу в уголовном розыске и под вашим началом.

— Сходил в ОБЭП… — догадался старший сыщик.

— К ним. Наслушался про огурцы и колбаску, — Лёха стукнул кулаком по стенке. — Пусть я проведу Новый год за столом в РУВД и буду смотреть запись с камеры вместо «С лёгким паром» под водку и оливье с мандаринами, это лучше, чем их показуха.

— Не обобщай. Они и серьёзные вещи раскрывают. Но в целом ты прав. Слышал хоть раз, чтоб в розыск просились из дознания, ИДН, ГАИ? Я нет. И из розыска к ним редко переводятся. Кто ломается, сразу увольняется на гражданку. Потому что настоящая милицейская служба здесь. Мы и участковые.

— Начинаю понимать, господин штабс-капитан.

Папаныч поскрёб в затылке.

— Просмотра магазинной съёмки на сегодня хватит. Глаз замылился. Езжай к гаражам на Калиновского. ГБ раскопало, что у подрывников из «Приора» имеется в кооперативах гараж. Сейчас там шустрят. Посмотри, понюхай. Может, что полезное заметишь. Потом дуй домой. От дежурств освобождён. Работай по «Заряне».

— Понял… А завтра…

— Завтра — к девяти в РУВД. И не опаздывай.

Лёха подумал, что несколько погорячился, радуясь назначению в УР. Не так много должностей имеется в государстве, где нужно являться к станку в девять утра первого января, расцветая от счастья, что на службе не провёл и новогоднюю ночь.

Гаражный кооператив, что протянулся вдоль Восточного кладбища, всегда Лёхе был неприятен. Сторожа на выезде никак не могли видеть, что творится глубоко внутри, даже если оставались трезвы и не спали. Поэтому мелкие и не очень мелкие хищения из гаражей встречались часто, эта традиция тянулась десятилетиями.

Народный фольклор сохранил историю о легендарном опере, ещё времён СССР, получившем под Новый год заявление, что неизвестный супостат разобрал в гараже «ВАЗ-2106», снял колёса, даже двигатель развинтил по кусочкам и спёр коленчатый вал. Портить статистику раскрываемости ещё одним глухарём было смерти подобно, и герой легенды родил непревзойдённое в пределах района постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

В постановлении значилось, что в Первомайский РОВД обратился некий «житель Первомайского района с заявлением о пропаже коленвала». Из материалов проверки усматривалось, что заявитель на принадлежащем ему авто за неделю до происшествия ездил к родственникам в Оршу и на обратном пути в районе Борисова слышал металлический стук. В резолютивной части постановления недрогнувшая рука вывела: так как принятыми мерами розыска найти коленвал, «случайно» выпавший из мотора в шестидесяти километрах от Минска, не представилось возможным, в возбуждении уголовного дела решено отказать.

В предновогодние часы в кои-то веки кооператив охранялся на совесть. Дежурный на шлагбауме испуганно таращился на суету из окна сторожки, оцепление безмолвствовало, между гаражей бил мощный свет переносного прожектора. Майор из ГУВД долго не хотел пропускать внутрь, невзирая на лёхину форму и удостоверение.

Автовладельцы, прикатившие, чтобы поставить машину в гараж на Новый год, ругались, разворачивались и уезжали.

А над микрорайоном «Восток-1» по-прежнему взрывались салюты, пусть и не так обильно, как годом ранее. Из-за траура по погибшим и террористической угрозы по городу отменили большинство праздничных мероприятий. Но обладателей целых арсеналов китайских хлопушек это не останавливало.

Сазонов обнаружился ближе к въезду. Он оживлённо о чём-то болтал по телефону, тотчас прервав разговор при виде Лёхи. Лицо моментально приобрело безразлично-официальное выражение.

— Добрый вечер, лейтенант. Что-то обнаружили?

— Конкретно — нет. Но появились соображения. Можно взглянуть, что там ваши накопали?

Гэбешник обернулся к микроавтобусу, перегородившему проезд.

— Рано. Даже меня не пускают, пока не закончится священнодействие криминалистов.

— Если гражданских всех выгнали, можно и по соседним гаражам пошарить. Неофициально.

— В соседних глянули. Оперативный осмотр ничего не дал. А весь кооператив обыскивать смысла нет.

Ободрённый, что представитель высшей силы поделился оперативной информацией, хоть и пустышкой, Лёха вывалил результаты своих размышлений.

— Если рассматривать каждое преступление по отдельности, ничего выдающегося не вижу. Доказательств, что «Заряну» взорвали, чтоб отвлечь внимание от банка, как я понимаю, не густо.

— Одно только предположение и очень расплывчатые показания задержанного, — согласился Сазонов. — А также схожий состав взрывчатки. Эксперты, правда, мутят ещё, что было детонатором — пероксид, триоксид, триперекись… Что-то с ацетоном, изготавливаемое из обычных товаров, доступных в хозмаге.

— Взрыв в парке вообще ни во что не вписывается. Слышал, банальная смесь селитры с углём и серой, без шрапнели.

— Верно.

— Я вот думаю, на Городецкой какая-то школота из небогатых семей, у кого нет денег на китайскую иллюминацию, соорудила самое примитивное взрывное устройство. Когда в «Заряне» бабахнуло, то и в Уручье хорошо было слышно. Пацаньё возмутилось: мы покажем, у кого громче! Выбежать в парк, поджечь фитилёк и смыться, — как раз в четверть часа уложились.

Лёха машинально извлёк пачку сигарет, но тут же сунул её обратно. Накопившиеся за день мысли свились в тугую пружину, которая теперь распрямлялась. Больше хотелось выговориться, чем покурить.

— Допустим, это совпадение вы объяснили, Алексей. Но три взрыва многовато. Таких совпадений не может быть в принципе.

— Ежу понятно. Но, раз не можем связать, то и не нужно связывать. Надо копать дальше. Глядишь — связь и появится.

— И где же вы собираетесь копать?

— Как американский коп, в пределах своего штата. Мой штат — это микрорайон «Восток-1».

Лёха неопределённо махнул пятернёй, очерчивая зону своей юрисдикции. В неё вошёл освещённый прожекторами собор на Всехсвятской, бензоколонка и серые пятиэтажки на Калиновского. Злополучная «Заряна» отсюда не просматривалась, скрытая холмом и церковными постройками.

— Не узковат простор?

— Не Манхэттен, да. Но дальше пусть другие работают. Смотрите. Если злодей с бомбой в сумке, а она весила, верно, несколько килограмм, остановился бы у «Заряны» на машине, бросилось бы в глаза: с какой стати человек с сумкой потащился в магазин, а не бросил её в багажнике. С гаражами проще. Приготовил заряд здесь, пешком до «Заряны» идти минут десять. Всё выглядит естественно: загнал тачку в стойло, подхватил сумку и пошёл домой, по пути забежал купить пакет кефира и «случайно» забыл взрывчатку в ящике.

— Ни один из грабителей банка не проживает на Востоке, — напомнил Сазонов.

— Значит, связь в чём-то другом, и мы этого не видим. Есть одна деталь… Ещё когда в дыму по магазину ползал, обратил внимание: взрыв за счёт окружения закладки с сумкой другими металлическими ящиками, и в них тоже напиханы сумки, получился направленный, в сторону касс и на улицу. Витрину толпа в панике обрушила. Будь я террористом, закладывал бы сумку не в центральный, а в угловой ящик, и совал бы побольше болтов, гаек, шурупов всяких, чтоб болтами этими прошило всё пространство торгового зала. Жертв было бы раза в два больше.

— К чему вы гнёте?

— К версии, что это не теракт, а бытовое убийство, замаскированное под теракт. Чтоб искали Аль-Каиду местного розлива.

— У нас такое предположение высказывали, но сочли его маловероятным, — усмехнулся Сазонов. — Что-то и мне холодно. Пройдём в микроавтобус?

— Потерпите. Недолго осталось рассказывать, — Лёха вздохнул и признался. — Я сегодня целый день взаперти в кабинете, дайте воздухом подышать.

— Дышите, — великодушно позволил собеседник. — И продолжайте.

— Пострадавших, заслуживающих внимания, немного. Остальные — малообеспеченная публика из панелек, варианты с ними я бы отложил на вторую очередь. Первоочередных там, мне кажется, всего трое: литовец с непроизносимой фамилией, банкир Щирко и оптовик Бекетов.

— Бекетов? Да, у которого погибла жена.

— Верно. Он был с ней рядом и двинул вглубь торгового зала за секунды до обрыва записи с камеры наблюдения. Жена его — обычная домохозяйка. А Бекетов крутится у министерств, играет в тендерах. По крайней мере, это в интернете о нём писали, ещё до взрыва. Мог кому-то крупно перейти дорогу.

— Литовца и Щирко я бы сразу исключил. Первый нагрянул в гости к минским друзьям буквально внезапно. Щирко жил за Национальной библиотекой, тормознул у «Заряны» случайно. Минировать магазин в надежде, что они туда вдруг заявятся, это ещё меньшая вероятность, чем совпадение трёх взрывов.

— Круг сужается. От бесконечного до просто огромного, — резюмировал Лёха.

— Бекетов… Его допрашивали, я читал протокол. Кое-что мне осталось непонятным. Мужчина не бедный, его коттедж в Боровлянах на полмиллиона баксов потянет. Почему живёт в районе советских панелек? Ходит в магазин для льготников-пенсионеров…

— То есть второпях ему задали не все вопросы. А я слышал, ваша контора славится обстоятельностью, — опер не удержался от колкости. — Ладно, Виктор Васильевич, не буду вас морозить и сам к Бекетову нагряну. Вдруг с пользой.

И с удовольствием, если там обнаружится миловидная Инга. Пусть чужая любовница, и вообще, девица из другой жизни, но за «просто посмотреть» денег не берут, верно?

Дверь открыла та же скорбная женщина — тёща Бекетова.

— Он ушёл по делам. Скоро обещал быть.

По-прежнему сквозила неприязненная интонация. Таким же тоном она сообщила вчера о приходе Инги. Интересно, негатив распространяется на всё человечество в целом или только на зятя с его молодой секретаршей?

— Можно у вас обождать?

— Проходите. Но не знаю, сколько займёт времени. Евгений, как всегда, в делах, даже за пару часов до Нового года, и сын его брошен один, без матери.

С бабушкой — это тоже один.

Впрочем, внутрисемейные подробности никак к делу не относятся. Лёха снял шинель и устроился на диване, уткнувшись в смартфон.

Бекетов не задержался. Кивнув Лёхе, он сразу прошёл в комнату сына, схватил его на руки, прижал к себе.

Ничего не было сказано. Но, наблюдая эту сцену через проём двери, опер, как и вчера, в этой скупости выражений чувств увидел их искренность. Отец и сын не произнесли ни слова, только обняли друг друга.

Наконец, хозяин перевёл внимание на гостя.

— Вы не голодны, лейтенант? Стол праздничный мы не готовили, впору поминальный собирать. Но кое-что у нас всегда припасено.

— Ещё мама готовила, когда из больницы выписалась… — донесся у него из-за спины детский голос, и Лёха вдруг подумал: каково это, кушать котлеты или суп, зная, что сделавшие их женские руки, руки жены или матери, больше никогда и ничего не приготовят?

Он бы, наверное, не смог.

Но угощение вышло вполне холостяцким. При виде колбасы и овощей Лёха невольно вспомнил продавщицу-буфетчицу с повинной в злоумышленной «ненарезке огурцов»; произошедшее в ОБЭП ему казалось сюрреалистическим. Каково же будет злодейке, когда она успокоится и расскажет трезвомыслящим друзьям, в чём же её обвиняют? Димка, увлёкшись беспределом, шутит с огнём.

— Помянем! — Бекетов поднял стакан с виски, не задавая Лёхе бессмысленный вопрос, за рулём ли тот.

— Помянем. Жену вашу и остальных… — опер спохватился, что до остальных овдовевшему мужчине нет дела, но протеста не последовало. Выпили не чокаясь.

Хозяин, переодевшись в старый спортивный костюм «Найк», уже не походил на бизнесмена и владельца солидного предприятия. Даже очки нацепил простые, с металлической оправой. Просто уставший, невыспавшийся, подавленный мужик. Бухгалтер незадолго до проводов на пенсию.

— Но вы зашли не ради виски, Алексей. Что-то узнали?

— Не много. Пока сопоставляю факты.

— Например?

Лёха стянул с тарелки тонкий до неприличия кусочек салями.

— Если рассматривать взрыв в «Заряне» вне связи с двумя другими, то всё указывает не на теракт, а на попытку убить лично вас, — сыщик кратко пересказал свою теорию, озвученную в гаражах полчаса назад. — Поэтому у меня возник вопрос. Кто-то знал, что вы, заработав серьёзные деньги, остались жить в недорогом районе, ходите в «пролетарский» гастроном шаговой доступности. И поставил капкан. Кто осведомлён о ваших привычках? И, если уж так, почему вы не съехали в свой дом в Боровляны, а не нравится в Боровлянах — в Дрозды, за библиотеку к Ваньковичам, наконец?

Бекетов налил обоим.

— Проще ответить на второй вопрос. Я здесь живу с советских времён. Сначала в сороковом доме, потом разменялся с доплатой на этот, прикупил у соседей смежную квартиру, когда они съезжали. Потом для тёщи тремя этажами ниже. И больше никуда не собираюсь. Коттедж — это дача и понты. Моё детство прошло с мальчишками на канале и на озере у «Трудовых резервов», сейчас спорткомплекс переименован в «Олимпийский».

Лёха кивнул.

— И в лесу у Кольцевой?

— Точно. Лесопарк за «Трудовыми», когда тебе десять-двенадцать, казался настоящей тайгой, джунглями, полными монстров и приключений. У моего сына в этом же возрасте — компьютер, планшет, смартфон. Мы играли в те же игры, только на улице и не в «Покемон Гоу».

— Наслышан. Старые опера говорят: тогда на улице стократ опаснее было. Нынешняя молодёжь драться не умеет и не любит.

— Мы умели, — смурное лицо Бекетова чуть посветлело от воспоминаний. — Это сейчас смотрят фильмы про метросексуалов. У нас другие котировались: «Кулак ярости», «Удар дракона», «Крутой Уокер». Даже самые хилые и больные лупили кулаками в стену, воображая себя каратистами. Ну, и рубились. Двор на двор, район на район. Потому и в лес к МКАДу было жутко ходить: вдруг там пацаны с другого района, и их больше.

— Но всё равно ходили?

— Само собой. Острые ощущения. Как сейчас говорят, адреналин. Но ничего. Пригодилось, когда в Афганистан отправили. Меня сразу после юрфака — командиром мотострелкового взвода. Был бы комнатным мальчиком, точно бы пропал.

— Твою ж… Афган, говорят, это серьёзно.

— Именно, — подтвердил Бекетов. — Потом, правда, взяли в военные дознаватели. Так что мы с вами, Алексей, чуть-чуть коллеги. Я, правда, дисквалифицировался. Сейчас больше по экономике. Да вы пейте, не стесняйтесь. Скажу Ильиничне вам в зале постелить, чтоб не пришлось на районе рассекать в шинели и подшофе.

— Да уж, — кивнул Лёха. Засветиться в милицейской форме пьяным на «Востоке-1» после всего случившегося — только добавить себе неприятностей. Бекетов его и вправду выручает.

— Кстати, о питье, — продолжил воспоминания старожил микрорайона. — Стакан томатного сока в гастрономе, в котором сейчас «Заряна», стоил десять копеек. Соль была в стакане с алюминиевой ложечкой, крупная и всегда чуть мокрая от капель сока. Потом установили аппарат для молочных коктейлей. Когда лет пятнадцать-шестнадцать исполнилось, мы с пацанами уже не на сок и не на мороженное копейки тратили. Скидывались на пузырь «Яблочного крепкого», тогда продавщицы смотрели на наш возраст сквозь пальцы. На пятерых-шестерых разливали за углом пол-литру чернила, каждому полстакана перепадало. Не окосеешь, конечно, но чувствовали себя такими взрослыми! Ходили враскачку, точно пьяные.

— Поэтому вы в «Заряну» по-прежнему заглядываете. От ностальгических воспоминаний.

— Заскакивал. Больше не собираюсь. Сейчас с ней связано другое воспоминание. Алексей, вам точно не надо в патруль? На улицах снег месить?

— До утра свободен.

— Жена, подруга, друзья?

— Друзья все на службе, мне, считай, повезло. Ни жены, ни любовницы. Родственники в Гомельской области. А к девяти топать в райуправление.

— Значит, так. Решено. Оставайтесь. Сына уложу, вместе посмотрим поздравления Президента и какой-нибудь концерт. У меня друзей-приятелей хватает, и бабы не проблема. Но, как вы догадываетесь, сегодня к ним не тянет.

— Вы не ответили на главный вопрос. Кто же из друзей-приятелей или просто конкурентов достаточно хорошо вас знает и одновременно имеет мотив спровадить на тот свет?

— Сразу не отвечу. Подумать надо.

— Не они? — Лёха вывел на экран смарта фотки парочки из «Приора».

— Гэбисты мне их показывали. Этого точно разок видел — в гаражах у кладбища, — палец Бекетова ткнулся в криминальную физиономию Томашевича, покойного водителя «Гелендвагена». — Второго, наверное, тоже, но не вспомню где…

— Ясно. Думайте, Евгений Михайлович. Надеюсь, прямо сейчас вам ничто не угрожает. Злодей затих. Если снова произойдёт на вас покушение, будет понятно — его рук и «Заряна». А вот кончатся праздники, я бы остерегался. Вплоть до того, что нанял охрану.

— А смысл? — видно было, что мысль о невидимом киллере Бекетова напрягла. — Ну, таскал бы я секьюрити. В магазине они полегли бы вместе с Софой. Тут защита одна — быстро вычислить, кому выгодно.

— Или я ошибаюсь, — самокритично добавил Лёха. — Никто на вас не охотится, а в магазине случился обычный политический теракт.

Укладываясь на гостевой диван во втором часу ночи, он подумал, где и с кем спит сегодня Инга? Но не спрашивать же у Бекетова…

На следующий вечер Лёхе не обломился вискарик перед телевизором. Зато дамы присутствовали и в самом романтичном численном раскладе — двое на двое. Вот только обе служили в инспекции по делам несовершеннолетних, старший и нестарший лейтенанты, привычные отбиваться от назойливого мужского внимания со стороны коллег. Даже Вася Трамвай, падкий до женского пола, не пытался скрасить ожидание флиртом.

Лёха в тысячный раз глянул время на смарте.

— Может, ну, его? Просто заявимся к нему домой, возьмём тёплого и потащим в подвал.

— Просто?.. Не получится, — разочаровала его Марина, высокая и накаченная девушка, словно лучшие годы отдала не любимому человеку, а какому-то тяжёлому спорту вроде метания молота. И лицо у неё было крепкое, румяное, такое бы снимать для социальной рекламы о счастливой жизни выпускников, направленных по распределению в колхоз.

— Я же предупреждала, он упрётся. Сначала заявит: «Я арестован? Задержан? Если нет, давайте мне повестку, завтра сам явлюсь в управление со своим адвокатом».

— Хорошо живут люди. В восемнадцать — и уже свой адвокат. У меня даже своего парикмахера нет, — позавидовал Вася.

— И у него нет. Просто выпендривается. Я его три года знаю, ещё по малолетке. Тип натуры такой — поэт-бунтарь. Против абортов, последней диктатуры Европы, обязательной военной службы и смертной казни.

— И я его помню. Ещё когда на практике была. Клеиться пробовал, прикинь!

Младшая из двух офицеров, Ольга, выглядела миниатюрнее и симпатичнее. Но только в присутствии Марины и на её фоне.

— Тоже мне, ловелас нашёлся, — буркнула старшая. — Короче, его надо брать на горячем. А в том подвале наверняка что-то сыщется. Слишком долго ждём. Можем просидеть здесь неделю.

Способ слежки из автомобиля, излюбленный авторами американских фильмов, в битком забитых минских дворах не прокатывал. Облюбованные места парковки с номерами машин, написанными масляной краской на асфальте, а также с импровизированными знаками типа уложенных столбиком дырявых покрышек, охранялись тщательнее Форт-Нокса. Служебный транспорт, занявший одно парковочное место в вечернее время, вызвал бы такой нешуточный скандал, что тайная засада потеряла бы всякий смысл.

Марина решила вопрос радикально. Четвёрка офицеров расположилась на кухне квартиры, любезно предоставленной хозяевами за то, что их отпрыска сердобольная инспекторша ИДН не отправила на зону, хотя, быть может, и стоило бы. Семейство удалилось с ответным визитом по поводу новогодней пьянки, благодаря этому первомайцы сидели в темноте в относительном комфорте и смотрели через двор на черноту полуподвального окна.

Скепсис, наконец, выразил и Вася.

— Подумаешь, видели его бегущего с сумкой. Если каждого сумчатого проверять…

— То арестуем половину кенгурового зоопарка, — закончил за него Лёха. — Я бы тоже не напрягался. Если бы не дело с четырьмя трупами.

— Официально в том подвале кружок иностранного языка, платные курсы, — добавила Ольга. — Но жильцы там видели свет и вчера, и тридцатого.

— Если бухали, сегодня точно надо продолжить, — со знанием дела заключил Василий. — Но в Минске миллион других мест для продолжения. Если нам нельзя бухать, то, значит, хоть по чайку? Марина, где тут у хозяйки заварка?

— Сидеть! Девочки походу не соврали, — напрягся Лёха. — Вон, кто-то топает к двери.

— Он, Хворостович. Его сутулую спину за километр узнаю, — заявила Марина. — Поднимайся, любитель чая.

Не зажигая свет, они выбрались из квартиры. Лёха, идущий первым, вытащил «Макарова» и передёрнул затвор.

— Лёш, ты сдурел? Там один задохлик. Его бы девочки и без нас повязали.

— Это ты сдурел, Вася. Там — подозреваемый в убийстве. Лучше свою волыну приготовь.

Шинель лейтенант успел поменять на меховую кожаную куртку с государственным флагом возможного противника в вероятной войне, потёртую на локтях. Пистолёт умещался в боковом кармане.

Толстая, как сейфовая, но с очень примитивным замком, подвальная дверь поддалась от удара ноги.

— Гражданин Хворостович? Не двигаться, руки держать на виду!

Высокий как сам Лёха, но болезненно согнутый парень обратил к группе захвата унылое лицо. Пуховик выглядел ещё страшнее, чем погибший у лейтенанта, голову украшала серая шапка грубой домашней вязки. Джинсы с бахромой тоже были не от Кардена, но эти подробности Лёху не волновали.

Тонкие пальцы сжимали стакан и чайник. Подозреваемый явно занялся делом, от которого минуту назад оторвали Василия, — готовил чай.

— Медленно поставь чайник на… просто поставь.

Единственный стол был завален настолько разнообразной всячиной, что казалось, будто оперов-первомайцев уже опередили, устроив обыск в духе Гестапо, и всё найденное выворачивалось на этот стол. Места для чайника не нашлось, и Хворостович аккуратно опустил его прямо на пол.

Первое замешательство у парня начало проходить.

— С Новым годом, Марина Леонидовна. Хорошеете, не стареете.

— Поговори ещё у меня! — гаркнул Лёха. — Лицом к стене! Руки за голову!

— А как же «всё сказанное может быть использовано против вас?»

— Умный мальчик, сам знаешь. Зачем повторяться?

Лёха пихнул его к стене. Дикий бардак в подвале — журналы, книги, пакеты, обёртки, коробки, тряпки, обрывки плакатов и прочий хлам — наводил печаль. Если писать протокол по всем правилам, работа предстоит до утра, и объём протокола будет как роман Донцовой. Главное — есть ли что там искать?

Сзади моргнула вспышка. Марина сделала фотографию на телефон.

Убрав пистолет в карман, Лёха повернулся и увидел, что привлекло внимание Марины. Под загаженным столом валялся пустой пакет от садовой селитры, соседствующий с мешком из-под угля для мангала.

— За это своими руками тебя удушу, — ласково пообещала инспектор. — Ты, тварь такая, готовил взрывчатые вещества в подвале жилого дома, где проходят газовые трубы!

— Сразу ментовская подстава, — отреагировал сутулый. — Ни слова больше не услышите. Где мой адвокат?

— Сейчас будет! — пообещал Лёха и ударил без замаха. — Вот тебе адвокат. А вот и сразу Гаагский трибунал.

От несильных, но точных тычков Хворостович согнулся ещё больше и припал на одно колено.

Ольга с Мариной начали перекапывать хлам, разыскивая другие улики. Они нашли слегка мятый постер, зарегистрированной за рубежом белорусской организации против смертной казни.

— Это твоё сообщение в газеты, что Ковалёв и Коновалов невиновны, а подрывник ты?

Лёха взял диссидента за подбородок и легонько встряхнул.

— Не я… Но мы тоже против!

— Появилось «мы», — констатировал Вася. — Выражаясь языком уголовного кодекса, — устойчивая преступная группа, действующая по предварительному сговору. Товарищ лейтенант, достаньте его телефон.

— Не возражаешь? — Лёха вытащил трубу из кармана Хворостовича. — Марина Леонидовна, гляньте его связи.

— Ого! Активный трындюк. Много звонков, много контактов. Наши партнёры из КГБ спасибо скажут. Кто там ещё выступает против воли народа, выраженной на референдуме? Какая-то Алеся. Сейчас наберу и скажу, что ты её сдал как подельницу.

— Не-ет! Её не трогайте! Она не при чём.

Коленопреклонённая поза делала реплики подрывника особенно жалостливыми.

Марина добралась до звонков 30 декабря.

— Товарищи офицеры! У нас новогодний подарок. Этот паскудник звонил в 19.01, то есть набор начат за минуту до взрыва в «Заряне», — она выключила трубу и спрятала в карман. — Теперь, если твой исходящий зарегистрирован на улице Калиновского и неподалёку от магазина, можешь больше ничего и никому не рассказывать. А защищать тебя не возьмётся даже самый беспринципный адвокат.

Лёха сообразил: если детки, настучавшие Марине про Хворостовича с сумкой, не соврали, он точно в 19.01 ошивался недалеко от мест обоих взрывов. Скоро придёт выборка от мобильных операторов, все вызовы там хранятся…

— Я никого не убивал! — запаниковал парень. Он опустился на оба колена и обхватил голову руками, будто ожидая ударов милицейскими ботинками.

Но его никто не собирался бить.

Вася Трамвай вытащил пистолет. Зловеще клацнул затвор.

— Слушай, а зачем нам его показания и бодания с адвокатом? Вдруг на суде какую глупость ляпнет? Кончать его надо.

— Ну, у меня есть пластиковый пугач, вложим в руку, — подыграл Лёха.

— Не, с пистолетом не поверят. Он же террорист. Угрожал взорвать себя и нас четверых. У меня не было другого выбора. Поднимай его, я отступлю на шаг и прострелю башку.

Лёха рывком вздёрнул бедолагу на ноги.

— Замри, будь другом. Постой минутку смирно. Если буду торчать возле тебя, мне всю одежду мозгами забрызгает.

Девушки, знакомые с гуманизмом уголовного розыска больше понаслышке, чем видевшие воочию, смотрели на спектакль с широко раскрытыми глазами.

Диссидент раскололся. Он долго и сбивчиво рассказывал, что задумал припугнуть белорусские власти взрывом под видом настоящего террориста, якобы заминировавшего метро в 2011 году, и заставить ввести мораторий на смертные казни. Около семи вечера проезжал на отцовском «Гольфе» мимо «Заряны», когда там грохнуло, и решил быстро взорвать свою бомбу, чтоб удвоить эффект.

— Кому звонил?

— Ей… Алесе… Это она через американский сервак отправила анонимку… Но она не знала! Она не при чём!

— Верю. Ты уже два раза сказал — она не при делах, — Лёха встряхнул Хворостовича. — Бомбу как взорвал?

— Вдавил газ в пол… Примчался к подвалу… Сунул заряд в рюкзак, отнёс на пустырь — там никого… Я же никого не хотел убивать!

— В этом попробуй убедить Комитет Госбезопасности, — предупредила Марина. — А если хотел сделать большое и доброе дело для оппозиционной организации, то просчитался. Теперь в общественном мнении вы все будете подрывниками-террористами. Даже если к вам случайно затесались приличные люди.

Лёха достал свою трубу.

— Виктор Васильевич? Девочки из ИДН раскрыли взрыв на Городецкой. Да, задержали. Колется, но только на этот взрыв, на «Заряну» не подписывается. Диктую адрес. Ждём-с.

Набирая второй номер, опер представил, как раскричится Папаныч, если узнает, что первым доложился не ему.

Парни лезут на стену в попытках узнать телефон симпатичной девушки и назначить ей встречу. Служба в уголовном розыске даёт некоторые преимущества.

Подчиняясь неосознанному импульсу, Лёха вычислил телефон фирмы Бекетова. Госпредприятия трудятся второго января, частники — как владельцы прикажут. Прочувствовав неугомонный характер бизнесмена, сыщик предположил, что своих он непременно выгнал в офис, хотя бы самых нужных и доверенных.

— С наступившим! Скажите, Инга у себя? Уголовный розыск. Да, соедините.

Мелодия офисной мини-АТС мурлыкала с минуту, пока в трубке не раздался знакомый низкий голос.

— Инга?

— На работе — Инга Павловна.

— Не знал вашего отчества. Тогда я тоже буду с отчеством — Алексей Станиславович. Не буду тратить время на предисловие. У меня есть все основания предполагать, что вашего босса хотят убить.

— Кто же?

— Выясняю. Мне не хватает информации.

— Спросите у него всё, что нужно.

— Он тянет, сам надеется разобраться с недоброжелателями. Боюсь опоздать.

— Я ничего не могу сообщить сверх того, что Евгений Михайлович посчитает нужным, — отрезала Инга.

— Ваша лояльность работодателю похвальна, Инга Павловна. Но подумайте: насколько вы заинтересованы лично, чтобы Бекетов и завтра, и через месяц жил на этом свете, руководил фирмой, платил вам зарплату?

— Что вы конкретно хотите узнать?

— Список лиц, так или иначе заинтересованных в его ликвидации.

— Ни одного. Конечно, у него есть конкуренты, обиженные… Но не настолько.

— Инга, послушайте… Виноват, Инга Павловна. Значит, вы не подозреваете, кто из обиженных способен действовать радикально, — из трубки донёсся неопределённый звук, далёкий от решительного отрицания, и Лёха кинулся дожимать. — Я знаю, что личная встреча со мной не доставит вам радости, но вынужден настаивать. Не вызывать же вас повесткой!

Телефон воспроизвёл глубокий вздох.

— После шести вечера Евгений Михайлович уезжает в Вильнюс. Если вдруг не скажет ехать с ним, я перезвоню. Диктуйте телефон.

Называя цифры, Лёха перехватил насмешливый взгляд Василия. Наверно, не удалось удержать деловую тональность разговора. Выходит, Инга тоже это почувствовала. На вопросы ответит, но не станет скрывать догадку: опер вытаскивает её на беседу не ради расследования, другие сотрудники фирмы рассказали бы и больше.

Утро началось радужно не только для лейтенанта, предвкушавшего приятную и полезную встречу. Милицейские начальники отметили, что из трёх предновогодних резонансных преступлений раскрыты два.

Выслушав это заявление, озвученное на совещании замом начальника РУВД по оперработе, Лёха, в отличие от коллег, приуныл. И «Приор», и парк находятся вне зоны его ответственности. «Заряна» с четырьмя убитыми и массой раненых по-прежнему висит глухарём, невзирая на бодрые обещания главнокомандующих силовых ведомств. Президент держит паузу, ограничиваясь заверениями, что расследование находится под его личным контролем, но и ему в ближайшие дни надо что-то сказать народу: или доложить о раскрытии теракта, или признать: силовики спасовали, что неминуемо ведёт к кадровым перестановкам. А коль министерские чубы затрещат, волна «благодарности» докатится и до низов.

Синхронно мыслил и Василий, поэтому незамедлительно обрадовал соседа, когда оба вернулись в кабинет.

— На раскрытие реально осталось не более двух суток. Дальше начнутся оргвыводы. Наш бессмертный подвиг за задержание Хворостовича могут и забыть.

Лёха поскрёб щетину, вглядываясь в зеркало у шкафа. Нацепив гражданку, он позволил себе лёгкую брутальность в надежде, что сойдёт за маскулинность.

— Вась, а тебя не коробят наши эсесовские методы? Типа «расстреляем».

— Гордиться особо нечем. Но ты первый руки распустил.

— Ходят же легенды о сыщиках старой закваски, что умели разбалтывать, пальцем не тронув, одним только психологическим нажимом, логикой. Ты же в курсе, первым заместителем начальника по оперработе в Первомайском был сам Чергинец, — Лёха уселся за стол и подпёр челюсть пятернёй. — Хотя в СССР не так строго было, как сейчас, в торец лупили, не стеснялись. Мы, брат, вчера рисковали. Этот правдолюбец мог сильно расшуметься. Вообще, когда раскалываем злодеев мордобоем, мы ничем не лучше Цыбина с его «преступно ненарезанным огурцом».

— Про старые времена всякое рассказывали, — возразил Вася. — В Первомайском, когда он ещё на Инструментальном переулке был, в розыске стояла белая ширма. Брали подозреваемого и усаживали на стул возле этой ширмы. А из клетки — из дежурки или вытрезвителя — вытягивали алкаша и сажали рядом. Потом заходил самый здоровый опер и обещал: «Сейчас обоих расколю». Он, значит, детской считалкой, например, «эники-беники», выбирал из двоих пьяницу и уводил его за ширму. Там с дикими криками начинал вроде бы бить. Настольная лампа свет давала, на ширме силуэты прыгали — закачаешься.

— Театр теней?

— Ага. Потом, наоравшись вдоволь, опер за ноги выволакивал мужичка из-за ширмы и говорил подозреваемому: твоя очередь. А у него уже все штаны мокрые.

— И чем кончилось это… изобретение?

— Ничем, — печально сообщил Вася. — Прокуратура по жалобе накрыла и прикрыла театр. Я тебе потом ещё расскажу случаи. А пока слушай рацуху.

— Давай.

— Марина чётко сообразила: детки на районе больше нашего видят. Другая мелюзга могла что-то узреть у «Заряны».

— Не могли, — отмахнулся Лёха. — Во дворе они тусят, у магазина не особо.

— Но рядом с магазином переход через Калиновского. И по нему детки ходят в Олимпийский спорткомплекс.

— В семь вечера тридцатого?

— Совсем тупой? Что там было тридцатого, ты с Гаврилычем наблюдал. Скажи спасибо нашему счастью — сам мелкой дыркой отделался. Бомбу могли заложить и за четыре, и за пять дней до этого. Нас интересуют все дни. И всё время. Если ничего не найдём, хоть тебя прикроем — вон как работал, сколько людей опросил, бумаги исписал. Ничего проще!

Инга переступила порог кабинета около семи. Изящный носик морщился уже не от запахов, а от обстановки в целом. Милицейские заведения, даже в относительно свежих зданиях, с приличной мебелью и компьютерами, действуют не самым приятным образом на впервые попавших сюда людей. Большинство белорусов сталкивается только с двумя разновидностями милиции: паспортистами и гаишниками.

— Присаживайтесь, Инга Павловна. Шубку не хотите снять?

Василий за спиной у посетительницы одобрительно поднял вверх большой палец и смылся.

Она опустилась на стул, не снимая верхней одежды, даже перчаток. Чуть напряжённая поза с прямой спиной, сумка на коленях — всё показывало, что Инга ничуть не собирается здесь задерживаться.

— Давайте ближе к делу, лейтенант.

— Охотно! — Лёха извлёк распечатку. — Начну с разглашения служебной тайны. Расписку с вас брать не буду о сохранении тайны следствия, но вы уж не болтайте. Хорошо?

— Не приучена болтать.

— Отлично! Так вот, нет существенных доказательств, что грабители банка подорвали магазин с целью отвлечь внимание, как об этом пишут все наши СМИ. Это только предположение и довольно сомнительное. Более правдоподобна версия, что в «Заряне» задумывалось убийство конкретного лица, замаскированное под теракт, чтоб мы искали преступников среди экстремистов. Вот списки пострадавших, мы установили практически всех, находившихся в магазине, — он разложил перед Ингой бумаги. — Можете убедиться. Там — учителя, пенсионеры, снова учителя на пенсии, совершенно случайно заехавший литовский турист… Кто, по-вашему, мог реально интересовать убийц? Заметный, играющий в крупные игры. И регулярно навещавший «Заряну», чтобы имело смысл караулить его с миной наготове.

Фамилия Бекетова была обведена красным маркером, как подсказка для самых недогадливых.

Инга стянула перчатки и впилась глазами в отпечатанные строчки. Словам, тем более милицейским, она явно не привыкла доверять. Прочитав, нервно хохотнула:

— Из этого получается, что я — самая вероятная убийца Софии. Знакома с ними, была у места преступления. Прикинув, когда Бекетовы приблизятся к кассе, привела в действие таймер и смылась.

— Будете писать повинную? — Лёха протянул было ей чистый лист и ручку, но тот час же спрятал. — Простите, дурная привычка. С этим шутить не нужно.

Инга расстегнула шубку, сумка перекочевала на край стола.

— Да, шутить не нужно. Но я теперь понимаю, насколько всё серьёзно.

— А ваш босс, похоже, не желает понимать.

— Он игрок. Азартный и властный. Всё воспринимает как вызов. И не спрячется, узнав об угрозе.

— Поэтому я хочу доверительно побеседовать с вами. А не только потому, что мне приятно вас видеть, Инга Павловна. Вы как чистый лебедь в нашем серпентарии.

Она не отреагировала на неуклюжий комплимент.

— Я с утра обдумывала, кто бы хотел его убрать. Даже до этого списка.

— Видите, наши мысли совпали. Гляньте ещё одну распечатку. Это результаты тендеров за два последних года. Отчего Бекетов так успешен? Взятки давал? Говорите откровенно, мы не в ОБЭП.

— Но в милиции. Поэтому оставим скользкую тему.

«Значит, Инга осведомлена, что без коррупционных схем не обходится», — отметил про себя Лёха.

— Как скажете. Но объясните, как работает его бизнес.

— Если в двух словах, то наша компания играет роль торгового посредника между российскими заводами, отгружающими листовой и профильный прокат, и белорусскими машиностроительными предприятиями.

— Глупый вопрос: почему белорусские заводы не закупаются напрямую?

— Из-за глупой ситуации: у них нет оборотных средств, а банки в долг не дают.

— Но Бекетову дают?

— Конечно! — улыбнулась Инга, услышав сомнение в способностях её шефа. — Наша работа — чистая математика. На сколько дней отсрочки согласен российский завод при наличии банковской гарантии. Сколько процентов нащёлкает банковского кредита между датой оплаты россиянину и счастливым мигом, когда расплатится местный завод. Насколько провалится курс белорусского рубля к российскому за время, пока наш покупатель собирает деньги на оплату. Какую маржу заложить, чтобы не прогореть и по итогам сделки всем хватило, но не делать предложение дороже, чем у конкурентов.

— То есть посчитать исходные цифры на калькуляторе — и всё?

— Вам кажется, нет ничего проще? Ошибаетесь. Я, например, дважды в биржевой день отслеживаю фьючерсы по нефтяным контрактам. Если нефть дорожает хотя бы на доллар за баррель, растёт российский рубль к паре доллар-евро. Белорусский рубль завязан на все три валюты и неминуемо проседает к России. Пытаемся угадать момент, когда какой-нибудь Ирак заявит об увеличении добычи нефти. Через два-три дня наступает лучшее время для закупки российских за белорусские.

— Всё! Не грузите. С большего понятно. Но конкуренты это тоже умеют?

— Естественно. Информированность у всех на одинаковом уровне. Но есть элемент интуиции. Как её называет Евгений Михайлович — чуйки. Если обратите внимание, то мы выиграли далеко не все тендеры. На моей памяти был случай, когда шеф занизил цену, и мы влетели. Конкуренты обвинили Бекетова в демпинговании.

— Обвинили? — Лёху больше всего заинтересовала эта подробность. — Обвинения переросли в угрозы?

— Нет. Да и физические расправы у нас не приняты. Могут натравить проверку. Или подкупить, чтоб не приняли документы на следующий тендер. Сделать занос на таможню, чтоб придралась к товаросопроводительным документам, неразгруженные вагоны простояли лишние сутки, и кто-то попал на штраф железной дороге. Так что серпентарий не только у вас, лейтенант.

— Звериный оскал империализма… Я понял. Ещё один вопрос. Вы обронили — на моей памяти. А сколько вы работаете у Бекетова?

На этот раз улыбка вышла более грустной, чем от Лёхиных сомнений в платежеспособности босса.

— Год и десять месяцев из двух лет контрактных. Причём контракт продлению не подлежит.

— Вас это расстраивает?

— Нет. Предупреждена была с самого начала. Так что без неожиданностей и иллюзий. Но… напрягает, скажу откровенно. Вы слышали песню Семёна Слепакова «Замкадочная женщина»?

— Не-а. Это какая-то российская попса?

— Как бы юмор, канал ТНТ. Песня про москвичей. Они считают себя особыми, если живут внутри МКАД. У них кольцевая автодорога, как и в Минске, называется МКАД.

— Да, знаю.

— Я из Витебской области, райцентр Поставы. Слышали о таком? Здесь у меня служебная квартира, через дом от Бекетова. Её нужно освободить через два неполных месяца. Мне наверняка уже подбирают преемницу. Конечно, обещано выходное пособие сразу и ещё премия через пять лет, если буду хорошо себя вести и не трепать лишнего из услышанного в конторе, но… Я снова буду замкадочной женщиной, успев привыкнуть к другой жизни. Ещё есть вопросы?

— Само собой… — Лёха посмотрел на часы в нижнем углу монитора. — Но уже поздновато. Вы, конечно, на машине?

— Сегодня нет. Раз я Бекетову в ближайшие сутки не нужна, моя птичка стала на профилактику. Новой владелице она достанется в наилучшем виде.

«Птичка»… Сентиментальное название для белой железки? Лёха был наслышан, как дамы-водители придумывают имена своим машинкам. Но от рациональной Инги и по отношению к временному служебному «Рено» опер этого не ожидал.

— Тогда давайте я вас немного провожу. Не бойтесь, на «подвезти» напрашиваться не буду, коль вы не за рулём.

Конечно, Инга могла бы вызвать такси, но покорно позволила себя увлечь в сторону троллейбусного маршрута, идущего на Калиновского. У остановки они не притормозили, а двинулись дальше, к Волгоградке.

— Алексей, раз уж мы щедро делимся служебными тайнами, не скажете, третий взрыв имеет к Бекетову отношение?

«Возможно, со стороны мы смотримся парочкой, мило и оживлённо болтающей, только очень странной», — представил Лёха. Девушка, одетая в Милане, одна помада у неё стоит, наверное, баксов пятьдесят, и он — молодая, но уже потёртая личность. Судя по куртке, изгнанник из рядов то ли Бундесвера, то ли любителей зимней рыбалки.

— Никакого. Вы слышали наверняка, что тот взрыв уже раскрыт.

— Читала. «Целенаправленными совместными усилиями оперативной группы в составе наиболее опытных сотрудников Госбезопасности и МВД». Но без подробностей.

— Подробности? Они не впечатляющие. Раскрыла Маринка из ИДН, стаж службы — два с половиной года. Скрутил подрывника лично я. Потом позвонил в ГБ, они примчались. Конец фильма.

— Да-а. Ну и служба у вас. Объявляют одно, на деле совсем другое.

Она тянула гласные, непроизвольно копируя манеру Бекетова.

— Так у меня с самого начала повелось, Инга, — он выдержал крохотную паузу и убедился, что «замкадочная женщина» не напомнила об употреблении отчества. — С первого дежурства. Выехали с другим опером на вызов: мужчина лежит. Знаете, есть путепровод под кольцевой у Зелёного Луга, с той стороны — Минский район, с нашей — Первомайский. В общем, лежит и не дышит. Смотрим мы с Валентином на труп и злимся. У него три ножевых, отчего не помереть сразу? Нет, упорно шёл с района в город. Там следы крови. Короче, протопал он всего три шага по Первомайской территории и склеил ласты. Понимаете, какая засада? Раз место преступления не известно, регистрировать его как глухарь и раскрывать придётся нам. А как только найдём убийцу, если получится, конечно, все заслуги зачислят Минскому району — на их территории раскрыто тяжкое преступление.

— Дурь какая-то, — согласилась Инга. — И что вы сделали?

— Сначала закурили. Обматерили труп, что он, гад, не упал раньше. Затем отнесли тело метров на десять и вызвали соседей.

— А сами тихонько смылись?

— Нет! Что вы. Ждали прибытия прокуратуры или СК. Иначе бы труп обратно к нам переволокли. Такая работа. А наутро в известиях: на территории Минского района обнаружено тело неопознанного мужчины с проникающими ножевыми ранениями. Так что не верьте всему написанному или сказанному.

— Давно не верю. Просто не подозревала, что у вас всё это так… откровенно. Но мы отвлеклись. Тот, что задержан из-за третьего взрыва, он к Бекетову отношения не имеет?

Лёха потянул руку к карману с сигаретами, но пачку не достал. Если Инга не курит, ей будет неприятно. Если курит, то наверняка не такие дешёвые. В общем, лучше потерпеть.

— Точно не имеет. Даже не знаком. Там обычный идейный протестант. Хотел шумнуть, привлечь внимание. На фоне нераскрытия «Заряны» из него сделают террориста века.

— Утешает. Но не сильно. Алексей, скажите откровенно, рядом с Бекетовым я в опасности? — Лёха выдержал паузу, и Инга чуть дрогнувшим голосом продолжила: — Я нахожусь вблизи от него больше, чем София…

— Я догадался. Поэтому, не касаясь вашего личного, давайте поговорим о предшественницах.

— Ну, мне известно о двоих. Об остальных есть сведения в кадрах — фирме около десятка лет.

— Начнём с двоих, уговорили.

— Маша была моей полной противоположностью. Ростом почти с Бекетова, смуглая, родители у неё из Украины.

— Это пока не криминально. Где ваш шеф с ней познакомился?

— С этим у него просто. Всех отбирает «во мгле».

— Где?!

— Не знаете про МГЛУ? Минский государственный лингвистический университет. Расположен неподалёку от Академии МВД. Ваши курсантики часто возле нас крутились. Бекетов спонсировал конкурсы красоты и знакомился с участницами.

— Вы победительница? Что-то такое я предполагал.

— Опять пытаетесь польстить. Я помню про лебедя.

Лёха почему-то смутился.

— Ну-у… Описание внешности свидетелей и подозреваемых не моя сильная сторона.

— Заметно. Я вылетела в полуфинале, а Маша как раз победила, на пару сезонов раньше.

— Уфф. Что-то не сходится. Смысл брать студентку до госов? Или через полгода после окончания смазливые наверняка уже трудоустроены… Или, зная язык, смотались за рубеж.

— Хорошо считаете. С нефтяными фьючерсами справились бы.

— А там и до собственного места на бирже недалеко, — подхватил Лёха. — Так почему зимой?

— График сбился. Машу он выгнал раньше срока.

— Причина?

— Привела парня в служебную квартиру, пока Бекетов гонял в Россию. Думаю, где-то в доме видеокамера, в квартире или в подъезде, не знаю. Поэтому он меня призвал из «кадрового резерва» до госов. Экзамены сдавала уже так… По ходатайству спонсора университета экзаменаторы не слишком ко мне цеплялись.

— Он выгнал её из ревности, она отомстила?

— Нет и нет. Во-первых, никакой ревности и романтических чувств не наблюдается, сугубо деловые отношения. Во-вторых, мы крутимся в хорошем обществе, завязываем контакты. Машке реально неплохой парень обломился, до сих пор с ним живёт. Вроде уже ребёнок появился. Бекетову она должна быть только благодарна.

— Женщины не всегда поступают логично, — возразил Лёха.

— С мужской точки зрения — да. С женской исключительно логично. Маша сделала ставку и выиграла. Это я соблюдаю контракт на все сто…

— Деловые отношения и деловой секс, за деньги… А секс не мешает делу?

— Это уже вопрос к мужской логике, — спокойно ответила Инга.

Лёха внимательно смотрел, как она реагирует. Не возмутилась, что истинная сущность её отношений с шефом названа прямым текстом. Секс за деньги — это не самое почётное занятие. Идёт раскованно, разговаривает с некоторой долей откровенности. А каких-то минут сорок назад сидела, ощетинившись, готовая рассказать и подписать только самый минимум из необходимого и только строго относящееся к делу.

— Согласен, у мужчин логику часто заменяют инстинкты самца.

— С Бекетовым не тот случай. Он уверен, что может доверять женщине, только если спит с ней. И то, доверие его ограниченное. Например, никто не знает пароль от его ноута, тем более в нём сканер отпечатка пальца для входа в систему.

— То есть спать с помощницей — трудоёмкая, но важная для бизнеса задача.

— Не ёрничайте, Алексей. Конечно, он расслабляется и получает удовольствие. Чувствует себя хозяином. Любит подчёркивать хозяйские права. И не терпит посягательства на свою монополию, как в случае с Машкой, хоть всё объясняет гигиеной. Обман и секс с другим приравнивается к предательству владельца. Её он лишил выходного пособия, но премию за молчание не отменил. И я, и моя сменщица это должны знать, чтобы понимать — контракт нарушать не нужно.

«Самое прикольное, что Бекетов считает нормальным такие отношения, — подумалось Лёхе. — Наверно, бизнесмен даже не думал, что изменяет жене. Потерей жены стопроцентно удручён, так не сыграть. Кратковременная помощница, она же секретарь, переводчик и постельная грелка в одном флаконе — просто атрибут образа жизни.

Как всё удобно устроено! Отогнал “Хонду” в гараж, на обратном пути заскочил в соседний дом на четверть часа. И, выходит, тридцатого Инга соврала, когда сказала — берите ключи, я вызову такси. Ей такси не нужно было, чтоб пройти сотню метров…»

— Вас удивляют мои откровения, господин сыщик? Не знали, как всё работает в бизнес-структурах?

— Мне говорили, что если у босса-мужчины красивая секретарша, то девяносто процентов вероятности, что он её…

— Девяносто пять. Пять процентов приходится на импотентов и геев.

— Вы разрушили мои самые хрупкие иллюзии. Не замёрзли?

— Приглашение отогреться коньячком не приму.

— Жаль. Что вы знаете о предшественнице Маши?

— Юля. Вживую никогда её не видела. Тоже не дослужила, где-то около месяца.

— Ушла налево?

— Наоборот. Заявила шефу, что влюблена в него по уши, не вынесет расставания, жаждет от него ребёнка. Дура.

— Но вы же не одобряете Бекетова! — не удержался Лёха.

— Я и себя не одобряю, — серьёзно ответила Инга. — В конце концов, это моё добровольное решение — встречаться за деньги с женатым мужиком вдвое старше меня. Зато Бекетов честен. Ничего сверх обещанного, но свои обязательства блюдёт строго. Вы не представляете, Алексей, сколько подкатов случается к девчонке-студентке из провинции, и всё ради того, чтобы переспать. Обещают золотые горы, жениться само собой, рассказывают про несчастную судьбу, про любовь неземную с первого взгляда. Мы обманываемся, разочаровываемся. Обычно от нескольких разочков ущерба нет, подумаешь — просто помылась в душе и всё, но куда горше сознание, что тебя не только раскрутили на постель, а ещё и кинули.

— Сейчас мне неудобно за всех мужиков сразу.

— Да, Алексей. И вас я не потому демонстративно держу на расстоянии, что выше полётом. Оба мы замкадочные. И не потому, что вы не в моём вкусе. Хоть и правда, совершенно не в моём. Но вы смотрите на меня с явным интересом, а я не первый день живу на свете. Самые нежные, самые возвышенные и поэтические чувства мужчин на самом деле сводятся к одному — сунуть дурно пахнущую часть своего тела внутрь любимой женщины и плюнуть липкой жидкостью вглубь предмета обожания. Заодно с риском беременности и мерзкой болезни, — Инга вздохнула. — Но я выполняю контракт. А в конце февраля или начале марта уеду из Минска. Сначала в Европу, подъёмные позволяют. Потом будет видно. Пока не уехала, задавайте любые вопросы, ответы на которые позволят мне и Бекетову благополучно дотянуть до весны.

Утро третьего января принесло новость о совместном заявлении руководителей силовых структур. Экспертиза подтвердила однотипность взрывчатого вещества, применённого в «Заряне» и в «Приоре». Следствие считает, что судимый за тяжкое преступление Игорь Томашевич в гараже, арендованном у владельца в кооперативе в десяти минутах ходьбы от «Заряны», подготовил несколько взрывных устройств. Одно сработало в торговом зале с целью отвлечения милиции от взлома банковского помещения, и только высококвалифицированная работа экипажа Советского отдела Департамента охраны привела к ликвидации Томашевича и задержанию его соучастника Герасимёнка.

Самый безобидный из трёх взрывов, вспугнувший собачников в Уручье, был квалифицирован как теракт, направленный на нагнетание паники, подрыв устоев и нарушение общественного спокойствия, к тому же сопровождённый политическими требованиями.

Дальше следовали фамилии отличившихся, выражалась благодарность экспертам ФСБ Российской Федерации, немедленно примчавшимся в Минск для помощи в организации взрывотехнических исследований.

Из интернет-сообщений на служебном мониторе Лёха вытащил список лауреатов и дипломантов, поощрённых в последние дни. Среди заслуженных не заметил ни своей фамилии, ни Василия, ни девочек из ИДН.

— Раз такое дело, возникает тусклая надежда, что песочить не будут, — прикинул Вася Трамвай, читая в интернете комментарии к выступлению генералов. — Раз раскрыли — все молодцы. Проехали.

— Я услышал слово «проехали», или мне показалось? — Сазонов возник на пороге без предварительного звонка и без стука. — Офицеры, не питайте иллюзий. Принято решение успокоить граждан и внушить террористам, что опасность разоблачения миновала. Поиски не прекращать ни на минуту!

— Позвольте идиотский вопрос, Виктор Васильевич, — Лёха даже не сделал попытки встать, протянуть руку для рукопожатия или иным образом соблюсти этикет. — Каким образом?

— Молодой верно говорит, — поддержал Вася. — Как написали на одном сайте, сейчас следователь уголовного розыска снимет допрос и закроет дело. С какого перепугу мы будем дёргать людей и пытать их о взрыве, если преступление раскрыто? Осталось запросить справку с последнего места работы злодея и дождаться калькуляции от владельцев магазина о сумме ущерба.

— Не выдумывайте, — Сазонов без приглашения опустился на стул, обычно предназначенный для раскалываемых. Этот стул сильно шатался и не давал сосредоточиться седоку. — Пока уголовное дело не отправилось в суд, орган дознания вправе проводить по нему оперативные и следственные действия. Разумеется, избегайте тупых вопросов: не знаете ли вы, кто, кроме Томашевича, мог взорвать магазин.

— Вопрос, быть может, и тупой, но у меня есть на него предположительный ответ.

— Говорите, Алексей Станиславович. После задержания на Городецкой я не удивляюсь вашим нестандартным ходам.

Лёха открыл сейф и вытащил папку Бекетова.

— Старосельцева Юлия Денисовна, двадцати четырёх лет. Утопилась в Лепельском озере. Остался ребёнок, мальчик трёх лет. У неё два брата, проживают там же, в Лепеле. Из родителей — мать. Не торопитесь, сейчас поймёте связь.

— Весь внимание.

— Бекетов спит с каждой очередной своей секретаршей. Это заранее оговаривается. Как часть работы девушек, штатная обязанность. Ничего личного.

Сазонов не удивился.

— И что?

— Мой источник сообщил, что Старосельцева нарушила условие «ничего личного», предъявляла Бекетову претензии. Судя по возрасту ребёнка, к окончанию срока контракта забеременела от Бекетова. Замуж не вышла. Что-то у неё не сложилось. Этой осенью покончила с собой. Знала распорядок жизни потерпевшего, в том числе его привычку делать мелкие покупки в «Заряне».

— Подозреваете родственников, конкретно — братьев?

— Пока ещё рано произносить слово «конкретно», товарищ… как ваше звание?

— Виктор Васильевич, для вас достаточно.

Второй раз за десять минут дверь распахнулась без стука, на пороге появился человек в штатском, молодой и отчего-то взволнованный.

— Товарищ подполковник! Начальник РУВД приглашает зайти к нему.

Сазонов скривился, а Вася подлил масла в огонь:

— Вас назвали подполковником? Именно сейчас? Бывают же совпадения! По статистике не более вероятно, чем одновременный взрыв в двух местах.

— Не смею задерживать, Виктор Васильевич, — поднялся Лёха. — Мне самому тянуть за ниточку или ФСБ России придёт на помощь?

Когда гэбисты ушли, Вася постучал себя кулаком по лбу.

— Ты совсем рехнулся! Нашёл кого подкалывать! Подполковника КГБ! Я и то сказанул лишнее, на грани фола…

— А я продолжил. Ну и ладно. Глянь лучше, какая погода в Лепеле.

Загрузить страницу «Гисметео» Вася не успел, снова ввалился помощник Сазонова, раскрывший публике «секретное» звание шефа.

— Приказано отправить группу в Лепель. Вы едете?

Лёха не стал отпираться. Промелькнула мысль о необходимости наблюдения за Бекетовым, чтобы того не прихлопнули, пока «следователи уголовного розыска» будут «закрывать дело». Но раз бизнесмен за рубежом, вряд ли местные киллеры устроят на него охоту.

Разница впечатляла.

Во-первых, ехали на «Мерседесе Спринтере», а не на «Соболе» или «УАЗике».

Во-вторых, молчали.

Поездка оперов-первомайцев да и бойцов МУРа в лёхину бытность на стажировке в городском главке непременно сопровождалась болтовнёй, шуточками. Если ехать долго, скидывались на пиво или даже беленькую.

В автобусе Госбезопасности разговор на темы отвлечённые затихал буквально на третьей-четвёртой фразе, о деле вообще не вспоминали.

В-третьих, Лёха, отправляясь самостоятельно, набрал бы телефон коллег из Лепельского розыска в надежде, что кому-то из них уже удалось воспрянуть духом и организмом после праздников. Обычно помогают из солидарности. Но не без накладок.

Сазонов сделал единственный звонок и чётко перечислил невидимому собеседнику, что нужно к их прибытию: поднятые из архива материалы о смерти Старосельцевой, полные сведения о её матери и братьях, включая точное место нахождения в данный момент. Судя по тону приказа, подполковник даже в теории не мог представить, что к их прибытию какие-то пункты не будут выполнены.

Его молодой помощник, откликавшийся на Аркадия Леонтьевича, вопросительно глянул на шефа и, не получив никаких инструкций, замер. Четвёртым ехал водитель.

Когда лепельские кварталы проступили из снежной пелены слева от трассы на Витебск, ожил смартфон Сазонова. Подполковник коротко бросил в пространство «Спринтера»: всё готово.

Что-то неуловимое в его голосе, практически начисто лишённом интонаций, Лёха истолковал как сдержанную гордость: смотри, у нас всё чётко. Если и так, то зависти не возникло. В случае неожиданного поворота судьбы и перевода в КГБ ему многие годы светило бы обеспечивать эту чёткость исполнения приказов, разрываясь на британский флаг, а не самому отдавать распоряжения.

Бус притормозил у РОВД. Старосельцевых доставили в милицию, чтобы не привлекать ненужное внимание к вмешательству Госбезопасности.

В коридоре Лёху ждала неожиданная встреча.

— Ты к нам? На «Мерсе» и со свитой? Чо ж не позвонил? Я б поляну…

Санька Майсевич, окончивший Академию на год раньше, с которым миллион раз колотили друг друга в спортзале, стиснул Лёху в объятиях, а гость с некоторым злорадством представил мину гэбэшного подполковника, услышавшего, что его приняли за эскорт милицейского лейтенанта.

Около минуты заняли традиционные: «Ты как?» — «А сам как?» — и расспросы об общих знакомых. Хоть все сидят в Одноклассниках и Фейсбуке, контакты неминуемо ослабевают на расстоянии. Потом Санька переключился на дело.

— Историю этой Юли Старосельцевой я помню. Мордаха как картинка, её весь Лепель знал. А вернулась из Минска изменившаяся, с дитём, как говорят старики, в подоле. Резкая такая стала, заносчивая даже. А с чего заноситься? Деньги какие-то привезла, тряпьё чемоданами, но кончилось всё. В школу простой учительницей вышла… К ней тут многие клеились. Думали, с ребёнком на руках будет поотзывчивее, что уж носом крутить, а она — от винта.

Вихрастый и конопатый Санька произнёс это «от винта» с некоторым огорчением, выдавшим печальное обстоятельство: он тоже в команде отшитых, хоть по районным меркам был совсем неплох внешне и перспективен как жених.

— Родственников её привезли?

— Сидят у меня в кабинете, — Санька как раз подвёл приезжих к двери с несколькими фамилиями на табличке и его в том числе. — Мать погибшей с мелким на руках и младший брат. Старший год как в Россию уехал, он точно не при делах.

Опер хотел открыть дверь своего кабинета, но Лёха его придержал.

— А кто при делах? Вроде ж суицид, утопление. Уголовное дело не возбуждалось, так?

— Не возбуждалось… Но стоило. Сейчас материалы проверки прочтёшь, с людьми погутарим, всё сам увидишь. Пошли!

Женщина сорока пяти лет по документам и пятидесяти пяти, а то и шестидесяти по виду, держала на коленях ребёнка в ярком синем комбинезончике, пресекая его попытки вырваться на волю. «Ён — усё, шо засталося ад маёй донi…»

Младший брат усопшей, таких обычно дразнят «ботаниками», едва начал говорить, как мать его одёрнула не трепать лишнего. Явно боялась потерять сына, как и дочь. Саня тут же выпроводил женщину в коридор.

— Вижу, у вас самая настоящая Сицилия с омертой, — покачал головой Сазонов. — Кого же она опасается?

— Есть тут такой, местный дон Карлеоне, — Майсевич, наоборот, ничего не хотел скрывать от минчан. — Со всем начальством на короткой ноге, с нашим милицейским — тоже. Бизнес у него, торговля, охота, с виду — агротуризм на озёрах. А на самом деле приезжают туда корпоративы из Минска и из Витебска устраивать. Иногда из России, Сёма им девочек подгоняет по сходной цене. С девяностых годов.

— Стабильность — признак мастерства, — согласился подполковник. — Скажите, молодой человек, вы подозреваете этого Сёму в попытке вовлечения вашей сестры в проституцию и в убийстве?

Игорь, брат Старосельцевой, замотал головой. Он сидел на стуле спиной к окну, яркое январское солнце било ему в затылок, наливая тонкие оттопыренные уши ярким розовым цветом.

— Дядь Сёма — нет, сам он староватый уже. Сынок его, Колян. Он по Юльке сох, пока она ещё в Минск не укатила. К ней, она говорила, Колян и в Минск мотался. Но мимо.

— А когда вернулась?

— Это надо было видеть. Колян приехал на своём блестящем «Крузаке», весь в коже и на понтах, часы золотые, и прям с крыльца говорит таким барином, снисходительно… Я, говорит, залёт твой понимаю, сам молодой-дурной был, приму тебя такой, как есть, и ублюдка твоего признаю, не позорься перед людьми, — парень поправил металлическую оправу очков на переносице, на тонких губах мелькнуло подобие улыбки. — Юлька как про это услышала, схватила горшок с цветами — и ему в башку!

— Попала? — азартно спросил Саня.

— Увернулся. Только землёй из разбившегося горшка ему «Крузак» забрызгала. Он разорался, потом говорит: «Дурой была, дурой осталась». И уехал. Потом отирался возле Юльки, когда она с сыном у дома гуляла.

За время монолога Лёха успел пролистать материалы проверки — объяснения очевидцев, протокол осмотра, медицинское заключение. Да, утопилась. В лёгких — вода. Значит, в озеро упала живая. Сама или кто-то подсобил — вопрос, на который лепельские пинкертоны из милиции и СК старательно не ответили. Колян, он же Николай Семёнович Семёнов, даже не был опрошен, по крайней мере, официально.

За свою недолгую практику Лёха уже усвоил, что далеко не всегда первый подозреваемый оказывается злодеем. Но здесь возможная причастность Семёнова была просто кричащей: если не он толкнул девушку в воду, то мог подозреваться в доведении до самоубийства. С другой стороны, пока его отец устраивает уикенды местной знати, включая силовиков, на косвенных уликах далеко не уедешь, а горячие следы давно остыли.

— Сань, можешь Коляна оперативно сюда притащить?

— Могу, но… — Майсевич встретился взглядом с Сазоновым, чей статус давно угадал. Перед КГБ не хотелось терять лицо. — А, всё одно к одному. Обычно, если у них нет корпоративов, ошивается в «Волне». Или там мне скажут, в каком из семёновских притонов его искать.

— Сколько тебе времени нужно?

— Ну… Точно не скажу. Час, наверно.

Лейтенант невольно вспомнил команды, отдаваемые Сазоновым по телефону из автобуса. Если бы ему так посмели ответить: «Час, наверное», — рвал и метал бы… В голове появилось соображение.

— Час… Обедать рановато. Есть мысль. Далеко до кладбища, где Юлия похоронена?

— Минут двадцать, — ответил «ботаник».

— Прогуляешься с нами, покажешь.

В автобусе на молчаливый вопрос Сазонова Лёха объяснил свою нехитрую идею.

— Могилы тоже кой о чём говорят. Если вдруг там нарисуется высохший огромный букет на сумму трёхмесячной зарплаты Старосельцевой-старшей, значит, Колян её навещает. Или совесть мучает, или что-то другое. А если могила вообще заброшена, выходит — родственники не особо скорбят и темнят.

— Поддерживаю, — согласился Сазонов. — Заодно и пацан с нами побудет, не раззвонит, что милиция поехала задерживать подозреваемого.

Не оказалось ни букета, ни запустения. С аккуратной могилки кто-то счистил снежный налёт.

— На кладбище, над свежей глиняной насыпью стоит новый крест из дуба, крепкий, тяжелый, гладкий… В крест вделан довольно большой, выпуклый фарфоровый медальон, а в медальоне — фотографический портрет гимназистки с радостными, поразительно живыми глазами. Это Оля Мещерская, — вдруг отчеканил Игорь.

Никто не перебивал его во время тирады, только потом Лёха переспросил:

— Чего это было?

— Не «чего это было», а рассказ Ивана Бунина «Лёгкое дыхание», — раздражённо ответил Сазонов. — Классику знать надо.

Крест был, конечно, дешёвый, из сосны. Чистая времянка на первые месяцы, пока земля осядет. Через год после похорон можно будет привозить каменный. Но вот белый медальон и поразительно живые глаза точно соответствовали, словно Олю Мещерскую Бунин срисовал с Юлии Старосельцевой, родившейся на целое столетие позже.

Нарушая кладбищенскую скорбную тишину, запиликал Лёхин смартфон.

— Саня звонил. Привезли Коляна. Но он лыка не вяжет. В хлам.

Сазонов быстро принял решение.

— Оставлять в РОВД до вытрезвления задержанного нельзя. Все кумовья его отца слетятся выручать, особенно если произойдёт утечка о подозрении в убийстве Старосельцевой.

Лёха привычным жестом взъерошил непокорную поросль на макушке.

— Тогда везём его к нам, в Первомайский. Посидит в клетке до вытрезвления, потом побеседуем. Главное — здешним сказать, что отправили его в УР области, пусть ищут до посинения.

— Незаконно. Но правильно! — заключил Сазонов.

Само собой, в комплекте к Коляну запросился Майсевич. Находиться в Лепеле в ближайшие сутки ему не улыбалось. Дежурная сумка у него всегда была наготове.

Словесное описание Игоря «весь в коже и на понтах» соответствовало экстерьеру подозреваемого на все сто. Снимок Коляна отправился на смартфон Инге — не вращался ли возле Бекетова этот субъект. Ответ пришёл незамедлительно: был в офисе в начале лета, Евгений Михайлович его выставил.

Лёха выдвинул стул для Коляна на середину комнаты, подальше от своего стола, приоткрыл форточку. Всё равно воняло.

Несмотря на запах и некондиционный внешний вид, Семёнов уже часам к четырём был вполне бодр, только часто просил воду. Здоровый организм быстро переработал этиловый спирт.

Крупный мужчина, ростом ниже Лёхи, но плечистый, с наметившимся пивным животиком. Голова сидела на плечах практически без посредничества шеи. Невысокий лоб под коротко стриженными волосами морщился при каждом резком звуке. Глубоко утопленные глаза с неприязнью смотрели на оперов.

Саня и Василий заняли позицию позади допрашиваемого. Сазонов выбрал себе место в углу, наблюдая задержанного в профиль. Лёха включил компьютер и принялся колотить по клавиатуре.

— Николай Семёнович Семёнов. Год рождения?

— Восемьдесят седьмой. А с какого перепугу я здесь?

— Сейчас узнаете. Место рождения?

— Ну… Лепель.

— Город Лепель Минской области, — сам себе продиктовал Лёха и торжественно провозгласил предупреждение об уголовной ответственности свидетеля о даче заведомо ложных показаний и уклонении от дачи показаний.

— Свиде-е-етеля? — мутно протянул Семёнов. — Так какого лешего меня тянули, как урку? И вообще, где я?

— Уголовный розыск криминальной милиции города Минска. А привезли вас потому, что в Лепеле вы были в свинском состоянии и не могли дать показания…

— И чо? — перебил тот. По мере укрепления уверенности, что он только свидетель, и у сыщиков нет против него доказательств в каком-либо преступлении, Колян начал наглеть на глазах. — Праздники были. Имею право, мать вашу, чтоб тебя…

— Поговори, пока зубы на месте, — вмешался Саня. — Тут тебе не у нас.

— А мне до лампочки! — дыхнул на него перегаром Семёнов. — У батьки вчера зам из областной мусарни в сауне парился. И областной прокурор. Порвут твой легавый задник на почтовые марки.

— И выведут тебя из этих стен под белы рученьки? — ухмыльнулся Саня. — Особо не рассчитывай.

— Лейтенант Майсевич! — официальным тоном прервал его Лёха. — Позвольте мне продолжить. Спасибо. Свидетель! Расследуемое нами уголовное дело находится на контроле в Совете Безопасности РБ, и ваши банные посиделки ни на что не влияют.

— А если я вас всех пошлю?

— Тоже вариант. Я вас предупредил об ответственности за отказ от дачи показаний? Предупредил. Семёнов, я сейчас включу запись, и вы ещё раз повторите свой отказ. Или просто молчите после моих вопросов, о’кей? Проведёте ночь в камере, и это будет самая незабываемая ночь в вашей жизни.

Глаза задержанного под опущенными бровями забегали. Лёха наблюдал за мимикой не то свидетеля, не то подозреваемого — это очень тонкая грань, и прикидывал, как далеко распространяется юридическая безграмотность Семёнова.

Именно этой безграмотностью опер беззастенчиво и противозаконно спекулировал. Вроде бы все знают первую и главную заповедь поведения на допросе: не колись! Лучше вообще молчи! Нет, вступают в разговоры, запутываются, в итоге сами себя сдают… «Всё расскажи, и тебе ничего не будет», — эта старая, как само сыскное дело, ложь стоила тюрьмы миллионам злодеев, имевшим отличные шансы выйти сухими из воды, лишь держа язык за зубами.

— Ну, и что вам надо? — Колян сделал первый шаг в роковую сторону.

— Вы знакомы с этим человеком.

Лёха развернул к нему монитор с крупным изображением Бекетова.

— Не-а.

— Подумайте хорошо. У меня есть свидетель, что вы встречались с ним в его кабинете в июне прошлого года.

— Не-е. А-а-а… Ну да. Это ж он, Юлькин хахаль.

— Как вы выразились, «Юлька» — это погибшая Юлия Денисовна Старосельцева.

Лёха вывел на монитор её фото, благо в период конкурсов «мисок» покойница выложила в интернете их множество — выбирай на любой вкус. На фотографиях, конечно, девушка выглядела сексуально, но нашлась среди них и строгая, где погибшая глядела прокурорским неподкупным взглядом. Сейчас этот застывший взгляд буравил неудавшегося ухажёра.

— Она… Да… — выдавив из себя два слова, Колян потянулся к стакану с водой.

— О чём вы говорили с Бекетовым?

— Урод он. Зарядил Юльке ребёнка и выгнал в шею.

Лепельский пижон выдал долгую тираду, преимущественно матерную, в которой выставлял бизнесмена в исключительно чёрном цвете. С каждым словом Колян подтверждал, что у него имелся мотив убийства, но у Лёхи росло убеждение, что к теракту Семёнов непричастен. С Бекетовым его буквально прорвало от облегчения, что допрос ушёл в эту сторону, по мнению Коляна, для него безопасную. А на монитор он старался не глядеть.

Саня тем временем раскрыл привезённую с собой сумку и извлёк архаичного вида прибор.

— Как только лейтенант закончит, я с тобой, Колян, поговорю по-своему.

Металлическая коробка со стеклянным зелёным экраном, лампочными индикаторами и с россыпью переключателей навеяла ассоциации с восьмидесятыми или даже семидесятыми годами. Саня перетащил Семёнова на офисное кресло у Васиного стола и заставил положить руки на подлокотники.

Тот поглядывал и не сопротивлялся, пока опер не зафиксировал его запястья скотчем.

— Что за дела?

— Увидишь.

Беспокойство Коляна усилилось, когда от прибора к рукам протянулись толстые провода.

— Током, в натуре, пытать будешь, начальник? Беспредельничаешь? Не по понятиям…

В устах несудимого уголовное арго прозвучало неубедительно, как матюги в речи детсадовца, и Саня не стал скрывать ухмылку.

— Терпи! Удар током — вот эта кнопка, но я её пока не трогаю. Поговорим с тобой для начала по-хорошему.

— Как «по-хорошему»?

— Прибор называется лай-детектором, по-русски — полиграф. Детектор лжи, одним словом. Спрашиваю — отвечаешь. Будешь врать — начнёшь нервничать, экран сразу покажет. Понял?

Колян попытал освободить руки. Безуспешно.

— Ого… Не знал, что у наших мусоров такое…

— Подарок КГБ! — Саня подмигнул Сазонову и проигнорировал его возмущение. — Старый гэбэшный опер уходил на пенсию, мне отдал. У них списали, новые привезли. Но как по мне, этот советский пашет лучше китайского.

По зелёному экрану побежала светлая полоса, иногда вздрагивающая всплесками возмущений.

— Начинаем. Фамилия, имя, отчество.

Лёха, заранее не предупреждённый, всё равно уловил: дело нечисто. При допросах на полиграфе не задают развёрнутые вопросы. Только конкретные, подразумевающие альтернативный ответ «да» или «нет». И вообще, современный детектор лжи представляет собой USB-модуль, присоединяемый к ноутбуку. Количество прикрепляемых на тело датчиков превышает десяток. Саня явно рассчитывал на дремучесть сына лепельского олигарха.

— Семёнов. Колян. Николай Семёнович.

— Видишь — правильно, — оперативник ткнул пальцем в послушную ровную линию.

Он задал несколько анкетных вопросов, постепенно втягивая допрашиваемого в игру.

Зрители не вмешивались. Лёха запер кабинет изнутри, выдернул кабели всегда некстати трезвонящих телефонов. Впрочем, народ ещё толком не пришёл в себя после Нового года и не отличался навязчивостью.

— Квартирная кража на Лесной твоя?

— Да вы что, в натуре!

— Да или нет?

— Нет, ясен пень.

— Правильно, — Саня любовно погладил крышку прибора. — А кто двадцать восьмого декабря наркоту двум депутатам предлагал? И поход по девочкам?

— Не… не знаю, — занервничал Колян, и линия дёрнулась штормовой волной.

— Знаешь. А не сам?

— Нет! Я — точно нет.

— Значит, твой батька. Ну?!

— А-а… э-э…

— Вижу. Он. Прибор не обманешь. Но мы сейчас о другом беседуем, — Саня навалился на стол и пристально вперился в глаза Семёнову. — Тридцатого в Минске был взрыв. Погибло четыре человека. Твоя работа?

— Не-ет! — взвыл Николай, наконец, въехавший, какое дело ему «шьют». — Ты что! Я ж не по тем делам.

— А что нервничаешь так? В числе пострадавших бизнесмен Бекетов, бывший любовник твоей Юльки. Ты пытался его убить. Но среди погибших — его беременная жена и трое других ни в чём не повинных людей. Это вышка, Колян.

— Да не я… Вот те крест!

Правая рука дёрнулась, видно, в попытке перекреститься. В коротком поединке победил скотч.

— Всё очень складно получается, Николай Семёнович. У одного постоянного посетителя твоего папашки три или четыре года назад был сложный гешефт с Бекетовым, разошлись все недовольными, — вдохновенно врал Майсевич. — Подробности в фирме Бекетова знали только двое — Юля Старосельцева и сам хозяин. Юлия гибнет, ты последний, кто видел её живой. Потом случилось покушение на Бекетова, где он едва не погиб. Так что, Коля, складывается занятная картина. К пьянкам, наркоте, девкам и охоте без лицензии ваш синдикат предлагает новую услугу для клиентов — разборки с неугодными, так? По высшей ставке вплоть до ликвидации. Рынок падает, нужно это…

— Репозиционирование!

Умное слово подсказал Василий, Семёнов же подавленно молчал.

— Хорошо подумай и говори: теракт в магазине и Юлька — твоих рук дело?

Для убедительности опер стукнул кулаком по столу. Не добившись ответа, потянулся к кнопке, заявленной как электрошокер.

Колян торопливо заверещал:

— Не я… Ну говорю же, не я это. В магазине!

— Значит, утопил девчонку ты.

— Нет! Не я. Реально не я. Не убивал, чтоб мне сдохнуть. Не хотел. Там по-другому всё…

Когда потный и окончательно раздавленный Семёнов освободился от скотча, а дело украсилось собственноручной повинной в неосторожном убийстве Старосельцевой, Василий повёл Коляна в клетку. Саня смотал провода.

— Первый раз видел подобный полиграф, — оценил креатив Сазонов. — Вот только КГБ не нужно было упоминать. Скажите, оперуполномоченный, почему ваш прибор выглядит столь странно? Не как приставка к ноутбуку.

— Так ноутбук у каждого дома есть. Или хотя бы настольный компьютер. К ним привыкли как к пылесосу. Не испугаются же пылесоса. А тут — что-то суровое, из СССР, в те времена не шутили. Провод выношу под стол, когда нужно злодея прищучить, показать, что он гонит, щупаю этот провод пальцами. Осциллограф показывает синусоиду. Никакого электрошокера нет, Колян хорошую идею подсказал.

— Доиграетесь, — высказал пророчество подполковник.

— Знаю, что всё это незаконно и глупо до идиотизма. Так на идиотов и рассчитано. Применяю очень редко. Вы же видели наш райцентр, место тихое, обычных методов хватает. Эх, Колян, сукин ты сын, какую бабу утопил по трусости…

Лёха включил телефоны — проводной и мобильник, оба немедленно разразились звонками от самого разного начальства по поводу судьбы Семёнова. Папаныча успокоило заверение, что задержанный накатал повинные себе лет на десять и папаше на семь. Полковник из областного управления внутренних дел был послан подальше и без хлеба.

Подслушав оба разговора, Сазонов огорошил Лёху заявлением: он забирает задержанного в «американку», то есть в изолятор КГБ на улице Комсомольской. Арест провинциального киллера по совершенно бытовому делу настолько не вязался с представлениями Лёхи о стиле работы и полномочиях Госбезопасности, что он разинул рот.

— Александр, Василий, вас не затруднит выйти на десять минут? Мне кое-что нужно обсудить с Алексеем, — дождавшись, когда опера закрыли за собой дверь, подполковник приблизился к столу и встретился глазами с взглядом умершей, который остался на мониторе после допроса её убийцы. — То, что услышите, не для разглашения.

— Понял.

— Вы, конечно, знаете, что КГБ занимается только серьёзными угрозами безопасности страны. Но чаще всего — именно потенциальными угрозами. Когда взорвалось метро, я был в длительной командировке. В милицию попадает всякая мелочёвка. Но вы имеете дело с уже свершившимся злом. Завтра похороны жертв из «Заряны»… И этот Семёнов не сильно отличается от подонка, заложившего там бомбу. Но того мы рано или поздно найдём, возьмём в оборот. А Семёнов имеет все шансы выскользнуть, если откажется от признания, и дело будет в производстве следователя районного СК. Думаете, оно дойдёт до суда?

Сазонов, обычно отчуждённый и несколько высокомерный, предстал перед Лёхой в неожиданном свете.

— Но позже вам всё равно придётся уголовное дело по Старосельцевой выделять. Подследственность Следственного Комитета, никуда не денешься…

К подполковнику начала возвращаться обычная уверенность.

— Если в СК по Минской области уйдёт дело, добросовестно расследованное УКГБ, не замнут. Чтобы его отец не слишком шустрил, поручу устроить проверку деятельности по «агротуризму». Там пахнет коррупционными схемами, организацией наркотрафика… Чем не организованная преступная группа, в просторечии именуемая бандой? Сынок написал повинку на убийство, подозрения в соучастии во взрыве на Калиновского с него не сняты. В «американку» он надолго.

Лёха протянул папку с куцыми материалами проверки смерти Старосельцевой.

— Так, конечно же, лучше. Но, Виктор Васильевич, вы понимаете. К раскрытию теракта мы не приблизились ни на шаг. Ниточка увела в пустоту.

— Не переживайте. Копаем во все стороны. Вы продолжайте проверять версии убийства по личным мотивам. Мы работаем с иностранцами и радикалами, там объём гораздо больше. Время пока есть. До конца февраля.

— Потому что не позже двадцать восьмого февраля в суд уйдёт дело, где взрыв будет повешен на грабителей банка, — понял Лёха. — Вот же блин…

— На сегодня достаточно, лейтенант. Возможно, если у нас не будет хватать рук, попрошу временно откомандировать вас в помощь УКГБ. Только без фокусов, вроде муляжей детектора лжи. У нас всё по закону.

После ухода Сазонова Лёха с удовольствием спровадил в КГБ ещё пару ходатаев об освобождении Коляна и готов был поспорить: договариваться с госбезопасностью они не сунутся. Потом раздался звонок Инги, она полюбопытствовала по поводу судьбы предшественницы. Лёха согласился встретиться, но завтра. Сегодня он был просто обязан «накрыть поляну» Сане, чек из бара сунул в карман. Вдруг Бекетов сдержит обещание оплачивать деловые расходы?

Выдался редкий случай, когда собственная бухгалтерия позволила списать разумную сумму на ужин с «источником», то есть с Ингой. Фирма Бекетова занимала приличную часть этажа в Александровском Пассаже, Лёха ожидал девушку в баре после работы, ощущая себя, как перед свиданием. Прав был Говорков, нужно держаться подальше, но какое-то чувство велело игнорировать доводы разума. Или древний инстинкт продолжения рода.

Она прошествовала между столиков, лавируя между ними, грациозно покачивая бёдрами, очерченными туго натянутыми слимовыми джинсами. Небрежно бросила на стул кожаную куртку на меху.

— Свободно?

— Для вас — да. Присаживайтесь.

Через запахи бара — табачного дыма, пива, солёной закуски — до Лёхи докатился аромат дорогого парфюма.

— Что вам заказать, Инга?

— У нас не свидание, Алексей. И никогда не будет. Просто деловая встреча. Вы расскажите, что обещали, я отвечу на ваши вопросы. В пределах разумного, естественно. Сегодня директор вернулся, поэтому я ограничена во времени.

Потому что Бекетову может срочно понадобиться его тёплая секс-игрушка. Инга не сказала этих слов вслух, а зачем? И так всё ясно.

— Тогда два кофе. Не откажетесь? — Лёха сделал заказ, а сам вкратце передал суть признания Коляна.

— Он уверяет, что не хотел ей смерти и даже любил, несмотря ни на что.

— Но ведь столкнул в воду! — Инга глотнула кофе, чашка стукнула, возвращаясь на блюдце.

Пальцы дрогнули. Она находилась в таком же положении, как и погибшая предшественница, — девушка по вызову с оплаченным на два года абонементом. Плательщик — тот же клиент, что и у Старосельцевой. Связка — где Бекетов, там и смерть — выглядела всё более очевидной. И Инга находилась совсем рядом с ним!

— Толкнул. Глубина там по колено. Я думаю, хотел её со злости унизить, отомстить за бесконечные отказы. Чтоб шла домой через Лепель вся мокрая… Или согласилась прокатиться на его «Крузере». Но Юля рухнула ничком, лицом вниз, видимо — попало на вдох. От испуга набрала воды в лёгкие.

— Он же запросто мог её спасти!

— Мог. Но тоже испугался. Увидел — захлебнулась. Вместо того, чтобы вытащить на берег и откачать… Да легче всего было отвезти в больницу — сердце ещё несколько минут бьётся после остановки дыхания. Там каких-то пара кварталов!

— А он её утопил.

— Да. Оттащил на глубину и бросил. Думал — вечер, темнело уже, никто не увидит. Но, я уверен, свидетелей никто и не искал.

— Всё-таки менты — подлецы, — прокомментировала Инга.

— Бывает, — не стал возражать Лёха. — Работа у нас такая, раскрывать и укрывать преступления. Ваша очередь говорить.

— О чём?

— О врагах Бекетова. И он сам, и вы говорили: у него якобы нет ненавистников, способных убить. Видите, как всё поворачивается.

— Ваши сегодня запросили в службе занятости документы по кадрам, особенно на уволенных, и в налоговой. Евгений Михайлович вне себя. Найдёте что-нибудь о террористах — не известно. Но вдруг на него что-то накопаете.

Лёха пожал плечами.

— Эти находки могут заинтересовать разве что ОБЭП и финансовые расследования. Угрозыску они до лампочки. Хотя… человеку без разницы, кто его посадит. Главное — на сколько. Что же, не буду задерживать, но немного провожу. Есть ещё пара вопросов.

Разговор они продолжили в машине.

— Ехать минут пять, — напомнила Инга. — Какие вопросы?

— О характере Бекетова и способности наживать врагов. Вот Юлия — она в него реально влюбилась, раз никого к себе подпускать не хотела, ребёнка родила… Он щедр? Гигант в постели? — Лёха чуть смешался и торопливо добавил. — На последний вопрос можете не отвечать.

— Для своих лет крепок и достаточно внимателен, но порой бывает груб, — без тени смущения откликнулась Инга. — Щедр, да, но по-особенному. Оплачивает счета на одежду, салоны, косметику, врачей. Два-три раза в неделю у меня студия спортивного танца, тоже за его деньги. Держусь в форме, да и профессия вторая пригодится, пока закреплюсь в Европе. Если удастся свалить. А наличных — по-минимуму. Чтобы не откладывала и сильно рассчитывала на выходное пособие, не говоря о премии за молчание. Понимаете, как я рискую, общаясь с вами? Выгонит на раз.

«Рено» свернуло с проспекта на улицу Калиновского.

— Тогда не будем подъезжать к дому, светить наши разговоры перед Бекетовым. Другие связи у него случаются? Деньги женщин привлекают.

— Не только деньги, — Инга притормозила до Всехсвятской. — Он сильный, уверенный в себе мужчина. Это тоже привлекательно. Вот вы…

— Договаривайте, — заинтересовался Лёха, взявшийся было за ручку дверцы.

— Не обижайтесь. Ваша уверенность в себе показная, происходит от власти, от корочек. От желания демонстрировать, что вы — главный. Но только чуть в сторону от служебных полномочий, как в ваших глазах, Алексей, мелькает… Не знаю, как сказать. Детская беззащитность, что ли. Я приехала из района в большой город, давно чувствую себя здешней. У вас ощущается робость провинциала, пацана, у которого с девушками не очень-то получалось. Вы спрашивали про постель. В постели это тоже очень видно. Робкие мальчики — плохие любовники. Так что подарю на прощание один совет…

«Сандеро» укатило к перекрёстку, а Лёха остался торчать на тротуаре.

В голове пульсировали её последние слова: «Себе вы сможете помочь только сами». Они, особенно после жёсткого предисловия, ранили гораздо сильнее, чем Лёха хотел бы себе признаться.

Опер чертыхнулся и потопал на опорный. У Гаврилыча всегда есть бутылка водки и гражданская сменка, чтоб не тащиться по району выпивши и в форме.

Один вопрос особенно Лёхе не давал покоя. Неужели столь просто соорудить что-то опасное из простейших подручных средств? Ну, как Бодров в «Брат-2» склепал из ржавой трубы самопал и выстрелил в торговца оружием.

Браузер выдал массу ссылок: как в кустарных условиях сделать бомбу. Аммонал оказался феноменально прост в изготовлении, но сложен в подрыве, поэтому не слишком часто применялся. А вот смесь перекиси водорода с ацетоном, капризная и очень взрывоопасная вещь, любимая игрушка палестинских «партизан», стала, если верить форумным постам, причиной несметного количества оторванных пальцев и выжженных глаз среди российских минёров-самоучек.

Почему-то в Академии изучали только заводские взрывчатые вещества. Наверно, кто-то из педсостава решил, что обнародование знаний о кустарной взрывчатке будет способствовать её распространению… Глупо в эпоху развития интернет-помоек.

Группа взрывотехников из России уже уехала. На просьбу поговорить по душам со специалистами из КГБ Сазонов ответил отказом, не объясняя причин. Собственно, причина лежала на поверхности: сейчас у них и без того нервная обстановка.

Предрождественский вечер приближался к концу, когда Лёха обнаружил в интернете, что поблизости находятся едва ли не лучшие специалисты на свете по всему, что взрывается, горит, искрит, струится и фонтанирует. Минская команда, оказывается, стала чемпионом мира по огненным забавам.

— Минутку… — раздался голос в трубке. Невидимый собеседник продолжал разговор с кем-то невидимым: — До конца января заявки на фаер-шоу не принимаются! Нет, даже по двойному тарифу — нет… Слушаю вас. Что вы хотели?

— Я не клиент. Первомайский уголовный розыск, оперуполномоченный Давидович. Мне необходимо переговорить с кем-нибудь из вашей команды.

— Переговорить… О чём? А, догадываюсь, — смекнул пиротехник. — По поводу взрывов.

— Конкретно — одного. На улице Калиновского.

— Сожалею. Мы работаем с совершенно другими составами.

— Тем не менее, — начал злиться Лёха. — Я настаиваю. Вызвать повесткой, что ли? С кем я разговариваю?

— Генрихом меня зовут. Послушайте, вы сейчас где находитесь?

— У себя, в Первомайском. На улице Белинского.

— Так! Минут через двадцать буду ехать мимо на Боровую, там мы держим цех. Предлагаю: выходите на перекрёсток с Логойским трактом, по пути всё спросите, затем сами увидите. Зелёный «Хундай»…

Лёхе импонировало, что водитель «Хундая» первым делом попросил предъявить удостоверение и тщательно его изучил.

— Без обид, Алексей Станиславович. Всё же едем на взрывоопасное производство.

— О’кей, пусть будет без обид.

На заднем сиденье машины топорщились ящики и пакеты, страшно представить содержимое багажника. А если столкнутся, перевернутся, проскочит искра?

— Курите? — Генрих беспечно щёлкнул зажигалкой. — Да не смотрите назад. Это я на дачу барахло собрал. Опасные грузы мы по инструкции возим. Если всё же курите, дымите сейчас. На Боровой запрещено.

Внедорожник миновал постройки аэроклуба и тормознул у низкого длинного здания. Лёха оценил: если здесь рванёт маленькая Фукусима, пострадает только сама фабрика салютов. Ближайшие строения стоят далеко.

Несмотря на поздний вечер, работа кипела. Помещение совершенно не напоминало современное высокотехнологичное производство. Единственный монитор компьютера был укрыт полиэтиленовым пакетом.

— Генрих… Я тут всякое предполагал, но почему столько ручного труда?

— Потому что любой электромотор искрит. Единственная механическая мельница у нас — в дальнем углу, приводной вал крутится электродвигателем, тот вынесен на улицу.

Полдюжины работников, не прибегая к механизации, усиленно тёрли и размешивали какие-то смеси в самых обыкновенных тазах.

На стеллажах громоздились запасы коротких картонных трубок. Пространство вдоль стены было заполнено батареями труб, напоминавших пластиковые канализационные. Перехватив взгляд Лёхи, глава пиротехников разъяснил:

— Это и есть пусковые установки, наше основное «оружие». Они заряжаются шарообразными снарядами с пиротехническими смесями, — Генрих снял со стеллажа образец величиной с крупный грейпфрут. — Снизу прикреплён пороховой вышибной заряд с электрозапалом.

— Так просто?

— Так сложно. Секрет в составе этого шарика. Сначала загорается замедлитель, через пару секунд после запуска, в высшей точке траектории, подрывается основной заряд, разбрасывая во все стороны горючие компоненты…

— Основной заряд — тоже обычный порох? Не аммонал, не гексоген?

Генрих, облачившийся на производстве в длинную хламиду со следами подпалин, на которую спускалась окладистая борода, чем-то напомнил средневекового алхимика на фоне бесчисленных банок, мешков, ведёрок и тазиков. Не хватало лишь приглушённого освещения, черепов и кабалистических знаков.

— И даже не тротил, самый доступный взрывчатый материал из заводских. Особенно в Беларуси, где после войны в земле остались снаряды ещё на несколько поколений для любителей бабахнуть.

— Почему? — Леха обратил внимание, что один из тружеников — женского пола, вполне ничего себе внешне, даже в огнеупорном фартуке и чёрных перчатках.

— Потому что нам не нужно перешибать рельсы, пускать немецкий поезд под откос. Или пробивать танковую броню. Порох — универсальная вещь для пиротехника. Его можно заставить гореть и толкать ракету. Уплотнённый, он прекрасно взрывается с громким хлопком. Хорошо разбрасывает компоненты салюта. Впрочем, и самыми простыми средствами можно достичь многого. Настя, оторвёшься на минуту?

Работница занималась самым ответственным делом — закладывала порох в трубки. Процесс в эпоху кибернетики смотрелся диковато: просто зачёрпывала ложкой из керамической посудины чёрный порошок и засыпала в трубы через воронку.

«В воздухе неизбежно висит мелкая пороховая взвесь, — подумал Лёха. — Мысль закурить здесь — не абсурдная, а самоубийственная».

— Кого взорвать? Башни-близнецы? — бодро откликнулась Настя.

Генрих кратко объяснил задачу, и девушка увлекла Лёху наружу. Они зашли в неотапливаемую подсобку, где электроинструмент присутствовал в изобилии.

— Вы, правда, из милиции?

— Это только прикрытие, — Лёха заговорщически понизил голос. — Я из «Моссад».

— Ой, таки я вас умоляю! — в тон ему фыркнула Настя. — Покажете паспорт Израиля? Или… — пальчик шаловливо указал ниже пояса. — Или обрез?

Смущённый опер не стал развивать тему. Далее он предпочёл помалкивать, наблюдая за манипуляциями барышни.

Она периодически дула на рыжую чёлку, упрямо падавшую на глаза, огромные и хитрые. Проворные руки закрепили на верстаке обыкновенный силикатный кирпич, в котором Настя просверлила отверстие до половины. Туда засыпала коричневый порошок, содранный со спичечных головок. Сверху в отверстие поместился гвоздь.

— Вот, товарищ шпион. Бомба готова. Не желаете ли стукнуть молотком по гвоздю?

— Несколько десятков спичечных головок? Что может быть безобиднее?

Настя перехватила Лёхину руку, протянувшуюся к стеллажу за молотком.

— Не рекомендую. Идём.

Пара экспериментаторов вернулась на мороз. Настя вытащила из подсобки стремянку и забралась наверх, приготовив ещё один кирпич.

— Не подходите близко. Сейчас поймёте, почему, — с этими словами девушка точно бросила кирпич в плоды своего творчества.

Взрыв получился гораздо громче пистолетного выстрела. Осколки силиката брызнули в стороны, один звучно стукнулся в каменное крыльцо около Лёхи.

Настя прибрала стремянку.

— В советские времена любой пионер умел изготовить взрывпакет — из карбида, марганцовки, магния. Селитру плавили в смеси с сахаром. Все испортили китайцы. Сейчас — покупай и взрывай.

— Вы же отгрызаете кусок китайского пирога.

— Нет, — Настя высвободила руку из перчатки и, наконец, спрятала непокорную прядь под капюшон защитного балахона. — Они делают массовку, мы — искусство.

То, что рыжая назвала искусством, демонстрировал уже Генрих. Он запустил несколько экспериментальных зарядов. Лёха, неоднократно наблюдавший пиротехнические забавы у библиотеки и на Острове слёз, никогда не видел ничего похожего.

— Надеюсь, вы усвоили главное, Алексей, — подытожил бородач на пути в Минск. — Для умеющих виртуозно обращаться с пиротехникой отдельный взрыв не вызывает особого кайфа. И тем более нас не обрадует групповое убийство. Огонь может греть, может сжигать. Искусство сложнее и интереснее. Поэтому не ищите вашего террориста среди пиротехников-спортсменов. А простейшее взрывное устройство, что вам показала Настя, свидетельствует, что соорудить бомбу в домашней мастерской или гараже совсем не сложно. Ваш террорист, насколько я слышал, использовал аммонал, и то же самое было взорвано в банке.

— Причём в одно и то же время.

— Я, конечно, не спец по детективной работе, — признался Генрих. — Но вам бы посоветовал пристальнее смотреть на совпадение по времени, а не по взрывчатому веществу. Аммонал — одно из наиболее логичных решений. Скорее всего, виновники обоих взрывов шарились по одним и тем же сайтам.

— Понял я… — Лёха с некоторым презрением рассмотрел шар взрыва, поднявшийся над домом у Кольцевой, явно от обычного китайского пиропакета. По сравнению с экспериментальным зарядом для соревнований он был как кустарная табуретка рядом с резным креслом из салона. — Генрих! А можно как-нибудь глянуть на ваши выступления?

— Почему нет? Хотя… Ближайшие дни мы работаем у слишком крутых. Они не любят лишних глаз. Вот через неделю будет показательное выступление для детского дома. Там запросто, — пиротехник, видимо, заметил скепсис в глазах опера и поспешил добавить: — Не думайте, что на благотворительность мы притащим дешёвку. Конечно, реактивы денег стоят. Но для людей, которые вряд ли когда-нибудь смогут заказать себе фаер-шоу, мы стараемся не меньше.

Пронеслись выходные и русское православное Рождество. Распорядок службы понемногу устаканился, возвратился в обычное русло без усиленных нарядов, авралов и другой чрезвычайщины. Лейтенант выбрался в спортзал и больно получил от тренера по ушам с присказкой: будешь пропускать занятия — тебя даже на тренировочном спарринге изобьют.

А ещё опера отметили, наконец, прошедшие праздники. Получилось не слишком весело. Посидели, выпили, Васина девушка привела Лёхе подругу, увы, только для того, чтобы выделяться на её фоне в лучшую сторону. Водки не хватило, чтобы подруга стала смотреться конкуренткой спутницы Василия.

Тем более Инги. Лёха не особо ей увлёкся, вспоминал редко, но невольно сравнил… И отправился спать один.

На Православное Рождество начали ремонтировать «Заряну», уже под другим именем и с другим владельцем. Как и в случае с метро, власти сочли: лучшим ответом террору будет восстановление нормальной работы. Новые хозяева получили помощь из муниципального бюджета, вставили стёкла. Согласования, на которые уходили месяцы, как по мановению волшебной палочки уместились в один день.

Проходя мимо, Лёха задержался у импровизированного мемориала. На щите, в прежней жизни рекламном, под полиэтиленом темнели четыре прямоугольника с фотографиями. У подножья лежали цветы и горели лампадки. Под детские фото кто-то положил куклу, и она уставилась в небо глупыми мокрыми глазами.

Папаныч перестал оберегать Лёху от дополнительной работы, подкинул пару материалов о кражах из машины и из подвала. В довесок ещё мордобой с тяжкими телесными. Теракт терактом, но кому-то надо и текучку разгребать. Два раскрытия за неделю — взрыва на Городецкой и причинения смерти по неосторожности в Лепеле — уберегли лейтенанта от взысканий, поощрений он тоже не получил. Плюс на минус дал ноль.

По «Заряне» Лёха получил прозрачный намёк — больше обращать внимания на количество бумаги и изображение бурной деятельности в помощи расследованию КГБ, но особо не усердствовать: преступление объявлено раскрытым, оставшийся в живых злодей арестован.

Снег, с утра сухой, к обеду перемешался с дождём, потом полил дождь без снега. Лейтенант вдруг спохватился: он торчит у входа в магазин нелепым столбом, капли стекают по физиономии.

А где-то сидит и в ус не дует заложивший бомбу в хранилище для сумок.

И, не исключено, снаряжает следующую бомбу, уверовав в безнаказанность.

Сколько ещё таких мемориалов появится в Минске?

Вася Трамвай не тратил время на долгие размышления. Он, прикреплённый к опергруппе по содействию в гэбэшном расследовании терактов, в день Лёхиной лепельской поездки разослал восемь десятков повесток юным спортсменам из Олимпийского спорткомплекса и тем самым превратил один день Первомайского угрозыска в сущий ад.

Первые сигналы тревоги раздались накануне в виде встревоженных телефонных звонков, иногда просто от родителей, иногда от некого милицейского и прокурорского начальства. Кто-то дозвонился до оперов, кто-то — до Папаныча, совсем не улучшив тому настроения.

Наутро случилось страшное. Хоть повестки расписывались с интервалом в десять минут по два человека, Василий и представить не мог, что большинство юных спортсменов заявится с самого утра. В основной своей массе — с родителями. Иногда с обоими, некоторые позаботились о присутствии адвокатов. Добрая половина детей украсилась следами предварительных профилактических мер: от сияющих огненно-бордовых ушей до заплаканных мордочек.

— Дожи-и-ились! — проскрипела с напускной строгостью чья-то мамаша, типичная учительница младших классов, с желтоватой кожей и слезящимися за толстыми очками глазами. — Чтобы меня, заслуженного педагога Республики Беларусь, вызывали в милицию из-за того, что натворила эта недоросль…

Недюжинный педагогический опыт позволил чётко рассчитать подзатыльник. Он вышел звонкий, обидный, но не травмирующий. Вроде предупредительного выстрела перед основным блюдом. Ребёнок на всякий случай всхлипнул.

— Надеюсь, ничего не натворил. И вызывал на беседу я его одного, без вас. Как возможного свидетеля, — осторожно возразил Лёха. — Если его слова будут иметь доказательственное значение, оформим в присутствии педагога.

Больше всего хотелось запустить чем-то тяжёлым в Василия. Мысль о спортсменах была хорошая, но зачем выдёргивать десяти- и двенадцатилетних ребят?

Родители реагировали по-разному. Кто-то бурно радовался, что наследнику не «шьют дело». Были и возмущавшиеся, что их перепугали до смерти вызовом в РУВД.

Лёха разделся до футболки и всё равно был в поту, а стопка отпечатанных листиков росла на радость начальству, оценивающему работу оперов над глухарями по весу испачканной бумаги.

— Да, около четырёх обычно возвращались, — заявил рослый тинейджер-боксёр.

— Жажда мучила после спортзала, — поддакнул Лёха. — В «Заряну» забегали — купить освежающее.

— Да! — он спохватился, дёрнул глазами в сторону напрягшегося отца. — Не-е, домой сразу.

Лёха заглянул в блокнот, куда пометил данные родителя.

— Пётр Ростиславович! К вашему сыну никаких претензий не имею. Но хотелось бы некоторые детали уточнить без вас.

Возмущению не было предела, но оперу удалось сохранить непреклонность.

— Папка на это дело строгий. Сам спортом занимался. И закладывал хорошо.

— Известное дело. Я, как ты понимаешь, тоже занимаюсь. Каждый спарринг — это не только ведро пота. Стресс ещё, особенно если тебе накостыляют. Знаешь, я в Академии МВД учился, — Лёха перешёл на заговорщический тон, — так мне пяткой в глаз засадили. Кровоизлияние сразу, зато сессию на все пятёрки сдал. Как гляну на препода красным глазом…

Подросток заулыбался.

— Ну да… Батя на меня орёт, если с синяками на роже прихожу. Потом успокаивает — держись, сын, без этого никак.

— Никак. А кто же вам в «Заряне» пиво продавал? Без паспорта? — лейтенант сдвинул клавиатуру подальше в сторону, мол, не для протокола.

— Не хотели. Тётечки строгие. Мы мужиков просили купить, что за водкой стояли. Те понятливые.

Через пару минут непринуждённой болтовни Лёхино сердце вдруг гулко забилось. Компании пацанов однажды не повезло: любителей беленькой и сообразить на троих в «Заряне» не нашлось. Они обступили мужчину другого типа, лет тридцати-пяти или сорока, с тяжёлой сумкой на плече. Мужчина отнекивался, потом сдался на уговоры Виталика, самого находчивого: «Помогите нам, дядя, у вас на Кавказе, я слышал, малым детям красное вино из ложки дают».

— А сумка? — Лёха постарался не выдать волнения.

— Не помню… Вроде в ящик на ключ закрыл.

И случилось это 26 декабря, как раз после католического Рождества. На записи видеокамер тот день не сохранился…

Гаврилыч едва не застонал, когда увидел фоторобот, рождённый напряжением памяти четырёх молодых боксёров.

— Лёха, я тебя когда-нибудь прибью. Под него подходит любой, кого зовут «мужчина кавказской национальности».

— Даже Саакашвили?

Круглощёкий экс-президент Грузии в теракте на Калиновского не подозревался. С фоторобота смотрел мрачный субъект с короткими усами и средней степенью небритости на худом и скуластом лице.

Лёхе вспомнились слова персонажа из фильма «Джентльмены удачи», увидевшего тюремное фото Евгения Леонова: «Какая отвратительная рожа!»

— Тебе ха-ха. А я начну обходить квартиры и пугать весь квартал. Вы не встречали этого субъекта, граждане жильцы? Да-да, взорвавшего «Заряну», вместо объявленного злодеем и арестованного Герасимёнка, настоящий террорист — на свободе. Люди перестанут детей на улицы выпускать!

За окном опорного пункта милиции сгустились ранние зимние сумерки. Дождь со снегом неожиданно прекратился, лёгкий мороз превратил мокрые дворы в сплошной каток. Говорят, раньше для детей это было счастье — носились с шайбой в обрешёченных загончиках, таких на «Восток-1» приходилось штук пять. Сейчас, независимо от погоды, предпочитают торчать у мониторов, играть в World of Tanks и прочие сетевые игрушки, зависать в чатах, писать всякие глупости в форумах. Интернет — лучшее средство против уличной преступности, потому что людей на улицах меньше.

— Не кипятись, Гаврилыч.

— Что, не кипятись? Давай я тебе, не сходя с места, накатаю рапорт, что обошёл все дома до самой Чижовки, и никто этого чечена не видел.

— Надо реально опросить. Правда. Иначе я просто расскажу гэбэшникам, что вот появился подозреваемый, и умою руки. Они ж всё равно тебя заставят крутиться.

— Умоешь руки? Когда дело ведёт КГБ? — Гаврилыч обречённо обвёл глазами свою берлогу с портретом Президента на стене и грамотами в рамочке за безупречную службу. — Не выйдет у тебя. И у меня тоже. Но ты не торопись.

— Что не торопиться? — Лёха восседал на стуле для задержанных. В своей затёртой куртке, как всегда, щетинистый, он смотрелся рецидивистом, выдернутым в опорный для профилактической промывки мозгов.

— Не спеши раскрывать перед ними карты. Я про Лепель наслышан. Вон гэбня у тебя даже бытового мокрушника забрала. А если бы нитка к взрыву привела? Никто бы и не вспомнил, что ты вычислил лепельский след. Спасибо, лейтенант, и свободен. Совсем свободен, на все четыре стороны, пока большие дяди получают ордена.

— Без КГБ там бы никак… — попробовал возразить Лёха, но Гаврилыч даже слушать не стал.

— Значит, гляди сюда, салага. Если этот кавказ на районе бродит, я его вычислю. Но конторе его сдаём, только когда сами отловим, расколем и сунем в клетку, понял?

— Куда ж тебя понесло на старости лет, капитан? Там бандит, убийца четырёх человек, отморозок…

— Скажи ещё — супермен.

— Ну, не знаю. Но на всякий случай…

— Я сейчас расскажу тебе про всякий случай, — Говорков порылся в столе и вытащил старую, ещё чёрно-белую групповую фотку людей в смешной форме девяностых годов. Сам участковый среди них едва угадывался. — Помню, к нам прислали нового инспектора по делам несовершеннолетних. Тогда в ИДН брали вообще левых, по блату — даже девочек после пединститута. А этот — пацан, да ещё тренером по всяким кунг-фу, каратэ подвизался, крутой, как свинячий хвостик.

— Он на этой фотке?

— На этой фотке — я! Тощий, соплёй перешибёшь. А новенький крупнее был. В первый же день, ещё корку и ствол не получил, он попёрся вечером на район. Девяностые были, стрелки-разборки, крышевание. И малолетки туда же: наркоту толкали, баксы меняли, когда официальный обмен валюты был запрещён. Та дурилка зелёная из ИДН влезла в самый гадюшник, у магазина «Счастье».

— Отгрёб?

— По высшему разряду. Стал в стойку Чака Норриса, ножкой махнул, его тут же завалили и начали месить. Я по участку иду, вижу: махач. Повязал их всех: и малолеток, и каратиста, не знал же, что он крутой… В общем, всё, что тебе втирали: соперника нельзя недооценивать, правильно рассчитывать свои силы, короче, — фигня это. Ты — сотрудник милиции. На твоей стороне закон. И ты прав.

— Ох, Гаврилыч… Тебя послушать, так уголовный кодекс за пазухой носить надо, он и от пули сбережёт.

— Голову при любом раскладе терять не надо. Но ты, Лёха, ни дня не работал участковым. Чтоб ты знал, я на своём участке — вся милиция. И следователь, и охрана порядка, и вместо гаишников машины с газонов гоняю… Как шериф на Диком Западе.

— И уголовный розыск, — в тон ему продолжил сыщик. — Твоя любимая песня, что пашешь один за всех на своём участке и благодарности не ждешь. Я наслышан. Ну, так чего же ты медлишь? Магазин на твоей земле. Раскрой теракт.

— Во всяком случае, у меня куда больше шансов установить всю правду.

Выйдя из опорного, Лёха набрал Бекетова. Тот ответил сразу.

— Я в Боровлянах, лейтенант. Собак кормлю. Через час буду дома. Можете зайти.

Мысленно поблагодарив за соизволение, опер вызвал одного из своих людей. Встречу он назначил на кладбище и прямо между могил продиктовал задание: узнать, кто из мелкого районного криминалитета мутит с кавказцами или азиатами.

Человечек — скользкий, худой, пройдоха по кличке «Окурок», с уголовными замашками, впитанными на зоне ещё по малолетке, — слушал вполуха и озирался. Едва различимые в полумраке силуэты памятников и общий антураж тёмного Московского кладбища вгоняли его в дрожь. Лёха, совсем не суеверный, тоже предпочёл закончить разговор и потопал пешком к дому Бекетова.

Бизнесмен находился дома один. Едва пригласив войти, он в лоб заявил оперу, что тот слишком увлёкся копанием в белье самого Бекетова, а не поиском преступников.

Полгода в розыске плюс стажировка на четвёртом курсе выработали замечательные навыки выдерживать начальственные разносы по шкале от «лёгкий бриз» до «жестокий шторм», но сейчас перед Лёхой распинался не его начальник.

Но в то же время потерпевший. Перед ним, как и перед другими родственниками погибших, Президент лично извинялся, что не уберегли, что не предупредили теракт… Так как профилактика преступлений на отдельной взятой части улицы Калиновского входила в обязанность именно Лёхи и Гаврилыча, опер счёл за лучшее промолчать. Но не более пары минут.

— При всём уважении, Евгений Михайлович, нам несколько лучше видно, в каком направлении копать, — Бекетов набрал воздуха, но лейтенант не позволил ему вклиниться. — Остались две правдоподобные версии. Или некие злодеи взорвали первый попавшийся магазин, где больше народу и слабая охрана, или охотились персонально на вас. КГБ шерстит недовольных, исламистов и прочую публику. Я пытаюсь вычислить ваших недругов — вы их плодите щедро.

— Кто вам сказал? — ощерился Бекетов. — Инга растрепала?

Разговор на повышенных тонах вёлся у самого порога, раздеться, пройти внутрь и тем более опрокинуть стаканчик хозяин не предложил. Тёплую атмосферу новогоднего застолья сейчас не напоминало ничто.

— Она говорит настолько мало, что впору сажать за уклонение от дачи показаний. Гораздо разговорчивее ваши файлы в Первомайской службе занятости. Там много интересного. Кто работает, кто уволен, какая официальная зарплата начислена. Юлию Старосельцеву помните?

— Что эта сучка наболтала?

— Ещё меньше Инги. По уважительной причине: покойники не разговаривают. Ваш сын, Евгений Михайлович, растёт без родителей, его воспитывает весьма нездоровая бабушка.

— И что с Юлей? — вопрос прозвучал на десяток децибелов тише, но всё ещё нервным, сварливым голосом.

— Утоплена в озере. Тем самым психопатом, что приезжал в Минск летом. С его слов, поставить вас на место.

Лёха готов был побиться об заклад: Бекетов впервые услышал о развязке лепельской драмы.

— Урод… Помню его. Шея толще, чем моё бедро. Сначала пальцы крутил, права качал. Потом чуть не разрыдался, что Юлия до сих пор любит одного меня, а его посылает подальше. За что же он её? Из ревности?

— Из дурости. Отпирался, потом сознался. Говорит — случайно. Но в декабре он точно был в Лепеле, есть фотки кутежей и свидетели. Тем не менее этот Николай имел мотив вашего убийства и через Старосельцеву мог получить информацию о ваших привычках. В том числе — закупаться в «Заряне», магазине с самым недорогим ассортиментом, куда ходят в основном местные пенсионеры.

— Вот же гад… Не ожидал. Выглядел он как пустобрёх. Алексей, давайте пройдём внутрь, поговорим.

— Ничего, мне здесь удобно, — проявил характер Лёха. После вороха претензий, вываленных пару минут назад, его совершенно не прельщало по-дружески сидеть с Бекетовым за столом. — Далее. У Старосельцевой имеется двое братьев. Если вас прикончить, ребёнок Юлии становится таким же полноправным наследником капитала, как и ваш старший сын.

— Твою ж… — отец-многостаночник прижал тыльную сторону ладони ко лбу. — Шиш они получат. Но о ребёнке… я позабочусь. Он же не виноват в аферах своей матери! Я её честно предупреждал.

По большому счёту, купля-продажа женских услуг, без обиняков именуемая проституцией, — штука далеко не похвальная и чревата последствиями, несмотря на все соглашения и договорённости с вовлекаемыми в неё девочками. Но читать мораль Бекетову Лёха поостерёгся.

— Ваше дело. В общем, Лепель мы отработали. Оттуда опасности не вижу. Есть другое. Появился подозреваемый в закладке бомбы, — он вытащил фоторобот. — В России это сразу бы назвали «чеченским следом». Но мы не в России. Ответьте на вопрос: знаком ли вам изображённый на рисунке человек?

— Первый раз вижу.

Бекетов едва глянул на листок.

— Хорошо. Вы вели дела с какими-нибудь бизнесменами с Кавказа или из Средней Азии? Побеждали в конкуренции? Имели конфликты с кем-то, кто мог нанять для вашей ликвидации кавказского бандита?

Ответом на всё было лишь отрицательное покачивание головы. Глаза под стёклами очков не выражали ничего, кроме остатков недовольства.

— Жаль… Что же, если вы, потерпевший, не хотите нам помочь, придётся каждую крупицу информации искать мне самому. Всего доброго.

— Стойте, лейтенант! — в голосе Бекетова появились те же требовательные нотки, что и в начале разговора.

— Вспомнили кавказца? — Лёха уже взялся за ручку двери, но обернулся.

— Слушайте внимательно. Два раза повторять не буду. Я больше всех заинтересован, чтобы дело было раскрыто… Мне завтра получать урну с пеплом Софы! Но! — он скрипнул зубами, на лице заиграли желваки. — Но я вам запрещаю совать нос в дела моей фирмы. Бизнес убийства не касается! Перестаньте дёргать Ингу! В конце февраля у неё конец контракта — тогда хоть женитесь, если вы думаете не головой, а причиндалами. Раньше не смейте даже пытаться!

— Жаль, — опер прищурил один глаз.

— Чего жаль?! Ингу?

— Премию не получу. Вы же обещали хорошие бабки за раскрытие, помните? Вдруг, и правда, раскрою. Но так как я не собираюсь слушать ваши указания, премия не светит. Прощайте.

Цыбин с утра имел вид школьника-отличника, чей суровый отец в детских вещах обнаружил порножурнал, а в нём пакетик с дурью. Даже уши горели. Челюсти механически двигались, пережёвывая кусок вялого огурца. Останки овоща лежали на тарелке.

— Чем занят?

— Как видишь, — страдальчески молвил Дима. — Уничтожаю вещественные доказательства. В соответствии с протоколом. «Уничтожены путём выброса в отхожее место».

— В протоколе написано: предварительно пропустив внутри себя?

— Не-а, — признался опер ОБЭП, после чего поведал грустную историю.

Мало того что производство об огурцах и колбаске было прекращено. Из-за явной провокации «злодейку» запретили наказывать даже в административном порядке. Над Цыбиным повисло обвинение в привлечении к уголовной ответственности заведомо невиновного лица.

— И в годовом итоге «палку» сняли…

— Нет, конечно, — вздохнул Дима. — Год закрыт, цифры свёрстаны, отдел в статистике выглядит не хуже соседей. Но наш дракон об этом даже не вспоминает. Прыгает и кудахчет: фальсификатор! Переведусь в ГАИ, пусть сам ищет «палки» для отчётности где хочет.

— Ты меня позвал, чтобы на жизнь поплакаться? Извини, без поллитры не катит.

— Вам бы только бухать… Одно слово — сыщики, — Лёха сурово насупился, но Цыбин поспешил сообщить истинную причину. — Вы тут махмудика какого-то распространили. А Бекетов отношение к делу имеет?

— Пока ещё как бы да…

— Смотри. Вот список его тендеров.

— Видел.

— Смотри: в числе проигравших — одна и та же фирма, три раза в течение двух лет. Совместная белорусско-российская.

— И что?

Цыбин всплеснул руками: всему вас, непутёвых, учить надо.

— Есть такая хитрая штука, интернет называется, не слышал? Учредитель этой лавки с российской стороны — «Росстандарт Индастри Интертейтмент Лимитед».

— Очень русское название, — согласился Лёха, пожалев, что не записал Димино произношение. Скинул бы послушать Инге — обсмеяла бы.

— Загоняем «Росстандарт Индастри Интер…», короче, эту контору, в поисковик Google и выясняем, что контрольный пакет компании принадлежит другой российской конторе. Вот, её главный акционер и председатель совета директоров даёт интервью «Коммерсанту». А зовут его Сулейман Бафоев. Продолжать или сам справишься?

— Справлюсь… Если только парни опять трафик не положат, скачивая фильмы с торрентов. Димон, за мной причитается.

К счастью, главные новогодние премьеры уже давно перекочевали на флешки, включая очередные «Ёлки», и интернет летал как шальной. Лёха выделил нужного Бафоева из толпы однофамильцев в социальных сетях. Усатое и бородатое лицо презрительно глянуло на опера с экрана монитора. Конечно, ожидать, чтобы топ-менеджер крупной трейдерской компании лично таскал взрывчатку, смешно до слёз. Но кто ещё пашет в «РИИ Ltd»?

Перед глазами мелькали фотки ивентов, презентаций, круглых столов, интервью с начальниками отделов. В отличие от Беларуси, где даже еврей выделяется на общем славянском фоне, фирмы Бафоева воплощали интернационализм. Там трудились (или, по Карлу Марксу, эксплуатировались) представители самых разных национальностей.

Лёха поскрёб затылок. Дима, пусть и не вычислил подозреваемого, натолкнул на простую мысль: если в событиях участвуют московские фирмы, там наверняка будут и кавказцы, и азиаты. Впрочем, большая часть Кавказа с Грузией, Арменией и Азербайджаном — это и есть Азия. Причём именно кавказцев любят привлекать к разборкам из-за их бандитской репутации с девяностых годов: «Вах, сразу рэзать, мамой клянусь!»

То есть принадлежность подозреваемого к «лицам кавказской национальности» в России особой приметой не является и круг возможных террористов не сужает.

На следующее утро кавказскую тему развил Василий.

— Лёха! Есть срочное дело, — заявил он с порога.

— Хоть бы куртку от снега отряхнул, — лениво отреагировал напарник. — И так грязища.

— Некогда, — отмахнулся тот, нервно пританцовывая в дверях. — Сейчас рассмотрят административных задержанных, одного клиента отпустят. А его надо колоть.

— Клиент по какому делу? — лениво спросил Лёха, у которого в глазах рябило от кавказских и прочих лиц из числа сотрудников фирм, конкурировавших с Бекетовым. — Злодей?

— По твоему делу! О взрыве. Не злодей. Квартиру сдавал, возможно, этому типу.

Вася ткнул пальцем в криминальную рожу с фоторобота, украшавшую стену кабинета.

— Что же ты молчишь? Тяни сюда, — Лёха поставил на середину стул, не забыл и форточку открыть. Граждане, проводившие ночь в милиции в состоянии алкогольного опьянения, наутро всегда пахнут одинаково, независимо от предыдущего аромата. Не розами.

Оперативник вновь нарисовался минут через пять, буксируя мятого субъекта с палитрой цветов «после вчерашнего» на физиономии. Тот рухнул на зашатавшийся стул и сразу заявил целый райдер, правда, немного скромнее, чем поп-звезда — выпить воды, потом «залить горящие трубы» и чем-нибудь закусить.

На правах старшего по возрасту Вася Трамвай выставил Лёху с его места и сам уселся за стол, глазами показав: забейся в угол и не отсвечивай. Беседа с задержанным началась с темы его желаний.

— Не многовато ли хочешь, Пантелеич? Может, тебе ещё бабу резиновую и путёвку в Пицунду?

— Отвали, мусор! За что меня вообще держишь? Мне штраф выписали — я пошёл домой.

Болоньевая коричневая куртка субъекта, наверное, помнила времена, когда путёвка в Пицунду действительно считалась крутой, а про Хургаду и Кушадасы никто не слышал. Спутанные седые волосы, довольно густые для почтенного возраста задержанного, лежали беспорядочной копной, соприкасаясь на лице с клочковатой бородой. Действительно по погоде были лишь рыбацкие пятнистые штаны для зимней ловли, впечатление от них разбивалось о пластиковые сланцы поверх дырявых носков… Среди зимы!

Лёха выскочил из угла, куда его сослал напарник, и надавил на плечи Пантелеича, заставив вновь опуститься на стул. Куртка на ощупь оказалась сальной и липкой.

— Не торопись. Нам ещё долго тереть, — с этими словами Вася потянулся к графину и глотнул прямо из горлышка. — Что ж ты так выглядишь скверно?

— Ну, выпил…

— Я не про жёваную харю. Одет в рваньё, не стрижен, в тапках… Разит от тебя. Фу-у! А пенсию получаешь…

— Её моя баба забирает!

— … И квартиру сдаёшь. Причём неофициально, без регистрации. Случайным людям. Налог не платишь.

— Вот на эти деньги и пью. На честные. Не ворую!

Василий хлопнул в ладоши.

— Браво! Аплодирую. Скажи ещё: не торгуешь наркотой и не совращаешь малолеток, выпишем тебе благодарность, как самому образцовому жителю микрорайона «Восток» за прошлый год.

— Не торгую… Чего надо, начальник? И попить бы…

— Фамилия, имя, отчество, адрес регистрации мужчины, что снимал у тебя квартиру в декабре.

Пантелеич отрицательно мотнул головой.

— Отвали, начальник. Ничего не скажу.

— Почему? — сыщик был само терпение.

— Штраф выпишите… Зачем хорошему человеку штраф? А так он меня другим советует.

— Другим? Тоже с Кавказа? — вмешался Лёха.

— Да откуда вам знать, что с Кавказа… А и что, подумаешь, с Кавказа. Тоже нормальные люди. Наливают, если что… Мужики, дайте выпить!

В голову Лёхе пришла забавная мысль. В одёжном шкафу у него валялась пустая водочная бутылка, вроде как вещдок после эпохальной кражи закаток с огурцами из гаражного подвала. По идее, на ней должны были сохраниться отпечатки пальцев, но бутылку, забытую на столе, наутро заботливо протёрла уборщица, и пальчики на ней теперь только Лёхины, а он не особо любил домашнюю консервацию, чтоб её похищать.

— Слушай, Пантелеич, — Лёха склонился к рантье-домовладельцу и приподнял его голову, защемив пальцами кустик бороды. — Милиции надо помогать. Потому что милиционеры — народ благодарный. У соседей-оперов вчера пьянка была. Наверняка полбутылки осталось.

Вася спрятал лицо в ладонях, чтобы не заржать. Сыщик не допьёт бутылку водки, только если он умер. Тогда её допьют другие опера — за упокой души усопшего.

Через три минуты лейтенант вернулся с бутылкой, до половины наполненной прозрачной жидкостью. На подоконнике возник гранёный стакан, Лёха наполнил его до краёв. Пантелеич судорожно дёрнулся, но был отброшен дланью молодого опера.

— Бухло надо заслужить. Рассказывай Василию Гориславовичу, кого в квартиру пустил.

Человек ёрзал на стуле, крутил головой, сучил в воздухе старческими дрожащими руками. Силы воли хватило надолго. Примерно минуты на полторы.

Близость вожделенной беленькой обострила его память до предела. Пантелеич чётко продиктовал фамилии и имена всех азиатов-кавказцев, ночевавших в его квартире с лета.

— Не врёшь? — сурово спросил Лёха. — Если развёл нас, урою! Ладно, пей.

Ему было немного совестно перед забулдыгой, обманутым самым бесчестным образом. Сейчас обман раскроется…

Но произошло неожиданное.

Пантелеич кинулся к стакану и притормозил на полпути. Морщинистое лицо скривилось ещё более. Он хукнул, занюхал рукав куртки и только тогда схватился за «водку». Содержимое стакана влилось в пищевод как в канализационную трубу, кадык едва двигался.

Секунд через десять задержанный преобразился. Исчез колотун, физиономия разгладилась, будто бы даже помолодела. Шатающейся походкой Пантелеич вернулся к стулу. Опустился, устраиваясь удобнее. Раздался мощный храп.

— Вот же ско-отина! — возмущённо простонал Лёха. — Мне, порядочному интеллигентному оперу, нужно платить кровные, чтобы надраться. Этот огрызок вообразил водку в стакане — и готов!

Василий оправился от изумления.

— Мне что делать? — вздохнул он. — Его не оформили на освобождение. Спущу такого вниз, спросят, что ж ты творишь, розыск? Взял пьянь с вытрезвления и накачал его снова!

— Пара затрещин, и проснётся трезвый как стекло. — Лёха взял список, продиктованный ради стакана воды. — Смотри, Вась, кавказов больше чем нужно. Но ситуация странная. Считалось, нам угрожают кавказские мусульманские радикалы, мстящие за то, что Беларусь поддерживает федеральное правительство России. Тут ещё выплывают кавказцы, потенциальные противники Бекетова. Количество версий растёт как на дрожжах.

В кабинет заглянул Говорков, полюбовался живописной и дурно пахнущей фигурой, издающей храп среди кабинета. Сыщики в двух словах рассказали о «следственном эксперименте» со стаканом.

— Не мельтеши, Лёха, — попросил участковый, глянув список подозрительных постояльцев. — Есть над чем работать.

— Есть. Но кусок слишком большой, чтобы его проглотить самим. Доложу в КГБ и Папанычу.

— Как знаешь, — Гаврилыч поднялся. — Но не кусай потом локти, что всё отдал другим.

Лёха набрал полную грудь воздуха, словно перед прыжком в воду. И перешёл в наступление.

— Девушка, вы, наверно, преследуете меня. Всё время появляетесь, где я хожу.

Инга обернулась. Половину лица скрывали большие дымчатые очки, довольно неуместные для зимнего вечера и без диоптрий — плохим зрением она не страдала.

— Я преследую? Вот такого милицейского джентльмена — чисто выбритого, в приличном пальто? — носик напрягся и позволил констатировать следующий факт. — Пахнущего дезодорантом, а не бухлом с дешёвыми сигаретами. И случайно затесавшегося в таком редком для него прикиде около моей работы как раз в конце дня.

«М-да, с дезиком я, кажется, переборщил, если он перебил ароматы кондитерского отдела, — догадался Лёха. — Плевать, мелкий промах на старте меня не остановит».

Они препирались среди конфет и тортов гипермаркета «Европейский», недалеко от офиса Бекетова.

— Есть такая наука — теория оперативно-розыскной деятельности. Учит искать подход к людям.

Инга поправила очки.

— Первый раз в жизни ко мне клеятся по науке.

— Приятно хоть в чём-то быть первым. Но к делу. В противоположном конце зала есть небольшой кафетерий. Выпить чашечку капучино не является нарушением трудового контракта?

На этот раз Инга была облачена в удлинённую дублёнку, отороченную светлым мехом. Лёха пропустил её вперёд и пристроился в кильватере, не спуская глаз с её спины.

— Встреча деловая, но меня не тянет сразу переходить к официальной части, — заявил он, помешивая свой кофе. — Вот скажите, за что вас не пропустили в финал конкурса красоты?

— А что, выгляжу на Мисс Вселенная? Даже сейчас? — ярко напомаженные губы сложились в грустный изгиб.

Лёха заметил, что красотка не в духе. Может, устала к концу рабочего дня. Или расстроена. Решил подбодрить комплиментом.

— На мой вкус, более чем. И сейчас, и в прошлый раз.

— Ясно. Разницы не увидели. Действительно, хорошая косметика. Корейская, фирмы «Мезон».

Она сняла очки, тотчас стала заметна припухлось у глаза. Лёха всмотрелся внимательно и понял: чуть шире накрашенные губы скрывают небольшую гематому.

Инга подтянула рукав дублёнки. На запястье проступили ссадины.

— Твою ж… налево! Бекетов?

— Он. Что вы ему про меня наговорили?

— Ничего! — Лёха клятвенно прижал к груди пятерню. — Сказал — вас впору привлекать за уклонение от дачи показаний. Ссылался на другие источники: на налоговую, службу занятости, показания лепельского душегуба Коляна.

— Ясно… Я так и думала. Все его обвинения — чушь… Просто брал на испуг. Его прёт от подозрительности. Мнительный стал… За два года его ни разу таким не помню.

Прежнее настроение встретиться и поболтать пропало у Лёхи без следа. Как бы ни относился к Инге с её букетом сомнительных служебных обязанностей, нельзя девушку подставлять.

— То есть если кто-то стукнет Бекетову о нашем кофепитии, он изобьёт вас до полусмерти?

— Это не побои. Грубый секс в наручниках.

— Йо-оп…

— Не первый, но, надеюсь, последний раз такой хардкор. Уже дни считаю до увольнения… Здесь не курят?

Лёха покачал головой. Инга спрятала сигарету.

— Любит показать себя самцом, хозяином положения?

— Да. И нет. После смерти Софии он как будто играет роль себя прежнего. Гротескно, ненатурально. Не привык терять контроль над ситуацией. А тут мало что от него зависит. Мне больно. Я начала его ненавидеть. И мне его жаль.

Женщин понять невозможно. За право мучить её Бекетов платит. Надо полагать, достаточно, чтобы терпеть. Приходится жить, ощущая опасность, от самого работодателя, от людей, планирующих его смерть. Но жалеть человека, который измывается надо тобой в наручниках и разбивает лицо — что-то вообще запредельное, нереальное. У Лёхи в голове крутилась тысяча вопросов, но он их удерживал, как табун диких жеребцов. То, что она сможет сказать, Инга поведает сама.

— Вы знаете о кавказцах? — перевёл он разговор.

— О каких именно?

Фоторобот не произвёл впечатления.

— Таких, я думаю, человек сорок наберётся на Комаровском рынке и столько же в Жданах.

— Посмотрите список этих людей.

— Стоп… Это даты?

— Даты их нахождения в Минске. В непосредственной близости от ваших квартир.

— Знаю одного. Этот!

Бордовый коготок воткнулся в фамилию человека, останавливавшегося у Пантелеича трижды — летом, в середине осени и перед Новым годом.

— С ним Бекетов имел дело?

— Встречался. Это представитель конкурентов из минского офиса «Росстандарт Индастри Интертейтмент».

Она произнесла эти слова столь мелодично, что Лёхе захотелось записать их и проиграть Цыбину: учись разговаривать. В большей степени его торкнуло другое: несколько кусочков пазла сошлись весьма многообещающе.

— Делили рынок?

— Не знаю. Честно. Бекетов обычно у них выигрывал. Кроме как сегодня.

— Что же сегодня произошло? Или это тоже тайна?

— Сегодня тайна. А завтра будет в интернете. Мы сняли заявку на участие в январском тендере. Впервые за годы сняли.

— И выиграет, скорее всего, тот самый…

— «Росстандарт Индастри Интертейтмент», — снова без запинки отчеканила она. — Что ещё рассказать? Почему проиграла конкурс красоты?

— Это и без объяснений понятно. В жюри дурачьё.

— Нет, — Инга чуть развеселилась. Подавленное настроение первых минут встречи постепенно рассасывалось. — Нас оценивали по стандартам подиумных моделей. Я всего метр семьдесят, маломерка.

— Я и говорю — придурки. А Бекетов — нет. У него хороший вкус.

— Комплимент засчитан, Алексей. Ну, я раскрыла вам кучу секретов. Ваша очередь что-нибудь разгласить. Например, о секретной науке оперативно-розыскной деятельности. Там из вас готовили ищеек?

— Ищейками, вообще-то, называют собак. Ну, не без них. Кстати, в нашей Академии МВД один учёный муж написал секретный научный труд, именно на собачью тему. Уважая секретность, название труда не называю. Тем более что не помню.

— Мне точно можно это знать? — Инга отставила пустую кофейную чашечку.

В её глазах заплясали искорки… Или это просто отсветы от ламп?

— Теоретически, после рассказа я обязан вас застрелить, чтобы секрет не достался врагам. Но я табельное в оружейке оставил, простите.

— Прощаю. И что ваш муж?

— Я не замужем. Поэтому не мой, а научный. Он настрочил целое пособие и предложил использовать служебно-розыскных собак разных пород в паре. Всех собак, счёл наш препод, можно разделить на одоросканирующих и одорофиксирующих. Одоросканирующая, или, по-простому, разнюхивающая, собака обладает длинными лапами и длинной шеей, что позволяет ей обводить сканирующим органом (догадайтесь, каким) значительное пространство и быстро идентифицировать запах подозреваемого. Однако, продолжая мотать длинной шеей на длинных лапах, одоросканирующий сотрудник милиции может быстро потерять след. Тут в игру вступает вторая собака, — Лёха торжественно поднял палец вверх, пародируя манеру лектора. — У неё короткие лапы и шея, одорочувствительный орган не болтается, находится близко к следу, псина не теряет его и неминуемо выводит к подозреваемому. Подозреваю, для разборок с унюханным злодеем должна появиться одорозагрызающая собака, но наш доцент о ней умолчал.

— Я думала, это нас во МГЛУ учат всякой ерунде…

— Ещё не всё. По мнению нашего полковника, наилучшая пара — дог и такса. Где он их видел на службе в милиции, ума не приложу. Само собой, в пособии были не к месту вставлены две цитаты из совершенно секретных приказов МВД Беларуси, поэтому труду присвоили совсекретный гриф. На широкую публику этот трактат выпустить не решились.

— Теперь я спокойна. Мой сон берегут подготовленные люди. Разбирающиеся в собаках. Я тоже, кстати, думала завести овчарку.

— Но куда её деть через два года?

— Не только в этом причина. Работодатель не позволил. Пёс будет признавать за хозяйку меня, а в той квартире Бекетов за всё платит, и только он хозяин. Знаете, Алексей…

— Что?

— С вами я не смогу поболтать о ранней поэзии Бальмонта. Но есть и другие темы… Сейчас я должна ехать. Шеф в России, в любой момент может дёрнуть, усадить за компьютер и заставить выполнять поручения. Скоро конец контракта, до отъезда в Европу ещё будет время, расскажете что-нибудь другое совсекретное. Если не передумаете. Договорились?

— Вот какой у вас тайный агент в стане потерпевшего… — обычно бесстрастный Сазонов позволил себе приподнять бровь. — Вы в чём-то подозреваете Бекетова?

— Точно не в теракте. Он потерял жену, сильно выбит из колеи. Сам не погиб лишь чудом. Вопрос в другом. С этими тендерами и конкурентами дело нечисто. Бекетов утаивает какую-то важную информацию, её разглашение чревато неприятностями для бизнеса. Одновременно затрудняет наше расследование.

Лёха внутренне поблагодарил Сазонова за организацию большинства встреч на нейтральной территории или в Первомайском РУВД. В здании УКГБ на переулке Козлова чувствовалось что-то… В общем, лейтенанту милиции здесь было неуютно. И дело даже не в старых преданиях о «кровавой гэбне» времён СССР. Скорее причиной была давняя конкуренция спецслужб в сферах, где интересы соприкасались. У офицеров ГБ порой проскальзывало высокомерие по отношению к ментам, барахтающимся в мелочёвке. Оперативники МВД по поводу и без повода любят повторять, что они занимаются настоящим делом — преступность видна невооружённым глазом. А что там мутит КГБ — ничего не видно, вдруг там одно изображение бурной деятельности. Разумной частью натуры Лёха сознавал, что так не должно быть, конторам надлежит сотрудничать, но всё равно ощущал себя чуть ли не засланцем в тылу врага. Вот и Папаныч, узнав о его визите в «комбинат глубинного бурения», в сотый раз напомнил: не болтай лишнего, бестолочь.

Спрятанное в глубине квартала здание грозного КГБ внутри мало отличалось от милицейских коридоров. Обращали на себя внимание лишь изображения Дзержинского, в милицейских управлениях практически исчезнувшие.

Кабинет Сазонова был подчёркнуто безлик. Из обстановки наличествовали только стол с ноутбуком и телефоном, сейф, кресло, стулья для посетителей.

Лёха, не увлекающийся комнатной растительностью, тут же представил горшок с цветком на окне — хоть какой-то штрих оживил бы комнату, поэтичную, как внутри коробки от телевизора.

— Из вашего доклада, Алексей Станиславович, вырисовывается версия, что Бекетова запугали взрывом и вынудили уступить в конкуренции.

— Да. Хоть и меры мне кажутся преувеличенными. Нанять киллера, чтобы организовал столь масштабное дело, переправить взрывчатку… Не знаю наверняка их тарифов, но на десятки тысяч долларов точно тянет. Неужели прибыль с одной сделки покроет?

— Этого мы не можем знать наверняка, — подполковник открыл тендерное объявление на сайте завода. — Объем поставки на полмиллиона долларов, не самый крупный тендер. Рентабельность на таких сделках — единицы процентов. Значит, речь идёт о завоевании рынка в целом. Тогда игра стоит свеч. И нескольких жизней. Эту российскую компанию берём под наблюдение.

— А связаться с коллегами…

— Само собой. Подключим ФСБ. В таких ситуациях они охотно идут навстречу.

Лёха помассировал виски. Ночью плохо спал. И было из-за чего. Террористические атаки стали приметой времени, экстремисты специально пытаются убить как можно больше людей. Это дико, но уже перестало удивлять. Когда проводил Ингу до машины, до него, наконец, дошло, причем на уровне чувств, а не одной только логики: убийство совершено ради банального шантажа. В фильме «Крёстный отец» в виде угрозы строптивому голливудскому менеджеру подкинули отрезанную голову лошади, и это казалось жестокостью, мафиозным беспределом. Тут — четыре человека… Итальянские мафиози — белые и пушистые рядом с отечественными рэкетирами.

— Хорошо. Это займёт сколько-то дней?

— До недели. По прошлому опыту взаимодействия с россиянами.

Неделя… Может ли за неделю произойти что-то чрезвычайное? Вряд ли.

— Рискну предположить, Виктор Васильевич, неделя у нас есть. Новых тендеров в ближайшие дни не предвидится. Меня больше сам Бекетов беспокоит. Не задумал бы вендетту.

— Склонен?

— Возможно, — в памяти Лёхи всплыла первая встреча с потерпевшим. — Предлагал бабки, если найду подрывника и до задержания обеспечу возможность потолковать с ним по душам. Бывший афганец, у некоторых из них реально крыша съехала.

— Знаю. В юности я тоже служил в Кабуле. С самым известным, кстати, из ваших первомайцев — Чергинцом. Он отвечал за безопасность города в целом.

За всё время общения только дважды монументальный Сазонов проявлял человеческие чувства — когда решил взять в оборот лепельского Коляна и сейчас, признавшись в наличии биографии. Лёхе иногда казалось, что подполковник вышел из специального цеха Института национальной безопасности в уже готовом виде, как серийный экземпляр: сразу немолодой и в погонах. Если скажет, что у него семья есть, вообще произойдёт разрыв шаблона!

— На случай самодеятельности Бекетова… Как вы думаете, надо за ним наблюдение установить? Вчера вечером он был в России. Как появится здесь…

— Согласен, — не дослушал Сазонов. — Может и к своим подозреваемым вывести, о которых не говорит. Вашими районными силами это не организовать.

— Само собой, — Лёха представил набычившегося Папаныча и предсказал: — Мне поручат. Одному.

— Есть трудность. Он сам не подозреваемый в теракте. И нет доказательств, что над ним висит угроза. Чтобы наблюдать плотно, надо отслеживать звонки, переписку, включая электронку, ставить спецсредства записи…

— Санкция прокурора? Даже вам?

— Да, лейтенант. Нам даже важнее. У вас превышение полномочий, как-то угроза пристрелить на месте… Помните своё художество при задержании на Городецкой?

— Помню. Правда, это напарник постарался, но сути не меняет.

— Да, сути не меняет. У вас подобное злоупотребление, в крайнем случае, спишется на избыточное рвение отдельно взятого начинающего опера. Его накажут, максимум — уволят, на чём история закончится.

— У вас — нет?

— Сразу все оппозиционные СМИ и интернет-помойки захлебнутся лаем: белорусский КГБ вернулся к методам тридцать седьмого года. Да, кое-что мы сделаем, но меньше, чем надо бы. Нужны ещё доказательства, что взрыв непосредственно связан с личностью и бизнесом Бекетова.

— И эти доказательства придётся ждать из России… Самим бездействовать?

— Нет, лейтенант! — Сазонов опустил крышку бука, намекая на окончание беседы. — Я уверен, что здесь не всё сделано. Ни у вас, ни у нас.

Белая «Джили» с синей полосой и проблесковыми маячками на крыше притормозила на перекрёстке Логойского тракта и улицы Лукьяновича, на маленькой парковке у магазина, такого же гастронома шаговой доступности, как и «Заряна».

Старший сержант Вишневецкий любовно погладил руль. Свежая иномарка, пусть и собранная в Борисове из китайского конструктора «сделай сам», давала водителю несравненный комфорт после «Лады», почившей в борьбе с «Гелендвагеном».

— Я за пивком прыгну! Людей у касс вроде не видно… Я мигом, — пообещал Борисов.

Правда, из машины не видно и самих касс. Но Вишневецкий не возражал. Маршрут лёгкий. Если даже потеряет лишних тридцать секунд, чтобы выдернуть напарника из гастронома, успеют в срок на любую сработку. Тем более машина — ласточка. Специально для героев, предотвративших ограбление «Приора», банкиры спонсировали покупку авто и отследили, чтобы «Джили» досталась экипажу, а не начальству.

Младший сержант действительно обернулся быстро, сжимая чёрный пакет с «Балтикой» и «Оболонью». Внутри милицейского пакета выходцы из России и Украины между собой не подрались.

— Нормалёк. Отметим старый Новый год после смены.

Смеркалось быстро. Гастроном не отличался яркой рекламой, поэтому вышедший из магазинных дверей мужчина в чёрном пальто предстал перед бойцами отдела охраны в виде тёмного силуэта. Он огляделся и быстро двинулся к перекрёстку.

— Где-то я его видел… — проговорил Борисов, играясь жестяной пивной банкой.

— У кассы в гастрономе.

— Само собой… Раньше! Погоди…

Он вытащил смартфон и вывел фото, показав Вишневецкому фоторобот подозреваемого с Калиновского.

— Уверен?

— Точно! Кавказский бандит, самый настоящий, к гадалке не ходи! — младший сержант бросил пиво в пакет и приподнял автомат, будто готовился выстрелить прямо через лобовое стекло. — Он «Заряну» взорвал! Гони!

Вишневецкий включил «люстру» на крыше. «Джили» бросилась в погоню. Борисов с азартом прокричал в рацию, что экипаж преследует террориста.

Тот уже пересёк Логойский тракт и быстрым шагом удалялся по Севастопольской улице, обходя по проезжей части ремонт тротуара. Борисов включил сирену. Обернувшись, человек увидел несущийся на него автомобиль и бросился наутёк.

— Уходит…

Кавказец резко свернул налево. Фигура мелькнула среди деревьев Севастопольского парка.

— Надо вызывать помощь, оцеплять парк. Это уже Первомайский район, — Вишневецкий выключил бесполезную сирену и взялся за рацию.

— Щас сами задержим. Мелкий, ноги короткие, не уйдёт. — Борисов проорал через внешний динамик команду остановиться, не помогло. — Бежит, зараза! Давай через парк.

Снег уплотнился, осел во время оттепели, что позволило бодро заскочить внутрь парка метров на сто, пока «Джили» не застряла по самое брюхо.

— Стой! Вдруг он вооружён!

Но Борисова можно было удержать, только приковав наручниками. Он ринулся вперёд, освещённый фарами, высоко выбрасывая ноги в берцах.

Старший сержант матюгнулся от души. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: напарника поедом ест зависть, что не он преследовал «Гелендваген», не он, рискуя жизнью, вёл перестрелку с численно превосходящим противником и не он вышел в том бою победителем. С «калашом» в руках Вишневецкий отправился следом.

Он не успел отойти от «Джили», как впереди протрещала короткая очередь. Секунд через десять — другая.

Вишневецкий бросился бегом. Пальцы рванули предохранитель вниз, клацнул затвор…

Заснеженную аллею освещали редкие огни. Под единственным столбом, не увенчанным горящим фонарём, топтался Борисов. В дюжине метров перед ним что-то чернело на снегу.

— Он резко достал руку из кармана пальто… Там — пистолет или граната!

— Атомная бомба в кармане, твою ж… — прошипел старший, безошибочно угадав: Борисов навлёк на них неприятность, оцениваемую по пятибалльной шкале на десятку.

Свет фонарика из мобильного телефона осветил мужчину, лежавшего навзничь. Вишневецкий приблизился к нему, прокручивая в голове массу противоречащих указаний на все случаи жизни: оказать первую помощь раненому, но не затаптывать следы на месте происшествия.

— Я предупредительный в воздух дал! — проскулил сзади Борисов, чьи азарт и уверенность испарились без осадка. — Он такой же, как на фотороботе, исламский экстремист!

Через расстёгнутый ворот на шее убитого в луче фонарика сверкнул золотой крестик, довольно странный аксессуар для мусульманского радикала.

В брошенной иномарке надрывалась рация. Пара тинейджеров напала на кассиршу в гастрономе на Лукьяновича и бросилась в бега, прихватив выручку. Кассирша нажала на тревожную кнопку, но тщетно: машина, предназначенная для обслуживания этого объекта, застряла в Севастопольском парке, а экипаж с соседнего маршрута никак не успевал…

Опознание трупа в морге не самое приятное занятие. Оно давит на психику даже взрослому. Тем более ночью. Лёха с трудом уговорил родителей двух юных боксёров из четырёх отправиться с детьми и глянуть, тот ли человек оставлял сумку в «Заряне».

На пороге прозекторской подростковые носы, чуткие после уличной морозной свежести, уловили два запаха — моющих средств с дезинфекцией и странной примести, напомнившей мясные ряды на Комаровском рынке. Только здесь разделывают не свинину и не говядину.

Виталик побледнел и рефлекторно отступил на шаг назад перед ярко освещённым прямоугольником дверного проёма.

Даже свет здесь неживой — холодный, искусственный, мертвенно белый, с голубизной от потолочных ламп.

Лёха обхватил сдрейфившего паренька за плечи, отцу боксёра показал пальцем — молчите.

— Знаешь, что интересно? Когда нас, группу курсантов из Академии МВД, привели сюда первый раз, трое вообще не смогли зайти. А ещё две девушки у нас были. Обе справились.

— У вас и девушки работают? — Виталик, лопоухий и белобрысый подросток, с радостью ухватился за возможность поболтать, лишь бы отсрочить момент, когда придётся перешагнуть треклятый порог.

— Иногда даже лучше. Но ты ведь боксёр, да?

— Два года тренируюсь… Сейчас, если на городе нормально выступлю — пойду на республику.

— Тогда я тебе страшную тайну открою, — Лёха перешёл на заговорщический шёпот. — Трупы сдачи не дают. Бояться надо живых. Точнее не бояться, а опасаться. Сейчас зайдём, там обычный мужик лежит. Будто спит. Готов?

— Я не хуже ваших двух девчонок, — вымученно улыбнулся Виталик. — Идём!

Внутри он ахнул, когда Лёха отбросил белую простыню с головы.

— Знаешь его?

— Конечно! Дядя Арсен! Из третьего подъезда, — парень совсем перестал шугаться мёртвого тела. — Что с ним? Уже не помочь?

— Несчастный случай, — уклончиво ответил опер. — Хорошо его знаешь?

— Он добрый… был. Всегда велосипед мне накачивал. Сын у него — Артур, на год меня младше, в нашу одиннадцатую гимназию ходит… У дяди Арсена свой автосервис. В гаражах, возле кладбища…

Точно! Лёха себя даже по лбу треснул. Автосервис — это громкое слово, на самом деле обычный гараж с ямой. Но в автосервисе главное — руки умельца. Армян тот известен был, перебирал коробки передач, гидравлику.

Следующий вопрос лейтенант выдавил из себя чисто из проформы.

— В «Заряне» с сумкой вы не его видели?

— Конечно, нет! Если бы был дядя Арсен, я бы сказал. Тот на голову выше ростом. Артуру и маме его уже говорили?

Чтоб сообщить об этом, имеет смысл отправить дуболома из Советского отдела охраны, у которого руки чесались стрелять. Вслух, конечно, Лёха сказал совсем другое.

— Нет. Я пока приглашу твоего товарища, пусть он посмотрит.

Второй спортсмен подтвердил, что убитый не похож на виденного в «Заряне».

Помощник Сазонова Аркадий, разгласивший тайну его звания, терпеливо топтался на пороге морга.

— Что мне доложить?

— Я сам… — Лёха вытащил смартфон.

Подполковник откликнулся немедленно, хоть и шёл второй час ночи, выслушал рапорт.

— Распоряжусь вызвать обоих героев охраны ко мне на утро. Вы точно уверены, что убитый не закладывал сумку?

— Свидетели уверены. А я не знаю, точно ли виденный ими кавказец оставил бомбу в магазине.

— Алексей! К девяти утра ко мне на переулок Козлова.

Он дал отбой, не пожелав слушать ни возражения, ни подтверждение.

Во время допроса Борисова Лёха не знал, куда себя деть. Корпоративная солидарность вроде бы толкала сесть ближе к сотруднику милиции и морально поддержать в трудной ситуации, в которую тот влип не корысти ради, а чисто из служебного рвения. Но только «вроде бы. В итоге опер взгромоздился на стул у окна, ровно посерёдке между Сазоновым и милиционером.

Выполнив формальности, подполковник начал задавать вопросы в чрезвычайно неторопливой манере. К ключевому моменту он подводил незадачливого младшего сержанта медленно, но неумолимо: «С какого расстояния вы видели подозреваемого в магазине? О чём вы разговаривали с напарником по возвращении в машину? Кого ещё видели у магазина, кроме подозреваемого?»

К моменту рассказа, когда машина охраны погналась за Арсеном Карапетяном, Борисов утратил уверенность, но продолжал отвечать. Не возражая ни единым словом, Сазонов выслушал его до конца и набросал на клавиатуре сравнительно короткий текст, затем вытащил выдвижной ящик из тумбы стола. Там зашелестел принтер. Но стоило Борисову вывести подписи на протоколе, за него взялись серьёзно.

— Что именно вы скомандовали через громкоговорящую систему автомобиля, когда преследовали задерживаемого?

— Сказал — остановитесь…

— И всё?

— Ну… да.

— Мне поступили другие сведения. Вы крикнули: «Лицо кавказской национальности, а ну, стоять!»

Это как? Лёха представил картинку: лицо стоит, всё остальное тело по-прежнему бежит!

Милиционер, который вчера с уверенностью облечённого властью чиновника прокричал дурацкую команду, смущённо заёрзал.

— Я ж цензурно, без мата…

— Но при этом на весь квартал проорали, что задерживаете человека по этническому признаку.

— Ну… Не-е-е… Он же похож был… На того, с фоторобота.

— Кроме фоторобота, во все подразделения милиции распространялось описание подозреваемого: рост около метра восьмидесяти пяти — метра девяносто. Каков ваш рост?

— Метр девяносто один.

— Застреленный в Севастопольском парке метр семьдесят четыре. Вы подписали показания, что в магазине стояли практически рядом с Карапетяном. И не смогли отличить — он ниже вас на пять или семнадцать сантиметров?

Младший сержант замолчал. Без комментариев было ясно: он не помнил примет человека с улицы Калиновского.

— Ответа не услышал. Следующий вопрос. Куда вы целились, когда стреляли в Карапетяна?

— В ростовую фигуру… Как учили.

Сазонов переплёл пальцы рук.

— Расстояние между найденными гильзами и ступнями застреленного не превышает девятнадцати метров. Прицельная дальность огня АКС-74У, если верить наставлению, равняется пятистам метрам, эффективная — трёмстам. С девятнадцати метров первой пулей вы могли пробить ему руку, ногу. Почему пуля вонзилась сразу в грудь? Вы ставили цель задержать или убить его?

Из дальнейших путанных объяснений вытекало, что Борисов пальнул, подобно немцам из фильмов про войну, — от пояса, не раскрыв приклад. То есть практически не целясь. Учитывая отвратительную кучность АКСУ, остальные пули улетели куда угодно. В том парке мамы с детьми гуляют… Борисов оправдывался темнотой, быстротой происшедшего, резким движением подозреваемого, пока не запутался.

— Но вы же дали предупредительную очередь вверх? После этого не пришло на ум отомкнуть приклад и прицелиться? — не выдержал Лёха, на что получил молчаливый окрик Сазонова, одними глазами: не лезь!

— Надо было открыть…

— И, наконец, про темноту, — безжалостно продолжил подполковник. — На аллее фонари были исправны. Кроме одного, пробитого автоматной пулей.

— Я не умышленно… Вверх стрелял.

— Борисов, вы хорошо автомат чистили?

— Да… — смена темы смутила милиционера окончательно.

— Немного просвещу. При стрельбе первая пуля сохраняет нагар от смазки. Вторая тоже, но меньше. Завтра я получу заключение эксперта. У меня есть основания полагать, что пуля с обгоревшей смазкой извлечена как раз из тела убитого. А потом вы стрельнули в фонарь, чтоб на весь парк разнёсся звук второй очереди, и можно было лгать о предупредительных выстрелах. Заодно разбили освещение. Темно, мол, обознался. Так?

Борисов замкнулся, нервно тиская в руках форменную шапку.

— Дело будет выделено в отдельное производство и передано в Следственный Комитет. К теракту на Калиновского оно отношения не имеет. Рекомендую обдумать показания. От них зависит — вас обвинят в умышленном убийстве или только в превышении при задержании. Из Минска не уезжайте. На сегодня всё. Свободны.

Несколько обескураженный последней фразой, здоровяк ретировался. Похоже, последние три минуты он готовился к аресту. Когда дверь за ним закрылась, Лёха заключил:

— Это и есть случай, когда МВД будет списывать на «отдельно взятого ретивого», а Комитет не отмазался бы, так?

— Получилось, что я напророчествовал. Не первый раз имею дело с вашим ведомством, поэтому я постоянно готов к чему-то подобному. Алексей, я не обобщаю. Но вы сами видели. Остаётся радоваться, что в ГУВД отказались от мысли вывесить тот фоторобот на каждом столбе. Тогда бы кричали, не «стой, лицо кавказской национальности», а что похлеще.

— Типа «убей чёрного». Как нацики и футбольные фанаты в России. У нас тоже отмороженных хватает. Вот был бы для них повод. Виктор Васильевич, скажите откровенно, наверху не возникнет желания повесить на Карапетяна взрыв? Все хвосты сойдутся. Тот злодей, Томашевич с «Приора», ремонтируется в гаражах, входит в преступный сговор с армяном, Карапетян делает отвлекающий взрыв, банк грабят, потом делят бабло. Мог бомбу заложить и днём раньше, не тогда, когда наши мальчики пиво покупали, верно? Но доблестная милиция ликвидировала двух злодеев, третьего арестовала.

Сазонов потёр ладонями лицо. Видимо, и ему в эту ночь не удалось выспаться нормально.

— Ни за что не поручусь. Но даже если спустят политическое решение объявить именно так, мы продолжим поиск.

Лёха отлип от подоконника и сделал пару шагов по комнате.

— Месяца через полтора дело уйдёт в суд. К концу весны будет приговор. До осени Герасимёнка расстреляют. Ковалёва же расстреляли, пособника, хоть не он сам минировал метро.

— Вот вы и определили сроки. Работаем.

— Мне начальство нашло дело поважнее. У нас усиление. Святые мощи привозят.

Разве что самому к ним приложиться и просить удачи у пресвятого нетленного… как бишь его? В общем, просить благословения в раскрытии.

Вежливые люди по-белорусски отличаются от российских блюстителей этикета. По крайней мере, формой. Пятиэтажки на Калиновского обступили крепкие парни в тёмных зимних комбинезонах и краповых беретах. Во дворе затаились автобусы с гражданскими номерами и людьми в камуфляже, как пить дать, спецотряд МВД «Алмаз». В Храм иконы Божьей Матери Всех Скорбящих Радость ожидалось прибытие высокого начальства — на поклон к святым мощам.

Лёха на пару с Гаврилычем обходил квартиры. Жильцов уговаривали не приближаться к окнам, а лучше вообще задёрнуть шторы. Или, как минимум, не производить действий, которые могут интерпретироваться как подготовка к покушению.

— Здесь Карапетян жил, — шепнул участковый у очередной двери.

Она была не заперта, через щель пробивался неяркий свет из прихожей.

Опер дёрнулся от двери как от зачумлённого места. Конечно, Лёха сам не стрелял в автомеханика. Но, вот незадача, они оба с Говорковым из МВД, из того самого ведомства, где автомат дали в руки человеку без мозгов, зато с амбициями.

Этот подъезд хотелось покинуть скорее. Выйдя во двор, Гаврилыч немедленно сунул в зубы сигарету и предложил Лёхе.

— Зря дёргаешься, лейтенант. Забей. Если тебе легче станет: вообрази, что Арсен входил в сговор с террористами.

— Ды ты что, Гаврилыч! — Лёха поперхнулся дымом и закашлялся. — Ты просто посчитай вероятность: два мента из соседнего района совершенно случайно завалили из «калашей» обоих злодеев. В разное время, в разных местах.

Тот поджал губы, отчего ёжик седых усов встал торчком.

— Это дело давно уже вышло за рамки разумного, предсказуемого, управляемого. Я ничему не удивлюсь.

— Но Карапетян каким боком? Кроме того, что он родом с Кавказа и имел счастье попасться на глаза стрелку из охраны?

— Шут его знает. Придумают. Например, что злодей с «Приора» ремонтировался у армяна и вступил в сговор.

Лёха вспомнил свои рассуждения у Сазонова. Говорков заявляет то же самое. Значит, соблазн привязать убитого в парке к теракту возникнет у многих.

Они вышли на улицу Калиновского, заняв «боевую» позицию под окнами, выходящими на проезжую часть. Правда, в таком месте, где проезд VIP-персон практически невероятен. Как и повторный теракт в течение двух с половиной недель.

Но теория вероятности на улице Калиновского дала сбой. Когда издалека донеслись сирены сопровождения правительственного кортежа, грянул выстрел. С лишённого листьев дерева вспорхнула стая ворон.

— Во-он там! — рявкнул Лёха, увидев закрывающуюся форточку.

Вопреки страхам о снайперах КГБ, готовых снять каждого, проявившего неосторожность близ выходящих на улицу окон, больше никто не стрелял. Опер с участковым во всю прыть понеслись во двор.

Некий человек в штатском уже вопил в рацию о перестрелке, двое вежливых растерянно переглядывались.

— Второй подъезд, четвёртый этаж, — крикнул Говорков в спину Лёхе, по объективным причинам выигрывающему забег.

Дверь в подъезд оставалась открытой именно для таких случаев. Один из вежливых подпёр её камнем. И какой-то вежливый помчался вслед за двумя первомайцами.

— Может, петарда? — просипел запыхавшийся капитан, когда группа бегунов достигла лестничной площадки. — Упеку идиота на пятнадцать суток на Окрестина, за хулиганку.

— Я позабочусь о нем, — пообещал вежливый из внутренних войск. — Ломаем?

— Сначала позвоним, — предложил Лёха. — Вдруг такой псих, что сам откроет.

Открыл. Офонарел при виде двух здоровяков и пожилого участкового, набившихся в его крохотную прихожую, как рижские шпроты в банку.

— Ты стрелял? — грозно вопросил Гаврилыч.

— Да какое стрелял… Пробовал только…

Пожилой мужик лет шестидесяти или шестидесяти пяти, в несвежей майке-алкоголичке и трениках с пузырями, продемонстрировал своё сокровище — очень древний «Наган», рыжий от ржавчины, без деревянных накладок на рукоятке. Под нервное сопение вторгшихся стрелок объяснил, что откопал сей артефакт на дачном участке и привёл в относительный порядок. Разжившись единственным патроном калибра 7.62, вынул из него пулю и бабахнул в форточку, чтоб не дымить в квартире. Кого-то потревожил? Ну, извините…

Пудовый кулак лейтенанта из внутренних войск несколько раз поднимался и опускался, пока, наконец, не разжался. Лёха переглянулся с Гаврилычем. Если бы не посторонний, можно было бы просто забрать ствол, объяснить дурному деду «политику партии» и тихо замять, объяснив звук хлопка бытовыми причинами… Но в квартиру влетел тот штатский с рацией, он радостно отрапортовал невидимому собеседнику: «Преступная группа обнаружена и обезврежена». Ничего не оставалось, как преступную группу в составе единственного её участника тащить в РУВД.

Следующее утро началось с приятного, пусть и весьма неожиданного сюрприза. У входа в райуправление Лёху подкараулил молодой мужчина в форменной куртке с логотипом какой-то компании.

— Вы — Алексей Станиславович? Меня прислал господин Бекетов. Он обещал вам водителя в помощь, извиняется, что не сделал это раньше.

Что бы это значило? Придётся всё же потревожить Ингу до конца февраля, расспросить. Но от помощи отказываться глупо.

— Замёрз? Тебя как зовут?

— Шура. Не, минут десять всего стою.

— Пошли внутрь.

Водитель соответствовал именно этому варианту своего имени — Шура. Простой, как белорусский рубль. Быть Александром или Алексом ему бы точно не пошло. В крайнем случае, Сашком. В тепле коридоров он стащил с головы вязанную шапку с помпоном, обнажив раннюю плешку в соломенных волосах.

У двери кабинета Лёха обнаружил несколько мрачных типов. Кто-то из коллег вызвал судимых. Для расследования или профилактики — второй вопрос, но сажать Шурика на коридор в их компанию не хотелось, а внутри нужно было обсудить с Васей пару вопросов, для посторонних ушей совсем не предназначенных.

— Скоро поедем. Пока посиди у коллег.

В ОБЭП скучал Цыбин, задумчиво поглядывая в потолок, будто там крылся ответ на вечный вопрос этой службы: где ещё откопать пару-другую преступлений до конца отчётного периода.

— Этот друг пусть погреется у тебя. Будь с ним повежливее.

— Понял, — подмигнул Дима. — Оформим.

Утренняя суета заняла минут тридцать, после чего в кабинет заглянула Зинаида из дознания.

— Мальчики! Сорока на хвосте привезла: у вас доброволец с машиной на подхвате.

— Зин, есть, конечно, но для своих нужд надо. А тебе на что?

— По твоему вчерашнему сюрпризу, яхонтовый мой. Готово заключение по «Нагану», и там есть проблемка. Пистолетик-то не стреляет. Может, зря человека в клетку отправили? Катит нам незаконное задержание, касатики.

Лёха не знал, чему больше удивляться: сверхсветовой скорости экспертизы или негодности оружия, добросовестно вчера бабахнувшего. Впрочем, если вопрос стоит о покушении на безопасность первых лиц государства, эксперта могут заставить работать и ночью. Вряд ли пуля, поразившая Карапетяна, будет обследована столь оперативно.

— Поехали, что ли. Вась, объясни Папанычу, куда я пропал.

По пути к кабинету Цыбина Алексей пропустил вперёд дознавательницу, благодаря чему получил возможность созерцания её тугой фигуры и аккуратных плотных ножек в разрезе юбки. Женщинам в милиции приходится быть в большей степени мужественными, чем самим мужчинам, им вообще трудно. Даже монстроподобный Папаныч, придя домой, умудряется расслабиться, поболтать с супругой, сводить детей в парк, наслаждаясь возможностью не орать, не строить великовозрастных олухов-оперов, не заставлять людей делать то, что они не хотят… Женщина же и дома остаётся милиционером, разговаривает приказным тоном. «Дети, руки мыли?» — звучит у неё почти как: «Руки за голову, лицом к стене!»

Лёха никогда этого не понимал. Женщинам запросто удаётся быть двуличными с мужчинами, отчего дома так? Видно, им лень притворяться всю жизнь, а милицейская часть натуры рано или поздно берёт верх. Поэтому он давно себе дал зарок: с девицами-коллегами — никаких серьёзных отношений. Но посмотреть на красивую попу, покачивающуюся при быстрой ходьбе, отчего бы нет?

Цыбин восседал донельзя довольный, распаренный, галстук на рубашке распущен, ворот расстёгнут…

— На раз расколол! Учитесь, шпана!

Сине-бело-зелёный Шурик, не поднимая голову к вошедшим, быстро строчил на бумаге. Он был даже не распаренный — мокрый как мышь. Светлые волосёнки склеились.

Лёха заглянул через плечо.

— Повинная… Так… Путём приписок километража за четвёртый квартал прошлого года совершил кражу двухсот пятидесяти… зачёркнуто… двухсот семидесяти литров бензина марки АИ-95. Дима, что за ерунда? — недописанная повинная отправилась в мусорку, изорванная в клочки. — Это не злодей, а мой водитель.

Лицо опера ОБЭП приняло выражение незаслуженно обиженной собаки, получившей вместо мясной косточки удар по морде.

— Так какого… — он скосился на присутствующую даму и смягчил выражение. — Какого лешего ты сказал пароль?

Скорое служебное расследование установило, что Лёха без задней мысли ляпнул кодовые слова: «друг погреется» и «вежливо», означавшие: «Димон, помоги!» Цыбин удивился, что о помощи взывает соседняя служба, известная собственными брутальными методами сыска, но что не сделаешь для приятеля…

Спасённый от тюрьмы Шурик гнал на «Логане», как на Формуле-1, стараясь подальше очутиться от страшного ОБЭП Первомайского РУВД, баллистик с ворохом документов об исследовании и с револьвером в пакетике предстал перед глазами Лёхи и Зины через считанные минуты. Он продемонстрировал три боевых револьверных патрона с наколотым капсюлем, но не выстреливших.

— Говоря поэтически, боевая пружина испустила последний вздох, энергии удара не хватает, чтобы воспламенить капсюль. В нынешнем виде револьверчик не стреляет, да. Оттого не могу признать его огнестрельным оружием. Можете вернуть раритет владельцу и извиниться.

Он стоял и расплывался маслянистой улыбкой чиновника, прикрывшего задницу бумагами. А чем прикрывать пятую точку другим госслужащим, его совершенно не волновало.

У Лёхи возникло непреодолимое желание запихнуть эксперта в объятия Цыбина «погреться». Но он недооценил Зину. Дама-дознаватель пылала решимостью решить вопрос на месте и радикально. О вежливости она если и думала, то лишь в последнюю очередь.

Не говоря ни слова, Зина зарядила все три патрона в барабан «Нагана». Револьвер уткнулся в переносицу эксперту и громко щёлкнул.

— Девушка… Вы с ума сошли! Вы меня застрелите!

Он отпрыгнул за лабораторный стол с неожиданной для пожилого возраста прытью и начал протискиваться к выходу. Лёха отрезал ему путь в коридор.

— Ну, застрелю. И мне ничего не будет — вами же подписано заключение, что револьверчик не стреляет. Я вам поверила, золотце моё, не соблюдала предосторожность… Вот и лейтенант подтвердит, — Зина прицелилась и снова щёлкнула «Наганом», звонко крикнув «паф».

Мужчина метался в узком промежутке между ними. Вперемешку с тяжким дыханием доносился лепет, что «при определённых условиях… Например, от нагрева капсюля многократным воздействием ударника… Выстрел всё же может произойти…»

— С этого места подробнее, — скомандовала Зина. — При каких условиях?

Морщины на лбу эксперта отразили лихорадочный мыслительный процесс.

— Наверняка выстрелит, если ударить по хвостовику курка молотком!

— Где у вас молоток? — невинно осведомилась Зина.

— Не нужно… Я и так всё сейчас быстро перепишу.

В машине Лёха не удержался от вопроса.

— А вдруг бы и точно выстрелил?

— Совсем меня за дуру держишь, — возмутилась Зинаида. — Я пальцем барабан придерживала, ударник бил по пустому гнезду.

Ещё она рассказала, что злодей возился с револьвером подальше от глаз жены, в гаражах у кладбища.

Конечно, это не совпадение. Множество старожилов «Востока-1» построило там кооперативные гаражи в советские времена. Разбогатевшие, типа Бекетова, позже прикупили себе «стойла» для железных коней. Часть сдана в аренду, в том числе сомнительным субъектам вроде Томашевича.

Лёха сделал себе заметку: ещё раз поговорить с участковыми. По-хорошему, надо приступать к полной проверке гаражных кооперативов, выяснять, кто, где и чем там дышит. Громадный объём работы, на него стоило бы бросить людей сразу, а не сейчас, когда преступление «раскрыто», и начальство озабочено следующими, пусть и менее значительными глухарями.

Вечером на опорном идею шерстить гаражи поддержал неугомонный Гаврилыч. У остальных участковых нашлись более неотложные дела: заявления жён о рукоприкладстве мужей, о кражах обуви из тамбуров на лестничных площадках, велосипедов из подвальных чуланов.

А на следующий день все телеканалы транслировали страшные видеоролики из Москвы. Взрывы в хранилищах для сумок прогремели одновременно в четырёх гипермаркетах. Ответственность на себя, как обычно, приняло Исламское государство, но на этот раз заявлению террористов можно было верить: оно поступило на электронные ящики информационных агентств за десять минут до взрывов.

Позвонил Сазонов. Из ФСБ России сообщили: взрывчатое вещество, применённое в Москве, однотипно использованному в «Заряне». В Минске формируется группа офицеров МВД и КГБ Беларуси для содействия россиянам.

В первопрестольной Лёхе довелось побывать лишь однажды — на однодневной школьной экскурсии с автобусным марафоном «Поклонная Гора — Красная Площадь — Парк Горького». Соответственно, в Москве опер ориентировался примерно так же, как в Париже, с той лишь разницей, что Останкинская башня видна из большего числа городских районов, чем Эйфелева. И на третий день выяснил, что проку от его присутствия в Москве не много. Если Сазонов с другими старшими офицерами КГБ и МВД Беларуси крутился в межведомственном штабе расследования и хотя бы знакомился с методами работы российских силовиков, Лёхе, в лучшем случае, выпадали поручения сгонять в «Магнит» за пивом для эфэсбэшников. Без официального статуса, без полномочий, без права ношения оружия и самого оружия, без элементарного представления, что и как в России делается, минский оперативник был в расследовании не полезнее рояля в русской бане.

Москвичи задержали одного из исполнителей. Всё, что удалось Лёхе изучить сверх публикуемого в Сети, — это посмотреть видеозапись допроса террориста.

Тот сидел перед камерой с олимпийским спокойствием. По поводу соучастников, тайников с оружием и взрывчаткой, планов последующих действий не говорил ни слова. Зато охотно распинался о причинах их выступления.

— …Вы все — дети шайтана. Даже посещающие мечети забыли настоящий ислам. Они смирились с жизнью среди неверных. Они не знают, как любить Аллаха по-настоящему. Любовь — это война с врагами ислама. До последнего вздоха последнего врага.

— Почему вы решили бороться именно в России? — спросил следователь ФСБ.

— Потому что вы становитесь ещё большим врагом правоверных, чем США. Вы боролись с исламской революцией на Северном Кавказе. Вы посадили в исламских республиках марионеток. Вы прекратили помощь нашим арабским братьям, сражающимся с проклятыми еврейскими оккупантами в Палестине. И этого было мало… Сирия переполнила чашу терпения.

— Ясно. Заканчиваем. Ходатайства, пожелания?

— Выдайте меня белорусам. Пусть расстреляют. Быстрее попаду в рай к сладкоголосым гуриям.

Лёха выключил видео на смартфоне. Экран погас, но по-прежнему перед внутренним взором сияли неукротимым огнём глаза мусульманского фанатика. Этот ролик ни при каких условиях не должен попасть в Сеть! Слишком убедительно говорит террорист. Вывернув логику наизнанку, подводит к выводу о необходимости продолжения газавата любыми средствами, в том числе убийством посторонних людей, и этот вывод выглядит единственным возможным. Арестант не смотрится умным, скорее всего, тщательно отполированные фразы ему внушили другие, кто сам не надевает пояс шахида. Склонные к радикализму послушают этого безумца… Конечно, цивилизованные мусульманские проповедники толкуют Коран иначе, объявляя грехом любое убийство. Но их агитация не сопровождается столь убедительными пиар-ходами, как теракты с принесением в жертву исполнителей.

За окном вечерело. Койка в общежитии Московской средней школы полиции, куда определили на ночлег наименее привилегированную часть белорусского десанта, была достаточно удобной, словно приглашая: растянись во весь рост, выспись, верни себе упущенное за суматошные новогодние дни в судорожных попытках раскрыть самое громкое преступление года в Беларуси. Похоже, всё срастается само…

Раздумья прервал рингтон.

— Слушаю, Виктор Васильевич.

— Алексей, просмотрели видео?

— Так точно.

— Ваши выводы?

— Похоже, версия о том, что группа исламистов провела в Минске репетицию 30 декабря, становится главной.

— Это и без вас известно. Меня интересуют ваши соображения.

Лёха вздохнул, сделал шаг к окну. Соображения? Тут не соображения, скорее чувство на уровне интуиции. И оно говорит, что всё не так, как кажется.

— Версия не объясняет совпадения по времени со взрывом в «Приоре».

— Боюсь, придётся с этим совпадением смириться, — через помехи связи опер не смог разобрать, говорит ли Сазонов императивно, исключая иные варианты, или провоцирует на возражения.

— Как будет приказано. Но пока нет доказательств, что кто-то из московской группы минировал минский гастроном, прошу не отбрасывать версию мести Бекетову.

— Не отбрасываем, — согласился подполковник. — Но, как вы понимаете, в сложившейся обстановке я не могу требовать у московских товарищей ускорить исполнение нашего запроса по разработке фирмы «РИИ Лимитед». У них других забот полон рот.

— Понял…

Чего ж тут не понять. Без малого сотня погибших, и люди продолжают умирать в больницах, это гораздо актуальнее, чем ЧП в соседней стране. Тем более что преступление как бы раскрывается попутно.

— Вижу, реальной пользы ни от вас, ни для вас не наблюдается. Рекомендую связаться со старшим группы по линии МВД и брать билет домой.

— Согласен с вами, Виктор Васильевич.

Нажав на отбой, Лёха подумал о простой вещи, точно так же, как перед поездкой в Лепель. Если бы в расследовании не участвовал КГБ, как бы он сам поступил? Без сомнений, побежал бы за помощью к коллегам.

Пересилив естественную и простительную лень, опер потянулся за одеждой.

К моменту его выхода улице ощутимо похолодало. Лёха поймал ртом снежинку и двинулся к станции метро.

Одно из самых приметных зданий в Москве, известное почти как Кремль, МГУ и мавзолей Ильича, внешне выглядело так, как его показывали в многочисленных фильмах и сериалах, начиная, наверное, с советского детектива «Петровка, 38». Или более ранних фильмов.

Лёха показал корочки полицейскому на входе.

— Ты что, из прошлого, парень? Милиции давно нет.

— Из Беларуси. Посмотрите внимательно удостоверение.

— Криминальная милиция ГУВД… Уголовный розыск. Точно из Беларуси! Всё равно, что из прошлого. Ладно, шутки в сторону, — лейтенант чуть сбавил строгость. — Что нужно?

— Кого-то из вашего уголовного розыска. Из убойного отдела… — Лёха смутился, он не слишком представлял структуру МУРа, о наличии убойных и прочих подразделений слышал только по телевизору. — Дежурные сыщики у вас есть?

— Сейчас… Равиль? — полицейский поднял трубку внутренней связи. — Ты достаточно убойный, чтоб решить вопрос с товарищем из милиции? Он из Минска, минского уголовного розыска… Да, из МУРа!

Очевидно, обоих полицейских чрезвычайно рассмешило, что МУР может существовать не только в Москве. А Мурманск, Махачкала… На этом познания Лёхи в российской географии исчерпались, но он был уверен: в стране должно быть много городов на букву «М», как же там опера именуют свою службу?

Равиль Азизбеков совершенно точно подходил бы под фоторобот предполагаемого террориста из «Заряны», если неделю не бриться.

— О, коллега из Минска? Из чудесной страны, где растят ананасы, добывают для России креветки и кальмаров?

— Я этим не занимаюсь…

— А чем? Ладно, пошли.

На коридоре, по пути к кабинету Равиля, пришла уже очередь Лёхи разулыбаться.

— Что весёлого заметили?

— Вспомнил… Сериал «Каменская». Там двое оперов идут по этому самому коридору, потом внизу садятся в «Волгу», машина выезжает из ворот Петровки, 38 и едет по проспекту Незалежности в Минске, вокруг сплошь тачки с минскими номерами.

— Как это? — не понял москвич.

— Часть у вас снимают, остальное — в Беларуси. У нас дешевле.

— Может быть. Проходи… Проходите.

— Лучше на «ты» и «проходи». Я только летом Академию МВД окончил.

— Зелёный, как доллар? — как и у большинства смуглых людей, улыбка Азизбекова показалась ослепительной. — Ничего, вырастешь. Снимай пальто, присаживайся. Я сам всего пять лет как из Университета полиции. Если думаешь, в МУРе все, как Жеглов…

— …То должны быть и Шараповы.

За чашкой кофе, чего покрепче московский опер не предложил, сразу предупредив: на дежурстве не рекомендуется, они разговорились на обычную тему: как у вас, а как у нас. Оказалось, схожего больше, чем различий.

О сути дела Лёха рассказал минут за пять.

— Понимаешь, Равиль, если пускать по официальным каналам, то только через наше и ваше министерство внутренних дел, а так как производство в руках следователя КГБ, то надо согласовывать с ними и с вашим ФСБ…

— То есть бумага придёт к исполнителю к следующему Рамадану, а то и Новому году, не раньше, — заключил сыщик. — И только ради того, чтобы кто-то из наших, вынув морду из вороха текущих дел, накарябал рапорт: принятыми мерами розыска ничего установить не представилось возможным. Как, говоришь, фамилия этого чурки из «РИИ»? Что к вам в декабре ездил.

Лёха на секунду запнулся. Если человек с явными кавказскими или татарскими корнями называет «чуркой» другого нерусского, как у них вообще дела обстоят с политкорректностью, с терпимостью к другим нациям…

— Зафар Гафуров.

— Для начала смотрим в интернете… Гуглим. Гафуров Зафар… Опа…

В информационном сообщении из криминальной хроники, глубоко не в топовых новостях, где по-прежнему крутилась информация о четырёх взрывах в гипермаркетах, значилась фамилия того самого Гафурова. Именно так идентифицирован ранее неопознанный труп в разбитом автомобиле «Форд-Фокус», обнаруженном близ Ярцево в Смоленской области.

— Если это совпадение, то я — мамонт, — заключил Лёха.

— Согласен, столько совпадений не бывает, — Равиль задумался, явно заинтересовавшийся темой. — Слушай… Забавная картина рисуется. Про теракты мы с большего в курсе. ФСБэшники прищемили только одного исполнителя. Кто там организатор, кто бабло подгоняет, кто крышует, кто разруливает — сам шайтан не знает. Но если эта контора — «Росстандарт Индастри Интертеймент» — на самом деле финансирует и организует операции ИГИЛ в Москве, а под Смоленском только что ликвидирован исполнитель пробного взрыва в Минске, чтоб оборвать концы…

— …То у вас наклёвывается вариант самим раскрутить всю цепочку.

— И показать ФСБ, кто на самом деле умеет работать! Алексей, у вас милиция и КГБ живут, как у нас полиция с ФСБ? Словно кошка с собакой?

— Не совсем… Но, наверно, похоже.

— Утрём им нос вместе! Слушай, никаких официальных писем не надо. Если что, мы сами запросим. Езжай к себе и жди. Ясное дело, я не могу ввалиться в офис этой «Индастри» и вежливо так спросить: а не вы ли сотню душ к Аллаху отправили? Надо выяснить, что на них вообще есть. Кого-то из офиса подцепить на компру и вербануть. Ну, ты понимаешь… — Равиль переменил тему. — Долго ещё будешь в Москве? Нарушим стереотип, что москвичи негостеприимные и знают только говорить: «Понаехали…»

— Если это предложение, то охотно принимаю. Но в другой раз, если можно, — Лёха виновато улыбнулся, понимая неестественность ситуации — от таких вариантов не отказываются. — Завтра с утра последний раз доложусь старшему группы и домой. Дела… Глухари, висяки…

— А ещё злодеи, терпилы, к ним в придачу — начальство над душой и прокуратура над головой. Ладно, удачи, белорусский брат по разуму. Держим связь.

На Петровке Лёха повернул из ворот налево и двинул к центру, в сторону знакомых мест, памятных ещё по школьной экскурсии. На душе потеплело.

— Инга, у вас есть некрасивая подруга? Чтобы типа свидетельница, которая подтвердит: вы не нарушили контракт с Бекетовым, — Лёха на секунду запнулся, потом добавил: — Да что я несу… Любая подруга рядом с вами будет некрасивой.

Он сжимал корпус смартфона, ожидая ответ. На экране служебного монитора чернели две короткие строчки письма от Генриха с приглашением на шоу.

— А если она не подруга? Подойдёт? — наконец откликнулся знакомый низкий голос.

— Пригласить кавалера для неё? — Лёха вопросительно уставился на Василия и переключил смарт на громкую связь.

Уловив, о чём речь, Вася Трамвай усиленно закивал: «Да-да, согласен принести себя в жертву. Прям сейчас!»

— Как хотите… Но барышня несвободная. Сегодня шеф привёл мою сменщицу. Она получила водительские права, сняла брекеты с зубов. Словом, девочка созрела.

— Тоже «миска»? — Лёха подмигнул Василию.

— Не то слово. Целая кастрюлька. Я рядом с ней — серая мышь.

— Вот и отлично. В смысле, вы не серая мышь… Короче. Будьте сказочными феями для праздника в детском доме на улице Кижеватова…

Он торопливо рассказал про свою идею — сходить на представление пиротехников для детдомовцев.

— Завтра? Не знаю даже… Элеонора? — из трубки донёсся короткий диалог. Похоже, Инга в чём-то убеждала преемницу. — Оʼкей. Диктуйте адрес.

Выходит, реплики в духе «девочка созрела» произносились в присутствии самой девочки, без малейшего стеснения. Лёха рассказал, как добраться до детского дома, потом разъяснил ситуацию напарнику.

— Делаем вывод. Одна ещё не подписалась сохранять служебную верность, вторая вот-вот закончит срок… Рабочий вариант, Лёха!

— Учти, девочки балованные, с претензиями. Два простых опера для них не пара. Тем более не жди простой схемы: пузырь на четверых — и в койку.

— Тю! Чо это хвост поджал? Сам же клеишься к Инге. Значит, не считаешь шансы нулёвыми. Или решил действовать, как в бородатом анекдоте: мента посадили за изнасилование, девушку — за сопротивление работнику милиции? — сыщик прошествовал к зеркалу и развернул перед ним неширокие плечи, любуясь мужественным, по его собственному мнению, обликом. — Не справишься — уговорю обеих.

— Забьёмся? — предложил Лёха. Потом решил пощадить напарника и не раскручивать на заведомо проигрышное пари. — Ладно, дарю вариант за просто так.

Шурику объяснили, что вечером на улице Кижеватова состоится опасный следственный эксперимент, поэтому, выйдя из машины поблизости от детского дома, Лёха отправил водителя на противоположный конец города, чтоб он не увидел и не заложил Бекетову о прибытии в зону эксперимента двух девушек.

Те явились с минутным вежливым опозданием. Увидев спутницу Инги, Лёха прикусил губу, чтоб не заржать. «Сменщица» вышагивала в сапогах на каблуках нереальной высоты, в них, верно, была одного роста с будущим работодателем. Вася Трамвай оказался чуть выше её плеча и нервно дёрнул щекой, когда напарник шепнул ему: «Что примолк? Обещал уговорить? Ну, убалтывай!»

До фаер-шоу оставалось ещё немного времени. Перед детдомовцами выступал какой-то шефский самодеятельный театр. Заведующая, услышав, что на пороге топчутся представители власти, потащила всех четверых внутрь и заставила раздеться.

Если бы Лёха заранее знал, чем обернётся этот поход, то отменил бы его, пожертвовав возможностью поболтать с Ингой в непринуждённой обстановке. Элеонору, высокую и яркую, а в зелёном платье с множеством побрякушек ещё и напоминавшую новогоднюю ёлку, тотчас окружили дети. Вася не пытался держаться к ней поближе — вся его мужественность и до треска в позвонках выпрямленная спина не могли компенсировать разницу в росте. Заведующая мобилизовала его толкнуть речь о сложной и опасной работе милиции, такая всегда заготовлена у любого офицера из горрайорганов, кому приходится общаться с населением. Алексей и Инга на короткое время остались одни.

— Как тебе новая девочка Бекетова?

Подтекст вопроса был очевиден: как она по сравнению со мной?

Инга оделась подчёркнуто скромно: джинсы и обтягивающий бордовый свитер с ниткой тёмно-красных камней. Волосы были собраны в хвост.

Лёха внутренне напрягся. Говорить явную лесть, что та в подмётки не годиться, не стоило. Но красноречие не входило в скромный перечень его достоинств. Он попробовал выкрутиться.

— Ничего так. Высокая. Но… С ней же не поговоришь о высокой поэзии.

Инга удивлённо наклонила голову, оценивающе разглядывая Лёху.

— Ты же не пробовал?

— Глаза…

— Голубые глаза всегда кажутся менее умными, чем тёмные.

— Да пусть хоть контактные линзы вставит, — Лёха явно обрадовался попаданию в точку. — Ты интеллектом выше. Мне другое непонятно. Как же она будет нефтяные фьючерсы прогнозировать?

— Шеф перепоручит кому-то из экономистов. Похоже, он решил, что секретаршам типа меня лучше не доверять информацию. В высоком искусстве Бекетов и сам слабоват.

— Тогда хватит о делах и вашей фирме.

— Хватит? — Инга взмахнула ресницами в режиме «стрельба глазами». — А я только хотела спросить, как расследование продвигается. Что Гафуров сказал.

— Ничего. Да ты сама можешь узнать, просто введи в поисковике его фамилию и «происшествие в Смоленской области».

— Что я узнаю? — в голосе промелькнула тревожная нотка.

— Погиб в ДТП в начале января. Возвращался на машине в Москву из Минска. По гололёду слетел с трассы.

— Сам?

— Или помогли. Не могу сказать. Российская территория. Не торопятся делиться сведениями.

Несмотря на теплынь в помещении, Инга зябко поёжилась.

— Начинаю всерьёз опасаться быть рядом с Бекетовым. Сначала Юля, потом его жена, сейчас конкурент… Всего за несколько месяцев столько трупов из его окружения!

«А она — ближе всех», — подумал Лёха. То есть в максимальной группе риска. И убеждать, что бомба в одну воронку два раза не падает, глупо. Бекетов притягивает к себе неприятности похлеще магнита. Как он ещё не разорился с таким «счастьем»?

— …Плюну на бонус к увольнению и уеду в Поставы. Пусть босс с Элеонорой резвится.

Если не слышать, о чём они беседовали, то со стороны Ингу с Лёхой можно было, наверное, принять за воркующую парочку. Такое мнение сложилось у девочки лет пяти-шести, вдруг отделившейся от группы у разглагольствующего Василия и зелёной тёти-ёлки.

— Здлавствуйте! — сказала девочка и засмущалась, израсходовав запас смелости в единственном слове.

Лёха всегда к детям такого мелкого возраста относился отчуждённо. Просто не знал, что с ними делать, о чём говорить.

Девочка была очень худенькая, в совершенно простом платье-колокольчике и серых колготках, собравшихся в складки на щиколотках. Стоптанные сандалики заставляли задуматься: если это парадная обувь, к приезду шефов и прочих гостей, что же она носит в обычное время?

Впрочем, детдом не выглядел убого, мебель отличалась добротностью, в окнах виднелись стеклопакеты…

— Здравствуй! — Инга присела перед ней на корточки и взяла тонкие детские пальчики в свои руки. — Как тебя зовут?

— Вая…

Лёха с усилием догадался, что имеется в виду «Варя». Ингу же совершенно не смущали ни дефект речи ребёнка, ни разница в возрасте.

— Варенька, а откуда у тебя такой красивый бант?

Жёлто-зелёный бантик в каштановых волосах действительно был единственным ярким атрибутом, и сами волосы девочке достались замечательные — густые, вьющиеся.

Большие детские глаза вдруг часто-часто захлопали, на них проступили слёзы.

— От мамы… Она умейла…

Лёха сжал кулаки. Заболтавшись с Ингой, совершенно упустил из виду, что все дети здесь с нелёгкой судьбой. Веселье устроенного праздника, хоровод вокруг Элеоноры создали слишком уж благодушную атмосферу. Нельзя забывать, что в детских домах четырёх-, пяти-, шестилетние знают, что такое смерть. Что такое домашнее насилие. Как бывает, если отец и мать пьяные с утра и до вечера. А некоторым воспитатели сказали, что родители умерли, хоть просто лишены родительских прав — эти родители действительно мертвы для своего ребёнка. Да и в самих детдомах случается, когда старшие наводят порядки по образцу зоны для малолеток, если персонал вовремя не пресечёт бесчинства…

Инга подхватила девочку на руки и прижала к себе. Варя ухватила её за шею, ногами обвилась вокруг талии, перетянутой чёрным кожаным ремешком, став похожей на обезьянку.

— Не плачь, милая. Я тебе принесу ещё один бантик… Синий…

Возможно, зря она это сказала. Девочка восприняла всё слишком буквально. Стремительно высвободившись из объятий гостьи, Варя схватила Ингу за руку и подтянула к Лёхе.

— Дядя и тётя! Вы такие касивые! Будьте моими папой и мамой…

…Когда Генрих объявил начало пиротехнического шоу, Лёха едва выволок Ингу на улицу.

— Отпусти! — она выдернула пальцы из его хватки. — Тебе не понять!

— Куда уж…

Лёха чуть ли не материнским жестом застегнул пуговицы на её шубке. Волосы остались непокрытыми, хвост рассыпался по спине чёрным водопадом.

Вот и развлёк девушку! Лучше бы в боулинг пригласил.

И тут началось основное действо, ради которого назначалась встреча.

Инга вздрогнула от первого взрыва. В её глазах отразились многоцветные огни.

Лёха запрокинул голову. Сказать, что он был ошарашен, всё равно, что не сказать ничего.

Они находились в самой сердцевине огненного буйства! Ракеты с грохотом взлетали, разукрашивая небо невероятными, сюрреалистическими узорами. Казалось, полыхал сам морозный воздух!

Распускались невиданные цветы. Били целые гейзеры из пламени и искр. В небо взлетали огненные стрелы.

Над головами из чёрного мрака вдруг рождались сложные геометрические фигуры.

И всё это происходило на фоне громовых раскатов органной музыки из мощной акустической системы!

Инга раскрыла рот от изумления и уже сама ухватила Лёху за руку. Потом резко повернулась.

— Ей видно?

В белом прямоугольнике стеклопакета Лёха разглядел пяток детских мордашек. Их по каким-то причинам не пустили на улицу.

Варя прижалась к стеклу, расплющив о него носик. Заметила Ингу, замахала ей…

— Не смотри туда! Не давай ей несбыточных надежд.

По этой же причине Лёха не пустил обеих девушек обратно в детдом. С Генрихом прощались на улице.

— Ну что, опера, прочувствовали разницу между взрывом и настоящей пиротехникой?

— Это просто вау! — Элеонора подскочила к Генриху и подарила ему сочный поцелуй. — Можно ещё посетить ваши выступления?

Подрывник уже открыл рот для утвердительного ответа, но вовремя перехватил взгляд рыжей ассистентки Насти (или не только ассистентки), и этот взгляд говорил: следующий взрыв разнесёт на куски крашеную дылду, если та распускает губы!

— Сожалею, друзья… Весь месяц мы работаем на корпоративах… Там не терпят посторонних.

По пути к «Рено» Василий разговорился, наконец, с монументальной Элеонорой, преодолев смущение от неравенства в росте. Инга взяла Лёху под локоть.

— Для чего я слишком толстокожий, чтоб не понять?

Инга потянулась за сигаретой.

— Это я сгоряча бросила. Просто всегда хотела сестру. Но отец начал пить. Мама всё же решилась… Они ссорились. Сестра родилась мёртвой. Сейчас ей было бы столько же, сколько и Варе.

Глаза девушки предательски заблестели. От облика холёной самоуверенной стервы, что отказывалась пустить в машину в первый вечер знакомства, не осталось ни следа… Но не такой же ценой! С другой стороны, кто мог предположить, что встреча с пятилетней сиротой так вывернет Ингу наизнанку? Сейчас поздно жалеть…

Лёха поймал себя на мысли, что не знает цвета её глаз. Броские тени, подводка, огромные ресницы, сейчас чуть влажные, приковывают взгляд, дают общую картину. В сдержанном освещении уличных фонарей глаза кажутся нереально глубокими.

— Родители развелись?

— Нет. Но… не важно. Всё плохо. В декабре брат погиб. Сволочь он был, но всё же брат. В Поставы, на самом деле, мне тоже некуда возвращаться, — она запрокинула голову к антрацитово-чёрному небу без единой звёздочки. Краски салюта смылись с него без следа. — Кто-то сказал, что моя жизнь как мотоцикл. Только вперёд. Остановка — падение. Задней передачи нет. Я подвезу вас с напарником… И спасибо, Алексей. Было действительно здорово. Не ваша вина, что меня проняло. Больше не дам волю слабости.

Всплеск тяжких преступлений, пришедшийся на декабрь, больше не повторился. Первомайский район вернулся к статусу не самого криминогенного на общем фоне столицы, довольно-таки спокойном по сравнению с крупными городами Восточной Европы. Убийства и тяжкие телесные попадались редко, в основной своей массе — бытовые, очевидные.

После Нового года снова посыпались заявления о кражах из гаражей, то из верхнего кооператива у кладбища, что ближе к проспекту, то из нижнего, выходящего на Всехсвятскую. Близость огромного храма отпугивала воров только в дни приездов на молебен большого начальства: не забалуешь при такой плотности блюстителей порядка на квадратный метр микрорайона «Восток-1».

Мелкие кражи, да и не совсем мелкие (к примеру, блок фар некоторых пафосных иномарок тянул больше, чем на тысячу долларов), портили картину раскрываемости. Хозяева машин нервничали, а представители страховых компаний, оплачивающих КАСКО, кипели гневом. Капли гнева попадали на Папаныча и причиняли очередную головную боль Лёхе. Какое уж там раскрытие теракта…

Очередная неприятность началась со звонка Гаврилыча.

— Алексей Станиславович! Тут серьёзное дело… Человек из России «Рейндж-Ровер» пригнал. Ещё на русских номерах, без страховки. Разукомплектовали.

— Заяву накатал? — спросил опер, не уточнив даже, что именно с машины скручено.

Страховая компания непременно требует официального оформления, заявления о краже, возбуждения безнадёжного уголовного дела. С человеком-заявителем возможны варианты, если только звонок о краже не прошёл через телефон ГУВД — 102.

— Нет. Здесь нужен особый, ответственный подход. Сразу меня вызвали. Разбираюсь.

Фальшивые генеральские нотки в голосе капитана-участкового подсказали: «Убалтываю “терпилу”, изображаю солидность и бурную деятельность. Приезжай на помощь».

В гаражах суетился один из приятелей участкового, притащивший здоровенного пса. Собака деловито обшаривала гаражный массив, перепугав до полусмерти двух беспородных жучек на привязи, их по ночам спускал сторож ради живой сигнализации. Лёха давно выяснил: мохнатая сигнализация легко выключается двумя кусками колбасы.

«Рейндж-Ровер» со снятой левой фарой напоминал франтоватого посетителя секции единоборств, которому подбили глаз уличные хулиганы. Опер включил мобильный интернет и обнаружил, что фары к такой довольно новой машине на разборках ещё не найти, а фирменная родная привозится только под заказ и по кусающейся цене.

— Слышь, участковый! — пробасил автовладелец, совсем не впечатлённый спектаклем Гаврилыча. — Знаю, такие вещи не находят. Но пошустри среди гопоты, может, кто знает. Я свою фару обратно выкуплю, нормально денег дам. Даже заяву писать не буду.

Объявив предложение, детина с бритой черепушкой, в спортивном костюме — персонаж из девяностых годов, зло плюнул на подъездную дорожку. Внушительная фигура мужчины скрылась в глубине гаража.

— Что ваша собачка нарыла? — на всякий случай спросил Лёха.

— Гектор? Смеёшься… Он только дома научен не гадить, больше ничего не умеет. Но помни, молодёжь, собака на месте кражи — штука ценная. Народ потом меж собой говорит: «Как хорошо милиция искала, даже с собакой». Мозги этого пса уважают больше, чем милицейский интеллект, — участковый сдвинул шапку на затылок и озабоченно почесал лоб.

— Лучше скажи, Гаврилыч, ты правда ему фару найдёшь? Наши любители откручивать запчасти вроде все как один сроки тянут.

— Сидят. Но свято место пусто не бывает. Поспрошаю… Как думаешь, если найду, сколько сверху накинуть?

Идиллию испортила жена потерпевшего, забросавшая вопросами: «Заявление написал? А милиция приняла?» Участковый с кряхтением пошёл к собачнику прощаться — цирк окончен. Лёха достал бумагу и ручку.

— Писать будете вы, гражданка, или ваш супруг? Вы? Ваш паспорт, будьте любезны.

Бывает и такое, человек забыл дома документы, удостоверяющие личность, надо бы за ними сбегать, а там, глядишь, охота к написанию заявлений отпадёт. Но не сегодня. Заботливая мадам вытащила паспорт из сумки.

Как говорится в одной шутке, паспорт — это фотоальбом с единственной фотографией, и та неудачная. Его владелица пыталась, судя по молодёжной одежде, выглядеть лет эдак на тридцать, дата рождения подсказывала, что попытка слишком самонадеянная: паспортная фотография подтвердила возраст.

Лёха отдал женщине свою папку, чтобы, используя её как подставку, было легче писать, и принялся диктовать:

— Прошу принять меры к розыску комплектующих, пропавших из машины моего мужа Перчинского… Как его инициалы?

— Он не Перчинский, — раздражённо бросила дама.

— У вас разные фамилии?

— Разные! Формально он мне не муж.

Столько горечи было в этих словах… Конечно, миллионы людей живут парами, не заботясь о регистрации отношений. И неизвестно, где только мужчина доволен неоформленностью, а женщина лишь напоказ держит хвост пистолетом, страдая от отсутствия штампа в паспорте. Тогда и неудачной фотографии не стыдно было бы.

— Не имеет значения. Начали писать? Продолжайте: из машины моего сожителя…

— Фу-у-у! — возмутилась мадам, вскинув брови. — «Сожителя»! Что за слово мерзкое! Вы бы ещё сказали…

Она громко прокричала матерный эквивалент этого слова, давший Лёхе отличный повод отправить её на пятнадцать суток за нецензурную ругань в общественном месте. Но так как здесь присутствовали только они вдвоём, вариант не рассматривался. Вообще, сердить потерпевших не рекомендуется.

— Это только принятое официальное название отношений внебрачного сожительства, — промычал лейтенант. — На западе принято говорить «партнёры»…

— Ну вот! Опять! Борюнчик! Меня тут называют по-всякому. Почти на букву «Б». Обидно, я тебе говорю…

Во избежание терминологических конфликтов Лёха принял заявление от «Борюнчика», предвкушая нагоняй от Папаныча. И шеф будет прав: слишком большой процент нераскрытых мелких краж на районе составляют гаражные хищения на «Востоке-1».

На удивление, начальник отдела был скорее конструктивен, чем агрессивен.

— Ты не первый, кто не смог пресечь кражи в гаражах. Ставим наблюдение.

— Гаврилыч мой пытался. Рассовал несколько видеорегистраторов, одолженных у автовладельцев.

— И что-нибудь снял? Хотя бы морды в масках?

— Никто не знает. При очередной краже из гаража спёрли и регистраторы, — Лёха провёл пальцами по лицу, изображая вытянувшуюся физиономию Говоркова. — Капитан месяца три из своей зарплаты возмещал хозяевам стоимость камер.

— Тогда садись в засаду. Пару игрушек я тебе выдам. Устраивайся, можно даже в гараже или в какой-то машине.

— Всегда готов устраиваться! Но сколько дней мне там жить? Кражи-то не каждую ночь. Холодно! И меня рано или поздно срисуют.

Папаныч, грузно восседавший за своим столом, как кассир в билетном окошке за три часа до начала финального матча с выражением на лице «билетов не было и не будет», швырнул карандаш на бумаги.

— Всё за тебя думай… И зачем мне такой подчинённый, если самому всё приходится делать?

«Даже ночевать за меня в гаражах? Спасибо, босс! Ценю!» — саркастически прокомментировал Лёха, но про себя. Вслух, конечно, ничего не сказал, молча впившись глазами в начальство в ожидании откровения.

— «Тойота Камри» шестнадцатого года на разборку подойдёт? — предложил Папаныч.

— Нормально. Фары, электроника, колеса, диски, пластиковый обвес — всё сгодится. Только надо к ней внимание привлечь. Если в чей-то гараж закатить, сразу не просекут. А откуда машина?

— Есть тут один… В общем, должен мне, как земля колхозу, а деньгами с него не возьмёшь, — хитрый глаз Папаныча закатился куда-то под веко, иллюстрируя мыслительный процесс о взыскании долга. Но, похоже, свежие мысли не родились. — Короче, так. Я с человечком договорюсь, чтоб он неделю башлял сторожам за въезд и кидал машину на дорожке, вблизи центрального проезда. Чтоб все заезжающие видели. И даже гуляющие с собаками возле забора автостоянки. Если кто-то и правда пасёт кооператив, на эту тачку клюнет.

— Кого в помощь дадите? Эта же публика поодиночке не ходит. Там, на стрёме, постоять или ключ подержать — подельник нужен.

— Имей совесть, Алексей. Здесь тебе не КГБ, чтоб опергруппами на «Спринтере» кататься. Если много гостей пожалует — звони в нашу дежурку или «102» в ГУВД.

Лёха поднялся.

— Понял. Иду собирать тормозок на ночь.

— Только слышишь, тормозок, никому не говори. Ни участковым, ни Трамваю. Кто-то кому-то что-то ляпнет, и всё впустую, твоя засада ничего не даст. Врубился?

— А если… Да, ясно.

— Про водку не забудь! — карандаш в руке Папаныча нацелился Лёхе в лоб, как обличительный перст. — Водку не забудь из ссобойки выложить. Чтоб трезв был! Как младенец.

Сыщик ушёл из кабинета шефа расстроенный. От дневной службы никто не освободит. А несколько ночей придётся провести возле кладбища, разглядывая глянцевый бок чужой «Тойоты». А перед этим обежать приятелей, одолжить комплект тёплых вещей для зимней рыбалки. Если бы жук Папаныч не заставил водку выложить…

Но до ночного бдения Лёху ждало ещё одно приключение.

— …оба! С оружием — вниз!

Лёха положил телефонную трубку и с некоторым испугом глянул на напарника. Тот, предвкушая окончание рабочего дня, только что и очень не по-детски принял на рабочем месте.

По большому счёту, это грубейшее нарушение техники безопасности, закладывать за воротник в РУВД категорически не рекомендуется: грозит от строгого выговора до увольнения.

Проблема усугублялась тем, что злодей, на поимку которого Папаныч сейчас созывал команду, как раз проходил по Васиному делу. И замначальника по оперработе мог бы очень сильно не понять начальника отдела, отчего тот на задержание не привлёк ответственного за то раскрытие опера.

— Пошли вниз! В дежурке ни на кого не смотри. Главное, на них не дыши. Понял?

Естественно, Лёха решил проследить, чтобы напарник не брал ствол, но в дежурной части засветился, словно вооружается. Так как в оружейку ввалилось человек шесть сразу, состояние Васи Трамвая никто не видел, кроме самих оперов.

— Хана гоблину! — заключил Папаныч, оценив состояние подчинённого. — Убью! Но завтра. Пацаны, чтоб он не резвился, одевайте ему бронежилет! Да не этот! Старый!

Неизвестно, с каких пор, наверно, годов с семидесятых, в дежурке хранился реликтовый и очень мощный броник, рассчитанный, чтобы держать пули от АКМ. Весил, судя по всему, около сорока килограмм.

Когда броню нахлобучили на Васю, прямо поверх пуховика, тот немедленно рухнул на пол, издавая грохот небольшого грузовичка, скатывающегося в пропасть. В этом виде опер был водружён на ноги и проведён обратно мимо офицеров дежурки, плотно конвоируемый с обеих сторон. Перед выходом Лёха бросил взгляд на стеллаж с «Макаровыми» и обнаружил, что Васина ячейка пуста.

«Спасибо Папанычу, хоть ствол его забрал», — подумал лейтенант и припустил вдогонку, чтобы присутствовать при следующем акте оперетты — посадке Васи в автобус. Точнее погрузки. А там действительно было на что посмотреть.

В спешном порядке и не желая светить «Газель» в милицейской раскраске, опера смогли отыскать только один транспорт гражданско-неприметной наружности. Белый «Фиат Дукато», помнивший, возможно, поцелуи Брежнева с дорогими товарищами из Коммунистической партии Италии, имел пробег, не уступавший расстоянию от Земли до Марса.

Василий был направлен в ржавый створ открытой двери, но не попал в него ни в первый, ни во второй раз. В самый последний миг траектория его движения изгибалась в сторону, всё заканчивалось ударом о кузов «Фиата».

Водитель вздохнул и открыл заднюю грузовую зверь. В четыре пары рук сыщик был загружен в проход, так и оставшись в горизонтальном положении, словно перевёрнутая на спину зелёная черепаха.

Ехать было всего ничего, в столбик по соседству с домом, где живёт Бекетов.

— Что же так жарко, а? Ваську в тепле совсем развезло.

Папаныч брезгливо осмотрел храпящего подчинённого.

— Термостат накрылся, командир, — охотно отозвался водитель. — Чтоб мотор не перегрелся, печка во всю и шпарит. Сейчас, по морозу, ничего так. Вот летом покатаю!

У трёх столбиков, напротив храма, Папаныч вдруг решил привести пьяного в чувство. От нескольких увесистых оплеух Василий, блаженно разомлевший в тепле, со звоном металла выкатился из «Фиата».

— Шеф, с собой не будем его брать, мало ли… — Лёха наклонился к уху начальника и проговорил тише: — Ствол его вы изъяли? В оружейке нет.

— Не я… Пристрелю, если посеял! — тут невозможность участия Васи в ответственном задержании докатилась до Папаныча. — Василий! Тебе поручается самое главное задание. Обойди дом и сторожи под окнами с той стороны. Вдруг спрыгнет!

Опера прыснули. Согласно наводке «источника», опасный злодей в данную минуту пьянствовал на восьмом этаже. Но Вася воспринял приказ со всей серьёзностью, попытался отдать честь, после чего выполнил поворот кругом, едва не упав в очередной раз. Однако к месту несения службы потопал довольно бодро.

В квартиру группа захвата влетела в киношных традициях: с вышибанием двери, воплями «руки за голову», сопровождаемыми эмоциональными междометиями, самыми цензурными из которых были…

Папаныч долго выяснял личности мятых и нетрезвых персон, имеющих лишь потенциальное отношение к криминальному миру. Лёха через окно любовался на крыши гаражей — своё место прописки на ближайшие несколько суток. Спустившись вниз, отряд заметил потерю бойца.

— Лёха! Кликни напарника, — скомандовал, прикуривая, Папаныч.

Оказалось, Вася Трамвай не добрался до места несения караула ровно один поворот мимо угла дома. Этот угол, смирно простоявший четверть века, вдруг бросился на милиционера и жестоко ударил его поперёк лба. Василий лежал на спине, безмятежно уставившись ввысь голубыми глазами, на волосах виднелась кровь из-за глубокой ссадины, а пальцы сжимали рукоятку «Макарова». Лёха забрал пистолет у пострадавшего и отправился за помощью: тщедушный опер, завёрнутый в стальные пластины, был слишком тяжёл, чтоб транспортировать его к «Фиату» в одиночку.

Чёрная и блестящая «Камри» привлекала взгляд, не теряясь на фоне более крутых «Лексусов», «Мерседесов» и «БМВ» последних лет выпуска. Тем более основная масса автомобильной коллекции гаражного кооператива заметно отличалась и ценой, и возрастом в худшую сторону.

Лёха устроился в бесхозном гараже. Конфискованный в целях продажи на аукционе, бокс ждал своей участи.

Бывший хозяин не относился к личностям, оборудующим в автомобильном пристанище уютное логово-бар вдали от надзора супруги, где сама обстановка приглашает надраться с друзьями. То есть на продавленный диван, столик и стаканы рассчитывать не приходилось.

На полу поверх нескольких листов гофрокартона громоздилась целая батарея электроники: планшет, смартфон, приёмники телекамер, аккумуляторы. За них, кроме телефонной трубы, Лёха расписался под полную материальную ответственность. «Тойота» была вручена без всякой расписки, под одно только сопроводительное слово: «Появится на ней хоть царапина — последует выговор с занесением в челюсть». Папаныч строго-настрого запретил рассказывать о засаде сторожам, кто-то из дежуривших в массиве запросто мог наводить злодеев на свежие дорогие тачки.

Расстелив спальник, опер приготовился к бдению. Вскоре раздался звонок от непосредственного начальника с проверкой: «Не спишь ли? Трезвый ли»

Убедив Папаныча в собственной трезвости, Лёха вставил в ухо наушник и запустил на смартфоне фильм, тупую американскую комедию. Выдержал минут двадцать и стёр файл.

Фотогалерея. Фотографии Инги, скачанные из сети «ВКонтакте».

Почему он не может избавиться от мыслей о ней, выходящих за пределы расследования? Кто она ему, наконец? Они ни разу не только не переспали, но даже не поцеловались. При каждой встрече она подчёркивала, что никакого романа между ними не предвидится.

Фаер-шоу показало предел их отношений, она способна изредка составить компанию, выпить кофе, поболтать, даже чуть-чуть пооткровенничать. Но не более. Тут без иллюзий.

Чужая любовница. Платная. Позволявшая делать с собой за деньги всё что угодно старому извращенцу, утолять любые его изощрённые фантазии.

В наше время ответы ищут в интернете. Даже на самые личные вопросы. Забрасывая самые дурацкие сочетания слов в поисковик Google, Лёха обрушил на себя водопад бесчисленных охов, ахов, соплей и слёз, в абсолютном большинстве случаев — женских, ибо почему-то именно девушки стремятся излить чувства в форумных постах, заваливают социальные сети сентиментальными стишками, а Инстаграм — печальными лицами. За редким исключением, истории их схожи и банальны до ужаса, а ситуации вроде «он не посмотрел в мою сторону» служат основанием для суицидальных мыслей.

Совсем случайно кто-то подсказал: раскройте «Блеск и нищета куртизанок» Бальзака. Лёха хмыкнул на весь гараж, выпустив облачко пара в морозный воздух. Книжки из классической литературы достали ещё в школе, их он практически и не читал. Пролистывал только, чтоб учитель отцепился. На посёлке книжных мальчиков держали за «ботанов».

Шёл второй час ночи. К «Тойоте» даже собаки не подбегали.

Вытаскивая на экранчик Бальзака, Лёха усмехнулся. Что сказали бы парни, узнав, что он, сидя в засаде, не порно смотрит, а вот такое? Решили бы — Давидовичу больше не наливать, крыша съедет окончательно.

Примерно через четверть часа чтения по диагонали Лёха начал впиваться в каждую строчку. Конечно, язык старомодный и тяжеловесный, отношения между персонажами ничуть не напоминают современный мир, а за длинноты хочется выкопать автора из могилы и надавать ему подзатыльников… Но как всё похоже! Героиня романа Эстер — наёмная любовница у богатого мужика, как и Инга. И отношения купи-продай, вроде бы ясные и оговоренные, не разрешают проблем.

Главный герой влюбляется в продажную. Ничего необычного. Но очень глубоко прописано: просто и легко восхищаться, как говорит Бальзак, «добродетельной дамой». А полюбить «падшую» — это и есть настоящая любовь, игнорирующая предрассудки и обстоятельства.

Что же получит мужик, испытывающий такие высокие чувства? Награду? Ни за что. «Женщина, гениальный палач, искусный мучитель, была и всегда будет гибелью для мужчины».

У Бальзака всё портит ненужное полицейское рвение. Здесь Лёха сам в роли полицейского, неужели, распутывая преступление, причинит Инге неприятности?

«Ни одна женщина не устоит перед мыслью, что она была любима безраздельно», — заключил Бальзак, но не факт, что француз прав в данном случае.

Его разбудил грохот кулаков и ботинок о дверь гаража. Через щель между створками пробивался дневной свет.

— А ну открывай! Где «Тойота»?

Лёха спросонья вперился взглядом в экран планшета, демонстрирующего кусок кирпичной стены без малейшего следа «Камри». Открывать не хотелось. Может, разумнее дать Папанычу вдоволь наораться? Или, наоборот, гнев будет нарастать от созерцания запертой двери? С решимостью самоубийцы опер отодвинул засов.

— Бухал? — начальник розыска втянул утренний воздух, надеясь уловить запах перегара, потом сунулся внутрь гаража. — А если нет, тем лучше. Почки береги. Как раз одной хватит, чтоб за машину рассчитаться.

Торопливо отмотав запись назад, Лёха нашёл место видеоряда, где толстый должник Папаныча придирчиво рассматривает кузов, затем садится за руль… Конечно, шеф прав, что отчитал за сон на посту, но шутка была дебильная. Тем более сон сморил минут двадцать назад, когда рассвело, и народ косяком потянулся в гаражи за машинами.

Под аккомпанемент начальственного бурчания опер сладко потянулся.

— Да, я понял, босс, что не способен охранять баранов на пастбище, а моё развитие не дотягивает до скунса. Вопрос в другом. С таким же успехом приманку можно ставить перед домом правительства.

— Что ты мелешь?

— Машина на виду. Сторож замечает её, даже если идёт по нужде, а не обходит владения. То есть дежурный должен быть в сговоре с ворьём. Это настолько очевидно, что он вряд ли позволит расковырять тачку в свою смену.

— И что, спрятать в гараж?

— Да. В гараже развинчивать удобнее.

Сопение Папаныча свидетельствовало о смешении напряжённого умственного процесса с остатками злости.

— Валяй. Но учти — это твоя идея. Отвечаешь. Иди ищи гараж.

— Не-а. Не пойду. Если я, вы или Гаврилыч… В общем, кто-то из нас начнёт про место для «Тойоты» спрашивать, спугнём. Разберут через месяц или два, когда засаду снимем.

— Вот те здрасьте, лейтенант. Мало того, что человек нам машину доверил, он же ещё должен место искать?

Лёха начал неторопливо складывать электронику в рюкзак. Закоченевшее тело просилось в тепло, лучше всего — в парную баню.

— Вам решать. Могу хоть в форме про гараж спрашивать. Буду работать ночным сторожем, днём отдыхать. Выслуга лет идёт, зарплата начисляется. Глядишь, до старлея здесь проваляюсь.

Пудовые кулаки Папаныча приподнялись до уровня челюсти. Лёха краем глаза следил за его передвижениями. Конечно, драке с боксёрами обучен — те не умеют бить ногами и не приучены отбиваться от нижних конечностей… Если не принимать во внимание, что в юные годы начальник взял молодёжный кубок республики, в финале победил нокаутом. А его выражение «выговор с занесением в челюсть» всегда стоило принимать всерьёз.

Не в этот раз. Коротко матюгнувшись, капитан удалился с шумным грохотом гаражной двери, ни в чём не виноватой.

После обеда пришлось-таки зайти в управление, окунуться в текучку: новые заявления граждан… Подождут. Экстренные поручения с грифами «секретно» и «совершенно секретно». Это ждать не должно, пишем: «Принятыми мерами… с привлечением агентуры и специальных средств… не представилось возможным по причине…»

Василий, не вникая в подробности — раз Лёха не поделился по поводу своего очень заспанного и недовольного вида, то имел резоны — посочувствовал, что приходится по ночам напрягаться, а днём разгребать бумаги.

К вечеру того же дня «Камри» перекочевала в гараж, удобный для раскручивания её по винтикам, даже с ямой и набором гаечных ключей, за два ряда боксов до гаража Бекетова. Лёха натащил к своему лежбищу продуктов, одеял, словом, сделал службу максимально комфортной. Когда вечером перемахнул через забор, подальше от будки сторожа, собаки прибежали к нему без лая, радостно разинув пасти в ожидании колбасы.

С собачьим эскортом опер проследовал к месту бдения. Включённая аппаратура показала проезд вдоль гаражей, освещённый фонарями. Картинка не менялась часами, будто экран демонстрировал фотоснимок. Лёха запустил на смартфоне игрушку, отгоняя дремоту.

Замыленные от долгого наблюдения глаза с некоторым запозданием заметили двух подозрительных типов у гаража с «Тойотой». Сон как рукой сняло.

Лёха глянул на часы в смарте: полтретьего ночи. С мелким злорадством набрал Папанычу. Тот проснулся моментально.

— Мухой к гаражу! Хоть одна царапина на машине, тебе — конец!

Основательно издёрганный предупреждениями про особую ценность приманки, Лёха передёрнул затвор «Макарова» и потрусил к охраняемому объекту.

Осторожно выглянул из-за угла. Парочка взломщиков уже победила замок и аккуратно открыла дверцу в створке ворот, стараясь не скрипеть.

Лиц не видно. По американскому образцу оба были в тёплых куртках с капюшонами, глубоко надвинутыми на голову. Рассмотреть удалось только комплекцию: проникший внутрь гаража выглядел высоким и грузным, оставшийся на стрёме — худой и сутулый.

Прикидывая диспозицию, Лёха понял, что забыл продуманный алгоритм действий и лихорадочно освежал его в памяти, приспосабливая к ситуации.

Если у сутулого есть ствол, то самое разумное — высунуться из-за угла, проорать что-то вроде: «Лечь на землю, нехороший ты человек, трам-пам-пам, руки держать на виду». А то и пальнуть в воздух для острастки, чтобы к звонкам Папаныча в дежурку прибавились воззвания сторожа в ГУВД по телефону «102».

Минус всего один. Подельник в гараже услышит выстрел и получит полную свободу действий. Например, сможет тщательно прицелиться через проём двери, укрытый внутри темнотой. Чтобы хорошо продать почку, в ней, по крайней мере, не должно быть пулевых дырок.

Бокс с «Тойотой» третий от центрального проезда… И Лёха решился на вариант, не предусмотренный Папанычем.

Пять шагов назад по асфальтовой дорожке для разгона. Эх, как неудобно бегать в валенках для зимней рыбалки! Снял перчатки. Палец лёг поверх предохранительной скобы «Макарова», чтоб случайно не нажать на крючок. Пять глубоких вдохов… Концентрация… Погнали!

Лёха выскочил из-за угла и, преодолев расстояние до сутулого в три прыжка, врезал ему ногой в живот. Тот сложился, как карманный ножик, с невнятным бульканьем вместо крика: «Шухер!»

Вторым ударом захлопнул дверь гаража и всунул в петлю дужку от сломанного навесного замка. Даже если у сидящего внутри есть ствол, он не знает, куда стрелять, чтоб попасть в Лёху, а не в подельника.

Поглядывая на сутулого, опер мобилизовал лопату и багор с пожарного щита, заклинил ими гаражные ворота. Теперь их, как и дверцу, отпереть возможно только снаружи. Злодей заперт!

Ствол пистолета упёрся в физиономию худого грабителя, и лейтенант с изумлением узнал того самого агента, которому выписывал задание среди кладбищенских могил в ожидании встречи с Бекетовым.

— Окурок?! Совсем страх потерял?

Задержание с поличным и по горячим следам — дело похвальное. Но оперу полагается проводить воспитательную работу среди завербованного криминального элемента, поэтому совершение преступления Окурком здорово испортит и без того незавидное служебное положение… Может, тихо отпустить его? А уж потом заняться воспитательной работой с занесением в челюсть?

— Начальник… Ты мне руку сломал…

Шанс замять историю улетучился. Окурок грохнулся неудачно, из рукава зимней куртки хлынула кровь, похоже, открытый перелом. Как минимум, его надо в больницу. Впрочем, подлатать могут и в СИЗО.

Лёха поставил оружие на предохранитель, вместо «Макарова» достал наручники. Цеплять их на сломанную руку — беспредел, поэтому браслеты сковали щиколотки Окурка.

Со стороны гаража донёсся металлический скрежет. Явно её пытались открыть.

Лёха вцепился в наручники и за ноги уволок Окурка на центральную аллею, чтоб тот не мог ничего сообщить второму. На экране телефона возникло фото Папаныча.

— Шеф! Одного повязал, второго запер в гараже. Когда наши подъедут?

Из длинной непечатной тирады Лёха узнал, что он — «олень и дятел» в одном лице, раз оставил злоумышленника наедине с «Тойотой». А ещё Папаныч дозвонился в дежурку, где ему сказали: на единственной свободной машине ответственный по РУВД укатил в ГУВД, поэтому со стороны начальника розыска крайне неэтично просить об отправке какой-либо группы к гаражам у кладбища.

В экстренных ситуациях связываются с Департаментом охраны и просят выслать их экипаж на место преступления. Но охранников тоже не видать, а на подмогу мчался один лишь Папаныч с противоположного конца города, оседлав служебный «Соболь», совсем не скоростную машину.

Приехал он оперативно — через какую-то четверть часа.

— Кто внутри?

— Кабан, около сорока лет, судимый, под метр девяносто, здоровый, как Валуев. Кабан — это кличка.

Больше сведений у Окурка выдоить не удалось, тот, видимо, сам плохо знал соучастника. О причинах, толкнувших «завязавшего развязаться» говорил по-газетному: кризис, отсутствие социальных гарантий…

Папаныч меж тем приблизился к гаражу и рявкнул:

— Сейчас открою дверь. Выходи, козёл, руки за голову!

Говорил он с уверенностью, будто держал у пояса «Калаш» с полным магазином патронов, хотя Лёха готов был поспорить на половину оклада: табельный ствол Папаныча мирно спит в оружейке райуправления.

В ответ на «козла» раздался удар, послышался звук разбитого осыпающегося стекла.

— Слышь, начальник! Базар фильтруй, не то твою цацку вконец покрошу, понял?

Тот зло зыркнул в сторону Лёхи, напоминая, — предупреждал же… Потом открыл гаражную дверь и ринулся внутрь, подняв кулаки в боксёрской стойке.

Секунд тридцать из гаража доносились звуки схватки. Затем участники спарринга вышли наружу, первым шествовал Папаныч не в лучшей форме, сзади вплотную прижался Кабан, прижимая заточку к его шее в районе сонной артерии.

Лёха поднял пистолет. Лоб и глаза злодея чётко проступили над мушкой прицела, выше всклокоченных мокрых кудряшек Папаныча. С вероятностью в процентов девяносто пуля вынесет мозги уголовника. Десять процентов — что угодит в лоб шефу. Стрелять нельзя…

— Мусор! Кидай волыну! Не то твоего друга на пику посажу!

Правая рука Папаныча завёрнута за спину. Левой он вцепился в запястье Кабана и пытался оттолкнуть острую отвёртку от шеи, но тщетно — уголовник гораздо сильнее.

И Лёха решил блефовать. Если верить теории, нужно создать впечатление, что к жизни заложника ты полностью равнодушен. Но то в теории…

— Я тебя услышал. Теперь слушай меня. Не представляешь, как эта свиноматка меня достала. Он — мой начальник. «Олень», «дятел», «выговор с занесением в печень»! Других слов от него не слышу. Так что давай, кончай его. Пальну в воздух для острастки, и беги себе на все четыре стороны.

Взгляд Папаныча обещал: если выживу — заказывай себе поминки.

— Пургу гонишь… Зарежу его, и ты меня грохнешь!

— Есть такой вариант… Нужен ли мне живой свидетель, знающий, что я просил прикончить шефа? Но слов на ветер не бросаю. Или веришь моему обещанию, или ты гарантированный труп. Давай, решайся.

Лёха тщательно прицелился. Не веря никаким богам, внутри себя молился: сдайся! Если высказал угрозу, надо её исполнять, иначе все твои слова воспринимаются как пустой базар, а за него придётся держать ответ…

— Раз… два… Ну? Три!

Хлопнул одиночный выстрел.

Обещанию Лёхи стрелять Папаныч поверил больше, чем бандит. Видно, хорошо изучил своего подчинённого без царя в голове. Поэтому при слове «три» капитан резко дёрнулся. Но не особо удачно. В результате пуля пробила ему плечо, едва оцарапав Кабана.

Тот оттолкнул Папаныча и метнулся к забору, лейтенант бросился вдогонку, спрятав пистолет в кобуру.

— Подстрелил меня, гад! — бросил вслед Папаныч, и Лёха едва удержался от ехидной реплики: «Йодом помажь». После пустяшного ранения начальник наверняка выздоровеет, не стоит заранее ещё больше нагнетать…

Кабан перемахнул через забор с неожиданной для его комплекции лёгкостью. Лейтенант вёл себя осторожнее, чтоб не попасть в плен, как начальник. Преследуемый в полтора раза старше и вдвое массивнее, не убежит.

За забором начиналось кладбище. Широкая спина в пятнистой камуфляжной куртке мелькала между могил. Лёха бежал размеренно, как на тренировке, проклиная валенки. Даже в таком темпе дистанция сократилась, когда они вылетели на противоположную сторону, ближе к метро «Борисовский тракт».

На автостоянке Кабан сломался. Он остановился и повернулся к преследователю, тяжело вздыхая.

— Стой, мент. Я тебе слово скажу.

Лёха вытащил пистолет. В ночной тиши прозвучал щелчок предохранителя. В стволе и в магазине ещё семь аргументов, с ними гораздо легче в дискуссии. С десятка шагов и без мешающего Папаныча промазать трудно.

— Я не один работаю. В доле ваш, из мусоров. Наберу его. Он тебя знает. Всё разрулит.

Почему-то подумалось, что в трубке раздастся бесстрастный голос Сазонова, в глазах криминалитета милиция и КГБ одинаково подпадают под категорию «мусоров». Но голос был женский, и он предложил после звукового сигнала оставить звуковое сообщение.

— Крыша не крышует! — осклабился Лёха. — Кому ты звонил?

— Полковнику одному… В городском управлении.

— Уважаемых людей не тревожат по ночам. Пусть спит полковник, — выяснение, кому именно принадлежит номер «полковника», Лёха отложил на потом. — А теперь медленно опускайся на колени, руки держи на виду.

— Не, начальник… На зону я не пойду. Договоримся?

В глазах уголовника ясно читалась решимость. Пять минут назад он точно сообразил: работнику милиции ничего не будет за стрельбу на поражение, если висит реальная угроза другому сотруднику. А стрелять в безоружного нехорошо. Кроме того, пистолет ограничивает выбор. Прятать его, принимая стойку Чака Норриса, не рекомендуется, шансы с преступником в рукопашном поединке уравниваются, и при неудачном стечении обстоятельств тот сумеет завладеть оружием. Есть ещё едкий газ с цветочным названием «Черёмуха», электрошокер, палка резиновая и прочие нелетальные средства убеждения… В теории есть, но сейчас в руках только пистолет, и угроза его применения с каждой секундой психологически уменьшается.

— У меня бабла хватает. Из общака подкинут, если мало, — истолковав секундное замешательство Лёхи по-своему, блатной шагнул вперёд.

«Макаров» хлопнул вторично. Кабан грохнулся на спину и обхватил ногу руками. Лёха всадил пулю точно в носок ботинка, если и задел пальцы, то без тяжёлой травмы. Но после удара девятимиллиметровой пулей, а лупит она, как кувалда, не очень-то поскачешь и побегаешь.

За пазухой зашевелился телефон.

— Да, шеф?

— Снова стрелял?

— В ботинок. Для острастки. Чтоб бегал не шустро. Задержал, короче.

— Меня так в плечо… Кровь хлещет… И почему «свиноматкой обозвал»? Гад же ты, Лёха. Надо же подстрелил! Избавлюсь от тебя, как всё кончится.

— Я не специально… Он вас едва не порешил. Скорую вызвали? Они приезжают быстрее милиции.

— Да. Из ГУВД тоже мчатся. Стрельба — это серьёзно. Готовься исписать тонну бумаги. Всё, жди!

Папаныч заявился в райуправление под утро, серо-бледный от потери крови и небритый. На белой физиономии особенно выделялся распухший красный нос, пострадавший во время схватки в гараже. Лоб покрыли ссадины. Левая рука, не продетая в рукав куртки, болталась на перевязи. Он вломился в кабинет к Лёхе как обычно, едва не выворотив коробку двери.

Визит шефа пришёлся на чистку «Макарова». Не способный после сумасшедшей ночи на умственный труд, Лёха драил ствол, удаляя пороховой нагар.

— Задержанного допрашивали? — капитан навис над столом и весомо упёр кулак в столешницу.

— Только Окурка. Кабана оперировали — достали пулю из ноги.

Папаныч повалился на стул и вдруг расхохотался.

— Знаешь, корнет, до меня только сейчас дошло: это ночное задержание войдёт в историю Первомайского розыска. Агенту ты сделал открытый перелом предплечья. Начальнику прострелил плечо. Второму злодею — ступню. За такое впору давать Героя Беларуси и тихонько увольнять из органов, чтоб больше подобных подвигов не совершал.

— Вы ещё про материальный ущерб не сказали. От «Тойоты» что-нибудь осталось?

— Кое-что… Мой лоб оказался крепче японской стали, — начальник не без гордости ткнул здоровой рукой на ссадины под волосами. — Про возмещение ущерба забудь. Утрясу.

— Не ожидал. Хотя всё равно с меня взять нечего.

— Это верно. Значит, так. Дуй домой, отсыпайся. Я здесь тучи разведу руками… Рукой.

— Начальник… Вы меня простите. За дырку. И за «свиноматку». Надо было, чтоб тот урод поверил.

— Проехали. Я не в претензии, парень. По поводу раны тоже. Кость не задета, а мясо заживёт. Сам дёрнулся. Короче… спасибо. Мог и копыта реально откинуть.

Лёха еле успел захлопнуть рот, непроизвольно разинувшийся. Папаныч кому-то сказал спасибо! Это точно войдёт в анналы. Чаще, оказывается, надо стрелять в начальство.

Откровения капитана не закончились. Он припас ещё один подарочек.

— Из управления звонили. Выписали звездюлей, что тебя отвлекаю от расследования теракта на гаражный сыск.

— То есть от текучки я свободен?

— Размечтался! Но чтоб без шума и стрельбы, понял? Тихо геройствуй.

Вернуться к взрыву в магазине помешало очередное ЧП.

Следующий взрыв произошёл на Логойском тракте, в нескольких сотнях шагов от того места, где боец охраны застрелил подозреваемого в предыдущем теракте. И хотя погибло там три человека, шуму он создал больше, чем акция в «Заряне».

Неизвестный злоумышленник уничтожил «Линкольн» посольства США.

Лёха примчался на угол Севастопольской и Логойского тракта спустя шесть минут после сообщения о взрыве. Когда прибыла опергруппа УКГБ, старший из гэбистов кивнул лейтенанту как старому знакомому и не стал отгонять от покорёженных машин, как других первомайцев. Их настороженные взгляды чувствовались даже через пальто: отчего это конкуренты держат Лёху за своего?

На Севастопольской выстроились в ряд четыре машины, так или иначе пострадавшие. Взрывное устройство приютил самый недорогой из автомобилей — «Запорожец» со смешными ушами воздухозаборников в задней части кузова. Собственно, только она и сохранилась в опознаваемом виде.

Сазонов приехал чуть позже.

— Что удалось узнать?

— Много чего, — Лёха выдержал театральную паузу всего секунду и затараторил: — Злодей припарковался вслед за «Линкольном» на этом огрызке, вышел из него, удалился и активировал взрывное устройство. Впереди, где у всех нормальных машин находится мотор, а у этого недоразумения — багажник, лежал стальной короб. Типа одноразовой мортиры. Её разорвало, конечно, но основная масса шрапнели прошила салон «Линкольна» насквозь. Видите впереди грузовик, под ним — лужа? Вёз бутылки с водкой. Сейчас в кузове у него сплошной бой.

Само собой, Лёха умолчал, что пара-другая бутылок спасена милицией и надёжно спрятана. Надо же опрокинуть за упокой американских душ! Водитель грузовика слонялся тенью, придавленный грузом материальной ответственности.

— «Запорожца» отбросило взрывом, он ударился кормой в стоявший сзади «Порше», — продолжил за Лёху Сазонов. — Что-нибудь успели предпринять для розыска?

— Конечно. Тут жилой дом и офисы, наши побежали делать опрос. Я скинул номер «Запорожца», гаишники сейчас скажут, на кого он зарегистрирован. Внутрь не лез.

И не очень-то хотелось. Среди остатков будки, салоном эту кабину язык не поворачивался назвать, дымились сиденья, воняло горелым дерматином. Что любопытно, топливный бак не бабахнул ни у «Запорожца», ни у его американской жертвы. А в голливудских боевиках они взрываются так эффектно!

— Хорошо, что не совался… Вот же дьявол! Ни одной видеокамеры. Как назло. Угораздило их припарковаться именно тут!

— Виктор Васильевич, дело, конечно, вашей епархии отойдёт…

— Договаривай, — Сазонов сбросил вызов на смартфоне. — Только быстрее.

— Предсказываю. Опрос ни к чему не приведёт. И видеокамера, если бы здесь стояла, показала бы фигуру в капюшоне. Или в мотоциклетном шлеме. Хорошо готовились. Но раскрыть можно.

— Ну?!

— Не мог он на «Запоре» следить за «Линкольном» от самого посольства. Я вам отвечаю. Мало того что машина — позор страны Советов, способна заглохнуть в любой момент. Так и в глаза бросается. Цвет — ярко-жёлтый. Водитель «Линкольна» сто процентов бы его срисовал: что за канарейка сзади прилипла.

Лёха ткнул указующим перстом в сторону крышки переднего багажника, сорванной взрывом и задорно отсвечивающей на январском солнце.

— Сообщник?

— Наверняка. Двигался на неприметной машине. Думаю, несколько дней америкосов «пасли», а «Запор» в засаде стоял. Как только «Линкольн» припарковался в зоне досягаемости, команда: фас! Я так думаю, нужны логи, чьи телефоны регистрировались вышками мобильной связи на пути от посольства до этого места. В час выезда «Линкольна» и в прошлые дни тоже. От посольства до МКАД.

— Согласен. Вывести алгоритм, что посчитает закономерности, дело получаса… Но, боюсь, телефоны, как и «Запорожец», зарегистрированы на левых лиц, — Сазонов сжал большим и указательным пальцем подбородок, будто в задумчивости ухватил себя за невидимую бороду. — Впрочем, это уже кое-что.

— Сначала определим, где отсиживался в засаде водитель «Запорожца», — не унимался Лёха. — Кто-нибудь его видел, верно? И где чаще всего болтался телефон его подельника.

— Всё! Не тарахтите. Мне надо доложить.

Через кордон оцепления пробился американский дипломат. Надо полагать, прибыл для опознания мёртвых. Дело не из лёгких…

Пока не турнули, Лёха нащёлкал снимков на мобилу.

Если его предположения верны, этот взрыв удастся раскрыть оперативно. Но «Заряна» подвисла капитально. Каждое новое резонансное тяжкое преступление отодвигает предыдущее на задний план. И что будет дальше, если на территории Первомайского района такие преступления совершаются раз в месяц?

Очередной визит в Управление КГБ по Минску и Минской области пришёлся на вторую половину зимнего дня и оказался намного короче первого: Сазонов перехватил Лёху буквально у крыльца и повёз на служебной машине в «американку». Опер тихо вздохнул про себя: ехал бы на метро к центральному офису КГБ, а не на перекладных от Площади Победы… Сазонова, похоже, заботы о столь мелких удобствах и неудобствах лейтенанта Давидовича не слишком волновали.

Следственный изолятор КГБ, несколько более опрятный по сравнению с изоляторами, используемыми МВД и Следственным Комитетом, расположился внутри квартала, достаточно безобидного на первый взгляд. На близость тюрьмы ничто не указывает, пока к ней не приблизишься. Следственная тюрьма на улице Володарского, наоборот, видна издалека.

Серб, о задержании которого трубили все СМИ, интернет-форумы и блоги, даже садоводческие и спортивные ресурсы, был неприметным мужчиной лет тридцати пяти, с тёмно-русыми волосами, пробитыми глубокими залысинами. Невыразительные глаза прикрыли очки в жёлтой металлической оправе. Одутловатое лицо с нездоровым цветом кожи выражало мрачную решимость.

— Стефан Стоянович, — Сазонов начал заполнять на ноутбуке протокол допроса: год рождения, место рождения, гражданство, адрес проживания в Беларуси. Арестант отвечал, уже успевший привыкнуть к процедуре. — По поводу тройного убийства на Севастопольской спрашивать не буду. Меня интересует другое — ваша причастность к теракту 30 декабря в магазине «Заряна» на Калиновского.

Следственный кабинет, хоть и обладал некоторыми специфическими атрибутами, как то прикрученная к полу мебель — стол и табуреты, а также отсутствием каких-либо других предметов обстановки, ничуть не напоминал «застенки кровавой гэбни», воспетые в фольклоре. Стоянович обвёл глазами крашеные стены, однообразно ровные, взгляду не за что зацепиться.

— Непричастен.

Серб говорил по-русски чисто, с небольшим южным акцентом.

— А объективные данные указывают на другое. Однотипное бризантное вещество — аммонал. Тот же способ подрыва — детонатор из двуперекиси ацетона. Аналогичный метод направления полёта шрапнели — металлический ящик. Почерк одинаковый, Стоянович.

Сазонов переплёл пальцы рук и требовательно вперился в обвиняемого.

— К троице в «Линкольне» добавить ещё четыре души? — серб покачал головой. — Тогда уж меня прихлопнут наверняка.

— Вряд ли это признание что-то изменит. Я не судья и не решаю о мере наказания. Но подумайте сами. У нас приговаривают к исключительной мере за убийство двух-трёх человек, вы осведомлены. А тут — теракт. Есть вариант выдать вас Соединённым Штатам, однако тогда дело приобретёт ярко выраженный политический оттенок, моё начальство это не любит.

— А раз вам не хочется лишний раз ссориться с американцами, вы грохнете меня…

— К сожалению, да. Примерно через полгода после вступления приговора в законную силу вас расстреляют. Я так предполагаю.

У Лёхи, молча наблюдавшего диалог со стороны, возникло ощущение дежавю. Точно также Цыбин объявил толстой продавщице, преступно не нарезавшей огурец с колбасой: вас расстреляют. Но какая огромная разница между шалостями на уровне районного ОБЭП и расследованием особо тяжких преступлений!

Землисто-бледная физиономия Стояновича покрылась бордовыми пятнами. Он шумно вздохнул и прижал кулаки к лицу. Одно дело — предполагать, а другое — вот так откровенно услышать, что конец неизбежен и очень близок. Потом его прорвало.

— Да вы хоть понимаете, зачем я это сделал?! Я убил американцев! А-ме-ри-кан-цев! Они возомнили, что имеют право бомбить любой город на Земле, убить любого без суда и следствия… И всё ради «свободы», «демократии» и этих грёбаных «западных ценностей»! Да плевать я хотел на их ценности и «демократию», если всё это дает право свободно убивать! И нет иного способа остановить этих мерзавцев, чем объявить им войну. Всем! Как мусульманский джихад. Чтобы каждый амер знал: пока они голосуют за своих президентов, белых или чёрных — всё едино, голосуют за их политику с правом убивать любого в любой точке планеты, то и мы имеем право казнить американцев только потому, что они американцы! Я специально сварил ящик с толстыми стенками, чтоб обрезки арматуры летели только вперёд! Белорусы же не пострадали…

— Я в курсе, что в Белграде от натовских бомб погибла ваша семья, — бесстрастно ответил Сазонов. — Но вы не можете знать, кто именно сбросил бомбу на ваш дом. Белград бомбила знаменитая французская «Нормандия», та самая «Нормандия-Неман», что воевала вместе с Красной Армией против нацистов. Считаете, и французов надо убивать? Сколько? Половину Парижа? Или сотню-другую хватит для острастки? Потом займётесь британцами, они тоже отметились в Югославии?

— Демагогия, — отмахнулся серб. — А если бы так бомбили Минск? Сидели бы и рассуждали об общечеловеческих ценностях…

— Это вряд ли. Нападение на Беларусь равноценно нападению на Россию. В ответ можно схлопотать «Искандер». Да и ПВО здесь сильнее, чем у Белграда. Но я отвлёкся, — Сазонов наклонился вперёд. — Убийство трёх человек на нашей территории мы и рассматриваем как нападение на нашу страну. И то, что преступление совершено выходцем из дружественной Сербии, ничего не изменит. Собственно, на что вы рассчитывали?

— Что удастся сбежать. Вы же до сих пор не знаете толком, кто взорвал тот магазин, а сколько недель прошло… Я купил это смешное ведро с болтами, называемое «Запорожец», у него удобный багажник впереди. Не переоформлял, просто забрал документы, дед, хозяин, даже лица моего толком не видел… Мобильный телефон сразу выбросил. В ближайшем подъезде переоделся, сбросил фальшивую бороду, потом избавился от рюкзака со всей этой маскировкой.

— Слободан так или иначе оставался самым слабым звеном.

Лёха складывал в единое целое ранее известное и услышанное в «американке». Слободан Дарич, сотрудник одной из сербских строительных фирм, подписался содействовать хулиганской акции — залить посольский автомобиль краской. Он и следил за «Линкольном», дал знать, когда машина притормозила. О более радикальном плане Дарич, видимо, не подозревал, поэтому разговаривал со Стояновичем по телефону с «секретной» сим-картой прямо из офиса фирмы. Дарича взяли через четыре часа после взрыва, когда Стоянович ещё не успел покинуть страну, как намеревался.

— Разрешите, Виктор Васильевич? — Лёха повернулся к сербу. — Чем вы объясните схожесть взрывных устройств?

— Прочитал в интернете, что заложили в «Заряну», понял — кто-то набрёл на рациональное решение. Заодно вас хотел ввести в заблуждение. Искали бы связь с тем взрывом, тратили бы время… А меня бы и след простыл.

«Этот гад знал, что рвануло на Калиновского, и соорудил такое же устройство — думал Лёха. — А взорвавший гастроном имел сведения, что скоро бабахнет «Приор»… Но контакты Томашевича и Герасимёнка, грабивших банк, проверены и перепроверены… Что же всё-таки произошло?»

На обратном пути в УКГБ Сазонов сосредоточенно молчал.

— Вы меня вызвали, чтоб я искал связь между «Заряной» и последующими взрывами — в Москве и у нас на Логойке? Не верю я в неё.

— Что бы вы ещё раз прониклись, Алексей. «Заряна», по существу, не раскрыта. Москвичи арестовали нескольких исполнителей, организаторы ушли в тину. Связь московских взрывов с нашими не выявлена. Каждый последующий «борец за правое дело» видит: есть шанс на безнаказанность. Пятнадцать минут раскопок в интернете дают исчерпывающую информацию, как сделать бомбу из ассортимента хозмага. Если не найти террориста из «Заряны», подражатели типа Стояновича будут множиться. Учтите, у нас не исламские шахиды, которые верят, что Аллах немедленно отправит их к сладким гуриям. Наши жить хотят. И даже оставаться на свободе.

— Москва ответила по «РИИ»?

— Вчера только, — заметив округлившиеся глаза Лёхи, Сазонов тут же добавил: — Из-за сербов не было лишней минуты переслать копию. Странный ответ. Вроде дружили москвичи с Бекетовым. Вы какую-ту удочку забрасывали в МУР?

— Было дело.

— Проверьте. Если нужно, прокатитесь в командировку в Москву ещё раз.

— Понял. Сначала созвонюсь.

Машина подкатила к зданию УКГБ.

— Алексей! Я за вами месяц наблюдаю. Вы недостаточно дисциплинированы по нашим стандартам, но это дело поправимое. Не стали закоренелым милиционером. У сотрудников госбезопасности и МВД, как ни крути, менталитет отличается.

— Спасибо.

— Есть у вас странный талант. Десятки людей исследуют сотни направлений. В девяноста девяти процентах случаев — пустая порода, вообще ничего интересного. А вы умудряетесь хвататься за ниточки, на конце которых хоть что-то ценное. Как вы посмотрите на вариант продолжить обучение в Институте КГБ?

Лёха помимо воли расплылся в улыбке. Независимо от того, принимать или не принимать предложение, столь щедрая оценка подполковника госбезопасности дорогого стоит.

— Если честно, не ждал. Я и Академию МВД меньше года как окончил…

— Не тороплю. Подумайте. Решайте сами: будете и дальше раскрывать кражи из гаражей с подвалами или всё же сыграете по-крупному.

Шлёпая к трамвайной остановке на улице Козлова под неслышимый шорох опускающихся сумерек, Лёха принял телефонный звонок, и он начисто выбил из головы мысли о смене карьеры. По крайней мере, на время.

На Бекетова совершено покушение. Кто-то в районе улицы Всехсвятской выстрелил в борт его «Хонды». Бизнесмен не пострадал, но пребывает в панике и требует охраны.

Опер уставился в погасший экран телефона, будто его чернота стала окошком в преисподнюю. Значит, и в гастрономе целились в Бекетова, сейчас попытались добить. И не остановятся.

Кто?

На этот вопрос ответ искать долго. Есть дело более срочное. Лёха включил трубу.

— Инга! Слушай внимательно. Дуй домой, запирайся, бери больничный! Рядом с Бекетовым сейчас опасней, чем в «Титанике» у айсберга!

— Я сегодня утром попросила его о досрочном уходе с сохранением премии. Он отказал. Категорически.

— И ты…

— Остаюсь. Четыре недели.

Всего четыре или целых четыре? Время, бывает, идёт очень по-разному.

— Заходи!

Равиль встретил Лёху как старого знакомого и провёл к себе.

Кабинет, опрятный в прошлый раз, был завален свёртками. Их гору венчало заднее правое крыло автомобиля, основательно мятое и срезанное с кузова.

— С того «Форда»?

— С него. Да не торопись, раздевайся. Есть пока время. Кофе?

За чашечкой Равиль рассказал о поездке в Смоленскую область.

— Говоря по правде, наши не верили, что здесь дело не чисто. Но я позвонил родственникам Гафурова, они тоже с кем-то связались, мне денег пообещали, если вдруг раскрою… И начальство дало зелёный свет. Не смотри так, в Москве это в порядке вещей. Поделюсь!

— Ну да, это главное, — ухмыльнулся Лёха. — Так что раскопал?

— Убийство. Никакое не случайное ДТП. Смоленские областные меня чуть не сожрали. У них — обычная смерть по неосторожности, водитель сам не справился с управлением, нёсся по гололёду как идиот. Вопрос закрыт, всем спасибо, все свободны. А тут приезжает какой-то перец из МУРа, ставит их на уши, и у Смоленского розыска глухарём повисает мокруха, — Равиль взял здоровенную лупу и поманил Лёху к мятому куску железа. — Видишь чёрную точку?

— Вижу. Но это может быть что угодно, если машина кувыркалась.

— Верно. Теперь сюда смотри.

В увеличительном стекле обозначились мелкие хаотичные царапинки на голубом лаке.

— Хотите сказать, кто-то пытался стереть этот чёрный след с крыла?

— Точно! — Равиль бросил лупу на стол и снова принялся за кофе. — Есть свидетель, что вызвал ГИБДД. Я с ним побеседовал. Смоленские не стали записывать одну ма-аленькую, но очень существенную деталь. В общем, человек видит: ночь, стоит чёрный внедорожник, повален отбойник, то есть кто-то улетел в кювет. Свидетель сознательный, правильный, притормозил рядом, тоже полез в канаву. Там этот «Форд» болтается на крыше, рядом топчется крупный мужик. Как завидел свидетеля, говорит: «Давай водилу из-за руля вытащи, я ментам позвоню». И вверх погнал. Свидетель смотрит: водила не жилец. Сверху шум мотора — уехал тот мужик. И, естественно, никого не вызвал.

— Я, может, чего-то не понимаю. Но ерунда получается. Если кто-то столкнулся с этим «Фордом» и скинул его с дороги… Так? Ответственность нести не желает. Самое логичное — газ в пол и тикай.

— Мне кажется, убийце было крайне важно представить ДТП несчастным случаем, — Равиль задумчиво потёр мочку уха. — Он точно рассчитал. Ночь, машин немного. Ударил в заднее правое колесо. Корма ушла влево, машина прыгнула вправо. И вдруг наш злодей задумался: а не оставил ли следов на «Форде»? Паркует машину около самой дырки в отбойнике и лезет смотреть. Кончиком ножа или чем-то ещё острым соскребает отметину. Не ожидал он, что рядом окажется любопытный гражданин.

— Но в лицо убийцу «сознательный» не запомнил и номер машины тоже.

— Даже не знает, белорусские у неё номера или российские. Все приметы злодея: немолодой, крупный.

— Видеокамеры на трассе?

— Редко. Около Смоленска одна. И, как назло, запись испорчена. Так что, дорогой коллега, эту кашу заваривший, давай вместе думать, кто из минских друзей Гафурова его выследил и замочил.

— У меня только одна версия. Мой потерпевший, Бекетов.

Лёха уселся за свободный стол напарника Равиля.

— Потерпевший и убийца в одном флаконе? Как у вас в Белоруссии всё запущено! Позволь усомниться. Наши копнули эту контору, «РИИ». И знаешь, что самое неожиданное? Они с Бекетовым твоим жили душа в душу! Договаривались, кто в каком тендере победит, изображали жестокую конкуренцию, а на самом деле выдавливали других желающих подзаработать. Последний тендер выиграло минское представительство «РИИ», на следующий придёт очередь вашего олигарха-лайт. Так что смерть Гафурова для Бекетова не выгодна. И наш покойник тоже не стал бы минировать магазин, чтобы убрать партнёра. Сейчас они решают, кто займёт место посредника. Вопрос деликатный, там наличка, откаты… И Бекетов сейчас, говорят, как с цепи сорвался. Злой, нервный.

Мозги в черепной коробке Лёхи разогрелись до кипения. С одной стороны, Инга дважды пустила его по ложному следу — с лепельской секретаршей Юлей и вот сейчас, выставив «РИИ Лимитед» страшным врагом. Неужели она не знала про гешефт Бекетова с москвичами? Знала и врала! Но, с другой стороны… Надо вспомнить, когда Инга впервые упомянула, что Гафуров — из «Росстандарт Индастри Интертейтмент», даже не запнулась на длинном слове…

Встречались тогда в «Европейском». Она хлопала густо накрашенными ресницами и от души веселилась после рассказа об одоросканирующих и одорофиксирующих собаках. Потом вдруг засобиралась домой: шеф уехал в Россию, в любой момент может связаться, засыпать заданиями.

Лёха просмотрел календарь в телефоне, сопоставил числа. Ошибки нет — Гафуров перевернулся за Смоленском в ночь после рандеву в кафешке «Европейского»!

Равиль выслушал новую порцию информации с некоторой долей скепсиса.

— Он на машине рванул в Москву?

— Не знаю. Но тачка у него чёрная, «Хонда» CR-V. Кроссовер.

— Поглядел бы на его передний бампер… Алексей, вдруг секретарша твоего Бекетова была не в курсах об их сговорах? В Минске они не светились…

— А в Москве?

— В Москве гудели по-чёрному. Ща покажу фотки с их летнего корпоратива.

— С Инстаграма?

— Не-е-е, — Равиль усиленно рылся в ноутбуке, щелкая мышкой. — На общий обзор не выкладывают. Там такие резвые дядьки… Я одного из их топ-менеджмента чуть прижал за наркоту. Ну, курит травку, с кем не бывает, но если подойти диалектически… Он всё понял и помог. Гляди!

Большинство людей на снимках Лёха видел впервые. Знакомыми были ведущие, их лица часто мелькают по Первому каналу и по ТНТ, Бекетов с супругой, Гафуров. И, конечно, главный учредитель «РИИ» — бородатый Сулейман Бафоев, руководитель безобразия.

Застолье, переходящее в пьяную оргию. Танцы. Караоке. Прыжки в бассейн в одежде. Драка. Какие-то конкурсы под управлением массовика-затейника, тоже из московской телевизионной тусовки. Лица, измазанные кремом от торта, да и просто пеной для бритья. Любительский стриптиз, очень смешной.

За снисходительное отношение к хранению наркоты неведомый «манагер» снабдил Равиля доброй сотней снимков. МУРовец придвинул ноут Лёхе, мол, сам смотри на красивую жизнь.

Тот щёлкал мышкой, почему-то не особо завидуя резвящимся на фотках персонам. В их пьяном веселье было что-то излишнее, нарочитое.

Менты тоже часто шутят, далеко не всегда знают меру. В ОБЭП рассказывали, что однажды Цыбин пришёл под вечер и ошарашил всех новостью: только что был в прокуратуре, там их начальник отдела ошивался, бледный весь, белее мела, его прокурор района вызвал, и кто-то из городской прокуратуры прибыл на разборки. Шеф успел шепнуть только: «Главное — не колитесь». И отправился на эшафот.

А в милиции всегда так, почти у каждого рыло в пуху. И ведь не знаешь, какая бомба взорвётся. Лёха представил перекошенные физии оперов ОБЭП, судорожно перетряхивавших папки с делами, секретные и несекретные, в тщетных потугах угадать, на чью голову падёт разящий меч и, главное, по какому поводу…

Клик мышки открыл новые, совсем уж откровенные сцены празднества. Первомайский РУВД знал такое, наверное, единожды, когда на следующее утро Димыч объявил, что всех разыграл. Сначала Цыбина хотели бить, возможно, ногами. Но заступился начальник отдела, и не зря: благодаря этой выходке сотрудники в кои-то веки упорядочили документацию. Вечером прикатил автобус с выпивкой и девушками, ОБЭП в полном составе укатил за город снимать последствия стресса.

— Равиль! Вы можете прямо сейчас связаться с источником?

Лёха отдавал себе отчёт, что звонок из полиции офисному клерку в утренние часы, когда бурлят совещания, летучки и прочие брифинги, крайне нежелателен. С доверенными лицами общаются, не привлекая внимания. Но московского опера это не смутило.

— Пол-одиннадцатого… Сегодня снег, пробки. Торчит где-нибудь. Сейчас наберу, — он взял телефон. — Гагик? Говорить можешь? Музыку приглуши, да? Сейчас мой коллега вопрос задаст… Гагик, я тебя умоляю, не дёргайся. Ты же меня знаешь.

Несколько приглушённые, из трубки доносились «Чёрные глаза», создавая атмосферу шашлычной в Адлере.

— Здравствуйте! — вежливо начал Лёха. — Вопрос всего один. Я смотрю фотосессию с вашего августовского корпоратива. Скажите, вы отправляли в Минск Бекетову эти снимки?

— Канэчна!

— Попрошу уточнить точную дату и на какой электронный адрес.

— Если начнёт кони кидать, дай мне трубу, — вмешался Равиль.

— Сказал, посмотрит в офисном компьютере и скинет эсэмэской. Вроде высылал на мыло Бекетову около 20 декабря, вместе с фотоотчётом о начале предновогодних кутежей. А ты погляди на это фото.

— Что в нём такого? Зафар Гафуров, пьяный в дым, пялится на бухую бабу лет сорока, аж слюну роняет. Мог и помоложе найти. Та явно не против.

— Мог и молодуху снять. Но прилип, видно, к этой. В Минске Гафуров снимал квартиру рядом. Не просёк? Это — София, жена Бекетова. Забеременела. 30 декабря погибла во время взрыва в магазине. В начале января убивают её любовника, Бекетов одновременно с ним направлялся из Минска в Москву. Равиль, слушай, по-моему, мы только что распутали этот клубок. Осталось подтянуть доказательства, чтоб прокурора устроили. В Смоленске камера не работала… А на белорусско-российском переходе, на трассе?

— Йоу! Но погоди радоваться, многое из того, что казалось очевидным, дальше совсем по-другому поворачивается. Хотя…

На смуглом скуластом лице, украшенном тонкой полоской чёрных усов, мелькнула улыбка кота, обнаружившего без присмотра открытую банку со сметаной. Лёха прикинул: родственникам Гафурова, в принципе, не нужны строго процессуальные доказательства. Интересно, там травоядная семья или «шайтану секир башка», с высадкой десанта головорезов в Минске?

— Равиль, скажи пароль от Wi-Fi. Надо доложиться, а то международные звонки мне не оплатят.

Рапортовать сначала Сазонову и только потом Папанычу вошло в обычай, и даже Папаныч смирился, только орал для приличия. Опыт тёртого служаки подсказывал начальнику розыска: дело тухлое, пусть за него в полном объёме отвечает госбезопасность, а молодой набивает шишки, ему пригодится в будущем.

Лёха кратко изложил версию: Бекетов в двадцатых числах декабря получил фотографическое подтверждение связи его жены с Гафуровым, предположил, что София беременна не от мужа, а от любовника, устроил взрыв в «Заряне», маскируя убийство супруги терактом. Часто бывал в гаражах, ставил машину в соседнем ряду от места Лукашевича. Случайно подслушал разговор или откуда-то ещё узнал про готовящееся ограбление банка, синхронизировал время, выбрал ту же взрывчатку. Потом ликвидировал и Гафурова, наставившего ему рога. Тем самым уничтожил оба лишних угла любовного треугольника.

— Логично. Срочно приму меры. Но не вписывается ещё одна смерть, Алексей Станиславович. Ваша знакомая Инга Дауканте найдена мёртвой в своей квартире. Вероятно, скончалась от передозировки снотворным. Предполагается самоубийство, но не понятно из-за чего. Вскрытия ещё не было. Вы на Петровке?

— Да…

— Немедленно отправляйтесь в аэропорт. Успеете на ближайший самолёт в Минск. Мы свяжемся с «Белавиа», вам обязательно найдут место. В Национальном встретит машина.

Лёха не расслышал тревожного вопроса Равиля. Не нажал на отбой. Даже выдохнуть забыл.

«Моя жизнь как мотоцикл. Только вперёд. Остановка — падение».

Вот и упала. На полном ходу.

Инга, что же ты наделала?

В другой ситуации он бы, скорее всего, оценил: в Национальном аэропорту «Минск» его, ординарного лейтенанта милиции, встречает чин КГБ на служебной машине — Аркадий Леонтьевич, помощник Бекетова.

— Утром Дауканте не вышла на работу, Бекетов послал к ней домой водителя Александра, дал ему ключ от квартиры. Водитель, с его слов, позвонил в дверь, не получил ответа и открыл её ключом. Потом набрал Бекетову, тот вызвал милицию. Так как дело на контроле у нас, сразу выехала группа минского УКГБ.

— И что обнаружили?

Лёха попытался сосредоточиться на мысли: это просто расследование. Это просто очередная жертва. Не последняя, если не остановить убийцу. Тем более он практически уже известен. Работа, ничего большего… Просто работа, чтоб её!..

— Лежала в постели. В одном пеньюаре. Рядом стакан воды, пустая пачка из-под таблеток «Донормил». Одна таблетка закатилась под кровать.

— Есть сомнения в самоубийстве? — лейтенант услышал свой голос, доносившийся будто со стороны.

— Есть. Но об этом поговорите с Сазоновым.

— Время смерти?

— Эксперт говорит: около девяти. Когда мы приехали, окоченение охватило только челюстные мышцы. Но даже если бы раньше её нашли, на час или два, всё равно не вытащили бы из комы. Она приняла больше двадцати таблеток за раз, суточный максимум — три, — Аркадий вдруг отставил протокольный тон и добавил совершенно по-человечески: — Жаль. Красивая девка была.

Надо проследить, чтоб сообщили родителям в Поставы… Лёха одёрнул себя. Это обязанность следователей. Ничего личного. Потому что личного уже не будет. Главное — не дать Бекетову вывернуться. Сначала надо посадить его за Ингу, потом уже раскручивать на остальное — на «Заряну» и Гафурова.

Машина промчалась по проспекту Независимости со скоростью под сто сорок, но никто не остановил. Наверно, гаишники почувствовали срочность поездки и отправились караулить нарушителей в другие рыбные места.

В квартире не присутствовал дух смерти: не пахло разложением, цветами, свечами, сосновыми досками гроба, как это чаще всего бывает, зеркала никто не потрудился закрыть. Женские вещи — одежда, масса обуви, сумки, косметика, парфюмерия, фены и тысячи мелочей, назначение которых мужику не понять, — были разложены на полу, на столе, на кровати, на диване. Тело уже увезли.

— Как выглядела квартира, когда вы вошли? — первым делом поинтересовался Лёха. — Она вроде аккуратистка была.

— Идеально, — подтвердил Сазонов. — Всё на местах, ни пылинки в доме. Это мы уже вещи вывернули, искали любые зацепки. Что-то смущает?

Лёха поднял с пола влажные скомканные простыни.

— Вот и первое смущение. Нам по криминалистике читали… Если бабы помешаны на порядке, они и умирают красиво. Всё приберут, расставят идеально. Лягут картинно, как фотомодель. А она мокрое бельё из стиралки не достала.

— Или кто-то простирнул простыни, чтоб смыть улики. Вы, конечно, и в этом убийстве подозреваете Бекетова?

Их разговор прервал один из группы.

— Мы закончили. Какие будут приказы?

— Пока ждать! — подполковник снова обернулся с Лёхе. — Вытащить с собой он простыню и пододеяльник не рискнул — ком белья большой. Заметят. Но это не главное. На стакане с водой нет отпечатков пальцев. Ни умершей, ни кого-то ещё. Воды на три четверти.

— Вообще ни в какие ворота… Проглотить столько таблеток — это же и целого стакана мало! Хотя она могла высыпать в руку, пройти на кухню, там напиться воды, набрать ещё… Очень притянуто за уши.

— Более чем, — Сазонов внимательно посмотрел на лейтенанта. — Вы с ней не были близки, верно? Но питали определённые симпатии.

Человек может контролировать выражение лица, но не цвет кожи. Опер почувствовал, как предательски вспыхнули уши. Скрывая эмоции, он сжал зубы.

— Ого! — неподдельно удивился гэбист. — Вас впору отстранять от дела.

— Не надо!

— Тогда продолжим, хоть следующая подробность вам покажется, гм… неприятной. У Дауканте во влагалище обнаружена семенная жидкость. Много. А потёки на бёдрах отсутствуют. И следов насилия нет. То есть после полового акта Инга не вставала. Не мылась. Но наглоталась снотворного в смертельном количестве. Алексей Станиславович! Успокойтесь и давайте рассуждать как профессионалы. Она спала за деньги с немолодым мужчиной, с последнего времени — не женатым. И поплатилась. Вы согласны с такой формулировкой?

Он кивнул. Произносить что-либо вслух Лёхе не хотелось.

— Продолжим. Убийца торопился, сработал грубо. Заставил выпить отраву, пока ещё не знаю, как.

Лейтенант, наконец, обрёл дар речи.

— Независимо от способа… Если она лежала, принудил… Что-то должно было пролиться. На волосы, на бельё… Да, бельё же постирано! То есть он убрал тело, перестелил кровать… Подушка!

— Что — подушка?

Лёха бросился к широкой кровати, не менее чем два с половиной метра на три. Обе лежавшие там подушки оказались сухими. А запасная, извлечённая при осмотре из шкафа, чуть влажной в одном месте.

Сазонов пристально глянул на старшего криминалистической группы. Тот съёжился.

— Подушку изымаем. Если влага от раствора снотворного, ваше предположение подтвердится.

— Даже если нет… Пора задать Бекетову пару вопросов.

— Алексей! Я внимательно слежу за вами. И не могу понять: вы способны проявить хладнокровие при виде Бекетова?

— Клянусь…

— Вот и славно. Мне нужна его реакция на вас. Не исключено, он вчера вечером решил разрушить и второй любовный треугольник, пусть ещё только намечавшийся. С вашим участием.

Дом главного подозреваемого приютился у кромки леса, недалеко от популярного боровлянского ресторана «Очаг». Он вытянулся вверх, будто стыдясь занимать лишние метры участка, предназначенного для пикников: во дворе располагались беседки, мангал, вертел над жаровней. Под жухлым февральским снегом угадывались контуры бассейна.

У ворот ждала «Джили» с проблесковыми огнями. Возле калитки топтался и курил автоматчик, второй милиционер дремал за рулём.

— Не пустил их внутрь, — заметил Лёха. — Странно. Если кто-то перелезет через забор со смежного участка и придавит хозяина, охрана даже ухом не поведёт.

Он тут же понял ошибку, услышав дуэт собачьих голосов. И Бекетов говорил, что ездит в Боровляны часто: собак надо кормить. Незамеченным не пробраться.

Сазонова занимало другое.

— Алексей Станиславович, оружие при себе?

— Какое там! Я с самолёта.

В американских фильмах в подобных ситуациях один детектив суёт другому запасной ствол. В Беларуси это исключено. Если офицер КГБ отдаст перед задержанием свой пистолет сотруднику МВД, гэбиста не в отставку отправят — в психушку.

— Аркадий Леонтьевич! Идёшь с нами. Страхуешь. Подозреваемый опасен, вероятно, вооружён. На поражение не стрелять, только по ногам.

— Понял…

Он вытащил ПМ и дослал патрон в патронник. Милиционеры-охранники, увидев приготовления, насторожились.

— Алексей! Я на вас надеюсь. Нельзя испортить.

Лёха только плечами пожал. После сообщения о гибели Инги минуло около шести часов. Злость и ярость никуда не делись. Но они стали холодными.

Перед тем, как нажать на кнопку звонка, Сазонов выдал самый неожиданный приказ:

— Говорить будете вы. Я включусь, если вмешательство станет необходимо. Про Ингу пока молчите. Начинайте со Смоленска, для Бекетова это будет сюрпризом. Доказательств не хватает, блефуйте. Но аккуратно, не переборщите. Готовы?

Лёха прикрыл глаза. Для задержания оснований более чем достаточно, там поспеют экспертизы по объектам с места убийства Инги и идентификация краски с «Хонды» со следом на крыле «Форда» Гафурова. Какие-то дополнительные зацепки появятся в процессе, а уж дожать не проблема.

Но зачем Сазонов поручил ему ключевой разговор? Причина, видимо, одна. Желает посмотреть на умение раскалывать злодея, это явно связано с рекомендацией на поступление в Институт нацбезопасности. Но сейчас настолько не время для карьерных манёвров! И деваться некуда.

— Готов, Виктор Васильевич. Припрём гада к стенке!

Бекетов открыл калитку, придерживая двух здоровенных псов за поводки у самых ошейников. При виде Сазонова выказал удивление.

— КГБ? Не ожидал… Я слышал, по самоубийствам Следственный Комитет проверку проводит.

— Всё правильно слышали, — начал Лёха. — Но Дауканте была свидетельницей по взрыву в «Заряне», в том деле до сих пор много неясного. Я и попросил старших товарищей поучаствовать. Позвольте пройти?

— Джек! Майкл! Фу!

Бекетов утащил собак к вольеру, потом пригласил непрошенных гостей в дом.

Лёха отметил — держится спокойно. Благоухает любимым вискарём. Конечно, ждал визита или вызова, он всё же последним видел Ингу живой. Заготовил линию обороны. Но мы ударим с фланга.

Первый этаж коттеджа без единой перегородки представлял собой просторный холл с дверью в гараж и лестницей наверх. Бекетов пригласил устроиться за массивным столом, сам придвинул стул напротив. Аркадий потоптался у лестницы, словно от безделья, и привалился к перилам. Лёха оценил его позицию. Правильно, он вне поля зрения преступника, запросто нейтрализует его в любую секунду.

На столе появились четыре крупных стакана и литровая бутылка виски.

— Присоединитесь? Как хотите. Я глотну. Нервы совсем расшатались. Угрозы, подставы, жену похоронил, в машину стреляли…

Бекетов опрокинул в себя одним махом грамм сто пятьдесят.

— Погодите выпивать. Мне нужны ваши трезвые ответы, — Лёха отодвинул стакан от себя. — Вопрос первый. В ночь на 5 января вы отправились в Москву. По странному стечению обстоятельств, Гафуров, находившийся в слишком хороших отношениях с вашей женой до её смерти, погибает на шоссе Минск-Москва. На его машине «Форд-Фокус» обнаружен след удара в заднее правое колесо и крыло, отчего машину развернуло поперёк трассы и выбросило в правый кювет. На кузове остались микрочастицы краски чёрного цвета, на месте ДТП — фрагменты пластика от бампера. Российские коллеги утверждают, что данный тип краски используется компанией «Хонда».

— У меня тоже чёрная «Хонда». И что?

Бекетов постарался скрыть гневный всплеск. Лицо практически не изменилось, но пальцы, стиснувшие пустой стакан, побелели.

— Есть свидетель. Он видел чёрный кроссовер у места аварии и водителя, который спустился к месту крушения, но полицию не вызвал, — Лёха крутанул свой смартфон в руках и будто невзначай обратил к Бекетову экран с фотографией, запечатлевшей «лицо кавказской национальности» и Софию во время московского корпоратива. — Ваш мобильный телефон всегда с включённым роумингом, верно?

— Что вы от меня хотите…

— Ответов. Чтобы сэкономить время. Я их получу сам в ближайшие сутки или двое, когда придут записи с камер наблюдения на трассе — ваш недруг ехал в Москву один или кто-то его преследовал. Узнаю, в какое время станции сотовой связи регистрировали ваш телефон, если вы его забыли выключить. Опознает ли свидетель вас по фотографии. Жаль только, что вы успели разбить бампер. И как удачно получилось — с левой стороны, якобы испугавшись покушения. Думаете, скрыли след удара под Смоленском?

— Тот бампер я сразу поменял! — рявкнул Бекетов, уже больше не сдерживаясь. — В меня действительно стреляли! Меня второй раз за месяц пытались убить!

Он снова налил себе виски, горлышко бутылки застучало о край стакана.

Сазонов сделал протестующий жест, но Лёха одними глазами показал: пусть пьёт. Авось ещё что-то выболтает.

— Даже если вы перекрасили всю машину, смыв родную краску, в пазах её достаточно для идентификации. Но, чувствую, вы не собираетесь отрицать, что в ночь на 5 января ехали по трассе М1 в Москву…

— Не буду! — Бекетов грохнул стаканом об стол. — И подписывать ничего не собираюсь. Сначала с адвокатом переговорю.

— Имеете право. Но я вам ничего не даю на подпись, — чувствуя, что Бекетов уже одной ногой в тюрьме, Лёха чуть расслабился и откинулся назад. — Пока пытаюсь разобраться сам.

— Валяйте.

Захотелось напомнить об обещанных бабках за раскрытие теракта в магазине. Самое время крикнуть: «Я раскрыл преступление, виноватый — ты! Гони бабло!» Сыщик унял порыв злости и продолжил.

— Осмотром места происшествия установлено, что Инга Дауканте не самостоятельно проглотила смертельную дозу снотворного, ей помогли. Имела половой акт, не вставала и не принимала сидячее положение после него. У вас хорошие отношения с соседями? Нужно пригласить парочку.

— Что-о-о?!

Лёха терпеливо разъяснил.

— Мне требуется доказательство, что сперма в её влагалище — ваша. К сожалению, двух сотрудников КГБ я не имею права привлекать в качестве понятых при отборе пробы семенной жидкости для сравнительного анализа.

— Ты с дуба рухнул?! Предлагаешь мне, Евгению Бекетову, брызнуть в банку при соседях?

— Уголовно-процессуальный кодекс позволяет производить это действие принудительно. Ласковое отношение не обещаю, но постараюсь обойтись без тяжёлых травм.

Практически не обращавший внимания на гэбистов, Бекетов повернул голову к ним. Сазонов печально кивнул, подтверждая сказанное.

— Ладно. Хочешь правду? Лови! — Бекетов швырнул в раздражении очки на стол. — Да, я натянул её по самые гланды. Как всегда. Тебе тоже хотелось? Вижу! Что, не обломилось? Отдыхай, летёха, не про тебя такие бабы. Сейчас уже холодная, поиметь дохлую не в кайф.

Боковым зрением Алексей уловил предостерегающий жест Сазонова: не поддавайся, убийца специально тебе хамит, провоцирует.

— Снотворное размешал в стакане, так? Но пролилось немного, на волосы ей, на подушку.

— Может, это она сама намешала!

— Лёжа в постели? Но почему-то стакан на три четверти полон, в нём чистая вода. И на стекле ни одного отпечатка пальцев! Спешили вы, наверно. Могли хотя бы её руку приложить, когда отключилась. Слишком много ошибок. На случайности и совпадения всё не спишешь.

— Поймал меня, да? Поймал и доволен… Когда она отрубилась, у меня дельце поинтереснее было. Не врубаешься, щегол?

— То есть вы имели сношение с бесчувственным телом.

— Почему бы и нет? — Бекетов излучал злое самодовольство.

Больше он не пил, и Лёха отметил, что его глаза несколько раз стрельнули по сторонам. Аккуратно протёр и надел очки. Сидит ближе всех к двери в гараж. На своей территории, и неизвестно, какие у него заготовлены сюрпризы. На всякий случай. Здоровый мужик, центнер весу. Но один против троих… Нереально.

Опер предпочёл продолжить разговор, тупой пилой терзающий душу.

— Всё-таки, как вы ей закачали столько снотворного?

— А у нас игра была. Конечно, она вопила в экстазе, царапалась там, нет вопросов, по высшему разряду. Но иногда хотелось спокойного секса. Мы договорились: эта соска дешёвая глотает две таблетки «Донормила», я жду, потом имею её. И вчера так. Лежит дура, а я растворил всю оставшуюся пачку в воде и понемногу влил ей в рот, зажав нос. Спала, но понемногу рефлекторно глотала. Считаешь меня извращенцем, лейтенант? Думай что хочешь. Но только это была самая невинная моя забава. Обычно развлекался покруче. Ты ещё не дорос до таких игр. А она брала за это деньги и всё терпела… До поры.

— До поры?

— А потом угрозы пошли! Звонки, письма… «Пожировал и хватит. Гони бабло — половину доходов». И, главное, информацией шантажировали, к которой мало кто доступ имел.

— Почему не заявили о шантаже?

— Толку от вас… «Заряну» повесили на какого-то урку, пристрелили автослесаря из гаражей. Работнички! Я бы вам колхозный сарай охранять не доверил.

Странно это было слышать от человека, только что изобличённого негодными «работничками» в двух убийствах, причём второе раскрыто по горячим следам.

— Что же вы делали дальше?

— Сначала трепыхался. Потом мне пулю в тачку всадили. Если «Заряна» могла быть случайностью, тут конкретно меня предупредили: не дёргайся.

— Вы обвиняете Ингу в обстреле вашей машины и вымогательстве? — абсурд ситуации начал зашкаливать, и Лёха вдруг почувствовал неимоверную усталость. Стресс последних часов дал о себе знать. По-хорошему, надо сворачиваться, везти Бекетова в американку и продолжать… Тем более тот прозрачно намекнул, что теракт на себя брать не желает. А по «Заряне» против него улик нет, одни голые предположения.

— Не сама. Она в офисе сидела. Я же не знаю, кого она ещё могла подговорить…

Этого Лёха понять не мог и верить на слово не собирался. Инга отличалась осторожностью. Вряд ли бы дорабатывала срок, получив долю от сообщников по шантажу. Если действительно чувствовала угрозу от шефа, не согласилась бы отрубаться при нём. Разве что Бекетов подмешал ей в спиртное пару таблеток снотворного, она выпила, не почувствовав вкус, а остальное скот закачал насильно да ещё поглумился напоследок над практически уже мёртвым телом. Что-то скажут эксперты. Если лил жидкость сонной, часть воды с «Донормилом» непременно попала в трахею.

Версия шантажа звучит глупо, убеждал себя опер. Зачем тогда Инга столько раз повторяла, что уволится к марту или раньше? И она сама, и в Москве говорили: Бекетов не в себе. Прессинг двух недель доконал его. С параноидальной подозрительностью засыпал её вопросами и, заключив, что Инга в сговоре с убийцами Софии, спонтанно решил отравить её. Поэтому так халтурно обстряпал симуляцию самоубийства. Автоавария тоже напоминает экспромт. Но все подробности вряд ли удастся выяснить. И не надо. На пулю в голову для негодяя фактов уже набирается.

Сыщик открыл было рот, чтобы задать последний вопрос, но продолжить диалог Бекетов не позволил.

Мощный удар опрокинул дубовый стол. Лёха успел выставить руки и защитить себя, но вместе со стулом опрокинулся на спину. Сазонов отчаянно взвыл: осколки стакана врезались ему в лицо. Бутылка виски полетела в голову Аркадию.

Лёха выбрался из-под стола, когда хлопнула дверь в гараж. Через секунду взревел двигатель «Хонды». Лейтенант бросился к гэбэшнику, оседающему у перил лестницы, и выдернул у того «Макаров» из оперативной кобуры.

«Хонда» вылетела из гаража и, набирая скорость, понеслась к запертым воротам. Когда врезалась в них с ужасающим грохотом, Лёха вскинул пистолет, решив расстрелять весь магазин в корму… Но не потребовалось.

Створки ворот распахнулись лишь на треть и лязгнули, наткнувшись на несчастный китайский лимузин. В открывшейся щели мелькнуло злющее лицо милиционера с автоматом навскидку: он хотел рассмотреть, кто обидел его «ласточку».

Обидчик недвижимо сидел за рулём, оглушённый ударом эйр-бэга.

В вольере заходились лаем сторожевые псы, не в силах помочь хозяину.

Перед выездом в Минск Бекетова усадили на заднее сиденье между Аркадием и Лёхой. Сазонов ехал впереди, прижимая к лицу марлевый тампон, набухший от крови. Нелепость ситуации вызвала у него редкий приступ красноречия.

— Товарищи офицеры! Мы совершили ошибку. Это же азы — на столе ничего не должно быть лишнего!

— И стол должен быть привинчен к полу. Знаю. Но мы же в поле работали, здесь всюду не положишь соломку, — попытался успокоить его Лёха.

— Сегодня утром у нас появился свидетель, — продолжил Сазонов. — Я про него не рассказал, не хотел нагнетать. Быть может, зря. Бекетов! Помните, в Афганистане восточнее Джелалабада встречались с капитаном Сергейченко из разведки ГРУ?

— Одно название — разведка, — задержанный попытался устроиться удобнее, что довольно сложно, когда руки скованы за спиной. — Слюнтяй и сопляк.

— Я бы так не сказал. Мы, госбезопасность, всегда были в сложных отношениях с армейской спецслужбой, но Сергейченко заслуживает уважения. Он тоже не забыл вашу встречу. Вы прибыли в аул под Джелалабадом расследовать злоупотребления военнослужащих советского мотострелкового батальона в отношении местного населения. И немедленно заявили: афганские крестьяне — это сплошь пособники душманов.

— Тут семь пядей во лбу иметь не надо. Все они — духи недорезанные. Рано нас отозвали. Повывели бы эту породу под корень.

«Убитый под Смоленском — тоже “дух недорезанный”? Инга — “соска дешёвая”, я — “«летёха-щегол”», — подвёл итог Лёха. Под маской благообразного бизнесмена скрывался садист, ни в грош не ставивший других, всем приклеил ярлыки. Сам, естественно, выше всех. Д’Артаньян среди недочеловеков.

— Он доказал разведчикам свою правоту. Нетривиальным способом доказал, — продолжил Сазонов. — С ним приехали солдаты из комендантского взвода, Бекетов велел вывести из аула и привязать к столбам пятерых мужчин. Спросил через переводчика, кто в ауле поддерживает связь с моджахедами. Потом обошёл всех пятерых и вставил каждому в ухо детонатор с фитилём.

— Крепко вставил. Духи головами мотали. Ни у одного не вывалился.

Лёха заметил, что бывший дознаватель в тепле салона «Тойоты» заметно обмяк и опьянел. Выдул он всего грамм триста, но на голодный желудок, без закуски, да ещё чуть пораньше начал — вот и окосел. Удар по голове трезвости не прибавил. Спьяну Бекетова тянуло похвастаться подвигами.

— Потом он выбрал самого старого и стойкого на вид, — продолжил подполковник. — Подошёл вплотную и повторил вопрос. Дед проклял его. Тогда Бекетов подпалил фитиль и отступил шагов на пять. Афганцу разорвало голову…

— …Как гнилой арбуз, на!

— Так он ликвидировал четверых, пока самый молодой не начал давать показания. Рассказал, где схрон с оружием, когда придёт следующий караван со стороны Пакистана, кто из селян решил примкнуть к моджахедам. Бекетов выслушал его и пристрелил. Чтоб свидетелей не оставалось. Сергейченко доложил начальству, но делу не дали ход.

— Естессно…

Повисла долгая тяжкая пауза. Машина тем временем въехала на Логойский тракт.

— Послушайте! — Лёху кривило от отвращения, Аркадий вообще вжался в противоположную дверь. — Афганцев и Зафара Гафурова вы считаете «чурками». Но людей в «Заряне» за что?

— Ни за что… Это не я… Если кто мне дорогу перейдёт… Его как падлу… Как мразь… Но тех не трогал… Пацаны, я вздремну пока…

С пьяным причмокиванием Бекетов устроился на плече у Аркадия.

— Спи, сволочь, — буркнул Сазонов с переднего сиденья, равнодушный к брезгливым страданиям помощника, пытающегося скинуть с себя голову задержанного. — Скоро заснёшь навечно. Мотив есть, способ совершения преступления налицо. Техническая возможность была. Личность соответствует методу убийства. Плюс два железно доказанных и признанных эпизода. Финита!

Во время слушаний по делу Бекетова в Верховном Суде, они проходили в старом здании на улице Ленина, большую часть зала заседаний занимали крепкие мужчины среднего возраста — милиция и гэбисты в штатском. Лёха присутствовал тоже. У здания суда толпились многочисленные недовольные, не допущенные в зал из-за недостатка мест. Некоторые разворачивали плакаты с призывами против смертной казни в Беларуси, их тот час уводили под белы руки составлять протокол о несанкционированных пикетах.

Самые юридически подкованные действовали умнее. Как только вверху звучало: «Встать, суд идёт», — внизу разворачивался огромный плакат с требованием к Верховному Суду принять петицию о неприменении смертной казни. Каждый, под этой петицией поставивший закорючку, автоматически зачислялся в подающие коллективное заявление в орган государственной власти, а так как сие действо законами не считалось противоправным, окружавшие толпу мрачные парни из ОМОНа только взирали на протестующих. Правда, лишь до того момента, пока они не заступали за бордюр на проезжую часть улицы Ленина. Тут с ошеломляющей быстротой в действие вмешивались сотрудники ГАИ.

Шумок с улицы в зал заседаний не просачивался. Лёха сосредоточенно вслушивался в каждое произнесённое слово. На второй день слушаний он понял до конца значение прокурорско-судейского словечка «паровоз». Бекетов признал два убийства, твёрдо обеспечив себе расстрельную статью Уголовного кодекса — сто тридцать девятую, часть вторая. «Паровоз» из эпизодов по Гафурову и Дауканте тянул за собой «вагон» в виде обвинения в теракте со слабыми доказательствами. Даже если последнее обвинение развалится по вновь открывшимся обстоятельствам, к суду не будет претензий, что прислонили к холодной стенке безвинного человека: расстрел и без того законный.

Вообще, разбирательство по такому сложному делу, уложившееся в неделю, из которых дня три ушли на совершение формальных действий и допросы второстепенных лиц, оставило впечатление торопливости. В суд не вызвали Сергейченко, и Лёха прекрасно понимал почему: оглашение сведений о зверских акциях Бекетова, не подпадающих под освобождение от ответственности за давностью, повлекло бы необходимость их расследования с допросами других свидетелей военного преступления, а то и командировкой в Афганистан.

К тому же нельзя забывать, что республики бывшего Союза — правопреемники СССР. И на них, в частности на Россию, возлагалась бы обязанность возмещения ущерба родственникам погибших в ауле под Джелалабадом. Проще разобраться с нелюдем без лишней огласки.

Адвокат Бекетова требовал переквалификации признанных эпизодов на аффект, предполагая, что Инга сказала перед смертью своему убийце нечто оскорбительно-неподобающее, а Гафуров приставал к его жене Софии. Подсудимый мешал адвокату и пытался доказать, что подвергался прессингу с вымогательством денег, несколько раз менял показания. Но утверждения адвоката основывались на одних предположениях, а Бекетову судебно-психиатрическая экспертиза выписала «параноидальное развитие личности», вместе с тем признав вменяемым.

В перерывах между заседаниями Лёху прессовали родственники Гафурова. Все пряники и слава раскрытия преступления в их глазах достались московскому угрозыску, здесь они просили устроить «свидание без свидетелей» с Бекетовым или хотя бы оказаться поблизости, когда его из клетки в зале заседаний поведут в автозак. Лёха отнекивался, объяснял — это невозможно. В результате стал чуть ли не кровным врагом горячих восточных парней. Никакие увещевания, что белорусское правосудие в корне отличается от слишком снисходительного российского, поэтому убитый будет отмщён, не возымели действия. Виновник непременно должен умереть от рук родни усопшего, а не от выстрела сотрудника тюрьмы!

Размявшись на Бекетове, Верховный Суд приступил к слушанию дела Стояновича и Дарича. Улица имени вождя мирового пролетариата практически опустела. Убийство иностранных дипломатов имело к этому времени в большей степени международный, чем внутренний резонанс.

Лёха лишний раз убедился, насколько доказанность преступления влияет на выбор меры наказания, вопреки тому, чему учила будущих сыщиков профессура в Академии. В теории вина в совершении любого преступления, даже самого малозначительного, подлежит самому скрупулёзному доказыванию, любое сомнение трактуется в пользу обвиняемого. А коль факт доказан, определение наказания производится лишь исходя из тяжести содеянного и личности подсудимого. Ничего подобного! Если в деле Бекетова заметны были сомнения суда в смертном приговоре, то стопроцентная доказанность вины сербов отмела любые колебания.

Бекетова и Стояновича расстреляли в следственном изоляторе на улице Володарского в конце августа. К Хворостовичу, автору взрыва в парке на Городецкой, Герасимёнку, соучастнику Томашевича в нападении на «Приор», и Даричу белорусская Фемида проявила благосклонность, выписав умеренные сроки лишения свободы.

В день, когда пресс-служба МВД сообщила об исполнении смертных приговоров, лейтенант Давидович положил Папанычу рапорт на стол об увольнении из органов внутренних дел в связи с поступлением на учёбу в Институт национальной безопасности, не удивив начальника.

К вечеру Лёха, основательно вымотанный передачей дел, заехал на переулок Козлова. Перед этим сменил футболку и художественно рваные джинсы на рубашку с брюками.

Сазонова он застал за изучением реакции на приведение в исполнение расстрельных приговоров. Интернет-ресурсы оппозиционного и либерального толка исходили желчью, сербы осторожно высказали сожаление, что их соотечественнику исключительную меру не заменили на пожизненное.

Подполковник махнул рукой, предложив опуститься на стул для посетителей.

— Снова ворошат дело. Пресс-служба МВД ведёт себя вяло и формально. Имейте в виду, журналисты будут и вас осаждать: почему всё-таки Бекетов, он же не признал вину, не того расстреляли…

— Не того, — внезапно согласился Лёха. — Магазин на Калиновского взорвали другие.

За восемь месяцев плотного общения он ни разу не видел Сазонова настолько выбитым из колеи. Даже когда тот получил дубовой столешницей по физиономии и размазывал кровь, наверняка прикидывая возможность пристрелить Бекетова при попытке к бегству, эмоции не взыграли так сильно, как сейчас. Гэбист побледнел до синевы, потом отскочил к двери и запер её на ключ изнутри.

Вернувшись за стол, подполковник первым делом спросил:

— Кому вы ещё это ляпнули?

— Никому! — Лёха, напротив, сидел раскованно, закинув ногу на ногу. — Даже вам признался только сейчас, дождавшись, когда поезд ушёл.

— Но вы заподозрили другое лицо гораздо раньше?

— Через двое суток после задержания Бекетова, — Лёха развел руками. — То есть через день, как Председатель КГБ доложил наверх, и ушло сообщение в СМИ: злодей изобличён. Появление новых подозреваемых выглядело бы… странно.

Сазонов с шумом выдохнул через зубы.

— Понимаю. Заодно свели личные счёты. Вам хотелось, чтоб Бекетова казнили. А за двойное убийство, без взрыва в «Заряне», ему запросто ограничились бы пожизненным. Настоящие виновники на свободе?

— Нет. В могиле. Взрыв устроили родные брат и сестра — Игорь Павлович Томашевич и Инга Павловна Дауканте.

— Но Инга…

— Сменила фамилию, когда её брата посадили за убийство по малолетке. Взяла материнскую, литовскую, таким нехитрым способом обвела вокруг пальца расследовавших нападение на «Приор» и линию Томашевича. Проверяли его связи на свободе, на зоне, а родственниками в Пуховичах не особо утруждались: отец-алкоголик, больная мать, сестра куда-то съехала и под фамилией Томашевич не обнаружена. Я бы, наверно, тоже лоханулся.

Сазонов начал успокаиваться. На лбу разгладилась складка. Он чуть распустил галстук, стискивавший ворот белой сорочки с короткими рукавами.

— Понятно. Теперь расскажите подробнее.

— Охотно. Только вы уверены, что кабинет не прослушивается?

— Уверен. А если разговор бы и писался, вы уже наговорили себе на статью. Которую, впрочем, никто не предъявит, скандал нам не нужен. Итак?..

— Всё началось с мобильных телефонов…

Лёха погрузился в воспоминания полугодовой давности.

…В Минск приехала мама Инги, не старая, до шестидесяти, но совершенно седая и какая-то внутренне выгоревшая женщина с бледным лицом, слезящимися глазами и узловатыми руками — пальцы на них не разгибались полностью. Чёрный платок был потёртый, носился не только по случаю траура, да и пальто свидетельствовало о нужде. Сходства с яркой, сексуальной внешностью дочери не прослеживалось ни малейшего.

Первым делом Лёха отправился с ней на Калиновского — отдать вещи погибшей, не изъятые в качестве вещдоков. Печати на двери квартиры оказались сорванные, в неё без малейшего смущения заселилась Элеонора, воспользовавшись ключом, полученным от Бекетова ещё при жизни Инги. Оперу пришлось срочно запрашивать протокол осмотра квартиры: «преемница» бесцеремонно присвоила украшения и дорогие безделушки предшественницы.

Выселяться она категорически отказалась: квартира принадлежит Бекетову, он разрешил пользоваться.

— У тебя три варианта, дорогуша! Первый — я задерживаю тебя на пятнадцать суток за самоуправный срыв печати и заселение в квартиру, находящуюся под арестом имущества обвиняемого. Второй хуже. Присвоение золотых часов Инги тянет года на три как хищение, тут сутками не отделаешься.

— А третий вариант? — наглость блондинки растворилась на глазах.

— Ты отдаёшь мне ключ и молча выметаешься в течение пяти минут.

Возможно, Вася Трамвай, запавший на длинноногую модель ещё с фаер-шоу, предложил бы четвёртый вариант, но девушке пришлось удовлетвориться третьим.

— …Тогда я и обратил внимание на телефоны, — Лёха вытащил свой смарт и показал Сазонову организацию памяти. — По умолчанию, труба пишет номера в накопитель самого аппарата и на SIM-карту. В общем, сколько мне их не попадалось в руки, если пользованные — в памяти телефона что-нибудь наверняка сохранилось. Второй момент: две дешёвых трубы, одна марки «Сименс» две тысячи лохматого года, второй чуть новее, двухсимочный. Инга носила «айфон». Итого места на четыре симки. Зачем? У нас всего три оператора GSM-связи.

— Занятно. Но ещё ничего не доказывает.

— Не доказывает. Но у меня зашевелились первые неясные сомнения. Копеечные аппараты без симок обычно держат, чтоб воткнуть иностранную карту ради единственного разговора в роуминге и выбросить. Зачем такие детективные хитрости Инге, если она ни в чём не была замешана?

— Продолжайте. Как вы узнали о её родстве с Томашевичем.

— Повёз маму убитой в морг на Кижеватова. Забавно, водитель Бекетова по имени Шурик катал меня ещё две недели, пока не окончились деньги на топливной карточке — от хозяина не поступила команда «отбой»…

…И увидел: в морге на лабораторном столе лежала не она! В душе всколыхнулась абсурдная надежда: сюда увезли труп другой девушки, а Инга жива, скрывается!

Хрупкую конструкцию надежды разъела кислота разочарования. Всё же она… Маленький, чуть вздёрнутый нос. Те же пухлые губы, только прозрачно-бледные. Волосы собраны плотно, а не лежат пушистыми волнами. Глаза другие, точнее их совсем нет. Веки опущены, без густого тона теней. Краска с ресниц частью размазана, частью исчезла, когда труп обмывали. Вот и исчезли глаза…

Женщина дёрнулась к дочери, но Лёха её удержал. Ещё съедет простыня, а там чернеет грубо зашитый шов от грудины до лобка. И черепная коробка вскрыта, кость свода черепа возвращена, но может отвалиться.

Это не Инга. Только её тело, проданное в пользование убийце. Она сама с её действиями, мыслями, словами, разочарованиями бесконечно далеко. Той Инги больше нет и не будет…

Потом начались вопросы с подтверждением родства для выдачи тела. Фамилия усопшей и её матери оказались разными. Тогда и выплыли подробности, что были под носом, но никто не обратил внимания.

— Её мама уверена, что во всём виноват Игорь: приехал в Минск после отсидки, нашёл сестру, вымогал у неё деньги. Потом втянул в свою компанию. Что он там крутил, женщина не знает, но скоро у Игоря появились свои бабки. Он взял в аренду гараж у кладбища, вложился в автосервис какого-то армяна. Подозреваю, того самого Арсена Карапетяна.

— Значит, он тоже был в чём-то замешан. Или, как минимум, опасался обвинений в соучастии, — предположил Сазонов. — Поэтому повёл себя пугливо, когда его пробовали задержать милиционеры охраны, бросился наутёк.

— И получил пулю, избавив нас от возможности задать ему правильные вопросы. Дальше мы скатываемся в предположения. Что взрыв в магазине братик с сестричкой задумали ради отвлечения наших сил от Советского района, не сомневаюсь. Но почему Инга отправила команду на подрыв именно в момент нахождения там Бекетова, я не знаю. Скорее всего, услышала, что он собрался в гастроном, как обычно, и решила заодно припугнуть с целью последующего шантажа. Позвонила шефу и держала связь, пока не убедилась, что он в безопасной части магазина, у пивного стеллажа. Ювелирно сработано, надо сказать. Отъехала от гастронома, не прерывая разговор, и подорвала бомбу, как только оказалась вне зоны поражения.

— Вариантов несколько, Алексей. Например, такой: решила ликвидировать его супругу и расчистить себе место возле Бекетова, уж двухгодичных наёмных подстилок она бы отогнала без труда. Или сделала заготовку, чтобы отвлечь внимание следствия на поступки шефа, что, кстати, ей удалось вполне. Не знала же, что к «Приору» успеет охрана.

— Потом, после смерти брата, действовала сама. Убеждала меня, что опасается Бекетова, сама пальнула ему в машину. Ствол мы так и не нашли.

— И с вами, Алексей Станиславович, встречалась из желания быть в курсе развития расследования, подкидывала версии. Женщины, к сожалению, часто обманывают мужчин.

«Да, обманывала. Да, вытягивала информацию. При этом помогла раскрыть два убийства, которые даже глухарями не числились. Лепельское считалось самоубийством, смоленское — заурядным ДТП по вине погибшего», — думал Лёха.

Опера совершенно не тянуло упрекать Ингу по поводу сексуальных услуг за деньги старому извращенцу. Гнусно, гадко, но это её личное дело. Быть любовницей богатого женатика всё же менее предосудительно, чем дежурить по ночам на автобусных остановках вдоль проспекта Независимости, предлагая женские часики. По пятьдесят долларов за часик.

Вина Инги в хладнокровном убийстве четырёх человек, в том числе двух младенцев, не укладывалась в голове. Логикой Лёха всё понимал, душой — не принимал. И было ещё одно обстоятельство, о котором не хотелось рассказывать Сазонову.

Выкатившись на улицу из одноэтажного здания морга, Алексей чувствовал себя так, будто его по уши обмакнули в дерьмо, потом ещё и зажарили на сковородке. Дикость предположения, что Инга была главным источником зла и так бессовестно обманывала, жгла изнутри, не давала спокойно дышать…

Лёха знал, каждый сыщик должен пройти через такие разочарования, превратиться в циничного реалиста, начисто лишённого сентиментальных иллюзий. Но никто не говорил, что пережить душевный крах будет столь болезненно.

Хотелось принять душ, потом нажраться водки до бесчувствия…

Он вышел на улицу Кижеватова, миновал авто с дремлющим за рулём Шуриком. Гриппозно-влажный воздух февраля, казалось, застревал в глотке. Как назло, в пределах прямой видимости не оказалось ни одного гастронома с винным отделом, до ближайшего гипера пешком не дойти.

Лейтенант собрался уже вернуться к машине, как взгляд упал на промтоварный магазинчик с отделом кройки и шитья. Прямо через витрину просвечивали ленты всех цветов радуги. Наверное, не совсем такие заплетают в косы маленьким девочкам, только сейчас было не до мелочей.

Лёха перебежал улицу, чтобы накупить ворох ленточек — красных, жёлтых, белых, голубых. И, конечно же, синюю. Как Инга обещала перед фаер-шоу.

Детский дом расположен там же, на Кижеватова. Не слишком далеко от морга.

Воспитательница вывела Варю, обрадованную, что нашёлся повод не идти на тихий час.

Волосы девочки были прихвачены широкой синей лентой, полупрозрачной и с замысловатым серебряным узором. Синее платьице, в тон ленте, закрывалось спереди бело-серебристым нарядным фартучком.

— Здьявствуйте, дядя! — Лёху она узнала с первой секунды. — А где тётя Инга? Она мне касивые пьятья подаила… Когда она пьидёт?

Значит, не во всём Инга лгала…

…Сазонов поднялся и прошёлся по кабинету, сцепив руки за спиной.

— В целом похвально, что вы разумно распорядились информацией, правильно учли интересы государства в столь щекотливой ситуации. Разобравшись, вам будет проще принять следующее.

— Что?

— Обратите внимание, Инга Дауканте вряд ли была замешана в чём-то противоправном до встречи с ранее судимым братом. К сожалению, Алексей Станиславович, вы попали в аналогичную ситуацию. Ещё раз повторяю — сожалею. Ваш брат Константин обнаружен в Российской Федерации, где отбывает срок за торговлю наркотиками. Сидеть ему лет семь, по УДО может выйти и раньше. Я предпринял всё, что в моих возможностях, но кадровики категоричны: нельзя допустить, чтобы у офицера КГБ имелись родственные связи с уголовным миром.

Сюрприз, нечего сказать!

— Да-а-а… Удачный день вы выбрали, — Леха покачал головой, переваривая услышанное. — Сами же меня агитировали… Как раз сегодня я подал рапорт на отчисление из МВД.

— Ваша бюрократия работает медленно. Не поздно дать задний ход, пока рапорт не завизирован в ГУВД. Не расстраивайтесь, Алексей. Жизнь длинная, Земля круглая. Да и хорошее отношение нашего ведомства дорогого стоит. Без обид? Замечательно. Хорошего вам вечера.

На улице задрожал телефон, поставленный на вибро. Звонил Вася Трамвай.

— Лёх, слышь, ты ещё в розыске или уже витаешь в горных вершинах госбезопасности?

— В розыске. А что стряслось?

— Труп с проникающим ножевым на Кузьмы Чёрного. Свидетелей нет. Знаю, не твоя территория, но Папаныч сказал…

— Понял. Приеду. Вот только автобуса дождусь.

Лёха открыл в смартфоне галерею и вызвал фотографию Инги, чтобы тут же её удалить. Жаль, что в душе нет такой же удобной кнопки «Delete».

Анатолий Евгеньевич Матвиенко — белорусский писатель-прозаик, автор книг в жанрах фантастики, детектива, исторического романа на русском языке. Критик, публицист, сценарист документального кино. Произведения изданы в Беларуси, России, Азербайджане, Израиле, Германии, широко известны в интернете.

В настоящее время — заместитель председателя Союза писателей Беларуси.

Живет в г. Минске.

11 апреля 2011 года на станции «Октябрьская» Минского метрополитена взрыв самодельного устройства унёс жизни 15 человек, 203 пострадали. Виновными в совершении теракта признаны граждане Беларуси Владислав Ковалёв и Дмитрий Коновалов, оба расстреляны.