«Ее организм-сейсмограф записывает уже не слабые сотрясения душевной почвы, а какое-то страшное землетрясение, расшатывающее все опоры ее существования, стихийный катаклизм, эхом бьющий в ее мозг. Подсознание, как еще не усовершенствованный аппарат, фотографирует какие-то космические катастрофы, происходящие на недосягаемых высотах, на сотни световых лет удаленных от нее, но на фотографии отражается только неясная тень того, что творится. Какие-то тревожные сигналы долетают до нее, но их не понять».
1.0 — создание файла, исправление ошибок, обложка — Isais.
Сидя на своей любимой небольшой веранде, Анна дописывала письмо. Время близилось к полуночи. На столике горела обычная керосиновая лампа, вокруг которой непрерывно кружили мотыльки. Аромат теплой летней ночи плыл над Днепровыми кручами. Дом стоял над покосившимся склоном, и если бы не темнота, то видно было бы и реку, и противоположный берег, и, может, даже запоздалые лодки, беззвучно скользящие, подхваченные течением, которому помогали еще плавные взмахи весел, почти без плеска погружающиеся в воду.
Дописав, Анна положила перо и задумалась, перебирая воспоминания последних месяцев, последнего года. Как быстро жизнь ее с привычной колеи вдруг повернула в сторону и потекла другим руслом! Не успела она опомниться, как стала женой, а недавно почувствовала первые признаки материнства, что-то дернулось под сердцем, когда она в эти дни спускалась по лестнице. Не удивительно ли, что чуть больше года назад, она была почти помолвлена? С другим. Родители считали жениха хорошей партией и очень уговаривали ее на тот проектируемый брак. Не анализируя и еще не умея анализировать свои чувства, она плыла по течению. Не воспротивилась, но и не шла навстречу. Все сложилось бы так, как планировали родители, если бы… если бы не акация.
Анна очень любила и хорошо знала Киев со всеми его прекрасными окрестностями. Но никогда не приходило ей в голову, что если за Царским (ныне Пролетарским) садом, где-то недалеко за дворцом, когда-то принадлежавшим «вдовствующей императрице Марии», свернуть в сторону Днепра, то можно увидеть среди густых зарослей кустов и деревьев деревянную лестницу с перилами, ведущую куда-то вниз, — на Козловскую улицу, полностью изолированную от остального города, на кусок старосветской провинции, потерявшийся в столице, на небольшую улочку над Днепровыми кручами, улочку с маленькими домиками и цветочками. В один прекрасный летний день она сделала это открытие, прохаживаясь со своей школьной подругой. Совершенно случайно наткнулись они вдвоем на ту лестницу и начали спускаться вниз. Аромат трав и цветов, млеющий на солнце, волнами ходил вокруг. Они любовались и далекой гладью реки, блестевшей на солнце, и буйной зеленью утесов, до глубокого вечера готовые остаться в этом одиноком, словно от всего мира отрезанном, углу, — и вот та неожиданная встреча.
По лестнице вверх шел какой-то юноша. Их взгляды встретились, и Анна почувствовала, как она побледнела, что-то в груди у нее сжалось, захватило дух. И, вдруг осознав, что, словно оцепенев, смотрит на чужого, неизвестного ей мужчину, она покраснела и, лишь бы что-то сказать, чтобы замаскировать это неудобство, равнодушным тоном произнесла, обращаясь к подруге:
— Жаль, что мы не наломали немного акации. Смотри, как обильно она свисает!
Разминувшись с незнакомцем, они медленно пошли дальше, каждые два шага останавливаясь и любуясь блестящей полосой реки, на которую уже почти ложилась предвечерняя тень. Но тут же почувствовали за собой чьи-то торопливые шаги. Обернувшись, она покраснела, потому что оказалась лицом к лицу с незнакомцем, который, смеясь и протягивая ей гигантский букет акации, говорил:
— Простите мою дерзость, но я, услышав ваше желание, бросился его исполнить, и для меня не будет большего счастья, чем если вы возьмете на память о сегодняшней встрече эти цветы.
Так началось их знакомство, которое с первого взгляда было уже любовью. Насмарку полетели все планы родителей, от ее равнодушного, холодного взгляда поник и смылся куда-то «жених». Началась настоящая эпопея ее юности с лодочными прогулками по Днепру, поездками на Черторой и Межигорье, ночными эскападами в неизвестное, счастливыми блужданиями в Голосеевском лесу и сидением над тихой гладью Китаевского озера. И теперь, когда наступило следующее лето с акациями, они уже четыре месяца были женаты. Он настаивал на том, что они должны хотя бы первый год брака пожить на улице Козловской, в доме с цветочками и небольшой верандой, с которой открывается вид на Днепр и на тот берег.
Две недели назад он уехал в служебную командировку на Кавказ, где его дела, очевидно, задержат на долгое время, а она осталась одна с домом, цветником, верандой, Днепром и несколькими любимыми книгами. Вчера получила письмо от родителей своего мужа, которые приглашали ее к себе в Прохоровку немного погостить и развлечься, потому что, как они пишут, ей, наверное, тоскливо в одиночестве. Поэтому Анна им написала, что выедет в пятницу пароходом, на котором одна компания отправляется в Канев для посещения могилы Шевченко, а оттуда уже рукой подать до Прохоровки: только перебраться на тот берег. Поэтому она одним махом убьет двух зайцев.
Большие мотыльки, кружившие вокруг лампы, то и дело бросали свои трепещущие тени на бумагу. На письме высыхали чернила. Анна положила ладонь под сердце, потому что снова как будто почувствовала там движение новой таинственной жизни. «Какими странными путями, — думала она, — ведет нас судьба». Тот мальчик, который только что шевельнулся (а это непременно будет мальчик, и назовет она его Василь), задолго до своего рождения начал регулировать ее жизнь и диктовать свою волю, требуя для себя кислых лимонов и острых блюд, которых она раньше не любила. Он приказывал ей, что нужно есть. И не он ли, поющий в отцовской крови, заставил его избрать в матери ту девушку, которая была по душе ему, еще не явившемуся в человеческом обличье, ему, бывшему только мыслью Господней, которая зародилась в один прекрасный летний день, сведя вместе двух людей, ведь во всем мире только их сочетание могло привести к появлению на свет именно такой, а не другой индивидуальности в странной ее неповторимости.
Эти размышления наполнили ее сердце нежностью к еще нерожденному младенцу.
Неподвижно смотрела она в пламя лампы, вокруг которой стайка мотыльков все увеличивалась, и думала, какая таинственная воля притягивает к себе эти ночные создания; очевидно, лучи имеют какую-то особую силу, которой их хилые тельца не способны противиться, как не может противиться иголка магниту.
Одна большая, почти белая бабочка давно уже кружилась, заколдованная, вокруг света. Взгляд Анны долго и пристально следил за ней, и вот бабочка вдруг взмыла к верху лампы, туда, где лучи жарче всего бьют вверх, и с поджаренными крылышками упала в стеклянный цилиндр, мгновенно рассыпавшись пеплом.
Анне сразу стало грустно, она готова была видеть в этом символ человеческой судьбы. Этот образ бабочки сплелся с мыслью о младенце, которого она носила в себе, и вспомнилось ей из школьных лекций по истории, как Молоху приносили в жертву детей, которых замыкали в его раскаленное медное нутро. Дрожь ужаса и отвращения пробежала по ее телу. Анна потянулась к «Книге песен» Гейне, лежавшей на столе, развернула наугад, и взгляд ее упал на строчки:
Это навеяло на нее уже настоящую грусть. Однако она до конца дочитала стихотворение о Лорелее и провела странную аналогию между судьбой того несчастного рыбака, что, заслушавшись в пение, должен был утонуть, и того мотылька, что, полетев на свет, сгорел.
С Днепра подул вдруг свежий ветерок, пламя заколыхалось, затрепетало. Анна взяла лампу со стола и ушла в комнату.
Наутро она, проснувшись, вспомнила о письме, оделась и вышла, чтобы бросить его в почтовый ящик. Откуда-то доносился крик петуха, протяжный, исполненный тоски. В саду идиллически кудахтали куры. Когда она была уже на улице, ее окликнул военный со второго этажа соседнего дома и попросил взять и его письма, которые он ей бросил сверху, объясняя трагическим тоном, что хозяйка вышла, пока он еще спал, и закрыла дом на ключ, так что он не может выйти из дома, а выпрыгнуть из окна слишком уж высоко. Анна, улыбаясь, выслушала его жалобу и подняла письма. Когда возвращалась домой, увидела красного петуха, мчавшегося от бегущей за ним женщины. Петух был красный, как пламя, и Анна вспомнила точное народное выражение «пустить красного петуха под крышу». Наблюдая, она вспомнила вчерашнее пламя, в котором сгорел мотылек. Петух, убегая, как-то неловко махал и бил крыльями. Тут только Анна заметила, что из шеи у него течет кровь. Женщина сделала неудачную попытку зарезать беднягу, и он, по всей видимости, вырвался у нее из рук и, недорезанный, бросился бежать. Эти взмахи его крыльев имели нечто общее с бессильным трепетом мотылька, и Анне стало тяжело на сердце. «Нехорошо, — подумала она, — беременной женщине смотреть на такие вещи». Тоска легла ей на душу и уже не выпускала из своих когтей. Она знала, что сегодняшний день испорчен, боялась, что настроение вплоть до отъезда останется плохим, но ничего не могла с этим поделать.
Не знала, чем себя занять. Села в кресло на веранде и снова открыла томик Гейне. Книга открылась на том же месте. Анна попыталась перевести эти строки:
Нет, нехорошо. Тогда обратила внимание, что вторая строчка в оригинале написана ямбом и что лучше будет так же ямбом ее передать:
Это уже лучше. Дальше все пошло хорошо. Не давались только последние строчки, потому что рыбак никак не хотел у нее топиться. Итак, как ни старалась, пришлось бросить карандаш, не доведя попытки до конца. Еще раз взглянув на бумагу, заметила, что рука ее написала не «грустен», а «грустна». Подсознательно Анна применила настроение стиха к себе.
Не знала, что ей делать дальше. Немного похозяйничав, ходила потом целый день по комнате. К вечеру вспомнила, что на платье, которое хочет взять в дорогу, есть пятна. Поэтому принялась выводить их бензином, а потом то платьице старательно выглаживала. На столе лежал том «Анны Карениной» Толстого. Неосторожное движение локтя — и бутылка с бензином, в которую забыла заткнуть пробку, опрокинулась и разлилась на книгу, которая тут же вся набухла от жидкости. Схватила бутылочку, но уже поздно было. В воздухе повис неприятный запах. «Неудачи преследуют меня, — пробормотала вполголоса. — Да, наверно, это еще не конец». Когда стало смеркаться, хотела зажечь лампу, но увидела, что в ней мало масла. Зажгла свечу, чтобы вынести на веранду; может, ветер не задует. Свеча была слишком тонкая и не держалась в подсвечнике; упала прямо на залитый бензином томик Толстого, и тот вспыхнул, как целлулоид. Напуганная, хотела была схватить книгу, но в руке ее остался только отодранный кусок обложки с началом заглавия «Анна…» Ветер понес его в сад, и там он белым пятном лег на траву. Имя ее — Анна. Это событие наполнило ее каким-то суеверным страхом и предчувствием неизвестной беды. Посмотрела на свою чуть обожженную руку, на кучку пепла, оставшуюся от произведения Толстого, и решила лечь спать сегодня как можно раньше во избежание других неприятных неожиданностей.
Напряженные нервы требовали расслабления. Сон был беспокоен, и видения его состояли из отрывков дневных впечатлений. Перед ней разливалась широкая река, но это была река из бензина, запах которой наполнял воздух. По реке плыл полураскрытый том «Анны Карениной», а в нем, как в лодке, сидела она. Где-то далеко, сидя под крестом, на могиле Шевченко пела Лорелея, но почему-то не гейневскую песню, а «Если умру, то похороните меня». Анна плыла на то пение и вдруг увидела, что перед ней совсем не гора с могилой, а дом. Из окна второго этажа зовет ее военный, но окно не четырехугольное, а круглое, маленькое; он жалуется, что не может из него выпрыгнуть. По комнате его летает большой мотылек, который тоже ищет выхода, но по мере того, как приближается к окну, он растет, становится большим, как курица, и не пролезает. С крыши взмывает красный большой петух, который хочет склевать того мотылька. Он летит прямо в круглое окошко, сургучом расплывается в нем, становится большой, круглой печатью. Анна видит перед собой только высокую белую стену без окон и дверей, а на ней, наверху, ту большую, красную, кровавую печать, словно на огромного размера письме, которое она вчера отправила.
Анна проснулся вся в холодном поту и видит: в окно ей светит большая, красная, круглая, как печать, полная луна.
Солнце уже поднималось, когда Анна взяла корзины, чтобы пойти купить овощей. На улице внимание ее привлек небольшой серый ослик, собственность детей огородника, проживавшего в крайнем домике. Они любили играть с этим осликом, а теперь он стоял в самом центре улицы и кричал без умолку. Люди проходили и смеялись. Дети пытались сдвинуть его с места, тащили за веревку, но зря. Осел стоял неподвижно и кричал, на него лаяла охотничья собака с длинными ушами, яростно прыгавшая вокруг. Некоторые прохожие останавливались и заинтересованно наблюдали.
После завтрака Анна принялась улаживать последние дела перед отъездом. Пошла по магазинам искать каких-нибудь игрушек, чтобы привезти в подарок племянникам. В те времена трудно было найти что-нибудь достойное. Война и революция уничтожили промышленность и в этой отрасли. В мелком киоске увидела больших бабочек ручной работы из тонкой разноцветной бумаги. Эти бабочки напомнили ей о трагически погибшем мотыльке, и она не захотела их брать. Потом увидела петушков с красными, колесом закрученными хвостами. Но и они напомнили ей неприятный случай, свидетелем которого она была вчера утром, потому прошла и мимо них. Остановилась у окна антикварного книжного магазина и принялась читать названия книг на витрине. Внизу увидела старое издание сказок братьев Гримм. На обложке была известная всем картина из сказки о бременских музыкантах: осел, встав на задние ноги, передними оперся на карниз окна, на нем собака, на собаке кот, на коте петух. Все они заглядывают в дом. Это будет хороший подарок для детей. Тут ей в глаза бросилась стоящая в левом углу витрины книга с открытой титульной страницей: «Лев Толстой. Анна Каренина». У Анны засосало под ложечкой, затошнило, ей вдруг не хватило воздуха. Хозяин магазина как раз вышел на улицу и, заметив, куда направлен ее взгляд, пропел:
— Собрание сочинений Льва Толстого в шестнадцати томах.
Вслед за хозяином вышел из книжного магазина с двумя толстыми книгами профессор Ступин, у которого ее муж когда-то слушал лекции. Они были хорошо знакомы. Профессор, протянув руку, приветливо улыбнулся и стал расспрашивать ее о муже. Анна ответила, что он на Кавказе, а сама она собирается послезавтра поехать пароходом в Канев, а оттуда к свекрови. Профессор сказал, что с целой группой студентов и студенток тоже собирается в путешествие на том же пароходе:
— Поедем вместе.
Взгляд ее вдруг прикипел к красной царапине, тянущемуся от подбородка через шею профессора. Он заметил, куда направлены ее глаза, смутился и, словно извиняясь, сказал:
— Не обращайте внимания! Теперь острой бритвы не достанешь, и я всегда режусь, когда бреюсь.
Анне снова вспомнился недорезанный петух, сердце ее защемило какой-то тоской, и она быстро попрощалась, зашла в магазин и приобрела «Сказки братьев Гримм». По дороге купила кучу каких-то ненужных вещей и, поздно пообедав в харчевне, пошла домой.
Вечером, сидя в своей комнате, услышала откуда-то кошачье мяуканье. Посмотрела под стол, выглянула из окна, заглянула в шкаф, но нигде не нашла источник этих жалобных звуков. Мяуканье не прекращалось. С крыши оно идти не могло, не было кота и за дверью, а голос его и царапание когтей слышались так близко, будто доносились из-под ковра. Дело становилось просто мистическим. Минут на пять эти звуки утихали, а потом снова слышались еще громче и заставляли Анну теряться в догадках. Пришлось признаться, что никак ей не понять, откуда те звуки доносятся. Начала наконец разбирать старые, ненужные письма и бумаги, чтобы сжечь. Повыбрав, открыла печь, сунула, зажгла конверт, который еще держала в руке, и поднесла к тому вороху писем. В ту же минуту что-то фыркнуло, и прямо на нее из печки выскочил большой хозяйский кот, весь испачканный в саже. От неожиданности Анна в первую секунду побледнела, а потом зашлась смехом, почти истерическим.
Больше неожиданностей в тот вечер не было, только ночью приснилось ей, что кто-то заглядывает к ней в окно. Она знала, кто, но делала вид, что не знает. То ишак, который сегодня утром кричал, встал на задние ноги, на него вскочил пес, на пса кот, на кота петух. Она знала, что все ждут только сигнала, который должен подать петух, чтобы в один голос закричать. И в самом деле петух взмахивает крыльями, и из четырех глоток раздается рев, протяжный, длинный, от которого Анна просыпается и слышит, как где-то на Днепре гудит пароходный гудок. Она снова засыпает и видит продолжение того сна. Она из лесу возвращается в дом, осторожно заходит, заглядывает, нет ли там кого-нибудь. Открывает печь, чтобы выгрести уголь и засветить в доме свет. Видит две искры в пепле и тыкает в них кочергой, но это оказываются не искры, а глаза кота, который, мяукнув, прыгает ей прямо в лицо. Бегом бросается она из дома. Дальше все пошло, как в сказке. Собака с длинными обвисшими ушами кусает ее за лодыжку, осел лягает копытом, а где-то высоко петух, махая красными, огненными, огромными, как простыни, крыльями, от которых зарево разливается по всему лесу, заходится отчаянно-пронзительным криком: «Тащите ее сюда-а-а-а!» Анна просыпается и слышит настоящий крик петуха, потому что солнце стоит уже над горизонтом.
Анна наскоро позавтракала, обеда не готовила, а так, взяла что-то в дорогу, потому что тянуло ее прочь из дома, куда-то, где попросторнее. От Днепра веяло свежестью, небо заволокло облаками, в воздухе повисла духота, в доме нечем было дышать. Анна спустилась кручами вниз, к реке, совершила далекую прогулку за Цепной мост, пересекла Слободку и направилась в сторону Дарницы. Но в лесу тоже было душно. Она искала открытых мест, широких лужаек, где деревья были бы вырублены. Поднялся ветер и закружил засыпавший ей глаза песок, залетел в ноздри, в уши, растрепал волосы. Упали первые тяжелые капли дождя. Вскоре дождь полил ручьями. Она бежала по просекам, лесным тропинкам. Мокрые ветви хлестали по лицу, чавкала в ботинках вода, струйками стекала по липнущей к телу одежде. Ветер совсем растрепал волосы, сползавшие теперь мокрыми прядями на щеки. Но она радостно впитывала в себя сырость, пила свежесть встречного ветра, словно в каком-то экстазе, растворялась в грозе, которая с громом и молниями взрывалась над миром. Эта буря, которая шла снаружи, словно усмиряла бурю, бушевавшую у нее внутри, бурю, сути которой она не могла понять. Все естество ее в эти два дня стало словно чувствительным сейсмографом, который внимательно записывал малейшие сотрясения почвы, которые происходили где-то в глубоких залежах ее душевных рудников в областях, лежащих за пределами повседневного опыта, — это было сотрясение, ни содержания, ни значения которого она пока не могла осознать.
Придя домой, поняла, что дальняя прогулка была ничем иным, как попыткой убежать от самой себя. Легла в кровать, но спать еще не хотела, была слишком взволнована и свежим воздухом, которым надышалась вволю, и купанием под открытым небом, каковым являлся для нее этот ливень. Перебирая книги, пробовала читать то то, то другое, но мысли разбегались, и она не понимала смысла читаемого. Приходилось по два-три раза перечитывать одно и то же. Наконец оставила тщетные попытки, погасила свет и лежала, открытыми глазами вглядываясь в темноту. Не могла уснуть всю ночь. Только к утру задремала на пять минут, и тогда приснилось ей, что идет она по хребту горной цепи, тоненькому, как лезвие ножа. По обеим сторонам находится пропасть, а она идет медленно, балансируя, как цирковая танцовщица на канате, чтобы не промахнуться, чтобы не потерять равновесие и не улететь в бездну.
Проснулась невыспавшейся, долго сидела в кресле на веранде, всматриваясь в прозрачную после дождя даль Днепра. Тогда начала немного хозяйничать. Готовила завтрак, затем обед. Нарезала хлеб в дорогу, сварила несколько яиц. Просматривала, снова сев в кресло, книги, не раз уже прочитанные. Потом сложила самые нужные вещи, которые думала взять с собой, в чемоданчик и, не спеша, направилась к пристани. Там она узнала, что пароход опаздывает на два с половиной часа. Не знала, куда ей деть время. Назад возвращаться не хотела, а сидеть на пристани и ждать было скучно.
Серебряно поблескивали сонные Днепровые волны, а ветер манил в солнечную даль. Анне от нечего делать пришла в голову мысль покататься на лодке. Этим планом она вдруг увлеклась. Поедет она в сторону, противоположную той, в какую будет идти ее пароход, чтобы назад, когда руки устанут от гребли, дать себя нести течению. Глаза ее присмотрели лёгкую лодочку на двоих. На мгновение вздрогнула, потому что не знала, сможет ли сама грести и рулить заодно. Но хозяин лодки заметил ее колебания и сказал:
— Я дам мальчика, который поможет вам.
Мальчик хотел сесть за весла, но она приказала ему сесть за руль, потому что хотела подвигаться, а грести умела хорошо. Как обычно это делается, они наискось пересекли реку, чтобы добраться до берега, потому что против течения под берегом легче ехать, чем по середине. По дороге в Черторой нужно было пройти только несколько гаток, а там, на острове, наверное, еще можно будет добыть холодное молоко, потому что день будний и посетителей будет мало.
С каждым взмахом весла, гнавшей лодку против течения, у Анны становилось яснее на душе, солнце светило все ярче, синева Днепра становилась насыщеннее, темными оттенками изумруда отсвечивала зелень берегов, а блестящие искры, слетавшие с воды, казались маленьким бриллиантовым дождем. С каждой минутой она словно сбрасывала часть бремени с себя. Тело становилось легче. Казалось, что вот-вот оно взлетит вверх и утонет в голубизне неба.
Доехав до Чертороя и потратив там три четверти часа, Анна взглянула на наручные часы и сказала себе, что должна спешить, если хочет попасть на пароход. Они поехали назад. Но как только повернули лодку, как тяжесть, от которой она на некоторое время избавилась, снова легла ей на душу. Не радовали на обратном пути ни глубокое небо, ни солнце, ни прохлада, которой веяло от воды, если склониться к ней лицом. Чем больше она приближалась к пристани, тем тяжелее становилось это бремя.
Пароход уже стоял, готовый отчалить. Взойдя на помост, она с легким ужасом прочла его название «Лев Толстой», полукругом темневшее на белом фоне. Стала в очередь за билетом. Когда взошла на палубу, в носу ей хлынул неприятный и очень знакомый запах. Да, это был запах ее платья, с которого она три дня назад выводила пятна, запах бензина. Он шел от высоких галлонов, стоящих на палубе и на которых была надпись «Медсантруд». Среди многочисленной публики бросилась ей в глаза девочка с пелеринкой на плечах. Пелеринка трепетала на ветру, и Анна видела, что у нее была белая подшивка. А вот и военный, передавший ей письма. Нет, не он, а кто-то другой, просто похож на него. Что-то ей напоминала та девочка в пелеринке, но она никак не могла вспомнить, что именно. Вдруг ее озарило: девочка походила на мотылька, трепетавшего крылышками, которые были точно так же белы с исподу. От запаха бензина и от осознания этой аналогии Анну снова затошнило, голова у нее закружилась, все расплылось перед глазами, где-то под ложечкой она почувствовала давление, боялась, что потеряет сознание, ком какой-то подкатывал к горлу.
Смотрела на высокий пароходный дымоход, из которого валил дым и летели искры. Но сейчас осознала, что это не дымоход, а идол Молоха, в раскаленном нутре которого сжигали детей. Грязный клубок дыма вырвался оттуда; развернулся и стал котом, испачканным сажей, который прыгнул ей в лицо. Нет, теперь она отчетливо видит, что это гигантский стеклянный цилиндр лампы, в котором крыльями бьет гигантский мотылек. Из дымохода-цилиндра взметнулось пламя, и это был растрепанный красный петух, который вдруг так пронзительно закукарекал, что ей словно душу разодрало надвое. Ей вспомнилась немецкая сказка о карлике, имени которого никто не знал и когда какая-то девочка угадала, как его зовут, он со злости схватил себя за ногу и разорвал себя напополам. Так и она почувствовала, как гудок разорвал ее от пят до самой макушки. Она слышала от людей, что беременность действует на будущую мать так, что ее не берет ни простуда, ни болезнь. Зародившаяся в ней новая жизнь спасает и себя, и ее. Но слышала она также, что во время беременности бывают у некоторых женщин нервные атаки, граничащие с безумием. Неужели она действительно сходит с ума? Во второй раз раздался гудок, и вторично она почувствовала, как ее рвет напополам, уничтожает все ее существо. Она словно наелась стрихнина, выворачивавшего ее внутренности, словно желая вывернуть ее, как перчатку.
Ее организм-сейсмограф записывает уже не слабые сотрясения душевной почвы, а какое-то страшное землетрясение, расшатывающее все опоры ее существования, стихийный катаклизм, эхом бьющий в ее мозг. Подсознание, как еще не усовершенствованный аппарат, фотографирует какие-то космические катастрофы, происходящие на недосягаемых высотах, на сотни световых лет удаленных от нее, но на фотографии отражается только неясная тень того, что творится. Какие-то тревожные сигналы долетают до нее, но их не понять. Какие-то немые ребята стучат кулаками в закрытые ворота ее сознания.
В этот момент Анна видит в толпе на берегу какое-то белое пятно. Кусок титульной страницы, на которой напечатано «Анна…». Ее имя. Вот куда завеяло ветром судьбу ее! А сама она едет на пароходе, называемом «Лев Толстой», и ее тошнит от запаха платья, с которого она выводила пятна. Нет, от запаха, исходящего от тех галлонов. Неожиданно ее охватывает страшное сожаление бросать все то, что она видит перед собой, ту набережную с единичными деревьями, те сады, которые сочной зеленью манят вдаль и, вероятно, пестрят цветами, те золотыми куполами венчанные горы и залив, где качаются на ветру длинные лодки, — будто она не на две недели, а навсегда должна была бросить все, чтобы никогда его больше не увидеть.
— Веселых вака-а-ций! — кричит кто-то с берега кому-то, стоящему на палубе, и в этот момент ее полусумасшедший мозг прошивает молния ясного осознания: это белое пятно на берегу — это не оторванный листок от книги с именем «Анна», а большой букет белой акации, который держат продавщица цветов. О, ей срочно нужен этот букет! Окунуться в него лицом, забыться в том аромате, заглушить им невыносимый запах бензина. Если он будет рядом в пути, ее перестанет тошнить и исчезнут призраки, преследующие ее уже три дня, которые довели ее уже до безумия. Что делать? Стрелка ее волевого компаса, как обезумев, трепещет и с бешеными отклонениями суетится туда-сюда — то вправо, то влево — и вдруг встает неподвижно, острым концом указывая на берег. Бегом бросается Анна с палубы. На мостике сталкивается с профессором Ступиным. Рассеянный профессор купил билет в другую сторону, но в последнюю минуту успел обменять его в кассе и спешит попасть на пароход. На мгновение Анну пронизывает мысль, что профессор в своей крылатке, забавно развевающейся на ветру, тоже напоминает что-то очень знакомое. Да. Того недорезанного петуха, который бежал, хлопая крыльями. Он так же неловко спотыкается, припадает на одно колено и, забегая на палубу, чуть ли не падает. Анна уже на берегу (скорее, чтобы успеть!), подлетает к женщине, покупает у нее все цветы; не считая, вынимает горсть денег и платит. Тогда с неописуемым наслаждением погружается всем лицом в это белое море аромата; слышит за своей спиной третий гудок парохода, но он уже не раздирает ей душу, нет, он никак не влияет на нее: обычный гудок. Обернувшись, она видит, как отплывает от берега «Лев Толстой». Все ее существо охватывает расслабление, которое сладкой изморой расплывается по жилам. Как будто три дня ее без перерыва электризировала какая-то страшная, безжалостная машина, пропуская ток сквозь все ее нервы, и вот кто-то повернул выключатель и выключил ток. Охваченная внезапным бессилием, но почему-то счастливая, Анна падает на скамейку на набережной, свесившись через ее спинку, как мокрое полотенце. Слезы текут по ее лицу. Проходит пять, десять, пятнадцать, двадцать минут. Она сидит ослабевшая, разомлевшая и улыбается. Пароход уже далеко, голоса и шума его уже не слышно. Тогда она поднимается, словно насквозь пропитанная жизнедарной свежестью цветов, внезапно возродившей все ее существо, и медленно идет домой. Дома застает на столе телеграмму: неожиданное известие от мужа, который прибудет завтра вечерним поездом. Счастливая, улыбающаяся, она спрашивает себя, неужели это его стремление как можно скорее увидеть ее передалось ей и задержало ее здесь? Но знает, что нет: это была только последняя капля в полном бокале, заставившая терпкое вино ее четырехдневных страданий перелиться через край. Где-то мерцает мысль, что нужно известить пароходное управление, чтобы занялись ее чемоданчиком, оставшимся на палубе. Но странное дело: она с этим не спешит — словно оно совсем лишнее. Ставит цветы в воду. Чтобы не опьянеть от запаха, выносит их на веранду, но на ночь оставляет открытой дверь; только пару веточек ставит на столике у кровати. Ложится, такая счастливая и спокойная, как еще никогда при жизни своей, и засыпает глубоким сном без сновидений.
Между тем пароход идет в бархатную ночь. Шумит вода из-под колеса. Звездная тьма плывет над Днепром. Взрослые и дети пошли спать вниз. Наверху осталась молодежь, играют на гармошке, поют песни. Вот подплывают к какой-то пристани.
— Какая это остановка? — кричит кто-то с палубы, но из-за шума ответ не слышно.
Пароход притягивают канатами и привязывают. Люди сидят на бензиновых галлонах, потому что не всем хватило места на скамейках, — на галлонах с надписью «Медсантруд». Из дымохода летят золотистые искры, вышитый ими дым несется вверх так, словно кто-то разворачивает сказочный свиток, бесконечный дымчатый шлейф Шехерезады, испещренный звездами. Кто-то бросает непогашенный окурок, и вдруг — страшный взрыв сотрясает воздух, в мгновение ока палуба становится морем огня и дыма. Отчаянные крики тонут в пылающем треске языков пламени. Кто ближе к краю, скачет через перила в воду. В трюме все проснулись, среди общего шума и суеты рвутся вверх, но оттуда пламя идет навстречу. Внизу жар такой, что черепа трещат. Люди бросаются, отталкивая друг друга, к круглым маленьким окошкам, но сквозь них не пролезть. Военный в форме — очевидно, какой-то комиссар — через окошко протягивает пачку переписки и документов и просит взять и передать, куда следует, а сам стреляет себе в голову. Девочка в пелеринке застряла в окне и не может худеньким тельцем продвинуться дальше. Просит и умоляет вытащить хотя бы за голову ее. Да как это сделать, когда с той стороны вода, а вокруг огонь! Ее ноги уже горят, пламя поднимается выше, и, словно подрезанный цветок, она клонится в сторону. Пожар грозит опрокинуться на пристань, а на пристани амбары, и на пристани начальник поставил фортепиано. Поэтому он дает приказ подрезать канаты, и пароход — остров огня и чада, остров адского крика и воя, — качаясь, несется по Днепровым волнам. Плывет по воде, как фантастический цветок, как гигантская виктория регия, белая, вспыхнувшая венцом багряных лепестков и которую некий факир посредством черной магии заставил бешено, чудовищно вырасти.
Наутро пароход — только черный остов, обглоданный костяк допотопного чудовища, пахнет от него горелым мясом и бензином. Словно археологи-исследователи, в еще не остывшее нутро его залезают члены следственной комиссии и там, в трюме, среди почерневших трупов находят и профессора Ступина с бритвой в руках и перерезанным горлом, который, туловищем склонившись вперед, головой припал к коленям.
Анна еще спала, когда открыла дверь хозяйка, на цыпочках подошла к кровати и положила на столик письмо и свежую газету. Когда очнулась, первый взгляд ее упал на почту. В запоздалом письме с Кавказа муж рассказывал о путешествии по Военно-Грузинской дороге, о ледниках и снежных шпилях, о пропасти, над краем которой мчался его автомобиль. Свежим дуновением вершин и горного леса веяло от этого листа. Тогда взялась за газету. На последней странице редакция еще успела вместить краткое известие о крушении «Льва Толстого». Мелкой дрожью ужас пробежал по ее телу, когда взгляд упал на это сообщение. Извещалось только о самом факте, подробностей еще не было. Медленно сознание ее яснело, развеивалась мгла, четыре дня подряд туманящая мозг, и стало понятно, что в те дни мучило своей непостижимой загадочностью. Долго находилась еще под впечатлением известия. Тогда вспомнила, что вечером приедет муж, и душу ей залило лучами. На орешнике под окном непрерывно чирикала какая-то птица. Сквозь широко распахнутую дверь глянула на веранду. Оттуда несся влажный аромат. На столе, словно предвещая вечную победу жизни над смертью, в снежной неприкосновенности, в ореоле утреннего солнца распадающимся кустом белел большой букет акаций.