В сумерках раннего январского вечера Михаил Афанасьевич на попутной грузовой машине добрался со станции железной дороги до своего села. В окнах изб уже вспыхнули огни, но колхозный день продолжался: слышался глухой шум сортировальной машины, в стороне на стройке гаража звонко постукивали топоры плотников, к ферме по узкой дороге медленно двигались высокие возы с сеном.

Жена встретила Михаила Афанасьевича молча, ни о чем не спросила, как будто он никуда не отлучался, не ответила даже на короткое и сухое: «Как живете?», и по привычке стала неторопливо собирать ужин.

Михаил Афанасьевич осмотрелся в избе, словно ожидал увидеть в доме значительные перемены за месяц «бегов». Громоздкий платяной шкаф полированного дерева, застекленная высокая горка для посуды, большой диван и два мягких кресла стояли на своих местах. Эти дорогие вещи, купленные женой в разное время и по разным «счастливым» случаям, загромождали тесную горницу, и сейчас были особенно немилы сердцу хозяина.

Жена нарезала хлеб. Полные розовые руки ее двигались медленно. Платок она повязывала по-старушечьи, низко опустив на лоб, с лица ее не сходило выражение холодного равнодушия.

— Что же ни о чем не спросишь? — сказал Михаил Афанасьевич. — Или и ребят забыла?

— Напишут, если мать помнят.

— А самой не интересно?

— Пусть тебя твоя краля спрашивает, — и она со стуком поставила на стол чугунок. — Или не впустила, пронюхала? Зачем ей такой нужен? Кто ты ей теперь? Раньше начальство, а теперь…

У Михаила Афанасьевича гневно сверкнули глаза, и пальцы сжались в кулаки, но он сдержал себя и молча пошел к рукомойнику.

Он смотрел на жену, не находя ни одного доброго слова, и думал: «Прожили двадцать два года, а чужие… Где ты была, когда я отдавал все силы колхозу, вытягивал его, налаживал. Не было у меня за эти двенадцать лет председательской службы, пожалуй, дня спокойного. И никогда не была ты мне помощницей, не была. Краснеть за тебя приходилось, упреки от баб выслушивать, что в колхозе за моей спиной от работы хоронишься. От тебя же доброго слова не слышал. Только попреки, а больше молчком жили. Равнодушна ты была к делам моим. Вот и дожили: сына и дочь вырастили, а семьи нет. И сейчас ты мне ничего не скажешь — ни хорошего, ни плохого. В радости ты меня не понимала, а в горе и вовсе не поймешь. А чем я виноват перед тобой? Жил не так, как тебе хотелось! Зачем я вернулся? Не лучше ли разом порвать все?»

Дело решенное, что больше ему не быть председателем колхоза. Его место займет Андрей Руднов. Кончил он школу председателей колхозов, набрался знаний, полон сил, тянутся у него руки к настоящему большому делу. Так не правильнее было бы, не ожидая собрания, сдать Руднову дела, уехать из села и попытаться устроиться на тихую и спокойную службу. Крутился он тут чуть не круглые сутки, а там — отработал восемь часов и отдыхай до следующего дня. Можно вспомнить, что когда-то немало часов проводил на рыбалке, держал в доме охотничью собаку…

После ужина Михаил Афанасьевич прилег отдохнуть. Но горькие и беспокойные мысли не отступали, мешали уснуть. Далеко отодвигается от него все то, что раньше составляло жизнь. В прошлые времена, даже после коротких отлучек, заскочив домой на полчаса-час, он торопился в контору колхоза. Да люди и сами искали его. Не успевал Михаил Афанасьевич перешагнуть через порог дома, как часто начинала хлопать дверь — заходили с нуждами и неотложными делами правленцы, бригадиры, колхозники, колхозницы.

Он еще председатель, но уж все дела решают без него. Не стукнет дверь. Никого! Вот как сложилось. А при иной жене может быть и вся жизнь пошла бы по-другому.

Михаил Афанасьевич поднялся, оделся и, не сказав ни слова жене, которая даже головы от прялки не подняла, вышел на улицу. Он глубоко вдохнул свежий воздух после духоты в избе, расстегнул ворот полушубка и медленно двинулся по накатанной дороге.

Темным вечер обступил со всех сторон село, только квадратики желтых огней из окон лежали на снегу. Поднималась метель, ветер начинал посвистывать, снег то летел под ноги, распахивая полы полушубка, то взвихривался и кидался колючим песком в лицо. Заметно крепчал мороз: небо было недоброе, темное, кое-где тускло светили звезды. Михаил Афанасьевич, охваченный нерадостными думами, не замечал этой непогоды.

На перекрестке он остановился, подумал и, решившись, свернул вправо в гору на боковую улицу. Снежный ветер ознабливал щеки, вызывал слезы на глазах.

Михаил Афанасьевич дошел до середины улицы и остановился возле дома с тремя окошками и низенькими воротами, занесенными снегом. К маленькой закрытой калитке вела узенькая, как окопная траншея, тропка среди высоких сугробов, с гребней которых ветер сдувал снег.

Однако свернуть на эту знакомую узенькую тропку Михаил Афанасьевич не решился. Закрытая калитка не пугала его: можно постучаться в окно. Остановило другое: что он ей скажет, чем оправдает свое месячное молчание?

Не рассказывать же ей, какой разговор пошел гулять о них в районе? Секретарь райкома в последней беседе обронил памятную фразу: «Два у тебя недостатка, Михаил Афанасьевич: в делах на месте топчешься и частенько в чужие ворота заходишь».

Намек был ясен. Ее имени секретарь райкома не назвал, наверное, не хотел портить этим добрую славу секретаря партийной организации и лучшего животновода района.

Это он правильно сделал. Слишком много вынесла Устинья Григорьевна в жизни, чтобы теперь пятнать ее доброе имя.

Он лучше других знает, какое скверное хозяйство на ферме приняла Устинья Григорьевна, как спасала в первые годы коров от падежа, воевала за каждый клочок сена, мешок картошки, ходила по дворам, уговаривала колхозников разбирать солому с крыш, как собирала вокруг себя преданных делу доярок, о которых сейчас говорит вся область. Теперь у них на ферме автопоилки, электродойка, кормокухня, рационы, племенные книги, точный учет надоев.

Образцовое хозяйство!

А рядом с этими колхозными делами Устинья Григорьевна не забывала о доме, выводила в люди троих детей, растила их, подготовила в институты, билась одна, ни разу по-бабьи не пожаловавшись на вдовье одиночество, приняв гибель мужа на фронте, как частицу общего бедствия от войны.

Сильный характер! Вышла в первые люди, завоевала у всех уважение. Да и его ребята ей обязаны: Устинья Григорьевна настояла, что надо им учиться в институте.

Он, Михаил Афанасьевич, писал ей рекомендацию в кандидаты партии в ту пору, когда Устинья Григорьевна только наводила порядок на фермах; в партию она вступила уже знатным животноводом района.

В этих общих заботах о колхозных делах и узнали они близко друг друга. Разве виноват он, что в этом доме ему было лучше, чем в собственном?

Тут он находил совет в сложном деле, слово ободрения в тяжелую минуту; понимали и его радости и разделяли их. В этих встречах и родилось молодое и неожиданное чувство.

А как это много, когда есть рядом любящей человек, которому ты дорог в дни крутых испытаний, неожиданных радостей, внезапных напастей, во всех легких и трудных жизненных обстоятельствах. Легче работается, дышится, живется. Такого спутника не хватало ему долгие годы.

«Не буду стучать, — остановил себя Михаил Афанасьевич. — Закрыта мне сюда дорога. Не уберегли своего счастья, которому и расцвесть не дали, не укрыли от глаз…»

Он вернулся обратной дорогой, миновал свой дом, где светилось только кухонное окно, затянутое морозным узором, контору колхоза, с потушенными в этот час огнями. Возле избы, где высокая елка опустила тяжелые мохнатые ветви на крышу, Михаил Афанасьевич замедлил шаги: запыхался.

Он медленно еще раз прошел мимо этой избы с освещенными окнами, вернулся и увидел мужскую тень, которая на минуту заслонила свет в окне, и подумал: «Не спит будущий председатель…»

Кто-то в темноте прошел мимо Михаила Афанасьевича, и он услышал, как женский голос назвал его имя:

— С приездом, Михаил Афанасьевич!

Он рассеянно ответил, вглядываясь в освещенные окна:

— Здравствуйте, здравствуйте…

«Ты еще дел не сдавал», — упрекнул себя за мнительность Михаил Афанасьевич и свернул к дому Андрея Руднова, нащупал в темноте кольцо калитки, прошел по чисто подметенному двору к крыльцу и без стука раскрыл дверь в избу.

В пустой кухне на столе стояли сковорода с яичницей, стеклянная банка молока, тарелка с хлебом. Услышав сквозь приотворенную в горницу дверь негромкий голос Руднова, Михаил Афанасьевич покосился на этот накрытый стол и чуть усмехнулся в рыжеватые пушистые усы: «Знакомое дело, поужинать не дали».

Распахнув дверь в горницу, он растерянно остановился.

Спиной к двери, у стола, заваленного бумагами, сидела Устинья Григорьевна, в знакомом светлозеленом платье, с гребешком, поблескивающим камешками в темных волосах, собранных в тяжелый узел, с белым платком, наброшенным на полные плечи.

Отступать было поздно. Андрей Руднов, худенький, в рубашке с расстегнутым воротом, увидел председателя.

— О! Легок на помине! Приехал!.. В самый раз, — несколько смущенно проговорил Андрей Руднов и поднялся.

Устинья Григорьевна оглянулась через плечо, что-то дрогнуло в ее разом зардевшемся лице, и вся она порывисто потянулась навстречу Михаилу Афанасьевичу, и глаза ее радостно залучились.

За ситцевым пологом заплакал ребенок и сонный женский голос тихо запел:

— Баю… баю… бай!..

— Раздевайся, — суетливо захлопотал Андрей.

Михаил Афанасьевич, еще не зная, как отнестись к этой неожиданной встрече, снял на кухне полушубок и, приглаживая короткие волосы, вернулся в комнату.

Устинья Григорьевна уже справилась с волнением и встретила его спокойно, только в карих глазах теплился притушенный тревожный огонек: она неприметно, но внимательно вглядывалась в его лицо. Пожимая ее руку, Михаил Афанасьевич почувствовал, как в его широкой ладони дрогнула рука женщины.

— Как хозяевали? — наигранно бодро спросил Михаил Афанасьевич, усаживаясь на стуле между Устиньей Григорьевной и Рудновым.

— Как отдыхалось? — в свою очередь спросил Руднов.

— Мед, пиво пил, и усы лишь обмочил, — беспечно пошутил Михаил Афанасьевич.

— Оно и видно, что знатно отдохнул, — тихо и с упреком сказала Устинья Григорьевна. — С лица-то опал. Камни, что ли, на тебе возили, Михаил Афанасьевич?

— Да вроде до камней и не дошло…

— Детей видел?

— У них и жил. Так как хозяевали, начальники? — отводя лишние расспросы, опять спросил Михаил Афанасьевич.

— Убытки подсчитываем, — нахмурив жиденькие брови ответил Руднов и потянулся за каким-то листком, исписанным цифрами.

Михаил Афанасьевич насупился и буркнул:

— А вы прибыль сначала подсчитайте. Так хорошие хозяева делают.

— Прибыль никуда не денется. А вот худые места, куда деньги проваливаются, заштопать надо, — вступилась за Руднова Устинья Григорьевна.

Опять за стеной заплакал ребенок и снова женский голос дремотно запел:

— Баю… баю… бай!..

Все помолчали, прислушиваясь к затихающему плачу ребенка.

Михаил Афанасьевич достал папиросы, но закуривать не стал. В пальцах его захрустел спичечный коробок.

— Что же оробели? — глухо спросил Михаил Афанасьевич, разминая в мелкие щепки спичечный коробок и просыпая на пол спички. — Бейте! Я — не из робких, удары на ногах переношу. Хозяйничал плохо, колхоз раздел, разул… Гнать надо в шею!..

— Не выдуривайся, Михаил Афанасьевич, — попросила Устинья Григорьевна. — Нам серьезное надо решать.

— Был я в райкоме, разговаривал… Тебе буду сдавать дела, — посмотрел Михаил Афанасьевич в лицо Руднова.

Тот смело встретил этот взгляд, не отвел глаз.

— И со мной говорили, — тихо ответил Руднов. — Не скрываю: дал согласие. Теперь дело за колхозниками — кого они изберут.

Михаил Афанасьевич грузно, сразу отяжелевший, поднялся.

— Вот и объяснились… Славно!.. А теперь слушай, внимательно, Андрей, ты помоложе, кое-чему имею право поучить. Так у нас иногда бывает — сегодня у тебя пост и поднимают за тебя тост, а завтра тебя с ног и тебя же чуть ли не на погост. У меня грехов много, не баклуши бил, а работал. Так ты мне лишних не прибавляй. Понял? Не приму.

— Да что тебе прибавляют, Михаил Афанасьевич? — обиженно спросил Руднов.

— А ты сядь, — мягко и настойчиво сказала Устинья. Григорьевна и властно потянула за руку Михаила Афанасьевича. — Сядь и послушай. Тебе скоро перед колхозниками отчитываться, а ты, ишь, в отпуск на месяц укатил.

Михаил Афанасьевич посмотрел на женщину и сел, подчинившись ее властному тону, и отвернулся от Андрея.

— Почти год с тобой воевали, — напомнил спокойно Андрей. — Все тебе кажется, что отлично идут дела. И где это ты увидел? Или ты один у нас зрячий остался? В полеводстве, что у нас делается? Собирали раньше приличные урожаи, помнишь, наверное? А теперь все ниже и ниже. Почему? За полями перестали ухаживать. Овощи и вовсе забросили. Растут доходы в колхозе, верно. Да ведь тебе их Устинья Григорьевна приносит. Она, а не ты. Посмотри, сколько на полях и огородах теряем. Без перспективы ты живешь, Михаил Афанасьевич. Вот в чем беда твоя!

— Не привык ты горькие слова слышать, — тихо вставила Устинья Григорьевна, — они для тебя вроде сухаря с зеленинкой, тебе бы все пряники медовые. Хоть теперь послушай. Что ты колхозникам на собрании скажешь? Давно уж они говорят: «Ой, Михаил Афанасьевич что-то примерзать стал». Собирали урожаи. Правильно Андрей говорит. Уехал он учиться, остались без полевода — назад пошли. Овощи у нас перестали расти. Вот о чем тебе подумать надо, Михаил Афанасьевич. С народом стал меньше советоваться. Уж совсем плохо.

Председатель слушал эти слова, камнями падавшие на его склоненную голову, покусывал ус. «Правильно, бей, Устинья Григорьевна, на то тебе партийное доверие дано, — думал он. — Круши, Андрей, председателя, теперь у тебя руки развязаны, школу с отличием закончил, на одну ногу с агрономами встал».

Мысли вихрем кружились в голове. Он понимал правоту упреков, а сердце не сдавалось, бунтовало.

Еще совсем недавно в районе встречали его с уважением, говорили: «Растет хозяйство у Михаила Афанасьевича, крепнет… Выводит колхоз в передовые». Пусть еще мало приходилось у них на трудодень, но и у соседей получалось не больше. Зато обстраивались, богатели общественным хозяйством, поднимались постройки, скотные дворы. Почему же не находится доброго слова о делах его?

Он поднял голову и встретился с тревожным взглядом Устиньи Григорьевны.

— С кона долой? Так? Правильно…

— Эх ты о чем, — с досадой бросила Устинья Григорьевна. — Вон какие у тебя мысли шалые, уж извини меня, Михаил Афанасьевич, может, и грубо сказала.

Строгими потемневшими глазами смотрела она на Михаила Афанасьевича. Такими они бывали у нее, когда на партийных собраниях Устинья Григорьевна брала слово, чтобы поправить коммуниста, сделать ему внушение, распутать клубок сложного вопроса. Михаил Афанасьевич иногда удивленно всматривался в родное каждой морщинкой лицо, которое становилось старше в такие минуты, и не узнавал его.

— Теперь можно любое слово бросить, — с обидой сказал он.

— Ну, мил-человек, — с досадой повела плечами Устинья Григорьевна. — Горяч ты сейчас, как на пожаре заметался. Ничего, видно, сразу не поймешь. Да и хозяевам покой надо дать, — добавила она, прислушиваясь, как завозился и засопел ребенок, собираясь расплакаться.

Андрей сидел с чуть виноватым видом, словно он был виновником всех этих неприятностей.

— Да, пора… — согласился Михаил Афанасьевич.

На кухне, надевая шубу, он вдруг сказал Руднову:

— Не думай, нет у меня к тебе ничего. Я ведь не из таких, что теплого места держатся. Работал, как мог… И поужинать тебе не дали, — показал он на стол.

Андрей молча посмотрел на стол и ничего не ответил.

Выйдя за ворота, Михаил Афанасьевич и Устинья Григорьевна остановились. Снег летел вдоль улицы, шумела непогода.

— Спасибо! — с вызовом поблагодарил Михаил Афанасьевич. — Большое тебе спасибо. Думал, ты меня поймешь, найдется для меня свое слово.

— Не нашла? — спокойно спросила женщина.

— Не очень-то оно ласковое было. Так ты со всеми говоришь.

— Со всеми? — удивилась Устинья Григорьевна. — Ничего ты не понимаешь. Думаешь, легко мне? Может быть, мне тяжелее, чем тебе. Разве не тебе говорили — иди, Михаил, учиться. Сколько за это время людей учиться отправили, всех и не сосчитаешь. Только ты сиднем просидел.

— Упрекнула… Зря в колхозе сидел?

— Замену нашли бы. Не потому ты отмахивался — жена не пускала, боялась мужа потерять, а ты ссоры страшился. Слабым ты тогда оказался. А теперь и отсталым.

— Спасибо на добром слове.

— А сам этого не видишь? В школу председателей тебя посылали, а ты Андрею место уступил. А поставь-ка вас теперь рядом? Не поставишь. А может, и тебе не поздно поехать?

— Где уж…

— Тогда и говорить не о чем.

Она замолчала и пошла по дороге, закрыв от ветра и снега лицо пуховым платком.

— Уеду я, — шагая рядом, открыв ветру лицо, не застегнув воротника полушубка, говорил Михаил Афанасьевич. — Уеду, все брошу… Не хочу тут бывшим председателем жить, чтобы каждый в меня этим словом мог бросить. В шоферы пойду, в агенты или в совхоз поступлю…

— Решай, не маленький, — сухо и еле слышно сквозь платок ответила женщина, когда Михаил Афанасьевич замолчал. — А мой совет, видать, тебе и не нужен.

— Какой уж тут совет. Резанула ты меня словами, как косой по ногам. Отсталый…

— Послушай, — громче заговорила женщина, повертываясь к Михаилу Афанасьевичу и вглядываясь в его лицо, — какой я случай подходящий для нашего разговора вспомнила. Может быть, он будет последним. Пригодится. Секретарем райкома партии был у нас Верхоланцев. Голосистый, как петух. Никому за малый проступок спуска не давал. Боялись его все, уж такой строгий, такой в делах требовательный, просто беда. Да что я тебе о нем рассказываю, сам же от него сколько натерпелся. На конференции дали ему коммунисты отвод, и скис человек.

Она тихо рассмеялась.

— На другой день сразу другим стал, кинулся на спокойную и выгодную должность, вот как и ты собираешься, от всех дел в районе отошел, хозяйством обзавелся, толстеть начал. То у всех на виду был, а тут исчез человек — не видно и не слышно. На партийных активах, на сессиях нет Верхоланцева, и все говорят — болен. А через год этого самого Верхоланцева за темные делишки из партии исключили. Вот тогда и открылись у всех глаза, каким он коммунистом был.

— Со мной сравниваешь?

— Подумай… К слову пришлось. А то пугаешь — уеду, в агенты поступлю.

— Устя! Да ведь я тебя ославил! — громко, отчаянно сказал Михаил Афанасьевич.

Женщина резко остановилась, сдвинув с лица платок. Блеснули ее глаза.

— Знаю, — твердо и спокойно сказала она. — Эта сплетка и меня не обошла. В чужие ворота заглядываешь? Не боюсь я этих разговоров. Моя совесть перед всеми чиста. А ты моей любви испугался? Не потому ли и бежать собрался?

— Что я тебе принес? Радостью хотел осыпать, а вот… — развел он руками. — Теперь и думай.

— Ох, Михаил, не надо бы сейчас этого разговора. И без него тошно. Кто я тебе, чужая?..

Высокий снежный вихрь пронесся по улице и скрыл фигуры мужчины и женщины. Когда снег рассеялся, они все еще стояли рядом.

— На руках бы тебя унес, — порывисто сказал Михаил Афанасьевич, тронутый до боли прямотой и откровенностью женщины. — А что я теперь за человек? Когда-то гордилась мной, вместе о всех колхозных делах болели. А теперь все рассыпалось в моей жизни…

— Что же рассыпалось, Михаил? Для меня-то ты человеком остался, где бы ни был, что бы ни делал. Эх, какой же ты глупый у меня, — шепнула женщина.

И она стыдливо отвернулась, торопливо кутая платком лицо, пошла дальше по дороге. Михаилу Афанасьевичу показалось, что слезы блеснули у нее в глазах. Но может и ошибся.

— Устя! — позвал Михаил Афанасьевич и шагнул за женщиной.

Устинья Григорьевна остановилась и сказала твердо, отделяя каждое слово, показав на дом с темными окнами:

— Домой иди, Михаил Афанасьевич. Не провожай меня — не девушка, да и волков у нас не водится. Подумай обо всем, а дом мой открыт для тебя.

Михаил Афанасьевич остановился, повинуясь, и долго смотрел вслед, пока тень женщины не растаяла в белесом вихре зимней ночи.

В полночь, собираясь лечь спать, агроном Елена Андреевна Казанцева, накинув на плечи пуховый платок, вышла на крыльцо, и теплый воздух, насыщенный запахом талого снега, пахнул ей в лицо. С крыш торопливо стучала капель. Возле крыльца пел ручей, родившийся в эту первую ночь весны.

Елена Андреевна, радостно-возбужденная, долго простояла на крыльце, слушала голос ручья, наслаждалась запахом весеннего воздуха. Вот такой стремительной была и первая весна, встреченная ею в этом маленьком городке.

Пятая весна!

Даже не верится, что миновало только четыре года жизни после института — столько за это время было хорошего и плохого, радостного и горького, легкого и трудного. Елена Андреевна думала, что эта стремительная весна чуть-чуть застигла ее врасплох. Надо торопиться со всеми работами с закаленными томатными семенами. В этом году она окончательно докажет, какая это выгодная огородная культура для местных колхозов, как сильно повышает урожай этот новый метод выгонки рассады.

Утром она увидела, что робкий ручей, запевший ночью, теперь превратился в бурный поток. Теплый ветер раскачивал деревца с набухшими почками. Темные осевшие сугробы лежали вдоль заборов. Всюду сверкали голубые лужи. Оступившись, Елена Андреевна набрала в правый туфель воды и рассмеялась. Весна! До чего же хорошо в такой день на белом свете. Лицо ее раскраснелось, оживленная, веселая, подходила она к дому сортоиспытательного участка.

У ворот Казанцева столкнулась с полной пожилой женщиной.

— Здравствуйте, Елена Андреевна, — певуче, низким голосом поздоровалась та.

Вглядываясь в пухлое, в ямочках лицо, Казанцева старалась припомнить, где и когда встречались они.

— Из Бруснят я. Егор Иванович за семенами прислал.

— А! — припомнила Елена Андреевна звеньевую огородного звена, пробираясь по кирпичикам через лужи к крыльцу. — Павла Федоровна?

— Вот, вот… — подтвердила женщина, широко по-мужски шагая в сапогах по мокрому снегу. — Новый сорт моркови, если не запамятовали, посулили.

— Помню… Проходите, — и Казанцева распахнула дверь.

У окна в зеленом ватнике стояла Наташа, помощница Казанцевой. Яркий солнечный свет золотил её волосы. Лицо девушки, щедро осыпанное веснушками, было растерянное и хмурое.

На диване сидел председатель колхоза Аркадий Прокопьевич Савин и жевал потухшую папиросу. Его шинель с замызганной полой была застегнута на все пуговицы, под каблуками сапог на чистом полу расплылись две лужи. Увидев Елену Андреевну, Савин убрал вытянутые ноги. Елена Андреевна пристально посмотрела на председателя, подозревая, что он успел чем-то обидеть Наташу, повесила пальто и накинула на плечи ватник.

— Наташа! — позвала Елена Андреевна. — Что случилось?

— Беда, — глухо сказала девушка, — мыши семена поели.

— Какие семена? Этого еще не хватало.

— Арбузные, что мы позавчера замочили.

Елена Андреевна опустилась на стул.

— Ведь я говорила, Наташа, предупреждала, — не удержалась она от упрека.

— Я чем виновата? — возразила Наташа. — Никогда их там не было, семечка не трогали, а на арбузы кинулись.

— Мыши семенами закусили? Хозяйки! — засмеялся Савин, но тут же нахмурился. Брови его низко опустились, и взгляд потяжелел.

— Где семена? — спросила Елена Андреевна, недовольная, что не сдержалась при Савине.

Наташа только кивнула головой на дверь в соседнюю комнату.

Там на столе лежала горка серых мешочков, изгрызенных мышами. Елена Андреевна взяла верхний и высыпала на ладонь набухшие, прорастающие арбузные семена.

— А как хорошо пошли, — сказала Елена Андреевна. — Видишь, Наташа, росточки проклюнулись?

Она обернулась, протягивая руку, но сзади стоял Савин и смотрел презрительно на стол с рассыпанными семенами.

— Да… — протянул он, взял несколько семян, помял их в ладони и бросил на стол.

Елена Андреевна вернулась в комнату. У Наташи чуть повлажнели глаза.

— Ты чего голову повесила? — весело заговорила Елена Андреевна, взяв Наташу за круглый подбородок с ямочкой. — Ничего же страшного… Иди, замачивай семена. Времени у нас хватит. Вы ко мне, Аркадий Прокопьевич? Я сама к вам собиралась. Мне еще люди нужны. Видите, как весна дружно пошла.

— И я насчет людей. Четырех человек у вас забрал, на другие работы кинул.

— Почему?

— Не могу на пустяках людей держать. Прений, Елена Андреевна, открывать не будем, — предупредил Савин. — Слово свято.

— Да никакого у вас святого слова нет. Сначала даете, потом отбираете. Вы мне закалку томатов сорвете.

— А уж это не моя печаль. Вы тут закуску для мышей готовите, а мне надо семенами заниматься. Вы уж эту закалку сами делайте.

— Это ведь и ваша забота.

— Все знаю, что сказать хотите. Сортоучасток прикреплен к колхозу. Правильно! Для испытания овощных культур мы вам людей даем. А вы, Елена Андреевна, решили институт открыть. Институт! Для ваших личных опытов свободных работников в колхозе нет. Можете сердиться — я честно предупредил.

Савин посмотрел на Казанцеву.

Она стояла перед ним высокая, спокойная, может быть, только чуть порозовели скулы да темные брови сердито сдвинулись. Но это его мало тронуло. Ему уже давно не нравились эти «забавы» молодого агронома. Не считается она с возможностями колхоза, кроме своего участка, ничего не видит.

— Моя работа для колхоза, — возразила Казанцева.

— Нет… — твердо ответил Савин. — Давно хотел сказать: делайте, что вам по плану положено. На это государство вам деньги отпускает. Важна ваша работа над томатами — пусть министерство денег прибавит.

— А с рассадой что теперь делать? Выбросить?

— Зачем? В городе покупатели найдутся!..

— Как вам не стыдно, товарищ Савин! Вы это нарочно…

— Все! — Савин пошел к двери, но у порога остановился. — Вы это слово «нарочно» забудьте, — с гневом сказал он. — Не запугаете!

Савин вышел и с такой силой хлопнул дверью, словно хотел сорвать ее с петель.

Казанцева невесело усмехнулась. Она подошла к окну, где на подоконниках в ящиках несмело бледнели иголочки рассады, постояла.

— Замачивать семена? — тихо спросила Наташа.

— Замачивай…

— Чем это он грозил вам? — спросила участливо Павла Федоровна. Она сидела на диване на месте Савина, сняв с головы платок, и внимательно вслушивалась в этот разговор. — Уж такой страшный, хоть на лошадь сажай и вилы в руки давай.

— Пустое… Пойдемте, я вам семена дам. А ты, Наташа, иди…

Павла Федоровна, не поверив беспечному голосу, пристально и недоверчиво посмотрела в раскрасневшееся лицо Елены Андреевны и покачала головой.

— Эх, Елена Андреевна, голубушка. Что вы ему командовать даете, обрезать не можете. Не умеет мужик с людьми разговаривать. Вот бы его к нам, научили бы…

Казанцева ничего не ответила.

Проводив гостью, она вернулась в пустую комнату, рассеянно просмотрела почту и задумалась. Как ей быть? С кем посоветоваться? Хоть бы Сергей был дома. Он-то что-нибудь и посоветовал бы.

Она присела к столу и взяла листок почтовой бумаги. Может быть, письмо написать, пожаловаться, хоть на бумаге душу отвести?

В комнату вошла Наташа.

— Что будем делать, Наташа? — спросила Елена Андреевна. — Подводит нас Савин.

— А зачем вам эти опыты? — сердито, низким голосом заговорила Наташа. — Растут томаты, краснеют, и хватит. Ради кого стараться-то? Вы бьетесь, себя за работой не помните. А Савину ничего этого не нужно. Очень надо стараться! Плюнула бы я на вашем месте…

— Что ты говоришь, Наташа? Понимаешь ли, что ты говоришь? Только подумай… Ты больше таких разговоров и не веди.

Наташа ничего не ответила и отвернулась.

Елена Андреевна взялась за перо.

— В Крутово не поедете? — спросила Наташа, прибирая что-то на столе.

— Ой! — вскинулась Елена Андреевна. — Что же ты молчишь?

Весной Сергей Охлупин закончил камнерезное отделение художественного училища. Его направили в артель, находящуюся возле старинных мраморных разработок. Он знал, что там, при заводе мраморных изделий, существует камнерезный цех.

На маленькую станцию, окруженную со всех сторон кудрявым березовым лесом, дачный поезд пришел вечером. Мальчик показал дорогу в поселок.

Тихая сельская улица, заросшая мягкой травой, начиналась сразу за лесом. Две особенности поселка бросились в глаза: яркие цветы во всех палисадниках и обилие мрамора. Глыбы неотесанного серого и красноватого камня лежали возле домов, а в одном месте Сергей приметил скамеечку на толстых мраморных тумбах.

Темнело, надо было поторопиться с ночлегом.

Двое мужчин, разговаривая, сидели на бревнах. Когда Сергей подошел, они замолчали, настороженно вглядываясь в него.

Перед ними стоял невысокий паренек с бледноватым лицом, не тронутым загаром. Из-под серого новенького костюма виднелись голубая рубашка, пестрый галстук был повязан большим узлом, новенькие ботинки, пока он шел со станции, успели запылиться. «Городской человек», — уверенно определили сидевшие на бревне.

Сергей поставил на землю два черных чемодана, обитых по уголкам желтой кожей, и поздоровался.

— Здравствуйте, — сдержанно ответили они.

— Где тут можно переночевать?

— Вы по каким делам приехали? — спросил плечистый мужчина в гимнастерке. Из-под жиденьких светлых усов сверкнули не по возрасту белые зубы, наверное, вставные. — В поселковый совет или на завод?

— К мраморщикам.

— Значит, к нам. Я председатель артели. Документ есть?

Недовольно хмуря брови, такие же светлые и редкие, как усы, он небрежно взял толстыми пальцами путевку и долго рассматривал ее, пожевывая губами.

— Что же они там, вроде ничего не знают, — неодобрительно отозвался он о своих городских начальниках. — О работе послезавтра поговорим, с утра в район уеду. Где же ему остановиться? — спросил он худого мужчину в темном костюме и добавил: — Наш технорук…

Председатель с техноруком начали совещаться. Получалось так, что удобного места не найти: в одном доме не понравится, в другом тесно, а в третьем — всем было бы хорошо, но на беду вчера приехали погостить родственники…

— А к Шестопалихе? — вспомнил технорук.

— Верно, — согласился председатель и громко позвал: — Лёнька! — В окне показалась русая головка мальчика. — Пойди к Шестопалихе, — начал отец, но передумал. — Сходи сам, тебя она послушает, — попросил он технорука.

Тот поднялся, но без особой охоты, и ушел. Председатель сидел молча, словно забыв о Сергее, покусывая травинку.

Технорук скоро вернулся и повел Сергея: Шестопалиха согласилась принять квартиранта.

…Калитка во двор была распахнута, от нее к крыльцу вела белая мозаичная дорожка из осколков мраморных плит.

В полутемной горнице у раскрытого настежь окна сидела хозяйка и пила чай. Слышно было, как на столе тонко поет самовар.

— Привел жильца, Варвара Михайловна, — проговорил технорук и тотчас вышел.

— Послушай без сердца, Петр Васильевич, — начала женщина, вставая.

Но в ответ ей только прогремело в сенях ведро, которое задел, поспешно выходя, технорук.

Хозяйка включила свет, и Сергей увидел старую поседевшую женщину, с темным лицом, изрезанным множеством глубоких и мелких морщин.

Варвара Михайловна пригласила Охлупина раздеться.

Сергей оглянулся и, увидев вбитые в стену большие гвозди, повесил плащ и кепку. В чистенькой горнице справа от двери стояла никелированная кровать, застеленная пикейным одеялом, слева — побеленная русская печь, пол был застелен домотканными дорожками.

Сергей опять посмотрел на хозяйку. Лицо у нее было расстроенное и казалось усталым. И блюдечко она держала, устало согнув в локте худую руку. Видно, уходилась за день по хозяйству и теперь отдыхала.

Варвара Михайловна ни о чем не спросила Охлупина и только предложила чаю или молока. Сергей попросил молока и, напившись, вышел на улицу.

Темная улица казалась широкой, как площадь. Почти во всех окнах горел свет. Послышались женские голоса. Девушки в белых платьях прошли так близко, что чуть не задели Сергея.

«Да-а, встретили… Как я тут работать буду?» — подумал Сергей, вспоминая неулыбчивого и хмурого председателя артели, молчаливого технолога и расстроенное лицо хозяйки квартиры.

Сергей вернулся в дом. Варвара Михайловна провела его в боковушку, где успела разобрать постель. На письменном столе в вазочке стояли свежие цветы, на стене висели репродукции в застекленных рамках.

На столе за чернильным прибором Сергей увидел рябиновую ветку, сделанную из камня и закрытую от пыли прозрачным целлофаном: гроздь крупных ягод из сургучной яшмы и три темноватых чуть намеченных листочка из змеевика. Что-то не понравилось мастеру в начатой работе, и он не завершил ее. «В семью камнереза попал», — порадовался Сергей.

Он разделся и потушил свет.

Слышался скрип половиц под шагами хозяйки, несколько раз она тяжело вздохнула, и Сергей окончательно утвердился в предположении, что в доме какая-то неприятность.

Громко хлопнула входная дверь, и звонкий девичий голос встревоженно спросил:

— Мама, кто у нас?

— Тише, — шепнула мать. — Спит… Из города человек. К вам в артель.

— А!.. — разочарованно вздохнула девушка.

— Собрать ужин?

— Не надо, ничего не хочу, — ответила девушка и быстро прошла по дружно заскрипевшим половицам.

Из репродуктора зазвучала музыка.

— Выключи, — забеспокоилась мать, и музыка тотчас оборвалась.

Скрипнули пружины кровати: очевидно, разбирали постель.

Мать с укором сказала:

— Ну, чего ты, Нюра, такая? Смотреть тошно…

— Чего, чего, — строптиво начала девушка, и вдруг в голосе её прорвались слезы. — Завтра на плиты пойду… Вот чего!.. И слушать не хочет. Тебе, говорит, забава, а мне план. Вот как он рассуждает…

Послышались сдержанные рыдания.

Мать и дочь заговорили так тихо, что уже ничего нельзя было разобрать. Девушка, кем-то сильно обиженная, плакала, а мать старалась успокоить ее. «Солнце глиной не залепишь…» — сердито сказала Варвара Михайловна.

Скоро голоса смолкли, щелкнул выключатель.

Утром Сергей умывался во дворе. По ступенькам высокого крылечка дробно простучали каблуки.

— На речку без меня не ходи! — послышался девичий голос. — Сама полью огород. И корову подою…

Охлупин обернулся. У крыльца стояла девушка лет восемнадцати. Его поразили голубые глаза такой ясности, что трудно было представить их отуманенными слезами. Светлые волосы она уложила в небрежный пышный узел, и казалось, что это сделано сознательно: небрежность прически очень шла к широкому смугловатому лицу. Короткие рукава пестрой блузки открывали загорелые руки.

Девушка заметила любопытный взгляд Сергея, смущенно поклонилась и торопливо пошла к воротам.

«Красивая! — подумал Сергей. — А чего же ты ночью плакала?»

После завтрака он пошел в артель повидать технорука. Оказалось, что технорук уехал с председателем в районный центр.

Захватив этюдник, Сергей пошел на старинные каменоломни.

Хотелось спросить Варвару Михайловну о рябиновой ветке на письменном столе, но уж очень расстроенным было и утром лицо хозяйки.

Цветущим лугом Сергей спустился к узенькой светлой речке с желтыми берегами и густыми зарослями ольхи. Посвистывали стрижи. Хотя еще сверкала роса, но в воздухе уже накапливался зной.

Начался лес. Стояла сенокосная пора, и в стороне виднелись цветные платья женщин, доносился звон литовок. Остро пахло свежим сеном. В воздухе мелькали стрекозы. Словно брызги воды, из-под ног разлетались кузнечики.

Узкой лесной дорогой, видно, пользовались только в покосные дни: высокая трава была чуть примята колесами. По сторонам стояли могучие березы, какие можно встретить в старинных парках. Скоро колесная дорога кончилась, вытянувшись в плотно утоптанную тропку, по которой и следовало идти до самых каменоломен. Она привела на просеку с высоковольтной линией, зараставшую березовым подлеском и шиповником. Охлупин присел на пенек.

Раздвинув кусты, на просеку вышел старик в синей рубашке, в сапогах, с узловатой можжевеловой палкой в руках и небольшой торбочкой за спиной. Из-под густых бровей сияли добрые серые глаза.

— Счастливо отдыхать, — сказал старик.

— Спасибо, — отозвался Сергей и предложил папиросу.

— Нет, сынок, свои курю, — ответил старик, удобно присаживаясь на траву возле пенька. Он достал расшитый бисером кисет и стал набивать табаком маленькую трубку с желтым костяным мундштуком.

Словоохотливый старик оказался жителем поселка мраморщиков. Звали его Кузьмой Прохоровичем. Узнав, зачем приехал в поселок Охлупин, он обрадовался.

— Ага, помнят, что тут старинные мастера живут, — пробормотал он в бороду, которую в разговоре все отводил в сторону, словно хотел отмахнуться от нее.

— Родился на мраморе, — сказал о себе Кузьма Прохорович, — борода от старости зеленеть начала, все на мраморе живу. В хорошее ты место приехал, жалеть не будешь. Мраморские работники славятся. Слышали, наши памятник другу Горького французскому писателю Анри Барбюсу делали. В Париже на могиле стоит. И моя долька в том памятнике есть. Мы тогда все лето лучшие блоки для памятника искали — самый хороший уральский камень отобрали, без трещины, без изъяна.

Кузьма Прохорович начал рассказывать о своих детях. У него два сына, оба — мастера по мрамору, от отцовской профессии не отступились. Дома почти не живут, по городам катаются — то зовут их дворец облицовывать, то жилой дом, то вокзал. Широко в жизнь мрамор пошел. Не то, что раньше, когда знали только ступени для особняков да плиты на могилы. Жаль, что сейчас сыновей дома нет. Не успели из Москвы приехать, где высотный дом облицовывали, как в Молотов вызвали: речной вокзал мрамором украшать.

Без сыновей скучно стало дома, вот и пошел змеевик искать. Подарок хочется одному хорошему человеку сделать, хоть чем-нибудь повеселить его.

Заговорили о мраморе, о камнях, о красоте их, оживающей в руках настоящего мастера. О всяком камне у Кузьмы Прохоровича имелась в запасе занятная история, со всяким камнем у него была связана какая-нибудь удача в жизни. И трудно было разобрать, где в его балагурстве кончалась правда и начиналась сказка.

Сергей поднялся.

— Ты где остановился, мил-человек? — спросил Кузьма Прохорович, тоже поднимаясь.

Сергей назвал.

Кузьма Прохорович переступил с ноги на ногу.

— Ты там обо мне молчи, — таинственно подмигивая и отводя в сторону бороду, попросил он. — Змеевик этот для дочки Шестопалихи ищу. Знатный был мастер ее отец, самый видный. В музее его работы держат. Так и называются — шестопаловские. У Нюрки отцовские руки и глазок острый… Сын в технику ударился, а дочка от камня отойти не может. Смотри-ка, девчонка, а камень к себе потянул… Так ты обо мне промолчи там. Будешь жить, мой дом не обходи. Может, и стариковская болтовня в чем поможет.

— Ладно, сохраню секрет, — пообещал Сергей, вспоминая рябиновую ветку на письменном столе. Не ошибся он, что попал в семью камнереза. Но не думал он, что мастером может оказаться эта девушка.

Они простились. Сергей двинулся дальше по тропке, а Кузьма Прохорович полез в кусты искать свой змеевик.

Лес впереди посветлел, и тропка вскоре вышла на линию железной дороги. По сторонам насыпи, до самых шпал, густо рос пахучий и высокий, по плечо иван-чай. Все видимое пространство ало пламенело. Жужжали шмели.

За насыпью начинался дремучий лес. Сочная трава на полянах была такая высокая и густая, что в нее страшно было шагнуть: запутаются ноги, не выберешься. Среди зелени забелели большие глыбы мрамора. «Похоже как будто великаны камешки бросали», — подумал Сергей. Чем дальше углублялся он в темноватый лес, тем чаще встречались небрежно разбросанные каменные глыбы.

Впереди послышался сухой частый перестук, словно не меньше десятка дятлов вперегонки бегали по стволам деревьев, разбивая острыми клювами кору. Началась проезжая автомобильная дорога, которая вскоре вывела к каменоломне.

Сергей подошел почти к краю и остановился. Перед ним открылся глубокий разрез с отвесными стенками. Ажурные передвижные краны легко перетаскивали, цепко захватив, большие сверкающие мраморные блоки, удивительно правильной кубической формы. Отовсюду слышалась веселая песня отбойных молотков. От солнечного света немного даже резало глаза, а тени поражали своей бархатной густотой.

Сергей присел, раскрыл этюдник.

Домой он вернулся поздно, опаленный солнцем, усталый, возбужденный увиденным.

Ему хотелось поговорить с Нюрой.

— Где ваша дочка? — спросил он Варвару Михайловну.

Она устало повела рукой:

— У подруг сидит… Опять до полночи пропоют.

— А ведь я к вам надолго. Работать в артели буду. Жильцом оставите?

— Знаю, что работать. Живите пока…

Сергей напился молока и сразу лег спать.

Председатель артели и технорук не вернулись и на следующий день из района. Сергей провел его за работой на каменоломнях.

Утром, проходя через горницу, Сергей увидел Нюру. Присев, она наливала в мраморное блюдечко молоко. О ее ноги терся пестрый, как яшма, котенок.

Умывшись, Сергей вошел в свою комнату и застал в ней девушку. Она стояла у письменного стола и рассматривала его этюды. Нюра не слышала шагов.

Сергей подождал, потом спросил:

— Нравятся?

Она вздрогнула и резко обернулась.

— Ведь это Егоша? — тихо спросила Нюра, показывая портрет мальчика с темными спутанными волосами и лукавыми карими глазами, сидевшего на камне, выставив острые исцарапанные коленки.

— Егоша?

— Сын сторожихи на каменоломне.

— Тогда Егоша.

— А это сорок пятый километр? — показала она на этюд полотна железной дороги и опушки, заросшей пылающим иван-чаем. — Ой, как хорошо! И все в два дня сделали?

— До хорошего тут далеко. Это только начало работы. Видите, — протянул Сергей рисунок мраморного карьера. — Камни получились мягкими, как из ваты. Не передал формы.

— Какой вы счастливый, — порывисто сказала Нюра. — Так хорошо рисуете!..

— Ну, уж и счастливый… — Сергей смутился, вспомнив горячие споры о своих рисунках в художественном училище. — Это вам кажется, что счастливый. Сделано мало, а толкового еще меньше.

Нюра доверчиво коснулась его руки.

— Пойдемте… Я вам показать хочу.

Сергей вышел вслед за Нюрой во двор, и она привела его в маленькую баню. В передней комнате — предбаннике — стоял небольшой стол, заваленный голубоватым змеевиком, а на полке виднелись фигурки из пластилина и начатые работы в камне.

Нюра нерешительно протянула Сергею снятую с полки фигуру. Работу можно было назвать «Секрет». Девушка рассказывала что-то по секрету подруге. Многое еще не было сделано, много было неверного, с нарушенными пропорциями тела, но главное в лицах, положениях фигур скульптор уже нашел. Трогало наивное и нетерпеливо-горячее желание поделиться чем-то важным с подругой.

Ободренная вниманием, Нюра протянула еще одну фигурку, почти законченную: лиса уносила в зубах растрепанного петуха.

Сергей подошел поближе и молча рассматривал работу за работой. Нюра с тревогой следила за выражением его лица.

Погрешности, а кое-где и робость, недоверие мастера к себе бросались в глаза. Смелее, скажем, надо было повернуть всю фигуру девушки, которая рассказывала о своем секрете, несколько тяжеловатой получилась фигура подруги. Но за всеми этими недостатками виднелся острый взгляд художника, дарование.

Сергей оглянулся и опять поразила его ясность глаз девушки. Она стояла, опустив руки; лицо разгорелось румянцем — она с волнением ждала приговора.

Сергей сел на скамеечку, поставил перед собой работы, более других поразившие его, и несколько минут молча смотрел на них. «Вот с кем придется работать, — думал он. — Такие фигурки и в художественном училище по сердцу бы пришлись».

— Расскажите о себе, — попросил он.

— О себе?

— Что делаете? Где учились?

— На заводе работаю. Письменные приборы делала, пепельницы…

— Вам это оставлять нельзя, — показал на фигурки Сергей. — Это ваше призвание.

— Правда? — спросила Нюра счастливым голосом. Девушка с светлыми, возбужденными от похвалы глазами стояла, прижав ладони к щекам. Сергей почувствовал себя взрослее Нюры, опытнее, и ему захотелось сказать девушке особенно ободряющие слова, да она и заслуживала их.

— Да, да, — подтвердил Сергей. — И обязательно учиться надо. Многому… Вы где учились?

— В ремесленном…

— Этого мало. Поступайте в художественное училище.

— Брат в армии, — виновато ответила Нюра. — Маму оставить нельзя, видели, какая она старенькая. А вот вернется брат, я и поеду учиться. Он мне так и пишет…

— Это разумно. Но работать над камнем продолжайте.

— Вы говорите: продолжайте… — и в голосе девушки зазвучала горькая обида. — А на заводе и слушать не хотят. На плиты поставили.

— Какие плиты?

— Мраморные. Для электростанций. План завод не выполняет, и всех камнерезов в цех послали. И меня… Плиты шлифовать.

— Это неправильно. Вам надо резать.

— Я тоже говорю. А разве нашего председателя Федора Васильевича переспоришь? Ты, говорит, своих кошек и собак всегда успеешь сделать. А плиты надо в срок сдавать. Я ему говорю, чего же он их в срок не сдавал? Не твое, отвечает, дело.

— Верно — пусть он их сдает, А вам резать надо, глаз и руку тренировать.

— С ним и дядя Кузьма разговаривал. Он и его не слушает.

— Дядя Кузьма? Кто такой?

— О, — девушка ласково улыбнулась. — Самый старый у нас мастер. Теперь он на пенсии, зрение плохое, не работает. А как важный заказ придет, обязательно дядю Кузьму зовут. Федор Васильевич и на него кричит.

— А вы и сдались? — чуть насмешливо спросил Сергей. — Страшнее вашего Федора Васильевича и зверя нет? Руки опустили?

— Я не опустила, — возразила пылко Нюра.

— Как же не опустили… Послали вас на плиты, а вы в слезы. Слышал я, как вы вчера ночью плакали. Заступиться за себя не могли.

— Напрасно вы так думаете. Я, если хотите знать… — Она потупила голову. — И в райком ездила, рассказывала. Обещали там помочь.

— Да почему же такой у вас Федор Васильевич?

— Не понимает он камнерезного дела. Ему все равно, что́ артель делает, он даже брался камень для дорог бить. Да артель не позволила. Наше дело — мрамор.

Сзади кто-то кашлянул. Сергей обернулся и увидел Варвару Михайловну. Она стояла в дверях против света, и ее лица не было видно.

— Способная к камню у вас дочь, — сказал Сергей. — Но учиться ей надо.

— Учиться она пойдет, — ответила мать. — А вот сейчас ты ей помоги. Поговори с нашими людьми, растолкуй.

— Мне помогать не надо, — самолюбиво возразила Нюра.

— А ты помолчи, не мешай.

Сергей заметил на полке гроздь рябиновых ягод с тремя желтыми листочками, похожую на ту, что лежала в комнате на письменном столе.

— Бросили? — спросил он.

— Эту? Бросила. Принесла домой веточку и так захотелось сделать ее. Показала дяде Кузьме. Он говорит: «Начинай» и сургучную яшму подарил. А никак не получалось. Сколько я билась…

С улицы девичий голос позвал:

— Нюра! Идешь?..

— Ой, опаздываю! — встрепенулась Нюра. — Сейчас, Дуся! Вы сегодня на завод пойдете? — спросила она Сергея.

— Непременно.

— Посмотрите наши работы. Они все в шкафу у Федора Васильевича.

Она кивнула головой и исчезла.

— Помогите доченьке, — доверительно попросила Варвара Михайловна. — Слезы у нее не сохнут. А с Федором Васильевичем говорить, как воду толочь: брызги летят, а толку никакого.

…Низкий кирпичный корпус артельного завода стоял на краю поселка. Это был самый удивительный завод, какой пришлось увидеть Сергею: без труб и шапки дыма над ними, без подъездных путей. Зато к заводу тянулись электропровода, во дворе стояла понизительная подстанция, огороженная забором с колючей проволокой, а на столбах висели устрашающие таблички с черепом и двумя скрещенными костями.

Федора Васильевича не было в конторе, и Сергей пошел на завод.

В главном цехе тихо гудели электромоторы, слышались плеск воды и назойливое шипение, словно где-то из неисправной магистрали вырывался сжатый воздух. Несколько параллельных металлических пластин, скрепленных вместе, двигались равномерно взад и вперед, перетирая мраморный блок и разрезая его на пластины. Багер — так называлась эта машина. Женщины черпаками подливали в места распилов густоватую желтую массу из кварцевого песка со странным названием «пещёра».

В соседнем отделении на стенах и на полу лежала тонкая, как на мельницах, пыль. Мужчины в припудренных комбинезонах, с белыми бровями, держа в руках быстро вращающиеся электрические наждачные круги, шлифовали мраморные плиты, а рядом женщины заравнивали острые кромки плит. Среди молодых работниц Сергей увидел Нюру в платочке, повязанном по самые глаза.

В обеденный перерыв Сергея окружили парни и девушки. Нюра стояла сзади и, улыбаясь, смотрела на него.

— Вы к нам инструктором? — спросила девушка с остреньким носиком и смешливыми глазами.

— К кому это — к вам?

— В камнерезный цех.

— Тогда к вам.

— А мы плиты шлифуем, — обиженно заговорила она. — Нас в ремесленном учили с камнем работать, а Федор Васильевич, видите, что придумал.

— Скоро перестанете плиты шлифовать, — пообещал Сергей. Он был убежден, что сегодня же добьется у председателя артели возвращения всех камнерезов в цех художественной резьбы.

— Федора Васильевича не очень уговоришь, — убежденно сказал один из парней.

— Уговорим…

Девушки и парни, окружившие Сергея, смотрели на него, как на старшего. И это несколько смущало его.

— Пойдемте наш цех посмотрим, — предложила курносая девушка, начавшая разговор.

Камнерезный цех, неуютный, грязноватый и темный, помещался в деревянной пристройке. Так неприглядно бывает в ненужных помещениях. Вдоль стен тянулись длинные столы, на них валялись камни и куски отполированного мрамора для будущих чернильных приборов.

— Здесь и работаете? — удивился Сергей. И он подумал, что изменит порядки, заставит промыть окна, побелить цех, привести его в пристойный вид. А если Федор Васильевич заупрямится, то и без него обойдутся: помогут вот эти молодые камнерезы.

Нюра не вмешивалась в разговоры. Только когда выходили на улицу, она сказала:

— Нехорошо у нас. Правда?

— Очень нехорошо.

На дворе, заросшем травой, рабочие осторожно поднимали на грузовую автомашину тяжелые ящики с готовыми плитами, уложенными одна к другой, как листы стекла. Председатель артели, сунув руки в карманы широких галифе, наблюдал за погрузкой. Рядом стоял молчаливый технорук.

— Здравствуйте, — отрывисто ответил Федор Васильевич на приветствие Сергея. — Завод смотрели?

— Да. И в камнерезном цехе побывал.

— А там что смотреть? Закрыли его временно.

— Знаю… Почему?

— Важные причины есть. Пойдемте, — пригласил он Сергея в контору.

Технорук, как тень, двинулся за ними.

В маленьком тесном кабинете, где на письменном столе вместо стекла лежала отполированная красная мраморная плита, Сергей увидел Кузьму Прохоровича.

— Ты ко мне? — отрывисто и недовольно спросил его Федор Васильевич, еле протискиваясь между стеной и письменным столом. Он грузно сел, и стул заскрипел под ним.

— К тебе, Федор Васильевич, — подтвердил сердито Кузьма Прохорович.

— Попозже зайди. Занят с товарищем.

— Я подожду. Может, мое дело и товарищу интересно.

— Ну, Кузьма, — повысил голос Федор Васильевич. — Надоело мне слушать. Сказал — так и останется.

— А ты, Федор, не заносись. Всем ты хорош, парень, да с зайцем в голове.

— Все сказал?

— Только начал.

— Тогда жди, а теперь дай с товарищем поговорить.

Сергей стоял возле застекленного шкафа с образцами камнерезных изделий.

— Можно посмотреть?

— Да что там глядеть, — небрежно отмахнулся председатель. — Мастера молодые, им только учиться и учиться. Ничем похвастать не можем.

— А кто виноват, — вмешался опять Кузьма Прохорович. — Прислали молодых, государство на них деньги тратило, учило, а ты их на плиты…

— Дай ты мне хоть слово сказать, — вспылил Федор Васильевич и метнул уничтожающий взгляд на старика.

Федор Васильевич погремел большой связкой ключей, подбирая нужный, и открыл дверцу шкафа.

Среди обычных письменных приборов из цветного мрамора, шкатулок из яшмы, радующих глаз теплотой тонов, пепельниц, Сергей увидел знакомую кисть рябиновых ягод с желтоватыми узорными листьями, так и поманившую к себе. Казалось, что она, тронутая первым морозцем, только-только сорвана в лесу, и от нее пахнет острой осенней прохладой. Сколько же настоящего понимания красоты природы выразил художник в этой скромной рябиновой ветке!

— Это чья работа? — спросил Сергей, вспоминая незаконченные рябиновые кисти. Какая разница! В тех все было неуверенно, в поисках, а тут лежала законченная вещь.

— Дочка вашей хозяйки, — неохотно ответил Федор Васильевич.

Кузьма Прохорович привстал со стула и заглянул, вытягивая тонкую шею, покрытую седым пухом, в шкаф.

— Ах, ягодка-краса, — восхищенно прошептал он, отводя по привычке в сторону бороду.

Федор Васильевич отчужденно молчал. Достав пачку папирос, он закурил.

Сергей вынул из шкафа фигурку девочки, играющей в мяч, и, поставив ее на ладонь, вытянул руку. Так хорошо было передано резкое живое движение девчушки, что все ею залюбовались. Даже взгляд Федора Васильевича смягчился.

— Тоже Нюрина работа?

— Да, — буркнул Федор Васильевич, словно досадуя на свою минутную слабость.

— Во! — торжествующе воскликнул Кузьма Прохорович. — Слышал? Понимающий человек ее работу сразу отличает.

— Надоел ты мне, Кузьма, — откровенно признался Федор Васильевич и быстро заговорил: — Сколько она над ней сидела? Ты знаешь? А? И знать не хочешь? А мне считать приходится. Народ меня в артель зачем выбрал? Что мне наказал? Поднять доходы…

— Ты все на рубли не меряй, — затряс головой Кузьма Прохорович и даже пристукнул палкой. — Ишь, алтынник. Ты плиты на всю страну делаешь, артель на ноги поставил. Тебе народ за это спасибо говорит. Но нашего искусства не хорони. Не дадим! И чего девку затираешь? Растет мастер, который, может, всему нашему поселку славу принесет. Может, в ней талант всех наших мастеров. Ее работы, может, рядом с отцовскими в музее стоять будут.

— Э! Куда поехал… Ну и наговорил… Вот язык-то у тебя легкий! А я о ней не беспокоюсь? И мне она не чужая. И отец Нюры чужим не был. В гражданскую войну одной шинелью укрывались, вместе кулаков громили в тридцатом. Что она на этих своих кошках-мышках заработает? А на плитах вдвое больше домой принесет. Ничего с ней не случится. Девчонка молодая, о платьях и туфлях тоже голова болит. Еще мне же и спасибо скажет.

Нюра тихо вошла в кабинет.

— А вам-то печаль какая? — звонко сказала она. — Что вы о моих туфлях и платьях беспокоитесь? Вы меня лучше с плит снимите.

Сергей быстро поставил в шкаф фигурку девушки, играющей в мяч. Нюра стояла у двери, сердито сверкали ее глаза.

— Ты, Нюра, не задавайся, — нравоучительно, сдерживаясь, посоветовал Федор Васильевич. — Не задавайся! Комсомолка, должна понимать. Мы для кого плиты делаем? Их электростанции ждут. Ну, не справились! Много плит требуется, где тут справиться. А фигурки эти твои подождать могут. Более важные дела есть.

— Поэтому и камнерезный цех ликвидировали? — спросил Сергей.

— Говорю, с зайцем в голове, — сердито повторил Кузьма Прохорович.

— Пока будем только плиты делать, — упрямо настаивал на своем Федор Васильевич. — А ты, Кузьма, в чужое дело голову суешь. Будет собрание — подашь свой голос.

Технорук тихо выскользнул из комнаты.

— Не будет по-вашему, Федор Васильевич, — с вызовом произнесла Нюра.

— Эх, тоже разошлась! — бросил Федор Васильевич и, загремев связкой, с такой силой повернул ключ в замке, что он сломался. — Ты еще раз в газету напиши.

— И напишу, — сказала Нюра. — Не только в газету…

— По одежке протягиваем ножки. Мне на эти фигурки плана не дают, а за плиты я каждый день отчитываюсь. Вот и соображайте, что стране важнее — плиты или ваши фигурки?

— От нашего искусства не отмахивайся! — закричал Кузьма Прохорович. — Ты на камнерезов план требуй.

— Дадите или нет с товарищем поговорить?

— А, говори, — махнул рукой Кузьма Прохорович, — Идем, Нюра, — и он увел девушку.

Федор Васильевич сидел за столом с брезгливым выражением на лице.

Сергей молчал, готовясь к решительному разговору.

— Давайте вашу путевку, — сказал Федор Васильевич, поднимая голову.

Он взял путевку, разгладил ее ладонью, подумал и что-то размашисто написал в верхнем левом уголке и пристукнул прессом.

— Вот!..

Сергей взял путевку и прочитал: «Использовать не могу».

— Не можете или не хотите? — растерянно спросил Сергей.

— Понимайте, как вам нравится: использовать не могу.

— Много плохого услышал о вас, Федор Васильевич, — сказал Сергей, — да не всему верил. Готовился работать с вами. А теперь, убеждаюсь…

— Вы мне морали не читайте. Я их с утра до вечера слышу.

Сергей сердито запихивал путевку в бумажник.

— Что же вы меня два дня держали? Могли бы в первый вечер сказать.

— А вы не беспокойтесь, дорогу и суточные вам оплатят. — И громко позвал: — Ксения Львовна! Оформите товарищу Охлупину расчеты.

Не взглянув больше на Сергея, Федор Васильевич вышел, и за дверью прозвучали его тяжелые шаги по коридору.

«Хорош», — растерянно подумал Сергей. Неожиданный конец разговора обескуражил его.

На домашнем совете в семье доктора переезд назначили на конец августа, чтобы на новом месте мальчики могли с первого сентября пойти в школу.

Лето стояло холодное, дождливое. Пожалуй, самое плохое за пятнадцать лет жизни на Севере. В конце июня вдруг ударили сильные утренние заморозки, и высокая картофельная ботва на огородах сникла, почернела, словно опаленная. За все лето и в лесу не удалось побывать: каждая кочка там брызгала водой.

Утром Марья Васильевна, собираясь на службу в банк, с радостью думала: «Последнее лето… Наконец-то! Столько времени собирались уехать».

Муж обещал вернуться из поездки по лесному участку через три недели. Не торопясь, Марья Васильевна готовилась к дальней дороге, думала о жизни на новом месте. Она разбирала книги, журналы, решала, какие взять с собой, какие подарить соседям.

Труднее с вещами. Их накопилось немало, надо отобрать самые необходимые и самые лучшие. Всякий раз, как Марья Васильевна пыталась решить, что именно взять, ее одолевали сомнения. Не следовало, конечно, брать громоздкий, потускневший и подтекавший самовар. Вон и труба в нем еле держится. Но как можно бросить старого друга. Трудно представить вечерний стол без него. Ведь столько передумано и переговорено под его неутомимые песни в длинные осенние вечера, в зимние вьюжные ночи.

Еще труднее с Барсиком. Он появился в доме пятнадцать лет назад, на второй день приезда, и все привязались к нему. В осеннюю и зимнюю пору, когда Марья Васильевна оставалась надолго одна с детьми, ей было спокойнее, если с улицы доносился лай собаки.

Ребята и слышать не хотят, чтобы оставить Барсика. А как его возьмешь? Барсик одряхлел. Редко-редко слышен теперь его голос. Он мало бегает, больше спит на подстилке в сенях. Но когда Марья Васильевна выходит в сени, Барсик обязательно встает и смотрит на нее преданными мутными глазами. Попрежнему для него самая большая радость — побыть в комнатах. Как решить его судьбу? Марья Васильевна ничего не могла придумать.

После длительного ненастья и полосы дождей в августе наступила ясная погода. Низкие серые тучи куда-то ушли, весь день сияло жаркое солнце. Стали видны далекая горбатая вершина Гумбы и острая, словно петушиный гребень, вершина Куралая, заросшая щетинистым лесом.

Марью Васильевну неудержимо потянуло в лес. После работы, сделав все по дому, отпустив мальчиков гулять, она пошла за реку.

На деревянном мосту через Вагран Марья Васильевна остановилась. Быстрая вода бурлила у свай. Желтая пена, похожая на хлопья ваты, пропитанной иодом, кружилась в кустах, застревала в затопленных кустах. Течение было стремительное. Казалось, что мост, вспарывая ледорезами воду, несется по реке. У Марьи Васильевны даже голова закружилась.

Послышался треск. По крутой красноватой дороге из лесу спускался мотоцикл. На мосту мотоциклист сбавил газ, и Марья Васильевна узнала в нем по светлым волосам, выбившимся из-под шапочки, геолога Ирочку Гунину. На багажнике сидел в желтой куртке и желтых сапогах ее муж, тоже геолог. Ирочка помахала Марье Васильевне рукой в кожаной перчатке, а Гунин, несколько смущенный своим положением пассажира, только улыбнулся.

Не успели они скрыться, как на мосту, со стороны города, появился Василий Михайлович Пророков, заведующий отделом народного образования, рослый мужчина, в теплой ватной куртке, высоких охотничьих сапогах, с ружьем за плечами, перепоясанный патронташем. Впереди него бежала лайка.

Василий Михайлович остановился и поздоровался.

— Не вернулся Афанасий Семенович? — спросил он.

— Жду. Пора бы ему.

— Говорят, Котва сильно разлилась. В Крутом мост снесло. Мои учителя на совещание не смогли проехать. Вот и воспользовался свободным временем, решил тайгой себя побаловать.

— Что же, ни пуха вам, ни пера.

— Спасибо… Твердо решили уезжать?

— Да, готовимся в дальний путь.

— Правильно. Послужили Северу. Позовите на отвальную чарку. Хорошими соседями были.

— Как можно, Василий Михайлович, обязательно. Но столько с этим переездом забот! Сегодня Барсик расстроил. Что с ним делать?

— Да мне оставьте. Прокормится лишняя собака у охотника.

— Правда, возьмете? Вот спасибо…

Они вместе перешли мост и попрощались. Марья Васильевна свернула на береговую щебенистую тропку.

Сначала тропка вилась вдоль высокого берега, потом подымалась в гору и исчезала в густой тайге. Марья Васильевна хорошо знала и любила эту дорожку к старому кирпичному заводу. С мужем они часто гуляли здесь.

Деревьям тут было тесновато — так много их росло. Стояли высокие и прямые, как свечи, лиственницы с нежной зеленью мягкой хвои. Несколько кедров держалось обособленной группой, сомкнув в большой шатер свои густые кроны. Между мачтовыми соснами густо росли елки, опустив до самой земли зеленые лапы. Ближе к берегу, среди белых камней и зеленоватых от моха острых каменных гребешков, раскинулись кусты черемухи и шиповника. На самой круче приютилась высокая рябинка.

Марья Васильевна подошла к каменному обрыву и села на пенек. Внизу шумела река, от заплотицы доносились звонкие ребячьи голоса. Сверкала на солнце мелкая галька. Краски: белая — обрывистого берега, зеленая — прибрежных трав, красная — леса и голубая — неба — создавали такое разнообразие оттенков, что можно было долго сидеть, бездумно отдыхая, и любоваться.

На противоположном берегу на покатой возвышенности виднелся город, нарядный, веселый. Ближе всех к реке протянулась улица деревянных одноэтажных домиков. За улицей вставали новые кварталы каменных двух- и трехэтажных домов с балконами, большой Дворец культуры, больница, школа. А еще дальше — недостроенные каменные коробки нового квартала. Над ними повертывалась стрела крана. На лесах виднелись люди. Левее блестел шпиль нового вокзала. Шахты расположились в стороне.

Вот как вырос город! А пятнадцать лет назад, когда они приехали, стояла только одна улица деревянных домов таежного села с церковью, тоже деревянной, на площади. Им тогда долго пришлось искать подходящую квартиру. Даже почты не было в этом селе. А теперь на всех картах можно прочитать название нового города.

Тогда к ним «на огонек» заходили по вечерам в гости геологи и рассказывали новости, мечтали о будущем. На их глазах сюда подтянули железную дорогу и начали добывать руду. Теперь тут три рудника, два закладываются. Говорят, что через пять лет население города удвоится. Строятся новые школы, жилые дома. Растет и растет город…

Марья Васильевна в этот день испытывала особый душевный покой. Вот только сообщение Василия Михайловича о разливе Котвы немного встревожило ее. Она привыкла к продолжительным отлучкам мужа в любое время года, в любую погоду, и была уверена, что с ним ничего не случится. Досадно, если он еще задержится. Многие дела, связанные с переездом, ей придется решать одной.

Не верилось, что через месяц их здесь не будет. Без них в сентябре отпразднуют открытие красивого вокзала железной дороги. Интересно, кто будет открывать митинг? Секретарь горкома Николай Иванович Веретенников или председатель горисполкома Дмитрий Иванович Коршунов? Годовщину Октября они будут встречать уже на новом месте. Здесь муле обычно сидел в президиуме, а Марья Васильевна в зале, заняв для него место, чтобы во время концерта быть вместе.

Вот и уедут они из города, в котором так незаметно прожили пятнадцать лет, где родились и выросли их дети. Ехали на три года, да так и застряли.

В конце третьего года пребывания их на Севере Марья Васильевна начала собираться в обратную дорогу. Ей хотелось вернуться в родной город в низовьях Камы. Легче жить рядом с родственниками. Но муж убедил ее остаться еще на год. Ему хотелось пожить немного в этих таежных местах. Да и есть ли смысл трогаться, когда зима на носу? Марья Васильевна, подумав, согласилась.

А там и пошло: с весны начинались сборы, а осенью отъезд откладывали еще на год.

Вот так и пролетели эти годы. Обоим теперь уже за сорок. Марье Васильевне казалось, что она очень постарела. Ее уверяли, что она хорошо сохранилась для своего возраста, но в самих заверениях этих было признание годов. Женщины сильнее чувствуют ход времени.

Муж полюбил летние поездки по тайге, исчезал на два-три месяца. Так продолжается до сих пор. Едет в любую погоду, все ему нипочем. Марья Васильевна не очень одобряла этого увлечения. В прошлом он был обязан совершать поездки по отдаленным местам, так как был единственным врачом на всю округу. Теперь в городе большая больница, с солидным штатом. Муж заведует одним из отделений. В тайгу могли бы выезжать и более молодые врачи. Но муж и разговоров об этом не допускает. Отправляясь в последнюю поездку, он сказал:

— Поеду проститься с тайгой, ведь привык к ней, со всеми знакомыми… Может быть, больше и не придется побывать…

Подходя к дому, Марья Васильевна увидела Барсика. Он ждал у ворот. Значит, кто-то посторонний в доме, и Марья Васильевна ускорила шаги.

Барсик, виляя хвостом, вошел во двор, поднялся на крылечко и улегся у перил на солнышке.

В комнате сидел геолог Константин Сергеевич Смыслов. По сумрачному загорелому лицу Константина Сергеевича Марья Васильевна догадалась, что он явился не с добрыми вестями.

Смыслов поднялся навстречу Марье Васильевне.

— Только не волнуйтесь, Марья Васильевна, — неловко начал он. — Ничего страшного. Видите ли…

— Что? Скорее!.. Что случилось? — спросила Марья Васильевна, схватившись за спинку стула. Сердце часто забилось, и вся комната тихо закружилась перед ней, она с трудом различила лицо Смыслова.

— Афанасия Семеновича привезли… В тайге подобрали. Очень болен, сейчас в больнице.

— Что с ним? Скажите правду!

— Говорят, простудился.

— Вот так и знала… Так и знала, — растерянно повторяла Марья Васильевна. — И почему в больницу, а не домой?

Геолог только руками развел.

— Проводите меня, — попросила его Марья Васильевна.

Афанасий Семенович лежал в дальней отдельной палате. Марью Васильевну тотчас провели к нему. Она не сразу узнала мужа: таким желтым и осунувшимся стало его лицо. Слышалось затрудненное дыхание. Открыв глаза, Афанасий Семенович попытался улыбнуться и приподнять голову.

— Лежи, лежи, — овладев собой, спокойно и властно сказала Марья Васильевна.

— Что дома? — спросил тихо Афанасий Семенович.

— Все хорошо… Ах, зачем ты поехал, — невольно вырвалось у нее. — Говорила…

— Да, Машенька, — виноватым шопотом ответил он.

Афанасий Семенович уехал, как он всем говорил, прощаться с тайгой. Поездка выдалась очень тяжелая. Там, где обычно летом проходили пешком, теперь доктор с трудом пробирался на лошади. Земля густо напиталась водой, а дожди все лили и лили. За три недели не выдалось ни одного сухого дня.

Все же Афанасий Семенович выполнил намеченный план. Он побывал в трех геологических партиях, пробрался к изыскателям железной дороги, на отдаленном золотом прииске, в таежных небольших селах. Оставалось только навестить на лесном кордоне старого приятеля — охотника, у которого заболела старшая дочь, — и тогда можно повернуть назад.

Афанасий Семенович был доволен этой поездкой, он с удовольствием думал о том, что скоро вернется домой. Приедет, вымоется, наденет свежее белье и выйдет к чаю. За столом, возле большого самовара, соберется вся семья. Расскажет он ребятам, что ему пришлось увидеть в тайге, выложит он перед ними всякие образцы руд, таежные редкости. Потом он уйдет к себе в комнату и займется разбором накопившихся писем, газет, журналов.

Правда, предстоит один неприятный разговор с Марьей Васильевной.

Лошадь осторожно шла по узкой лесной дороге. Ноги ее глубоко проваливались.

Мелкий нудный дождь моросил и моросил. Влажные испарения поднимались от земли, плотный туман лежал во всех впадинах. Лес по обе стороны стоял молчаливый, хмурый, темный. Стволы деревьев почернели. Попряталось все живое, только какая-то большая птица сорвалась с голой вершины кедра и поднялась над лесом, тяжело махая намокшими крыльями.

Показалось огороженное поле. Рожь росла на грядках. Это делалось для того, чтобы она не вымокла. Зеленые стебли лежали на раскисшей земле, спутанные, смятые, как водоросли, выброшенные на берег.

Лошадь пошла веселее.

Через полчаса езды за деревьями мелькнули три знакомых домика. Афанасий Семенович остановился у крайнего. Хозяин — старик с черной, без единого седого волоска бородой в колечках — говорил нараспев:

— Вот спасибочки… Не побоялись в такую непогодь заехать.

В доме с утра протопили печь, и Афанасий Семенович, войдя в комнату, почувствовал всю прелесть сухой теплоты и потянулся всем своим крупным телом. С трудом стянул он мокрые сапоги и, оставшись в носках, прошелся по комнате, застеленной половиками. Одну стену занимали распластанные по ней крылья глухарей — охотничьи трофеи хозяина. «Да, красиво», — подумал Афанасий Семенович.

— В такую мокреть поехали, — опять сокрушенно сказал старик.

— Ладно, ладно, Кузьмич, — добродушно отозвался Афанасий Семенович. — Не ворчи. Где больная?

— В той горенке.

Высокий, веселый Афанасий Семенович, охотник и рыбак, был везде своим человеком. В тайге его знали и любили. Когда он выезжал на участки, шли разговоры:

— Наш доктор едет.

Таежники так привыкли к его наездам зимой и летом, что удивились бы, если бы доктор вдруг прекратил эти поездки. Афанасий Семенович знал о своей таежной славе и гордился ею, пожалуй, не меньше чем удачными операциями.

Когда жители таежных поселков приходили в больницу, то просились на прием только к Афанасию Семеновичу, и это доставляло ему искреннее удовольствие.

Семью Арсения Кузьмича Афанасий Семенович знал хорошо: двух сыновей, двух дочерей и появившихся зятьев. С мужчинами он провел не одну ночь на охоте и рыбалке.

Афанасий Семенович осмотрел молодую женщину, болевшую ангиной. Три недели назад она родила у них в больнице мальчика. Поговорив и пошутив с больной, взглянув на ребенка, похвалив его, Афанасий Семенович направился в остальные дома. Доктору везде были рады, приглашали переночевать. Но Афанасий Семенович всегда останавливался у стародавнего друга Кузьмича, и на этот раз ему не хотелось обижать старика.

Вечером Афанасий Семенович в прекрасном расположении духа и Арсений Кузьмич сидели в комнате с глухариными крыльями на стене, слушали по радио музыку и беседовали о жизни. За окном заунывно шумел дождь.

— Уговаривают пойти в разведку, — рассказывал Арсений Кузьмич. — Хороший оклад сулят. Сына соблазнили, ушел с геологами. Теперь и меня сманивают. Не знаю, как быть…

Разговоры о житейских делах Афанасию Семеновичу приходилось вести со всеми пациентами.

— В разведку? Ну что же, иди, — посоветовал Афанасий Семенович, поблескивая живыми синими глазами. — Большую пользу принесешь. Пора из тайги уходить, в поселок переселяться. У тебя внуки растут, им скоро в школу. Как же они без деда жить будут?

Но старик с сомнением покачал головой:

— А чем тайга плоха? Внуки будут сюда приезжать. — И хитро улыбнулся. — Вот и вас тайга манит. Вижу, что манит. Ведь каждое лето и зиму вот так приезжаете. А зачем? У вас теперь больница большая, недосуг, вроде, по тайге бродить.

— Ради таких таежников и езжу. Не бросать же вас комарам на съедение. А перешел бы ты в разведку, другие — кто к горнякам, кто в леспромхоз, и я перестану ездить. Да скоро, Кузьмич, и совсем уеду. Прощаюсь с Севером.

— Что так?

— Жена просит давно. Да и сам думаю, что зажился. Поработал.

— Неужто уедете? — не поверил Арсений Кузьмич. — Не полюбили, значит, наших мест? Не легло к ним сердце?

— Не то, Кузьмич, не то. Ехали с женой на три года. Так условились. А потом как-то случилось, что еще на два года договор подписал. Даже жена не знала. А тут геологи начали работать — попросили возле них пожить. Да и сам заинтересовался: что тут с тайгой собираются делать, что в таежных болотах найдут. Помнишь, какая тут глушь была? А потом все откладывал да откладывал. Вот и зажился. А жену в родные места тянет. Да и самому, вроде, надо и в новых местах побывать, а не только в тайге.

— Оно, конечно, — согласился Арсений Кузьмич, — человек вы еще молодой.

Утром, узнав, что доктор приезжал в последний раз, провожать его вышли все жители.

День стоял такой же пасмурный, как и накануне. Моросил все тот же мелкий дождь.

С утра доктору было как-то не по себе, да и спалось, плохо, слегка познабливало. Афанасий Семенович старался не придавать значения этому недомоганию. Болезней он не любил, старался всегда переносить их на ногах.

К вечеру, однако, ему сделалось совсем плохо: ломило в глазах, голова стала тяжелой. Афанасий Семенович с трудом держался в седле, хотелось лечь и закрыть глаза. А однообразная тяжелая дорога тянулась и тянулась, и реки все не было.

Подъехав к Котве, Афанасий Семенович удивился: когда она успела так разлиться? Несколько дней назад, доктор спокойно вброд переехал через нее. Сейчас река вздулась, и камни, служившие ориентиром, скрылись. Мутная вода журчала среди затопленных стволов.

Афанасий Семенович слез с лошади и подошел к воде. Быстрое течение подмывало крутой песчаный берег, отваливало от него комья земли. Длинные корни сосны висели в воздухе, и она все больше наклонялась к воде.

Ближайший мост километрах в пятнадцати вверх до реке. Если бы доктор был здоров, он непременно направился бы в объезд. Теперь он боялся, что на такой путь у него не хватит сил.

Разобрав повод, Афанасий Семенович с трудом сел в седло: голова кружилась. Лошадь неохотно подошла к берегу и, нагнув голову, стала нюхать воду, с шумом втягивая воздух. Доктор толкнул ее, заставляя войти в воду.

Глухой шум слева привлек внимание доктора. Сосна продолжала медленно клониться к реке, словно кто-то сильный нажимал на нее, а дерево все еще пыталось удержаться, цепляясь корнями за осыпающуюся землю. Но вот сосна повалилась, всплеснув воду, и, подхваченная течением, повернулась несколько раз и понеслась вниз.

Осторожно переступая ногами, лошадь вошла в воду и остановилась. Доктор опять толкнул ее.

Он смутно помнил все, что случилось потом. Всхрапнув, лошадь решительно двинулась вперед, но сразу споткнулась, и Афанасий Семенович вывалился из седла. На миг перед ним мелькнула морда лошади с оскалом желтых зубов и расширенными фиолетовыми глазами. Отчаянно работая руками и ногами, Афанасий Семенович пытался повернуть к берегу, который мчался ему навстречу. Он задыхался, намокшая одежда мешала плыть, тянула вниз.

Вдруг ноги коснулись дна, и Афанасий Семенович, все еще разводя руками, спотыкаясь, выбрался на берег и прислонился, тяжело дыша, к сосне. Лошадь несло течением к низкому затопленному левому берегу. Еще раз мелькнула ее голова и скрылась за поворотом. «Выберется, — подумал Афанасий Семенович. — Но что предпринимать мне?»

Он старался спокойно оценить свое положение. Вернуться к Арсению Кузьмичу? Не дойти. Здесь через реку не переправиться. Оставалось одно: двигаться к мосту. По дороге есть небольшое селение, где-то близко работают геологические партии. Может быть, он встретит кого-нибудь, и ему помогут.

Выжав воду из одежды, доктор двинулся вдоль берега.

Озноб усиливался. Голова горела, тяжелые веки, казалось, давили на глаза. Итти было трудно, ноги проваливались в мягкую моховую подстилку, и коричневая вода при каждом шаге звучно чмокала.

Тайга только казалась безлюдной. На поляне Афанасий Семенович увидел следы костра: несколько головешек и черный круг обгорелой травы. Попадались участки, где брали живицу. Один раз Афанасию Семеновичу показалось, что люди должны быть особенно близко. Он вышел на просеку, прорубленную в молодом сосновом лесу. На месте крайней скважины белела свежая деревянная пробка с номером и датой окончания бурения — репер, по выражению геологов. Везде валялись свежие стружки, окурки, спичечный коробок. Афанасий Семенович отдохнул тут, прислушиваясь.

Он шел до тех пор, пока деревья не слились в сплошную темную стену.

На ночь он прикорнул возле сосны. Здесь было несколько суше. Изредка Афанасий Семенович забывался коротким тревожным сном. В минуты забытья перед ним возникали бессвязные картины встреч, разговоров, споров. Он попадал в какие-то опасные положения. Мелькнула мысль, что все это дурной сон, что стоит только собрать всю волю и открыть глаза, как призраки исчезнут, и он увидит себя дома, в спальне.

Открывая глаза, Афанасий Семенович убеждался в другом: тяжелый сон продолжался и наяву. Ему действительно угрожала опасность.

Дождь кончился, но стало очень холодно. Афанасий Семенович вставал, делал три шага вперед и три назад, чтобы согреться. Обессиленный, он опять присаживался, прижимаясь спиной к теплому, как казалось, стволу сосны, вытягивал ноги и закрывал тяжелые веки.

Временами ему слышались близкие голоса людей, стук топора, бренчание сбруи… Он открывал глаза и прислушивался. Нет, ничего! Обман слуха.

А ведь люди где-то близко…

«Температура не менее сорока», — вяло соображал доктор.

Рассвету Афанасий Семенович обрадовался. Тайга молчала, ни одна птица не подала своего голоса. Он встал и медленно двинулся дальше.

Опять вода преградила дорогу. Река далеко вышла из берегов. Между стволами желтела неподвижная вода, поверх которой плавал лесной мусор.

Афанасий Семенович стал медленно обходить новое препятствие.

Так он брел весь день, позволяя себе лишь короткие передышки. Он знал, что должен идти. Если только он остановится и присядет, то вряд ли уже сможет встать и двигаться дальше.

Под вечер Афанасий Семенович снова вышел к реке. Вода попрежнему бурлила и клокотала. На противоположном берегу стоял угрюмый и молчаливый лес. За весь, день доктор никого не встретил, хотя следы людей попадались чуть ли не на каждом шагу. Он не знал, какое расстояние прошел, далеко ли до моста.

Афанасий Семенович присел на корточки и долго смотрел на воду. Он настолько обессилел, что даже не мог держать голову, и она клонилась все ниже и ниже. Афанасию Семеновичу вспомнилась сосна, упавшая в реку. Он хотел одного: прилечь. И он откинулся навзничь, хотя, понимал всю гибельность своего поступка. Земля показалась ему мягкой, теплой и доброй.

…Геологи набрели на лежавшего без сознания у самой воды Афанасия Семеновича. Только через три дня они смогли привезти его в больницу.

Домой из больницы Афанасий Семенович вернулся в средних числах августа. Начало осени на Севере всегда хорошее. Теплый душистый воздух шел из тайги, хотелось, дышать и дышать. С каждым вздохом сила и бодрость вливались в тело. Леса стояли приветливо зеленые. Облака, похожие на отары овец, шли весь день над ними.

За воротами звонким, заливистым лаем захлебнулся Барсик. Марья Васильевна, с утра поджидавшая возвращения мужа, поняла, что он встретил Афанасия Семеновича, и вышла на крыльцо.

— Вот и попрощался, Машенька, с тайгой, — не удержался Афанасий Семенович от шутки, обнимая за худенькие плечи жену.

— Попрощался? — Марья Васильевна не могла так: легко отнестись к тому, что было. — Как ты можешь шутить?

— Да ведь это уже прошлое… Вот я и снова дома.

Марья Васильевна только покачала головой.

В доме пахло пирогами, а в столовой на накрытом столе Афанасий Семенович увидел бутылку вина, фрукты.

На пороге своей комнаты Афанасий Семенович остановился и с удивлением посмотрел на связки книг.

— Что это?

— Ты же просил отобрать книги, которые обязательно надо взять. Вот и приготовила.

— Ах да, забыл, забыл…

И пошел во двор умываться. Он так мечтал о том, что дома первым делом умоется у колодца.

— А где наши ветрогоны?

— Где они могут быть? На реке или в тайге.

— Это хорошо, очень хорошо. Пусть бегают… А осень-то началась какая. Чудо! У кедров, говорят, ветки от шишек ломаются.

Потом Афанасий Семенович долго сидел один в своей комнате. Марья Васильевна, повеселевшая и помолодевшая, заглянула в комнату. Муж, положив руки на подлокотники кресла, о чем-то задумался.

Прибежали сыновья — старший, Валентин, двенадцати лет, и младший, восьмилетний Геня. Послышались веселые восклицания, смех, шум. И громче всех звучал голос Афанасия Семеновича.

Марья Васильевна заглянула в комнату и застала всех за горячим спором.

— Позволь, позволь, — говорил Афанасий Семенович старшему сыну, рассматривая его самодельный детекторный приемник, смонтированный на куске фанеры. — В доме имеются трансляционная точка, радиоприемник… А зачем же этот нужен? Ведь это вчерашняя техника. Такие и в деревнях теперь не найдешь.

— А вот пойдем в лес, захочется радио послушать… Антенну закинул, заземление сделал, и можно радио слушать.

— Он спать ляжет, наушники наденет и слушает, — вставил младший Геня, с завистью смотревший на приемник брата. — Мама даже ругается.

— Обширная область применения, — сказал, любуясь ребятами, Афанасий Семенович. — Все же, брат, это — вчерашняя техника.

— У нас в лагере все слушать приходили. Сколько мы их наделали… На всех деревьях антенны висели.

Обедали на застекленной веранде, с которой открывался вид на скалистый берег Ваграна и на лесистый увал. Марья Васильевна с тревогой смотрела на мужа. Он был молчалив и рассеян за столом.

— Пойду вздремну, — сказал Афанасий Семенович после обеда. — Приучили меня к режиму в палате.

В течение дня непрерывно раздавались телефонные звонки. Сослуживцы, друзья и знакомые поздравляли доктора с возвращением домой и интересовались здоровьем.

Марья Васильевна подходила к телефону и всем говорила, что Афанасий Семенович спит и просила позвонить позднее. Но, заглянув в спальню, она увидела, что муж лежит с открытыми тревожными глазами. Что-то беспокоило его.

Раздался стук в окно. Марья Васильевна выглянула и увидела старика с черной в колечках бородой.

— Дома ли хозяин?

Афанасий Семенович, услышав голос гостя, вышел:

— Арсений Кузьмич, — обрадовался он, — заходи, пожалуйста.

У порога Арсений Кузьмич взял веник, которым сметали мусор с крыльца, и начал старательно обмахивать сапоги.

— Да входи, входи, — смеясь, приглашал доктор таежника.

— Слышал о беде с супругом вашим, — сказал Арсений Кузьмич, обращаясь к Марье Васильевне. — Уж не пеняйте. От нас тогда Афанасии Семенович поехал. Как в тайге-то его нашли?

— Довольно, довольно, Арсений Кузьмич, — вмешался Афанасий Семенович. — Скажи, как твои живут? Что с дочерью?

— Поправилась… А я ведь в дорогу тронулся, Афанасий Семенович. Попрощаться пришел, как рассказывали вы, что уезжаете. Может, правда, больше не увидимся, а ведь пятнадцать годов, как один день, рядом прожили.

— Прощаться? — спросил Афанасий Семенович, тревожно оглядываясь на жену. — А куда же сам?

— Ухожу с насиженного гнезда. Сыновья уговорили, да в тот раз и вы советовали. Подумал-подумал — не проживу одни. Старухи нет, сыновья ради меня в лесу держались. Зачем, думаю, им жизнь портить. Вот и решил пойти разведчиком. В Калье жить будем. Я и дом наш смотрел. Ничего, хороший дом. А это сыновья меня к вам послали. Просили и от них пути вам хорошего пожелать.

— Спасибо, спасибо, — растроганно проговорил Афанасий Семенович, опять оглядываясь на жену.

Когда Арсений Кузьмич, несмотря на уговоры остаться переночевать, ушел, Афанасий Семенович задумчиво сказал:

— Хороший старик. Вот пошел пешком в Калью… А знаешь, сколько ему лет? Около восьмидесяти, а в бороде седого волоска не бывало. И семья у него хорошая, здоровьем в него, крепкая. В тайге первый охотник. Не легко ему от тайги оторваться.

Доктор вздохнул и, помолчав, сказал:

— Машенька, нам необходимо поговорить…

Но поговорить им не дали. Зашел Константин Сергеевич, тот, который подобрал доктора в тайге, потом сослуживцы по больнице, соседи.

Расходились гости поздно.

Афанасий Семенович постоял на крыльце, проводил всех гостей и вернулся в комнату.

Марья Васильевна убирала со стола посуду.

— Как хорошо дома! — сказал Афанасий Семенович жене, заглядывая в ее глаза, весь день с молчаливой тревогой следившие за ним. — Как вы тут жили? Расскажи. Пойдем, посидим.

Он помог жене надеть шерстяную кофточку. Они вышли на улицу. Афанасий Семенович положил ковер на верхней ступеньке крыльца, и они сели рядом. Так они часто проводили летние и осенние вечера.

Сияли крупные звезды. Слева светили огни города, поднимавшиеся все выше и выше, почти к холодно блестевшим звездам. От леса тянуло сыростью и прелью — запахом близкой осени. Со станции доносились гудки паровозов и звонкие перестуки проходивших поездов.

— Я много думал о нашей жизни, Машенька. О нашем переезде. Мне кажется, что мы поторопились с решением, — и Афанасий Семенович облегченно вздохнул, словно был рад, что сказал главное.

— Это повторяется каждый год, — с обидой ответила Марья Васильевна. — Я с утра поняла твое настроение. Угадала?

— Угадала, умница, — признался Афанасий Семенович. — От тебя ничто не укроется. Но послушай, только без сердца. Какие доводы за переезд? Нам пора покидать Север. Какие мотивы против?

Афанасий Семенович придвинулся и обнял жену за талию.

Первый довод против отъезда был тот, что у него собрался большой материал о травмах горняков. Афанасию Семеновичу тяжело думать, что все материалы попадут в другие руки. Никто не сможет в них разобраться, как он, показать закономерности снижения травм, изменение характера их. Да и будет преступлением не довести до конца эту начатую несколько лет назад работу.

За этим первым доводом шло множество других. Почему надо покидать место, где ему хорошо живется и работается. Заметила ли Марья Васильевна, что старожилов у них в городе не так мало. Что-то они не помышляют об отъезде. Ему даже неловко перед ними. Да и сам он не одобрял людей, снимавшихся после двух-трех лет жизни. Правда, они прожили больший срок, но особой разницы нет. Наконец, его тревожит и состояние проекта новой больницы. Ведь несколько лет они добивались ее.

Во всем виновата давняя навязчивая мысль, что им надо уехать с Севера. Она, пожалуй, даже несколько мешала им жить все эти годы. А ведь мотив отъезда единственный — быть поближе к родственникам.

— Да, — Марья Васильевна вздохнула. — У меня один довод: поближе к своим.

— Вот видишь… — Афанасий Семенович нашел в темноте руку жены и поцеловал ее в теплую мягкую ладонь. — Трудно мне уехать, Машенька, очень трудно. Вот ведь чуть в реке не утонул, а тянет меня тайга. Люблю я эти места. В больнице все время думал об отъезде и понял: нет, не могу бросить эти места. Сказать тебе об этом не мог: не хотелось огорчать. А вот теперь…

Они замолчали и, прижавшись друг к другу, долго сидели, думая о прожитых на Севере годах. И в этих мыслях не было ничего горького.

Пароход, покачиваясь на крутой волне, встал на рейде темной ночью, и команда долго гремела цепями, спуская шлюпку. У восточного берега Байкала небо часто разрывалось всполохами молний, но грозовой фронт проходил так далеко, что западного берега гром и не достигал.

Моросил мелкий дождь. Высадка пассажиров на плохо освещенной пристани была трудная, белая шлюпка, как пробка, плясала на высоких волнах. Вскрикивали испуганно женщины, поддерживаемые матросами, широко и беспомощно взмахивая руками в поисках опоры, сдержанно чертыхались мужчины, неловко и тяжело перешагивая о шлюпки на пристань.

Одним из последних сходил пожилой мужчина в сером плаще и мягкой помятой шляпе. На смуглом крупном лице брови двумя резкими линиями опускались к переносью. Шлюпка нырнула, и матрос протянул руку, но пассажир не принял её. Он не покачнулся, словно прирос; новая волна подняла шлюпку, и пассажир рассчитанным движением легко перенес ногу и упруго ступил на скользкие доски пристани.

Матрос кинул ему в руки тугой вещевой мешок и крикнул:

— Счастливой жизни, товарищ Черкашин!

— Доброго плавания, — звучно ответил пассажир и помахал шляпой.

На берегу начальника геодезической партии Василия Ивановича Черкашина встретил старший группы Сережа Старовойтов, худенький, с нежным цветом лица и узкими плечами подростка. Он представился, и Черкашин, всматриваясь в скуластое влажное лицо, крепко тряхнул протянутую руку. Юноша ему понравился: «Славное лицо…»

Они пошли рядом по сырой песчаной тропинке к дому приезжих. Рокотал прибой, вдали фиолетово посверкивали бесшумные молнии, и продолжал моросить дождь. Но воздух, вязко пахнущий озерной свежестью, был теплый.

— Как плыли? — спросил Сережа.

— Превосходно, — живо отозвался Черкашин. — Пароход удобный, а Байкал сказочно красив. Мне говорили: суровое море, пустынные берега… А тут везде огни!.. Этот поселок ночью, как ожерелье.

Сережа снисходительно заметил:

— Огней, правда, многовато. А место все же плохо обжитое.

— Обживем, — заверил Черкашин таким тоном, как будто приехал сюда на всю жизнь. Он остановился и оглянулся. По всему Байкалу сверкали крохотные сигнальные огни рыбачьих лодок. Словно многоэтажный дом светился пароход.

Черкашин тихо рассмеялся, как человек, увидевший что-то неожиданное и очень хорошее, и рукой коснулся плеча Сережи:

— Сколько на воде огней. И возле них люди! Романтика? — добродушно спросил он. — Сибирь, Байкал. Хорошо поют сибиряки: «Славное море, священный Байкал…» Озером Байкал и называть неудобно. Море!.. Вам тут хорошо живется?

— Всяко бывает, — сдержанно ответил Сережа.

В доме приезжих спали. Сережа, просунув руку в щель дощатых сенцов, открыл дверь, проводил Черкашина в его комнату и тотчас ушел.

Геодезисты жили тут же, в конце коридора. Появились они здесь в середине мая с первым пароходом. Байкал только освободился ото льда, и рыбаки начали выходить на лов рыбы в открытое море. Ангара перегораживалась плотиной для гидростанции, ожидался значительный подъем воды на Байкале. Геодезисты бродили вдоль берегов с тяжелыми теодолитами и длинными рейками, определяли зону затопления и намечали места для переноса поселка и рыбзавода.

Товарищи ждали Сережу, им не терпелось узнать, приехал ли начальник, что он за человек. Но Старовойтов не очень-то удовлетворил их любопытство.

— Сами узнаете, — лаконично сказал он.

Утром Василий Иванович увидел просторное и спокойное море. Ни одна морщинка не трогала воды. Возле берега матовой поверхностью она походила на ртуть. Дальше от берега начинался светлый легкий туман. На краю длинного пирса спиной к берегу стояла девушка в красной кофточке-безрукавке, черной юбке и синей косынке на плечах. Что-то грустное и одинокое было в тонкой девичьей фигурке.

По сырым ступенькам деревянной лестницы Черкашин спустился к берегу, разделся до пояса и стал умываться. Вода была прозрачная и чистая, как родниковая, и такая же холодная. Колючие иголочки разбегались по всей коже. Черкашин жмурил глаза и покряхтывал от удовольствия. На смуглом теле перекатывались упругие мускулы.

Девушка все еще стояла на краю пирса. Растираясь полотенцем, Черкашин следил за нею. Он любил — в госпиталях это помогало не замечать медленного течения времени — создавать в воображении всякие истории о встреченных людях, и теперь он думал, появления кого из туманной мглы могла в этот утренний ранний час ждать девушка в красной кофточке, что обещает ей эта встреча — радость или горе?

Туман потеплел, за ним вставало невидимое солнце, все окрасилось нежным сиянием. Послышался стук мотора, и показался темный корпус катера с тонкой мачтой.

Девушка торопливо, почти бегом, кинулась с пирса. Она прошла так быстро, что Черкашин не успел вглядеться в лицо и заметил только светлые кудряшки.

На носу катера «Быстрый» стоял молодой парень в расстегнутой форменке, из-под которой виднелась матросская тельняшка. Он спрыгнул, едва только катер коснулся пирса, и торопливо пошел к берегу.

С катера ему что-то крикнули, но он не оглянулся.

За воротами пристани никого не было. Парень остановился, оглянулся на причал, где крепился «Быстрый», и, словно подгоняемый, направился к поселку.

На крыльце деревянного одноэтажного домика девушка в красной кофточке стирала в эмалированном тазу белье. Парень остановился у калитки и тихо позвал:

— Зоя!

Девушка не ответила.

— Зоя! — громче позвал он.

Она повернулась.

— Зачем пришел? — сухо спросила девушка, выжимая белье и складывая его на перила.

— Поговорить, — осмелев, он открыл калитку, но войти в палисадник не решился. — Все еще сердишься? Ну, виноват я…

— Помнишь все, что говорил? — дрогнувшим голосом спросила она.

Он молчал, опустив голову.

— Зачем же пришел? Забудь сюда, Гриша, дорогу. Обидел ты меня… Так никто не обижал.

Зоя выплеснула из таза на землю воду и ушла в дом, закрыв за собой дверь.

— Зоя! — громко позвал парень и подошел к крыльцу.

Никто ему не ответил.

Он постоял у крыльца, потом медленно пошел назад к пристани.

Из золотистого, таявшего на глазах тумана вышли два катера, тянувшие за собой цепочки низко сидящих в воде лодок. Видно было, как рыбаки, завидя берег, встают и разбирают весла.

Передний катер, прогудев, на полном ходу резко отвернул в сторону, и рыбаки начали наперегонки выгребаться к пирсу, торопясь захватить лучшие места выгрузки. Слышались частые удары весел и перекличка веселых мужских голосов.

Мгновенно ожил пустынный до этого берег. Работницы встречали рыбаков с ночным уловом.

У пирса стало тесно от черных посудин, пахнущих смолой. В воздухе засверкала рыба, работницы в кожаных фартуках подхватывали наполненные чешуйчатым серебром носилки и торопливо уносили их в распахнутые настежь ворота рыбзавода.

Черкашин с влажной головой, перекинутым через плечо полотенцем долго стоял на крыльце дома приезжих, всматриваясь в незнакомую ему жизнь. Глаза его возбужденно блестели.

В это же утро начальник партии встретился с геодезистами. Василий Иванович сидел, положив на стол сильные руки, обнаженные по локоть, чуть склонив крупную голову. На темном загорелом лице выделялись светлые черточки морщинок. Волосы он носил короткие, седина еще не коснулась их. Слушал Черкашин внимательно, чуть щуря широко расставленные глаза, казалось, запоминая каждое сказанное слово и каждого человека.

Разговор о делах продолжался долго, часа четыре, и все утомились. Да и день стоял душный.

— Все? — спросил Черкашин, оглядывая геодезистов. Ему понравились эти молодые сибирские парни, полные сил и готовности к любой трудной работе. Но только работы им мало, нужно еще что-то увлекательное. Вот этот старший, Сережа Старовойтов, голубоглазый, с задорным и смешным хохолком на затылке, с тонким пушком на скулах, поехал сюда, конечно, не только мерить землю, а набрасывать на нее будущие города, заводы, переделывать ее, ворошить. Сибирские парни забрались так далеко ради мечты, которая горячит им кровь, ради нее они готовы пойти еще дальше, ничто их не остановит. Хороша такая юность! А живется им в этом маленьком поселке, наверное, не очень-то весело. Что тут есть? Крохотный клуб и единственная в поселке тесная столовая.

— Все? — повторил Черкашин.

— Нет, — поугрюмев, сказал Старовойтов.

— Что же?

— Неприятность… Помощник капитана Харченко самовольно оставил катер «Быстрый».

— Кто его заменил?

— На следующий день Харченко вернулся. Сейчас катер ушел в море — развозит почту и продукты. Вернется через два дня.

— Почему не сняли Харченко?

— Ждали вашего приезда.

— Так… Это все?

— Нет… Есть заявление Барышевой. Просит перевести её в другую группу.

— Почему?

Старовойтов замялся. Черкашин ждал, ощупывая его взглядом.

— Да ничего важного, — пробормотал Старовойтов. Геодезисты не смотрели на своего товарища.

— Я должен с ней поговорить, — решил Черкашин. — Почему сейчас нет Барышевой?

— Дома она, прихворнула.

— Это все?

Да, это было все.

Черкашин и Старовойтов вместе вышли на улицу. С возвышенности открывался весь небольшой рыбачий поселок. Две улицы деревянных домов выгнулись полукругом, повторяя береговую линию глубокого залива. За всеми домами зеленели огороды, перед окнами на улицах толпились деревца цветущей сирени.

На горах лес стоял плотной стеной, от него к берегу по впадинам среди сверкающих желтых песков протянулись зеленые языки. Захватывало ощущение простора, который создавали водная изумрудная поверхность Байкала и голубизна над ним высокого неба. Смолистый накаленный воздух смягчался озерной свежестью, и Черкашину дышалось легко и свободно, как в горах.

Черкашин потер глаза, всматриваясь в сияние чистых красок берега, воды и неба.

— Купаться? — спросил он Старовойтова.

Пологий берег осторожно трогали легкие прозрачные волны. Черкашин разделся первый и блаженно растянулся на горячем песке, раскинув руки, подставляя солнцу лицо. Старовойтов увидел на теле Черкашина возле пояса длинный и глубокий синеватый рубец, на руке возле плеча и на волосатой груди светлели три кружочка пулевых ранений размерами с гривенник. Шрамы виднелись и на ногах.

— Где это вас так? — не удержался Сережа.

— В разных не очень приятных обстоятельствах, — беспечно сказал Черкашин.

— В Сибири вы первый раз?

— Да. Два года ходил по Волге и Каме, а теперь вот и к вам на Байкал.

Они помолчали.

— Найдем замену Харченко? — спросил Черкашин.

— Жаль его снимать, — признался Старовойтов. — Стоящий парень, комсомолец.

— Стоящий? А катер бросил?

— Всякое бывает… Убьет это его.

— Вы не ответили: можно заменить?

— Конечно… Передвинем на его место моториста с лодки.

— А почему Барышева уходит?

Старовойтов ответил не сразу.

— Личные дела, — без желания быть откровенным, ответил Сережа. — Лучше вам с ней поговорить.

— Вы не возражаете, что она уходит?

— Нет.

Черкашин так резко повернулся к Старовойтову, что песок заскрипел под ним. Он пристально смотрел на Сережу.

— Не возражаете? Она — плохой работник, плохой человек?

— Почему же она должна быть плохой?

— Человек покидает коллектив. И все спокойны. Значит: либо этот человек негодный, коллективу его не жаль, он от него рад освободиться; либо коллектив такой, что не дорожит теми, кто в него входит. Вот я и хочу понять, что же такое ваш коллектив? Почему вы так относитесь к уходу товарища спокойно?

— Ну, не очень спокойно, — протестующе заговорил Старовойтов, но тут же умолк. — Поговорите сами с ней, — скучным голосом повторил он и, боясь продолжения разговора, побежал в воду.

Черкашин некоторое время следил за ним, потом, громко крикнув, с разбега кинулся в воду, вынырнул и поплыл вслед за Старовойтовым. Голова Сережи с светлым хохолком покачивалась на волнах, то появляясь, то исчезая.

Во второй половине дня Черкашин побывал у геодезистов, работавших на близких песчаных холмах за поселком. Довольный, он возвращался к себе вечером, когда уже спала духота и от озера тянуло холодком. Солнце село, потух малиновый закат, и в вышине загорелась первая зеленая звезда, отражаясь в тихой воде Байкала. Катера уводили от пристани рыбачьи лодки на ночной лов, и на синеватой воде за ними тянулись длинные светлые волны.

На скамейке у дома приезжих лицом к озеру сидела девушка в красной кофточке, и Черкашин невольно замедлил шаги. Услышав скрип песка, девушка обернулась и встала.

— Вы — товарищ Черкашин? — уверенно спросила она.

— Да, — подтвердил Василий Иванович, узнавая в стройной и гибкой фигурке девушку, увиденную утром на краю пирса.

— Зоя Барышева, — назвала она себя и решительно, хмуря светлые брови, выгоревшие под солнцем, протянула руку. — Можно с вами поговорить?

Зоя стояла, чуть выставив вперед тонкие руки, прижатые локотками к талии, с выражением решимости в синих глазах. Легкие светлые волосы, почти бесцветные у висков, подчеркивали румянец волнения. Видимо, предстоящий разговор имел для нее большое значение.

Черкашин жестом пригласил девушку в дом.

…Зоя сидела на табурете и покорно ждала. Румянец все еще горел на ее лице.

Черкашин сел напротив девушки на второй табурет.

— Я слушаю.

— Мне сказали, что вы против моего переезда в другую группу, — вызывающим, высоким голосом произнесла Зоя.

— Не точно передали, — поправил Черкашин. — Я хотел узнать причину переезда. И меня удивило, но может быть, я ошибаюсь, безучастное отношение к этому ваших товарищей.

— А разве просто так, без всякой причины, нельзя переехать? — с вызовом и даже нотками недружелюбия спросила Зоя.

— Какая-то причина есть.

— А если ее все же нет?

— Точнее, не считаете нужным доверить мне?

— Может быть…

— А мне важно знать. Это не праздное любопытство. Я старше вас и отвечаю за всех людей. Я не могу так отнестись к переходу людей из группы в группу. Почему вы хотите уйти отсюда?

Зоя молча всматривалась в лицо Черкашина, словно решая, достоин ли этот человек ее полного доверия.

— Хорошо, — тихо произнесла она, опустив глаза, и ее рука нервно затеребила край скатерти. — Вы узнаете… Меня оскорбил один человек, очень сильно, напрасно. Поэтому я должна уехать.

Черкашин ждал дальнейшего рассказа.

Зоя подняла лицо, оно казалось спокойным, и Черкашин подивился выдержке этой молодой женщины.

— Это все, что я могла сказать вам. Теперь вы переведете меня?

— Да, — поспешно заверил Черкашин. — Куда вы хотите переехать?

— В любое место.

— Дайте мне небольшой срок. Скажем, пять дней.

— Хорошо.

Зоя быстро встала, поднялся и Черкашин.

— Ух, все! — с таким искренним облегчением вырвалось у девушки, что этими двумя словами она разом разрушила сухость и сдержанность встречи. — Я так рада! — Зоя теперь открыто и доверчиво смотрела на Черкашина.

Он дружески улыбнулся.

— Вы садитесь, — пригласил Черкашин, и девушка послушалась. — Ну, на чистоту, с полным доверием. Трудно вам тут? Заехали далеко от дома. А тут живется без особых удобств, да и ребята, верно, не всегда бывают деликатны.

— Что вы! — с какой-то даже обидой воскликнула Зоя и милым жестом, защищая товарищей от несправедливости, протянула руку. — Тут все очень хорошие, и живем мы дружно. Вот, знаете, когда еще сюда ехали на пароходе, очень боялась за Сережу Старовойтова. Каким-то нерешительным он казался, нетвердым. А он — такой энергичный, беспокойный…

«Это не он», — почему-то с облегчением подумал Черкашин.

Зоя обвела глазами комнату, как будто только сейчас вошла в нее, и взор ее остановился на тумбочке, где лежали книги. Черкашин перехватил жадно загоревшийся взгляд и тотчас снял с тумбочки книги.

— Это все новинки, — сказал он, протягивая книги. — Здесь с книгами плохо?

— Очень… Библиотека у рыбаков маленькая. Они и газеты только на десятый день получают.

Теперь они болтали, как собеседники, которым приятно скоротать время. С доверием Зоя рассказывала о жизни геодезистов, и Черкашин все думал, кто же и чем мог обидеть эту хорошую девушку и как глубока эта ее душевная, может быть, первая в жизни, рана.

Зоя взглянула в темное окно и поднялась, заторопилась.

— Возьмите, читайте, — предложил книги Черкашин.

Девушка не стала отказываться.

— Через пять дней вы мне скажете, куда ехать? — напомнила Зоя, и лицо ее опять стало сердитым.

— Через пять дней — не позже.

Черкашин проводил Зою до крыльца и с полчаса постоял на улице. Над Байкалом опустилась тихая ночь. Звезды густо усыпали небо. Вода была светлее неба, и далеко-далеко виднелись черные точки рыбачьих лодок и сигнальные огоньки.

На следующий день звучный голос Черкашина слышали во всех геодезических группах. Этот высокий пожилой начальник партии, меченный шрамами и пулевыми ранениями, о которых все уже знали от Сережи Старовойтова, оказался неутомимым в ходьбе и равнодушным к жаре. Он ничего не пропускал, интересовался всеми мелочами, принимая близко к сердцу даже самые пустячные дела. Начальник всем понравился.

Геодезисты группы, в которой находились Зоя Барышева и Сережа Старовойтов, отдыхали в тени под сосной на плотной, словно вощеной подстилке опавшей хвои. Сосна одиноко стояла под раскаленным небом среди желтых сыпучих песков. Опавшие шишки камушками чернели кругом.

Зоя поднялась и, отряхивая с платья приставшие иголки, как старому знакомому, протянула руку Черкашину и радостно произнесла:

— Здравствуйте, Василий Иванович!

Голубенький платок она повязала большим узлом под подбородком, и лицо ее было лукавым, как у сельской девушки, знающей, что она хороша.

Сережа Старовойтов удивленно смотрел на них: где и когда начальник партии и Зоя успели познакомиться?

— Приятного аппетита, — пожелал всем Черкашин.

— Милости просим, — ото всех пригласил Сережа и подвинулся, давая Черкашину место у разостланной на земле газеты, заменявшей им стол.

Черкашин присел. Он оглядел кряжистый перекрученный ствол сосны, с множеством корявых веток, как бы обрубленных с одной стороны. Экий силач! Как, должно быть, его крутили ветры, но ничего не могли с ним поделать. Устоял, старик! Черкашин вспомнил, что кто-то такую форму кроны, созданной ветрами, называл флаговой, и подивился меткости выражения.

— Крепкий старик! — показал он на дерево.

— Байкальской породы, — хвастливо отозвался Сережа.

Заговорили о богатстве байкальской природы, о силе приспособляемости к суровому климату. Черкашин слушал с интересом, по привычке чуть склонив голову, вглядываясь в каждого человека.

— Тут даже эдельвейсы растут, — сообщила Зоя.

— Эдельвейсы? — удивился Черкашин, хотя и не знал, почему бы им тут и не расти.

— Хотите посмотреть? — спросила Зоя. — Его мои хозяева нашли. Приходите, — и она назвала свой адрес.

С увлечением рассказывала Зоя об этом редком цветке высокогорных альпийских лугов. Черкашин всматривался в Зою. Она ли, такая неспокойная и встревоженная, была у него вчера? Что же такое могло случиться у девушки?

Черкашин опять подумал, как непохожа эта Зоя на ту, что приходила вчера.

— Вернулся наш беспутный помощник капитана? — вспомнил он.

— Завтра ждем, — равнодушно сообщил Старовойтов.

Черкашин удивился внезапной перемене в Зое. Лицо ее потемнело, как будто на него упала тень тучи. Она поднялась с земли и отошла в сторону.

— Сережа! — каким-то сдавленным голосом издали позвала Зоя. — Пора…

Геодезисты встали. Час отдыха закончился.

Черкашин направился в следующую группу. Песок был так горяч, что обжигал ступни даже сквозь кожаные подошвы туфель.

Вечером Черкашин воспользовался Зоиным приглашением.

На пороге квартиры его встретил высокий, худой седовласый Алексей Александрович. На вешалке виднелась белая, чуть порыжелая фуражка с «крабом» — свидетельство связи хозяина с флотом: Алексей Александрович служил механиком на рыбозаводе. Одну из стен занимала большая медвежья шкура, рядом висело охотничье ружье. Жена, маленькая и рыхлая женщина на коротких ногах, принялась ухаживать за гостем. На стол подали отлично, сваренный крепкий кофе и несколько сортов печенья собственной кухни. Старики наивно и старомодно предупредительно относились друг к другу. Зою эта пара любила, ее звали только Зоинькой.

Гостю показали не только эдельвейс — скромный цветок из породы бессмертников, но и байкальскую удивительную губку, похожую на оленьи рога, высушенных бычков — ширококрылок, с большими, как у бабочек крыльями, прозрачными плавниками, обломки пестрых камушков драгоценных пород, найденные в песке на берегу, образцы красящих глин.

У стариков в запасе оказалось множество рассказов о своеобразии жизни края, всяких примечательных историй. Перед Черкашиным словно перелистывали страницы занимательной книги.

Зоя весь вечер сидела молчаливая и грустная, избегала участия в разговоре. Старики, видно, что-то знали и не трогали ее.

В конце вечера хозяин и гость сыграли в шахматы Черкашин ушел довольный: он любил такие знакомства.

Дома Черкашин заснул не сразу. Он лежал, устало закрыв глаза, а в воображении перед ним проходили увиденные берега этого моря — мягкие, покрытые буйной зеленью берега вдруг сменялись суровыми и угрюмыми каменистыми обрывами. Вспомнились услышанные в эти дни названия местечек — Варначка, Большие коты, Каторжная, Покойники… Сибирь — в прошлом далекий и страшный край. В этот мертвый прежде край пришла новая жизнь. Как хорошо сложилось, что он попал на Байкал.

Следующие три дня Черкашин провел в отдаленных от поселка геодезических группах. Вечером на моторной лодке он возвращался домой.

В доме приезжих Черкашин прошел в комнату геодезистов и остановился на пороге: шло собрание.

Председательствовал очень воинственно настроенный Сережа Старовойтов. Сбоку от него стоял, расставив ноги, крепко сбитый сероглазый паренек среднего роста, видимо, очень сильный, в щеголеватой форменке и с такой густой шевелюрой, что никакая расческа не могла проложить пробора. Вглядевшись, Черкашин узнал в нем паренька с катера «Быстрый», которого он заметил в первое утро после приезда. В суровой тишине паренек улыбался смущенно и чуточку снисходительно, словно не веря в серьезность всего происходящего.

У окна, в сторонке, словно с застывшим лицом, сидела Зоя.

Черкашин прислушался и понял, что разбирается проступок помощника капитана Харченко, и присел на крайнюю табуретку.

— Товарищ Харченко, — с досадой перебил Старовойтов. — Что ты все о службе… Ты вот расскажи, как тогда у тебя получилось?

Харченко переступил с ноги на ногу и кинул быстрый взгляд на Зою.

— Это тогда вечером? Все же знают, — обиженно сказал Харченко. — Ну, так… Малость выпил, конечно, немного… Вышел на берег и встретил капитана. Он мне говорит: «Не ходи на катер». Спрашиваю: «Почему?» Он говорит: «Катер не вытрезвиловка». Я, конечно, обиделся и погорячился. Сказал капитану несколько слов и ушел домой.

— Какие слова? — не отставал Старовойтов.

— Такие, что могу совсем с катера сойти. На другой уйду, на Байкале катеров много, а с ним плавать не буду. На следующий день и не вышел… Потом одумался, с капитаном помирился.

— И все? — настойчиво намекая на что-то, спросил Старовойтов.

Харченко неприязненно оглянулся на Старовойтова и опять кинул быстрый тревожный взгляд на Зою. Но девушка не смотрела на него.

— Еще было, — твердо, с хрипотцой выговорил Харченко, делая главное признание. — Многое сказал тогда неправильно. Зоя все это знает. Была у меня к ней обида и на капитана подозрение. Ну, знаете, — он обвел всех виноватыми, страдающими глазами. — Ревность горела… Вот и сказал. А повторять здесь не буду, — решительно добавил он. — Перед Зоей я извинился. Правда, Зоя? — с мольбой спросил он.

Но Зоя сидела у окна все с тем же горько-безучастным выражением, только губы у нее побледнели.

— Эх, Гриша, душа морская, — иронически сказал кто-то.

Харченко молча посмотрел в ту сторону.

— А ты знаешь, что Барышева уходит от нас? — гулко раздался в тишине вопрос Старовойтова.

— Знаю, — мрачно подтвердил Харченко.

— Знаю, знаю, — высоким голосом, раздосадованно заговорил Старовойтов. — На собраниях тебя не остановишь, а сегодня язык присох.

— Присох, — согласился, все больше мрачнея, Харченко.

Некоторое время в комнате было тихо.

— Натворил, — посочувствовал Старовойтов.

— Натворил, — покорно признался Харченко.

— Вопросы есть? — вяло спросил Старовойтов и, не получив ответа, разрешил Харченко сесть.

Помощник капитана катера «Быстрый» сел у всех на виду, сбоку председательского стола, и вытер крупные бисеринки пота, выступившие на лбу и висках.

— Кто хочет слова? — спросил Старовойтов и постучал карандашом, приглашая первого оратора.

Выступило несколько человек.

Харченко сидел выпрямившись, подняв голову, встречая в лицо резкие упреки товарищей. Эта смелость понравилась Черкашину.

Василий Иванович заметил вопросительный взгляд Старовойтова и прошел к председательскому столу.

— Вам всем повезло, — громко сказал Черкашин. — Да, вам повезло. Вы на Байкале намечаете новые берега славного моря. Увлекательная, завидная работа! Сколько вам лет? — вдруг спросил он Харченко.

Но Харченко не понял вопроса и растерянно смотрел на начальника партии.

— Возраст! Сколько лет?

— А! Двадцать три…

Черкашин помолчал, что-то припоминая.

— Я почти вдвое старше, комсомолец Харченко, — сказал Черкашин. — В двадцать три года я получил первую пулю из кулацкого обреза. Потом стеклил в морозы крыши цехов Сталинградского тракторного завода. Вторую пулю я получил на финском фронте…

По комнате прошел ветерок волнения. Зоя подняла голову.

— Так шла юность многих людей моего поколения, — продолжал Черкашин. — Она шла в финских снегах, в сорок первом году мы снова дрались с фашистами. Нам есть чем гордиться. Наша юность началась в борьбе, и мы остаемся бойцами. А вы, Харченко, плохо начинаете свой путь. Дезертиром! Такому помощнику капитана нельзя доверять судно, экипаж. Ведь это морская служба, боевая! Плохой вы пока моряк!..

Не взглянув на Харченко, Черкашин вернулся на свое место.

Старовойтов мрачно посмотрел на всех и сказал:

— Было одно предложение: объявить строгий выговор комсомольцу Григорию Харченко.

Собрание проголосовало.

Харченко сидел опустив голову.

— Старовойтов! — позвал Черкашин. — Вы мне нужны. И вы, Зоя.

Они прошли в комнату Черкашина. Следом вошел и Харченко. Он не смотрел на Зою, и она избегала встретиться взглядом с ним.

— Значит, на берег? — медленно и тяжело спросил Харченко, как о деле решенном.

— Нет, пойдете плавать, — сухо ответил Черкашин. — Мотористом на лодке. Распоряжение отдано. Утром выходите.

Харченко только криво усмехнулся, не сказал ни слова и медленно направился к выходу.

Некоторое время все тягостно молчали, только Старовойтов тяжело и сочувственно вздохнул, и Зоя кинула на него быстрый виноватый взгляд.

— Сережа, — сказал Черкашин, — надо сделать съемку Тюленьего камня. В два дня управитесь и тогда сдадим этот участок. Выезжайте утром катером. — Он повернулся и посмотрел на Зою. Она отвела глаза. — Для вас имеются три места, выбирайте, срок выезда назначайте сами. Предупредите Старовойтова, если завтра не поедете на Тюлений камень.

Девушка согласно кивнула головой.

— Не слишком мы сурово наказали? — спросил Старовойтов.

Зоя внимательно слушала.

— Нет, — решительно подтвердил Черкашин. — У него нет понятия долга. За такие ошибки дорого платят.

Старовойтов и Зоя поднялись вместе, но у двери Зоя остановилась.

— Теперь вы все знаете, — сказала она. — Вот почему я уезжаю.

— Вам тяжело?

— Обидно. И потом… — Она помолчала… — я немного сама виновата. Ведь он же не пьет, разве немного с товарищами. А накануне мы поссорились, он и напился где-то в одиночку.

Черкашин помолчал.

— Правильно ли ваше решение? — мягко спросил он. — На пути любви бывает много испытаний. Но в том и сила ее — в доверии и способности понять сильные и слабые стороны любимого человека, в способности помочь ему в трудных обстоятельствах. Без этого нет любви — это мое убеждение. Легко толкнуть падающего, во много раз труднее помочь ему удержаться. И уж нельзя оставлять в беде того, кого любишь.

— Но вы сняли его с катера.

— Разве я толкнул? Я хочу проверить его силу. Верю в Харченко: он крепкий. На катер вернется другим и будет отличным моряком.

Зоя прошла несколько шагов, когда от стены дома приезжих отделился человек и окликнул ее:

— Зоя! Я провожу тебя.

Зоя остановилась.

— Ни за что, — намеренно громко сказала она. — Дойду одна!

— Зоя…

— Одна, — решительно повторила она.

Харченко стоял в двух шагах от Зои. Было так темно, что он видел только светлое ее лицо и слышал дыхание.

— Это правда, что ты скоро уезжаешь? — спросил он.

— Уезжаю, — с вызовом сказала она. — Это все?

Харченко невесело усмехнулся.

— Зачем ты это делаешь, Зоя? И куда ты уедешь от меня? Ведь ты знаешь…

— Что я знаю?

— Никуда ты от меня не уедешь. Никуда! Я всюду найду тебя. Что мне без тебя? Нигде ты от меня не укроешься. Я все брошу, но мы будем вместе. Не уезжай, Зоя!..

— Что теперь говорить об этом, — вырвалось признание у девушки. — Поздно, поздно…

Она замолчала и быстро пошла к поселку. Харченко двинулся за ней. Зоя резко остановилась.

— Я сказала: одна.

Харченко стоял в темноте и слушал, как стихает скрип песка под быстрыми шагами девушки.

Утром на пирсе Василий Иванович увидел Харченко на том самом месте, на котором стояла в туманное утро Зоя. Харченко стоял широко расставив ноги, в брезентовой замасленной куртке моториста, потертой кожаной фуражке, и смотрел вслед уходящему катеру «Быстрый».

Группа Сережи Старовойтова выехала на Тюлений камень. С ними была и Зоя, отложившая свой переезд до окончания этой срочной работы.

Харченко мрачно поздоровался с Черкашиным.

— Моторная лодка готова, — глухо доложил он.

— Запускайте! — и Черкашин прыгнул в лодку.

Весь день новый моторист был угрюм и молчалив. Но Черкашин и не вызывал его на разговоры.

Домой они возвращались в темноте вдоль берега. Далеко в море белели ночные рыбачьи огни и где-то среди воды дрожал красноватый свет большого костра. Черкашин долго смотрел на него.

— Где это? — спросил он. — Неужели Тюлений?

— Там, — подтвердил Харченко. — Наверное, ребята решили заночевать. Торопятся с работой управиться.

Перед глазами Василия Ивановича встал угрюмый черный остров, лишенный зелени, выгнувшийся горбом, отделенный от берега широким проливом, открытый всем ветрам. С жалобными криками носятся над островом потревоженные чайки.

— Нескладно у вас, Харченко, получилось, — сказал Черкашин.

Моторист поднял голову.

— В обиде на меня? — прямо спросил Черкашин.

— Что заслужил — то и получил, — уклончиво ответил Харченко.

— Это еще все исправимо. А вот вы хорошего человека обидели — это грех большой.

— Отмолю этот грех… Отойдет Зоя, откипит ее сердце.

— Ой ли, характер ее вы плохо знаете.

— Но и моего вы не знаете.

— По двум поступкам, конечно, судить нельзя. Но оба не из положительных.

— Значит, с катером все кончено?

— Почему? Надо заслужить право на возвращение.

На море посвежело, моторка закачалась на волнах, холодный ветер подул в лицо.

— Капризничает, — заметил Черкашин.

— Тут это частенько бывает, — беспечно сказал Харченко. — То баргузинчик посвистит, то сарма налетит. Летом, как сейчас, ничего, осенние ветры страшны. Волны гремят, как из орудий. Дома дрожат.

Волны становились все круче, и лодка то взлетала, то проваливалась. У пирса Харченко с трудом закрепил лодку: море разбушевалось.

Красный огонь костра на Тюленьем острове виднелся и с берега. На крыльце Черкашин оглянулся и снова посмотрел на этот красноватый огонь на воде. «Молодцы ребята», — тепло подумал он.

Утром Черкашин не узнал Байкала. Сердитые валы кипели на море, волны с шумом перекатывались через береговые валуны, бросая на песок пену. Клочкастые облака мчались по серому небу. Посвистывал ветер, и стало заметно холоднее.

Катера пробивались по волнам и накрепко крепились к пирсу. Рыбацкие лодки плясали на воде и гремели, словно по камням катили пустые бочки.

Алексей Александрович стоял на пирсе и покрасневшими глазами смотрел на море.

— Сарма, — сказал он Черкашину, — наш частый байкальский ветер. Налетает, как разбойник, из-за угла, никогда его не угадаешь. И стихает неожиданно. Видите, как рыбаки торопятся? Но летняя сарма не страшна, часов на пять — шесть ее хватает. Вот осенью — страшно бывает. Плохо приходится тому, кого она в море захватит. Сила другая и сутками дует.

В этот день Черкашин не выехал с Харченко. Все моторные лодки и катера оставались у берега. Крупная волна била о деревянные сваи пирса, добиралась до дощатого настила. Тучи песка летели по улицам поселка, засыпая глаза.

С тревогой весь день Черкашин думал о геодезистах на острове Тюленьем. Если они во-время не выбрались на берег, то трудно приходится им сейчас среди голых камней под ветром.

Вечером Черкашин пришел к Алексею Александровичу.

— Не стихает сарма, — сказал Черкашин.

— К утру уляжется, — успокоил Алексей Александрович.

— У меня на Тюленьем камне люди работают.

Алексей Александрович быстро взглянул на Черкашина.

— Зоя с ними?

— И она там, их трое.

Алексей Александрович покачал головой и, словно успокаивая не только Черкашина, но и себя, повторил:

— Летняя сарма долго не шумит. А ваши ребята, конечно, на берегу у рыбаков.

Алексей Александрович пошел с Черкашиным на пристань. Они молча спустились к берегу, прислушиваясь к свисту ветра и гулу волн. Сегодня озеро было черное, без единого огонька, все рыбаки ночевали на берегу. Возле пирса кипела вода.

— Ветер радует рыбаков, — начал рассказывать Алексей Александрович. — Сарма гонит к нашему берегу рыбу. Послезавтра рыбаки привезут богатый улов.

Несколько человек сидело на бочках, лицом к озеру. Среди них Черкашин увидел Харченко. Моторист поднялся и подошел к ним. Глаза его тревожно блестели.

— Плохо ребятам на Тюленьем, — сказал он.

— Да их там, наверное, нет, — возразил Черкашин. — На моторке можно дойти до Тюленьего?

— И не думайте, — резко предупредил Алексей Александрович. — В такой ветер… Видели наши берега, везде камень. Разобьет о берег.

— Попытаться можно, — возразил Харченко.

— Ты, отчаянная голова, об этом и думать забудь, — рассердился Алексей Александрович. — Кто тебя выпустит?

Ночь Черкашин спал тревожно. Грозно-басовито гудело море, гулко били волны. Тонко звенели стекла, словно в них бросали песок и мелкие камушки: начался дождь.

На рассвете чья-то рука настойчиво и дробно застучала в окно. Черкашин сразу поднялся и распахнул окно. На улице стоял Алексей Александрович в резиновом черном плаще, в порыжелой фуражке, лицо его в слабом свете казалось бледным.

— Они на острове! — крикнул Алексей Александрович. — Пришел рыбак… Их видно с берега.

Через полчаса Черкашин и Алексей Александрович, торопясь, погоняя лошадей, ехали по угрюмой дороге, которая шла лесом вдоль побережья. Несколько лет назад здесь пронесся пожар, кругом стояли и лежали черные, обугленные стволы. Редкий подлесок только начинал закрывать голую, без травинки, желтую землю. Синий кипящий Байкал скрылся. На дороге было тихо, только над вершинами деревьев посвистывал ветер, ломая верхние сучья, да бежали торопливо к морю рваные тучи.

Через пять часов пути они опять увидели Байкал, пологий песчаный берег, черные рыбачьи лодки, словно туши морских зверей на песке, толпу и темный остров, на который накатывались волны. Все дали затянуло дождем.

Кто-то протянул Черкашину бинокль. Он поднес его к глазам, и остров придвинулся. Отчетливо видны стали все три геодезиста, они сидели тесной кучкой на самой высокой точке острова. Над ними носились чайки.

Ветер дул вдоль пролива, поднимая крутые зеленые валы, срывая с гребней пену, и она, как снег, летала над водой. Казалось, что волны вот-вот прокатятся через остров, накроют его с головой и смоют геодезистов.

— Вы правее посмотрите! — встревоженно сказал Алексей Александрович.

Черкашин отнял от глаз бинокль и увидел в проливе лодку. Он опять поднес к глазам бинокль и сквозь туманные стекла узнал гребца — Харченко. Он был в куртке, без фуражки, и волосы намокшими космами спускались на лоб. Он греб сильными рывками, но лодка, казалось, и не двигалась.

— Два раза пытались, — угрюмо сказал кто-то рядом. — На такой волне не удержишься.

— Что делает, что делает, отчаянная голова!.. — с досадой пробормотал Алексей Александрович. — Ведь снесет, не пробьется…

— Застынут и пропадут ребята! — громко сказал кто-то рядом.

Василий Иванович быстро обернулся на этот голос и увидел молодого рыбака.

— Среди вас есть смелые? Два раза пытались, а в третий?

Не оглядываясь, он быстро пошел к лодкам.

Несколько сильных рук рывком сдвинули с песка лодку и потянули ее к воде. Черкашин вскочил первым и сразу схватился за весло. Под дружными ударами весел лодка оторвалась от берега и заплясала на волнах.

— Навались!.. — звонко крикнул один из рыбаков. — Навались!..

Но отбрасываемая волнами, низовым ветром, лодка почти не двигалась. Рыбаки, с красными от усилий лицами, гребли молчаливо и яростно.

Волны захлестывали борта, и один из рыбаков ведро за ведром выплескивал воду, а голый берег с толпой зрителей и фигурой Алексея Александровича в черном плаще и не удалялись.

— А ну, ребята! — опять звонко крикнул кто-то.

И этот простой призыв прибавил каждому силы. Волны накатывались на нос, обдавали водой и пеной рыбацкие то согнутые, то прямые спины, иногда лодка проваливалась в такую глубину, что казалось, сейчас ее зальет, но весла взлетали и взлетали, и берег стал удаляться.

Оглянувшись, Черкашин увидел впереди лодку Харченко. Весла взлетали над водой, словно крылья птицы. «Молодец! — подумал Черкашин. — Отважное сердце…»

Метр за метром люди упрямо пробивались к острову, и в сердце Черкашина рождалось то самое чувство, которое охватывало его в холодных снегах Финляндии, среди каменных развалин Сталинграда, чувство глубокой любви к людям, радости быть среди них. Он слышал сквозь свист ветра и шум воды тяжелое дыхание людей, скрип уключин и глухие удары весел, и знал, верил, что они дойдут до острова.

А сарма все свистела над головами, волны накатывались на остров, и все также летела пена, похожая на снег.

Стал слышен иной шум — удары волн о камень. Черкашин увидел слева остров, все кипело вокруг него, но сквозь прозрачную воду уже просвечивало каменистое дно.

Две лодки почти одновременно пристали к острову. Черкашин увидел, как выскочил из своей лодки и погрузился по пояс в воду Харченко и схватился за борт, не давая волнам отбросить лодку в пролив. У него было измученное лицо, искусанные в кровь губы, он еле держался на ногах, но лицо пылало счастьем.

— Пробился парень! — восхищенно крикнул рыбак.

Следуя примеру Харченко, рыбаки прыгнули в воду и тащили лодку среди нестрашных теперь волн.

Харченко увидел Черкашина, на миг смутился, потом резким движением отвел со лба пряди мокрых волос и с вызовом сказал:

— Опять проштрафился, товарищ начальник!

Черкашин только сжал его плечо и толкнул вперед.

Оступаясь на гладких, выточенных камнях, Харченко быстрым шагом двинулся к геодезистам. Зоя отделилась от них и пошла, покачиваясь от ударов ветра, навстречу Харченко.