К 70-летию легендарной операции «Багратион».
Новая книга ведущего военного историка, посвященная величайшему триумфу Красной Армии. Лучшее современное исследование грандиозного наступления советских войск, в ходе которого всего за две недели была разгромлена самая многочисленная на Восточном фронте группа армий «Центр». Новый взгляд на поворотный момент Великой Отечественной войны.
Знаете ли вы, что этой феноменальной победе в Белоруссии предшествовала череда неудачных наступательных операций и с осени 1943-го до весны 44-го года западное направление было для Красной Армии позиционным «Верденом», так что Верховному Главнокомандующему пришлось даже санкционировать расследование комиссии ГКО, принять самые жесткие меры и сделать нелицеприятные «оргвыводы»? Как нашим войскам удалось преодолеть этот позиционный тупик, превратив окопную «мясорубку» в крупнейшую маневренную операцию, которую по праву величают «сталинским блицкригом»? Что позволило не просто прорвать, а полностью обрушить вражескую оборону? Почему немцам не удалось сохранить целостность фронта и организованно отступить на новые позиции? Как тяжелое поражение Вермахта переросло в самую страшную военную катастрофу в германской истории? И кого винить в этом «эпическом разгроме»?.. Основываясь на оперативных документах не только советских, но и немецких архивов, это расследование восстанавливает ход гениальной операции «Багратион», во многом предопределившей Великую Победу.
v 1.0 — Создание файла fb2 — pahenich
v 1.1 — небольшая правка, "прозрачные" таблицы, добавлена пропущенная иллюстрация, добавлена вкладка с цветными схемами, сверка с книгой в формате PDF, выходные данные. Aleksey Zan.
Автор благодарит Н. Власова, Р. Вроблевского,
П. Козлова, А. Томзова и П. Шиткина
за неоценимую помощь в работе над этой книгой.
В первые 12 дней операции «Багратион», с 23 июня по 4 июля 1944 г., советские войска, взломав оборону противника, разгромив главные силы группы армий «Центр», продвинулись с исходного положения до меридиана западнее Минска почти на 240 км. Это давало среднесуточный темп наступления около 20 км в сутки. Такой сокрушительный разгром казался почти невероятным. Настолько невероятным, что в советских успехах усомнились, и в доказательство реальности донесений из Белоруссии по Москве прогнали колонны только что взятых пленных. Тусклая масса солдат в кепи оказалась как нельзя убедительным доказательством реальности только что произошедшей катастрофы германской армии.
Шагающие по Садовому кольцу немецкие пленные стали одним из самых известных и знаковых событий войны в целом и лета 1944 г. в частности. Накопление знаний о том периоде заставляло по-новому взглянуть на, казалось бы, хорошо знакомые кадры. Бредущие по Москве колонны отличались от нестройной и облезлой толпы «фольксштурмистов» и «гитлерюгенда» 1945 г. Возглавлявшие колонны пленных немецкие генералы, поначалу воспринимавшиеся как достаточно абстрактные фигуры поверженных полководцев противника, с годами были опознаны, и за каждым из них встала своя история.
В первом ряду колонны по московской улице тем днем 17 июля 1944 г. шли три генерала, они, собственно, и возглавляли шествие «парада побежденных». В середине шел суховатый генерал в кепи, с тростью и наброшенной на руку шинелью. Звали его Пауль Фёлькерс, и его последней должностью стало командование XXVII армейским корпусом. Он возглавлял корпус с лета 1943 г. Именно XXVII корпус многие месяцы держал оборону на шоссе Москва — Минск на подступах к Орше. Эти позиции стали «Западным фронтом без перемен», попытки Красной армии их взломать раз за разом терпели неудачу. В них участвовали и поднаторевшие в позиционных боях на Западном направлении советские дивизии, и свежая и многочисленная польская пехотная дивизия. Рядом с Фёлькерсом шел невысокий и грузный генерал Гольвитцер, бывший командир LIII корпуса, оборонявшего Витебск. Войска под его командованием удерживали позиции под Витебском также в течение длительного времени, этот город стал небольшим «Верденом» советско-германского фронта. Что же привело генералов от череды успехов в обороне к стремительному поражению и унизительному маршу по залитой летним солнцем московской улице?
В контексте событий на Западном стратегическом направлении в целом «Багратион» выглядит настоящим чудом. Позиционный фронт группы армий «Центр», славившийся своей неподатливостью еще со времен боев за Ржев, был не просто взломан с продвижением на несколько десятков километров, он стремительно рухнул, боевые действия перешли от затяжных боев за «избушку лесника» к маневренным действиям и танковым прорывам на десятки километров в сутки.
До начала операции «Багратион», пожалуй, только отчаянные оптимисты могли поверить в прорыв темпом 20 км в сутки. Собственно, перед началом боевых действий прибывшие войска без энтузиазма рассматривали последствия зимних боев. Командующий 11-й гв. армией К.Н. Галицкий в воспоминаниях недвусмысленно высказался по этому поводу:
«На намеченном командующим фронтом участке прорыва видели остовы десятков наших сгоревших в предыдущих боях танков. Эта картина наводила на грустные размышления и напоминала о неудачах на этом направлении зимой 1944 г.»[1].
Занимавшие окопы на переднем крае и места в боевых машинах в капонирах в ближнем тылу солдаты и офицеры четырех фронтов в Белоруссии в июне 1944 г. отнюдь не были уверены в своей победе и успехе. Несмотря на то что на дворе стоял июнь 1944 г., ассоциирующийся в памяти потомков с победами последнего военного лета. Они всего этого не знали. Оставались небезосновательные сомнения относительно того, не станет ли очередное наступление неудачей или всего лишь частичным успехом с большими потерями. Еще большим было беспокойство в штабах соединений и объединений — их обитатели обладали куда большей информацией о прошедших месяцах и череде неудач своих предшественников, а иногда и своих собственных. Тревога за результат подстегивала и заставляла работать с удвоенной и утроенной энергией. Радость достигнутого успеха для всех этих людей именно поэтому стала особенной и пронзительной.
Поэтому начать повествование об операции «Багратион» придется с событий зимы 1943/44 г., когда Красная армия пыталась сокрушить ГА «Центр» в череде позиционных баталий разной степени неуспешности. Уверенность немецкого командования в способности удержать позиции в Белоруссии в немалой степени базировалась на этом опыте многомесячной успешной обороны. Позднее, уже на допросе в советском плену, вышеупомянутый бывший командир XXVII армейского корпуса генерал Фёлькерс говорил:
«В районе Центральной группы армий[2] ожидались местные наступления или наступления с ограниченной целью. Верховное командование полагало, что Центральная группа армий сумеет задержать это наступление Красной армии, так как она это делала до сих пор»[3].
Генерал пехоты Пауль Фёлькерс знал, что говорил: он в течение многих месяцев, с октября 1943 г., командовал корпусом, оборонявшимся в районе шоссе Минск — Москва и подвергавшимся мощным атакам советских войск. То, что немецкие генералы достаточно спокойно взирали на советские приготовления к летнему наступлению, в немалой степени объяснялось успехом вермахта в обороне в предыдущий период.
Данная книга является первой частью работы по операции «Багратион» и хронологически охватывает период от октября 1943 г., когда сложился позиционный фронт на Западном направлении, и до первого этапа Белорусской наступательной операции (23 июня — 4 июля 1944 г.). Одним словом, от формирования до сокрушения «Западного фронта без перемен». Сообразно этому она разбита на обзор зимних наступательных операций, анализ состояния сил сторон перед началом летней кампании, и повествование о боевых действиях 22 (23) июня — 4 июля 1944 г., завершившихся освобождением Минска.
Ввиду колоссальных масштабов происходившего совершенно необходимым является дифференцированный подход к изложению материала. Какие-то эпизоды освещаются более подробно, с большим уровнем детализации, какие-то — с меньшим.
Также хотелось бы сказать несколько слов об использованных при написании этой книги источниках. С советскими документами ситуация парадоксальная. С одной стороны, в отличие от 1941–1942 гг. сохранность документов по 1944 г. просто отличная. С другой стороны, востребованность этих документов была невысокой.
В далеком 1967 г. в своей беседе с К. Симоновым А.М. Василевский сетовал:
«Удивительное дело, как мы мало пользуемся документами. Прошло двадцать лет со времени окончания войны, люди вспоминают, спорят, но спорят часто без документов, без проверки, которую легко можно провести. Совсем недавно, разыскивая некоторые документы, я обнаружил в одном из отделов Генерального штаба огромное количество документов. Донесения, переговоры по важнейшим операциям войны, которые с абсолютной точностью свидетельствуют о том, как в действительности происходило дело. Но с самой войны и по сегодняшний день, как эти документы были положены, так они и лежат. В них никто не заглядывал».
Надо сказать, что сам А.М. Василевский показывал пример того, как нужно делать. Его статья в сборнике «Освобождение Белоруссии» 1970 г. насыщена документами, взятыми из шифровального управления Генерального штаба (ссылки на фонд 48а ЦАМО). Это сделало статью Александра Михайловича одной из самых информативных, если не самой информативной, во всем сборнике. К сожалению, она выглядела «белой вороной» в череде других материалов. Споры без документов продолжаются до сих пор. Характерным примером здесь является история с планированием наступления 1-го Белорусского фронта и «двумя ударами». Из работы в работу повторяется версия из мемуаров К.К. Рокоссовского, хотя документы планирования «Багратиона» лежат на поверхности. Меньшую известность получила история с действиями 5-й гв. танковой армии П.А. Ротмистрова и ее использованием по двум вариантам, также хорошо читаемая по документам.
Однако располагая оперативными документами и зная последовательность событий с точностью до изложения в этих документах, хочется большего — мотивировки принятых решений и оценки обстановки. Здесь одной из проблем является выхолощенность многих советских мемуаров. Дело даже не в обычных для этого жанра преувеличениях (хотя этот вопрос тоже будет разобран). Проблема именно в потере ценной информации о происходившем. Так, например, воспоминания А.С. Бурдейного в том же сборнике «Освобождение Белоруссии» написаны словно агитатором-пропагандистом, а не боевым генералом, причем реально отличившимся в той операции. Однако динамика принятия решений, просматривающихся по документам, просто отсутствует. Информации об оперативной обстановке в статье, можно сказать, ноль. Такие тексты невольно вызывают ассоциации со словами персонажа известного кинофильма Л. Гайдая про «космические корабли, бороздящие Большой театр».
К 1944 г. документы обеих сторон велись на высоком уровне, опыт войны сказывался не только на выучке, но и на формализации и детализации отчетности. Однако здесь большой проблемой стала массовая утрата документов немецкими соединениями и объединениями в заключительный период войны. Тем удивительнее, что, вопреки ожиданиям, неплохо сохранились документы армейского уровня: журналы боевых действий, приложения к ним 3-й танковой, 9, 4 и 2-й армий, входивших в состав ГА «Центр». Это позволяет восстановить картину событий и принимавшиеся на уровне штабов армий решения.
Вместе с тем поражение войск ГА «Центр» в Белоруссии неизбежно привело к массовой утрате оперативных документов, в первую очередь дивизионного и корпусного звена. Можно даже сказать больше: сохранившаяся и доступная документация по ряду соединений вермахта завершается как раз периодом весны 1944 г. В некоторых случаях сохранившиеся документы обрываются на июне 1944 г. Так, сохранившийся Журнал боевых действий (ЖБД) LIII армейского корпуса, действовавшего под Витебском, содержит последнюю запись, датированную 17 июня. Другие корпуса сохранились частично. Так, по XXXIX танковому и VI армейскому корпусам сохранились ЖБД за июнь 1944 г., но отсутствуют за более поздние периоды.
Разумеется, что-то стало советскими трофеями. Так, практически полный комплект в виде журнала боевых действий 3-й танковой армии и приложений к нему присутствует в так называемом 500-м фонде ЦАМО, т. е. фонде трофейных документов, после войны он был переведен. Причем что любопытно, советским войскам достался один из экземпляров журнала, другой экземпляр сохранился в штабе 3-й танковой армии и стал уже трофеем союзников, впоследствии был микрофильмирован в США.
Вместе с тем утрата одних, традиционных, источников о деятельности германских войск в период «Багратиона» соседствует с появлением других, менее распространенных. Здесь грандиозность произошедшей в Белоруссии катастрофы сработала на историков. В ходе работы по расформированию и переформированию соединений группы армий «Центр» в конце лета и осенью 1944 г. вышедших из окружения офицеров и даже солдат и младших командиров опрашивали о событиях конца июня и начала июля. Собственно, это было распространенным явлением по итогам крупных поражений. Такого же рода отчеты писали вышедшие из Белостокско-Минского и Киевского «котлов» командиры Красной армии.
Точнее будет сказать, что выжившие участники событий в Белоруссии описывали в повествовательной форме последовательность событий, приведших ГА «Центр» к полному краху. Некоторым преимуществом таких рассказов перед сухими Кригстагебухами[4] является живое повествование, в котором рассказчики чаще всего не скупились на личные эмоциональные оценки происходившего. При этом требования к отчетам были формализованы, что не позволяло пишущим отделаться общими словами. Выглядели эти требования следующим образом:
«Каждый занимающийся обработкой дел дивизии должен до 11.9.44 представить короткий отчет об участии дивизии в боях с 20.6.44. Среди прочего в нем должны содержаться:
1) Участок дивизии и главная линия обороны на 20.6.44.
2) КП штаба дивизии, 1б и, если возможно, полков на 20.6.44.
3) Общее состояние дивизии (полностью боеспособна, пополнена или собрана из нескольких подразделений и т. д.).
4) Начало атак противника — в каком направлении, новые рубежи, результат.
5) Отход — когда и в каком направлении, новые рубежи, результат.
6) Данные (кратко) об опыте, полученном дивизией при отходе, к примеру, вражеские заградительные линии, партизаны, судьба отдельных подразделений, боевых групп, полков и т. д., судьба командиров и штабов»[5].
Такая формализация, безусловно, пошла на пользу написанным документам. Как видно из перечня требований, они были ориентированы на накопление опыта. Возможно, что именно их осмысление привело к появлению тактики «блуждающих котлов», характерных для периода Висло-Одерской операции января 1945 г. Так или иначе, отчеты позволяют в какой-то мере компенсировать в глазах историка утрату оперативных документов соединений.
Столь же любопытным источником являются допросы взятых в плен немецких генералов. «Багратион» был необычайно «урожайным» на высокопоставленных военнопленных. Конечно, в основном немецких генералов опрашивали с сугубо утилитарными целями о состоянии вермахта в целом. Однако в допросах также присутствуют описания событий на фронте и их личные оценки генералами. Частично эта информация использовалась в советских работах по «Багратиону», например, часто цитируется допрос генерала Траута, командира 78-й пехотной дивизии.
В целом можно констатировать, что комплект доступных обычному исследователю (т. е. без каких-то особых прав) документов для описания операции «Багратион» на современном уровне в архивах наличествует. Останавливать здесь может только их циклопический объем ввиду грандиозности самой операции.
Версия истории Великой Отечественной войны, знакомая по учебникам и кинофильмам, может привести к выводу о разительных отличиях Первой и Второй мировых войн. Возможно формирование устойчивого мнения и даже уверенности в том, что позиционные сражения Пашендейла, Соммы, Галлиполи и Вердена благополучно остались достоянием войны 1914–1918 гг. Однако это не так. Вторая мировая война просто оказалась многообразнее. Она сочетала в себе как маневренные операции, в которых танки проходили по 30–50 км, а то и по 100 км в сутки, так и позиционные бои, длившиеся многие месяцы, продвижение в которых исчислялось иной раз единицами километров, а то и сотнями метров.
Один из парадоксов истории войны заключается в том, что самый впечатляющий успех советских вооруженных сил — разгром ГА «Центр» в ходе операции «Багратион» — оказался достигнут после череды неудач на Западном стратегическом направлении с октября 1943 г. по апрель 1944 г. В то время как на Украине Красная армия успешно наступала и освободила огромную территорию, Западный фронт практически топтался на месте. Успехи соседних 1-го Прибалтийского и Белорусского фронтов были достаточно ограниченными. Итогом стало разбирательство специальной комиссии ГКО с оргвыводами и организационными изменениями, включая и отстранение ряда лиц командного состава фронтов и разделение Западного фронта.
Западное направление в течение долгого времени оставалось для Красной армии проблемным. 1942 г. ознаменовался кровопролитными позиционными битвами на московском направлении. Конечно, сами по себе позиционные бои были с точки зрения абсолютных цифр потерь (особенно безвозвратных) лучше отступлений и окружений в южном секторе фронта. Однако после успехов наступательных операций на юге, начиная с «Урана», это и без того сомнительное преимущество стало терять свое значение.
Традиционной отговоркой для «незавершенных» (а если называть вещи своими именами — неудавшихся) операций Красной армии на Западном стратегическом направлении стал тезис о «сковывании» противника. Так, в брежневском 12-томнике утверждалось: «Активными действиями в течение всей зимы и первых весенних месяцев 1-й Прибалтийский, Западный и 1-й Белорусский фронты сковали основные силы мощной по своему составу группы армий «Центр», не позволяя немецко-фашистскому командованию за счет ее сил оказывать помощь группам армий «Юг», «А» и «Север», терпевшим в то время тяжелейшие поражения»[6].
Точно так же оправдывались (и по сей день оправдываются) неудачи наступлений под Ржевом в 1942 г. Надо сказать, что отговорка эта появилась по горячим следам событий. Еще тогда, весной 1944 г., начальник оперативного отдела 33-й армии полковник И.А. Толконюк в своем письме И.В. Сталину[7] писал следующее:
«Среди некоторых руководящих работников нашей армии существует мнение […] что мы вполне добились цели, которая перед нами ставилась, сковывая противника перед нашим фронтом, не допуская переброски его сил на юг, где ведутся операции широкого масштаба. Такое мнение мне кажется неправильным, и я с ним не согласен.
Простой подсчет показывает, что с затраченными в течение описанного периода на Западном фронте силами и средствами можно было провести одну или две серьезных и хорошо подготовленных операции, прорвать фронт обороны противника по крайней мере на 20–30 км фронта, развить успех и не только сковать противника, а освободить большую территорию, или притянуть значительную часть сил противника с других направлений, или вследствие больших поражений вынудить его к оперативному отходу»[8].
Действительно, успех «Багратиона» летом 1944 г. подтвердил слова Толконюка — после крушения фронта ГА «Центр» немцы вынуждены были спешно перебрасывать в Белоруссию и Прибалтику дивизии из группы армий «Северная Украина». Тем самым были созданы предпосылки для успешного проведения Львовско-Сандомирской операции и выхода на Вислу. К этому можно добавить, что группа армий «Центр» зимой 1943/44 г. удерживала свои позиции практически исключительно пехотой, наиболее ценные подвижные соединения германской армии концентрировались в южном секторе Восточного фронта. Достаточно сказать, что советскому Западному фронту в зимних позиционных боях не противостоял ни один танк «Пантера», они действовали южнее или севернее (в ГА «Север»). Справедливости ради следует отметить, что в современной отечественной историографии, прежде всего с подачи М.А. Гареева, тезис о сковывающих действиях на Западном направлении зимой 1943/44 г. распространения не получил.
В 1943 г. ситуация, как казалось, сдвинулась с мертвой точки. Уже в начале года ненавистный Ржевский выступ был эвакуирован. Провал «Цитадели» и успех советского контрнаступления позволили сбить ГА «Центр» с насиженных позиций. В ходе успешной Смоленской операции войсками Западного фронта была достигнута заветная цель советских наступлений всего 1942 г. — город Смоленск.
Однако именно в этот период позиционная оборона была возведена в господствующий принцип ведения боевых действий: Гитлер объявил о строительстве так называемого Восточного вала. 12 августа 1943 г. в Журнале боевых действий Верховного командования вермахта отмечалось: «Начальник Генерального штаба сухопутных войск передает командованиям четырех групп армий на Восточном фронте приказ фюрера № 10 о немедленном сооружении Восточного вала». Он должен был стать оборонительным рубежом, на котором предполагалось измотать Красную армию в позиционных оборонительных боях, нанести потери и вынудить к подписанию мира. По плану, Восточный вал должен был состоять из так называемой линии «Вотана» в полосе групп армий «А» и «Юг» и линии «Пантера» в полосе групп армий «Центр» и «Север». Тем самым Восточный вал образовывал непрерывный барьер от Азовского моря до Балтийского, проходящий по Керченскому полуострову, реке Молочной, Днепровским плавням, среднему течению Днепра, реке Сож до Гомеля, далее восточнее Орши, Витебска, Невеля, Пскова и по реке Нарве.
Именно на эту линию «Пантера» (Panther-Stellung), сооружавшуюся в течение нескольких недель, отходили войска группы армий «Центр» осенью 1943 г. после поражения под Смоленском.
К началу октября 1943 г. действия войск Западного фронта можно охарактеризовать как фронтальное преследование отступающего противника. Соответственно, соседний Калининский фронт наступал на Витебск, медленно обходя его с севера и юга. Левый сосед — Центральный фронт — был остановлен на реке Сож. Форсировав эту реку в районе Гомеля, войска фронта К.К. Рокоссовского вели бои за расширение плацдарма. К 1 октября передовые отряды правого крыла Западного фронта вышли на восточный берег р. Малая Березина, р. Мерея и м. Баево и завязали бои с переменным успехом. Левое крыло фронта, как имевшее меньшую плотность, было остановлено противником к 3 октября и дальнейшего продвижения не имело.
Правое крыло фронта на тот момент составляли: 31-я армия (6 сд, 1 тбр, 5 артполков РГК), 68-я армия (6 сд, 2 сап, 3 артполка РГК), 10-я гв. армия (6 сд, 1 тбр, 1 тп, 6 артбригад, 4 артполка РГК) и частично 21-я армия (2 сд). В резерве фронта находилась 5-я армия (3 сд, 4 артполка РГК). Основной задачей советских войск на этом этапе стал захват Орши главным ударом на глубину 70–75 км вдоль северного берега Днепра. Вдоль автострады Москва — Минск нацеливалась 31-я армия. Вспомогательный удар на глубину 60–70 км предполагалось нанести южнее Днепра с целью захвата рокады Орша — Могилев и переправ на Днепре. 1 октября войска правого крыла Западного фронта начали бои за выход из болотистых дефиле и переправы через реки Малая Березина и Мерея. 2 октября в первую линию в направлении на Богушевское была введена из резерва фронта 5-я армия. 3 октября в 8.00, после 20-минутной артподготовки, они перешли в общее наступление и к исходу дня продвинулись на 2–3 км. 4 и 5 октября существенный успех имела только 5-я армия. 8 октября наступление было возобновлено всеми армиями, удалось добиться продвижения на 5—10 км. Вновь отличилась 5-я армия, захватившая м. Любавичи — узел пяти большаков, что существенно облегчило наступление в лесисто-болотистом районе. К 11 октября участвовавшие в наступлении войска продвинулись в общей сложности на 10–35 км. Потери советских войск составили около 13 тыс. человек. Однако по размерам отвоеванной у противника территории это наступление, казавшееся тогда неудачной «пробой пера» на новом направлении, станет наиболее успешным из всех последующих. После отступления от Смоленска противник закрепился и начал оказывать все возрастающее сопротивление.
С целью сломить сопротивление противника на новом рубеже командованием Западного фронта была предпринята перегруппировка войск. Находившаяся доселе южнее 21-й армии 33-я армия рокировалась вправо на оршанское направление в район м. Ленино. Для выполнения новой задачи 33-я армия была усилена и в итоге имела в своем составе шесть стрелковых дивизий в составе 70-го (338, 371, 220-я сд) и 65-го (144, 58, 173-я сд) стрелковых корпусов, 42, 164 и 222-ю стрелковые дивизии «россыпью», 5-й мехкорпус, 6-й гв. кавкорпус, две артбригады, 10 артполков РГК, 1495-й сап, 1577-й тсап, 256-ю, 43-ю гв. и 56-ю гв. тбр. Также в состав армии была включена 1-я польская пехотная дивизия им. Т. Костюшко. В тот период все еще были полны энтузиазма. Начальник оперативного отдела 33-й армии И.А. Толконюк вспоминал:
«Передача свежего, да еще иностранного боевого соединения в 33-ю армию была не случайной. В закончившейся Смоленской операции армия показала высокие боевые качества, успешно выполняла возлагавшиеся на нее задачи. Командующий армией генерал-полковник В.Н. Гордов зарекомендовал себя волевым, опытным и знающим свое дело военачальником, проявив высокие организаторские качества. Его штаб, возглавляемый генерал-майором С.И. Киносяном, показал себя работоспособным, слаженным и инициативным органом управления войсками»[9].
Задачей 33-й армии стало ударом в направлении м. Ленино, Шклов обеспечить 21-й армии возможность захвата Орши с юга. Предполагалось с выходом войск двух армий на рубеж ближайшей задачи ввести в прорыв: 2-й гв. танковый корпус и 3-й гв. кавкорпус — на Оршу и 6-й гв. кавкорпус и 5-й мехкорпус — на Шклов. Ширина фронта прорыва на стыке 21-й и 33-й армий по плану составляла 14 км. 21-я и 33-я армии строились в три эшелона. В 33-й армии в каждом эшелоне было по три стрелковых дивизии, в 21-й армии — по три в первом и втором эшелонах и две в третьем. Перенос направления удара южнее Днепра обусловливался тем, что автострада Москва — Минск перекрывалась сильной группировкой противника на хороших позициях. Удар южнее шоссе выводил наступающих к Днепру с перспективой его форсировать, но это считалось меньшим злом.
Хорошо видно, что численность личного состава соединений армии В.Н. Гордова была достаточно низкой, за исключением 1-й польской пехотной дивизии. Однако в первый и второй эшелоны были поставлены относительно многочисленные дивизии. В первом эшелоне генерал Гордов поставил 1-ю польскую (в центре), 42-ю и 290-ю стрелковые дивизии (справа и слева от нее). Во втором эшелоне должны были наступать 164-я и 222-я стрелковые дивизии. 33-я армия должна была прорывать оборону противника на достаточно узком фронте, всего 5 км. Соответственно ширина фронта наступления дивизий составляла: 42-й сд — 1,5 км, 1-й ппд — 2 км, 290-й сд — 1,5 км. Узкие полосы обусловили глубокие боевые порядки. Так, в 1-й польской дивизии в первом эшелоне находились два пехотных полка, три батальона которых стояли в затылок друг другу, то есть в первом эшелоне находилось только два батальона.
Как позднее писал в своем отчете командир польской дивизии З. Берлинг, задача была им получена 7 октября, что с учетом марша в район сосредоточения (1-я ппд выступила в 19.00 7.10.43 г., прибыла в 12.00 9.10.43) оставляло всего два дня на подготовку операции. Перед началом наступления части 33-й армии проводили энергичное прощупывание обороны противника. В ночь на 11 октября разведку боем вели подразделения польской дивизии, днем 11 октября — ее соседи, советские стрелковые дивизии. Рано утром 12 октября, еще до начала артподготовки, один польский батальон при поддержке дивизиона артиллерии повторил разведку боем. Он был остановлен огнем противника и залег. Эти выпады показали, что противник прочно удерживает первую линию своей обороны, а не отвел из нее войска из-под удара советской артиллерии.
Наконец, 12 октября в 9.20 загремела артподготовка. Она началась на час позже из-за тумана. Атака пехоты последовала в 11.00 (по отчету Берлинга, польские части атаковали в 10.30). Наступление не стало для противника сюрпризом. Причем как один из тревожных сигналов было воспринято предварительное прощупывание немецкой обороны. Как указывалось в ЖБД 4-й армии, «противник, таким образом, верен своему обычному плану — накануне главного наступления провести разведывательные атаки, в день наступления также предварительные атаки и только потом — главный удар»[11].
21-я армия вследствие сильного огня артиллерии противника успеха не имела, и к исходу дня ее части вели бой в первой траншее противника. 33-я армия, прорвав передний край обороны противника, за день боя продвинулась на 1–3 км.
И.А. Толконюк вспоминал:
«Хотя мы и имели на направлении главного удара численное превосходство над противником в артиллерии малых и средних калибров, но враг выпускал за одно и то же время в два раза больше снарядов, чем мы. В артиллерии контрбатарейной борьбы немцы превосходили нас в полтора-два раза, что позволяло им надежно подавлять наши артгруппы контрбатарейной борьбы»[12].
В тот же день, когда началось советское наступление под Ленино, произошла смена командования группы армий «Центр». Бессменно командовавший группой армий фельдмаршал фон Клюге попал в автокатастрофу, и потребовалась его срочная замена. Новым командующим стал фельдмаршал Эрнст Буш, получивший повышение с поста командующего 16-й армией ГА «Север». Буша можно было бы характеризовать как опытнейшего пехотного генерала, начавшего службу в пехоте еще в начале столетия и прошедшего последовательно все ступени на этом поприще. На момент назначения командующим ГА «Центр» он уже был награжден Рыцарским крестом и дубовыми листьями к нему. Позднее, летом 1944 г., он подвергся нелицеприятной критике, но в октябре 1943 г. трудно было найти более подходящую кандидатуру для управления войсками в позиционных сражениях в лесисто-болотистой местности.
Потерпев неудачу под Ленино, советское командование не отказалось от попыток взломать оборону противника. К 20 октября 10-я гв. армия рокировалась походным порядком из района южнее Днепра в район к северу от реки. При этом управление этой армии принимало войска 5-й армии, а управление самой 5-й армии выводилось в резерв. Командование Западного фронта вновь решило перенести центр тяжести боевых действий в район автострады. На этот раз предполагалось прорваться к Орше «впритирку» к Днепру, в промежутке между ур. Веретейский Мох и Днепром. Главный удар теперь наносила на узком фронте в 6 км 31-я армия генерал-лейтенанта В.А. Глуздовского в составе 12 стрелковых дивизий, одного танкового корпуса, одной танковой бригады и мощной артиллерийской «кувалды» в лице 14 артиллерийских бригад, 10 артполков РГК.
План командования 31-й армии строился на том, чтобы мощной артиллерийской подготовкой парализовать сопротивление противника и стремительным броском подвижных групп (танки, мотоциклисты, мотопехота) захватить второй оборонительный рубеж немцев, прежде чем он будет занят отходящими с главной оборонительной полосы войсками противника. Затем главными силами 2-го гв. танкового корпуса предполагалось с ходу, по автостраде, ворваться в Оршу. По решению командарма-31 в первом эшелоне должны были наступать три стрелковых корпуса, каждый из которых в свою очередь также строился в два эшелона: в первом две стрелковые дивизии, во втором — одна. Еще один стрелковый корпус образовывал второй эшелон армии. 2-й гв. танковый корпус со 2-м гв. мотоциклетным полком должен был после прорыва пехотой переднего края обороны немцев с ходу овладеть вторым оборонительным рубежом противника. С подходом пехоты стрелковых частей танки корпуса А.С. Бурдейного должны были сдать ей захваченный рубеж и развивать наступление на Оршу.
Подготовка велась тщательно, с использованием всех возможных тактических приемов. Создавались подвижные группы пехоты для броска за танками, группы закрепления и резервные группы для ночного боя. Также по решению командарма Глуздовского предписывалось «создать в каждой сд ударные группы из отборных бойцов с лучшими боевыми офицерами, вооружив их автоматами и ручными пулеметами»[13].
«Изюминкой» наступления должна была стать 1-я штурмовая комсомольская[14] инженерно-саперная бригада, приданная 45-му стрелковому корпусу и задействованная строго в центре построения ударной группировки 31-й армии. Такие бригады были сформированы в Красной армии сравнительно недавно, весной 1943 г. Бригады предполагалось использовать на наиболее важных оперативных направлениях, особенно там, где у противника имелись мощное фортификационное оборудование местности и минные заграждения[15]. Особенностью оснащения бригад были стальные нагрудники, которых полагалось 125 штук на батальон, на бойцов одной его роты. За них штурмовики получили прозвище «панцирная пехота». Пехотой они, однако, не являлись, и предполагалось их использование для преодоления инженерных заграждений противника. То есть содействие пехоте, а не ее замена.
Здесь необходимо отметить, что три батальона 1-й штурмовой бригады и ее учебная рота по плану были поставлены в первый эшелон в линию на фронте 800—1000 метров впереди, именно впереди боевых порядков 251-й стрелковой дивизии. Соседом справа 1-й штурмовой бригады была 220-я стрелковая дивизия, соседом слева — 331-я стрелковая дивизия. Исходные позиции в 70—150 м от проволочного заграждения противника «штурмовики» (так их называли в документах) заняли скрытно и заблаговременно к 20.00 20 октября. Бригада должна была наступать вдоль Минской автострады и железной дороги.
На флангах 31-й армии 10-я гв. армия и 68-я армия (южнее Днепра) получили вспомогательные задачи. Каждая из этих армий к тому моменту насчитывала по девять стрелковых дивизий. Казалось, что удалось найти ключик к немецкой обороне под Оршей.
Противником советских войск на оршанском направлении оставалась 4-я армия группы армий «Центр». Севернее Днепра позиции занимал XXVII армейский корпус, южнее Днепра — XXXIX танковый корпус. Наименование «танковый» на тот момент было уже условностью.
21 октября в 12.00, после артиллерийской подготовки продолжительностью 2 часа 10 минут, войска 31-й армии перешли в наступление. За 10 минут до окончания артиллерийской подготовки штурмовики поднялись в атаку, уже в 12.00 был уничтожен немецкий гарнизон на выс. 199, 0 (между ж.д. и шоссе), к 12.30 бойцы бригады преодолели все три линии траншей, выполнив свою ближайшую задачу. К 13.30 1-й штурмовой батальон вышел на северной окраине опорного пункта немцев в деревне Киреева, т. е. продвинулся на 7 км (всего за 2 часа 40 минут наступления!). 3-й и 4-й батальоны бригады отставали от него не более чем на 1–2 км. Если бы вся участвующая в операции пехота наступала таким темпом, то немецкая оборона рухнула бы. Фактически «штурмовики» выступили в роли элитной пехоты, хотя по своему первоначальному назначению таковыми не являлись. Однако главные силы стрелковых дивизий оставались еще далеко позади. «Штурмовики» же были атакованы пехотой противника с танками (скорее всего все же «штурмгешюцами»). Противотанковых средств в инженерной бригаде по штату не предусматривалось, даже противотанковых ружей, введенных только весной 1944 г. Тем не менее «штурмовики» дали бой и претендовали на один уничтоженный и один подбитый танк противника. Чуда, впрочем, не произошло. Контратака бронетехники противника заставила «штурмовиков» отойти на 0,5–1 км назад и ждать на этом рубеже подхода пехоты.
Ситуацию мог выправить прорыв танков к занятому штурмовой бригадой рубежу. В наступлении 21 октября участвовали две танковые бригады 2-го гв. танкового корпуса: 25-я гвардейская (34 Т-34, 12 Т-70 и 4 БТР на ходу к началу боев) к югу от автострады и 26-я гвардейская к северу от нее. 25-я гв. танковая бригада выступила из исходного района и к 14.30 встретила сильное огневое сопротивление с выс. 208, 0 и из опорного пункта немцев в деревне Рыленки. Попытка обойти Рыленки привела к застреванию сразу 10 танков в болоте (вытащены к концу дня). Потери бригады за день составили 5 Т-34 и 1 Т-70 сгоревшими и 6 Т-34 подбитыми[16]. 26-я гв. танковая бригада была введена в бой в 13.00 21 октября, в результате пятичасового боя вышла на западные скаты выс. 208, 0 но, встреченная сильным огнем противника, продвинуться дальше не смогла. Потери бригады составили 5 танков сгоревшими, 5 подбитыми и один подорвавшийся на мине[17]. Потери небольшие, но чувствительные. В целом в результате первого дня боя наступающим удалось продвинуться только на 3–4 км, что срывало весь замысел операции с быстрым захватом второй линии обороны противника. Атаки соседних армий силами одной стрелковой дивизии каждая успеха не имели.
Возобновление наступления 22 октября ощутимых результатов не дало, продвижение составило всего 1–2 км. При этом 25-я и 26-я гв. танковые бригады за день потеряли два десятка танков сгоревшими и подбитыми. К утру 23 октября они устным приказом командира корпуса А.С. Бурдейного выводятся из боя. Было уже очевидно, что первоначальный план наступления реализовать не удастся. Тем не менее наступление стрелковых частей продолжилось в тщетной надежде, что немецкая оборона все же рухнет. 23 октября решением командующего 31-й армией в бой были введены две стрелковые дивизии из второго эшелона, но практически безрезультатно — продвижение за день ограничилось 1 км. 25 октября местного успеха добилась 10-я гв. армия, продвинувшись на 3 км. К исходу дня 26 октября общее продвижение ударной группировки фронта составило до 6 км.
29 октября была сделана попытка возобновить наступление в прежней конфигурации: на левом крыле 10-й гвардейской армии, на всем фронте 31-й армии и на правом крыле 68-й армии. Задача операции в целом сохранялась прежняя, в соответствии с первоначальным замыслом на 21 октября. Ожесточенные бои продолжались до 31 октября, однако прорыва обороны противника добиться не удалось. К 1 ноября обе стороны перешли к обороне.
Успехом местного значения в последние дни наступления стал захват сильного опорного пункта немцев в деревне Боброва. Он располагался на южном берегу Днепра и препятствовал развитию наступления 68-й армии. Из-за этого продвинувшаяся вперед 31-я армия оказывалась под огнем с фланга с южного берега Днепра. Боброва располагалась на возвышенности, прикрытой огибавшим ее ручьем с обрывистым берегом, ставшим естественным противотанковым рвом. Все подходы к нему хорошо просматривались противником. К строительству опорного пункта в этом месте немцы приступили еще в июле — августе 1943 г. и разбирали на блиндажи дома местных жителей. Также в качестве блиндажей на 6–8 человек были использованы два стальных котла диаметром 2,3 м с толщиной стенок 40 мм. Они были вкопаны в землю и дополнительно прикрыты 3–4 накатами бревен. Котлы защищали не только от артобстрела, но и от влаги, являясь теплым и сухим убежищем с печкой. Основу обороны Боброва составляла система траншей с открытыми площадками для пулеметов. ДОТов, ДЗОТов и бронеколпаков не было. Используя продвижение 31-й армии, 174-я стрелковая дивизия 68-й армии форсировала Днепр в направлении с севера на юг и тем самым создала угрозу окружения Боброва. Это заставило немцев оставить Боброва и отойти на запад.
Потери в операции: 4787 человек убитыми, 14 315 человек ранеными, а всего — 19 102 человека. За месяц боев на оршанском направлении войска правого крыла Западного фронта по оси Минской автострады продвинулись менее чем на 30 км, на богушевском направлении — до 40 км и южнее Днепра, в направлении на Дубровно — до 20 км. Потери фронта за октябрь можно оценить как достаточно тяжелые: 15 707 убитых и 39 727 раненых[18], причем 9/10 этих потерь приходится на войска правого крыла фронта, оршанско-богушевское направление. Потери танков и САУ в октябрьских операциях Западного фронта показаны в таблице.
Потери бронетехники можно оценить как умеренные. Нельзя не отметить, что 2-й гв. танковый корпус быстро вывели из боя и не стали истрепывать до полной потери боеспособности.
В качестве одной из причин неудач наступлений в октябре 1943 г. называлось отсутствие централизованного пополнения, фронт пополнял соединения за счет призыва на освобожденной территории. Несмотря на хороший возрастной состав, этот контингент нуждался в дообучении, сколачивании и сохранил с 1941 г. «воздухо— и танкобоязнь». Также отделом изучения опыта войны Западного фронта отмечалось, что тактической внезапностью для советских войск в октябрьских боях стали немецкие реактивные минометы. До октября 1943 г. реактивные установки немцами в полосе Западного фронта применялись лишь одиночными метательными аппаратами. В боях на оршанском направлении они применялись в широких масштабах. Методы борьбы с ними вырабатывались с большим трудом.
Для подготовки нового наступления было отведено две недели. Соединения армий на оршанском направлении были приведены в порядок, дополнительно обучены и натренированы в преодолении траншейной обороны противника. Средняя численность дивизии была доведена до 4743 человек при ширине фронта от 500 м до 1,5 км[20]. К новой операции привлекались четыре армии, 18 стрелковых дивизий, одна танковая бригада, один танковый и три самоходных артполка, 23 артполка и 16 артбригад. Осью наступления по плану на этот раз становился Днепр. 10-я гв. и 31-я армии должны были наступать по северному берегу Днепра, 5-я и 33-я армии — по южному.
Соответственно 10-я гв. армия получила полосу наступления 5 км. Ее дивизии насчитывали до 5–5,5 тыс. человек и получили полосы 1,5–2 км. Плотнее всего была построена 31-я армия. Она должна была наступать в полосе 6,5 км, из которых 4 км приходились на 331-ю и 133-ю стрелковые дивизии. На оставшихся 2,5 км получили фронт по 500 м пять дивизий, численность которых колебалась от 4388 до 4902 человек. Один стрелковый корпус 31-й армии находился во втором эшелоне. Справедливости ради следует сказать, что полки в дивизиях 31-й армии были двухбатальонного состава. Соответственно, например, 251-я стрелковая дивизия на фронте в 500 м имела два полка первого эшелона, каждый из полков в свою очередь строился в два эшелона: впереди штурмовой батальон, за ним — линейный. Практика подготовки одного батальона полка как штурмового уходила корнями в 1942 г. Считалось, что лучший личный состав можно собрать в штурмовом батальоне, который будет прокладывать дорогу остальным. Это объясняло практику использования глубоких боевых порядков пехоты, так или иначе критиковавшуюся в ходе войны. В любом случае плотность построения советских войск перед наступлением на оршанском направлении впечатляет.
Южнее Днепра боевые порядки были менее плотными. Фронт наступления 5-й армии составлял 4 км, он достался трем стрелковым дивизиям в численности от 4100 до 4341 человек по 1–1,5 км на каждую. Наконец, 33-я армия получила фронт наступления около 6 км, он был распределен между четырьмя стрелковыми дивизиями в численности от 4217 до 4902 человек. Полосы наступления дивизий армии В.Н. Гордова составили от 1 до 2 км, причем полки строились в один эшелон.
На этот раз амбициозная задача взятия Орши с ходу не ставилась. Ближайшая задача ставилась на глубину 8 км, т. е. на прорыв тактической глубины обороны противника. Последующие задачи ставились на глубину до 20 км. Артподготовка планировалась на 3 часа 45 минут.
В наступлении вновь предполагалось задействовать в первой линии 1-ю штурмовую инженерно-саперную бригаду. Учитывая опыт предыдущего наступления, в 25-й гв. бригаде сформировали штурмовую группу в составе взвода танков, танкодесантного взвода мотострелков и роты сапер 1-й штурмовой бригады. Для подготовки штурмовой группы был построен специальный полигон с имитацией минного поля и настоящим противотанковым рвом шириной 9 м и глубиной 6 м.
Однако по другую сторону фронта не сидели сложа руки. Во-первых, оборона немцев в районе автострады оказалась усилена количественно за счет ввода на позиции на этом участке 25-й танко-гренадерской дивизии. Она получила полосу справа от 78-й штурмовой дивизии, в районе Киреево. Во-вторых, оборона была усилена качественно, в частности за счет оборудования ранее отсутствовавшего противотанкового рва.
Наступление Западного фронта началось по плану воскресным утром 14 ноября. Для противника оно не стало неожиданностью. В дневном донесении ГА «Центр» указывалось:
«В полосе 4-й А сегодня началось давно ожидавшееся крупное наступление по обе стороны Днепровского шоссе»[21]. Артиллерийская подготовка произвела сильное впечатление на немцев. В истории 25-й танко-гренадерской дивизии она описывалась следующим образом: «Незадолго до обычного времени подъема все слетели с расположенных в укрытиях кроватей. Русская артиллерия нанесла мощный удар. Она продолжает вести ураганный огонь неслыханной силы»[22].
Поистине роковую роль в этой операции сыграл туман, внезапно появившийся утром 14 ноября на всем фронте наступающих войск. Он не позволил артиллерии вести прицельную стрельбу, а пехоте выдержать правильное направление во время атаки. Взаимодействие, и без того являвшееся больным местом в войсках фронта, совершенно разладилось. Целесообразно было бы, наверное, перенести дату наступления, но этого сделано не было.
Во время артподготовки огонь нацеливался преимущественно на передний край противника и ближайшую глубину обороны (1–2 км). В итоге, когда пехота вышеупомянутой 251-й стрелковой дивизии поднялась в атаку на узком, 500-метровом фронте, она была встречена огнем реактивных установок и орудий немцев из глубины обороны. Продвинувшись всего на 100–150 м, пехота залегла перед проволокой противника.
Как и в ходе октябрьского наступления, 1-я штурмовая бригада после артподготовки быстро продвигалась вперед. Однако танки остановились перед противотанковым рвом, пехота обычных стрелковых частей залегла. Как и в октябре, «штурмовики» были контратакованы бронетехникой, но на этот раз это был хорошо укомплектованный «штурмгешюцами» танковый батальон 25-й танко-гренадерской дивизии. «Штурмовики» были оттеснены к противотанковому рву. Они были выведены из боя в 23.00 15 ноября. К тому моменту в одном батальоне бригады осталось 11 боеспособных саперов-штурмовиков, в другом — 25.
Расчет на штурмовую группу из танков, мотострелков и саперов-«штурмовиков» тоже нельзя сказать чтобы оправдался. 14 ноября в 12.00, несмотря на невыполнение задачи прорыва обороны противника стрелковыми частями, по условному сигналу передовой отряд 25-й гв. танковой бригады выступил из района исходных позиций и к 15.00 достиг противотанкового рва. Штурмовой отряд действовал впереди танков, разминировал проходы для танков и наводил переправу через противотанковый ров. Последняя была готова к 15.30, а уже в 15.45 через нее начали двигаться танки 42-й гв. отдельной танковой бригады (армейского подчинения). Однако далее переправа разрушилась либо под тяжестью танков, либо под огнем противника. Вечером 14 ноября началось строительство четырех переправ через ров, но готовы они были только к 4.00 утра 15 ноября. В итоге основная масса задействованных в наступлении танков 14 ноября остается перед рвом. Попытка возобновить наступление и преодолеть противотанковый ров утром 15 ноября успеха не имела. Вообще атаки на недавно занявшую позиции 25-ю танко-гренадерскую дивизию оказались наименее успешными. Несколько большего успеха советским частям (из 10-й гв. армии) удалось достичь севернее железной дороги, в полосе 78-й штурмовой пехотной дивизии. Они пробились до населенного пункта Новое Село, в паре километров западнее Киреева, тем самым вынудив немецкие части в районе Киреева обороняться фронтом и на восток, и на север. 16 ноября удалось прорваться из Нового Села дальше на запад на подступы к Ласырщикам, на рокаде в тылу обороны немцев в районе автострады.
Ситуация для немцев в тот момент действительно оказалась близка к критической, о чем повествует история 25-й танко-гренадерской дивизии:
«…левый фланг дивизии повис в воздухе и начинает рассыпаться. На стыке образовалась брешь шириной 1000 метров. Ситуация особенно осложняется потерей связи. Все провода разорваны и не подлежат восстановлению, радио и телефонная аппаратура вышли из строя. Многодневный разрушительный огонь русской артиллерии не позволяет восстановить разрушенное»[23].
Надежда на успех прорыва через Новое Село заставляет советское командование продолжать атаки. В район Нового Села рокируется сохранившая боеспособность 25-я гв. танковая бригада 2-го гв. танкового корпуса (39 Т-34 и 16 Т-70 в строю). Здесь уже действовали 4-я и 26-я гв. танковые бригады. Свежая бригада к 14.00 17 ноября вышла в первый эшелон корпуса. Видимость из-за тумана была плохая (не более 100–200 м), танки осторожно двигались вперед, в тыл немецкой обороне на шоссе и к рокаде Ласырщики — Заволны. Здесь около 17.30 состоялась дуэль со «штурмгешюцами» немцев (из 25-й пгд), которая привела к тяжелым потерям бригады — 11 Т-34 сгорели, еще 4 Т-34 были подбиты[24]. Ввиду нарастающих потерь командир бригады полковник Шевченко приказал отходить к Новому Селу. Здесь бригада встала в оборону и отбивала контратаки противника (78-й шпд). 19 ноября операция была свернута.
Результаты наступления в целом были неутешительными. За несколько дней наступления 10-я гв. армия продвинулась на глубину от 1 до 3 км, 31-я армия продвижения не имела, 5-я армия имела незначительное продвижение, 33-я армия продвинулась на 3–4 км.
Начинающаяся зима серьезно ухудшила условия ведения боевых действий. Сплошные дожди, туманы, начинающиеся холода изматывали людей. Оршанское направление стало Пашендейлом советско-германского фронта, позиционным сражением в грязи. В истории 25-й танко-гренадерской дивизии ярко описываются тяжелые условия, в которых велись эти бои за автостраду:
«Гренадеры, промокшие и переутомленные, стояли в своих затопленных грязью окопах. Мокрая одежда ночью замерзала на теле. Пулеметы и винтовки были полностью загрязнены, большинство из них непригодно к использованию. Бои велись ручными гранатами и холодным оружием. Поддержка со стороны артиллерии и систем залпового огня была великолепной и часто имела решающее значение»[25].
Фраза про гранаты и холодное оружие может показаться преувеличением, но она почти дословно повторяется в донесении ГА «Центр»:
«Там, где из-за грязи отказывало стрелковое оружие, противника отбрасывали и уничтожали прикладами, лопатами и ручными гранатами»[26].
Понятно, что реальную работу в таких условиях, при отказе стрелкового оружия, делала артиллерия. В этот период отмечается централизация использования артиллерии немцами, когда по одной цели вели огонь значительно удаленные друг от друга батареи.
Потери Западного фронта в этой операции составили убитыми 9167 человек, ранеными — 29 589 человек, всего — 38 756 человек. Безвозвратные потери бронетехники фронта с 14 по 19 ноября характеризовались следующими цифрами (см. таблицу).
Хорошо видно, как резко возросли потери в сравнении с октябрьскими боями. Следует отметить, что заявки противника на уничтоженные танки были намного выше: только за 17 ноября немецкая 4-я армия претендовала на 94 уничтоженных советских танка.
После 10-дневного перерыва операция возобновилась в прежнем составе (10-я гв., 31, 5 и 33-я армии) и на прежнем направлении. Средняя численность дивизии задействованных в наступлении армий, однако, снизилась и составляла около 4 тыс. человек.
Как указывалось в ЖБД 4-й армии, в новом наступлении изменилась стилистика использования советской артиллерии:
«Вражеская артиллерия в этот раз не открывала ураганный огонь, а плотно концентрировала мощный обстрел на отдельных пунктах».
Однако немцам было чем ответить. По данным, приведенным в ЖБД немецкой 4-й армии, за первый день советского наступления 30 ноября было выпущено 17 тыс. выстрелов легких полевых гаубиц и 7 тыс. выстрелов тяжелых полевых гаубиц. Это весьма высокий уровень расхода боеприпасов, превосходящий, например, пиковые периоды наступления 6-й армии Паулюса на Сталинград. Здесь необходимо отметить, что условия снабжения ГА «Центр» осенью 1943 г. были неизмеримо лучше, чем немецких войск в глубине СССР, на подступах к Волге. Везти боеприпасы было ближе, да и сеть железных дорог на пространстве между фатерляндом и Белоруссией была лучше.
Обескровленные шквалом огня артиллерии советские части становились менее устойчивыми к контратакам противника. Законы позиционного сражения были таковы, что выявившаяся атака на узком участке фронта крупными силами позволяла противнику изымать резервы с неатакованных участков. В одном из захваченных советскими войсками документов со ссылкой на приказ фюрера от 22 ноября 1944 г. имелось вполне определенное указание по этому поводу:
«При создании ударной группировки грубое обнажение одного небольшого участка не подвергает его опасности»[28].
Общие потери Западного фронта в операции 30 ноября — 2 декабря 1943 г. составили 5611 человек убитыми, 17 259 ранеными, а всего — 22 870 человек.
В вышеупомянутом докладе комиссии ГКО указывалось на повышенный расход боеприпасов Западным фронтом, но еще ярче ситуация выглядит в расчете на номенклатуру израсходованных боеприпасов. В октябре 1943 г. Западный фронт был абсолютным лидером по расходу боеприпасов тяжелой артиллерии. Так, выстрелов 152-мм гаубиц-пушек фронтом было израсходовано 49,5 тыс. штук, значительно больше, чем любым другим объединением Красной армии от Балтики до Азовского моря. Всего вся действующая армия израсходовала 225,8 тыс. штук выстрелов этого типа. По расходу 203-мм выстрелов Западный фронт также лидировал с большим отрывом. Их в октябре 1943 г. было израсходовано 6,9 тыс. штук, при общем расходе всеми фронтами 23,47 тыс. штук. Правда, следует отметить, что из 6,9 тыс. выстрелов большая часть — 6,3 тыс. — приходилась на бетонобойные снаряды, малоэффективные в конкретных условиях наступления Западного фронта. При этом по наличию соответствующего вооружения фронт В.Д. Соколовского также уверенно лидировал. По состоянию на октябрь 1943 г. на Западном фронте имелось 496 штук 152-мм пушек-гаубиц, больше, чем в составе любого другого фронта (всего фронты имели 2775 орудий этого типа). Соответственно 203-мм гаубиц имелось 95 штук, всего на одну единицу меньше, чем на 1-м Украинском фронте, — заметно больше, чем в составе любого другого фронта.
В ноябре 1943 г. Западный фронт расстрелял 67,5 тыс. выстрелов к 152-мм гаубицам-пушкам, вдвое больше, чем любой другой из советских фронтов действующей армии. Еще более яркая картина наблюдалась по расходу 203-мм выстрелов: в ноябре 1943 г. Западным фронтом было выпущено 7,4 тыс. штук выстрелов этого типа при общем расходе всеми фронтами 18,3 тыс. штук. В свете этих данных не слишком убедительно звучат слова о недостаточном количестве боеприпасов для Западного фронта как причине неудач его наступлений.
Первые неудачи произвели тяжелое впечатление на командование фронта. Бывший начальник штаба Западного фронта генерал А.П. Покровский позднее рассказывал К. Симонову:
«После первых неудач Соколовский занял странную позицию. Он уехал с КП фронта за 20–30 километров, там приказал оборудовать себе отдельный пункт, там у него была связь, были адъютанты. И все, больше ничего не было. Оттуда он по телефону связывался со штабом, с Москвой и с армиями, непосредственно разговаривал оттуда с командующими. Это было такое странное уединение, мешавшее, конечно, нормальной работе и штаба, и нормальной работе командующего. Почему он так сделал, трудно сказать».
Такое затворничество действительно выглядит странным, особенно на фоне характерного для многих выдающихся военачальников стремления наблюдать сражение с передового командного пункта. Вместе с тем, конечно, не следует упрощать ситуацию и представлять дело так, будто В.Д. Соколовский удалился от дел и забросил управление войсками. Из вышеизложенного видно, что планы операций корректировались, менялся наряд сил, советские войска пытались расшатывать оборону противника на разных направлениях.
В декабре 1943 г. было решено провести наступление на новом (относительно) направлении, сместив направление главного удара на север, от Орши к Витебску. Для наступления вновь было задействовано управление 33-й армии В.Н. Гордова. Подготовка к операции началась 13 декабря, а начало наступления было назначено на 23 декабря 1943 г. Предполагалось прорвать оборону противника на фронте Ковалево, Островище и наступать в направлении м. Богушевское, Орша.
Ширина фронта прорыва 33-й армии составляла 9 км. Ширина полосы наступления каждой дивизии — 1,5–2 км. На главном направлении наступали 164, 222, 215 и 274-я стрелковые дивизии с шириной полосы наступления от 1,3 до 2 км. Каждая из этих дивизий строилась в два эшелона, а на уровне корпуса две дивизии были в первом эшелоне и одна — во втором. Построенная также в два эшелона 97-я стрелковая дивизия наступала на фронте 2 км с задачей обеспечения левого фланга главной группировки армии, а 184-я и 32-я стрелковые дивизии оборонялись на левом фланге армии на фронте в 16 км.
Численность стрелковых дивизий в подготовительный период операции подтянули до приемлемого уровня (см. таблицу).
Нельзя не заметить, что именно в этом наступлении Красной армией были массированно использованы трофейные танки. К началу наступления в 213-й танковой бригаде было 27 Pz.III и 7 Pz.IV.
Советское наступление неплохо началось, но вскоре было остановлено противником за счет ввода в бой резервов, в первую очередь танко-гренадерской дивизии «Фельдхернхалле». По состоянию на 1 января 1944 г. «Фельдхернхалле» насчитывала 13 105 человек. Это была достаточно серьезная сила.
Также шквальный огонь немецкой артиллерии заставлял залегать пехоту и не позволял ей закрепить успех танков (которые от огня гаубичной артиллерии страдали слабо). Так, в отчете бронетанковых и механизированных войск 33-й армии за эту операцию указывалось:
«Захваченные танками рубежи очень часто пехотой не закреплялись, танки на ночь оставались без прикрытия пехоты (приходилось вводить свой МСПБ), и, несмотря на героическую борьбу, танки были вынуждены оставлять достигнутые рубежи: 8.1.44 г. танки бригады без пехоты 371 сд вышли на зап. окраины д.д. Мяклово, Запруды, Макарова и в течение ночи удерживали указанные пункты, но пехота так и не вышла к танкам; действуя с 199 ССД, танки дважды перерезали шоссе Витебск — Орша, но в обоих случаях пехота достигнутый успех не закрепляла»[29].
Собственно, советская тяжелая артиллерия проигрывала дуэль тяжелой артиллерии противника. Дьявол здесь, как обычно, в деталях. В «Отчете о боевой деятельности 119-й гаубичной артиллерийской бригады БМ РГК в составе 33-й армии (за время с 17.12 по 31.12.1943 г.)» указывалось:
«23.12.1943 года дивизионы бригады с 9.40 участвовали в артиллерийском наступлении согласно плана и вели плановый огонь по участкам подавления дер. Дуброво, выс. 188, 6, дер. Мятли, ст. Крынки, Купреево, а также выполняли неплановые заявки командиров стрелковых полков»[30].
Казалось бы, все хорошо. Однако проблемой было то, что бригада большой мощности с 203-мм орудиями вела огонь исключительно… бетонобойными снарядами. Всего за период с 23.12 по 30.12.1943 г. бригадой было израсходовано 2612 бетонобойных снарядов, других боеприпасов она не использовала. Разумеется, это сильно снижало эффективность огня, ведь он велся совсем не по ДОТам противника. Немцы из близких по ТТХ 210-мм гаубиц били практически исключительно осколочно-фугасными снарядами. Мощные и дальнобойные орудия большой мощности могли оказать неоценимую услугу в борьбе, например, с артиллерией противника. Но этого не произошло.
Ввод в прорыв 2-го гв. танкового корпуса был запланирован еще 23 декабря 1943 г. С утра 23 декабря части корпуса выступили в исходный район, но, ввиду неблагоприятного развития событий, в бой не вводились. Опыт войны научил не торопиться и не бросать в бой ценное механизированное соединение преждевременно, обрекая на значительные потери в допрорыве обороны противника. В итоге вплоть до 8 января корпус А.С. Бурдейного оставался в резерве, ожидая благоприятного момента для ввода в прорыв. На 8 января корпус имел в строю 161 Т-34, 11 Т-70, 1 КВ, 12 СУ-152, 6 СУ-122, 8 СУ-85, в текущем ремонте 1 Т-34, в среднем ремонте 6 Т-34 и 2 Т-70[31]. Эта масса танков была серьезной силой, способной повлиять на исход сражения под Витебском. На основании устного приказа В.Н. Гордова 2-й гв. танковый корпус выводился из исходного района с задачей переправиться через р. Лучеса, овладеть плацдармом на ее западном берегу и развивать наступление в западном направлении. Момент для использования сильного подвижного соединения действительно был благоприятным — наступающие войска 33-й армии вплотную подошли к рубежу р. Лучесы.
Однако козыри были не только у командования Западного фронта. Штаб 3-й танковой армии к тому моменту уже ждал благоприятного момента для ввода в бой недавно прибывшей и хорошо укомплектованной 299-й пехотной дивизии. Предполагалось нанести контрудар с целью радикального улучшения обстановки на фронте под Витебском. Операция получила кодовое наименование «Белый медведь» (Eisbär).
Таким образом, по состоянию на 8 января у обеих сторон имелись наступательные планы, преследующие решительные цели. Первой к их реализации приступила 33-я армия.
К 23.00 8 января 1944 г. 25-я гв. танковая бригада танкового корпуса А.С. Бурдейного овладела селением Макарово. С наступлением нового дня 9 января против скопления танков в Макарово были введены в действие 88-мм самоходные орудия «Хорниссе» 519-го тяжелого противотанкового дивизиона.
Буквально за два дня корпусу были нанесены тяжелые потери: 36 Т-34 сожжено, 26 Т-34, 1 Т-70 и 1 СУ-85 подбито, 11 Т-34, 1 СУ-152, 1 СУ-122, 1 СУ-85 застряло в болоте[32]. К исходу 9 января в корпусе оставалось в строю 81 Т-34, 6 Т-70, 1 КВ, 10 CУ-152, 4 СУ-122 и 6 СУ-85.
Как указывалось в отчете корпуса по итогам боев, «труднопроходимая местность значительно ограничивала действия корпуса. Отсутствие обходов заставляет действовать в сфере арт. мин. обстрела противника, который действует, главным образом, фланговым огнем»[33].
Потери фронта в целом были относительно невелики (см. таблицу).
Слабое воздействие на артиллерию противника во многом обусловило неудачу советского наступления. В записи в ЖБД немецкой 3-й танковой армии особо отмечается именно этот промах:
«Генерал Йордан обратил внимание командующего [Рейнгардта. —
В целом по горячим следам событий командующий 3-й танковой армией генерал Рейнгардт в своем докладе в группу армий довольно ярко описывал происходившее:
«В первой битве за Витебск удалось выстоять не в последнюю очередь потому, что ТА получила в качестве подкрепления несколько дивизий. Для продолжения нынешнего сражения прибывает в качестве подкрепления 95-я тд. Как нам сообщалось, дальнейшей помощи ввиду общей ситуации ожидать не следует. Наши потери последних дней велики. Войска очень устали, тем более что постоянные ночные атаки русских отнимают у наших солдат какую-либо возможность выспаться. Большие потери в офицерах снижают боеспособность частей, тем более что пехота в значительной степени состоит из недавно поступившего необстрелянного пополнения»[36].
Как мы видим, успех в обороне достался немцам нелегко и немалую роль сыграли вовремя поступившие резервы. 14 января 1944 г. штабом 3-й танковой армии предписывалось моторизованную дивизию «Фельдхернхалле» полностью снять с фронта и расположить в тыловом районе танковой армии для переформирования. Потери «Фельдхернхалле» в отражении советского наступления в декабре 1943-го — январе 1944-го для одного соединения были достаточно внушительные — 660 человек убитыми, 3186 ранеными и 292 пропавшими без вести[37]. Количество бронетехники в строю также ощутимо просело до 17 штурмовых орудий, одного Pz.III и 14 Pz.IV при всего 8 машинах в краткосрочном ремонте[38].
Причем последние потери «Фельдхернхалле» были нанесены уже в процессе вывода с фронта. В ЖБД 3-й танковой армии имеется запись за 26 января:
«С 8.30 артиллерия противника вела огонь по поездам на участке железной дороги между Замосточье и Сосновка. При этом пострадал один воинский эшелон моторизованной дивизии «Фельдхернхалле»[39].
Здесь хотелось бы обратить внимание еще на один аспект боевых действий на богушевском направлении. В результате наступления в конце декабря 1943 г. и начале января 1944 г. советские войска приблизились к ключевой для немцев железной дороге Витебск — Орша на 1,5–2 км. Однако сама железная дорога не просматривалась за лесным массивом. Только иногда был виден дым из трубы паровозов проходящих немецких эшелонов. В основном же поезда двигались ночью. Естественно, такое положение заставляло думать о воздействии на движение поездов тем или иным способом. В своих воспоминаниях вышеупомянутый начальник оперативного отдела 33-й армии И.А. Толконюк описывает требовательность, с которой В.Н. Гордов настаивал на обстреле железной дороги артиллерией. Действительно, дорога была обозначена на карте и с помощью соответствующих расчетов можно было спланировать артиллерийский обстрел этой цели. Однако артиллеристы ссылались на трудность попадания в полотно с закрытых позиций. Для этого по нормативам требовались сотни снарядов. В итоге командарм урезал задачу до разрушения полотна дороги, в поезд попасть было крайне затруднительно.
И.А. Толконюк достаточно скептически оценивает это стремление В.Н. Гордова. Он пишет:
«Как ни кипятился командующий, а поставленная им задача перед артиллерией так и осталась невыполненной. Отдельные короткие артналеты по железной дороге, а вернее, по движущимся поездам в ночное время, цели не достигали»[40].
Вышеприведенная цитата показывает, что цели все же достигали даже в формате поражения эшелонов. Методичные обстрелы железной дороги давали определенный эффект, отзывавшийся на уровне штаба оборонявшей Витебск немецкой 3-й танковой армии. В ЖБД армии в записи за 20 января отмечается мнение, высказанное по этому поводу Рейнгардтом:
«Исход сражения в районе Витебска зависит от бесперебойной работы железной дороги Витебск — Орша. Поэтому командующий приказал немедленно подавить артиллерию противника, которая нарушает движение по этой ж.д. линии»[41].
Именно так — «немедленно подавить». То есть обстрелы вызвали серьезное беспокойство. В дальнейшем в ЖБД упоминаются случаи с поражением полотна дороги с прерыванием движения на несколько часов (16 февраля). То есть приказ В.Н. Гордова бить по железной дороге, пусть ненаблюдаемой, был вполне обоснованным, и его стоило упрекать, если бы он его не отдавал. Это было необходимой мерой, частью общей стратегии борьбы.
Данный пример приведен для иллюстрации того факта, что к оценкам эффективности или, напротив, неэффективности воздействия на врага, даваемым в воспоминаниях и даже документах только одной стороны, нужно относиться с осторожностью. Только сопоставление мнения обеих сторон позволяет сделать обоснованный вывод о реальном эффекте тех или иных действий. Этот эпизод, разумеется, не оправдывает промахов генерала Гордова в других вопросах, но в случае с обстрелом железной дороги он, как говорится, все правильно сделал.
В целом эпизод с обстрелом железной дороги подводит нас к обсуждению причин неуспеха советского наступления. Данные о расходе боеприпасов немецкой 3-й танковой армией представлены в таблице. Для соотнесения с периодами самого сражения они разбиты на 10-дневные периоды, сообразно шагу отчетных периодов в донесения оберквартирмейстера армии.
3 В том числе 6 (шесть) бетонобойных снарядов.
Эти сухие цифры составляют на самом деле огромные величины с точки зрения даже всей войны в целом. Для сравнения: за весь сентябрь 1942 г. в период интенсивных боев в одном из решающих сражений всей войны 6-я армия Ф. Паулюса израсходовала 88 тыс. выстрелов к 150-мм полевым гаубицам всех типов (не учтены только 150-мм тяжелые пехотные орудия в полковом звене) и 10 тыс. выстрелов к 210-мм гаубице Moerser 18. Эти данные включают и штурм города, и отражение мощного советского наступления к северу от него. Если по 210-мм выстрелам величины еще сравнимы, то по 150-мм выстрелам разница более чем в 2,5 раза в пользу армии Рейнгардта. Наступающих бойцов армии В.Н. Гордова встречал настоящий шквал 43-кг «чемоданов» калибром 150 мм.
Усугублялась ситуация условиями позиционного фронта, позволявшими немцам использовать тяжелые и громоздкие образцы, малопригодные для маневренной войны (характерной для южного сектора советско-германского фронта). Таковыми в 3-й танковой армии являлись трофейные французские 280-мм мортиры Шнейдера (Mortier de 280 mm Mle 14/16 Schneider), проходившие в германской армии как 28 cm Mörser 601 (f). См. последний пункт вышеприведенной таблицы. Это 16-тонное орудие стреляло 205-кг снарядами на дальность 10 950 м со специально подготовленной позиции. Для транспортировки мортира разбиралась на четыре части. В идеальных условиях сборка и подготовка мортиры к стрельбе занимали от 6 до 8 часов, а в тяжелом грунте могли затянуться до 18 часов. При быстрой смене начертания линии фронта был велик риск утраты орудия. Однако в позиционных боях с передвижением на считаные километры эта опасность признавалась терпимой. К тому же немцы не слишком жалели трофейные орудия. Причем опасность такая была вполне реальной: по документам оберквартирмейстера 3-й танковой армии числятся безвозвратно потерянными, по крайней мере, четыре 28-см мортиры. Две в декабре 1943 г. (в десятидневку 21–31 декабря) и две в январе 1944 г. (в десятидневку 11–20 января), т. е. как раз в периоды крупных советских наступлений.
В свою очередь Красная армия, хотя и существенно улучшила ударную мощь своей артиллерии к 1944 г., все же отставала от немцев по интенсивности артиллерийского огня. В январе 1944 г. находившаяся на направлении главного удара Западного фронта 33-я армия израсходовала 7,76 тыс. выстрелов к 122-мм пушкам, 11,3 тыс. выстрелов к 152-мм гаубицам, 16,7 тыс. выстрелов к 152-мм пушкам-гаубицам и 1,82 тыс. к 203-мм гаубицам[43]. Напомню, что 203-мм гаубицы в этот период стреляли бетонобойными снарядами, ценность которых с точки зрения поражения целей на поле боя была значительно ниже, чем у осколочно-фугасных. Конечно, немецкая 3-я танковая армия по советским масштабам соответствовала фронту и противостояла 1-му Прибалтийскому и Западному фронтам одновременно. Тем не менее данные по 33-й армии достаточно показательны, она была главным действующим лицом в наступлениях на богушевском направлении.
Артиллерия была весьма важным, но, разумеется, не единственным действующим фактором. Командование 3-й танковой армии не испытывало иллюзий относительно причин своего успеха в обороне. Рейнгардт в докладе в штаб ГА «Центр» в феврале 1944-го прямо писал: «В первой битве за Витебск удалось выстоять не в последнюю очередь потому, что ТА получила в качестве подкрепления несколько дивизий»[44]. Прибытие под Витебск свежих соединений позволило залатать дыры в обороне. Причем надо сказать, что первоначально эти соединения предполагалось использовать для контрударов с решительными целями, с целью радикального перелома в обстановке. Этим планам не суждено было сбыться.
По другую сторону фронта, несмотря на отсутствие решительного результата боев начала января 1944 г., советское командование считало, что успех уже близок и остается сделать последний шаг. Уже 18 января 1944 г. директивой Ставки ВГК № 220011 1-му Прибалтийскому и Западному фронтам предписывалось «разбить витебскую группировку противника и овладеть городом Витебск». Общие контуры операции были обозначены следующим образом:
«1. 1-му Прибалтийскому фронту основную группировку сил и средств фронта сосредоточить на левом фланге 4-й уд. армии и на правом фланге 11-й гв. армии. Правый фланг ударной группировки фронта усилить за счет 43 А.
Удар этими армиями нанести в общем направлении на Витебск с северо-запада и во взаимодействии с правым крылом Западного фронта овладеть Витебском. Прочно обеспечить операцию главных сил фронта со стороны Полоцка и Бешенковичей.
39-ю армию в составе шести стр. дивизий с наличными средствами усиления, армейскими тыловыми частями, учреждениями и запасами передать с 24.00 19.01.1944 г. в состав войск Западного фронта.
2. Западному фронту силами 39-й и 33-й армий при поддержке 5 А нанести удар в общем направлении на Витебск с юго-запада и во взаимодействии с 1-м Прибалтийским фронтом овладеть Витебском.
Усилить 33 А тремя-четырьмя стр. дивизиями за счет 5 А»[45].
Общей проблемой двух фронтов на тот момент было заметное снижение ударного потенциала, прежде всего танковых войск, за счет январских и декабрьских потерь. Причем численность танков ударной группировки 1-го Прибалтийского фронта даже превосходила численность парка танков и САУ, привлекавшихся к операции на Западном фронте (см. таблицу).
Обращает на себя внимание практически полное отсутствие в составе ударной группировки фронта самоходных установок, способных бороться с тяжелыми танками противника. Имелось в строю всего три СУ-85. В целом танковые войска 1-го Прибалтийского фронта были исключительно слабы с точки зрения оснащенности самоходками всех типов.
В соответствии с поставленной Ставкой задачей в последней декаде января происходила перегруппировка войск фронта и создание ударных группировок на левом фланге 4-й ударной армии и правом фланге 11-й гв. армии. Для усиления ударной группировки фронта бронетехникой была произведена рокировка некоторых частей и соединений с левого крыла фронта, с участков 43-й и 39-й армий, расположенных северо-восточнее и восточнее г. Витебск. В ходе перегруппировки 143-я ОНТБр, 39-я ОГТБР и 105-й ОДТП совершили марши в 150–180 км. Уже к 25 января перегруппировка была закончена, и танкисты имели возможность увязать свои действия и организовать взаимодействие со стрелковыми войсками. То есть в этом отношении трудно упрекнуть операцию в поспешности.
Лесисто-болотистая местность в полосе предстоящего наступления предопределила использование танков в качестве средства непосредственной поддержки пехоты. Удовлетворительные дороги на направлениях ударов двух армий отсутствовали, болота не промерзли и в большинстве своем были непроходимы для танков.
Главный удар наносился на правом фланге 11-й гв. армии. Фронт прорыва армии имел ширину 5 км, что составляло 1,25 км в среднем на стрелковую дивизию первого эшелона, каковых было четыре. Соответственно каждая дивизия получила в качестве танков НПП по 7—10 танков Т-34, в резерве командарма была 16-я гв. стрелковая дивизия, усиленная тяжелым танковым полком. В 4-й ударной армии ширина фронта прорыва составляла 6 км, распределенного между четырьмя дивизиями первого эшелона. Каждая из дивизий первого эшелона получала в качестве НПП бригаду или полк, от 15 до 29 танков Т-34, Т-70 или «Валентайн». 5-й танковый корпус (точнее, то, что от него осталось) был в резерве фронта. Необходимо отметить, что достаточно узкий фронт прорыва и узкие полосы наступления стрелковых соединений были типичным решением на Западном стратегическом направлении и не являлись особенностью Западного фронта. При этом общий фронт прорыва был 12-километровой ширины.
С утра 3 февраля после артиллерийской подготовки войска 4-й ударной и 11-й гвардейской армий перешли в наступление. В результате ожесточенных боев войска 4-й ударной армии подвинулись на 1–2 км, 11-й гв. армии — на 1–3 км. С утра 4 февраля войска ударной группировки 1-го Прибалтийского фронта возобновили наступление. Однако на участке 4-й ударной армии никакого успеха достигнуть не удалось. Советская артиллерия не смогла подавить систему огня противника, и пехота была прижата к земле огнем. У 11-й гв. армии дела шли несколько лучше, продвижение ее соединений за день составило 2–4 км. 5 февраля наступающие взяли паузу, но возобновление наступления на следующий день значимых успехов не принесло. В течение 7–8 февраля ударная группировка перешла к обороне и отражала контратаки противника. После короткой вспышки активности 9 февраля наступление было свернуто.
На ураганный огонь артиллерии противника, воспретившей движение вперед, обратили внимание даже в отчете о действиях танковых войск 1-го Прибалтийского фронта (обычно танкисты скупы на оценки действий других родов войск):
«Артиллерийское сопротивление противника действиям наших войск отличалось исключительной мощностью. Так, например, в боях под Щучино 7–9.2.44 противник в один из дней, поддерживая беспрерывные контратаки своих войск по району Щучино, выпустил до 20 000 снарядов и мин. На активных участках фронта противник за день выпускал по боевым порядкам наступающих от 15 000 до 17 000 снарядов и мин»[47].
Если пехота прижималась к земле артиллерийским огнем, то основным противником танков ударной группировки фронта стала бронетехника противника. В отчете о действиях танковых и механизированных войск 1-го Прибалтийского фронта за февраль 1944 г. указывалось:
«Часто в ходе боев 2–4 «Тигра», используя выгоды местности и ведя огонь с дистанции 1800–2000 м, прочно прикрывали достаточно широкое направление, и делали невозможным продвижение наших танков»[48].
Поскольку формально «танковая» армия Рейнгардта состояла преимущественно из пехоты, наиболее многочисленным видом бронетехники в ней были штурмовые орудия. Численность и состояние «штугов» армии показаны в таблице («нд» — это «нет данных»).
4 В числителе StuG, в знаменателе — StuH со 105-мм гаубицей.
Таким образом, в строю в 3-й танковой армии на 1 февраля 1944 г. имелось 83 штурмовых орудия с 75-мм пушками и два со 105-мм гаубицей. То есть парк самоходок имел выраженную противотанковую направленность. Еще одним достаточно эффективным средством борьбы были САУ с 88-мм длинноствольным орудием. На 30 января 1944 г. в 519-м батальоне «Хорниссе» имелось 39 машин, в том числе 10 в краткосрочном ремонте[50]. Однако наиболее серьезным аргументом армии Рейнгардта были «тигриные» батальоны. На 1 февраля 501-й батальон тяжелых танков насчитывал 19 «тигров» в строю, а 505-й батальон тяжелых танков — 17 «тигров» в строю.
Главный удар в февральском наступлении вновь наносила 33-я армия. Задачей армии В.Н. Гордова в новой наступательной операции был прорыв обороны противника на фронте Дыманово, Мяклово с целью овладеть левым берегом реки Лучеса на участке Карповичи, Шеметово. В дальнейшем следовало выйти на левый берег реки Западная Двина западнее Витебска, отрезать пути отхода витебской группировке, овладеть железной дорогой на участке Ступище — Шемиловка с общим замыслом: во взаимодействии с армиями, наступающими с севера, окружить и уничтожить витебскую группировку противника.
Ширина фронта прорыва 33-й армии была выбрана очень узкая — всего 4,8 км. Для прорыва фронта были выделены 144, 222, 164 и 274-я стрелковые дивизии. Ширина полосы наступления каждой дивизии составляла 1–1,5 км. Укомплектованность соединений 33-й армии показана в таблице.
Слева от 33-й армии должна была наступать с ограниченной целью 5-я армия. Две стрелковые дивизии этой армии должны были прорывать оборону противника на фронте 1,5 км. Вспомогательную задачу также получила 39-я армия. Ей ставилась задача прорвать оборону противника силами трех стрелковых дивизий на фронте 4 км.
Если вкратце сформулировать основную идею нового наступления, то это выход к рубежу Лучесы на широком фронте ввиду сложностей «вскрытия» небольшого имеющегося плацдарма в излучине реки у Павлюченок.
Все четыре стрелковые дивизии первого эшелона 33-й армии получили бронетехнику непосредственной поддержки пехоты, пару из танковой бригады и самоходного артполка. По плану 274-ю стрелковую дивизию должна была поддерживать 23-я гв. танковая бригада и 1830-й ТСАП, 164-ю стрелковую дивизию — 256-я танковая бригада и 1445-й САП, 215-ю стрелковую дивизию — 43-я гв. танковая бригада и 735-й САП и только 222-я стрелковая дивизия должна была наступать только при поддержке одного 722-го САП. Однако, так же как стрелковые дивизии не блистали численностью личного состава, укомплектованность привлекаемых к операции танковых бригад и самоходных полков существенно отставала от штата.
Танки Т-60 в списках бригад обоих фронтов в начале 1944 г. смотрятся достаточно фантастично. Однако, по имеющимся данным, такие машины использовались скорее как командные и связные.
Свежий 2-й гв. танковый корпус А.С. Бурдейного к февралю 1944 г. остался усиленной бригадой с 62 танками в строю. Отдельные танковые бригады фронта тоже сильно не дотягивали до штата, за исключением одной бригады из 31-й армии. Однако 31-я армия находилась на оршанском направлении и к новой операции не привлекалась.
Несколько более благостную картину дает состояние самоходных артполков Западного фронта (см. таблицу).
Два свежих самоходных полка (722-й и 735-й) были недавно сформированы, ранее в боях не участвовали. Как отмечалось в отчете штаба БТ и МВ 33-й армии за февраль 1944 г., «личный состав подготовлен недостаточно. Штабы подготовлены слабо»[53].
Тем временем немцами была вскрыта подготовка к новому советскому наступлению. В ЖБД 3-й танковой армии есть даже запись от 1 февраля 1944 г.:
«Сегодня, вопреки ожиданиям командования 3-й танковой армии, большое наступление противника не началось»[54].
Однако наступление ждали, к нему готовились. В подчинении VI армейского корпуса оставался 501-й тяжелый танковый батальон с 19 боеготовыми «тиграми». Ожидания немцев оправдались через несколько дней.
Наступление трех армий Западного фронта началось 3 февраля в 9.00 после 40-минутной артиллерийской подготовки. На участках 299, 131 и 206-й пехотных дивизий наступающим удалось на широком фронте в нескольких местах глубоко вклиниться в немецкую оборону. В 256-й танковой бригаде все сразу пошло не так. Отклонившись от разведанного маршрута, ее танки попали в болото, и сразу 8 машин застряли. Остальные продолжали движение. Три машины ушли далеко вперед, но связь с ними была потеряна, с поля боя они не вернулись. Еще 5 танков были подбиты артиллерийским огнем противника.
Наступающие советские части были встречены доселе беспрецедентным ураганом огня немецкой артиллерии. За один день 3-й танковой армией немцев было выпущено 2910 тонн боеприпасов[55]. Это огромная величина: 4–5 эшелонов со снарядами различных калибров.
Здесь необходимо вновь вспомнить описанный выше приказ В.Н. Гордова обстреливать железную дорогу Витебск — Орша. Бывший начальник штаба немецкой 3-й танковой армии в воспоминаниях-исследовании «Витебск», вышедшем вскоре после войны в серии «Вермахт сражается», писал:
«В течение нескольких дней снабжение войск затруднено, так как с 3.2 в результате артиллерийского обстрела была повреждена линия железной дороги на участке Витебск — Орша, вследствие чего в течение долгого времени движение по дороге не могло производиться».
Восстанавливать немцам железную дорогу также пришлось под огнем артиллерии. Критической ситуации со снабжением им удалось избежать за счет автотранспорта, двигавшегося по дорогам к западу от железнодорожной линии. Как откровенно пишет Гейдкемпер, «производить регулярное снабжение войск в обоих районах наступления противника [т. е. на направлениях главных ударов 1-го Прибалтийского и Западного фронтов] возможно только по железной дороге». Так что настойчивое желание Гордова разрушить железную дорогу артиллерией вовсе не являлось его самодурством и блажью.
Авиация в периоды хорошей погоды также привлекалась к ударам по железной дороге. Несколько дней спустя, 6 и 7 февраля, движение по железной дороге было прервано советскими авиаударами.
Возвращаясь к ходу операции Западного фронта, необходимо добавить, что остальные участники наступления также не добились значимых результатов. Попытки прорвать оборону противника соединений 39-й и 5-й армий успеха не имели, и уже 4 февраля они перешли к обороне.
Отсутствие быстрого успеха и стремительного его развития позволяло немцам снимать силы с пассивных участков. Из рот изымались отделения, из батальонов — взводы. Их объединяли под командованием какого-либо офицера, и такому сводному подразделению присваивалось имя командира. Так, в первый день боя, 3 февраля 1944 г., в ходе наступления 39-й армии к 13.00 оборона противника была прорвана на участке Кожемякино, Стасьево. Уже в этот же день до наступления темноты прорвавшиеся части 134-й стрелковой дивизии отразили семь ожесточенных контратак, проводившихся за счет спешно переброшенных к полю боя небольших групп противника. На следующий день противник путем рокировки с пассивных участков фронта и из глубины перебросил к участку прорыва один штрафной батальон, два резервных батальона, один строительный батальон и три дивизиона артиллерии РГК. Последовательно вводя в бой прибывающие подкрепления, немцы в этот день контратаковали семнадцать раз. Всего за четыре дня боев, по советским данным из опросов пленных, немцами были подтянуты к участку прорыва 39-й армии подразделения четырех пехотных полков, три егерских (скорее всего имеются в виду охранные) батальона, штрафной и строительный батальоны.
Наступление 33-й армии 4 февраля продолжалось. 8 танков 256-й танковой бригады пытались увлечь за собой пехоту 164-й стрелковой дивизии. Однако пехота, ссылаясь на свою малочисленность, вперед не пошла, и не были даже удержаны захваченные танками позиции.
В целом наступательный порыв советских войск в начале февраля 1944 г. достаточно быстро сошел на нет. В ЖБД 3-й танковой армии уже в записи от 5 февраля указывалось, что «исход сегодняшних боев 3-й танковой армии можно оценить как особый успех в обороне»[56].
Тем не менее операция не была свернута, и попытки советских войск переломить ситуацию в свою пользу продолжались еще почти две недели. Столкнувшись с упорным сопротивлением противника, командование фронта сменило направление удара и сосредоточилось на расширении вбитого в оборону противника клина. Очередной целью атак 33-й армии стал немецкий плацдарм у села Новики на правом фланге советского наступления. Этот плацдарм нависал над флангом советской ударной группировки, и с него велись контратаки и артиллерийский обстрел наступающих частей. Оценивая опыт зимних боев, командование 3-й танковой армии особо отмечало этот плацдарм:
«Реки со множеством изгибов малопригодны для обороны, поскольку русские, имея большое количество пехоты, могут осуществлять просачивание и приближаться к нашим позициям по лощинам и низинам. Лучше оставаться на вражеском берегу и удерживать плацдармы (плацдарм Новики!). Пока противник не сумел их ликвидировать, переправа для него сопряжена с большими трудностями. Если же мы организуем оборону по своему берегу, враг удивительно быстро преодолевает реку».
Река Лучеса с извилистым руслом как нельзя больше подходила к такому определению. Поэтому новый тактический прием с удержанием плацдарма Новики сыграл важную роль в зимних боях. Первые атаки на плацдарм были отбиты немцами. Некоторые успехи были достигнуты в расширении вклинения в целом. 7 февраля советским войскам удалось прорвать оборону 206-й пехотной дивизии и расширить контролируемый участок шоссе Витебск — Орша, закрепив ранее достигнутый успех с его блокированием.
В ходе этих боев плацдарм Новики был охвачен с севера и юга. Для продолжения наступления советские части были спешно пополнены. Советские военнопленные из состава двух дивизий, действующих в районе вклинения юго-восточнее Витебска, показали, что 7 февраля обе дивизии получили пополнение численностью в 2000–2500 человек, благодаря чему боевой состав рот был снова доведен до 50–65 человек.
В ночь на 12 февраля на плацдарм на Лучесе на паромах было переправлено 5 Т-34 и 5 Т-60 43-й гв. танковой бригады, после этого переправа была разрушена немецкой артиллерией. Оставшиеся на восточном берегу 10 Т-34 и один Т-30 бригады были задействованы для штурма немецкого плацдарма Новики. Атаки плацдарма противника обошлись в четыре сгоревших Т-34. Действовавший совместно с бригадой 735-й САП на СУ-76 в этот день понес тяжелейшие потери, больше половины своего состава — 12 СУ-76 сгоревшими и одна СУ-76 подбитой. Тем не менее за пять дней боев плацдарм был полностью ликвидирован. Бои к юго-востоку от Витебска в итоге затихли только к 17 февраля 1944 г. Всполохом активности в конце февраля становится очередной отход немецких войск. В конце февраля 1944 г. за счет отвода на более короткую (на 25 км) линию обороны 3-я танковая армия высвобождает две дивизии, 131-ю пехотную и 5-ю егерскую, переброшенные на другие участки фронта ГА «Центр».
Февральское наступление обернулось для советской стороны достаточно тяжелыми потерями. С 3 по 17 февраля 33-я армия потеряла 5175 человек убитыми, 19 933 ранеными и 169 пропавшими без вести, а всего 25 277 человек[57]. Общие потери войск Западного фронта составили 9651 человек убитыми, 32 844 человека ранеными. Всего — 42 495 человек.
Потери участвовавших в отражении советского наступления соединений VI армейского корпуса показаны в таблице.
Обращают на себя внимание высокие потери немецких соединений пропавшими без вести, их число сравнимо с числом убитых. Это тем более странно ввиду позиционного характера боев. Тем не менее безвозвратные потери 1721 человека были все еще существенно ниже, чем потери советских войск.
Уже традиционно важнейшим средством борьбы для немцев оставалась артиллерия. Расход боеприпасов войсками немецкой 3-й танковой армии 1—10 февраля 1944 г., т. е. в ходе отражения советского наступления, характеризовался следующими величинами[59]:
15-см sFH18—77 565 выстрелов;
15-см sFH42—5 154 выстрела;
10-см К-18—19 446 выстрелов;
21cm Morser 18—7 666 выстрелов (в том числе 65 бетонобойных);
15,5cm 414 (f) — 12 470 выстрелов;
28-cm 601 (f) — 1 172 выстрела.
Для сравнения: Центральный фронт в обороне на Курской дуге 5—12 июля 1943 г. выпустил 41 тыс. 152-мм выстрелов всех типов и 9 тыс. 122-мм пушечных выстрелов[60], более чем вдвое меньше. По боеприпасам большой мощности выстрелам разница еще больше: Центральный фронт в обороне под Курском выпустил всего 100–130 снарядов 203-мм калибра. Называя вещи своими именами, советское наступление под Витебском встретило более чем вдвое плотный огонь, чем ударная группировка Моделя во время «Цитадели», которая, как известно, тоже потерпела неудачу. Поэтому нет ничего удивительного в том, что очередная советская наступательная операция под Витебском успеха не имела.
Потери бронетехники 33-й армии в февральском наступлении составили 30 Т-34, 2 Т-70, 2 Т-60, 2 СУ-85 и 19 СУ-76 сгоревшими, 32 Т-34, 2 Т-70, 3 СУ-152 и 1 СУ-76 подбитыми и 2 Т-34 подорвавшимися на минах[61]. Эти цифры можно оценить как умеренные, но укомплектованность бригад и полков перед началом операции была невысокой, что обусловило относительно небольшие абсолютные цифры потерь.
Весьма любопытную картину эффективности и роли различных средств борьбы с танками германской армии в этот период дает пара отчетных документов 3-й танковой армии. Сразу хотелось бы подчеркнуть, что речь в них идет о заявках на уничтоженную советскую бронетехнику. Реальное количество потерянных бронеединиц и достоверность донесений по разным позициям оставляем за кадром. В январе 1944 г., согласно этим заявкам, распределение между различными средствами борьбы выглядело следующим образом[62]:
1) Ручное противотанковое оружие:
а) противотанковые T-Mine («теллер-мины») — 2;
б) ручные кумулятивные гранаты H 3—14;
в) «Фаустпатроны» — 8;
г) «Офенрор» — 0;
д) ружейный гранатомет — 1 (1[63]);
е) связки ручных гранат — 1.
Всего 26 (1).
2) Противотанковые пушки:
а) легкие противотанковые пушки — 1;
б) средние противотанковые пушки (50-мм) — 15 (6);
в) тяжелые противотанковые пушки — 74 (4);
г) самоходные тяжелые противотанковые пушки («Мардеры») — 5;
д) САУ «Насхорн» — 139.
Всего 234 (10).
3) Тяжелые истребители танков:
а) штурмовые орудия — 15.
Всего 15.
4) Танки:
а) «Тигр» — 132 (5).
Всего 132 (5).
5) Артиллерия:
а) штурмовые орудия — 91 (2);
б) легкие полевые гаубицы — 5 (6);
в) другие — 2 (3).
Всего 98 (11).
6) Другое оружие:
а) подрыв минами — 1 (2);
б) легкое пехотное орудие leIG — 2 (1);
в) тяжелое пехотное орудие sIG-33—0 (1).
Всего 3 (4).
Итого 508 (31) бронеединиц.
«Теллер-мины» в данном контексте приведены в качестве ручного противотанкового оружия для применения с забрасыванием на МТО танков. Подорвавшихся на минных полях танков данная таблица касается лишь косвенно, через «добивание обездвиженных». Приведенные в разделе «Другое оружие» легкие и тяжелые пехотные орудия имели в боекомплекте кумулятивные снаряды и могли в благоприятных условиях использоваться для стрельбы по танкам. Как видно из приведенных данных, громоздкий 150-мм sIG-33 был применен для добивания неподвижно стоящих танков.
В феврале 1944 г., согласно заявкам на уничтоженную советскую бронетехнику, распределение между различными средствами борьбы выглядело следующим образом[64]:
1) Ручное противотанковое оружие:
а) противотанковые T-Mine («теллер-мины») — 0;
б) ручные кумулятивные гранаты H 3–3;
в) «Фаустпатроны» — 9;
г) «Офенрор» — 5;
д) связки ручных гранат — 1.
Всего 18.
2) Противотанковые пушки:
а) легкие противотанковые пушки — 0;
б) средние противотанковые пушки (50-мм) — 2;
в) тяжелые противотанковые пушки — 44 (3);
г) самоходные тяжелые противотанковые пушки («Мардеры») — 13 (1);
д) САУ «Насхорн» — 38 (6).
Всего 97 (10).
3) Тяжелые истребители танков:
а) штурмовые орудия — 7.
Всего 7.
4) Танки:
а) Pz.VI «Тигр» — 172 (1).
Всего 172 (1).
5) Артиллерия:
а) штурмовые орудия — 59 (6);
б) легкие полевые гаубицы — 15 (1);
в) 15,5-см гаубицы (французские) — 0 (3);
г) дивизионная артиллерия — 11 (6).
Всего 85 (6).
6) Другое оружие:
а) легкое пехотное орудие — 1;
б) 20-мм зенитная пушка — 1;
в) 88-мм зенитка — 1.
Всего 3.
Общее число 382 (27) бронеединиц.
Хорошо видно, что ручное противотанковое оружие в этот период войны, несмотря на позиционный характер боев под Витебском, ответственно за малую часть подбитой и уничтоженной бронетехники. «Фаустпатроны» пока еще слабо влияли на действия танков. Даже ручные кумулятивные магнитные гранаты, которые нужно было прикреплять к броне танка вручную, имели сравнимое количество бронетехники на своем счету. В какой-то мере это могло объясняться еще не отработанной тактикой применения нового оружия, его слабым освоением в войсках. Импровизированные средства борьбы, такие, как «теллер-мины» и связки ручных гранат, имели мизерные масштабы применения. В некоторой степени это также связано с тем, что бои шли вне крупных населенных пунктов, где «фаустпатроны» и «офенроры» были наиболее эффективными. Примеры этому дают Тарнополь и Станислав на Украине примерно в тот же период войны, в марте — апреле 1944 г.
Разбиение заявок штурмовых орудий на две графы связано с организационными причинами. Штурмовые орудия в противотанковых дивизионах пехотных дивизий относились к пехоте, а штурмовые орудия из состава соответствующих бригад — к артиллерии. Перевооружение противотанковых дивизионов пехоты на штурмовые орудия только начиналось, но таковые уже имелись в начале года в 3-й танковой армии, в частности в авиаполевых дивизиях.
Интересно отметить, что значение 88-мм зенитных пушек, широко использовавшихся немцами в первый период войны, в зимних боях под Витебском упало практически до нуля. Это было связано, очевидно, с наличием в войсках достаточного количества эффективных противотанковых пушек, более подвижных и менее громоздких, чем «ахт-ахт». Также снизилась роль 50-мм пушек ПАК-38, которые в первый год войны были значимым средством борьбы с советскими танками, «рабочей лошадкой» противотанковой обороны.
Оценивая опыт зимних боев, командование 3-й танковой армии высказывалось по этому поводу следующим образом:
«Противотанковые орудия калибром меньше, чем 7,5 см, в целом не играют в крупных боях никакой роли. С одной стороны, вести действенный огонь за пределы линии фронта возможно только из дальнобойных орудий с хорошей пробивной способностью. С другой стороны, 5-см ПАК, используемые на передовой, часто уничтожаются ураганным огнем противника»[65].
Наиболее впечатляющую графу в приведенной статистике составляют танки «Тигр». В январе 1944 г. на них приходится 26 %, а в феврале — 45 % заявок 3-й танковой армии на уничтоженную советскую бронетехнику. При этом нельзя сказать, что оба батальона тяжелых танков в подчинении 3-й танковой армии были многочисленными. Так, на 1 января 501-й батальон «тигров» насчитывал 17 танков в строю, на 1 февраля — 19[66]. В свою очередь 505-й батальон насчитывал 10 боеготовых «тигров» на 31 декабря 1943 г. и 17 боеготовых «тигров» на 1 февраля 1944 г.[67]. Это составляло меньшую часть штатной численности в 45 машин. Тем не менее в специфических условиях позиционных боев под Витебском немногочисленные тяжелые танки, как следует из вышеприведенных данных, играли весьма важную роль в противотанковой обороне немецких войск. По данным, приведенным в ЖБД 3-й танковой армии, в период с 19 декабря 1943 г. по 16 февраля 1944 г. 501-й батальон тяжелых танков претендовал на уничтожение 250 танков и 142 орудий[68].
Также впечатляет заявка батальона (дивизиона, раз уж он относился в вермахте к артиллерии) «Хорниссе». При этом, так же как и в случае с батальонами «тигров», его численный состав отнюдь не впечатляет. Напомню, что на 30 января 1944 г. в 519-м батальоне «Хорниссе» имелось 39 машин, в том числе 10 в краткосрочном ремонте[69]. В целом 519-м батальоном истребителей танков в период с 19 декабря 1943 г. по 24 февраля 1944 г. было заявлено об уничтожении 290 советских танков при безвозвратной потере 6 самоходок, т. е. даже больше, чем вышеупомянутый 501-й батальон «тигров» с заявкой на 250 танков.
В отчетных документах по зимней кампании командование немецкой 3-й танковой армии высказывалось о «Хорниссе» положительно, но сдержанно:
«8,8-см самоходные противотанковые орудия обр. 43 («Хорниссе»/«Насхорн»[70]) являются ценнейшим противотанковым средством из всех доступных на данный момент. Однако подразделения склонны к тому, чтобы ставить этим самоходкам задачи, как если бы они были не ПТО, а танками или штурмовыми орудиями. Сила этих самоходок заключается в большой дальности и пробивной способности их орудий, слабость — в их уязвимости от огня ПТО, артиллерии и минометов противника»[71].
Небезынтересным в связи с вышесказанным о разных средствах борьбы с танками является распределение заявок на уничтоженную советскую бронетехнику между соединениями и частями 3-й танковой армии. В январе 1944 г. оно выглядело следующим образом: 299-я пд — 12 (3), 206-я пд — 2 (3), 246-я пд — 33 (12), 12-я пд — 39 (0), 5-я егерская дивизия — 40 (0), 6-я авиаполевая дивизия — 20 (6), 519-й армейский дивизион тяжелых истребителей танков — 139 (0), 501-й и 505-й батальоны «тигров» — 72 и 60 (5) соответственно. В свою очередь 177, 190, 245, 281 и 667-я бригады штурмовых орудий претендовали на 3, 24, 22, 32 уничтоженных танка и САУ соответственно.
В феврале 1944 г. ситуация выглядела следующим образом: 256-я пд заявила о 30 (2) бронеединицах, 299-я пд — 6, 197-я пд — 8 (1), 206-я пд — 5 (5), 95-я пд — 12, 131-я пд — 45 (4), 4-я авиаполевая дивизия — 7 (3), 6-я авиаполевая дивизия — 7; 245-я и 281-я бригады штурмовых орудий — 23 (5) и 27 соответственно, 664-й армейский дивизион истребителей танков — 2; 519-й армейский дивизион тяжелых истребителей танков — 38 (6), 501-й и 505-й батальоны «тигров» — 123 и 49 (1) соответственно.
Здесь нельзя не обратить внимание на невысокие результаты 664-го армейского дивизиона истребителей танков, вооруженного буксируемыми 88-мм пушками ПАК-43. По баллистике эти орудия были идентичны установленным на «Хорниссе», но сравнимых с самоходками результатов они не достигли. При этом их было не так мало, 28 орудий на 29 января 1944 г.[72]. Командованием 3-й танковой армии отмечалось: «Во всех случаях, когда огневые позиции 8,8-см противотанковых орудий находились поблизости от передовой, при вражеском вклинении теряли как орудие, так и тягач. Смена позиций при свете дня обычно невозможна»[73]. Малая подвижность буксируемых артсистем фактически подписывала им смертный приговор. К слову, «ахт-ахты», скорее всего, постигла бы та же судьба.
Среднекалиберные 75-мм противотанковые пушки в этом отношении тоже были не подарок. Так, в период с 3 по 15 февраля 1944 г. дивизиями 3-й ТА было потеряно 13 75-мм противотанковых пушек, уничтоженных противником (артогнем и т. п.), а 15 числились «попавшими в руки врага»[74]. Скорее всего, происходило это ввиду оставления позиций. Правда, тягачи успевали уйти «попавшими в руки врага» за тот же период проходило всего 4 тягача. Командованием 3-й танковой армии в связи с этим рекомендовалось: «Противотанковые пушки на моторизованной тяге следует использовать в первую очередь в глубине обороны». Тем самым снижался риск их потери от огня артиллерии и в результате советских атак. Чтобы дать представление о количественном составе противотанковых средств немецких пехотных дивизий, приведу их численный состав в начале февраля 1944 г. (см. таблицу).
3 С 75-мм орудиями («Мардер»).
По приведенным данным видно, что в среднем немецкая пехотная дивизия в этот период располагала примерно двумя десятками 75-мм противотанковых орудий, в основном 75-мм ПАК-40. Экзотические ПАК-41 с коническими стволами и ПАК-36, переделанные из трофейных советских пушек Ф-22, составляли мизерную часть парка противотанковой артиллерии немецкой 3-й танковой армии. Также в пехотных дивизиях имелись вкрапления 75-мм самоходных орудий (классифицировавшихся как самоходные лафеты) и только-только появившиеся по штату в противотанковых дивизионах штурмовые орудия. Последние, разумеется, были гораздо эффективнее имевшихся доселе противотанковых средств. Буксируемые орудия, во-первых, плотно садились в грунт сошниками после нескольких выстрелов, а во-вторых, были слабее защищены от артиллерийского огня. Легкобронированные самоходки лишь в некоторой степени решили проблему подвижности (у них не было забивавшихся в грунт сошников) и устойчивости к ответному огню атакующих. Штурмовые орудия не только легко держали осколки артиллерийских снарядов, но и держали ответные выстрелы советских танков и САУ. Однако в тот момент перевооруженных на «штуги» противотанковых дивизионов было мало, и их доля в заявках на уничтоженную технику была небольшой.
Если уж зашла речь о штурмовых орудиях, то хотелось бы сказать несколько слов о количественном составе этого типа бронетехники в 3-й танковой армии на 1 февраля 1944 г. для иллюстрации вышеприведенной статистики. Самоходки имелись в составе некоторых дивизий, но основная их масса концентрировалась в бригадах штурмовых орудий. При этом сами бригады придавались пехотным дивизиям на важных направлениях. Так, 177-я бригада на дату приведенного отчета была придана 206-й пехотной дивизии, 190-я и 667-я — 246-й пехотной дивизии, 245-я — 12-й пехотной дивизии.
Как было указано выше, в строю в 3-й танковой армии на 1 февраля 1944 г. находилось 83 штурмовых орудия с 75-мм орудиями, значительно больше, чем «тигров» или «Хорниссе». Тем не менее заявки штурмовых орудий заметно отставали от заявок бронетехники, вооруженной 88-мм пушками. В январе 1944 г. штурмовые орудия отчитались о 21 % уничтоженных танков и САУ, в феврале — о 17 %. Величины вместе с тем немаленькие. Штурмовые орудия по роли в противотанковой обороне немецких войск уверенно превосходили противотанковые пушки. Следует также отметить, что к 1944 г. основным боеприпасом 75-мм пушек стал калиберный бронебойный снаряд. Таковых было 70 % выпущенных в боях с танками выстрелов орудий самоходок. Ранее, вплоть до лета 1943 г., лидировали кумулятивные снаряды — сказывались трудности с развертыванием производства.
В целом же приведенная статистика говорит о том, что на долю бронетехники разных типов приходится в январе 1944 г. 382 единицы, или 75,2 % всех заявок на уничтоженные советские танки и САУ, а в феврале — 289 единиц, или 75,7 %. То есть основным средством борьбы с советскими танками на этом этапе боевых действий для немцев становится не противотанковая артиллерия, а танки и САУ различных типов. Это не только прямо следует из статистики, но и признавалось командованием 3-й танковой армии, в документе по итогам зимних боев прямо сказано: «Лучшие противотанковые средства — 7,5-см и 8,8-см самоходные противотанковые орудия, танки Pz.IV и Pz.VI и штурмовые орудия».
Роль бронетехники как средства борьбы с себе подобными в ходе войны неуклонно возрастала, и позиционные бои в стиле Первой мировой не стали исключением. Более того, в этом отношении бои под Витебском даже превосходили средние показатели советско-германского фронта в целом. В январе — феврале 1944 г. в среднем по известным случаям на танки и САУ приходилось 60–70 % немецких заявок на уничтоженную советскую бронетехнику.
После череды неудач на богушевском направлении в начале марта 1944 г. была предпринята попытка возобновить наступление вдоль минской автострады. В течение трех месяцев (декабрь, январь, февраль) активных действий на этом участке не велось, если не считать наступления 220-й стрелковой дивизии 31-й армии севернее Бабиновичи, с целью содействия 5-й армии 22–27 февраля 1944 г. По решению командующего 31-й армией генерал-лейтенанта В.А. Глуздовского ее задачи формулировались следующим образом:
«31 армия ударной группировкой на своем левом фланге внезапной атакой прорывает оборонительную полосу противника на фронте Осинострой, Пущаи и ударом в общем направлении вдоль минской автострады с хода, овладев промежуточным оборонительным рубежом, выходит на рубеж: Выдрица, Коробище, Андрианово, Пугачевово, Гатьковщина с дальнейшей задачей овладеть г. Орша»[76].
То есть предполагалось вновь попытаться прорваться на Оршу впритирку к Днепру. Захват подвижной группой Орши был запланирован на 2—3-й день наступления. К операции привлекалось восемь стрелковых дивизий, две танковые бригады, один танковый полк, один самоходный артполк, восемь артполков РГК (в том числе гаубичная бригада большой мощности). Фронт прорыва составлял 6 км, в первом эшелоне должны были наступать четыре стрелковые дивизии. В подвижную группу выделялись две танковые бригады, мотоциклетный полк, самоходный артполк и истребительно-противотанковый артполк. Одним словом, как в старые добрые времена в ноябре 1943 г., только теперь 31-я армия должна была наступать в одиночку. Расчет строился, судя по всему, на ослабление растаскиванием частей и соединений на другие направления когда-то весьма прочной оборонительной группировки немцев в районе автострады. Надо сказать, что, несмотря на наличие времени и стабильный фронт, операция готовилась поспешно, командиры стрелковых дивизий получили задачу только 3 марта. Точнее будет сказать, что в 31-й армии не велось планомерной работы по изучению противника и планированию наступления «на всякий случай». Результаты такого расхолаживания не замедлили сказаться на ходе подготовки операции.
В полосу очередного советского наступления попадала только немецкая 78-я штурмовая пехотная дивизия. Ее 189-я бригада «штурмгешюцев» на тот момент насчитывала в строю 21 самоходку (все с 75-мм длинноствольным орудием)[77], но в самой дивизии на 1 марта 1944 г. оставалось лишь 6 «штугов», а 14 машин находилось в подчинении соседней 25-й танко-гренадерской дивизии[78]. Это давало некоторую фору, по крайней мере, на первый день наступления. Однако помимо «штурмгешюцев» в 78-й дивизии было 17 САУ «Мардер» и 22 75-мм буксируемых тягачами RSO противотанковых пушки в пехотных (штурмовых) полках, а в подчинении XXVII корпуса в целом — 742-й армейский дивизион истребителей танков с 35 САУ «Мардер». Приметой времени стало ручное противотанковое оружие: на 1 марта 78-я дивизия располагала 952 «фаустпатронами» и 18 «офенрорами» (и 96 ракетами к ним)[79]. Нельзя сказать, что это было новейшее приобретение: еще в январе 1944 г. 78-я штурмовая дивизия располагала 805 «большими» и 160 «малыми» «фаустпатронами», а также 17 «офенрорами». В упрек немецкой противотанковой обороне под Оршей образца марта 1944 г. можно поставить разве что отсутствие самых мощных в вермахте 88-мм противотанковых пушек ПАК-43. Также советская разведка на оршанском направлении отмечала несколько противотанковых рвов один за другим. Все это делало плохо подготовленную операцию 31-й армии весьма сомнительным предприятием.
Наступление началось по плану 5 марта 1944 г. после 20-минутного артналета. Короткого артналета для подавления огневой системы немцев оказалось недостаточно. Так, в 192-й стрелковой дивизии правофланговый полк овладел первой траншеей противника, а соседний с ним, поднявшись в атаку, сразу же залег под огнем перед проволокой. Тяжелые КВ 63-го тяжелого танкового полка задачу не выполнили, из 19 танков 14 застряли в воронках и в болоте, не дойдя даже до первой траншеи противника. К исходу дня наступающие части в основном овладели первой траншеей и вели бой за вторую траншею противника. На следующий день, 6 марта, после 30-минутного артналета, наступление возобновилось, но продвижения советские части не добились, и даже были потеснены контратаками противника при поддержке штурмовых орудий. Возобновление наступления 7 марта было встречено огнем артиллерии и реактивных установок, атакующие части продвижения не имели. Также начала проявлять активность немецкая авиация. 8 марта была введена в бой одна дивизия из второго эшелона армии, но и она успеха не имела. Операция была остановлена.
Надо сказать, что остановка наступления была в высшей степени своевременной: как и в декабре 1943 г., на оршанское направление выдвигается 505-й батальон тяжелых танков. На момент передачи XXVII корпусу 8 марта он насчитывал 10 боеготовых «тигров», на 10 марта в строю было 12 линейных «тигров», два командирских и два Pz.III[80]. Подчинены «тигры» были атакованной 78-й штурмовой дивизии. Соответственно продолжение (возобновление) наступления 31-й армии привело бы к большим потерям в людях и технике.
В итоге четырех дней боев удалось продвинуться всего лишь на 500–700 м. Потери 31-й армии убитыми и ранеными составили 7500 человек, было потеряно 34 танка[81]. Надежды на успех частной вылазки одной армией были призрачными. Как отмечалось в истории 25-й танко-гренадерской дивизии: «Советское командование сосредоточило на узком фронте «всего лишь» семь наступающих дивизий. Вопрос заключался в том, на что оно рассчитывало, учитывая, что в ноябре в тех же условиях не смогло добиться прорыва силами 30 дивизий»[82]. Справедливости ради нужно сказать, что и потери советских войск в этой операции были существенно ниже, чем в ноябре 1943 г.
Причины неудач были схожими с наступлениями на других направлениях. Внезапность достигнута не была, армия демаскировала себя выдвижением обозов, колонн войск, движением автомашин. В ходе самой операции контрбатарейная борьба велась слабо, в итоге артиллерия и минометы противника стали главным препятствием для продвижения вперед. Расход боеприпасов 4-й армией в период отражения советского наступления можно назвать «умеренным», но лишь на фоне колоссального расхода в армии Рейнгардта. Абсолютные величины расхода были все равно внушительными. Артиллерия 4-й армии начала вести интенсивный огонь еще 4 марта, выпустив 500 тонн за сутки. Первый день наступления, как ни странно, стал локальным минимумом расхода (280 тонн), зато 6 марта подрос до 700 тонн[83]. Причем большая часть расхода армии пришлась на XVII корпус — 633 тонны[84]. Максимума расход боеприпасов 4-й армией достиг 8 марта — 1000 тонн в сутки.
К сожалению, мартовский выпад 31-й армии на оршанском направлении не стал единственной наступательной операцией Западного фронта весной 1944 г. В эти же дни, начиная со 2 марта, пыталась наступать на богушевском направлении 33-я армия. Задача армии оставалась прежней: выйти на железную дорогу Витебск — Орша с плацдарма на Лучесе. Ширина фронта прорыва армии по плану операции составляла 6 км, соответственно ширина полосы наступления каждой дивизии — 1–2 км. Первоначально прорывали оборону противника 164, 371, 274 и 144-я стрелковые дивизии (3866, 4942, 4982 и 4761 человек к началу операции соответственно), а 3 марта была введена в бой 36-я отдельная стрелковая бригада (3505 человек к началу операции).
Интерес в этом наступлении представляют действия уже понюхавшего пороху 735-го полка на СУ-76 (в строю оставалось 9 самоходок). С его помощью попытались решить проблему сопровождения пехоты огнем. По плану боевое применение СУ-76 должно было выглядеть следующим образом:
«За две минуты до конца артподготовки самоходные пушки полка выходят из-за укрытия и с расстояния 500–600 м от противника открывают огонь прямой наводкой по переднему краю обороны противника, с таким расчетом, что, когда полевая артиллерия перенесет огонь в глубь обороны противника, пехота противника не сможет вести огонь»[85].
В 11.00 началась артиллерийская подготовка, которая продолжалась один час. Во время артподготовки СУ-76, пользуясь ослеплением противника дымом от разрывов, вплотную подошли к боевым порядкам пехоты. Далее по плану самоходки вышли из укрытий и открыли огонь. Пехота продвинулась на 200–300 м и залегла. СУ-76 встали в 100–150 м от пехоты и били по огневым точкам противника. Атака возобновлялась за день три раза. Однако, ввиду того что полевая артиллерия не подавила огонь противотанковых пушек немцев, СУ-76 были вынуждены вести дуэль с ними и отвлекаться от подавления мешающих продвижению пехоты огневых точек. Поэтому какие-то пулеметные гнезда оставались действующими и мешали наступлению. За день полк СУ-76 израсходовал 90 % боекомплекта.
В целом успеха в наступлении 33-я армия не имела, и 5 марта операция была свернута. Потери 33-й армии за три дня боев составили 1146 человек убитыми, 98 пропавшими без вести и 5699 ранеными, а всего 6943 человека[86]. Потери эти можно охарактеризовать как умеренные, особенно на фоне других операций на Западном стратегическом направлении.
Действительно, последней вспышкой активности советских войск на Западном фронте весной 1944 г. стало достаточно крупное наступление, предпринятое в последней декаде марта. Подготовка новой операции 33-й армии началась 11 марта, через несколько дней после очередной неудачи. Череда неудач Западного фронта привела к осознанию того, что «что-то идет не так». Соответственно, в войска были отправлены офицеры для отслеживания происходившего в тактическом звене. Поэтому по мартовскому наступлению осталось довольно много документов, что позволяет на его примере рассмотреть общие причины неуспехов Красной армии на Западном направлении в этот период войны. Они отразились в нескольких днях боев 33-й армии, как в капле воды.
Задача войск 33-й армии в новой операции формулировалась следующим образом:
«Прорвать оборону противника на фронте Зазыбы — Дрыбино, уничтожить его противостоящие части, и, развивая успех в общем направлении на м. Богушевское, овладеть рубежом р. Суходровка на участке Романово, Шапечино.
Последующая задача — овладеть рубежом р. Лучеса на участке Савченки, Шилы и перерезать железную дорогу Витебск — Орша»[87].
По существу, было решено повторить относительный успех февральского расширения вбитого в немецкую оборону клина. Немецкая оборона на северном фланге прорыва тогда оказалась более податливой, чем плотный заслон на пути к трассе Витебск — Орша. Фактически 33-я армия должна была наступать к железной дороге не прямо с востока на запад, а наискосок — с северо-востока на юго-запад. Такой путь до заветной магистрали Орша — Витебск был намного длиннее, но предполагалось, что оборона противника здесь не такая плотная.
Участок прорыва традиционно был выбран узкий, шириной 5,5 км на пересекавшем шоссе Орша — Витебск фронте Зазыбы — Дрыбино. В главную группировку армии, осуществляющую прорыв обороны противника, входили 42-я и 173-я стрелковые дивизии (69-й ск), 215-я и 199-я стрелковые дивизии (36-й ск), усиленные двумя танковыми бригадами (23-я и 213-я), двумя самоходными артполками (1830-й и 1819-й). Во втором эшелоне находились 222-я и 371-я стрелковые дивизии. Стрелковые дивизии первого эшелона в свою очередь строились в два эшелона каждая.
Численность выделенных для операции танковых бригад Западного фронта и их место среди других частей и соединений танковых войск фронта показана в таблице.
Хорошо видно, что в тот момент это были наиболее боеспособные танковые бригады фронта, если не считать 153-й бригады на ленд-лизовском антиквариате. Также 33-я армия получила два из трех остававшихся в составе Западного фронта самоходных артполка (см. таблицу).
Сильнейший 1830-й сап должен был по плану поддерживать 173-ю стрелковую дивизию, но, как указывалось в его отчете по итогам боев, «работать должен на весь корпус, даже не стесняясь в выборе О [гневых]. П [позиций]., которые можно было выбирать в полосе действующих дивизий»[90]. 213-я танковая бригада и 1819-й сап должны была поддерживать 199-ю стрелковую дивизию. Передача наиболее многочисленной танковой бригады и сильного полка СУ-85 дивизии генерал-майора М.П. Кононенко показывает важность задачи именно этого соединения. Задача же эта заключалась в прикрытии фланга ударной группировки армии.
По другую сторону фронта в оборонявшемся на направлении советского наступления VI армейском корпусе по состоянию на 0 часов 00 мин 20 марта 1944 г. в 281-й бригаде штурмовых орудий насчитывалось 13 штурмовых орудий и еще 10 в краткосрочном ремонте, а в подчинении армии в 245-й бригаде штурмовых орудий 17 StuG и 4 StuH в строю и 2 StuG и 1 StuH в краткосрочном ремонте[91]. Нельзя сказать, что эти цифры впечатляют. Однако потенциально на направление советского наступления могли быть рокированы штурмовые орудия с других участков фронта. Также именно в подчинении VI армейского корпуса на тот момент находился 501-й батальон «тигров» (по глидерунгу 3-й танковой армии на 12 марта 1944 г.). На начало марта 1944 г. батальон насчитывал в строю 17 машин, но испытывал острую нехватку запчастей.
В процессе подготовки нового наступления советская сторона попыталась учесть прошлые ошибки, и особое внимание было обращено на организацию взаимодействия пехоты с артиллерией. С этой целью 13 марта командующим армией В.Н. Гордовым с командирами корпусов и дивизий был проведен проигрыш предстоящей операции на картах. Буквально в этот же день произошла смена командующего 33-й армией. Генерал Гордов был отозван в Москву, а в командование 33-й армией вступил генерал И.Е. Петров. Впоследствии В.Н. Гордов командовал 3-й гв. армией 1-го Украинского фронта.
Как вспоминал начальник оперативного отдела 33-й армии И.А. Толконюк, новый командующий был полной противоположностью Гордову. В мемуарах Толконюк характеризовал генерала Петрова так:
«Это был во всех отношениях положительный человек и командующий: разумно требовательный, эрудированный и талантливый, высокой культуры генерал, знающий тонкости оперативно-штабной службы, ценящий штабы, вежливый в обращении с подчиненными, щадящий самолюбие людей…»[92].
Однако нельзя сказать, что 33-й армии достался просто успешный командир с другого фронта. Все было ровно наоборот. Для нового командующего 33-я армия являлась шансом реабилитироваться. В феврале 1944 г. И.Е. Петров за неудачное проведение двух наступательных операций на Керченском полуострове, окончившихся большими потерями десантов в Керченском порту и на мысе Тархан, был снят с должности командующего Отдельной Приморской армией. Более того, И.Е. Петрова понизили в звании на одну ступень до генерал-полковника. Вместе с тем, имея опыт командования фронтом, Петров имел квалификацию заведомо выше, нежели рядовой командарм.
Новая «метла» не спешила все «мести» на новый манер. По существу, подготовка наступления велась в рамках организованных еще В.Н. Гордовым мероприятий. После проигрыша на картах будущей операции 13 марта на следующий день вопросы взаимодействия отрабатывались в штабах корпусов и дивизий с командирами полков и средств усиления путем проигрыша боевой задачи на картах или на рельефных планах. 15 марта с той же целью командиры корпусов с командирами дивизий, полков, приданных и поддерживающих средств провели рекогносцировку района предстоящих действий.
Вместе с тем в ходе деятельной подготовки к наступлению не были приняты соответствующие меры сохранения операции в тайне, в том числе от рядового состава частей и соединений. Как позднее показал на допросе взятый в плен оберлейтенант Пауль Шпис, «15 марта 1944 года в 18.00 на участке 2/53 пп в районе вост. Дрыбино перешел на нашу сторону красноармеец, фамилию которого сейчас не помню, перебежчик показал, что в ближайшие дни на этом участке русские предпримут наступление»[93].
По советским данным, незадолго до начала наступления к немцам перебежал красноармеец из 36-й стрелковой бригады. Об этом факте было известно командованию 33-й армии, однако И.Е. Петров не принял решение отложить операцию. Также П. Шпис показал, что с советской стороны отмечалось большое количество ведущих пристрелку артиллерийских батарей. Действительно, пристрелку начали сразу 54 батареи, что не могло не привлечь внимание противника. Кроме того, внимание немцев привлекло движение ночью автомашин в советском тылу с зажженными фарами.
Как велась подготовка операции, можно проследить на примере нескольких дивизий 33-й армии, назначенных в ударную группировку армии. Так, 199-я стрелковая дивизия 36-го стрелкового корпуса была выведена во второй эшелон 6 марта, имея в своем составе 2910 человек. 11 и 12 марта соединение было пополнено до 3870 человек. К 17 марта стрелковые роты имели в своем составе по 30–35 человек. К 19 марта дивизия пополнена до 4290 человек с наличным составом в ротах 40–50 человек. Темпы поступления пополнения впечатляют. Однако прибывшее пополнение в большинстве своем — это бойцы, ранее участвовавшие в боях и вернувшиеся в строй из госпиталей после ранения. То есть некоторый объем тактических навыков у них имелся изначально.
Учеба в частях 199-й стрелковой дивизии началась 13 марта, т. е. на следующий день после приема пополнения, основной упор в учебе был на тактику, по которой отрабатывалась тема «Наступление стрелковых подразделений на обороняющегося противника». Учеба в течение 5–6 дней с большим объемом поставленных тем, при наличии ряда недостатков (совещания в землянке вместо практического показа на местности), не могла дать достаточной подготовки и усвояемости и в основном свелась к некоторому сколачиванию подразделений и приобретению тактических навыков бойцами и командирами. Большим пробелом в учебе, а затем и в боевых действиях явилось отсутствие командного состава взводов и рот. Прибывшие 15 марта офицеры включились в учебу 16 марта, а уже 18 марта части закончили учебу. 19 марта в 16.00–18.00 части дивизии начали выход в исходное положение, заняв боевые порядки к утру 20 марта. Прибывшая 17 марта вторая партия пополнения (500 человек) учебой охвачена не была.
Подразделения 215-й стрелковой дивизии занимались боевой подготовкой в течение 7 дней, с 12 по 18 марта. Дивизия отрабатывала: отделение в наступлении — в течение двух дней, взвод в наступлении — два дня, взвод в обороне — один день, рота и батальон в наступлении — по одному дню. Серьезным недостатком было отвлечение большого количества людей от занятий на хозработы.
Специально оборудованных участков местности для тренировки подразделений в дивизиях не было. Подразделения 42-й стрелковой дивизии обучались только быстрому подъему и прямолинейному движению в рост со стрельбой на ходу. Быстрому преодолению зоны артиллерийского огня противника, сочетанию своего движения с огнем своих средств и артиллерии не обучались. Ценность тактических занятий была значительно снижена тем, что было много условностей и рассказа, а не показа. Имели место случаи (2-й батальон 44-го сп 42-й сд 14 марта) вместо подготовки взвода в наступлении и атаке проведения строевой подготовки.
Достаточно серьезной проблемой в оснащении дивизий ударной группировки 33-й армии было отсутствие достаточного количества магазинов к стрелковому оружию. Соединения пошли в бой, имея по одному-два магазина на один автомат ППШ, по два-три магазина на ручной пулемет и по две-четыре ленты на станковый пулемет. Причем это было общей проблемой для всех дивизий. В отношении частей 199-й стрелковой дивизии направленный в нее для проверки офицер штаба фронта указывал:
«…на ППШ имелся 1 магазин, 2 магазина имели автоматы за редким исключением»[94].
То есть по израсходовании патронов автомата боец должен был не сменить магазин или второй, а останавливаться и тратить время на заряжание магазина. Однако эти трудности бледнели на фоне необходимости набивать диски ДП или ленты «максимов» в разгар боя. Возможно, это объясняется тем, что оружие частью собиралось на поле боя у убитых. Соответственно, забирали само оружие, но не всегда запасные магазины к нему.
За день до начала наступления, 20 марта, с 15.00 до 21.00 артиллерия дивизий и РГК вела методический огонь. Это входило в план наступления, целью артиллерии было разрушение оборонительных сооружений противника и уничтожение его огневых средств на переднем крае и в глубине обороны. Однако по факту это мероприятие лишний раз предупредило немцев о готовящейся атаке их позиций.
В ночь на 20 марта войска 33-й армии заняли исходное положение для наступления. Однако даже предварительные мероприятия не везде прошли гладко. В 173-й стрелковой дивизии еще в 17.30 20 марта штабом соединения было сообщено полкам время атаки и указано:
«На каждого бойца получить и выдать по 300 граммов водки, которую выдать к ужину и к завтраку. Завтрак начать в 2.30 21.3 и закончить не позже 5.00. В 5.00 все должны быть на местах в готовности к атаке. Немедленно получить и выдать маскхалаты».
Однако ни одно из этих мероприятий штабом и заместителем командира 1311-го полка выполнено не было. Маскхалаты на обменном пункте получить не успели, люди своевременно накормлены не были. 2-й батальон полка закончил завтрак всего за 10 минут до конца огневого налета, и по этой причине роты из траншей вышли неодновременно и до переноса огня в глубину не сумели подойти на дистанцию броска в атаку. Это промедление было уже серьезным просчетом, грозившим срывом всей операции.
На направлении советского наступления оборонялись части 14-й и 299-й пехотных дивизий VI армейского корпуса генерала Йордана. На 17 марта 1944 г. 14-я пехотная дивизия занимала фронт 22 км при численности строевого состава 2497 человек, 299-я пехотная дивизия — фронт 12,8 км при строевой численности 1611 человек. Подчеркну, что это именно строевая численность, а не общая численность соединения. Помимо вышеупомянутых штурмовых орудий и «тигров» корпус по состоянию на 12 марта был усилен двумя дивизионами 10-см пушек, дивизионом 150-мм тяжелых полевых гаубиц, дивизионом «хуммелей» и дивизионом 210-мм мортир. Все это делало его достаточно сильным противником.
Нелишним будет несколько слов сказать о системе обороны немцев на направлении советского наступления в низовых звеньях, поскольку она может считаться типичной для германской армии в этот период и на данном ТВД. I батальон 53-го пехотного полка 14-й дивизии оборонялся в районе деревни Дрыбино. Первая рота батальона оборонялась в районе севернее Дрыбино на фронте в 1 км. Резерв батальона составлял взвод, по одному сборному отделению от каждой роты. Располагался резерв у командного пункта батальона на южной окраине Дрыбино, в 1 км от переднего края. Здесь же была огневая группа в составе шести 81-мм минометов, шести реактивных минометов, а также приданные батальону штурмовые орудия. Взводный район обороны составлял по фронту 250–300 м, в глубину до 200 м. В резерве командира роты — сборное отделение, размещавшееся вблизи командного пункта. Отделение занимало по фронту 50 м. Ввиду общего сокращения численности значительная часть личного состава пехотных подразделений немцев обслуживала пулеметы, и только треть была собственно стрелками.
Стремясь снизить потери от артподготовки, немцы эшелонировали оборону в глубину. В первой траншее находились наблюдатели и несколько расчетов ручных пулеметов, которые, по существу, обозначали передний край. Во второй траншее располагалась одна рота, группами по отделениям, в третьей траншее — остальные две роты, готовые к нанесению контрударов совместно с находящейся здесь же бронетехникой.
С началом артподготовки все оружие убиралось в специальные ниши. Солдаты скрывались в блиндажах и других укрытиях. Вне их оставалось только по нескольку наблюдателей на каждую роту. При переносе огня в глубину стрелки и расчеты коллективного оружия выскакивали из укрытий, пулеметы устанавливались на площадке и встречали наступающих сосредоточенным огнем. Особенно действенным был огонь с неатакованных участков.
В одной из советских разработок по итогам боев указывалось:
«В ряде боев имело место весьма слабое сопротивление пехоты противника и даже его полное отсутствие при атаке нами первой траншеи. Солдаты противника еще в период артподготовки убегали во вторую траншею, откуда и организовывали сопротивление, используя заминку нашей пехоты в первой траншее»[95].
Здесь следует уточнить, что отходить в тыл было возможно, разумеется, только в ходе каких-то пауз в артобстреле или сразу же после завершения артподготовки. В документе, подготовленном в штабе немецкой 3-й танковой армии по итогам зимних боев, относительно поведения под огнем говорилось следующее:
«В ходе сильного артобстрела, предшествующего большому наступлению противника, наименьшие потери несут подразделения, солдаты которых остаются в укрытиях и не двигаются, если оказались вне укрытия. Отход, как правило, означает верную смерть. Потери вооружения также остаются в приемлемых границах, если оружие берется с собой в укрытие. Когда противник атакует, огонь можно открывать только внезапно и с минимальной дистанции. Массирования людей и вооружения в первой линии траншей следует избегать. Тяжелые пулеметы следует размещать в глубине обороны»[96].
Относительно расположения пулеметов немцы руководствовались ранее разработанным наставлением. Так, согласно захваченному советскими войсками наставлению об офицере-пулеметчике, «основным принципом использования пулеметов является расположение одной трети их в первой линии и двух третей в глубине, а также только групповое расположение»[97].
Ориентация на оставления первой траншеи порождала ряд специфических приемов. Так, занятая боевым охранением траншея иногда минировалась. Занимающие ее солдаты знали расположение мин и учитывали их при своих перемещениях. Спрыгивавшие же в траншею атакующие — подрывались. Отход из первой траншеи не всегда проходил организованно. Если в частях и подразделениях при атаке советских войск возникало замешательство и паника, то офицеры в ряде случаев не пытались немедленно восстановить порядок, а собирали сохранившие порядок группы и отходили на следующий оборонительный рубеж. Уже на нем принимались отходящие с поля боя разрозненные группы.
Задачей обороны пехоты также являлось отражение атак советских передовых батальонов (разведотрядов) перед наступлением главных сил. Немцы стремились противодействовать действиям передовых батальонов преимущественно огнем автоматического оружия и минометов, не раскрывая преждевременно группировки своей артиллерии, являющейся становым хребтом обороны.
Итак, в 6.00 21 марта 1944 г. загрохотала советская артиллерия, возвещая о начале очередного наступления. После 25-минутной артподготовки войска левого крыла 33-й армии силами 42, 173, 215 и 199-й стрелковых дивизий атаковали позиции противника на фронте Зазыбы, (иск.) Мал. Бобовики. В нескольких километрах впереди лежала р. Суходровка, р. Лучеса и заветная железнодорожная магистраль Орша — Витебск. Удар пришелся по смежным флангам 299-й и 14-й дивизий немецкой 3-й танковой армии. Наступающие советские части, преодолевая сопротивление противника, прорвали передний край его обороны, овладели опорными пунктами Зазыбы, Спичино, Жары, Косачи, сев. частью Языково, рощей зап. Дрыбино и продвинулись от 1,5 до 2 км. К концу дня наступающие пересекли шоссе, 42-я стрелковая дивизия завязала бой за деревни Шарки и Кузьменцы западнее шоссе.
Некоторые детали операции можно проследить по действиям отдельных дивизий. Пехота 42-й стрелковой дивизии в атаку после артиллерийской подготовки пошла хорошо. Ответный ружейно-пулеметный огонь противника в тот момент почти отсутствовал. К 7.30 части дивизии заняли Зазыбино, Спичино. Когда советские части попытались развить наступление из этих населенных пунктов, противник открыл сильный артминометный огонь. По плану боя в этот период танки (10 Т-34 и 4 СУ-152) должны были догнать пехоту и действовать вместе с ней. Однако танки к этому времени не вышли. Огонь противника и отсутствие танков замедлили продвижение пехоты. Танки появились только в 11.00, когда пехота была у восточной окраины Шарков и Жары и только в составе 4 машин. В итоге танки существенной помощи пехоте не оказали.
По версии танкистов, события развивались следующим образом. Танки 23-й гв. танковой бригады в 7.00 21 марта 1944 года вышли в атаку, но, ввиду наличия противотанковых мин на подступах к деревне Зазыбы, в которых саперы своевременно не проделали проходы, танки вынуждены были поддерживать огнем с места действия пехоты по занятию Зазыбы. После того как пехота овладела деревней и были проделаны проходы в минных полях, танки достигли восточной окраины Зазыбы.
Противник открыл сильный огонь артиллерии прямой наводки, танков и самоходных орудий (опознанных советской стороной как «фердинанды»), в результате чего 4 Т-34 были подбиты. Несмотря на сильный огонь противника, танки ворвались в Шарки, пехота за танками не пошла и их действия не поддержала, поэтому танки вынуждены были отойти на восточную окраину деревни Шарки.
Пехота, ввиду сильного артминометного огня, отошла в первую траншею западнее Зазыбы. В течение первого дня наступления 23-я гв. танковая бригада понесла потери в количестве 10 танков Т-34[98].
По версии пехотинцев, к 17.00 по занятии пехотой Шарки, Жары появилось пять единиц немецкой бронетехники (опознанных советской стороной как три «тигра» и два «фердинанда»), которые вытеснили пехоту из этих населенных пунктов. Огонь 45-мм и 76-мм полковых пушек и артиллерии с закрытых позиций оказался недействительным. Танки противника выходили из лощины и уходили в нее задним ходом, не подставляя своих бортов. Пушки истребительно-противотанковых полков не были переправлены до 17.30 из-за неподготовленности переправы через ручей. Переправа была разбита прошедшими через нее ранее танками.
В 173-й стрелковой дивизии опоздавший с началом атаки 2-й батальон 1311-го полка первого эшелона встретил ожившие огневые точки противника, которые открыли огонь и заставили пехотинцев залечь в 100–150 м перед проволокой. В это время 1-й батальон ворвался в траншею. Противник, не оказывая сопротивления, из траншей бежал, прикрывая свой отход минометным огнем. Однако командирам стоило много трудов, чтобы поднять пехоту, которая залегла. Кроме того, было потеряно время на приведение в порядок пехоты в первой немецкой траншее. Только в 8.00 пехота поднялась и под артминометным и пулеметным огнем начала продвижение ко второй траншее, но овладеть ею уже не смогла. В 11.00 был введен 1313-й сп (второй эшелон), но противник уже успел оправиться и не допустил выхода нашей пехоты на северный берег р. Суходровка. Тем самым был сохранен рубеж водной преграды, на котором можно было закрепиться и задержать советское наступление.
Выдвижение СУ-152 1830 CАП задержалось ввиду проблем с разминированием. Как позднее отмечалось в отчете полка:
«Самоходный полк был введен на таком участке местности, где движение за пехотой невозможно, за исключением шоссейной дороги Витебск — Орша, которая к тому же плохо разминирована»[99].
Не все мины были сняты, и, когда самоходки попробовали двигаться по уложенному для них перед мостом настилу, одна из них подорвалась. Учитывая, что полк и так начал операцию в неполном составе (11 машин), рисковать дальнейшими подрывами было неразумно. В итоге только к 17.00 21 марта полк тяжелых артсамоходов достиг боевых порядков пехоты.
Батальоны первой линии 199-й стрелковой дивизии после 20-минутной мощной артиллерийской подготовки перешли в наступление в 6.20 утра. Поддерживающие пехоту танки 213-й танковой бригады (командир бригады — полковник Добиденко) задержались в исходном положении. Танковая рота в составе 10 Т-34 и 4 Т-70, поддерживающая 617-й сп, опоздала с выходом в атаку; танковая рота, поддерживающая 584-й сп, начала первоначально своевременное движение, но, подойдя к своим минным полям, задержалась. Пять танков подорвались на своих минах (несмотря на наличие проходов в минных полях).
К 18.00 части дивизии вышли на южную окраину деревни Дрыбино, но дальнейшего продвижения не имели и залегли под воздействием 5 артиллерийских батарей и 9 станковых и ручных пулеметов. Всего за первый день боя части, продвинувшись на 1–1,5 км, потеряли убитыми 130, ранеными 424 человека. 213-я танковая бригада уже в первый день наступления потеряла танков, подорванных на минах, 6, застрявших в болотах — 4, подбитых артиллерией — 9, сожженных — 9, отправленных на СПАМ — 4. Итого 32 машины. Поддерживавший дивизию 1819-й самоходный артполк потерял в первый день наступления сожженными 4 СУ-85, подорвалась на минах одна СУ-85.
Немецкая сторона оценивала первый день боев как успех в обороне. Как отмечалось в донесении 3-й танковой армии по итогам мартовских боев: «Главный удар обе дивизии в первый день перехватили своими силами, задействовав последние резервы в многочисленных контрударах»[100].
По стечению обстоятельств у нас есть возможность сравнить потери сторон по дням. Это довольно редкая удача, обычно и в Красной армии, и в вермахте донесения о потерях подавались с шагом в 10 дней. Потери 33-й армии за 21 марта составили 162 человека убитыми и 1108 ранеными[101]. Противостоявший армии И.Е. Петрова VI армейский корпус 3-й танковой армии вместе с частями усиления потерял 21 марта 61 человека убитыми, 182 — ранеными и 26 — пропавшими без вести[102].
Наступление возобновилось в 13.20 22 марта после 20-минутной артподготовки. Успех сопутствовал только 215-й стрелковой дивизии, части которой выбили противника из южной окраины деревни Языково. Остальные соединения главной группировки вели бой на прежних рубежах и успеха в продвижении не имели. Для 42-й стрелковой дивизии основным препятствием были «танки» (точнее, САУ) противника.
В 173-й стрелковой дивизии в ночь с 21 на 22 марта подразделения 1311-го и 1313-го полков готовились к возобновлению наступления с задачей выйти на северный берег р. Суходровка, форсировать реку и овладеть Старица. Третий эшелон в лице 1315-го полка был подтянут в траншеи севернее Синяки.
22 марта части дивизии дважды пытались атаковать противника на северо-восточных скатах выс. 155, 5, Подгорно, но обе попытки были безрезультатны. Пятиминутные налеты артиллерии по передовым точкам противника производились настолько неодновременно и неточно, что пехота не замечала, когда начался и когда окончился налет. Поднявшись в атаку, пехотинцы немедленно прижимались к земле пулеметным и минометным огнем, неся при этом большие потери. За 22 марта пехота соединения не могла продвинуться и оставалась на занимаемом рубеже.
Пехота 199-й стрелковой дивизии в 13.15 после 3-минутного артналета перешла в наступление и продвинулась на 100–200 м, под огнем противника залегла и дальнейшего продвижения не имела. Танковая бригада, имеющая задачу поддержать пехоту, из-за отсутствия переправ на ручье 0,5 км юго-западнее Дрыбино, задачу выполнить не смогла. В 15.00, после 5-минутного, слабого артналета, была произведена повторная атака, которая успеха также не имела. В течение второй половины дня командный состав дивизии и полков, опасаясь контратак противника, находился в состоянии крайнего напряжения. Приданный дивизии 1819-й САП в ночь на 22 марта, согласно приказу командира 199-й дивизии, занял оборону на южной окраине Дрыбино с задачей отражать возможные контратаки противника. Матчасть была вкопана.
Потери 33-й армии за 22 марта составили 340 человек убитыми и 1503 ранеными[103]. В свою очередь VI армейский корпус 3-й танковой армии вместе с частями усиления потерял 22 марта 86 человек убитыми, 427 ранеными и 6 пропавшими без вести[104].
На следующий день, 23 марта, наступление возобновилось в 12.30 после 30-минутной артподготовки. К исходу дня 220-я стрелковая дивизия, введенная в бой одним полком из-за правого фланга 173-й стрелковой дивизии, овладела высотой 155,5, Кузьменцы, вышла на северный берег р. Суходровка и вела бой за переправы севернее деревни Старица. 173-я стрелковая дивизия выбила противника из Подгорно и вышла на северный берег р. Суходровка, очищая его от оставшихся групп противника. Это было частным, но ощутимым успехом, однако реку еще предстояло форсировать с боем.
В 199-й стрелковой дивизии ночь с 22 на 23 марта прошла в подготовке к отражению контратак. В Дрыбино было послано семь офицеров штаба дивизии для проверки готовности этого пункта в противотанковом отношении. Для большей надежности командиром дивизии было приказано НП всех командиров полков перенести в Дрыбино. 23 марта с утра части дивизии готовились к продолжению наступления, имея приказ быть готовыми к 12.00. К 14.00 части овладели высотой 171,1 и вели бой за Поднивье. Это была деревня на шоссе, от ее захвата зависела устойчивость обороны фланга вклинившейся в расположение противника группировки. В 42-й стрелковой дивизии на острие удара проблемой оставалась переправа противотанковых орудий. Вследствие этого занятие частями дивизии деревень Шарки и Жары 23 марта было неустойчивым. Под артминометным огнем пехота быстро потеряла правильные боевые порядки и залегла, а могла бы рывком проскочить неглубокую зону огня. Этому она в подготовительный период обучена не была. Поднять же пехоту после того, как она залегла, было очень трудно.
Использование как тарана тяжелых самоходок не состоялось. 1830-й ТСАП в 8.00 23 марта во взаимодействии с 222-й стрелковой дивизией начал атаку в центре ударной группировки 33-й армии, на Кузьменцы. Ввиду того что местность в полосе действия была труднопроходимой, самоходные установки поддерживали действия пехоты огнем с места и выходом на открытые огневые позиции. Может показаться, что ссылки на местность — это отговорки. Однако в немецком отчете по итогам этих же боев указывалось: «Местность была особенно неблагоприятна для действий «тигров». То есть для тяжелых машин местность действительно была не подарок.
Потери 33-й армии за 23 марта составили 296 человек убитыми и 1044 ранеными[105]. Потери VI армейского корпуса за 23 марта составили 63 человека убитыми, 203 ранеными и 51 пропавшими без вести[106]. Обращают на себя внимание довольно высокие потери немцев пропавшими без вести. Из них 49 человек пришлись на одну 14-ю дивизию.
Надо сказать, что к тому моменту в VI корпус немцами были стянуты сразу три бригады штурмовых орудий. 189-я и 281-я бригады (25 и 2 боеготовых «штуга» на 00.00 24 марта соответственно) были приданы 14-й дивизии, а 245-я бригада (15 StuG и 1 StuH боеготовыми) — 299-й пехотной дивизии.
В течение ночи и утром 24 марта войска главной ударной группировки 33-й армии вели упорные бои с контратакующими группами противника. Опасения предыдущего дня полностью подтвердились. Из района в 1 км южнее Шеметово противник ротой пехоты с самоходными орудиями контратаковал подразделения 42-й стрелковой дивизии в деревне Шарки и оттеснил их на восточную окраину населенного пункта.
В то же время батальон пехоты противника с танками (по советской оценке) и самоходными орудиями неоднократно атаковал подразделения 222-й стрелковой дивизии в деревне Кузьменцы и после упорного боя овладел этим пунктом. В 4.30 утра противник батальоном пехоты контратаковал части 199-й стрелковой дивизии в Ефременках и несколько потеснил их. Остальные части главной группировки армии вели бои на прежних рубежах.
Потери 33-й армии за 24 марта составили 241 человека убитыми и 930 ранеными. Потери VI армейского корпуса за 24 марта составили 26 человек убитыми, 112 ранеными и 18 пропавшими без вести[107].
25 марта 33-я армия фактически перешла к обороне, укрепляя занимаемые позиции и отражая контратаки противника в районе Поднивье. Атаки именно в этой точке легко объяснимы — для них легко можно было накапливать силы по шоссе из Орши на Витебск. Однако в целом интенсивность боев 25 марта снизилась. В немалой степени это объяснялось выбиванием танков ударной группировки 33-й армии. Дольше всех продержалась 213-я танковая бригада, но с 24 марта танковые бригады не упоминаются в отчетных документах 33-й армии.
К такой ситуации привело сочетание факторов. В отчете штаба 213-й танковой бригады отмечалось:
«Система обороны пр-ка на такой местности характеризуется тем, что имеющиеся небольшие проходы и дефиле между труднопроходимыми для танков участками или густо заминированы, или пристреляны орудиями прямой наводкой или самоходными пушками «Фердинанд». Последние в период боевых действий выдвигались из засад и, сделав 2–4 выстрела по нашим наступающим танкам прямой наводкой, снова уходили в укрытия. Такая тактика сделала эти орудия трудноуязвимыми»[108].
Скорее всего, в данном случае в качестве «фердинандов» выступают штурмовые орудия или «тигры» 501-го батальона. В итоге в боевых порядках наступающих войск остались только полки самоходок.
Потери 33-й армии за 25 марта составили 113 человек убитыми и 329 человек ранеными. Потери VI армейского корпуса за 25 марта составили 40 человек убитыми, 143 ранеными и 27 пропавшими без вести[109]. Как мы видим, переход немцев к контратакам, пусть даже при мощной поддержке артиллерии и штурмовых орудий, сразу изменил соотношение потерь.
26 марта соединения 33-й армии укрепляли занимаемые позиции, наступление было, по существу, свернуто. В ночь на 26 марта противник из района Кузьменцы батальоном пехоты с 16 самоходными орудиями трижды атаковал подразделения 222-й стрелковой дивизии в районе выс. 155, 5 и потеснил их на северные и восточные скаты высоты.
Потери 33-й армии за 26 марта составили 76 человек убитыми и 278 ранеными. Потери VI армейского корпуса за этот день составили 17 человек убитыми, 278 ранеными и двое пропавшими без вести[110].
День 27 марта прошел для соединений советской ударной группировки в обороне занятых рубежей. Части 33-й армии вели разведку и перестрелку с противником. Потери 33-й армии за 27 марта составили 104 человека убитыми и 376 ранеными. Потери VI армейского корпуса за этот день составили два человека убитыми, 10 ранеными и один пропавший без вести[111]. Судя по всему, разница в потерях объясняется тем, что потери советской стороне наносились артиллерией с закрытых позиций, собственно активность пехоты сторон была низкой.
Могло показаться, что операция сошла на нет. Однако в этот момент было принято решение произвести перегруппировку и возобновить наступление. Из-за правого фланга главной группировки армии для развития прорыва был введен в бой 62-й стрелковый корпус. Ему была поставлена задача двумя стрелковыми дивизиями (352-й и 63-й) нанести удар на фронте 3,5 км из района Замошенцы, Зазыбы, Шарки в направлении Шеметово, Лускинополь, Пьяный мох. То есть было решено несколько сменить направление удара и с западного фаса вбитого в немецкую оборону клина ударить по кратчайшему расстоянию к железной дороге.
Средства усиления для нового наступления были сосредоточены главным образом в полосе 62-го стрелкового корпуса. Фланг корпуса обеспечивался 36-й стрелковой бригадой. Левее должны были продолжить атаки 222-я стрелковая дивизия 69-го стрелкового корпуса и две дивизии 36-го стрелкового корпуса (199-я и 371-я). К утру 28 марта части трех стрелковых корпусов заняли исходное положение для наступления.
В 10.45 28 марта, после 30-минутной артиллерийской подготовки, войска армии возобновили наступление. Несмотря на неоднократные повторные атаки, успех достигнут не был. Противник оказывал упорное сопротивление и обстреливал боевые порядки 33-й армии огнем артиллерии и минометов. Смена направления здесь ничего не дала, так как стянутые немцами артиллерийские батареи на ограниченном пространстве позиционного сражения без особых затруднений маневрировали огнем.
Танки непосредственной поддержки 33-й армии к тому моменту уже были выбиты, и для поддержки очередного наступления остались только самоходки. Их бросили в бой в тщетной надежде переломить ситуацию в свою пользу.
1819-й САП в составе 12 СУ-85 во взаимодействии с полком 352-й стрелковой дивизии в 7.40 вышел в атаку боевым порядком линия, следуя непосредственно за боевыми порядками пехоты. К 15.00 самоходные установки достигли рощи на берегу Лучесы, северо-западнее деревни Голубые. До заветной железной дороги оставались считаные километры. Однако противник открыл сильный артогонь по боевым порядкам пехоты и самоходным установкам. В результате боя сгорела одна СУ-85, еще четыре было подбито.
1830-й ТСАП во взаимодействии с полком 63-й стрелковой дивизии получил задачу огнем с места, двигаясь за боевыми порядками пехоты, уничтожать танки и самоходные орудия противника. После артподготовки полк, следуя за боевыми порядками пехоты, вышел в атаку. Самоходки были встречены сильным огнем противотанковых средств противника. Огнем самоходных орудий (опознанных советской стороной как «фердинанды») были подбиты две СУ-152, еще одна СУ-152 сгорела. Атака была сорвана.
В итоге возобновление наступления обернулось для советской стороны достаточно тяжелыми потерями, 33-я армия потеряла за 28 марта 537 человек убитыми и 1463 ранеными[112]. Потери VI армейского корпуса за 28 марта составили 45 человек убитыми, 127 ранеными и 6 пропавшими без вести[113]. Соотношение потерь, как мы видим, гораздо худшее, чем в начале операции. Это, строго говоря, неудивительно: немецкая оборона усилилась за счет прибытия как артиллерии, так и бронетехники, стянутой к участку прорыва.
Продолжения изнурительного позиционного сражения не последовало. Неудача с вводом в бой свежих сил заставила советское командование отказаться от продолжения попыток прорвать немецкую оборону. 29 марта войска обороняли прежние рубежи. В течение ночи на 29 марта действовали отдельные отряды, которые успеха не имели. Потери 33-й армии за день составили 50 человек убитыми и 172 ранеными, потери VI армейского корпуса — 6 человек убитыми, 44 ранеными и трое пропавшие без вести. Ночные вылазки поставили точку в наступлении 33-й армии с новым командующим. С 29 марта армия переходит к обороне.
По итогам операции опрашивались тактические командиры 33-й армии, и они пролили свет на недостатки, мешавшие достижению успеха, дали ценный взгляд на ситуацию снизу. Как одна из главных проблем отмечалось плохое взаимодействие с артиллерией.
«Вся беда у нас в том, — говорил командир батальона 1233-го сп 371-й сд капитан Аполлонов, — что у нас в бою много времени уходит на вызов артиллерийского огня, в связи с чем получается слишком большой разрыв во времени между необходимостью немедленного подавления обнаруженной ОТ противника и действительным открытием огня нашей артиллерией»[114].
Командир стрелкового батальона 492-го сп 199-й стрелковой дивизии подполковник Гудов так охарактеризовал организацию взаимодействия в бою своего батальона за Дрыбино:
«В первые минуты боя взаимодействие и связь с артиллерией были потеряны. Выручил батальон самоходного артполка, с командиром которого удалось договориться уже во время боя. При поддержке самоходных орудий мой батальон ворвался на кладбище, но здесь был накрыт огнем своей артиллерии. Таким образом, в бою за Дрыбино наша артиллерия не помогала, а мешала мне, своих же артиллерийских средств у меня не было, даже минометная рота перед операцией была из батальона изъята, и до конца операции у меня ее не было»[115].
На ту же проблему отсутствия на уровне батальона возможности своевременного вызова артиллерии вкупе с изъятием даже минометов указывали и другие командиры 33-й армии.
Результаты наступления 33-й армии с новым командармом оказались все такими же разочаровывающими, как и предыдущие. Продвижение составило всего 2,5–3 км, поставленные задачи не были выполнены, было освобождено 10 населенных пунктов. Потери 33-й армии за период боев с 21 по 29 марта составили 1928 человек убитыми, 7203 ранеными, а всего 9131 человека[116].
Потери танковых частей и соединений 33-й армии составили[117]:
12 Т-34, 3 Т-60—70, 3 СУ-152, 5 СУ-85 — сгоревшими;
13 Т-34, 4 Т-60—70, 3 СУ-152, 5 СУ-85, 2 СУ-76 — подбитыми;
4 Т-34, 1 СУ-152 и 2 СУ-85 — подорвавшимися на минах.
Некоторый разнобой в данных о потерях, в частности меньшее число в числе потерянных на минах, скорее всего, связан с переходом в другую категорию. Подорвавшиеся на минах танки были добиты артиллерийским огнем противника и перекочевали в графы «сгоревшие» или в лучшем случае «подбитые».
Одновременно с 33-й армией на богушевском направлении перешла в наступление 5-я армия. Однако ее соединения были заметно слабее, чем у соседа. 157-я стрелковая дивизия имела в строю 3702 человека, 97-я стрелковая дивизия — 3893 человека. Продвинувшись в первый день на 1,5–2 км, они быстро исчерпали наступательный потенциал.
В свою очередь, по данным ее оперативного отдела, потери немецкой 3-й танковой армии в ходе отражения наступления 33-й и 5-й армий с 21 по 30 марта составили 474 человека убитыми, 1461 ранеными и 297 пропавшими без вести[118]. Всего 2232 человека.
Общие результаты последней операции на Западном стратегическом направлении были угнетающими. Даже локального успеха, подобного ликвидации плацдарма Новики в феврале, добиться не удалось. Как позднее говорил К. Симонову бывший начальник штаба Западного фронта А.П. Покровский, «а было всего мало как раз в этой последней операции, после которой его сняли. Мало было танков. Мало было снарядов. Мало было людей. Нечем было выполнять задачи».
В данном случае с ним сложно не согласиться. Состояние танковых войск Западного фронта к 20 марта 1944 г. оставляло желать лучшего. В итоге танковые бригады уже в первые дни наступления, понеся потери, по существу, выбыли из борьбы. Численность стрелковых соединений также была не на высоте.
Так же как и предыдущие наступательные операции, наступление в конце марта 1944 г. отражалось немцами ураганным огнем артиллерии. Расход боеприпасов войсками немецкой 3-й танковой армии в ходе отражения советского наступления 21–31 марта 1944 г. характеризовался следующими цифрами[119]:
15-см sFH18—14 337 выстрелов;
15-см sFH42—1375 выстрелов;
10-см К-18—14 472 выстрела;
21-cm Morser 18—1709 выстрелов;
15,5-cm 414 (f) — 9017 выстрелов;
28-cm 601 (f) — 2032 выстрела.
Особенно впечатляет последний пункт: больше 2 тыс. снарядов по два центнера каждый, 400 тонн металла. Обычно расход боеприпасов трофейных французских 280-мм мортир был существенно меньше. Такой пик не может быть объяснен дефицитом боеприпасов ранее и их поступлением в марте. Запасы выстрелов к мортирам Шнейдера зимой 1943/44 г. стабильно держались в армии Рейнгардта на уровне в 2–4 тыс. штук.
Также довольно много было расстреляно снарядов к дальнобойным 10-см пушкам К-18. Обычно их доля в общем расходе была невелика, а в последней декаде марта оказалась на уровне 150-мм гаубиц. Скорее всего, это было связано с расположением батарей этих орудий относительно советского вклинения.
Неудачных операций на Западном направлении зимой 1943/44 г. стеснялись. Через штампы «секретно» в описи оперативного отдела Западного фронта, густо наставленные в охватывающий несколько месяцев период, проглядывает именно это чувство. Не без оснований считалось, что к 1944 г. выучка войск должна выйти на достаточно высокий уровень, чтобы не допускать досадных ошибок в подготовке наступательных операций. Тем не менее эти самые несколько месяцев один из участков советско-германского фронта превратился в Верден и Сомму.
Никак нельзя согласиться со сведением всех проблем исключительно к 33-й армии и лично к В.Н. Гордову. В разные периоды позиционных сражений на Западном направлении зимой 1943/44 г. роль первой скрипки доставалась разным командармам. Так, на оршанском направлении осенью 1943 г. и в марте 1944 г. главный удар наносила 31-я армия В.А. Глуздовского. Он также был отстранен от командования и направлен в распоряжение ГУК НКО, позднее командовал 7-й армией в Карелии и 6-й армией на 1-м Украинском фронте. Одним словом, армиями на вспомогательных направлениях.
Основную роль в успехе немецкой обороны сыграли два действующих лица сражений осени 1943 г. и зимы 1943/44 г. Во-первых, это бронетехника, использовавшаяся для борьбы с советскими танками, а во-вторых, гаубичная артиллерия, в том числе тяжелые орудия. В обзоре, составленном штабом 3-й танковой армии по итогам боев, прямо указывалось:
«Расход боеприпасов в объеме 1510 тонн в день у корпуса, находящегося на направлении главного удара, и 2910 тонн в день у всей ТА в большинстве случаев был существенно выше, чем у русских. Часто вражеское вклинение удавалось громить исключительно огнем артиллерии.
Особенно высоким по сравнению с боекомплектом был расход боеприпасов тяжелых полевых гаубиц обр. 18 г., 21-см мортир обр. 18 г. и тяжелых полевых гаубиц 414 (f)».
Как 15,5-см 414 (f) немцы обозначали трофейную французскую 155-мм гаубицу Шнейдера обр. 1917 г. Впрочем, доля этих орудий в общем настреле была невелика.
Здесь хотелось бы отметить, что объемы выпускавшихся немецкой артиллерией снарядов превосходили таковые в разгар штурма Сталинграда в сентябре — октябре 1942 г. Так, например, 27 сентября 1942 г., в первый день очередного наступления, вся 300-тысячная 6-я армия Паулюса выпустила 1077 тонн боеприпасов. Собственно, штурмовавший город LI корпус Зейдлица выпустил в этот день 444 тонны. При этом 27 сентября было днем пикового расхода боеприпасов, в последующие дни он достаточно резко снизился. То есть оборонявшийся под Витебском корпус расстреливал втрое больше снарядов, чем наступавший на Сталинград. Под Ржевом в разгар оборонительных боев 9-я армия Моделя расстреливала около 1000 тонн боеприпасов за день.
Одним из спорных моментов в отношении операций на Западном направлении зимой 1943/44 г. является вопрос о целесообразности глубокого, в несколько эшелонов, построения стрелковых дивизий и стрелковых корпусов наступающих армий. Начальник оперативного отдела 33-й армии И.А. Толконюк в своем письме И.В. Сталину предлагал:
«Боевые порядки пехоты, при прорыве полевой обороны противника, строить в строгом соответствии с Вашим приказом № 306 о новых боевых порядках. Запретить (в первую очередь командармам и командирам корпусов, которые являются главными нарушителями указанного приказа, прикрывающих нарушение приказа № 306 и боевого устава пехоты термином «глубокие боевые порядки»), путем эшелонирования боевых порядков дивизий в глубину, расходовать эти дивизии по частям, не используя их полной ударной силы»[120].
Действительно, в вышеописанных операциях дивизии часто получали узкие полосы в 1,0–1,5 км. Однако здесь следует учитывать реальную численность стрелковых дивизий. Собственно, по итогам разбирательства комиссии ГКО начальник штаба А.П. Покровский привел соответствующие расчеты в обоснование данной ситуации. Летом 1943 г. при численности стрелковых дивизий около 7,5 тыс. человек на том же самом Западном фронте они развертывались по три полка в одном эшелоне при численности «активных штыков» роты 50–60 человек. Соответственно в июле 1943 г. на орловском направлении 11-я гв. армия строила дивизии средней численностью 7583 человека в полосы наступления 2,0–2,5 км, в августе 1943 г. 10-я гв. армия в Спас-Деменской операции дивизии средней численностью 7552 человека (а были среди них и 8-тысячные соединения) ставила в полосы наступления 2–4 км.
Осенью и зимой ситуация изменилась, и дивизии просели до численности в 4–5 тыс. человек. Причем падение численности приходилось именно на боевые подразделения. На практике это означало, что в трех стрелковых полках соединения имелось по два батальона в каждом, в батальонах по 2–3 роты, в роте два взвода. Количество собственно «активных штыков» в ротах было 20–25 человек, в батальонах по 60–75 человек, в полках по 120–150 человек, в дивизии 360–450 человек. Подчеркну, что речь идет о числе атакующих стрелков с винтовками и автоматами, офицеры, минометчики, пулеметчики, санитары и связные из данного расчета исключаются. Это некий аналог немецкой Kampfstaerke («боевой численности»), с отличием в сторону уменьшения.
Соответственно при ширине фронта наступления дивизии в 1,0–1,5 км один боец приходился на 4–5 шагов. Напомню, что в соответствии с приказом НКО № 306 требовалось «интервалы между бойцами при движении иметь 6–8 шагов». То есть плотность первой линии даже несколько превышала требования приказа № 306. А.П. Покровский прямо писал заместителю начальника Генерального штаба Красной армии А.И. Антонову, что «возникала необходимость построения боевых порядков в один-два, а иногда и в три эшелона, что и делалось в указанных операциях»[121].
Вместе с тем нельзя не признать негативной роли плохой разведки противника, прежде всего артиллерийской, и торопливости в проведении операций, сокращавших до минимума реальную боевую учебу.
Замысел Белорусской операции был прост и в то же время смел и грандиозен.
Разработка плана операции, впоследствии получившей кодовое наименование «Багратион», началась вскоре после завершения работы комиссии ГКО по Западному фронту. Доклад комиссии ГКО датирован 11 апреля 1944 г., а в мемуарах Г.К. Жуков походя упоминает дату принятия ключевого решения по летней кампании: «Я еще раз пришел к убеждению в правильности решения Ставки от 12 апреля 1944 года, в котором одной из первоочередных задач на лето этого года ставился разгром группировки немецких войск в Белоруссии»[122].
Планирование операции на направлении, на котором до этого была череда неудач, всегда непросто, в том числе чисто психологически. По свидетельству Г.К. Жукова, Верховный главнокомандующий подумывал о том, чтобы развить зимние успехи на Украине. В «Воспоминаниях и размышлениях» при описании совещания в Ставке Жуков упоминает фразу, сказанную И.В. Сталиным:
«А не лучше ли начать наши операции с 1-го Украинского фронта, чтобы еще глубже охватить белорусскую группировку и оттянуть туда резервы противника с Центрального направления?»[123].
Собственно, именно к такому варианту готовились летом 1944 г. немцы, накачивая танками ГА «Северная Украина», и история могла повернуться совсем по-другому. Однако А.И. Антонов и Г.К. Жуков не поддержали идею Верховного. Вскоре к работе над планом летнего наступления привлекли А.М. Василевского. Действительно, логичным представляется привлечение зарекомендовавших себя положительно успехами на юге полководцев в качестве представителей Ставки на проблемное направление. В итоге окончательное решение о проведении летней кампании, в том числе и Белорусской операции, было принято И.В. Сталиным в конце апреля 1944 г. А.И. Антонову было дано указание организовать в Генштабе работу по планированию фронтовых операций.
В двадцатых числах мая 1944 г. план операции был изложен в виде записки начальника Генерального штаба генерала армии А.И. Антонова, в которой ее цель была обрисована следующим образом: «Ликвидировать выступ в районе Витебск, Бобруйск, Минск и выйти на фронт Десна, Молодечно, Столбцы, Старобино»[124].
К операции предполагалось привлечь все три Белорусских фронта и 1-й Прибалтийский фронт. Позднее А.М. Василевский описал общие контуры намеченной операции так:
«Замыслом предусматривался одновременный переход войск этих фронтов в наступление на витебском, богушевском, оршанском, могилевском и бобруйском направлениях с тем, чтобы мощными, неожиданными для врага ударами на этих направлениях раздробить его стратегический фронт обороны, окружить и уничтожить его группировки в районе Витебска и Бобруйска, после чего стремительно развить наступление в глубину, окружить и ликвидировать войска 4-й немецкой армии восточнее Минска и тем самым создать благоприятные условия для развития операции всех четырех фронтов на большую глубину»[125].
Общая глубина операции намечалась 250 км, а ее продолжительность — 45–50 суток. Главные силы, намеченные для проведения наступления, подразделялись на две группы. Соответственно в группу «А» входили 1-й Прибалтийский и 3-й Белорусский фронты (39 стрелковых дивизий, два танковых корпуса, один кавалерийский корпус, 6 артиллерийских дивизий). Группу «Б» составляли 2-й Белорусский фронт и правофланговые армии 1-го Белорусского фронта (38 стрелковых дивизий, один танковый и один механизированный корпуса, 3 артиллерийские дивизии, в том числе одна дивизия гвардейских минометов).
Для достижения намеченной цели Генеральный штаб КА первоначально предлагал привлечь 77 стрелковых дивизий, 3 танковых и один механизированный корпус, один кавалерийский корпус, 6 дивизий ствольной артиллерии и 3 дивизии гвардейских минометов.
Операция «Багратион» развернулась на территории Белоруссии, Литвы, частично Латвии и в восточных районах Польши. Район боевых действий с севера ограничивался городами Невель, Даугавпилс и южным берегом Рижского залива. С востока его ограничивала линия Невель, Смоленск, Гомель; с юга — Гомель, Мозырь, Ковель, Юзефув (на реке Висла); с запада — Тукумс, Шауляй, восточная граница Восточной Пруссии, река Висла (на участке от Варшавы до Юзефува). Протяженность этого района с севера на юг составляет 550, а с востока на запад — свыше 600 км, то есть площадь его равняется более чем 330 тыс. кв. км.
Вся эта территория представляет собой обширную равнину, третья часть которой покрыта лесом; местность изрезана несколькими крупными и множеством небольших рек, изобилует озерами и большим количеством болот.
С востока на юго-запад, от Орши через Минск и Барановичи к Гродно, проходит Белорусская гряда, составляющая продолжение Московско-Смоленской возвышенности. Эта гряда является водоразделом рек Западно-Двинского и Припятского бассейнов. Течением рек Белорусская гряда разбивается на Оршанскую, Минскую и Ошмянскую возвышенности, горы Катарсы и высоты Несвижские, Новогрудские, Волковысские и Гродненские.
Белорусская гряда по абсолютным высотам не превышает 200–300 м и как по свойствам грунта, так и по развитости путей сообщения и густоте населенности не затрудняет боевых действий всех родов войск.
К югу от Белорусской гряды значительная часть района занята обширной Полесской низменностью, а к северу — Полоцкой, Дисненской и Нарочской низменностями с многочисленными озерами в районе Полоцка и южнее Даугавпилса. Низменности, особенно Полесская, значительно затрудняли действия войск. Ограничивали действия войск и лесисто-болотистые долины рек. В частности, долина реки Березина, имея протяжение до 300 км, была удобна для боевых действий лишь в районе Борисова, Бережно и Бобруйска. На территории Белоруссии много естественных преград в виде меридионально текущих рек — Днепр, Друть, Березина, Свислочь, Птичь, Щара и Неман (на участке Каунас, Гродно) — и рек широтного направления — Западная Двина и Припять.
Серьезное препятствие для действий войск 1-го Прибалтийского фронта представляла река Западная Двина. Ширина ее на участке Витебск, Двинск достигает 100–350 м, а глубина — 2–4 м. Реку Березина форсировали в итоге войска всех четырех фронтов. Ширина ее в верховьях — 20–40 м, между Борисовым и Бобруйском — 50—120 м, в низовьях — 100–120 м. Ширина Немана на участке Каунас, Гродно колеблется от 75 до 300 м. На последнем этапе операции войска 1-го Белорусского фронта форсировали Западный Буг (ширина до 50 м), а в ряде мест Вислу (ширина от 600 до 1000 м). Западные берега рек, кроме Немана, как правило, выше восточных, что способствовало организации обороны противника.
Территория Белоруссии обладает большим количеством железных и грунтовых дорог. Пять основных магистрелей проходят в широтном направлении. Важнейшая из них — двухпутная магистраль Смоленск — Минск — Барановичи — Брест — на участке до Минска являлась осью боевых действий всех четырех фронтов. Из рокадных железных дорог надо отметить дорогу Невель — Витебск — Орша — Могилев — Калинковичи в ближайшем тылу противника и дороги Даугавпилс — Вильнюс — Лида — Барановичи — Лунинец — Сарны и Шауляй — Вильнюс — Гродно — Белосток — Брест — Ковель в его оперативном тылу.
Наиболее важное значение в ходе операции имела автомагистраль Москва — Смоленск — Орша — Минск, а также грунтовые дороги Могилев — Минск и Бобруйск — Минск. Очень развитая сеть дорог в районе Минска облегчала маневр войск. К западу от Минска проходят удобные радиальные дороги на Вильнюс, Гродно, Белосток и Брест.
В заключение характеристики района боевых действий целесообразно вкратце обрисовать основные операционные направления, по которым могли развиваться наступления Красной армии в направлении с востока на запад в Белоруссии. Прежде всего, это бешенковичи-свенцянское направление. Большое количество озер в пределах этой полосы, лесисто-болотистые районы верховьев рек Березина и Дисна облегчали немцам ведение оборонительных боев. Здесь наступающие должны были после прорыва обороны форсировать Западную Двину и наступать в полосе между Западной Двиной и Нарочской низменностью в общем направлении на Свенцяны.
Далее следует охарактеризовать направления, параллельные автостраде Москва — Минск. Таковых имелось три:
а) Витебск — Лепель — Парафьяново;
б) Орша — Борисов и далее на Логойск, Радошковичи, Молодечно или от Борисова далее на Минск;
в) Могилев, Березино, Минск, Дзержинск.
Эти три направления выводили наступающие с востока на запад войска в район Минска и далее через Барановичи к Белостоку и Бресту, т. е. непосредственно к государственной границе 1941 г.
Характеризуя направление Витебск — Лепель — Парафьяново, следует прежде всего отметить, что полоса местности на этом направлении южнее реки Западная Двина ограничивает действия крупных бронетанковых и механизированных соединений. Однако одновременно этот район вполне доступен для действий общевойсковых соединений. Среднелесистая местность благоприятствует действиям пехоты и обеспечивает укрытие войск от авиации противника. Правое крыло наступающих на этом направлении войск будет прикрыто р. Западная Двина, озерным районом Улла, Ушачи. На этом направлении могло быть развернуто до полутора-двух армий по 9—12 стрелковых дивизий каждая, исходя из фронта наступления армии в 40–50 км. Основной магистралью, вдоль которой возможно наступление, являлось шоссе Витебск— Бешенковичи — Лепель. Вспомогательным направлением являлась улучшенная дорога Богушевское, Сенно, Чашники. Пропускная способность этой дороги позволяла по нормативам базировать на нее не более двух стрелковых корпусов. Однако с выходом в районе Лепеля снабжение наступающих на этом направлении войск может быть облегчено перенесением станций снабжения на железную дорогу Витебск — Полоцк (станции Оболь, Сиротино) и осуществляться затем по шоссе Сиротино — Улла — Лепель.
Направление Витебск — Лепель — Парафьяново не имеет важных политико-экономических центров или стратегически важных узлов дорог. Из наиболее важных населенных пунктов, лежащих на скрещении шоссейных дорог и являющихся поэтому тактически важными, следует отметить Бешенковичи, Чашники, Лепель, Бегомль.
Направление Орша, Борисов, Минск является центральным операционным направлением и выводит наступающие армии к важнейшим промышленным районам Западной Белоруссии, овладение которыми дает возможность развертывать дальнейшие операции против Восточной Пруссии.
Если считать, что направление по фронту будет определяться в 50–70 км, то его емкость будет равна 2–3 армиям, которым придется действовать севернее шоссе Москва — Минск, вдоль шоссе и южнее его. Наиболее выгодным направлением будет являться направление Орша, Бобр, Борисов, Смолевичи, имеющее лучшее шоссе и двухколейную железную дорогу.
Помимо пехоты, здесь могут действовать танковые и механизированные войска. Препятствием для них будут реки Друть, Бобр, Нача и Березина. Других серьезных естественных препятствий на пути наступающих не имелось, за исключением болотистой местности в районе Борисова, главным образом на западном берегу р. Березина. С выходом наступающих войск к р. Березина они будут вынуждены разделиться: часть войск свернет, очевидно, на Борисов, другая — на Чернявку, в обход болотистого участка на западном берегу р. Березина в районе Борисов, Смолевичи, Чернявка.
По сравнению с центральным направлением Орша, Борисов, Минск направление Могилев, Березино, Минск, Дзержинск является, очевидно, вспомогательным. Оно включает в себя шоссе Могилев — Минск и несколько сравнительно крупных населенных пунктов, таких как Белыничи, Березино, Червень, Смиловичи, Дзержинск.
Направление можно разделить на два участка: восточный между р. Березина и Могилев и западный — от р. Березина до Дзержинска. Если на центральном направлении местность, расположенная на восточном берегу р. Березина, не будет являться большим препятствием для действий всех родов войск, то на участке между Белыничи и Березино восточный берег реки является для танковых и механизированных соединений довольно труднопреодолимым, так как направление последовательно пересекает ряд рек, текущих с севера на юг (р. Друть, ее притоки Бабич и Ослик, притоки р. Березина), и отдельные заболоченные районы (болота, находящиеся между Белыничи и Березино, и др.). Эти водные преграды хотя и не могут служить серьезными оборонительными рубежами, но при отсутствии дорог, идущих на запад, могут задержать наступающие войска. Одно шоссе позволит действовать здесь максимально одной армии.
Что касается участка западнее р. Березина, то он аналогичен восточному, с той лишь разницей, что он имеет больше дорог (проселочных) и населенных пунктов, вокруг которых может возникнуть борьба. Облегчающим условием для войск явится здесь то, что большинство дорог на этом участке идет в сторону г. Минск и, таким образом, как бы направляет войска с юго-востока к этому важнейшему железнодорожному узлу и промышленному центру Белоруссии.
Часть дорог идет непосредственно в направлении на Дзержинск. Такие дороги, как:
1) Смиловичи, Самохваловичи, Дзержинск;
2) Пуховичи, Узда, Дзержинск,
могут быть использованы для обходного движения войск на случай, если придется действовать в обход г. Минск с юга. Для этой цели также могут быть использованы и дороги, находящиеся между указанными.
Действия всех родов войск особых препятствий на этом участке не встретят. Значительное количество дорог, реки, текущие с северо-запада на юго-восток (параллельно движению войск), дадут возможность подвижным соединениям при отсутствии укрепленных позиций противника быстро выйти в район г. Минск.
Если на восточном участке может действовать одна армия или несколько более, то на западном участке могут быть развернуты одна-две армии, которые смогут, начиная от р. Березина, вести наступление всем фронтом до рубежа Дзержинск, Могильно включительно.
Основным препятствием для войск на направлении Могилев, Минск следует считать р. Березина, через которую на этом направлении имеется переправа только в районе Березино.
Наконец, на левом фланге советских войск следует отметить бобруйское направление, разделяющееся впоследствии на два: бобруйско-минское и бобруйско-слуцкое. Здесь наступающим предстояло двигаться в полосе, изрезанной большим количеством рек, протекающих в лесисто-болотистых низменностях, форсировать реки Днепр, Березину, Свислочь, Птичь. На слуцком направлении предстояло наступление по северной части Полесской низменности, сильно ограничивавшей с юга действия войск, особенно подвижных.
В процессе подготовки операции «Багратион» в первоначальный план был внесен ряд изменений и дополнений, которые нашли свое отражение в директивах Ставки ВГК, адресованных командованию фронтов.
Следует отметить, что еще до того, как были подготовлены директивы Ставки, план операции обсуждался с командующими фронтов. 22 мая Верховный главнокомандующий в присутствии Г.К. Жукова, А.М. Василевского и А.И. Антонова принимал К.К. Рокоссовского, а 23 мая — И.X. Баграмяна. Командующие фронтами, информированные Генштабом о предстоящих операциях, прибыли в Ставку с проектами планов действий вверенных им войск. И.Д. Черняховский отсутствовал по болезни. Тогдашнего командующего 2-м Белорусским фронтом И.Е. Петрова, как действовавшего на вспомогательном направлении, в Ставку не вызывали. И.Д. Черняховский прибыл в Москву после болезни — 24 мая 1944 г.
Обсуждение с командующими фронтами планов операций привело к их некоторой корректировке и увеличению наряда сил. С.М. Штеменко свидетельствует:
«По ходу обсуждения замысла уточнялся состав ударных группировок фронтов, решались вопросы усиления их подвижными войсками. Была, в частности, удовлетворена и наша просьба об использовании на главном направлении 3-го Белорусского фронта одной танковой армии: туда перебрасывалась 5-я гвардейская. Глубину и темп операции предполагалось увеличить также за счет ввода в действие общевойсковых армий из резерва Ставки. Начинать наступление решили 15–20 июня».
Так «Багратион» получил танковую армию, первоначально не запланированную. В итоге к операции привлекалось 118 стрелковых дивизий, 8 танковых и механизированных корпусов и два кавалерийских корпуса[126]. Совещания в Ставке были достаточно динамичными, некоторые их аспекты будут обсуждаться ниже. По итогам совещаний было принято решение возложить на Г.К. Жукова координацию деятельности 1-го и 2-го Белорусских фронтов, а на А.М. Василевского — 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов.
Директивы Ставки ВГК командованию фронтов на проведение наступательных операций датированы одним и тем же числом — 31 мая 1944 г. При этом любопытно отметить, что они нумеровались не по географическому принципу. Порядок директив не соответствовал ни перечислению четырех фронтов с севера на юг, ни с юга на север. Можно было бы, конечно, предположить организованный хаос, когда пачке единообразных директив присваивается номер случайным образом сообразно тому, как они были сложены у офицера, готовившего их к отправке. Однако если посмотреть на порядок номеров внимательнее, то видна их недвусмысленная очередность. Первые две директивы адресованы фронтам под патронажем Г.К. Жукова — именно его назначили координировать действия 1-го и 2-го Белорусских фронтов. Причем порядок внутри этой пары вполне канонический — с севера на юг, с правого фланга на левый. Сначала следует директива 2-му Белорусскому фронту, потом 1-му Белорусскому. Далее точно такая же пара с перечислением с севера на юг — сначала 1-й Прибалтийский, потом 3-й Белорусский. Это были фронты, действия которых было поручено координировать А.М. Василевскому.
Однако в описании планов советской стороны целесообразнее придерживаться порядка с севера на юг, поэтому начнем с затерявшейся в середине (№ 220114) директивы 1-му Прибалтийскому фронту:
«Подготовить и провести операцию с целью во взаимодействии с 3-м Белорусским фронтом разгромить витебско-лепельскую группировку противника и выйти на южный берег р. Западная Двина в район Чашники, Лепель, для чего силами 6-й гв. и 43-й армий прорвать оборону противника в районе юго-западнее Городка, нанося один общий удар в направлении на Бешенковичи, Чашники.
Ближайшая задача — форсировать р. Западная Двина и овладеть районом Бешенковичей. Частью сил во взаимодействии с правым крылом 3-го Белорусского фронта разгромить витебскую группировку противника и овладеть городом Витебск. В дальнейшем развивать наступление в общем направлении на Лепель, прочно обеспечивая главную группировку фронта с полоцкого направления».
Таким образом, в директиве Ставки вполне определенно формулировалась задача на окружение и разгром витебской группировки немцев. С другой стороны, фронт получал задачу на наступление на запад, на Лепель, в противоположном от Витебска направлении.
Хотелось бы сразу заметить, что адресатам директивы изначально не задавался конкретный участок прорыва. Фразой «юго-западнее Городка» обозначалось достаточно широкое пространство к западу от дороги Городок — Витебск. По итогам зимних боев в немецкую оборону к северо-западу и юго-востоку от Витебска были вбиты два дугообразных выступа, в результате чего Витебск находился в полуокружении. Тем не менее немцы держались за этот важный узел дорог, хотя перед началом летней кампании зазвучали и другие голоса (об этом ниже). Для советского командования вопросом из вопросов стал: «Где прорывать оборону противника?»
С одной стороны, логичным выглядел вариант с продолжением наступления на направлении, где велись боевые действия зимой. То есть ударить с верхушки вбитого в построение немецкой 3-й танковой армии выступа. С другой стороны, такой удар ожидался противником, и оборона наиболее близких к окружению Витебска участков была сильнейшей. В случае с 1-м Прибалтийским фронтом таким участком был район к югу и юго-востоку от озера Зароновское. Здесь расстояние между позициями 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов было наименьшим, это была «шея», на которой держалась «голова» немецкой группировки в районе Витебска.
Проблема выбора участка прорыва не была единственной. Командующий фронтом И.Х. Баграмян позднее вспоминал:
«Много бессонных ночей просидели мы с начальником штаба генералом В.В. Курасовым над планом операции, ломая голову над различными проблемами. Не только оборона гитлеровцев, но и сама местность, невыгодная для наступающих, доставляла немало забот. Особенно тревожила Западная Двина, которую войска фронта должны были форсировать в ходе наступления, а также район между Полоцком и Лепелем, сильно пересеченный, с обширными лесисто-болотистыми массивами, многочисленными дефиле и весьма ограниченной сетью дорог»[127].
Если несколько конкретизировать слова комфронта, то советское командование небезосновательно опасалось, что противник находящейся в резерве в районе Лепеля (по данным советской разведки) 95-й пехотной дивизией займет оборону на южном берегу р. Западная Двина. В этом случае форсирование реки становилось непростой задачей и на него командованием отводилось целых два дня. В этих условиях искушение пробиваться с макушки вбитого зимой в немецкую оборону выступа становилось еще сильнее — от района южнее озера Зароновское до излучины Западной Двины было рукой подать. Заветного рубежа реки можно было, казалось, достигнуть одним сильным броском. Еще одной головной болью был район между Полоцком и Лепелем, дать закрепиться в котором обещало возвращение к опротивевшим за зиму позиционным боям в сложной местности. Каждое из возможных решений имело свои плюсы и минусы.
Итогом бессонных ночей стал план, который можно назвать обходным маневром с дальним прицелом. Штаб И.Х. Баграмяна принял решение пробиваться к Западной Двине и навстречу ударной группировке соседнего фронта не по кратчайшему расстоянию, а по едва ли не самому длинному из возможных маршрутов. Оборону немцев было решено прорывать на западном фасе образованной зимними боями дуги. С другой стороны, прорыв на западном фасе выступа у оз. Зароновское давал хорошие стартовые позиции для 6-й гв. армии — она могла быстрее наступать к району между Полоцком и Лепелем в надежде преодолеть его до формирования позиционного фронта. Две предназначенные для наступления в разных направлениях армии наносили удар смежными флангами и повышали шанс на успех друг друга. Тем самым советское командование уходило от недостатков узкого фронта прорыва и в полной мере пользовалось преимуществами сосредоточения сил и средств с высокой плотностью.
Для наступления в обход Витебска с запада была выбрана 43-я армия А.П. Белобородова в составе восьми стрелковых дивизий (306, 179, 357, 334, 235, 156, 204 и 145-я) со средствами усиления. Армия должна была прорвать оборону противника на 7-километровом фронте на участке Нов. Игуменщина, Тошник, нанести удар своим правым флангом в общем направлении на Шумилино и в первый день прорвать главную оборонительную полосу противника. На второй день наступления предполагалось прорвать второй оборонительный рубеж и захватить плацдармы на южном берегу Западной Двины. Причем планировалось захватить именно «плацдармы» во множественном числе, в двух излучинах реки.
Для управления имеющимися дивизиями в 43-й армии было три управления корпусов: 1-го — генерал-лейтенанта Н.А. Васильева, 60-го — генерал-майора А.С. Люхтикова и 92-го — генерал-майора Н.Б. Ибянского. Соответственно прорыв обороны противника поручался 1-му (306, 179, 357-я сд) и 60-му (334, 235 и 156-я сд) стрелковым корпусам. 92-й стрелковый корпус (204-я, 145-я сд и 155-й укрепрайон) получал вспомогательную задачу — удержания пассивного участка фронта 43-й армии.
По плану операции в первом эшелоне ударной группировки 43-й армии находились четыре стрелковые дивизии. По приказу А.П. Белобородова 1-му стрелковому корпусу предписывалось «построить боевой порядок в два эшелона. В первом эшелоне иметь пять полков», а 60-му стрелковому корпусу «боевой порядок корпуса — в один эшелон. В первой линии иметь пять полков». Разница в формулировках объяснялась тем, что 156-я стрелковая дивизия корпуса А.С. Люхтикова выводилась в армейский резерв. Соответственно на флангах ударной группировки армии дивизии строились в два эшелона с одним полком в резерве, а в центре ударной группировки — все три полка в линию с выделением в резерв одного батальона. Полки же строились в три, реже — в два эшелона.
По состоянию на 1 июня 1944 г. укомплектованность 43-й армии личным составом еще оставляла желать лучшего. По штату она должна была насчитывать 108 575 человек, а по списку насчитывала едва ли не вдвое меньше — 64 920 человек[128]. Входившая в состав 1-го стрелкового корпуса 179-я стрелковая дивизия насчитывала на 1 июня 4247 человек, а 306-я стрелковая дивизия — 4250 человек[129]. Соответственно входившие в состав 60-го стрелкового корпуса 235-я стрелковая дивизия — 4977 человек, 334-я стрелковая дивизия — 3999 человек[130].
Артиллерийская группировка 1-го Прибалтийского фронта характеризовалась нижеследующими цифрами (см. таблицу).
Танковые части и соединения предполагалось задействовать как танки непосредственной поддержки пехоты[132]. В 43-й армии обе отдельные танковые бригады подчинялись 1-му и 60-му стрелковым корпусам, а 377-й тяжелый и 1203-й самоходные артполки в свою очередь придавались бригадам. Всего в этой группировке насчитывалось 88 танков и 46 САУ, итого 134 бронеединицы.
Для развития прорыва и действий в глубине обороны противника в составе 1-го Прибалтийского фронта была создана подвижная группа в составе 1-го танкового корпуса, 46-й отдельной мехбригады и 272-го ОМБОН (амфибий). Любопытно отметить, что танковый корпус был полностью укомплектован новейшими Т-34—85. Небезосновательно считалось, что эшелон развития успеха может столкнуться в глубине обороны противника с резервами, включающими «тигры» и «пантеры», в том числе силами передовых отрядов. В такой обстановке паритет хотя бы по вооружению давал шанс не упускать крупный успех и не останавливаться перед сравнительно слабыми заслонами.
В перечне задач подчиненной 1-му Прибалтийскому фронту 3-й воздушной армии в предстоящей операции первым пунктом шло:
«Штурмовыми и бомбардировочными ударами в полосе действий 6 гв. А и 43 армий подавить артиллерийские и минометные батареи и облегчить пехоте захват переднего края обороны противника»[133].
Командовал 3-й воздушной армией 41-летний генерал-лейтенант авиации Н.Ф. Папивин. Он был уже достаточно опытным авиационным командиром, будучи еще в конце 1930-х гг. сначала помощником командира, а затем командиром авиабригады. В 1942 г. он командовал авиадивизией штурмовиков, а с весны 1943 г. — воздушной армией.
Оценивая авиационную группировку, призванную поддерживать наступление 1-го Прибалтийского фронта, невольно обращаешь внимание на ее насыщенность ленд-лизовскими самолетами. По состоянию на 1 июня 1944 г. 3-я воздушная армия имела следующий качественный и количественный состав авиапарка[134]:
истребителей «Аэрокобра» — 238 самолетов;
истребителей Ла-5 и Як-7—101 самолет;
штурмовиков Ил-2—312 самолетов;
разведчиков Пе-2—9 самолетов;
корректировщиков Ил-2—48 самолетов.
Итого 823 самолета.
То есть ленд-лизовские самолеты преобладали в истребительном авиапарке армии. Причем «кобры» были плотно собраны в гвардейской истребительной авиадивизии и обычной авиадивизии. По состоянию на 1 июня 1944 г. это выглядело так:
5-я гв. иад — 122 истребителя «Аэрокобра»;
190-я иад — 116 истребителей «Аэрокобра»;
259-я иад — 35 истребителей Ла-5 и 66 Як-7.
В течение трех недель июня 3-я воздушная армия была пополнена как россыпью, так и авиасоединениями. Так, 10 июня на аэродромы Усть-Долыссы, Сомино, Копачево прибыла 332-я штурмовая авиадивизия (ШАД) в составе трех полков — 120 Ил-2. В итоге к началу операции воздушная армия в своем составе имела[135]:
бомбардировщиков — 73 (ночные По-2);
штурмовиков — 368;
истребителей — 403;
разведчиков — 20;
корректировщиков — 32;
транспортных и связи — 198.
Всего 1094 самолета.
Несмотря на свою многочисленность (тысяча боевых машин), ВВС 1-го Прибалтийского фронта были все же слабее других фронтов и количественно, и, главное, качественно. 3-я воздушная армия не располагала бомбардировщиками Пе-2, а тем более Ту-2 или Ил-4, что снижало ее ударные возможности.
Неудивительно, что в докладе И.В. Сталину от 21 июня 1944 г. А.М. Василевский хлопотал об авиадивизии новейших Ту-2 именно для 3-й воздушной армии:
«Неясен вопрос с авиадивизией Ту-2, по сообщению тов. Новикова[136], она прибудет лишь 23.6, причем по прибытии поступит в распоряжение Новикова, тогда как я, согласно Вашим указаниям, на первые дни планировал ее у себя и главным образом для помощи Батурину[137], который не имеет ни одного бомбардировщика».
Ударные возможности для воздушной армии генерал-лейтенанта Н.Ф. Папивина действительно были жизненно необходимы. Однако, забегая вперед, нужно сказать, что бомбардировщики, в том числе туполевские машины, 3-я воздушная армия получила только во второй половине июля 1944 г.
Оценивая план наступления 1-го Прибалтийского фронта, нельзя не отметить того факта, что окружение Витебска было запланировано без использования самостоятельных механизированных соединений. Ни на 1-м Прибалтийском, ни на 3-м Белорусском (см. ниже) наносить удары навстречу друг другу танковыми корпусами не планировали. Переданные в состав фронтов подвижные соединения предполагалось использовать для развития наступления в западном направлении. Объясняется это тем, что расстояние, которое должны были пройти войска навстречу друг другу, было небольшим. 60-му стрелковому корпусу 43-й армии нужно было пройти 18 км, а 5-му гв. стрелковому корпусу 39-й армии — 22 км. Тем не менее в этом заключался определенный риск: в случае подбрасывания противником резервов можно было не успеть сомкнуть «клещи».
В свою очередь удар на запад 6-й гв. армии мог застрять в череде межозерных дефиле. Поэтому беспокойство И.Х. Баграмяна и его начальника штаба минимум объяснимо.
3-й Белорусский фронт. По сути своей 3-й Белорусский фронт являлся наследником и, если можно так выразиться, «правопреемником» Западного фронта. Причем новый командующий фронтом, генерал-полковник Иван Данилович Черняховский, успел ненадолго занять должность командующего Западным фронтом 15 апреля 1944 г., а с 24 апреля 1944 г. официально стал командующим 3-м Белорусским фронтом. Надо сказать, что до этого 38-летний И.Д. Черняховский не имел опыта командования фронтом, войну он начал всего лишь полковником и командиром танковой дивизии. До апреля 1944 г. он длительное время командовал 60-й армией. Теперь ему предстояло руководить крупной массой войск против опытного и сильного противника. Однако следует заметить, что Черняховскому достался крепкий и сильный штаб во главе с генерал-лейтенантом А.П. Покровским, что существенно облегчало молодому генералу его дебют в качестве комфронта. Генерал Покровский, вопреки собственным ожиданиям, не был отстранен по итогам работы комиссии ГКО и сохранил свою должность до самого конца войны. Черняховский опирался на свой штаб и, как отметил А.П. Покровский, «был чужд порочной практики, когда перемещаемое руководящее лицо перетягивает к новому месту службы некоторых своих сослуживцев»[138].
Директива Ставки ВГК в адрес 3-го Белорусского фронта была последней в ряду директив, в которых определялись задачи фронтов в операции «Багратион». Задача фронта в ней формулировалась следующим образом:
«1. Подготовить и провести операцию с целью во взаимодействии с левым крылом 1-го Прибалтийского фронта и 2-м Белорусским фронтом разгромить витебско-оршанскую группировку противника и выйти на р. Березина, для чего прорвать оборону противника, нанося два удара:
а) один удар силами 39-й и 5-й армий из района западнее Лиозно в общем направлении на Богушевское, Сенно; частью сил этой группировки наступать в северо-западном направлении, обходя Витебск с юго-запада, с целью во взаимодействии с левым крылом 1-го Прибалтийского фронта разгромить витебскую группировку противника и овладеть городом Витебск;
б) другой удар силами 11-й гв. и 31-й армий вдоль минской автострады в общем направлении на Борисов; частью сил этой группировки ударом с севера овладеть городом Орша.
2. Ближайшая задача войск фронта — овладеть рубежом Сенно, Орша.
В дальнейшем развивать наступление на Борисов с задачей во взаимодействии со 2-м Белорусским фронтом разгромить борисовскую группировку противника и выйти на западный берег р. Березина в районе Борисова»[139].
Как мы видим, несмотря на негативный опыт наступлений вдоль минской автострады осенью 1943 г. и в начале 1944 г., советским войскам вновь была поставлена задача наступать на Оршу по оси шоссе и железной дороги. На этот раз было решено попытаться пробиться вдоль автострады силами элитной 11-й гвардейской армии. Она передавалась из 1-го Прибалтийского фронта в составе 8, 16 и 36-го гвардейских стрелковых корпусов. Помимо этого, 3-й Белорусский фронт получил из резерва Ставки 5-ю гвардейскую танковую армию, 3-й гвардейский механизированный корпус, 3-й гвардейский кавалерийский корпус. Вернулся в состав фронта после доукомплектования 2-й гв. танковый корпус А.С. Бурдейного. Поскольку 3-й Белорусский фронт был наследником Западного фронта, правильнее будет сказать именно «вернулся», т. к. корпус Бурдейного уже участвовал в боях на Западном направлении зимой 1943/44 г.
Использование перечисленных подвижных соединений предполагалось после прорыва обороны противника. Кошмара ввода механизированных соединений в бой с допрорывом с большими потерями обороны противника хотели всеми силами избежать. Соответственно конно-механизированную группу (КМГ) в составе 3-го гв. механизированного и 3-го гв. кавалерийского корпусов намечалось ввести в общем направлении Богушевское, Сенно, Лукомль, Моисеевщина, Плещеницы, а 5-ю гв. танковую армию — в полосе минской автострады на Борисов. Вспомогательную задачу по плану получал 2-й гв. танковый корпус. С выходом южной группировки войск фронта (11-я гв. А и 31-я А) в район Орши 2-й гв. танковый корпус предполагалось направить на Староселье для последующих действий в направлении Крутое, Ухвала, Чернявка с целью обеспечения войск фронта, действующих вдоль минской автострады, от удара с юга.
Задачей танковой армии и конно-механизированной группы (КМГ) являлось (как это сформулировано в обзоре операции, составленном по горячим следам событий), «взломать оборону противника на всю ее оперативную глубину, уничтожить встречные оперативные резервы и создать этим условия для быстрого развития операции, т. е. вывести главные силы фронта на р. Березина севернее и южнее Борисов не позже десятого дня с начала наступления»[140].
Как подвижным соединениям КМГ, так и танковой армии предписывалось выйти на западный берег р. Березина. Соответственно КМГ — в район Волоки, Плещеницы, Зембин, а 5-й гв. танковой армии — в район лесов непосредственно западнее Борисова. К исходу шестого дня операции они должны были обеспечить плацдармы для развертывания главных сил фронта на западном берегу р. Березина с целью последующего развития операции на Минск. То есть главной задачей КМГ и танковой армии был быстрый прорыв к Березине с целью не допустить формирования на ее рубеже нового фронта сопротивления противником и захватить плацдарм для дальнейшего наступления.
Выполнение поставленной задачи 5-й гв. танковой армии в зависимости от успеха прорыва обороны противника намечалось по двум вариантам:
1) на оршанском направлении вдоль автострады Москва — Минск на Борисов;
2) на богушевском направлении с выходом на автостраду в районе Озерцы (5 км восточнее Толочин) в дальнейшем вдоль автострады на Борисов.
Обращаю внимание, что оршанское направление числится в качестве первого варианта. В советских исторических работах вопрос о том, какое направление считалось главным (оршанское или богушевское), а какое вспомогательным, не то чтобы скрывался, но обходился стороной. Оба направления позиционировались как равноценные. Тем не менее даже в период закрытости документов звучали достаточно авторитетные голоса, расставлявшие точки над «ё». Так, бывший начальник штаба фронта А.П. Покровский вполне определенно высказался по этому поводу: «Основным вариантом являлся первый»[141].
В отчетных документах 1-й воздушной армии фронта (которая не была прямо заинтересована в лакировке действительности и проекции планов на реальность наземных сражений) прямо указывалось:
«Из двух ударных направлений — Богушевского и Оршанского — решающим, по замыслу командования, являлось Оршанское направление, предоставлявшее крупные затруднения для преодоления сильно развитой оборонительной системы противника, но вместе с тем позволявшее более широко развить действия крупных соединений в оперативном тылу противника»[142].
Обычно же утверждается, что в плане использования танковой армии П.А. Ротмистрова было два варианта ее ввода в прорыв, без уточнения того, какой из них является основным. Кстати говоря, сам Ротмистров в интервью «Военно-историческому журналу» в 1964 г. в ответ на вопрос о планах ввода в сражение его армии это совершенно определенно отрицал. Павел Алексеевич тогда высказался вполне определенным образом:
«Решением командующего войсками 3-го Белорусского фронта 5-ю гвардейскую танковую армию предусматривалось ввести в сражение в полосе 11-й гвардейской»[143].
Далее Павел Алексеевич позиционировал второй вариант действий своей армии как проработанный в инициативном порядке:
«Несмотря на то что до начала наступления фронта наша армия не была ориентирована на ввод в сражение в полосе 5-й армии, я по своей инициативе с небольшой группой офицеров (после того, как было закончено планирование и проведены все рекогносцировки для ввода в сражение в полосе 11-й гвардейской армии) на всякий случай произвел рекогносцировку и в ее полосы»[144].
Более того, П.А. Ротмистров взял на себя смелость утверждать, что «второй вариант ввода в сражение 5-й гвардейской танковой армии фронтом не предусматривался»[145].
Однако по отчетным документам 5-й гв. танковой армии и 3-го Белорусского фронта эта версия не прослеживается. Дискуссия и утверждения об отсутствии второго варианта могли возникнуть только в годы, когда независимые исследователи не имели доступа к оперативным документам войны. Армию П.А. Ротмистрова изначально предполагалось использовать для развития успеха фронта в общем направлении на г. Борисов по двум вариантам. Дискутировать здесь можно о том, какой из двух был приоритетным и основным. В пользу того, что именно основным, а не одним из двух равноценных, являлось оршанское направление, также свидетельствуют события последних часов перед началом операции. Командующий 5-й гв. танковой армией в статье 1970 г. описал ситуацию следующим образом:
«Армия получила приказ в ночь с 22 на 23 июня выдвинуться вперед в полосе Минского шоссе на 25 км, имея в виду ввести ее в прорыв в полосе 11-й гвардейской армии, т. е. как планировалось по первому варианту»[146].
Эти его слова подтверждаются другими источниками. П.А. Ротмистров называет заблаговременное выдвижение «торопливостью», однако есть более простое объяснение — его армию действительно изначально хотели ввести в прорыв на шоссе. Второй же вариант, хотя и прорабатывался, пусть и не в инициативном порядке, считался запасным. Учитывая неудачи зимних наступлений, нужно было быть готовым к любым неожиданностям, и мощное средство борьбы (каковым являлась 5-я гв. танковая армия) прорабатывали использовать в разных вариантах, чтобы меньше зависеть от успехов и провалов конкретного направления.
Также оршанское направление получило в плане операции приоритет в использовании авиации. За первые три дня наступления намечалось выполнить 10 785 самолето-вылетов, из которых на оршанское направление нацеливалось 8540 и на витебское — 2245[147]. Таким образом, на оршанское направление нацеливалось почти 80 % самолето-вылетов. Град авиабомб и РСов должен был проложить дорогу танкам армии Ротмистрова.
Красноречивее же всего о том, какое значение придавалось каждому из направлений наступления 3-го Белорусского фронта, свидетельствует распределение сил и средств между подчиненными фронту И.Д. Черняховского армиями.
2 6 122-мм пушек и 12 107-мм пушек.
3 Соответственно 152-мм пушки / 152-мм гаубицы / 152-мм пушки-гаубицы.
Хотелось бы отметить, что в приведенных данных об общей численности армий (графа «Всего») не учтены вольнонаемный персонал и раненые в госпиталях. Разночтения в приводимых в разных изданиях цифрах объясняются учетом или, наоборот, недоучетом разных категорий военнослужащих. Численность раненых в госпиталях по состоянию на 20 июня 1944 г. характеризовалась следующими цифрами[149]:
5-я армия — 2543 человека;
11-я гв. армия — 1356 человек;
31-я армия — 1489 человек;
39-я армия — 2000 человек.
Части, подчиненные фронту, — 17 959 человек.
По приведенным данным хорошо видно, каким многочисленным и хорошо вооруженным объединением являлась к началу операции 11-я гв. армия генерал-лейтенанта К.Н. Галицкого. Сомнений в том, на каком направлении наносился по плану главный удар 3-го Белорусского фронта, после этих цифр не остается.
Всего в составе 3-го Белорусского фронта на 20 июня 1944 г. из 679 614 человек по штату насчитывалось 564 097 человек по списку, а также 13 546 человек вольнонаемных[150]. Вольнонаемные в основном концентрировались в тыловых частях, в боевых войсках их числились считаные единицы.
Артиллерийский «кулак» 3-го Белорусского фронта насчитывал к 20 июня 1944 г. 135 203-мм гаубиц, 6 152-мм пушек, 391 152-мм пушек-гаубиц, 100 122-мм пушек, 672 122-мм гаубиц, 12 107-мм пушек, 1513 76-мм дивизионных пушек, 397 76-мм полковых и горных пушек, 1087 45-мм пушек и 55 57-мм пушек[151].
Нельзя не отметить незначительного количества 57-мм противотанковых пушек ЗИС-2. Орудия этих типов поступали в войска довольно медленно, и основу противотанковой обороны, несмотря на наличие у противника «тигров» и «пантер» с толстой броней, составляли 76-мм орудия.
Задачи на детализацию плана операции были поставлены командармам вскоре после получения директивы Ставки. Как позднее вспоминал командующий 39-й армией И.И. Людников:
«1 июня 1944 года командующему 39-й армией в штабе 3-го Белорусского фронта (командующий генерал-полковник И.Д. Черняховский, член Военного совета В.Е. Макаров, начальник штаба генерал-лейтенант А.П. Покровский) была вручена частная директива Военного совета фронта на наступление и приказано приступить к подготовке проведения Витебской операции»[152].
Собственно, с армии Людникова имеет смысл начать описание плана наступления 3-го Белорусского фронта. Это была одна из двух армий, нацеленных на богушевское направление. Так же как и на 1-м Прибалтийском фронте, был использован принцип удара «плечом к плечу» с разнонаправленными задачами. То есть армии прорывались на смежных участках прорыва, уходя от проблемы узкого и простреливаемого с флангов изолированного участка прорыва. Соответственно, 39-я и 5-я армии имели смежные участки прорыва общей шириной 16 км[153].
39-й армии поручалось наступать на том участке, где проходило последнее весеннее (21–28 марта 1944 г.) наступление 33-й армии. Наступать с вершины вбитого в немецкую оборону выступа было бы безответственно — кратчайший маршрут до железной дороги Орша — Витебск оборонялся лучше всего. Прорыв с южного фаса выступа увеличивал расстояние до цели, но повышал шансы на прорыв менее плотной обороны противника.
Задача же армии И.И. Людникова была поставлена достаточно амбициозная. Основная задача 39-й армии по директиве фронта заключалась в окружении и уничтожении совместно с войсками 43-й армии витебской группировки противника. Войскам армии предписывалось: силами 5-го гвардейского стрелкового корпуса (три дивизии), 251-й и 164-й стрелковых дивизий нанести удар с фронта Макаров, Языково в общем направлении Песочна, Плиссы, Гнездиловичи и, соединившись с войсками 43-й армии 1-го Прибалтийского фронта в районе севернее Островно, совместно с ними окружить и уничтожить противника в районе Витебска и овладеть городом. Частью сил армия должна была продолжать наступление в направлении Бешенковичи.
По разработанному штабом И.И. Людникова плану армия переходила в наступление в двухэшелонном построении. В первом эшелоне находилось пять стрелковых дивизий 84-го и 5-го гв. стрелковых корпусов, во втором эшелоне — две стрелковые дивизии. Главный удар наносился на левом фланге армии силами 5-го гв. стрелкового корпуса генерал-майора И.С. Безуглого, прорывавшего оборону на участке 6 км силами трех стрелковых дивизий. К началу операции эти три дивизии были доведены до численности около 7 тыс. человек при штатной численности 10 670 человек (штат 04/500). 17-я гв. сд на 20 июня 1944 г. насчитывала 6761 человека, 19-я гв. сд — 7144 человека, 91-я гв. сд — 6760 человек. Нелишне будет сказать, что И.С. Безуглый был одним из ветеранов воздушно-десантных войск Красной армии, еще в 1933 г. ставший командиром полка воздушно-десантной бригады. Войну он встретил командиром 5-го воздушно-десантного корпуса, воевал в Прибалтике.
Выделенные 39-й армии танковые силы нельзя сказать, чтобы впечатляли (показаны по состоянию на 24.00 22.06.44 г.)[154]:
28-я гв. танковая бригада 32 Т-34, 13 Т-70, 4 СУ-122, 3 СУ-76, 2 Pz.VI «Тигр»;
735-й и 957-й САП по 21 СУ-76.
Танковая бригада и оба самоходных полка должны были поддерживать наступление 5-го гв. стрелкового корпуса.
К югу от армии И.И. Людникова на богушевском направлении должна была наступать 5-я армия Н.И. Крылова, остававшегося бессменным командующим армией с осени 1943 г. Ее задачей было силами восьми стрелковых дивизий нанести удар с фронта Ефременки, Юльково в направлении на Богушевское. С выходом на рубеж р. Лучеса армия должна была обеспечить ввод в прорыв конно-механизированной группы, нацеливаемой на Богушевск и Черею.
Для прорыва обороны противника по плану командующего 5-й армией были задействованы 72-й и 65-й стрелковые корпуса с построением их боевого порядка в два эшелона. В первый эшелон выделялись одни из наиболее сильных соединений:
63-я и 277-я стрелковые дивизии 72-го стрелкового корпуса;
371-я и 97-я стрелковые дивизии 65-го стрелкового корпуса.
Во втором эшелоне находились 215-я и 144-я стрелковые дивизии.
Укомплектованность соединений армии Н.И. Крылова характеризовалась следующими цифрами[155]:
45-й ск: 159-я сд 4663 человека, 184-я сд 6909 человек, 338-я сд 6877 человек;
65-й ск: 97-я сд 6651 человек, 144-я сд 6910 человек, 371-я сд 6625 человек;
72-й ск: 63-я сд 6789 человек, 215-я сд 6368 человек, 277-я сд 6821 человек.
Соединения 5-й армии содержались по штату № 04/550 штатной численностью личного состава 9435 человек. Хорошо видно, что укомлектованность соединений в сравнении с зимними боями, когда в бой в первой линии шли дивизии в численности около 5 тыс. человек, значительно выросла.
В качестве бронетехники непосредственной поддержки 5-я армия получила две танковые бригады и три самоходных артполка на СУ-76 (показаны по состоянию на 24.00 22.06.44 г.)[156]:
153-я танковая бригада — 2 Т-34, 30 МкIII, 3 М3с, 14 М3л;
2-я гв. танковая бригада — 34 Т-34, 10 Т-70, 10 CУ-85;
953, 954 и 958-й САП — по 21 СУ-76.
Учитывая угрозу встречи с «тиграми» (по крайней мере, по опыту зимних боев) набор ленд-лизовского антиквариата в 153-й бригаде совсем не впечатляет. Вместе с тем большое количество СУ-76, несомненно, решало проблему сопровождения огнем пехоты.
На направлении главного удара фронта должна была наступать 11-я гв. армия. Она входила в пару из 11-й гв. и 31-й армий, нацеленных на оршанское направление. Здесь также был использован принцип смежных участков прорыва, в итоге две армии имели смежные участки прорыва общей шириной 16 км[157].
В окончательном варианте план действий 11-й гв. армии был сформулирован в приказе штаба армии № 024/оп от 22 июня 1944 г. Задачи в нем ставились следующие:
«11 гв. армия силами девяти стрелковых дивизий (1, 11, 31, 5, 26, 83, 16, 18, 84 гв. сд) со всеми средствами усиления нанести удар в полосе автомагистрали в направлении Толочин, Борисов.
Ближайшая задача — прорвать оборону противника на участке Остров Юрьев, Киреева и во взаимодействии с войсками 5 и 31 армий разгромить Оршанско-Богушевскую группировку противника.
К исходу второго дня выйти на рубеж оз. Девинское, Барсуки.
К исходу третьего дня выйти на рубеж Яново, Молотаны, Ламачин»[158].
В дальнейшем предполагалось развивать наступление вдоль автомагистрали и к исходу десятого дня выйти на р. Березина в район города Борисов и севернее.
Основная идея плана наступления 11-й гв. армии заключалась в следующем. Наращивая удар вдоль шоссе Смоленск — Минск, предполагалось разгромить противостоящего противника и, используя лесистый район севернее шоссе для быстрого выдвижения части сил с целью последующего охвата с севера противника, обороняющегося в направлении Минского шоссе, к исходу второго дня овладеть рубежом р. Оршица. Одновременно предполагалось группой правофланговых дивизий и 152-го укрепрайона завершить совместно с левофланговыми частями 5-й армии уничтожение противника путем его окружения в лесах в районе Богушевского, озера Орехи, Бабиновичи. Наращивание усилий по плану осуществлялось с вводом в первый день 2-го гв. танкового корпуса и одной стрелковой дивизии, во второй день — трех стрелковых дивизий и на третий день — одной стрелковой дивизии.
В дальнейшем, развивая успех вдоль шоссе, планировалось разгромить подходящие к фронту резервы противника и, прикрывая свой левый фланг со стороны Орши и Шклова, к исходу пятого дня наступления выйти на фронт м. Обольцы, Бол. Михеничи, Переволочная, выдвинув 2-й гв. танковый корпус в район м. Толочин или Сенно.
Прорывать фронт противника командование 11-й гв. армии решило на участке Остров Юрьев, Киреева, протяжением 10,5 км. Собственно, этот участок охватывал все пространство от шоссе и железной дороги до обширного болотистого урочища Веретейский Мох. Это было направление главного удара, здесь в первом эшелоне задействовались четыре стрелковых дивизии (31, 26, 84-я и 16-я гв. сд). Соответственно вспомогательный удар предполагалось нанести на участке шириной 3 км южнее озера Ситнянское, на северной оконечности того же самого Веретейского Моха. На этом направлении задействовались шесть батальонов 152-го укрепрайона.
Во втором эшелоне находились пять дивизий (1, 5, 11, 18-я и 83-я гв. сд), включая входившую в армейский резерв 83-ю гв. стрелковую дивизию. Из них на направлении главного удара могли быть задействованы все пять дивизий, а на вспомогательном — три-четыре дивизии.
Сообразно принятому решению были распределены задачи между корпусами.
16-й гв. стрелковый корпус генерал-майора Я.С. Воробьева осуществлял прорыв оборонительной полосы противника в направлении Остров Юрьев с последующим обходом с севера группировки противника, обороняющей направление Минского шоссе, используя для этого лесистый район в своей полосе. В первом эшелоне корпуса находилась одна стрелковая дивизия (31-я гв.), во втором — две (1-я и 11-я гв. сд). На корпус Я.С. Воробьева также возлагалась задача окружения и уничтожения совместно с частями 5-й армии 256-й и части 78-й пехотных дивизий немцев в лесах в районе Богушевского, оз. Орехи, Бабиновичи.
На 8-й гв. стрелковый корпус генерал-майора М.Н. Завадовского и 36-й гв. стрелковый корпус генерал-майора П.Г. Шафранова возлагалась задача прорвать оборонительную полосу противника. Причем первый участвовал в прорыве силами одной стрелковой дивизии в первом эшелоне (26-я гв. сд), а второй — двух (84-я и 16-я гв. сд). Далее корпус М.Н. Завадовского должен был выполнить главную роль в преследовании противника, а корпус П.Г. Шафранова — частью сил преследовать противника, а частью обеспечивать левый фланг армии. Укомплектованность корпусов личным составом характеризовалась следующими цифрами[159]:
8-й гв. ск: 5 гв. сд 7401 человек, 26 гв. сд 7406 человек, 83 гв. сд 7423 человека;
36-й гв. ск: 16 гв. сд 7363 человека, 18 гв. сд 7428 человек, 84 гв. сд 7354 человека.
Участок прорыва 31-й гв. стрелковой дивизии (7362 человека) составлял 3 км, а 26, 84 и 16-й гв. стрелковых дивизий — 2,5 км. Последние к 20 июня 1944 г. насчитывали 7406, 7354 и 7363 человека соответственно. То есть более широкие полосы наступления по сравнению с зимними боями обуславливались большей численностью личного состава гвардейских стрелковых дивизий армии Галицкого. Соединения 11-й гв. армии содержались по штату 04/500, предусматривающему общую численность 10 670 человек.
Артиллерийская группа прорыва 11-й гв. армии распределялась на корпусные группы прорыва и подгруппы дивизий корпуса.
Танковые части 11-й гв. армии были распределены по дивизиям первого эшелона следующим образом (численность дана на 24.00 22.06.44 г[160].):
26 гв. сд — 120 ТБр (34 Т-34, 20 Т-60—70, 3 СУ-122) и 1435 САП (23 СУ-85);
84 гв. сд — 35 ТПП и 345 САП;
16 гв. сд — 63 ТПП (14 КВ, 13 СУ-152) и 348 САП.
В полосе последних двух дивизий планировалось также использовать танки-«тральщики» — Т-34 с тралом из состава 148-го инженерно-танкового полка. Во втором эшелоне находился полк огнеметных танков. Одним словом, таранить позиционную оборону предполагалось с привлечением новейших технических средств. В целом оснащение бронетехникой 11-й гв. армии заметно контрастирует с соседней 5-й армией, прежде всего в качественном отношении — ИСы, КВ и тяжелые САУ.
В паре с 11-й гв. армией должна была наступать одна из «неудачниц» зимних боев — 31-я армия. Так же как и ряд других объединений на Западном направлении, 31-я армия получила нового командующего — Героя Советского Союза генерал-лейтенанта В.В. Глаголева. В данном случае это не было формальным повышением — ранее В.В. Глаголев командовал 46-й армией 3-го Украинского фронта. Генерал Глаголев не имел академического образования, только академические курсы, войну встретил командиром кавдивизии. С 1941 г. и по май 1944 г. воевал в южном секторе фронта — в Крыму, на Кавказе. Его трудно было назвать специалистом по позиционным боям.
Однако 31-я армия получила в новой операции задачу прорыва прочного позиционного фронта. По плану 31-я армия силами шести стрелковых дивизий наносила удар по обоим берегам р. Днепр в направлении Дубровна, Орша и далее наступала на Воронцевичи и Выдрицу. Ближайшей задачей армии был прорыв обороны противника на участке Киреева (исключительно, сама деревня попадала в полосу 11-й гв. армии), Загваздино. К исходу первого дня предполагалось овладеть Дубровно, к исходу третьего дня — Оршей.
К северу от Днепра должен был наступать 71-й стрелковый корпус, южнее — 36-й стрелковый корпус. Ширина фронта прорыва 71-го стрелкового корпуса составляла около 4 км. Боевой порядок корпуса строился в два эшелона: в первом — 88-я и 331-я стрелковые дивизии, во втором — 192-я стрелковая дивизия. 36-й корпус имел задачу силами 220-й и 352-й стрелковых дивизий (обе в первом эшелоне) прорвать оборону противника на фронте левый берег Днепра, деревня Застенок Юрьев; ширина участка прорыва составляла 6 км.
Укомплектованность соединений армии В.В. Глаголева характеризовалась нижеследующими цифрами (на 20 июня 1944 г.):
36 ск 220 сд — 6881 человек, 173 сд — 6055 человек, 352 сд — 6921 человек;
71 ск 88 сд — 5798 человек, 192 сд — 5758 человек, 331 сд — 7073 человека;
113 ск 62 сд — 4856 человек, 174 сд — 4602 человека.
Хорошо видно, что для прорыва обороны были поставлены соединения наилучшей комплектности. Однако в целом укомплектованность 31-й армии не впечатляет, особенно 71-й стрелковый корпус, нацеленный на позиционную оборону с численностью стрелковой дивизии ниже 6 тыс. человек. Стрелковые соединения 31-й армии содержались по вышеупомянутому штату № 04/550.
Для непосредственной поддержки пехоты армии В.В. Глаголева придавались одна танковая бригада и несколько самоходных артполков (показаны по состоянию на 24.00 22.06.44 г[161].):
213-я танковая бригада (34 Т-34, 12 Т-60—70, 3 СУ-122, 4 СУ-76);
1445-й САП 20 CУ-152;
926, 927 и 959-й САП по 21 СУ-76.
Танковую бригаду предполагалось использовать в полосе 71-го стрелкового корпуса. Также 31-й армии подчинялся 52-й дивизион бронепоездов (2 бронепоезда).
Завершая повествование об общевойсковых армиях 3-го Белорусского фронта, следует отметить, что ранее упоминавшееся письмо И.А. Толконюка «наверху» внимательно прочитали и на него отреагировали. Так, командование фронта запросило в ГАУ в качестве пополнения 400 ручных и 500 станковых пулеметов. ГАУ было отпущено 1000 ручных и 700 станковых пулеметов, т. е. 250 % и 140 % заявки[162]. При этом по остальным позициям по вооружению заявка удовлетворялась на 60—100 %.
11-я гв. армия должна была проложить дорогу на Борисов для 5-й гв. танковой армии П.А. Ротмистрова. Впервые за много месяцев, почти год, на Западном стратегическом направлении появлялось объединение класса танковой армии. В зимней кампании танковые армии были задействованы на Украине, где для них были соответствующие условия, прежде всего отсутствовал смертельный для танков позиционный фронт.
5-я гв. танковая армия П.А. Ротмистрова на тот момент не была самой сильной из танковых армий. Она состояла из двух (сильнейшие насчитывали три) корпусов, причем оба корпуса были танковые. Численный состав армии показан в таблице.
Хорошо виден достаточно пестрый состав армии, причем танков Т-34—85 в армии П.А. Ротмистрова в тот момент еще не было. Отбивать атаки «тигров» и «пантер» в случае необходимости предполагалось СУ-85, а также артиллерией — армия располагала 12 85-мм пушками и 36 57-мм пушками ЗИС-2. Говоря об артиллерии 5-й гв. танковой армии, нельзя не отметить, что в ее составе был гаубичный артполк из 24 122-мм гаубиц. Это, конечно, было существенно слабее артиллерийского полка средней немецкой танковой дивизии, но все же заметным шагом вперед от вооружения самостоятельных механизированных соединений только 76-мм артиллерией, боевыми машинами РА и минометами. Еще одной особенностью боевого состава 5-й гв. танковой армии, на которую хотелось бы обратить внимание, являются 29 самолетов У-2 для связи и разведки. Они использовались для связи со штабом фронта и частично с корпусами.
Упомянув о бипланах У-2 в танковой армии П.А. Ротмистрова, мы плавно перешли от королей сухопутного фронта к властителям пятого океана. 1-я воздушная армия досталась 3-му Белорусскому фронту в наследство от Западного фронта при его разукрупнении весной 1944 г. В тот период армией командовал один из известнейших советских летчиков Герой Советского Союза М.М. Громов, начавший летать еще в царской армии, а до войны летавший через Северный полюс на АНТ-25 и установивший один из рекордов дальности. Однако при всем желании его трудно назвать опытным специалистом именно по боевому применению ВВС. Авиасоединение (авиадивизию) он возглавлял лишь с конца 1941 г. До этого не командовал даже авиаполком, занимаясь испытательной и инструкторской работой. Уже в июле 1944 г. Громов покинул пост командующего воздушной армией и возглавил Главное управление боевой подготовки фронтовой авиации.
На 1 июня 1944 г. 1-я воздушная армия состояла всего из четырех авиадивизий: 303-я истребительная, 311-я штурмовая, 3-я гвардейская бомбардировочная и 213-я ночная бомбардировочная. Всего в армии насчитывалось несколько более 400 самолетов, в том числе 120 истребителей, 80 штурмовиков, 80 дневных и 80 ночных бомбардировщиков. Это было внушительное количество самолетов для 1942 г., но проводить таким составом крупную наступательную операцию в реалиях 1944 г. было затруднительно. Поэтому незадолго до начала операции 1-й воздушной армии были дополнительно переданы крупные силы ударной и истребительной авиации. Армии передавались три истребительных авиакорпуса (1-й гв. ИАК, 2-й[164] и 3-й[165] ИАК) и 240-я ИАД (109 Як-9, 3 Як-7б, 12 Як-1), один штурмовой авиакорпус (3-я ШАК) и 1-я гв. ШАД, один бомбардировочный авиакорпус (1-й гв. БАК, две авиадивизии, 170 самолетов Пе-2), две бомбардировочные авиадивизии (6-я гв. БАД в составе 63 Пе-2 и 39 А-20 «Бостон», 113-я ДБАД в составе 90 Ил-4). Последняя (113-я ДБАД) была в своем роде уникальным авиасоединением трехполкового состава, вооруженным бомбардировщиками Ил-4. Несмотря на большую грузоподъемность, эти самолеты были для немецких истребителей «сидячей уткой» и поэтому чаще использовались в Дальней авиации по ночам. Опыт их использования летом 1943 г. в составе 113-й авиадивизии в ходе контрнаступления под Курском был не сказать чтобы очень успешным. Применение Ил-4 и ДБ-3 в июне 1941 г. в Белоруссии для ударов по наступающим немецким мехчастям было делом практически самоубийственным. Однако летом 1944 г. обстановка в воздухе изменилась и условия применения ударной мощи Ил-4 обещали быть куда более благоприятными, чем в 1941 и 1943 гг.
Не все прибывшие авиасоединения можно было характеризовать как хорошо подготовленные. Так, 3-й Никопольский ИАК прибыл только 22 июня 1944 г., а до этого находился в процессе доукомплектования на аэродромах Курск и Орел. 53 % летного состава только что прибыли из запасных авиаполков и сделали в процессе тренировки по прибытии в корпус в среднем 6 вылетов на боевых самолетах.
В итоге значительного усиления авиачастями всех типов 1-я воздушная армия насчитывала к 23 июня 1944 г.:
истребителей — 840/54[166] самолета;
штурмовиков — 528/19;
бомбардировщиков — 459/14;
разведывательных самолетов разных типов — 54/3.
Общий итог — 1901/90 боевых самолетов.
Нелишним будет сказать, что махина из почти 2 тыс. самолетов требовала многочисленного наземного персонала. По состоянию на 20 июня 1944 г. 1-я воздушная армия насчитывала 49 749 человек, в том числе 11 039 офицеров.
Борьба за господство в воздухе и обеспечение боевых действий наземных войск на поле боя были возложены на направлении наступления 5-й армии на 3-й ИАК, а на направлении 11-й гв. армии — на 1-й гв. ИАК. Каждый из авиакорпусов получил по два радиолокатора РУС-2, из расчета одного рабочего и одного запасного. Каждой радиолокационной станции была придана радиостанция РСБ для оповещения КП истребительных дивизий о пролетах самолетов противника. От командных пунктов авиакорпусов РЛС устанавливались в 4–6 км и связывались с ними с помощью ленд-лизовских станций СЦР-610. Установка РУС-2 была произведена с таким расчетом, чтобы поле их обзора перекрывалось и практически вся полоса наступления 3-го Белорусского фронта оказывалась под наблюдением, как их тогда называли, «радиоулавливателей». Это создавало предпосылки для эффективного прикрытия наступающих войск. При этом силы Люфтваффе в полосе наступления фронта штаб 3-й воздушной армии оценивал достаточно реалистично, предполагалось противодействие 60–70 истребителей противника.
Задачи 1-й воздушной армии в предстоящей операции формулировались достаточно широко. В предшествующий наступлению период на нее возлагались задачи прикрытия перегруппировки и сосредоточения войск, а также воспрещение действий воздушной разведки противника. В день накануне наступления предполагалось нанесение ударов по аэродромам противника и подавление системы его обороны. В первый день наступления авиасоединения 1-й воздушной армии должны были решать задачи завоевания господства в воздухе, разрушения опорных пунктов и подавления огня артиллерии и минометов в основной полосе его обороны, нарушать работу штабов и узлов связи VI AK, XXVII AK, 299-й пд и 78-й пд.
2-й Белорусский фронт. Как уже было сказано выше, 2-й Белорусский фронт был продуктом весеннего разделения громоздкого (или, по крайней мере, казавшегося таковым) Западного фронта на объединения меньших масштабов. В состав нового объединения передавались армии, располагавшиеся на могилевском направлении. По сравнению с витебским и бобруйским направлениями это направление имело вспомогательное значение.
Роль фронта на могилевском направлении предельно ясно обрисовал С.М. Штеменко:
«На 2-й Белорусский фронт возлагалась задача сковать как можно больше вражеских войск и не позволить гитлеровскому командованию использовать их для противодействия обходному маневру 3-го и 1-го Белорусских фронтов»[167].
Причины этого очевидны при первом взгляде на карту — полосу 2-го Белорусского фронта с севера на юг пересекал Днепр, причем в глубине обороны противника, далеко позади его первых линий. Нанесение здесь главного удара с перспективой столкнуться с обороной противника на рубеже крупной реки не сулило большого и перспективного с точки зрения развития операции успеха. Это обусловило менее масштабные задачи фронта в готовящейся операции.
Командующим 2-м Белорусским фронтом был назначен Г.Ф. Захаров. Историю его назначения описывает в своих мемуарах С.М. Штеменко:
«Замена И.Е. Петрова была произведена по личному распоряжению И.В. Сталина. Однажды, когда мы с Антоновым приехали в Ставку с очередным докладом, Верховный Главнокомандующий сказал, что член Военного совета 2-го Белорусского фронта Л.З. Мехлис пишет ему о мягкотелости Петрова, о неспособности его обеспечить успех операции».
Это описание сразу вызывает ассоциации с Крымским фронтом 1942 г. Тогда Л.З. Мехлис был резче и обзывал комфронта Д. Т. Козлова «обожравшимся барином из мужиков». Тогда командующего заменять не стали, а И.В. Сталин ответил: «У нас нет в резерве Гинденбургов». На этот раз у Верховного «Гинденбург» нашелся — им стал отличившийся в Крыму Г.Ф. Захаров. С.М. Штеменко охарактеризовал его «человеком весьма своенравным и не в меру горячим».
Г.Ф. Захарова можно с большой степенью уверенности назвать креатурой Г.К. Жукова. Он являлся заместителем Г.К. Жукова на посту командующего Западным фронтом в ходе контрнаступления под Москвой. Захаров был хорошо образованным (он окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе в 1933 г. и Академию Генштаба в 1939 г.) и опытным штабистом. Войну он встретил начальником штаба 22-й армии, прибывшей из УрВо. Впоследствии был начальником штаба Брянского фронта, Северо-Кавказского направления и Северо-Кавказского фронта, Юго-Восточного фронта под Сталинградом. С 1943 г. последовательно занимал посты командующего 51-й и 2-й гв. армиями. Командуя последней, он участвовал в прорыве позиционного фронта на р. Миус и р. Молочная, на Перекопе и при освобождении Севастополя. Одним словом, Г.Ф. Захаров объективно являлся вполне подходящей кандидатурой на пост командующего фронтом на вспомогательном направлении, нацеленном на прорыв прочной, устойчивой обороны.
Директива Ставки 2-му Белорусскому фронту была самой короткой. Она гласила:
«Подготовить и провести операцию с целью разгромить во взаимодействии с левым крылом 3-го Белорусского фронта и с правым крылом 1-го Белорусского фронта могилевскую группировку противника и выйти на р. Березина, для чего силами не менее 11–12 стрелковых дивизий со средствами усиления прорвать оборону противника, нанося один общий удар из района Дрибин, Дедня, Рясна в общем направлении на Могилев, Белыничи.
Ближайшая задача — выйти на р. Днепр и захватить плацдарм на его западном берегу. В дальнейшем форсировать р. Днепр главными силами, овладеть Могилевом и развивать наступление в общем направлении на Березино, Смиловичи»[168].
План операции был разработан и утвержден 10 июня 1944 г.
Исходя из оценки местности и наименьшей плотности обороны противника командованием фронта было выбрано направление Затоны, Шестаки, Василевичи, Озерье, Барсуки (на западном берегу Днепра), выводящее в район к северу от Могилева и создающее благоприятные условия для последующего овладения самим Могилевом ударом с севера и северо-запада. Это направление позволяло базировать прорывающую фронт ударную группировку на идущую из Мстиславля дорогу Рясна — Могилев. На выбранном направлении был выделен 12-километровый участок для форсирования реки Проня и прорыва обороны противника — (иск.) Халюпы, (иск.) Каменка. Здесь непосредственно к реке подступал лес, что способствовало маскировке сосредоточения войск на участке прорыва.
В ударную группировку по плану операции фронта выделялось тринадцать стрелковых дивизий, шесть артиллерийских бригад, в том числе одна бригада большой мощности, одна минометная бригада, три истребительно-противотанковых бригады, двенадцать артиллерийских полков, два минометных полка, одна бригада РС М-31, пять гвардейских минометных полков и один артиллерийский дивизион особой мощности.
Для объединения основных сил ударной группировки было выбрано управление армии, в чью полосу попадало избранное направление удара. Это была 49-я армия. Ранее, в отличие от 33-й армии, ее управление для организации наступлений с решительными целями не использовалось. Теперь она наносила главный удар. Возглавлял 49-ю армию молодой 42-летний командарм И.Т. Гришин. Войну он встретил командиром стрелковой дивизии, командовал армией с лета 1943 г. На момент получения директивы Ставки армия занимала фронт 53 км.
Ближайшей задачей 49-й армии было форсировать р. Проня, прорвать фронт противника на участке Сластены, Застенки, Радучи и к исходу первого дня операции главными силами ударной группировки выйти на р. Бася в глубине обороны противника.
В отличие от своих соседей получивший вспомогательную задачу 2-й Белорусский фронт не имел в своем распоряжении самостоятельных механизированных соединений — хотя бы одного танкового или механизированного корпуса. Однако впереди в полосе наступления войск фронта находился рубеж р. Днепр, закрепление на котором отходящего противника представлялось крайне нежелательным. Тем более что назначенный в качестве цели операции Могилев находился за Днепром. В результате «изюминкой» плана операции фронта стала импровизированная подвижная группа в составе:
157-й стрелковой дивизии;
13-й истребительно-противотанковой бригады;
23-й и 256-й танковых бригад;
1434-го САП;
1-й гв. штурмовой саперной бригады;
87-го понтонно-мостового батальона.
Штаб группы был сформирован из офицеров полевого управления фронта, возглавил группу генерал-лейтенант А.А. Тюрин. Карьеру Александра Алексеевича Тюрина трудно назвать обычной. Бывший прапорщик царской армии, участник Гражданской войны. В начале войны он командовал внутренним Орловским военным округом. В октябре 1941 г. за сдачу врагу г. Орел был арестован и находился под следствием, в январе 1942 г. — осужден на 7 лет, но судимость была снята. В итоге Тюрин отделался понижением в звании до генерал-майора. Восстановлен в звании был уже год спустя. На момент назначения командующим подвижной группой А.А. Тюрин был заместителем командующего 50-й армией.
Группе генерала Тюрина поручалась весьма ответственная задача: по выходе ударной группы 49-й армии на реку Бася стремительным броском выйти на р. Днепр, форсировать ее, захватить плацдарм и удерживать до подхода главных сил 49-й армии.
Следует отметить, что в достаточно серьезной послевоенной работе по действиям 2-го Белорусского фронта в «Багратионе»[169] указывается состав группы без одной стрелковой дивизии, но эта версия не подтверждается фронтовыми отчетными документами. Также автор этой книги А.А. Сидоренко подверг критике командование фронта за создание именно фронтовой подвижной группы. Он считает, что целесообразнее было создать армейскую подвижную группу, «что дало бы возможность теснее организовывать ее взаимодействие со стрелковыми корпусами и более конкретно управлять ею в ходе боя»[170]. Также А.А. Сидоренко высказал мнение, что создание подвижной группы армии повысило бы ответственность командующего и штаба армии за обеспечение ее ввода в прорыв. В этой критике, безусловно, есть рациональное звено. Вместе с тем необходимость создания подвижной группы для захвата плацдарма на Днепре сомнению не подвергается.
На подготовительный этап планом отводилось 12 суток (с 10 по 22 июня 1944 г.), на прорыв сильно укрепленной полосы противника — одни сутки, на бой в тактической и оперативной глубине — четверо суток, на преследование и выход на рубеж р. Березина — трое суток.
Вновь образованный 2-й Белорусский фронт мог принять часть армий от своих предшественников, но воздушная армия для него требовалась новая, «вакантная» воздушная армия на Западном стратегическом направлении отсутствовала. Чаще всего советские фронты имели несколько общевойсковых или танковых армий, но всего одну воздушную армию. Поэтому при разукрупнении фронтов делиться с новичками им было нечем. В итоге воздушную армию для нового фронта не стали формировать заново — в состав 2-го Белорусского фронта вошла переброшенная из южного сектора советско-германского фронта 4-я воздушная армия К.А. Вершинина. Она как раз весной 1944 г. высвободилась в Крыму.
По состоянию на 22 июня 1944 г. 4-я воздушная армия насчитывала[171]:
истребителей Ла-5—222/5[172];
истребителей Як-1—1/0;
истребителей Як-7—19/1;
истребителей Як-9—51/2;
всего истребителей — 293/8.
Штурмовиков Ил-2—196/2;
ночных бомбардировщиков У-2—116/0, И-153—5/0;
разведчиков Пе-2—18/1.
Антикварные бипланы И-153 в составе авиагруппировки в июне 1944 г. смотрятся одновременно и странно и символично — ведь на этих самолетах начинали войну, в том числе в Белоруссии. Вооружен ими был 889-й ночной бомбардировочный полк в составе 4-й воздушной армии. В ходе битвы за Кавказ в 1942 г. бипланы с успехом применялись как ударные самолеты в горах.
Всего 4-я воздушная армия насчитывала 528 самолетов в строю и 11 в ремонте. На фоне других воздушных армий на Западном стратегическом направлении она выглядела откровенно слабой. Достаточно сравнить ее с 1-й воздушной армией соседнего 3-го Белорусского фронта, насчитывавшей почти вчетверо больше самолетов всех типов. Усиливало это впечатление отсутствие в ее составе бомбардировщиков, в наличии имелись только штурмовики Ил-2, сведенные в две авиадивизии (230-я и 233-я ШАД). Самым многочисленным типом самолета в армии К.А. Вершинина был истребитель Ла-5.
«Накачка» воздушной армии на могилевском направлении истребителями объяснялась, в частности, оценкой советской разведкой ВВС противника. Считалось, что до рубежа Барановичи, Брест противник располагает 320 бомбардировщиками, 100 истребителями, 30 разведчиками и 80 связными и транспортными самолетами. С одной стороны, эти ожидания и оценки были небезосновательны (о реальном состоянии авиапарка 6-го воздушного флота ГА «Центр» см. ниже). С другой — большая часть бомбардировщиков предназначалась для использования в ночное время, и в общем случае их встреча с «лавочкиными» армии Вершинина была маловероятной.
1-й Белорусский фронт. С планированием наступления в полосе 1-го Белорусского фронта связана одна из самых известных легенд советской историографии, можно сказать, хрестоматийный пример спора командующего фронтом со Сталиным. Поэтому прежде всего следует озвучить и разобрать именно эту версию и сопоставить ее с оперативными документами фронта.
В ее каноническом изложении командующим фронтом К.К. Рокоссовским история выглядит следующим образом. В своей статье в «Военно-историческом журнале» к 20-летнему юбилею «Багратиона» Рокоссовский писал:
«Наше решение о нанесении двух равнозначных ударов на правом крыле фронта подверглось сильной критике. Верховный Главнокомандующий и некоторые члены Ставки не соглашались с этим решением. Они настаивали на том, чтобы нанести один главный удар с плацдарма на Днепре на участке 3-й армии. Мои доводы о том, что оперативная емкость этого направления мала, местность очень тяжелая, а с севера нависает сильная вражеская группировка, не принимались во внимание. В том, что Сталин упорно настаивал на нанесении одного мощного удара, видимо, сказывалась его концепция о «главном ударе». Но в данном случае своеобразная конкретная обстановка требовала отхода от установившегося шаблона»[173].
Однако некими общетеоретическими дискуссиями разговор в той версии, которую излагает Рокоссовский, не ограничился. Далее командующего фронтом стали уговаривать реализовать план Ставки с одним ударом. Рокоссовский продолжает:
«Сталин дважды предлагал мне выйти в соседнюю комнату, чтобы обдумать предложение Ставки и в соответствии с ним доложить свое решение. Во время второго «продумывания» в эту комнату вошли Молотов и Маленков. Они неодобрительно отнеслись к тому, что я спорю с самим Верховным Главнокомандующим, и настаивали, чтобы я принял предложения Ставки. Я ответил, что убежден в своей правоте и, если Ставка прикажет наносить один удар, буду просить об освобождении меня от командования фронтом»[174].
Позднее, в мемуарах, Рокоссовский усилил тезис о противостоянии со Сталиным, написав нижеследующее:
«Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, как мы его представили.
— Настойчивость командующего фронтом, — сказал он, — доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это надежная гарантия успеха»[175].
Однако изучение оперативных документов 1-го Белорусского фронта заставляет как минимум усомниться в этой версии формирования плана наступления правого крыла фронта под командованием К.К. Рокоссовского.
Еще в марте 1944 г. Военный совет 1-го Белорусского фронта направил Верховному краткую оценку обстановки и соображения о дальнейших действиях на период после окончания весенней распутицы. Наиболее интересным разделом документа является оценка возможных направлений наступления войск фронта. Позволю себе процитировать его без купюр:
«1. Чаусы, Могилев. Наступление на этом направлении невыгодно по причинам:
а) оно может быть проведено с ограниченной целью — разгрома противостоящего противника и выхода на р. Днепр. Дальнейшее развитие операций потребует форсирования р. Днепр и затруднит развитие успеха на этом направлении;
б) для наступления на этом направлении необходимо будет создать сильную группировку за счет ослабления 50 и 3 армий, находящихся уже сейчас на западном берегу р. Днепр. Рокировка же сил и средств с западного берега р. Днепр невыгодна, а поэтому и нецелесообразна.
2. Быхов, Могилев. Это направление также невыгодно для наступательных действий по причинам:
а) в большинстве своем лесистая и местами сильно пересеченная местность дает возможность противнику даже небольшими силами создать прочную и глубокую оборону;
б) преодоление этой обороны потребует привлечения больших сил пехоты, артиллерии и большого расхода боеприпасов. Наступательная операция на этом направлении выльется в длительные затяжные бои, будет дорого стоить с точки зрения потерь в живой силе, технике и материальных затрат и вместе с тем может не привести к нужным нам решительным результатам.
3. Рогачев, Бобруйск со вспомогательным ударом из района Мормаль на Бобруйск. Это направление наиболее выгодно:
а) местность позволит использовать для наступления все роды войск;
б) для организации наступления на этом направлении не потребуется производить сложных перегруппировок, так как уже сейчас основные силы и средства фронта расположены на западном берегу р. Днепр севернее Рогачев и между реками Днепр и Березина в районе Мормаль.
4. Паричи, Бобруйск. Это направление невыгодно по причинам:
а) наступление на этом направлении потребует создания сильной группировки за счет ослабления центра 3 и 48 армий;
б) ослаблять центр рискованно, а поэтому нецелесообразно, так как противник, используя ослабление центральной группировки может сам перейти в наступление с целью отбросить наши части за р. Днепр.
Таким образом, из четырех возможных направлений наиболее выгодным для наступления является направление Рогачев, Бобруйск»[176].
Вывод в свете вышеприведенных цитат из «Военно-исторического журнала» несколько неожиданный. Направление Паричи, Бобруйск прямо и заранее объявляется бесперспективным. Далее в документе никаких обсуждений двух главных ударов попросту нет. Прямо говорится:
«Нарядить для фронта 50 000 пополнения с тем, чтобы предназначенные для весеннего наступления стрелковые дивизии 3 и 48 армий довести до семи тысяч человек каждую»[177].
Документ подписан К.К. Рокоссовским, членом Военного совета фронта К.Ф. Телегиным и начальником штаба фронта М.С. Малининым. Смысл его, как мы видим, прямо противоположен тому, что писал впоследствии Рокоссовский — Военный совет фронта в соображениях в Ставку настаивает на нанесении одного главного удара 3-й и 48-й армиями.
На этом перипетии планирования операции 1-го Белорусского фронта не закончились. 12 мая 1944 г. Военный совет фронта направляет Верховному Главнокомандующему, Маршалу Советского Союза товарищу Сталину (именно так в оригинале был прописан адресат документа) план наступательной операции правофланговых армий фронта на бобруйском направлении. Уже на первой странице документа раскрывается тема двух главных ударов:
«При наличии возможности питать операцию из глубины, развивать успех в направлениях:
а) Главный удар — Бобруйск, Осиповичи, Минск;
б) Вспомогательный удар — м. Паричи, Слуцк, Барановичи»[178].
То есть вполне четко читается главный и вспомогательный удар, вполне в канонах отечественной военной теории. Необходимо отметить, что направления ударов по данному плану операции не сходящиеся на Бобруйск (как это было впоследствии), а параллельные. Один удар идет по линии Бобруйск, Минск, а второй — параллельно ему через Паричи на Барановичи.
Может быть, слова «главный» и «вспомогательный» не более чем фикция в угоду Сталину, а на самом деле в плане присутствуют пресловутые два главных удара? Нет, это не так. По плану от 12 мая 3-й армии А.В. Горбатова предполагалось передать аж шесть стрелковых корпусов (16 стрелковых дивизий). Соответственно по плану 48-я армия состояла из двух стрелковых корпусов (6 стрелковых дивизий), а 65-я армия на паричском направлении — тоже два стрелковых корпуса (8 стрелковых дивизий и одна стрелковая бригада).
Причем в этом майском документе читается еще один важный момент — план использования 28-й армии, которая в том или ином виде уже, похоже, была обещана К.К. Рокоссовскому Ставкой. Ее использование по плану Военного совета 1-го Белорусского фронта предполагалось следующим образом:
«При подходе войск 3 и 48 армий к рубежу р. Березина ввести свежую армию в стыке между 3 и 48 армиями с задачей овладеть городом и районом Бобруйск и развивать наступление на Осиповичи, Минск»[179].
То есть направление наступления мощного тарана в лице 3-й армии предполагалось дополнительно усилить свежей армией из резерва Ставки. Если же ее передача была бы отменена, то задача освобождения Бобруйска по плану возлагалась на 3-ю армию. Однако, скорее всего, 28-я армия уже была обещана, и дискутировался лишь момент формальной передачи ее 1-му Белорусскому фронту. Во всяком случае, в конце майского доклада Сталину Рокоссовский просил:
«Уже сейчас подчинить мне 28 армию и 9 тк с тем, чтобы я мог приступить к их подготовке для действий в предстоящей наступательной операции».
Не менее яркую картину дает план использования 16-й воздушной армии. Ее усилия предполагалось сконцентрировать практически исключительно на направлении главного удара, т. е. в полосе 3-й армии А.В. Горбатова:
«Всеми силами обеспечивает наступление войск 3 армии, обеспечивает авиаразведкой войска 48 и 65 армий и лишь отдельные периоды операции, небольшой частью сил боевой авиации, поддерживает наступление войск 48 армии[180]».
То есть налицо как раз ярко выраженное сосредоточение сил авиации на направлении главного удара. К.К. Рокоссовский (точнее, Военный совет фронта, который он возглавлял) представлял на утверждение в Ставку план, в котором основные усилия фронта сосредотачивались как раз на том направлении, которое он критиковал.
Напомню, что в мемуарах Рокоссовский писал следующее:
«Верховный Главнокомандующий и его заместители настаивали на том, чтобы нанести один главный удар — с плацдарма на Днепре (район Рогачева), находившегося в руках 3-й армии»[181].
По документам же прослеживается, что именно штаб Рокоссовского настаивал на нанесении мощнейшего удара слоноподобной 3-й армией шестикорпусного состава при поддержке главных сил 16-й воздушной армии и с развитием успеха на этом же направлении силами свежей 28-й армии.
Свою критику решения с одним главным ударом Рокоссовский позднее мотивировал в мемуарах тем, что «противник мог бы не допустить здесь прорыва его обороны, у него осталась бы возможность перебросить сюда силы с не атакованных нами рубежей».
Надо сказать, что Г.К. Жуков в мемуарах высказался об этом эпизоде вполне однозначно, невзирая на лица:
«Существующая в некоторых военных кругах версия о «двух главных ударах» на белорусском направлении силами 1-го Белорусского фронта, на которых якобы настаивал К.К. Рокоссовский перед Верховным, лишена основания. Оба эти удара, проектируемые фронтом, были предварительно утверждены И.В. Сталиным еще 20 мая по проекту Генштаба, то есть до приезда командующего 1-м Белорусским фронтом в Ставку.
Нелишне здесь заметить также, что в советской военной теории никогда не предусматривалось нанесение одним фронтом двух главных ударов, а если оба удара по своей силе и значению были равноценными, то их обычно называли «мощными ударами». Я подчеркиваю это для того, чтобы не вносилась путаница в оперативно-стратегическую терминологию»[182].
Учитывая, что сам К.К. Рокоссовский писал в мемуарах о том, как он «якобы настаивал», Жуков в данном случае даже не попытался кого-то щадить. При этом в целом «Воспоминания и размышления» написаны корректно, обходя острые углы. Это заставляет сделать выводы, что знавшего подоплеку событий и динамику планирования Г.К. Жукова версия про два главных удара попросту раздражала.
Не оспаривая терминологические вопросы, хотелось бы сделать уточнение относительно времени формирования плана наступления 1-го Белорусского фронта. По состоянию на 20 мая 1944 г. план наступления с двумя ударами уже существовал, но пока еще не был ярко выражен. В плане наступления уже имелся главный удар силами 3-й армии и вспомогательный силами 65-й армии. Однако того распределения сил, которое в итоге будет реализовано в ходе «Багратиона», по документам еще не просматривается.
Все это позволяет сделать предположение, что содержание разговора в Ставке было несколько отличным от того, как он описывается в мемуарах Рокоссовского. Скорее всего, комфронта, наоборот, убеждали разделить силы между двумя направлениями, с уходом от монструозной шестикорпусной 3-й армии и отказом от развития успеха свежей 28-й армии. Вполне возможно, действительно имел место уход на «подумать», однако, с другим результатом — Рокоссовский принял решение Ставки.
В итоге 31 мая 1944 г. 1-й Белорусский фронт получил директиву Ставки № 220113, в которой, наконец, фигурировали два равновесных удара («мощных» в терминологии Г.К. Жукова):
«Подготовить и провести операцию с целью разгромить бобруйскую группировку противника и выйти главными силами в район Осиповичи, Пуховичи, Слуцк, для чего прорвать оборону противника, нанося два удара: один силами 3-й и 48-й армий из района Рогачева в общем направлении на Бобруйск, Осиповичи и другой — силами 65-й и 28-й армий из района нижнего течения р. Березина, Озаричи в общем направлении на ст. Пороги, Слуцк»[183].
Новый план наступления был подготовлен к 7 июня 1944 г. Сообразно идее, с двумя ударами изменился наряд сил, задействованных в наступлении армий. Соответственно 3-я армия получила пять стрелковых корпусов и тринадцать стрелковых дивизий, 48-я армия — три стрелковых корпуса и девять стрелковых дивизий, 65-я армия — два стрелковых корпуса и восемь стрелковых дивизий и 28-я армия — три стрелковых корпуса и девять стрелковых дивизий. Самостоятельные механизированные соединения получили 3-я армия (9-й танковый корпус) и 65-я армия (1-й гв. танковый корпус).
Действия 16-й воздушной армии по июньскому плану также утратили ярко выраженное сосредоточение на одном направлении. Так, для завоевания господства в воздухе на бобруйском направлении выделялся 6-й авиакорпус, а на глусском направлении — 8-й авиакорпус.
Новым элементом в плане стала конно-механизированная группа в составе 4-го гв. кавкорпуса и 1-го гв. мехкорпуса под командованием И.И. Плиева. По плану предполагалось использовать ее для ввода в прорыв на участке 28-й и 65-й армий с последующим ударом в тыл бобруйской группировки противника или в направлении на Осиповичи и Слуцк.
Судя по всему, к перекраиванию плана операции имел непосредственное отношение Г.К. Жуков. По крайней мере, А.В. Горбатов в мемуарах прямо написал, кто изменил состав его армии:
«Узнав, что в нашу армию входят шесть стрелковых корпусов, а наш сосед имеет только два корпуса, маршал приказал наш левофланговый 42-й стрелковый корпус немедленно передать 48-й армии»[184].
Несмотря на то что ударная группировка 3-й армии была несколько урезана по своему размеру, армия А.В. Горбатова оставалась самой сильной на 1-м Белорусском фронте (см. таблицу).
2 Включая тыловые части и учреждения.
3 122-мм пушек А-19 обр. 1931 г.
Хорошо видно, что 3-я армия существенно опережала по своей численности другие армии ударной группировки 1-го Белорусского фронта. К.К. Рокоссовский еще весной просил довести численность стрелковых дивизий армии до 7 тыс. человек, однако это пожелание выполнено не было. Стрелковые дивизии армии А.В. Горбатова при штатной численности 9483 человека насчитывали несколько больше 6 тыс. человек по состоянию на 1 июня 1944 г. Несколько лучше обстояли дела в 48-й армии, дивизии которой насчитывали от 6192 человек до 6888 человек. Откровенным аутсайдером была 65-я армия, соединения которой не превышали по численности 5500–5800 человек. В наилучшей форме в ударной группировке фронта находились стрелковые дивизии 28-й армии, переброшенной из южного сектора советско-германского фронта и успевшей отдохнуть и пополниться в тылу. Ее стрелковые дивизии насчитывали по 7100–7200 человек.
В свете вышеизложенного совершенно другую тональность приобретает эпизод, в котором комфронта К.К. Рокоссовский и представитель Ставки Г.К. Жуков выбирают себе место в грядущем наступлении. Рокоссовский писал в мемуарах:
«Представитель Ставки Г.К. Жуков, в свое время горячо отстаивавший идею главного удара с днепровского плацдарма 3-й армии, отправился туда. Уезжая, Георгий Константинович шутя сказал мне, что они с Горбатовым подадут нам руку через Березину и помогут вытащить войска из болот к Бобруйску. А вышло-то, пожалуй, наоборот»[186].
По документам сторонником главного удара с днепровского плацдарма армией А.В. Горбатова являлся как раз К.К. Рокоссовский. Однако Г.К. Жуков предпочел взять это более сложное направление на себя, предоставив К.К. Рокоссовскому направление, которое тот еще в марте 1944 г. считал бесперспективным. Впрочем, если обратиться к точной формулировке бесперспективности, она апеллировала не столько к местным условиям, сколько к нежелательности ослабления направления действий 3-й и 48-й армий. Эта проблема была в значительной мере снята вводом в бой свежей 28-й армии с 7-тысячными дивизиями. Тем не менее это явно было уколом по самолюбию Рокоссовского, весной горячо отстаивавшего нанесение главного удара именно на направлении армии Горбатова.
В итоге 1-й Белорусский фронт наносил два удара: один из района Рогачева силами 3-й и 48-й армий на участке 15 км в общем направлении на Бобруйск, Осиповичи, другой — из района нижнего течения р. Березина, Озаричи силами 65-й и 28-й армий на участке 14 км в общем направлении на Стар. Дороги, Слуцк. Как все уже догадались, удары наносились смежными флангами армий.
В плане использования авиации 1-го Белорусского фронта также достаточно ярко отразилась сформировавшаяся в последние недели перед наступлением идея двух ударов. Если ранее предполагалось решительное сосредоточение на одном направлении, в окончательном варианте решение командования фронта и 16-й воздушной армии в распределении имевшихся в наличии 2033 самолетов выглядело следующим образом.
В связи с тем что наиболее прочной и глубокоэшелонированной была оборона противника на правом крыле 1-го Белорусского фронта, т. е. на участке 3-й армии, а также с учетом общего замысла операции, для содействия в прорыве вражеской обороны и развития успеха на участке 3-й и 48-й армий были выделены[187]:
3 БАК — 190 бомбардировщиков Пе-2;
6 САК — 107 бомбардировщиков «Бостон»;
4 ШАК — 270 штурмовиков Ил-2;
6 ИАК — 240 истребителей;
286 ИАД — 96 истребителей;
282 ИАД — 96 истребителей;
1 ГИАД — 120 истребителей;
19 ИАП — 40 истребителей;
Всего — 1159 самолетов.
Для содействия в прорыве обороны противника и развития успеха в наступлении 65-й и 28-й армий с конно-механизированной группой были выделены:
2 ГШАД — 120 штурмовиков Ил-2;
300 ШАД — 120 штурмовиков Ил-2;
299 ШАД — 126 штурмовиков Ил-2 (для взаимодействия с КМГ);
8 ИАК — 240 истребителей;
283 ИАД — 120 истребителей;
Всего — 726 самолетов.
Для действий в ночных условиях были выделены 271-я НБАД в составе 90 самолетов и 242-я НБАД в составе 65 самолетов У-2. Первая предназначалась для действий на участке 3-й и 48-й армий, вторая — на участке 65-й и 28-й армий. Кроме того, из числа 107 самолетов «Бостон» 6-го САК было выделено 20 машин с экипажами-ночниками для нанесения ударов по аэродромам и ж.-д. узлам противника в темное время суток.
По плану предполагалось выполнение всей этой массой самолетов в первый день наступления 6896 вылетов, в том числе 2000 штурмовиками, 908 дневными бомбардировщиками, 520 ночными бомбардировщиками и 3468 истребителями.
В целом можно охарактеризовать 16-ю воздушную армию как сильное и хорошо оснащенное разными типами самолетов авиационное объединение. Однако при примерно равной численности по ударным возможностям она все же уступала 1-й воздушной армии 3-го Белорусского фронта. Последняя располагала большим числом бомбардировщиков, в том числе большими возможностями с точки зрения бомбового залпа (за счет бомбардировочной дивизии на Ил-4).
1-й Прибалтийский фронт. Особое внимание в подготовительный период было уделено организации и проведению пристрелки артиллерии. Она проводилась в течение пяти дней: с 16 по 21 июня 1944 г. Для того чтобы противник не выявил сосредоточения артиллерии и не обнаружил ее истинные огневые позиции, пристрелку проводили специально выделенные орудия с мест, подготовленных для них в стороне от основных огневых позиций на 200–300 м. Причем пристрелка проводилась залпами не менее чем с двух огневых позиций одновременно.
Пристрелку производили орудия тех же систем и калибров, которые были на данном участке до сосредоточения. Орудия остальных калибров провели пристрелку перед началом артподготовки в период боя разведгрупп.
Достаточно традиционно предназначенные для действий в первом эшелоне стрелковые дивизии выводились в тыл. Такая практика имела место еще в зимних боях. Однако в отличие от зимней кампании с частями проводились занятия на полях, оборудованных по типу тех участков немецкой обороны, которые предстояло преодолевать в грядущей операции. Тактические учения начинались атакой позиций противника с исходного положения (300–400 м от переднего края) и заканчивались прорывом его главной оборонительной полосы на глубину 5–7 км. На всех учениях отрабатывалось взаимодействие с танками и артиллерией.
Причем при подготовке войск полностью учитывался опыт предыдущих боев. Особое внимание обращалось на то, чтобы атакующая пехота вела огонь над бруствером вражеских траншей с целью прижать противника к земле. Для контроля за прицельностью такого огня над атакуемыми траншеями устанавливались специальные щитки высотой 40–50 см. Результаты стрельбы каждый раз проверялись и разбирались.
Перегруппировка войск 43-й армии носила довольно сложный характер. Ее можно разделить на три этапа. На первом этапе (с 4 по 10 июня) происходили смена и вывод в глубину ряда дивизий. Из пяти стрелковых дивизий (156, 306, 204, 145 и 334-й), находившихся в обороне, две (306-я и 334-я) были выведены в тыл для подготовки к наступлению. Это вообще была универсальная практика. В это же время во втором эшелоне армии находились и готовились к наступлению 179-я и 235-я стрелковые дивизии. Из 4-й ударной армии прибыли 357-я стрелковая дивизия и управление 60-го стрелкового корпуса. В итоге главные силы 43-й армии (пять дивизий из восьми) находились в глубине обороны на удалении 15–20 км от переднего края и вели подготовку к наступлению. На втором этапе перегруппировки (с 11 по 18 июня) 306-я и 179-я стрелковые дивизии 1-го и 334-я и 235-я стрелковые дивизии 60-го стрелковых корпусов в течение двух-трех ночей скрытно заняли выжидательные районы. Наконец, на третьем этапе (с 19 по 23 июня) войска армии заняли исходное положение для наступления. На правый фланг армии в первый эшелон вышли 306-я и 179-я стрелковые дивизии 1-го и две (334-я и 235-я) дивизии 60-го стрелковых корпусов. Они сменили части 156-й стрелковой дивизии 60-го стрелкового корпуса, выведенные в резерв командующего армией.
В то время как дивизии, предназначенные для первого эшелона наступления, тренировались, на передовой велась кропотливая работа по подготовке для них исходных позиций. По окончании зимней кампании фронт на направлении наступления 43-й армии стабилизировался с «нейтральной полосой» шириной около 800–900 м. Эта полоса пересекалась ручьями и оврагами, просматривалась и простреливалась противником. Инженерными войсками велись работы по приближению позиций, однако завершить их полностью не удалось, лишь на некоторых участках на направлении главного удара удалось сократить «нейтральную полосу» до 400–500 м.
Также инженерными войсками велась работа по снятию минно-взрывных заграждений. Усложнялась задача тем, что минные поля заросли высокой травой, поэтому даже для снятия своих минных полей требовалось тщательное изучение их расположения. Проделывание проходов в минных полях было начато за три дня до наступления. Было извлечено около 7800 различных мин и фугасов.
3-й Белорусский фронт. Наиболее трудоемкой с точки зрения как организации, так и скрытности была перегруппировка 11-й гв. армии К.Н. Галицкого, просто в силу ее многочисленности. В течение первой декады июня месяца войска 11-й гв. армии из района Невель совершили 250-километровый марш и сосредоточились в лесах южнее Лиозно. Марш частей и соединений был организован и совершен образцово, и войска вышли в указанный ими район сосредоточения, приступив к подготовке к операции.
Ввод соединений 11-й гв. армии в первый эшелон фронта начался за четыре дня до начала наступления. В течение двух суток соединения армии К.Н. Галицкого произвели смену левофланговых подразделений 152-го укрепрайона на заболоченном участке фронта на урочище Веретейский Мох и двух правофланговых дивизий (88-й и 192-й стрелковых) на участке до Киреева. Смена производилась небольшими подразделениями (численностью от роты до двух батальонов) от каждой дивизии, предназначенной для действий в первом эшелоне армии.
Гвардейцы армии К.Н. Галицкого начали привыкать к жутковатым реалиям позиционного «Западного фронта без перемен» на Минской автостраде. Артиллерист С.С. Лопатин вспоминал:
«У немцев из недалекого тыла стреляло орудие большого калибра. Это была гаубица или мортира.
— Опять трамвай полетел, — говорили в окопах.
Снаряды неведомого нам калибра выворачивали воронки глубиной до двух метров и походили на те, что оставляли после себя крупные авиационные бомбы.
Одна большая воронка неподалеку после прошедших дождей заполнилась водой. Воды много и в землянках, но эта — чище, хотя и мутна от глинистого раствора. Ее использовали для умывания и других нужд. Ни ручьев, ни колодцев поблизости не было, а болото — на пятьсот метров вправо — было сомнительной чистоты.
Какой-то солдатик из пехоты, как предполагали мы потом, был подстрелен у воронки и плашмя упал в нее. Раненный, он захлебнулся, наверное. Солдатские ботинки и ноги в потемневших обмотках погрузились в глинистое ложе воронки, постепенно исчезли в ее глубине. Еще долгое время брали оттуда воду, пока не показались подошвы солдатских ботинок. Посещение этого водоема прекратили»[188].
«Трамваем» прозвали, очевидно, снаряды 280-мм французских мортир. 210-мм снаряды гаубиц Moerser 18, скорее всего, были более привычными. В последние две ночи перед наступлением (в ночь на 23 июня) дивизии армии были выведены в исходное положение, заняв участки, принятые ранее выделенными подразделениями. Общая протяженность принятого 11-й гв. армией седлавшего автостраду участка составила 35 км. Главная ударная группировка для удара вдоль магистрали Москва — Минск сосредоточила на левом фланге армии в полосе между Запольем и Киреева на фронте 8 км. В нее вошли 8-й и 36-й гв. стрелковые корпуса. На оставшемся фронте 27 км занял позиции 16-й гв. стрелковый корпус, которому переподчинили 152-й укрепрайон.
Выдвижение артиллерии 11-й гв. армии началось 7 июня 1944 г., когда начался вывод на позиции всей артиллерии усиления (двух артиллерийских дивизий). Этот период завершился 13 июня. Оборудование позиций артиллерии велось по ночам, причем нельзя не отметить, что немцы отнюдь не выступали в роли пассивных наблюдателей. В отчете 20-й артидивизии прорыва РГК, приданной 11-й гв. армии, указывалось: «При малейшем обнаружении инженерных работ противник немедленно приступал к воспрещению их, ведя огонь из 210-мм гаубиц»[189]. Тем не менее к 12 июня 1944 г. бригады артдивизии полностью заняли назначенные позиции.
В период с 13 по 15 июня была выведена на позиции корпусная и армейская артиллерия. В тот же период была полностью выведена на позиции дивизионная артиллерия. Пристрелка началась с 11 июня, для чего на каждую огневую позицию дивизионной артиллерии было выведено заранее по 1–2 орудия. Пристрелка велась по заранее разработанному плану, с соблюдением установленного режима огня. Орудия крупных калибров — 280-мм мортиры и 203-мм гаубицы — проводили пристрелку 22 июня 1944 г., т. е. непосредственно перед артиллерийским наступлением.
Важнейшим делом стала разведка, прежде всего артиллерийская. Ее деятельность можно рассмотреть на примере 5-й армии, которой предстояло прорывать оборону в том месте, где советские войска уже терпели неудачу.
В результате хорошей организации разведки только средствами 4-й артиллерийской дивизии за время с 5 по 11 июня 1944 г. было выявлено до 45 артиллерийских батарей противника, или 87 % всех ожидаемых батарей. Выявленные батареи по калибрам распределялись: две 210-мм, 13 150-мм, 25 105-мм, пять 75-мм.
Уточнение калибров производилось специальными «командами осколочников», которые, обмеривая воронки и исследуя осколки, устанавливали калибр. Такие команды были созданы во всех артиллерийских бригадах 4-й дивизии и разведывательных артиллерийских дивизионах.
В последующие дни после 11 июня противник несколько изменил свою группировку артиллерии, усилив ее двумя дивизионами в районах Шнитки, Глушни, Куртенки и Короли. Это не ускользнуло от нашей разведки. К 20 июня в штабе 4-й артиллерийской дивизии имелись достоверные координаты 51 артиллерийской батареи и координаты 12 артиллерийских батарей, требующие доразведки.
Работа наземной артиллерийской разведки дополнялась воздушным наблюдением и аэрофотосъемками. Для этого были привлечены даже архаичные аэростаты. 1-й воздушный отряд 2-го воздушного дивизиона аэростатов наблюдения, производя ночные и дневные подъемы, систематически наблюдал за деятельностью противника. 1-я корректировочная авиационная эскадрилья 117-го отдельного корректировочного авиационного полка для подтверждения и контроля засечек наземной разведки производила маршрутные съемки переднего края обороны и районов расположения артиллерии противника.
11-я гв. армия занимала исходное положение для наступления в ночь на 22 июня и в ночь на 23 июня. Происходило это в следующей последовательности. В ночь на 22 июня дивизии первого эшелона выводились в предпозиционные районы, а батальоны первого эшелона этих дивизий — в тыловые траншеи (2–2,5 км от переднего края), с задачей развития возможного успеха передовых батальонов, а также для изучения противника и местности. В ночь на 23 июня батальоны первой линии дивизий первого эшелона сменили передовые, а также занимавшие оборону батальоны и заняли исходное положение в пределах 150–200 м от переднего края противника. Батальоны второго эшелона заняли исходное положение на удалении 2–2,5 км от батальонов первого эшелона в зависимости от условий местности и наличия старых траншей и укрытий. Батальоны третьего эшелона (резервы командиров дивизий) исходное положение занимали на удалении 3,5–4,5 км от переднего края. Дивизии второго эшелона выводились в исходные районы в ночь на 23 июня. Танковые части поддержки пехоты выводились:
а) к утру 21 июня — на выжидательные позиции;
б) к утру 22 июня — на исходные позиции.
С занятием исходного положения на переднем крае строго выдерживался ранее существовавший режим, чтобы ни в коем случае не давать возможности противнику обнаружить происшедшую перегруппировку.
Следует отметить, что, несмотря на ввод в первую линию в самый последний момент, присутствие армии К.Н. Галицкого не осталось незамеченным. В ЖБД 4-й армии в записи за 22 июня отмечается: «Подтверждено присутствие севернее шоссе 11-й гвардейской армии».
Ввод в первую линию 11-й гв. армии сократил фронт 31-й армии более чем вдвое — с 65 до 30 км. Соответственно на правом фланге армии К.Н. Галицкого на фронте 7 км была сформирована ударная группировка в составе пяти стрелковых дивизий 71-го и 36-го стрелковых корпусов.
С мая месяца 1944 г. в состав фронта по железной дороге начали прибывать бронетанковые и механизированные части и соединения. В состав каждого стрелкового корпуса прибыло по одному легкому самоходному артполку на СУ-76. Тяжелые танковые полки прорыва и тяжелые самоходные полки (ИСУ), в соответствии с распоряжением командования фронта, выгружались на станции Выдрея и Гусино и после выгрузки сосредоточились на витебском и богушевском направлениях.
3-й гв. механизированный корпус прибывал по железной дороге, в сутки прибывало 3–4 эшелона с частями мехкорпуса.
5-я гвардейская танковая армия приказом Верховного главнокомандующего от 27 мая 1944 г. была выведена из состава 2-го Украинского фронта и переведена в резерв Ставки в район Ярцево, Смоленск.
Ценнейшим приобретением для 3-го Белорусского фронта стал 2-й гв. танковый корпус А.С. Бурдейного. Это был ветеран сражений на Западном фронте. Корпус был в апреле 1944 г. выведен в резерв Ставки ВГК. После сосредоточения в тыловом районе на доукомплектование корпуса начали поступать матчасть, вооружение и личный состав. Танковые бригады корпуса А.С. Бурдейного перешли на новый штат 010/500—610/506 — три танковых батальона, мотострелковый батальон переформировывался в моторизованно-пулеметный батальон автоматчиков. Самым ценным приобретением стали танки Т-34—85 с 85-мм пушкой. Они только недавно начали поступать в войска, в первый раз пошли в бой в апреле 1944 г. К 20 мая укомплектование корпуса было полностью закончено. Теперь он насчитывал 11 132 человека личного состава, 210 Т-34, 21 СУ-85 и 21 СУ-76[190]. После получения матчасти были проведены тактические учения с боевыми стрельбами (взвод, рота, батальон, бригада). Также были проведены учения во взаимодействии со штурмовой авиацией, с боевой стрельбой и бомбардировкой. Корпус был передан в оперативное подчинение 11-й гв. армии и к 2.00 20 июня 1944 г. в полном составе сосредоточился в выжидательном районе. Здесь части корпуса приводили себя в порядок, пополняли запасы горючего и боеприпасов. О том значении, которое придавалось командованием 2-му гв. танковому корпусу, свидетельствует тот факт, что лично командарм К.Н. Галицкий провел беседу с личным составом корпуса до взводов и экипажей танков о предстоящих боевых действиях. По плану танковый корпус А.С. Бурдейного предполагалось ввести в прорыв уже во второй половине первого дня наступления с целью прорыва в глубину вдоль Минского шоссе и форсирования с ходу р. Оршица.
Процесс формирования ударной группировки представлял собой весьма занимательное зрелище. Перегруппировка частей и соединений 39-й армии осуществлялась в два этапа.
В начале июня войска армии И.И. Людникова находились в положении обороны общего характера, если можно так выразиться, «на всякий случай». Формировать ударную группировку настолько заранее не имело практического смысла. В первом эшелоне занимали оборону 158, 262, 215, 164 и 251-я стрелковые дивизии. Каждая дивизия занимала полосу шириной 9—12 км, что составляло довольно низкую плотность с учетом средней укомплектованности соединений Красной армии на этом этапе войны. В течение 5 и 6 июня 215-я стрелковая дивизия передала свою полосу обороны частям 262-й стрелковой дивизии и убыла из состава армии. Одновременно 262-я стрелковая дивизия передала часть своей полосы 158-й стрелковой дивизии.
В ночь на 14 июня 164-я стрелковая дивизия вышла во второй эшелон, ее полосу заняли части 262-й стрелковой дивизии, а полоса обороны 158-й стрелковой дивизии была расширена до 20 км.
Таким образом, начиная с 14 июня начал формироваться ударный «кулак» с одновременным образованием разреженных пассивных участков. В главной полосе армии на фронте 50 км оборонялись всего три стрелковые дивизии. Остальные части и соединения находились во втором эшелоне и готовились к предстоящей операции. В первую очередь это касалось 5-го гв. стрелкового корпуса, который вел интенсивную боевую подготовку, невозможную при занятии позиций в обороне на передовой.
К созданию ударной группировки армии в ее окончательном виде части и соединения приступили в ночь на 20 июня. В это время два полка 262-й стрелковой дивизии сменили подразделения 251-й стрелковой дивизии и заняли исходное положение правее основного участка прорыва. Свои участки они передали подразделениям 158-й стрелковой дивизии, полоса обороны которой расширилась еще больше — до 24 км. К тому моменту на фронте 44 км, седлая шоссе Витебск — Смоленск, оборонялись всего две дивизии (158-я сд — 24 км, 262-я сд — 20 км) без средств усиления и танков. При этом их численность оставляла желать лучшего: 158-я сд на 20 июня насчитывала 5190 человек, 212-я сд — 5232 человека. Слабую оборону частей 84-го стрелкового корпуса враг мог прорвать без особых усилий, если бы 3-я танковая армия внезапно предприняла контрнаступление. Такая возможность не исключалась.
В эту же ночь, на 20 июня, артиллерия заняла свои огневые позиции, а соединения 5-го гвардейского стрелкового корпуса и части усиления совершали марш к переднему краю. В ночь на 21 июня 17, 19 и 91-я гвардейские стрелковые дивизии заняли свои исходные районы на участке прорыва, а танковые части — выжидательные районы. 164-я стрелковая дивизия заняла район во втором эшелоне армии. В ночь на 22 июня передовые батальоны дивизий 5-го гвардейского стрелкового корпуса сменили подразделения 251-й стрелковой дивизии, которые до этого занимали оборону в первой траншее главной полосы. К утру 22 июня 251-я стрелковая дивизия в полном составе вышла в назначенный ей район в готовности к действиям во втором эшелоне оперативного построения армии.
В то время как стрелковые части учились в тылу и выходили на назначенные позиции, офицеры танковых частей и соединений использовали данное на подготовку немалое время на изучение противника. Как указывалось в отчете штаба БТиМВ 39-й армии:
«Через наблюдательные пункты, устроенные на переднем крае в боевых порядках нашей пехоты, пропущен весь офицерский состав с целью ознакомления с передним краем пр-ка и местностью. Непросматриваемые р-ны и направления действия изучены по карте и ящике с песком с изображенным рельефом полосы действий»[191].
Рекогносцировкой был охвачен офицерский и сержантский состав до командира взвода, батареи, отдельного танка (самоходного орудия), механика-водителя включительно. Изучались передний край противника, пути выхода в атаку, проходы в минных полях и направление действия. Это уже не было вводом в бой молодых танкистов, только что выгруженных с прибывшего на фронт эшелона.
Достаточно сложной задачей была разведка немецкой обороны на ее самом прочном участке — на шоссе Москва — Минск. Для разведки огневых точек противника, особенно бетонированных и стальных бронекуполов-«крабов», высылались специальные разведгруппы или даже одиночки-смельчаки. Они пробирались за проволоку, вызывали огонь точек на себя, и после этого наблюдатели их засекали. После засечки ДОТов и бронекуполов производилось огневое вскрытие последних. Для этой цели привлекались 122-мм гаубицы. Вскрытие дало положительные результаты: было вскрыто 6 бронекуполов. Надо сказать, что бронекупола-«крабы», широко использовавшиеся на Западном направлении летом 1943 г., в последующем применялись немцами уже намного реже.
2-й Белорусский фронт. Так же как и на других фронтах важным отличием от зимних наступлений стали тактические учения с подразделениями и частями на специально оборудованных учебных полях. К этой задаче подошли со всей серьезностью. Учебные поля во всех дивизиях армии (кроме 49-й и 330-й, занимавших оборону в первой линии) были оборудованы с использованием протекавших в исходном районе рек Вербовка и Кошанка. По своей ширине и глубине они с помощью запруд были приведены в полное соответствие с рекой Проня на участке прорыва. Сходство с Проней придавала также заболоченность поймы речек на полигонах.
Собственно, ничего из ряда вон выходящего сделано не было. На полигонах было аккуратно воспроизведено инженерное оборудование позиций сторон. На исходном положении были отрыты траншеи полного профиля на удалении 250–300 м одна от другой. Точно так же, как на реальном переднем крае в период подготовки к форсированию, от первой траншеи в направлении к переправам были отрыты выходы («усы») по 2–3 на стрелковую роту. «Усы» обеспечивали скрытное и быстрое выдвижение бойцов к реке, внезапность переправы через реку и уменьшение потерь от огня противника. Соответственно на противоположном берегу реки были воспроизведены основные элементы обороны противника: отрыты 3–4 траншеи, установлены противопехотные препятствия. Некоторая условность была допущена в отношении огневых точек и пулеметных гнезд: они были лишь обозначены на переднем крае и в глубине. Средние размеры учебного поля на полк составляли 1,5–2 км по фронту и 3–4 км в глубину.
Для тренировки войск в форсировании реки в каждом полку были заготовлены переправочные средства из расчета одной переправы на роту пехоты и одной для артиллерии на батальон.
Первые учения прошли в форме занятий на местности с офицерским и сержантским составом. 12 июня состоялось показное учение, проведенное лично командующим армией генерал-лейтенантом Гришиным силами 113-го стрелкового полка 32-й стрелковой дивизии. Опять же, в отличие от зимних боев был применен не рассказ, а показ на практике боевого порядка для выполнения реальной задачи. Отрабатывались вопросы взаимодействия пехоты с танками и артиллерией и огневого взаимодействия внутри пехоты, такие как поддержка атаки, сочетание огня и движения, порядок выдвижения станковых пулеметов и орудий сопровождения.
При тренировке батальоны проходили учебное поле полка последовательно, что позволяло офицерам и сержантам следующего батальона наблюдать за «полем боя» и учитывать положительные моменты действий и ошибки выполняющих упражнение подразделений. Это заставляло их на ходу корректировать свои действия и действия своих подчиненных. Занятия заканчивались обстоятельным разбором с доведением его результатов до всего личного состава.
В результате многократных тренировок пехота со своим тяжелым оружием научилась преодолевать полосу обороны противника с темпом 1 км за 10 минут, 3 км с преодолением водной преграды за 30 минут.
Форсирование реки отрабатывалось с использованием всех задействованных для реального наступления средств. Для этого на реке Вербовка в тылу фронта была сделана плотина, поднят уровень воды и развернуты табельные средства одного понтонно-мостового батальона. Здесь же имелись лодки СДЛ, ДСЛ и комплекты ТЗИ (труднозатопляемого имущества). За шесть дней, с 14 по 20 июня, были обучены основным приемам переправы войска четырех стрелковых дивизий первого эшелона.
Отработка до автоматизма действий пехоты на воспроизводивших реальные условия местности в полосе наступления полигонах поднимала боевую подготовку на качественно новый уровень. Это было даже важнее проводившихся в рамках подготовительных мероприятий учений с боевой стрельбой.
Важнейшей частью подготовительного периода являлась перегруппировка войск. По существу, первым ее этапом стала перегруппировка в масштабе фронта, когда 49-я армия была усилена, во-первых, за счет прибывшего из резерва Ставки 81-го стрелкового корпуса (32, 95 и 153-я стрелковые дивизии), во-вторых, за счет передачи из 33-й армии 69-го стрелкового корпуса (42-я и 222-я стрелковые дивизии) и, в-третьих, 369-й стрелковой дивизии из 50-й армии. Помимо этого, армия усиливалась артиллерийскими, танковыми, самоходно-артиллерийскими, инженерными и другими частями.
Все указанные стрелковые соединения к 9 июня были сосредоточены в полосе 49-й армии. Находясь в 25–30 км от переднего края, они занимались боевой подготовкой. Собственно перегруппировка войск 49-й армии и их вывод в исходное положение для наступления производились в период 20–21 июня.
Схема перегруппировки, спланированная штабом армии, была достаточно замысловатой. Заключалась она в следующем:
— в выводе войск 222, 32, 290 и 369-й стрелковых дивизий со сменой ими находящихся в первой линии подразделений 154-го укрепленного района и частей 49-й стрелковой дивизии;
— в выводе 49-й стрелковой дивизии в третий эшелон 70-го стрелкового корпуса;
— в выводе в исходные районы для наступления 42, 95, 153, 199 и 64-й стрелковых дивизий — вторых эшелонов корпусов;
— в расширении полосы обороны 330-й стрелковой дивизии и выводе в ее второй эшелон одного стрелкового полка.
По существу, в процессе перегруппировки все одиннадцать стрелковых дивизий 49-й армии приходили в движение. Одна дивизия (49-я) двигалась от фронта в тыл, шесть стрелковых дивизий (330, 199, 369, 153, 64, 290-я) двигались вдоль фронта, из тыла к фронту выдвигались четыре стрелковых дивизии (222, 42, 95 и 32-я). Нельзя не отметить, что не охваченная учениями на специализированных полигонах 49-я стрелковая дивизия выводилась далеко в третий эшелон. В первом эшелоне находились только получившие необходимую подготовку соединения.
Смена войск производилась в течение двух ночей. В ночь на 21 июня стрелковые соединения первого эшелона, совершив марш в 20–25 км, сосредоточились в лесах, каждая уже на своем участке прорыва, но в 5–6 км от переднего края обороны противника. В ту же ночь каждый стрелковый полк одним батальоном сменил в своих границах оборонявшиеся подразделения. В ночь на 22 июня исходное положение заняли остальные силы дивизий первого эшелона.
Дивизии вторых и третьих эшелонов выдвигались в указанные им районы в ночь накануне атаки. При этом дивизии вторых эшелонов корпусов находились в 3–4 км от переднего края в траншеях, а дивизии третьих эшелонов корпусов располагались в укрытых от наблюдения противника районах в 7–8 км от линии фронта.
Танковые и самоходно-артиллерийские части в ночь на 22 июня вышли в выжидательные районы, а в ночь перед атакой под прикрытием шума моторов ночных бомбардировщиков заняли исходные позиции.
Артиллерийские части усиления, перебрасываемые в полосу 49-й армии, прибывали предварительно в район сосредоточения, находившийся в 10–12 км от переднего края. Уже из районов сосредоточения артиллерийские части выводились в намеченные для них районы огневых позиций. Занятие позиций проводилось только в ночное время и было в основном закончено к 17 июня. Выход артиллерии на огневые позиции разрешался только с 22.30 до 3.00 ночи.
Репутация «тарана» советских наступлений, сложившаяся для управления 33-й армии в ходе зимней кампании в июне 1944 г., была использована для оперативной маскировки. Силами одной резервной стрелковой дивизии было показано ложное сосредоточение пехоты, артиллерии и танков на правом фланге 33-й армии.
1-й Белорусский фронт. Хотя 9-й танковый корпус Б.С. Бахарова был обещан Ставкой еще в начале мая, передали его Рокоссовскому реально с 12 июня 1944 г. Корпус еще с ноября 1943 г. находился в резерве Ставки и к весне 1944 г. был полностью укомплектован и обучен. Получив приказ о переходе в подчинение 1-го Белорусского фронта, корпус с 12 по 18 июня своим ходом совершил марш протяженностью 250 км и сосредоточился в лесу восточнее Осиновки, 18 км северо-восточнее Рогачев. Марш проходил в ночных условиях, но прошел организованно и слаженно. Боевые машины проходили за ночь по 60–70 км, колесные машины совершили бросок на 250 км всего за 16 часов.
Одной из серьезных проблем в подготовительный период на 1-м Белорусском фронте стало накопление боеприпасов. Еще представляя майский план наступления фронта, К.К. Рокоссовский просил о доведении запасов армий ударной группировки до четырех боекомплектов. Константин Константинович просил у Ставки с запасом, понимая, что вряд ли дадут так много. По крайней мере, по указанию штаба фронта артснабжение ориентировалось на обеспечение армий из расчета 2,5–3,0 боекомплекта. Фактическая обеспеченность армий на 15 мая 1944 г. составляла:
по 3-й армии — 1,1 боекомплекта (370 вагонов);
по 48-й армии — 2,0 боекомплекта (298 вагонов);
по 65-й армии — 2,9 боекомплекта (235 вагонов).
Хорошо видно, что 3-я армия на направлении главного удара была слабо обеспечена боеприпасами в расчете на свой численный состав.
Общее выполнение плановой подачи ГАУ на 4 июня 1944 г. из занаряженных 3856 вагонов составило 904 вагона, или 23 %.
При этом низкий общий процент выполнения майского плана подачи боеприпасов усугублялся крайне недостаточным поступлением в адрес армий 1-го Белорусского фронта основных номенклатур: 76-мм выстрелов полковой и дивизионной артиллерии, 122-мм гаубичных выстрелов, 152-мм выстрелов гаубиц обр. 1909/30 г. и 152-мм пушек-гаубиц обр. 1937 г. Выполнение плана подачи этих номенклатур колебалось в пределах от 15 до 24 % от запланированного количества. То есть по существу, отсутствовали те боеприпасы, от которых зависел прорыв обороны противника.
В итоге вечером 8 июня 1944 г. Военный совет фронта приказал начальнику артснабжения составить новый план обеспечения войск правого крыла фронта со сроком подачи боеприпасов в армии к 19 июня. Однако по состоянию на 19 июня из 1950 вагонов боеприпасов, необходимых для полной реализации плана обеспечения войск, фронту был подан 1501 вагон, и только к исходу 22 июня 1944 г. оставшиеся 68 эшелонов проследовали Гомель.
К лету 1944 г. группа армий «Центр» оставалась крупнейшим объединением германской армии на Восточном фронте. По состоянию на 24 мая ГА «Центр» лидировала среди других групп армий по числу соединений — 44 дивизии и их эквивалента, причем в хорошем состоянии с точки зрения боеспособности. В подчинении ГА «Центр» в начале июня 1944 г. находилось 33 артиллерийских дивизиона РГК и 7 бригад штурмовых орудий — в сумме больше, чем в любой другой группе армий[192]. В целом в дивизионной артиллерии и артиллерии РГК в составе ГА «Центр» находилось 1513 легких дивизионных орудий всех типов (31,5 % от общего количества на всем Восточном фронте), 806 тяжелых (35 %) и 25 сверхтяжелых (только 17 % ввиду концентрации сверхтяжелых орудий в ГА «Север»)[193].
Конечно, здесь можно вспомнить о том, что ГА «Центр» являлась объединением, занимавшим оборону на огромном фронте в 970 км (Типпельскирх называет цифру в 1100 км, но в документах Верховного командования вермахта фигурирует именно 970 км, в одном из первых советских исследований по теме — 985 км). Это составляло 34 % от общей протяженности линии советско-германского фронта. При этом в других группах армий часть фронта проходила по горам или же вообще по береговой линии. Так, из 700 км фронта ГА «Север» половина приходилась на Чудское озеро и береговую линию, из 580 км фронта достаточно многочисленной ГА «Южная Украина» 50 % проходило по Карпатам. То есть в артиллерийском отношении ГА «Центр» была объективно сильнее своих соседей. Одним из благоприятствующих этому факторов было то, что на Западном направлении немцы пока обходились без крупных провалов и окружений. Сравнительно медленное смещение линии фронта на запад способствовало сохранению артиллерии. Она стала главным козырем группы армий в зимних баталиях 1943/44 г. и оставалась таковым к началу лета 1944 г.
По численности личного состава ГА «Центр» в начале июня 1944 г. также представляла собой внушительную силу. В одной из ранних советских работ по «Багратиону», выпущенной еще под грифом «Секретно», приводится весьма любопытная табличка численности личного состава и вооружения немецких армий в Белоруссии. Относительно личного состава в ней приведены следующие данные[194]:
3-я танковая армия (фронт 150 км) — 165 450 человек;
4-я армия (фронт 225 км) — 168 320 человек;
9-я армия (фронт 220 км) — 175 730 человек;
2-я армия (фронт 390 км) — 175 610 человек;
дивизии в резерве, на переформировании и охране тыла — 176 280 человек.
Всего, таким образом, в составе армий и непосредственно подчиненных ГА «Центр» соединений находилось, по данным из книги полковника М.М. Минасяна, 861 390 человек.
Сегодня эти цифры можно сравнить с немецкими данными. Так, согласно справке, подготовленной организационным отделом Генерального штаба сухопутных сил по состоянию на 26 мая 1944 г. группа армий «Центр» насчитывала 751 001 человека в расчете на наличный состав (Iststaerke)[195].
Также попробуем спуститься на ступеньку ниже, оценить численность армий. По состоянию на 1 июня 1944 г. 4-я армия насчитывала[196]:
5 831 офицера;
1 713 чиновников;
36 761 унтер-офицера;
142 206 солдат.
Всего 186 500 человек.
Кроме того, в состав 4-й армии входило 19 215 человек «добровольных помощников» («хиви»), 1667 французов и 2577 человек так называемых «восточных» и «туркестанских» частей. Эти добавки увеличивали численность армии до 210 тыс. человек. Тем не менее довольно трудно назвать 4-ю армию многочисленной. Границу с Советским Союзом она в свое время пересекала в численности более 400 тыс. человек.
Позднее, уже после разгрома, штаб 4-й армии дал оценку ее численности с учетом отпускников:
«Численность 4-й армии на 1.6.44—186,5 тыс. человек.
Отпускники — 13 500, раненые и больные в армейских госпиталях — 7500—21 000.
(Из числа отпускников 18 069 солдат были в пути или на родине. Это число осталось примерно на том же уровне до запрета отпусков 15.6. Продолжительность отпуска 20 дней, 4 дня в пути, следовательно, к 21.6 около четверти отпускников вернулось на конечные станции железной дороги. Поэтому из цифры 18 тысяч вычтено 4,5 тысячи человек. Касательно раненых следует предположить, что в первые дни боев они были немедленно отправлены на родину.)
За их вычетом солдат 4-й армии на 22.6—165.000»[197].
В это число (см. выше) не входят «хиви», «туркестанские» и «восточные» части. Сравнивая подсчеты штаба 4-й армии с данными, приведенными в книжке М.М. Минасяна (168 320), видим поразительное сходство. Разница составляет около 2 %, что вполне допустимо, учитывая приблизительные подсчеты по отпускникам. Все это приводит к выводу, что в работе М.М. Минасяна (пусть, к сожалению, без явной ссылки) были приведены данные из трофейных документов либо опросов пленных генералов по горячим следам событий. Их можно принять как базовые и достаточно достоверные.
Ввиду утраты значительной части документов ГА «Центр» и ее соединений и объединений, полную картину численного состава соединений вермахта, попавших под удар советского наступления, составить сейчас вряд ли возможно. Некоторые сохранившиеся данные будут приведены ниже. Однако как писавшие отчеты о выходе из окружения для германского командования офицеры разгромленных дивизий, так и допрашиваемые в советском плену генералы в один голос подтверждают хорошее состояние немецких соединений перед началом «Багратиона».
Командир 78-й штурмовой дивизии генерал-лейтенант Траут на допросе в советском плену сообщил, что «штурмовая дивизия к началу русского наступления насчитывала всего 16 000 человек (включая все обозы и тыловые службы)»[198]. Траут также подчеркнул, что «дивизия была способна к выполнению всех боевых задач (наступление, оборона)»[199]. Генерал-лейтенант Бамлер, командир 12-й пехотной дивизии, на допросе в советском плену утверждал: «Дивизия имела 90 % своего штатного количества, что равнялось 9 000 человек»[200]. Генерал-майор Кляммт, командир 260-й пехотной дивизии, в советском плену довольно точно указал численность соединения — 350 офицеров, 80 чиновников, 2 180 унтер-офицеров, 8 260 рядовых[201]. Генерал-лейтенант Хиттер, командир 206-й пехотной дивизии, на допросе в советском плену оценил ее численность в 11 000 человек за вычетом отпускников и потерь последних восьми недель перед советским наступлением[202]. Командир 246-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Мюллер-Бюлов на допросе определил численность личного состава соединения в 8500 человек[203].
Однако если в отношении старых средств борьбы — пехоты и артиллерии — в группе армий «Центр» дела обстояли не так плохо, то новых средств борьбы она оказалась практически лишена. Для характеристики ГА «Центр» в этом отношении достаточно привести один факт: в составе самого многочисленного германского объединения на Восточном фронте не было ни одного танка «Пантера». То есть вообще ни одного, хотя Pz.V выпускались уже больше года. В более строгих терминах: ГА «Центр» обделили самостоятельными механизированными соединениями. Она располагала всего одной танковой дивизией (20-й тд) и двумя моторизованными дивизиями. Причем одна из последних занимала участок фронта и не могла быть немедленно использована как подвижный резерв. Большинство самостоятельных подвижных соединений вермахта к началу лета 1944 г. оказалось сконцентрировано в южном секторе советско-германского фронта. Причины этого будут разобраны ниже. В итоге ГА «Центр» была лишена возможности эффективно парировать нарушение целостности своего фронта. Если удастся удержать наступающие советские войска в пределах тактической зоны обороны, то можно обойтись без подвижных соединений. Если же фронт окажется взломан, то без подвижных резервов существует риск полного его обвала под ударами подвижных соединений противника.
Поскольку основную массу немецких соединений в Белоруссии составляла пехота, основным типом бронетехники ГА «Центр» к началу операции «Багратион» являлись штурмовые орудия. Состояние парка штурмовых орудий в бригадах, подчиненных группе армий «Центр», характеризуется нижеследующей таблицей.
2 В числителе боеготовые, в знаменателе — в краткосрочном ремонте.
Следует подчеркнуть, что на тот момент уже существовал штат K. St.N.446b от 1 февраля 1944 г., предусматривающий три батареи по 14 «штурмгешюцев», и штатную роту из трех самоходок, т. е. всего 45 машин. Однако по факту все бригады в ГА «Центр» содержались по старому штату K. St.N.446a (10 орудий в батарее и одна командирская) из 31 машины.
Одновременно в германской армии шел процесс оснащения штурмовыми орудиями противотанковых дивизионов пехотных дивизий. Штат первоначально предусматривал 14 орудий, но затем сократился до 10. Это существенно повышало возможности противотанковой обороны пехоты, но процесс бы еще далек от завершения.
Еще одной проблемой для группы армий «Центр» стало изъятие из ее подчинения одного из батальонов тяжелых танков. В начале апреля 1944 г. 505-й «тигриный» батальон был погружен в эшелоны и отправлен в группу армий «Северная Украина». Учитывая, какую роль играли «тигры» в системе противотанковой обороны (статистические данные приводились ранее) в позиционных боях, это был серьезный удар по оборонительным возможностям немцев в Белоруссии.
В своей разработке о коллапсе ГА «Центр» для американской программы FMS[205] бывший генерал-майор вермахта и будущий бригадный генерал Бундесвера Петер фон дер Грёбен писал: «Весной 1944 г. для предотвращения прорыва, нацеленного на Львов или Варшаву, группа армий «Центр» должна была отправлять одну дивизию за другой — в особенности все танковые дивизии, за исключением 20-й танковой дивизии, — вместе с большим количеством тяжелой артиллерии и штурмовых орудий в соседнюю группу армий на юге»[206]. В период описываемых событий фон дер Грёбен был еще полковником и являлся начальником оперативного отдела (Ia) ГА «Центр». Он знал, о чем говорил. Однако его тезис необходимо несколько уточнить с цифрами в руках.
В приложении к штурмовым орудиям речь идет не об абсолютных цифрах численности самих боевых машин, а о числе организационных единиц. Перед «Багратионом» в бригадах штурмовых орудий ГА «Центр» насчитывалось 187 StuG и 28 StuH. Соответственно на 1 января 1944 г. в ГА «Центр» имелось 173 StuG и 19 StuH[207]. Вроде бы никакой разницы. Однако в январе 1944 г. в группе армий было 13 батальонов штурмовых орудий (в феврале ставших бригадами), а в июне 1944 г. — только 9. Четыре недостающих бригады действительно ушли в полосы соседних групп армий: 237-я и 270-я бригады ушли под Ковель и числились в июне 1944 г. в ГА «Северная Украина», 600-я бригада также попала в ГА «Северная Украина», 909-я бригада — под Полоцк в подчинение ГА «Север». Справедливости ради нужно сказать, что с началом «Багратиона» 909-я бригада вернулась в ГА «Центр», в ее IX корпус. Однако растаскивание 30 % бригад штурмовых орудий из ГА «Центр», безусловно, негативно сказалось на ее способности противостоять новым советским наступлениям.
Схожая картина наблюдается в отношении частей армейской артиллерии РГК. На 26 января 1944 г. в 3-й танковой армии под Витебском находилась мощнейшая артиллерийская группировка РГК, включавшая четыре дивизиона 10-см пушек, два моторизованных дивизиона легких полевых гаубиц leFH18 на тягачах RSO, два дивизиона тяжелых полевых гаубиц на механической тяге, четыре на смешанной и один самоходный («Хуммели»), четыре дивизиона 210-мм гаубиц[208]. На 3 июня 1944 г. в составе 3-й танковой армии находилось два дивизиона 10-см пушек, дивизион 150-мм гаубиц на смешанной тяге, дивизион «хуммелей» и всего один дивизион на 210-мм гаубиц[209]. То есть, по существу, в распоряжении штаба Рейнгардта осталась преимущественно дивизионная артиллерия соединений, достаточно скромно усиленная артиллерией РГК. Настреливать ей под 3 тыс. тонн боеприпасов в сутки было уже затруднительно.
В расчете на число стволов по ведомостям оберквартирмейстера 3-й танковой армии расхода и наличия боеприпасов вырисовывается следующая картина. На 31 января 1944 г. в 3-й танковой армии насчитывалось 65 10-см пушек К18, 139 150-мм гаубиц s.F.H.18, 7 150-мм гаубиц s.F.H.42 и 26 210-мм гаубиц, на 20 февраля — 60 10-см пушек, 124 150-мм гаубицы s.F.H.18, 8 150-мм гаубиц s.F.H.42 и 21 210-мм гаубица, на 31 марта — 49 10-см пушек, 90 150-мм гаубиц и 9 210-мм гаубиц, на 20 июня — 31 10-см пушка К18, 110 150-мм гаубиц s.F.H.18 и 9 210-мм гаубиц. То есть прореживание артиллерии РГК в армии Рейнгардта произошло уже к концу весны 1944 г., а к июню ситуация приобрела законченный вид, изменившись в расчете на 10-см пушки К18. В целом тезис фон дер Грёбена подтверждается, хотя более уместным является эпитет «значительное», а не «большое» количество артиллерии РГК.
Куда же была растащена группировка, участвовавшая в зимнем «Вердене» под Витебском? Из четырех дивизионов 210-мм гаубиц один убыл подо Львов, второй под Ковель и один в 4-ю армию на могилевское направление. Также под Ковель убыл один из дивизионов на RSO. Один дивизион 150-мм гаубиц на механической тяге убыл под Броды, один — передан в LVI корпус 2-й армии на южный фланг ГА «Центр». В 4-ю армию в центре построения ГА «Центр» на оршанское направление вернулся один дивизион 10-см пушек. Таким образом, вышеприведенное утверждение фон дер Грёбена не лишено оснований. Артиллерийскую группировку в Белоруссии действительно несколько проредили в пользу ГА «Северная Украина» и правого фланга ГА «Центр». Тем не менее картина в динамике показывает, что мартовское наступление 33-й армии немцы отбивали в урезанной артиллерийской группировке. Соответственно удар такого же масштаба, как в конце марта 1944 г., им отразить было вполне по силам. Требовалось перейти грань, отделяющую поражение от успеха.
Однако все вышесказанное о бронетехнике и артиллерии меркнет на фоне происходившего в отношении второго «инструмента блицкрига» — авиации. В тот период в интересах ГА «Центр» действовал 6-й воздушный флот под командованием генерал-полковника Люфтваффе Роберта фон Грайма. Состав его к началу лета 1944 г. был, скажем так, своеобразным. Всего в Белоруссии находилось 15 % боеготовых самолетов Люфтваффе всех типов на всех театрах военных действий. При этом по состоянию на 31 мая 1944 г. из 1051 боеготового одномоторного истребителя в Люфтваффе в целом в 6-м воздушном флоте находилось всего 66 машин, или 6 %. Это были штаб и две группы 51-й истребительной эскадры. В воздушном флоте «Рейх» их было 444, а в соседнем 4-м воздушном флоте на Украине — 138. Всего же в составе 6-го воздушного флота на этот момент было 688 боеготовых самолетов: 66 одномоторных истребителей, 19 ночных истребителей, 312 бомбардировщиков, 106 штурмовиков, 48 ночных бомбардировщиков, 26 дальних разведчиков, 67 ближних разведчиков и 44 транспортных самолета[210]. Ночные истребители включали одну группу 100-й эскадры ночных истребителей из 19 Ю-88 и До-217. В составе групп дальних стратегических разведчиков 6-го воздушного флота имелись новейшие Ю-188.
Незадолго до начала советского наступления количество истребителей в Белоруссии уменьшилось — II группа 51-й истребительной эскадры была направлена на Средиземноморский ТВД. В итоге к 22 июня 1944 г. в 6-м воздушном флоте осталось всего 32 истребителя Bf.109G-6 (28 в группе и 4 в штабе эскадры), базировавшихся на Оршу. Для почти 1000-километрового фронта ГА «Центр» это количество истребителей трудно назвать иначе как смехотворным. Ненормальность этой ситуации можно проиллюстрировать еще одним фактом: «мессершмиттов» в качестве фоторазведчиков (модификаций Bf.109G-6 и Bf.109G-8) в подчинении 6-го воздушного флота было сравнимое количество — 24 боеготовых машины на 31 мая 1944 г. Это, с одной стороны, показывает внимание немцев к воздушной разведке, а с другой — катастрофическое снижение численности парка немецких истребителей в Белоруссии.
Помимо истребителей, для противодействия советским атакам могли оказаться полезными штурмовики ФВ-190 или «Хеншель-129». Однако основная масса штурмовиков Люфтваффе в начале лета 1944 г. была сконцентрирована в 4-м воздушном флоте на Украине — три сотни самолетов. В 6-м воздушном флоте имелась одна штурмовая эскадра, около 100 машин, в том числе устаревшие пикировщики Ю-87.
Вместе с тем 6-й воздушный флот мог похвастаться весьма внушительным флотом бомбардировщиков. Три сотни бомбардировщиков, преимущественно Хе-111, предназначались для ночных ударов по объектам в советском тылу. 21 июня 1944 г. именно бомбардировщики эскадр KG4, KG53 и KG54 нанесли удар по авиабазам в Полтаве и Миргороде, где сели американские «Летающие крепости» после челночного вылета. Если группировка истребителей в июне 1944 г. была ослаблена, то бомбардировочный кулак 6-го воздушного флота, напротив, усилился. На аэродромах в Кенигсберге сели три группы Хе-177 «Гриф» из эскадры KG1. В них насчитывалось около 100 тяжелых самолетов, достаточно внушительная сила, по крайней мере, по мерками Восточного фронта. Впрочем, из-за технических проблем с достаточно «сырым» самолетом выставить одновременно 100 Хе-177 не получалось. Также объемы ангаров, топливохранилищ и складов боеприпасов, ранее использовавшихся для Ю-88, совершенно не подходили для монструозных «Хейнкелей». Первой задачей «грифов» стал удар по железнодорожному узлу в Великих Луках. В крупнейшем налете участвовали 87 Хе-177 группами примерно по 30 машин. Командование Люфтваффе с большим опозданием осознало перспективы ударов стратегической авиации по тылам Советского Союза. Однако этим амбициозным планам не суждено было воплотиться в жизнь, и вскоре Хе-177 использовались для ударов по совсем другим целям.
Одним из ключевых вопросов для находящейся в обороне группы армий «Центр» являлось определение вероятных планов противника, т. е. противостоящих ей советских фронтов. Это всегда было непростой задачей, и многие военные катастрофы Второй мировой войны объясняются неверным определением планов противника. В случае с группой армий «Центр» на оценку планов советской стороны накладывал отпечаток опыт прошлого в лице в целом успешных для немцев боев октября 1943 г. — марта 1944 г. То есть оценка масштабов угрозы сопоставлялась с оценками сил противника в уже успешно завершившихся оборонительных боях.
В немецкой историографии прочно закрепилось мнение, что оценка планов Красной армии на лето 1944 г. исходила от Верховного командования и фюрера. Курт фон Типпельскирх писал:
«В Генеральном штабе сухопутных сил у Гитлера настолько глубоко укоренилось — чему в немалой степени содействовала категорическая точка зрения Моделя, возглавлявшего фронт в Галиции, — предвзятое мнение о наибольшей вероятности русского наступления на фронте группы армий «Северная Украина», что отказаться от него они уже не могли. Разумеется, развертывание русских сил перед фронтом группы армий «Центр» нельзя было отрицать, однако ему в оценке русских планов приписывалась лишь подчиненная роль»[211].
Написавшего свое исследование в начале «холодной войны» Типпельскирха возможно было бы упрекнуть в лукавстве и самооправдании. Однако имеются многочисленные свидетельства того, что германское Верховное командование действительно недооценивало возможность крупного советского наступления в Белоруссии.
На инструктивном совещании командующих армиями Восточного фронта в мае 1944 г. начальник штаба Верховного командования Вооруженных сил Германии Кейтель, характеризуя стратегическую обстановку, указывал:
«…На Восточном фронте положение стабилизировалось. Можно быть спокойным, так как русские не скоро могут начать наступление. Исходя из данных о перегруппировке сил противника и общего военного и политического положения, надо считать, что русские, вероятно, свои главные силы сконцентрируют на южном участке фронта. Они теперь не в состоянии одновременно вести бои на нескольких главных направлениях…»[212].
В ставшем советским трофеем документе «Бюллетень оценок положения противника на Восточном фронте» от 13 июня 1944 г. указывается, что готовящиеся наступательные действия советских войск «против группы армий… «Центр» имеют цель завести в заблуждение германское командование относительно направления главного удара и оттянуть резервы из района между Карпатами и Ковелем»[213].
Комендант Могилева генерал фон Эрдмансдорф, имевший возможность самолично услышать мнение Верховного командования незадолго до начала операции «Багратион», сообщил на допросе в советском плену по горячим следам событий буквально следующее:
«Мы ожидали удара на Львов и Румынию, и притом позднее. Это было мнение фельдмаршала Кейтеля, высказанное им 19 июня на сборах в Зондгофене. Он вообще, кажется, не считался с возможностью мощного наступления на центральном участке и допускал разве только частные наступления с целью сковать наши силы»[214].
Однако было бы ошибкой сужать круг лиц, отстаивавших мнение об ударе из района Ковеля к Балтийскому морю лишь Геленом, Моделем, Кейтелем и Верховным командованием в целом. Данное мнение было распространено гораздо шире, чем может показаться, и это получило свое отражение в сохранившихся документах. 21 апреля 1944 г. командующий ГА «Центр» фельдмаршал Буш посетил штаб 3-й танковой армии. В ходе обсуждения текущей ситуации им было высказано вполне однозначное мнение о планах Красной армии на летнюю кампанию:
«В настоящий момент не существует ясности относительно планов русских операций в целом. В районе Ковеля в настоящее время противник развертывает крупные силы. Можно предположить, что русское командование планирует обрушить фронт ГА «Центр» ударом через Брест и Варшаву в направлении Кенигсберга и Данцига. Первым этапом этой операции станет выход на линию Лемберг [Львов. —
Генерал Рейнгардт в этом отношении был вполне согласен с Бушем. Он также достаточно скептически относился к мысли о крупном советском наступлении с решительными целями:
«Наличие у русских намерения захватить Витебск атакой в полосе 3-й ТА представляется командующему сомнительным. Противник может достичь той же цели операцией из района Ковеля и в полосе 16-й армии. По мнению командования танковой армии, противник будет сковывать наши крупные силы на выдающемся далеко на восток участке фронта, чтобы не допустить переброску дивизий на угрожаемые участки»[216].
Рейнгардт и Буш отнюдь не были одиноки в этом мнении. Командир 260-й пехотной дивизии генерал Кляммт свидетельствовал:
«Точка зрения высшего командования, т. е. от армии и выше, определялась при этом мнением, что главный удар будет нанесен русскими в район южных групп армий, т. е. у Ковеля и южнее»[217].
Подчеркнем — «от армии и выше». То есть такая оценка обстановки не ограничивалась ближайшим окружением Гитлера и его любимчиком Моделем. Действительно, после неудач Красной армии зимой 1943/44 г. на Западном направлении логично было бы предположить перенос усилий советских войск на другие направления. Как было уже сказано выше, такие идеи на начальных стадиях планирования «Багратиона» имелись и такие предположения не были сами по себе неразумными.
Опять же, для советско-германского фронта были достаточно характерны крупномасштабные операции с решительными целями. И германская операция по окружению Юго-Западного фронта под Киевом в сентябре 1941 г., и советские операции «Уран» и «Малый Сатурн» разворачивались на огромных пространствах и преследовали самые решительные цели. На их фоне идея отсечь от Германии сразу две группы армий («Север» и «Центр») не выглядела такой уж невероятной и сумасбродной. Логичным же действием на белорусском «балконе» для Красной армии было как минимум сковывание немецких сил наступлениями локального значения.
Сообразно оценке советских планов основная масса ценных подвижных соединений Восточного фронта была сконцентрирована в группе армий «Северная Украина». Здесь находилось семь танковых дивизий, две танко-гренадерские дивизии и аж четыре батальона тяжелых танков «Тигр» (больше половины из примерно 300 танков «Тигр» на Восточном фронте в целом). Еще семь танковых и две танко-гренадерские дивизии находились в подчинении группы армий «Южная Украина». Добиться такой концентрации танков в южном секторе фронта можно было только за счет ограбления остальных направлений, прежде всего ГА «Центр».
Еще одним отголоском событий в южном секторе советско-германского фронта для ГА «Центр» стал приказ фюрера № 11 от 8 марта 1944 г. о создании так называемых «крепостей». В ГА «Юг», когда разваливался фронт, некоторые города объявлялись «крепостями» (Fester Platz). Их задачей было удержание узлов дорог любой ценой с целью ухудшить условия снабжения наступающих войск противника, даже ценой своей гибели. Сам Гитлер в приказе № 11 использовал высокопарную, но размытую формулировку:
«Крепости» должны выполнять те же задачи, что и крепости прошлого. Они должны не допустить захвата противником значимых с оперативной точки зрения мест. Они должны позволять окружить себя и тем самым связать как можно более крупные силы противника. Тем самым они должны создать предпосылку для успешных контрударов»[218].
Здесь мы видим обозначение еще одной задачи — сковывания войск противника. Действительно, чаще всего численность штурмующих «крепость» войск превосходила численность обороняющихся в ней, пусть и не на порядок. В целом приказ фюрера № 11 в большей степени касался организационных задач заблаговременной подготовки «крепостей». В связи с этим достаточно точную формулировку задач «крепости» впоследствии дал на допросе в советском плену фон Эрдмансдорф, комендант Могилева:
«Причину того, что Гитлер отдал приказ о создании Укрепрайонов, я вижу в том, что благодаря им противник наиболее продолжительное время не сможет использовать железнодорожные и шоссейные пути, большая часть которых пересекает города, что благодаря этому как можно дольше будут сковываться значительные неприятельские силы и тем самым ослаблять натиск их на отходящие войска, предназначенные для занятия новых рубежей в тылу»[219].
Это мнение ценно тем, что высказано человеком, непосредственно участвовавшим в организации обороны одной из «крепостей» и, по крайней мере, уяснившим для себя ее задачу. Надо сказать, что весной 1944 г., когда в ГА «Центр» выбирали города на должность «крепости», приказ фюрера № 11 уже применялся на практике. Оставшийся до конца «крепостью» город Тарнополь послужил скорее отрицательным примером. Несмотря на немалые усилия, затраченные для его поддержки и попытки деблокирования, «крепость» пала с пленением или гибелью подавляющего большинства гарнизона. К своим добрались считаные единицы. Это, разумеется, не прибавило энтузиазма в армии в отношении практики использования «крепостей». Вместе с тем имелся и позитивный пример успешного деблокирования Ковеля.
Фельдмаршал Буш в своем обращении к комендантам крепостей 7 апреля 1944 г. прямо ссылался на этот случай:
«Пример Ковеля показал, что уверенность окруженного гарнизона в спасении, с одной стороны, и стремление фронта деблокировать окруженный гарнизон — с другой, имеются в наличии».
Следует отметить, что звание «крепости» могло быть отозвано. Так, в марте 1944 г. «крепостью» был назначен город Проскуров. Однако буквально через пару недель после назначения это звание было снято, город был сдан под угрозой окружения.
Критерий выбора городов в полосе ГА «Центр» в качестве «крепостей» фельдмаршал Буш на совещании с их комендантами обозначил предельно четко и ясно:
«Находящиеся в полосе ГА «Центр» крепости выбраны исходя из оперативных соображений. Тем самым их значение особенно подчеркнуто. Это важные транспортные узлы, обладание которыми имеет решающее значение как для нас, так и для противника. В связи с этим необходимо сделать все для того, чтобы помешать противнику захватить и использовать крепости»[220].
Перечень «крепостей», выбранных командованием группы армий, приведен в таблице. Согласно приказу фюрера № 11 предполагалось, что постоянно «крепость» будут занимать силы прикрытия («охранный гарнизон»), а в случае необходимости в нее отойдут с фронта одна или даже две-три пехотные дивизии в качестве основного гарнизона («полного гарнизона»). Здесь уже была заложена мина под здание «крепости», т. к. открытым оставался вопрос окончательного подчинения ее гарнизона, особенно в случае, если командир заполнения оказывался по званию старше назначенного заранее коменданта.
Позднее «крепость» Брест передали под управление штабу 2-й армии, а гарнизон «крепости» Вильно — сокращен до двух пехотных дивизий. В отличие от других «крепостей», в Бресте ядром укреплений был не город, а цитадель Брестской крепости. Видимо, здесь сыграл свою роль опыт 1941 г. и героической обороны крепости советскими войсками.
В общем случае предполагалось несколько рубежей обороны «крепости». Учитывая условия местности, предполагалось соорудить несколько укрепленных рубежей: центральный, окраинный и внешний рубежи обороны города. Так, в случае «крепости» Могилев периметр обороны включал в себя излучину Днепра в районе города. «Крепость» Пинск в качестве задачи-максимум предусматривала оборону достаточно обширного пространства на северном берегу р. Пина от Купятичей до Молотковичей с опорой на болотистую долину реки. «Крепость» Борисов включала в себя и Борисов, и Ново-Борисов на обоих берегах Березины. Одновременно существовал сокращенный периметр обороны, чаще всего проходивший по окраинам назначенного «крепостью» населенного пункта. «Крепость» Орша изначально была компактной, с рубежом обороны по окраинам города. В первую очередь должны были быть сооружены противотанковые препятствия на улицах и дорогах, подготовлены к взрыву мосты, созданы бетонированные наблюдательные пункты, убежища для раненых, хранилища боеприпасов, горючего и продовольствия.
Первоначальный список «крепостей» уже в апреле был дополнен «крепостью» Барановичи (один батальон сил прикрытия и одна пехотная дивизия), а в мае — Люблином. Короткое время по спискам «крепостей» ГА «Центр» проходил Полоцк.
Согласно приказу фюрера № 11 комендантом «крепости» должен был стать «специально найденный для этой должности твердый духом солдат, по возможности в ранге генерала». Коменданты «крепостей» ГА «Центр» составляют достаточно пестрый список. Так, комендант Лунинца Ф. Штефан был назначен из резерва фюрера, его последней должностью было командование пехотной дивизией. Аналогичная карьера (командование дивизией, резерв фюрера) была у коменданта Могилева генерала пехоты В. фон Эрдмансдорфа. Оба в июне 1945 г. были расстреляны в Югославии. Комендантом «крепости» Минск был назначен генерал Люфтваффе И. Шперлинг. Комендант Бреста генерал-лейтенант В. Шеллер ранее командовал танковой дивизией, затем пехотной дивизией, а на момент своего выдвижения в коменданты возглавил силовую структуру оккупационной администрации — оберфельдкомендатуру 399. Вместе с тем нельзя сказать, что коменданты были из вытащенных из нафталина неудачников. Генералы Шеллер и фон Эрдмансдорф были кавалерами Рыцарского креста.
Своеобразной деталью строительства «крепостей» стала личная письменная клятва их коменданта. Комендант Могилева фон Эрдмансдорф на допросе в советском плену свидетельствовал, что 7 апреля 1944 г. в штабе ГА «Центр» свежеиспеченные главы гарнизонов «крепостей» подписали обязательство примерно следующего содержания:
«С приказом фюрера № 11 я ознакомлен. Обязуюсь удерживать укрепрайон Могилева до последнего солдата, даже при условии окружения».
Это обязательство было подписано в трех экземплярах. Первый экземпляр предназначался для фюрера и отсылался в ОКВ, второй оставался в бумагах штаба ГА «Центр», и третий коменданты оставили себе. Следует заметить, что по приказу № 11 комендант давал клятву не лично фюреру (как можно было бы подумать), а своему армейскому командованию. Это было прямо оговорено: «Комендант крепости дает личные обязательства командующему группой армий».
Еще одной важной деталью, проистекавшей из процедуры личной клятвы, была оговоренная в приказе № 11 процедура оставления крепости (как это произошло с Проскуровым):
«Только лично командующий ГА с моего разрешения может освободить коменданта крепости от выполнения возложенных на него задач и приказать оставить крепость»[221].
То есть лицами, уполномоченными решать, удерживать или не удерживать «крепость», являлись сам фюрер и командующий группой армий.
В окончательном списке «крепостей» в глаза бросается Витебск, который предполагалось оборонять сразу тремя пехотными дивизиями. Это, мягко говоря, немалые силы. Для сравнения: одну из самых известных немецких «крепостей» — Тарнополь — обороняли 4422 человека[222], пехотный полк и сборная солянка из различных оказавшихся в районе города частей. Вместе с тем нельзя не признать, что Витебск намного крупнее Тарнополя. Позднее имелись прецеденты «крепостей» с более многочисленным гарнизоном — Познань, Бреслау. «Крепость» Витебск также отличалась тем, что ее комендантом был назначен действующий командир LIII корпуса, оборонявшегося в районе города, — генерал-лейтенант Гольвитцер. Это изначально создавало определенные сложности и противоречия в должностных обязанностях.
Надо сказать, что командующие ГА «Центр» с самого начала крайне скептически отнеслись к идее «крепостей». Вышеупомянутый фон Эрдмансдорф свидетельствовал, что начальник штаба группы армий Кребс назвал его задачу коменданта Могилева «незавидной». Примерно такой же «энтузиазм» фон Эрдмансдорф встретил в штабе 4-й армии: «Генерал-полковник Хейнрици с самого начала отстаивал мнение, что устраивать из Могилева крепость и дать себя там окружить не имеет никакого смысла». Командующий 4-й армией считал, что имеет смысл опираться на рубеж водных преград и держать сплошную линию фронта. Хайнрици считал, что в случае невозможности удержания существовавшей на весну 1944 г. линии фронта следовало бы держать рубеж по Днепру. Если же будет утрачена и эта линия, то следующей позицией должна стать Березина. Хайнрици все это изложил письменно, но его рапорт был отклонен ОКХ.
Более того, опытные командующие практически сразу указали на сложности в практической реализации идеи «крепостей». Комендант Могилева фон Эрдмансдорф указывал, что в небольших городах оборона крепости вообще будет затруднительна, так как «эти города слишком легко уязвимы от артогня противника и налетов бомбардировочной авиации». Большие же города могут противостоять противнику только при наличии возможности и времени, чтобы их правильно укрепить и предоставить для обороны достаточное количество сил. Последнее действительно было большой проблемой, причем не только в отношении возведения укреплений на периметре обороны, но и в отношении создания инфраструктуры самой «крепости». Так, в докладе в адрес командования группы армий 15 апреля 1944 г. Рейнгардт писал:
«Строительство укрытий и укрепление имеющихся подвалов для складирования 6 тысяч тонн боеприпасов, 12 тысяч тонн продовольствия (3 боекомплекта и продовольствие на 21 день для 3 окруженных дивизий), а также 400 кубометров горючего потребует сил, которые 3-я ТА сможет выделить только в случае остановки всех строительных работ на фронте и в тылу во всей полосе армии»[223].
Сооружение «крепости» действительно требовало больших усилий. Рейнгардт оценивал необходимые для постройки хранилищ и укреплений Витебска силы в 10 саперных батальонов. Но дело было даже не в этом. Командование 3-й танковой армии, по существу, считало возможности обороны Витебска исчерпанными. Бывший начальник штаба 3-й танковой армии Гейдкемпер описывал план командования армии следующим образом:
«В связи с этим командование танковой армии предлагает, непосредственно перед началом советской наступательной операции, оставить Витебск, вынудив таким образом противника нанести свой первый удар по пустому месту, а самим отойти и держать оборону на рубеже «Тигр».
Рубеж «Тигр» располагался к западу от Витебска. Поскольку он проходил через множество озер, его оборона требовала меньшего количества войск. Впервые идея отхода от Витебска была предложена Рейнгардтом еще весной, и он небезосновательно считал, что до начала советского летнего наступления можно будет укрепить рубеж «Тигр» и подготовить его к приему отходящих войск. Нетрудно догадаться, что предложение Рейнгардта поддержки не получило. Фельдмаршал Буш отклонил его, ссылаясь на приказ фюрера.
В итоге 3-я танковая армия занимала к началу советского наступления следующее положение. На самом левом фланге на фронте 64 км располагались 252-я пехотная дивизия и корпусная группа «Д» IX армейского корпуса, которым командовал генерал артиллерии Вутман. Численность соединений корпуса показана в таблице.
Корпусная группа «Д» была образована 3 ноября 1943 г. после слияния 56-й и 262-й пехотных дивизий. Поэтому по советским документам она проходила как 56-я пехотная дивизия.
По дуге вокруг Витебска длиной 87,5 км занимал позиции LIII армейский корпус генерала пехоты Гольвитцера, в который входили 206-я и 246-я пехотные, 4-я и 6-я авиаполевые дивизии. Южнее Витебска на подступах к жизненно важной железной дороге Витебск — Орша на фронте 65 км располагался VI армейский корпус генерала артиллерии Пфайфера. В его состав входили 197, 299 и 256-я пехотные дивизии. 95-я пехотная и 201-я охранная дивизии находились в резерве.
Соответственно на 1 июня 1944 г[225]. 256-я пехотная дивизия насчитывала 10 956 человек (в том числе 1303 человека «хиви»), 14-я пехотная дивизия (в резерве группы армий) — 11 573 человека (1233 «хиви»), 299-я пехотная дивизия — 10 284 человека (1082 «хиви»), 197-я пехотная дивизия — 11 018 человек (1105 «хиви»).
Представление о противотанковых средствах, которыми располагала 3-я танковая армия, дает нижеследующая таблица.
2 Корпусная группа «Д».
Хорошо видно, что в соединениях еще оставались морально и материально устаревшие пушки 50-мм ПАК-38. Также весьма сомнительным сокровищем были переделанные из французских орудий ПАК-97/38. Они были достижением в 1942 г., когда в основном использовались кумулятивные снаряды и когда тяжелых противотанковых пушек было мало.
Однако буксируемая противотанковая артиллерия к 1944 г. являлась в вермахте уже не самым популярным и совершенным средством борьбы с бронетехникой противника. Как уже было сказано выше, все большую роль играли самоходки разных типов. Вместе с тем запланированное перевооружение пока запаздывало. Положенные по штату, но еще находившиеся в стадии формирования роты штурмовых орудий противотанковых батальонов 197, 299, 246-й пехотных дивизий и корпусной группы «Д» на тот момент дислоцировались далеко в тылу — в польской Млаве (нем. Mielau).
Средством качественного усиления в подчинении 3-й танковой армии в тот момент являлись части, вооруженные 88-мм орудиями. Это были 664-й тяжелый армейский дивизион истребителей танков (37 88-мм противотанковых пушек на механической тяге) и 519-й батальон «насхорнов» (49 самоходок), 245-я и 281-я бригады штурмовых орудий (28 и 29 САУ соответственно).
Помимо наличия техники представляет интерес боекомплект к ее орудиям. Запасы снарядов к 75-мм пушкам танков и штурмовых орудий распределялись в 3-й танковой армии к 20 июня 1944 г. следующим образом: 13 366 осколочно-фугасных, 11 754 бронебойных, 10 773 кумулятивных[227]. Подкалиберные (PzGr40) отсутствовали вовсе. Штатный боекомплект для штурмовых орудий предусматривал 50 % осколочно-фугасных снарядов, 39,6 % бронебойных и 10,4 % подкалиберных. Реальность, как мы видим, от этого несколько отличалась. Изживаемые кумулятивные снаряды по-прежнему оставались в строю. Также достаточно яркую картину дает запас снарядов для «Тигров»: в наличии было 2445 осколочно-фугасных и 4028 бронебойных снарядов[228]. Комментарии, как говорится, излишни — Pz.VI «Тигр» предназначался для борьбы с танками.
Особняком в тот момент стояли легкие противотанковые средства — «фаустпатроны» и «офенроры». Их доля в заявках на уничтоженную советскую технику еще была незначительной. Однако количественно ручное противотанковое оружие возрастало. Рано или поздно количество должно было перейти в качество.
В «Багратионе» применение «фаустпатронов» закончилось полным провалом. Как позднее указывалось в отчете 1-го БФ:
«Немецкая пехота не выдерживала сближения с нашими танками более 250–300 м и либо бежала, либо сдавалась в плен. Применение гранаты «Фауст» на такой дистанции ей, конечно, не удавалось»
Вместе с тем в ретроспективе в сравнении с 1945 г. количество имевшихся в корпусах «фаустпатронов» было невелико. В целом в 3-й танковой армии, включая склады, по данным ее оберквартирмейстера, имелось 724 «панцершрека» и 5986 ракет к ним, 5435 больших и 11 617 малых «фаустпатронов»[230].
Несколько более детальное распределение противотанковых средств VI армейского корпуса 3-й танковой армии дает нижеследующая таблица. Подразделения, стоящие в таблице ниже номера соответствующего соединения, означают подчинение данному соединению. Отдельно показаны корпусные и армейские резервы.
1 «Панцершрек» R. Pz.B.54/1.
2 Арабскими цифрами в вермахте обозначались роты. 1./281 следует читать как «1-я рота 281-го батальона штурмовых орудий».
3 664-й тяжелый армейский дивизион истребителей танков (schwere Heeres-Panzerjager-Abteilung 664).
4 519-й тяжелый противотанковый дивизион (schwere Panzeijager-Abteilung 519) на САУ «Насхорн».
Может показаться странным, но перед началом советского летнего наступления соединения германской армии в Белоруссии испытывали серьезную нехватку пулеметов. Так, в 256-й пехотной дивизии из 753 пулеметов по штату имелось 302, или 40 %, в 299-й пехотной дивизии — 325, или 43 %, в 197-й пехотной дивизии из 756 штатных 379 пулеметов, или 50 %. При этом в соединениях было немало трофейных и устаревших пулеметов. В 256-й пехотной дивизии имелось 21 l.MG08/15, 1 s.MG08, 8 l.MG13, 2 l.MG15. То есть в дело даже пошли авиационные пулеметы.[232][233]
Это было общей проблемой на данном направлении. Командир 246-й пехотной дивизии генерал-майор К. Мюллер-Болов на допросе в советском плену указывал, что укомплектованность его соединения станковыми пулеметами составляла 75 % штата, ручными — лишь 40 %. Относительно причин этого Мюллер-Болов высказал следующие соображения:
«Пополнение оружием с февраля 1944 г. было недостаточным. Это объяснялось якобы тем, что новое оружие направлялось на Западный и Южный фронты. С уверенностью можно сказать, что производство оружия было недостаточным. Особенно сильный недостаток ощущался в пулеметах и автоматах, поставка которых в дивизии прекратилась с марта месяца»[234].
В целом по 3-й танковой армии ситуация была следующей. Из 8131 ручного пулемета по штату в наличии имелась 4841 штука (59,5 %), из 1070 станковых пулеметов по штату — 812 в наличии (75,9 %)[235]. То есть в среднем ситуация с ручными пулеметами была несколько лучше, чем в вышеперечисленных соединениях, но все равно далеко не блестящей. Усугублялось положение тем, что патронов к пулеметам не хватало: на 20 июня 1944 г. в армии Рейнгардта имелось 52 % боекомплекта в расчете на самый ходовой патрон 7,92-мм с пулей s.S. в упаковке для пулеметов. Три сотни трофейных 7,5-мм французских пулеметов с неплохим боекомплектом картину не сильно улучшали. Не лучше была картина с автоматическим оружием в целом. Пистолетов-пулеметов имелось 8200 из 18 219 по штату, а 9-мм патронов к ним — 39 % боекомплекта. Новых «штурмгеверов», тогда еще проходивших по ведомостям как M. Pi.44, во всей 3-й танковой армии было всего 304 штуки. Правда, боеприпасами они были укомплектованы на 132 %, гораздо лучше, чем другие образцы стрелкового оружия армии.
Опорой обороны в зимних боях 3-й танковой армии являлась артиллерия. Каковы же были возможности артиллерии армии Рейнгардта к началу советского наступления? В отличие от стрелкового оружия укомплектованность артиллерии и наличие боеприпасов к ней можно характеризовать как хорошие (см. таблицу).
2 В знаменателе — количество 150-мм гаубиц в установках на САУ «Хуммель».
Укомплектованность боеприпасами трофейной артиллерии можно даже назвать великолепной. В случае перевода боев в позиционную фазу на боевые порядки советских войск вполне мог обрушиться шквал тяжелых снарядов, до 205-кг снарядов французских мортир включительно. Нельзя не отметить, что 210-мм гаубиц в армии оставалось всего 9 штук — наглядная иллюстрация описанного выше факта оттягивания части артиллерии из района Витебска на юг, в том числе в ГА «Северная Украина». Единицы орудий могут показаться мелочью, но не будем забывать, что каждый 210-мм ствол выбрасывал снаряды весом в центнер на весьма внушительную дальность.
Важнейшим индикатором, определяющим направление главного удара грядущего советского наступления, для немцев являлось количество артиллерийских позиций на том или ином участке фронта. Расшифровка снимков воздушной разведки показала сильную концентрацию артиллерии (134 батареи с 418 орудиями) на фронте у Суходровки и позволила сделать вывод о том, что здесь находится одно из двух главных направлений советского наступления. По сравнению с участком фронта северо-западнее Витебска этот участок южнее города представлялся значительно более опасным. В качестве ответной меры командования 3-й танковой армии 506-й тяжелый моторизованный артиллерийский дивизион был передан из LIII AK в VI АК.
Еще дальше к югу от Витебска 4-я армия генерал-полковника Хайнрици, который в те дни болел и его замещал генерал пехоты фон Типпельскирх, оборонялась на оршанском и могилевском направлениях в центре полосы группы армий. Позиции немецкой 4-й армии лежали в полосе наступления двух советских фронтов. Ее левый фланг находился на направлении главного удара 3-го Белорусского фронта, а центр — на направлении главного удара 2-го Белорусского фронта. О распределении сил армии между различными направлениями дает представление следующая таблица.
2 Kampfstaerke.
Хорошо видно, что, несмотря на широкий фронт обороны (32 км), 78-я штурмовая дивизия была настоящим монстром, обеспечившим на этом фронте высокую плотность бойцов на единицу занимаемого фронта. В подсчет плотности входит боевая численность, резервы, дивизионные саперы, но не входит запасной батальон соединения. Также достаточно сильной и плотно построенной оказывается находившаяся на направлении главного удара 2-го Белорусского фронта 337-я пехотная дивизия. Вместе с тем в системе обороны 4-й армии есть откровенно «безлюдные» участки.
Наиболее прочной и хорошо подготовленной была оборона оршанского направления, где занимал позиции XXVII армейский корпус. Она сложилась еще в самом начале позиционных боев на Западном направлении. Постройка данного рубежа обороны началась еще в сентябре 1943 г., и немецкий корпус отходил на него с боем. С тех пор оборона на этом направлении непрерывно совершенствовалась. Проволочное заграждение перед главной полосой обороны доходило в глубину до 4–6 м. Для сохранения живой силы от артиллерийского огня на переднем крае было сооружено большое количество глубоких укрытий — «лисьих нор» и блиндажей в 3–4 наката. Это, собственно, являлось основой тактики обороны немецкой пехоты: пережидать артиллерийскую подготовку в укрытиях, а с ее завершением быстро занимать позиции и встречать атакующих огнем.
Любопытно отметить, что на болотистых участках принцип постройки убежищ для пережидания артиллерийского удара сохранялся. Здесь применялись деревянные цилиндрические убежища, заготавливавшиеся в тылу и подкатываемые к заранее выкопанному котловану. Такие деревянные убежища применялись взамен бронеубежищ и котлов, которые из-за своей тяжести не могли быть подвезены на болотистые участки.
Первая траншея проходила непрерывной линией по всему переднему краю. Траншея полного профиля местами наращивалась за счет железных трубопроводов с торфоразработок. По болотистой местности урочища Веретейский Мох траншея шла неполного профиля. В районе Киреева и вдоль автомагистрали в направлении Орши были установлены железобетонные колпаки, хотя в целом ДЗОТы и ДОТы были нехарактерны для немецкой полевой фортификации этого периода.
Вторая линия траншей проходила параллельно первой на удалении 200–800 м. В районе проходившей параллельно фронту дороги Ласырщики, Заволны вторая линия траншей держала под огнем подступы к переднему краю и первую траншею, что значительно увеличивало мощь огня обороны. Первая и вторая линии траншей соединялись между собой ходами сообщения.
Противотанковая артиллерия эшелонировалась на всю тактическую глубину. Причем для противотанковых орудий также подготавливались укрытия. Сами же позиции противотанковых пушек, в зависимости от условий обстрела, зачастую были открытыми. В целом противотанковые возможности XXVII армейского корпуса 4-й армии, преграждавшего путь по шоссе на Оршу, характеризовались следующими цифрами (см. таблицу).
2 В скобках — наличие ракет к «офенрорам».
Соответственно 5-й танковый батальон, 742-й батальон истребителей танков (на «мардерах») и 667-я бригада «штурмгешюцев» являлись корпусным резервом, 501-й батальон «тигров» — армейским резервом, а 14-я пехотная дивизия — резервом в подчинении группы армий. Приведенные данные подтверждаются также показаниями, данными в советском плену командиром 78-й штурмовой дивизии генерал-лейтенантом Траутом. Он подтвердил наличие 31 «штурмгешюца» и почти двух десятков «мардеров» (по показаниям Траута, их было 18 штук к началу советского наступления).
Нельзя не отметить, что противотанковые возможности оборонявших оршанское направление соединений возросли в сравнении с зимними месяцами. Появились дальнобойные 88-мм противотанковые пушки. Скачкообразно выросло количество «фаустпатронов» и «офенроров».
Всего на оршанском направлении немецкая оборона простиралась на глубину 20–25 км, с 11–14 линиями траншей на нескольких рубежах обороны, прикрытых 6–7 рядами проволочных заграждений и сплошными противотанковыми и противопехотными минными полями. Причем необходимо отметить, что рубежи обороны в глубине были не обозначены, а реально построены. Строительство второго, третьего и четвертого промежуточных рубежей обороны немцами, по оценке советских специалистов по итогам боев, было полностью закончено. Данные рубежи по своему оборудованию мало чем уступали основному рубежу. Траншеи располагали густой сетью пулеметных площадок, стрелковых окопов и на танкодоступных направлениях имели оборудованные позиции для орудий прямой наводки. Тыловой рубеж обороны по линии оз. Девинское, Девино, Клюковка, Мал. Бабина и далее по западному берегу р. Оршица (т. е. на меридиане Орши) не был полностью закончен строительством. К началу советского наступления он состоял из прерывистой траншеи, оборудованной на ряде участков пулеметными площадками и стрелковыми ячейками.
Противотанковые возможности XXXIX танкового корпуса 4-й армии, оборонявшего могилевское направление, характеризовались следующими цифрами (см. таблицу).
Соответственно 185-я бригада штурмовых орудий была корпусным резервом, а 190-я бригада штурмовых орудий — армейским резервом. По роковому для немцев стечению обстоятельств именно 337-я пехотная дивизия, оказавшаяся на направлении главного удара советских войск, не успела получить роту штурмовых орудий, полагавшийся по новому штату. Он был сформирован из солдат дивизии и направлен в Германию для обучения и получения техники. Причем по факту на 20 июня техника была уже получена, но дивизион просто не успел прибыть до начала советского наступления. Другие соединения получили дивизионы штурмовых орудий в качестве истребителей танков еще весной. 31-я пехотная дивизия получила его в конце апреля, 12-я пехотная дивизия — в конце мая.
Для понимания роли и места самоходок в германской армии в целом и на данном участке фронта в частности будет небезынтересно привести данные о боекомплекте штурмовых орудий XXXIX корпуса. На 75 стволов калибром 75 мм штурмовых орудий в корпусе имелось 20 206 выстрелов. Из них 59 % составляли осколочно-фугасные выстрелы, 27,2 % бронебойные и 13,8 % кумулятивные[240]. Несмотря на преобладание осколочно-фугасных выстрелов, доля боеприпасов, предназначенных для поражения бронетехники, весьма высока.
В резерве ОКХ на могилевском направлении находилась танко-гренадерская дивизия «Фельдхернхалле». На 1 июня 1944 г. она насчитывала 12 508 человек личного состава (в том числе 80 «хиви»)[241]. Состояние бронетехники соединения характеризовалось нижеследующими данными (см. таблицу).
В отличие от других соединений дивизия «Фельдхернхалле» была хорошо укомплектована пулеметами, их имелось 100 % от штатной численности. Кроме того, «Фельдхернхалле» располагала 1750 «фаустпатронами», 88 «офенрорами» (с 568 ракетами к ним).
Принимая во внимание то, что для германского командования одним из главных средств борьбы являлась артиллерия, небезынтересно уточнить, какими же запасами боеприпасов располагала 4-я армия перед началом советского наступления. На 22 июня 1944 г. запасы 4-й армии исчислялись в 10 507 тонн боеприпасов всех типов[242]. При этом наилучшая обеспеченность была по 10-см пушкам и 210-мм гаубицам: 151 % и 177 % боекомплекта соответственно. Запасы боеприпасов дивизионной артиллерии (leFH, sFH) держались на уровне 82—105 % боекомплекта. Напротив, по 7,92-мм патронам и 81-мм минам обеспеченность была достаточно низкой: 17 % и 32 % соответственно. Хорошо были укомплектованы боеприпасами трофейные 280-мм мортиры — 87 %.
Проблемой, однако, являлся широкий фронт, занимавшийся рядом дивизий ГА «Центр». Так, вышеупомянутый генерал-лейтенант Бамлер, командир 12-й пехотной дивизии, на допросе в советском плену сообщил: «Я уже 5.6 направил в корпус рапорт о том, что дивизия при такой ширине фронта и без достаточных резервов не сможет удержать линию фронта даже при отвлекающем наступлении»[243]. Дивизия Бамлера занимала фронт в 18 км, и все три ее полка располагались в одну линию.
Имевшееся в распоряжении ГА «Центр» время было использовано для инженерной подготовки обороны. Простым, но достаточно эффективным средством в руках обороняющегося в то время были мины. Свои возможности они достаточно ярко продемонстрировали на Курской дуге за год до описываемых событий. В ЖБД 4-й армии отмечалось:
«Армия в последние недели придавала особое значение установке минных заграждений. С 27 мая по 22 июня в полосе армии установлено 92 593 противотанковые и 97 360 противопехотных мин. Основной район размещения — от точки юго-восточнее Чаусов до левого фланга армии»[244].
Любопытно отметить, каким образом распределялись эти минные постановки с 27 мая по 22 июня 1944 г. между соединениями 4-й армии (см. таблицу).
При оценке этих данных нужно учитывать, что некоторые направления уже были укреплены в период зимних боев. Тем не менее нельзя не отметить достаточно скромного использования минного оружия в полосе 78-й штурмовой дивизии. Полоса соседней с ней 25-й танко-гренадерской дивизии получила куда больше мин всех типов. Настоящим рекордсменом стала 260-я пехотная дивизия, получившая почти треть всех противопехотных мин. Однако эта дивизия не попала в полосу главного или даже вспомогательного удара советского наступления.
При поверхностном взгляде могло бы показаться, что немцы крупно ошиблись с направлением удара советских войск. Однако на своем допросе в советском плену командир 260-й пехотной дивизии генерал-майор Кляммт вполне уверенно отрицал, что на участке его соединения ожидался удар Красной армии, отмечал, что «изменений в составе сил противника не обнаружилось». Вместе с тем Кляммт подтвердил установку 20 тыс. мин на участке его дивизии, но одновременно указал, что ширина полосы обороны составляла 38 км (скорее всего, с учетом всех изгибов линии фронта, по мнению штаба 4-й армии, соединение занимало фронт 32 км, см. таблицу выше). Таким образом, в случае с 260-й пехотной дивизией имело место простое усиление чрезмерно широкой полосы инженерными средствами. На «безлюдном» участке обороны армии малое число солдат на передовой на километр фронта компенсировали минами.
С другой стороны, находившаяся в полосе главного удара 2-го Белорусского фронта 337-я пехотная дивизия получила сравнительно небольшое число мин обоих типов. Существенно усиленные минами, прежде всего противотанковыми, полосы 12-й и 31-й пехотных дивизий также остались вне направления главного удара Красной армии на могилевском направлении. Здесь тоже наблюдается усиление минами «безлюдных» участков обороны. В целом 4-я армия находилась в обычном для обороняющегося положении угадывания направления удара противника, вынуждавшем распылять имеющиеся силы и средства между несколькими направлениями, каждое из которых несло свою долю опасности.
Однако угроза в полосе 337-й пехотной дивизии явно имела наивысший приоритет. Именно в полосе этого соединения находились все приданные XXXIX корпусу 10-см пушки К18 и 210-мм гаубицы. Трофейные 280-мм мортиры помимо 337-й пехотной дивизии достались соседним 31-й и 12-й пехотным дивизиям. В свете этих данных отсутствие роты штурмовых орудий в 337-й пехотной дивизии выглядит как промах командования. Советского наступления ждали, но, скорее, недооценивали его масштаб.
Как указывалось позднее в отчете о боевых действиях 9-й армии, направления главных ударов советских войск были вскрыты по сосредоточению артиллерии:
«Были заблаговременно обнаружены направления главного удара противника южнее Березины и севернее Рогачева, где в последние дни перед началом наступления наблюдался скачкообразный рост числа артиллерийских позиций»[245].
Однако относительно силы удара на каждом из направлений немецкое командование ошиблось. Второе направление удара 1-го Белорусского фронта, паричское, было ощутимо усилено к 23 июня 1944 г. В подчинении 9-й армии имелась всего одна бригада штурмовых орудий — 244-я, приданная XXXV армейскому корпусу на рогачевском направлении. Однако в расчете на артиллерию паричское направление получило больше средств усиления, чем рогачевское. На паричском направлении был один дивизион 210-мм гаубиц (858-й), батарея 150-мм дальнобойных пушек, батарея 170-мм пушек. На рогачевском направлении таких средств усиления не было вовсе. На рогачевском направлении был один дивизион 10-см пушек и два дивизиона РГК 105-мм легких гаубиц (один на RSO). На паричском направлении имелось два дивизиона РГК 105-мм легких гаубиц (один на RSO), дивизион 150-мм гаубиц, три смешанных дивизиона 150-мм гаубиц. Советская группировка, как было указано выше, напротив, была сильнее на рогачевском направлении.
Необходимость разделять силы между двумя направлениями также сказывалась на распределении противотанковых средств. На рогачевском направлении находился 665-й тяжелый дивизион истребителей танков с буксируемыми 88-мм пушками ПАК-43, на паричском — 743-й армейский дивизион истребителей танков, вооруженный «мардерами» разных типов (на шасси французского «Лоррейна», чешского 38 (t) и немецкого Pz.II).
Переданная 9-й армии в качестве резерва 20-я танковая дивизия изначально разрывалась между двумя направлениями. Были отрекогносцированы маршруты как в полосу XXXV корпуса на рогачевское направление, так и в полосу XXXXI танкового корпуса на паричское направление.
Как позднее указывалось в отчете о действиях 20-й танковой дивизии:
«Результаты этих рекогносцировок укрепили представление о том, что главный удар противника будет, вероятно, нанесен в полосе XXXXI ТК, а именно 35-й пд. Наша дивизия была расположена не слишком удачно для действий на данном участке. Более удачным расположение дивизии выглядело с точки зрения действий в полосе XXXV AK, возможность которых также принималась во внимание командованием армии».
Проработка выдвижения дивизии на оба направления в ходе штабных игр показала, что для переброски в полосу XXXXI танкового корпуса необходимо 14 часов. Сокращение этого времени требовало перемещения дивизии в район западнее и юго-западнее Бобруйска. Такое перемещение было предложено, командование 9-й армии даже рассматривало такую возможность, но в итоге решение так и не было принято. Точно так же было неясно, что делать, если угроза возникнет одновременно на двух направлениях. Все это впоследствии сказалось на эффективности использования единственной танковой дивизии в резерве ГА «Центр».
Первыми на направлении будущего наступления начали действовать дальние бомбардировщики. Еще в первой половине мая были нанесены удары по Брестскому, Люблинскому, Хелмскому, Минскому, Барановичскому железнодорожным узлам, а также станциям, расположенным на железнодорожных магистралях, подходящих к этим узлам. Такие налеты на цели в глубоком тылу носили общий характер и не заставляли насторожиться раньше времени.
К весне и началу лета 1944 г. авиация дальнего действия (АДД) ВВС Красной армии была серьезной силой, способной решать самостоятельные задачи. В ее состав входили 66 авиаполков, объединенных в 22 авиадивизии и 9 корпусов (в том числе один корпус на Дальнем Востоке). Самолетный парк АДД достиг внушительной цифры в тысячу дальних бомбардировщиков. В мае 1944 г. эта впечатляющая воздушная армия, хотя она еще не называлась таковой, нацелилась на группу армий «Центр». Восемь корпусов АДД были перебазированы в районы Чернигова и Киева, что позволяло наносить удары по нависающему над Украиной белорусскому «балкону».
За 10 дней до начала наступления авиация дальнего действия провела операцию по уничтожению самолетов 6-го германского воздушного флота на аэродромах. С 13 по 18 июня соединения АДД нанесли сосредоточенные ночные удары по 7 аэродромам противника, совершив 1472 самолето-вылета. Однако действительно крупная операция была намечена на ночи перед наступлением соответствующих фронтов.
На земле традиционная весенняя пауза на период распутицы несколько затянулась, хотя было бы ошибкой считать, что все предшествующие началу «Багратиона» недели на фронте царило сонное бездействие.
Одним из преимуществ длительной оперативной паузы является возможность проводить локальные улучшения позиций, до определенного момента даже не вызывая настороженности у противника. Также постоянные атаки с локальными целями приучали противника к некоторому уровню активности и снижали его бдительность. Еще одной задачей таких вылазок являлась разведка боем обороны противника, позволяющая заранее вскрыть систему огня, захватом контрольных пленных уточнить состав его группировки и ближайшие планы. Поэтому первые две декады июня 1944 г. трудно назвать совсем уж сонными и бесцветными.
Целью намеченной на 17 июня разведки боем в полосе 39-й армии была деревня Шарки на подступах к железнодорожной магистрали Витебск — Орша. За этот населенный пункт уже вели бои части 33-й армии в ходе мартовской операции под руководством И.Е. Петрова. Благодаря своему расположению на возвышенности Шарки являлись ценным наблюдательным пунктом, с которого просматривалась оборона противника. К операции привлекались 3-й батальон 919-го стрелкового полка 251-й стрелковой дивизии, две роты штрафников и рота 927-го стрелкового полка. По плану предполагалось захватить и удерживать Шарки. Деревня попадала в полосу наступления 39-й армии в грядущем наступлении, и было заманчиво отбить ее заблаговременно. Обороняли деревню подразделения 197-й пехотной дивизии VI армейского корпуса.
Атака началась с отвлекающих действий. В 2.20 ночи 17 июня стрелковая рота 927-го стрелкового полка при поддержке огня пулеметов, минометов и артиллерии демонстративно атаковала передний край обороны противника в двух километрах севернее Шарков. Под прикрытием этой атаки штрафные роты с помощью саперов проделали проходы в проволочных заграждениях и минных полях на северо-западной и юго-восточной окраинах деревни. В 3.30 после короткого, но мощного огневого налета артиллерии штрафники перешли в атаку, ворвались в деревню и овладели ею, уничтожив и пленив большую часть гарнизона. Используя успех штрафников, 3-й батальон 919-го стрелкового полка выдвинулся на западную и южную окраины деревни, где и занял оборону. По немецким данным, в 5.00 17 июня, после 20-минутной артподготовки (с применением дымовых и фосфорных снарядов), последовала атака в четырех местах, оцененная немцами как проводившаяся силами до полка. Атакующим удалось ворваться в немецкие окопы и в опорный пункт Шарки.
Немцы не смирились с потерей ценного опорного пункта на господствующей высоте и уже в первой половине дня в ходе контрудара вернули себе Шарки и сузили зону прорыва главной линии обороны до 200 м, во второй половине дня даже до 150 м. Успешности проводимых контратак способствовал мощный огонь артиллерии.
На следующий день, 18 июня, борьба за перспективный наблюдательный пункт продолжилась. Последовала новая атака, в ходе которой советским частям вновь удалось занять Шарки. Немецкая артиллерия вела сильный заградительный огонь, чтобы не допустить стягивание к деревне свежих сил. В ходе контратаки при поддержке артиллерии, тяжелого пехотного вооружения и пяти штурмовых орудий 197-я пехотная дивизия смогла вернуть Шарки. Однако попытка отбить захваченный участок окопов главной оборонительной линии длиной около 300 м окончилась неудачей из-за упорного сопротивления советских войск.
В целом, как писал командующий 39-й армией И.И. Людников, бой за Шарки выполнил также задачу проверки обучения войск:
«Удалось обнаружить некоторые недочеты в их подготовке, важнейшим из которых оказалась медлительность в закреплении достигнутого успеха. Военный совет обратил на это внимание всех командиров, и этот недочет в подготовке войск был ликвидирован»[246].
Настойчивые попытки взять Шарки заставили насторожиться немецкое командование. Учитывая мощные атаки в полосе 197-й пехотной дивизии, Рейнгардт запросил у штаба группы армий «Центр» разрешение подтянуть резервную 95-ю пехотную дивизию в район Богушевского. С этой позиции она имела возможность принять участие также и в отражении ожидавшегося, по данным разведки, наступления южнее, в полосе 256-й пехотной дивизии.
На следующий день, 19 июня, части 39-й армии вновь попытались отбить Шарки и даже захватили северную окраину деревни, однако немцам вновь удалось восстановить положение с помощью штурмовых орудий и сильной артиллерийской поддержки. По немецким данным, в боях за Шарки 17–19 июня Красная армия потеряла 69 человек только пленными. 197-й пехотной дивизии эти бои стоили 59 убитых.
Об интенсивности боев в десятидневку, 10–20 июня 1944 г., свидетельствует достаточно высокий расход боеприпасов 3-й танковой армии. Было израсходовано около 8 тыс. выстрелов 150-мм гаубиц s.F.H.18, 2 тыс. выстрелов 155-мм французских гаубиц и 625 выстрелов 210-мм и 555 выстрелов 280-мм французских мортир.
Надо сказать, что в немецких штабах не питали никаких иллюзий относительно направленности этих частных операций в эти дни. В ЖБД 3-й танковой армии отмечалось:
«Эти повторные атаки противника явно улучшают его исходные позиции для предстоящего крупного наступления, подготовка которого закончена»[247].
Однако в целом германское командование оставалось уверенным в себе. Шарки-то удалось удержать. На некоторых направлениях немцы, наоборот, оставляли невыгодные позиции. Так, в полосе 5-й армии они оставили рубеж в 3–4 км севернее р. Суходровка и отошли на южный берег реки. С одной стороны, это было нарушением принципа обороны плацдармов, проверенного зимой в боях за Новики. С другой стороны, протяженность фронта обороны на этом участке удалось сократить с 18 до 13 км.
Успехи в зимних боях породили некоторое зазнайство в рядах германских командиров. Одним из последствий стала смена опытных командиров частей и соединений. Отличившиеся в зимних боях продвигались по службе, но замена им не всегда была адекватна тем весьма сложным задачам, которые стояли перед немецкими войсками в летней кампании.
Так, незадолго до «Багратиона» 9-я армия получила нового командующего. Генерал Гарпе был вызван в группу армий «Северная Украина», где возглавил 4-ю танковую армию. Данному назначению поспособствовал командующий группой армий Модель, длительное время служивший с Гарпе и высоко его ценивший. Для ответственной задачи ведения оборонительной операции с применением танковых соединений Моделю был нужен проверенный командующий, имевший опыт вождения подвижных соединений. Гарпе, несомненно, был подходящей кандидатурой. Однако на замену Гарпе был прислан генерал Йордан, впервые получивший назначение на армию. Ранее, в зимней кампании, Йордан возглавлял VI армейский корпус в боях под Витебском. Похвастаться Йордан мог разве что высокими наградами: он был награжден Рыцарским крестом с дубовыми листьями и мечами, причем мечи получил по итогам зимы 1943/44 г. Перестановки командиров продолжались, несмотря на все более тревожные сообщения разведки.
Командир XXXV армейского корпуса генерал пехоты Визе был отозван на запад и назначен командующим новой 19-й армией в группе армий «Г». Вместо Визе корпус принял генерал-лейтенант Курт-Юрген фон Лютцов, для которого это было первое назначение на корпус, ранее он командовал только дивизией. Командиром 134-й пд был назначен генерал-лейтенант Эрнст Филипп, который с весны 1943 г. находился в тылу, будучи начальником артиллерийской школы в Ютеборге. То есть от реалий Восточного фронта он банально отстал и к тому же никогда до этого не командовал дивизией, только полками, причем артиллерийскими. Было недостаточно времени для того, чтобы произвести нормальную передачу дел в 134-й пехотной дивизии, а также для того, чтобы новый командир мог ознакомиться с условиями, в которых действовала его дивизия.
Перестановки командиров имелись и на других участках фронта. Командиром 12-й пехотной дивизии 4-й армии был назначен генерал-лейтенант Рудольф Бамлер, вызванный из Норвегии, где он находился с мая 1942 г. на штабной должности. Причем Бамлер получил отпуск между двумя назначениями и прибыл на командный пункт дивизии только 4 июня 1944 г. Его опыт Восточного фронта ограничивался примерно полугодом на должности начальника оперативного отдела XXXXVII моторизованного корпуса.
Иногда возникает впечатление какой-то эпидемии новых назначений в ГА «Центр». Позднее, уже будучи в советском плену, начальник боепитания 299-й пехотной дивизии лейтенант Гейнц Липшток нарисовал достаточно занимательную картину организационных изменений в его соединении:
«Насколько командование 299 пд и, в частности, командир дивизии генерал-лейтенант граф фон Ориски был уверен в своих силах и в отражении удара русских на участке его дивизии, говорит тот факт, что незадолго до наступления он решился расстаться с двумя наиболее авторитетными командирами полков, старыми офицерами этой дивизии. Примерно в середине июня были отправлены в Германию, в «фюреррезерве», командиры 528-го и 530-го полков 299-й дивизии, подполковник Фриче, награжденный дубовыми листьями к рыцарскому кресту, и полковник Кляузен. 1-го заменил прибывший из Германии полковник Гегерицкий с ампутированной левой рукой, а второго пришлось заменить командиром одного из батальонов 529 пп майором Гроссе. Оба вновь назначенных командира полков не успели в достаточной мере ознакомиться с положением на своих участках и узнать своих офицеров и солдат за эти несколько дней до начала наступления»[248].
Точными сведениями о дате наступления немцы, конечно же, не располагали. Однако не замечать подготовки к новому наступлению было невозможно. Командир 78-й пехотной дивизии Траут на допросе в советском плену уверенно говорил о замеченной в июне подготовке советских войск к наступлению. Траут также обращал внимание на характерную манеру пристрелки артиллерии:
«Пристрелка русской артиллерии ежедневно усиливалась (также с высокими разрывами)»[249].
Пристрелка на высоких разрывах была характерным приемом советских артиллеристов, отмечавшимся еще в зимней кампании. По показаниям Траута, немецкие наблюдатели также обратили внимание на существенное изменение объемов перевозок в направлении фронта. На протяжении нескольких дней в направлении фронта двигалось в четыре-пять раз больше машин, чем в обычное время. Немецкие наблюдатели видели, что машины подвозили в большинстве случаев артиллерийские снаряды и только некоторые перевозили людей.
Количественный рост советской артиллерийской группировки тоже не остался незамеченным. По этому поводу генерал Траут сообщил на допросе следующее:
«До середины июня было установлено перед участком дивизии от Днепра до болотистой местности Веретая [так в оригинале, видимо, имеется в виду болото Веретейский Мох. —
То есть полностью скрыть накопление артиллерии на позициях не удалось. Данные наблюдений и результаты анализа аэрофотоснимков дополняли для немцев допросы отдельных перебежчиков и пленных. Последние захватывались в результате действий дозоров и ударных отрядов. В итоге появление 11-й гв. армии на оршанском направлении не прошло для немцев незамеченным.
Естественно, со вскрытием подготовки Красной армии к наступлению были приняты меры. Траут на допросе описал их следующим образом:
«После того как стало известно о готовящемся наступлении на участке перед моей дивизией, ко мне прибыло подкрепление: один полк на левый фланг, разведбатальон на правый фланг, два минометных дивизиона и три артиллерийских»[251].
Данные разведки и оценки командиров и командующих доводились до тактического звена. Лейтенант Фрухтле, адъютант штаба 2-го батальона 528-го полка 299-й пехотной дивизии, впоследствии рассказывал:
«20 июня командир батальона майор Дерман созвал к себе на секретное совещание всех четырех командиров рот, во время которого он сообщил им о предстоящем наступлении русских в ближайшие дни и предложил принять ряд оборонительных мероприятий»[252].
Как мы видим, оценка была еще достаточно расплывчатой — «в ближайшие дни».
Ждать действительно оставалось недолго. 21 июня 1944 г. в 12.45 А.М. Василевский в донесении Сталину писал:
«Подготовка войск Батурина и Чернова к выполнению Вашего задания заканчивается. Сегодня в ночь войска выдвигаются в исходное положение. В ночь с 21 на 22 и в течение 22.6. на всех участках будет произведена тщательная разведка боем. В ночь на 23.6 разведку повторим. При благоприятной погоде наступление начнем в строго назначенный Вами срок»[253].
Одной из особенностей операции «Багратион» стала широкомасштабная разведка боем, проводившаяся за день до начала собственно наступления. Это было решение вполне в духе Первой мировой войны, когда был изобретен отход из-под удара артиллерии наступающего с передовых позиций. Соответственно проводившаяся за день до начала операции разведка боем преследовала цель не только и не столько уточнить и дополнить ранее собранные разведывательные данные о противнике. Требовалось установить, не отвел ли противник свои войска с переднего края обороны, и тем самым исключить удар артиллерии и авиации «в пустоту». Также в ходе боевой разведки предпринималась последняя попытка заранее захватить на переднем крае вражеской обороны важные высоты и опорные пункты, с потерей которых ослаблялась устойчивость занимаемых противником позиций.
Разведка боем проводилась на широком фронте специально подготовленными разведывательными ротами. Каждая рота усиливалась двумя дивизионами артиллерии, двумя батареями 120-мм минометов и тремя-четырьмя ротами 82-мм минометов. Кроме того, до 10–12 орудий поддерживало атаку огнем прямой наводкой.
Боевые действия разведывательных подразделений начались в 5.00 22 июня 1944 г. В полосе 43-й армии наиболее успешными оказались атаки разведывательных рот на участке 1-го стрелкового корпуса в полосе 306-й дивизии. Здесь действовала армейская штрафная рота, которая быстро продвинулась на 600 м и захватила деревню Замошье. Ворвавшись в первую и вторую траншеи, рота закрепилась на достигнутом рубеже. Столь же успешно атаковала рота, действовавшая в полосе 179-й стрелковой дивизии в районе Замошье. В течение дня разведывательные роты вклинились в расположение противника на глубину от 0,5 до 1,5 км, овладев первой позицией главной полосы обороны.
В полосе 60-го стрелкового корпуса разведка боем была менее успешной. Здесь она велась в направлении трех объектов обороны противника в районе населенного пункта Чисти. Разведывательные роты в полосах 334-й и 235-й стрелковых дивизий встретили ожесточенное сопротивление противника в бою за вторую траншею. Кроме того, традиционно для немцев вклинения были контратакованы при мощной артиллерийской поддержке. В итоге противнику удалось к исходу дня восстановить свое положение перед фронтом 60-го стрелкового корпуса.
Впечатляющего успеха в ходе разведки боем удалось достичь в полосе 6-й гвардейской армии. Используя благоприятную обстановку, разведывательные отряды 22-го гв. стрелкового корпуса почти беспрепятственно прорвали передний край обороны противника. В ЖБД 3-й танковой армии указывалось:
«Главные удары наносились в районе Сиротино и по обе стороны р. Обол. В этом районе оборона 252-й пехотной дивизии была взломана на фронте шириной в 8 км и на 5-километровую глубину. Всеми имеющимися силами создается линия заграждения»[254].
Причем в условиях нехватки сил командование IX корпуса в течение всего дня выпрашивало у штаба Рейнгардта по крупицам резервы, в частности роты 245-й бригады штурмовых орудий. Они в конце концов, после нескольких просьб, передавались, но уже запаздывали. По итогам дня штаб IX корпуса «просит разрешения отвести свои части на следующую линию: Дворище — южнее болота до шоссе Ловша — Сиротино в районе Юрьево — в районе Залусья выход на вторую линию обороны. Это необходимо для того, чтобы собрать и перегруппировать свои подразделения, сократить линию фронта и тем самым высвободить дополнительные силы». В этой просьбе было отказано, однако из 16-й армии передавалась 24-я пехотная дивизия и 909-я бригада штурмовых орудий. То есть уже разведкой боем удалось создать критическую ситуацию.
В качестве иллюстрации силы и плотности артиллерийского огня на участках прорыва 6-й гвардейской и 43-й армий можно привести данные о количестве снарядов, выпущенных в одну минуту. В период подавления в минуту выпускалось около 35 тыс. снарядов и мин, в период сопровождения — около 26 тыс. снарядов и мин.
Действия разведывательных отрядов заставили частично откорректировать график артиллерийского наступления 43-й армии. В полосе 1-го стрелкового корпуса противник был выбит с ряда передовых опорных пунктов и траншей. Поэтому артиллерия этого корпуса начала артнаступление сразу с периода сопровождения. На участке 60-го корпуса противник оказал разведотрядам более сильное сопротивление. По этой причине артиллерии этого корпуса пришлось выполнять график артнаступления с периода подавления. Группы дальнего действия выполняли таблицу огня полностью.
В 7.00 23 июня войска ударной группировки 43-й армии, поддержанные 332-й штурмовой авиационной дивизией, перешли в наступление. Особенно упорное сопротивление немцы оказывали в районах Гороватка, Шумилино, Язвино, Мурожница. Здесь они неоднократно переходили в контратаки.
Части 1-го и 60-го стрелковых корпусов, отражая контратаки, успешно преодолевали тактическую глубину вражеской обороны. После захвата Шумилино немцы стали быстро откатываться на юг. Сначала была предпринята попытка удержаться на линии железной дороги, но, когда это не удалось, начался отход в межозерные дефиле по линии озер: Добеевское, Лесковичи, Будовище, а также дефиле между озером Будовище и Двиной. В ЖБД IX корпуса в 18.38 фиксируется:
«Корпус снова приказывает КАД (корпусной группе «Д») любой ценой оборонять дефиле у Мошно и Мерзляков».
За шесть часов наступления 1-й и 60-й стрелковые корпуса 43-й армии прорвали главную полосу обороны противника, расширили прорыв до 12 км и продвинулись в глубину до 9 км.
Успешное наступление 6-й гв. армии заставило немецкое командование отказаться от удержания межозерных дефиле. Поздней ночью 24 июня, как указывалось в ЖБД IX корпуса, «командование 3-й ТА приказывает корпусу отходить на Двину, не дать противнику переправиться через Двину между Будилово и Уллой».
Однако в условиях высокой активности советской авиации отход стал крайне опасным занятием. Отходящие колонны подвергались систематическим ударам с воздуха. Вылеты немецкой авиации не фиксировались.
Своевременно занять оборону по линии р. Западная Двина у частей IX корпуса не получилось. В 13.30 24 июня 1-й стрелковый корпус вышел к реке на фронте Шарылино, Бокишево. К 18.00 трем ротам 306-й и 179-й стрелковых дивизий удалось форсировать реку и захватить плацдармы. Для закрепления плацдармов на южный берег Западной Двины к концу дня было переправлено пять стрелковых батальонов. 60-й стрелковый корпус также вышел на р. Западная Двина на широком фронте, но реку пока не форсировал и очищал ее северный берег от разрозненных групп немцев.
Южная «клешня». Если успех 43-й армии объясним выбором направления удара, то войскам 39-й армии предстояло атаковать оборону, которую не только неудачно штурмовали зимой, но и деревню Шарки, отбить которую не удалость в подготовительный период операции. В 6.00 23 июня началась артиллерийская подготовка на участке наступления 39-й армии. В обзоре, посвященном ликвидации витебской группировки противника, подготовленном в штабе 3-го Белорусского фронта, приведена красноречивая картина происходившего в первый день операции:
«Артиллерийская подготовка оказалась весьма эффективной, в особенности контрбатарейная борьба, так как огневые позиции артиллерии противника были разведаны достаточно точно. Пехота, не дожидаясь окончания артподготовки, в рост пошла вперед, не останавливаясь преодолела первую и вторую траншеи противника. Наши бойцы быстро вышли на линию огневых позиций немецкой артиллерии, заставив ее сняться с позиций. Часть орудий была при этом захвачена»[255].
Скорее всего, в число захваченных попали стрелявшие 280-мм «трамваями» французские мортиры. С высокой оценкой эффективности подавления артиллерии противника соглашается в своем исследовании наступления под Витебском бывший командующий 39-й армией И.И. Людников:
«Особенно эффективным оказался огонь на подавление артиллерийских батарей. В начале артиллерийской подготовки артиллерия противника пыталась вести ответный огонь, но вскоре, по мере подавления наблюдательных пунктов и его батарей, интенсивность ее огня заметно снизилась, а затем огонь почти полностью прекратился»[256].
Перешедшие в атаку стрелковые подразделения, поддержанные огнем артиллерии, танков и самоходных установок, стремительным броском преодолели первую и вторую траншеи противника. Атакующие подразделения вели бой в высоком темпе и показали хорошую тактическую выучку.
28-я гв. танковая бригада одним танковым батальоном вышла в атаку в 8.00. Ведя интенсивный огонь и преследуя отходящего противника, батальон уже в 9.00 захватил исправный 60-тонный мост через р. Лучесу. С рубежа реки в бой был введен второй танковый батальон. Ведя за собой пехоту 19-й гв. стрелковой дивизии, танкисты в 11.00 вышли к железной дороге Витебск — Орша, многие месяцы остававшейся заветной целью для войск на этом направлении. Захват этой линии уже означал серьезные проблемы со снабжением для оборонявшего Витебск LIII корпуса.
Стремительный захват мостов не был случайностью. Ранее организованные группы захвата мостов, двигавшиеся в боевых порядках батальонов первого эшелона, сразу же после захвата второй траншеи устремились к мостам и скрытно вышли к р. Лучеса. Некоторые группы даже прорвались на левый берег реки и завязали бой с охранявшими мосты саперами противника.
Действия этих небольших сводных подразделений были поддержаны огнем танков и самоходно-артиллерийских установок с правого берега р. Лучеса, а также передовыми подразделениями стрелковых батальонов, переправившихся на левый берег на подручных средствах. Всего удалось захватить три исправных моста грузоподъемностью 60, 24 и 9 тонн. Захваченные мосты полностью обеспечивали переправу основных сил 5-го гв. стрелкового корпуса.
Стрелковые подразделения после овладения второй траншеей быстро вышли на правый берег р. Лучеса и уже в 9.30 23 июня приступили к форсированию ее на всем фронте. Действия передовых подразделений поддержала артиллерия — десятиминутным огневым налетом по третьей траншее противника, расположенной на левом берегу реки, а также танки, самоходно-артиллерийские установки — огнем прямой наводкой.
Преодолев третью траншею, лишь частично занятую отошедшими подразделениями 197-й пехотной дивизии, наступавшие соединения 5-го гв. стрелкового корпуса вышли в район основных артиллерийских позиций противника, захватили 23 орудия, из них 18 калибра 105 и 150 мм (по советским данным), пленив и частично уничтожив орудийные расчеты. Это был крупный тактический успех в свете того, что чаще всего артиллерийские позиции оборудовались немцами как еще одна линия обороны, на которой собирались и приводились в порядок отступающие пехотные подразделения.
Преследуя отходящего противника, соединения 5-го гв. стрелкового корпуса к 13.00 23 июня продвинулись на глубину 8 км и, захватив станцию Замосточье, закрепили за собой ранее захваченную танкистами железную дорогу Витебск — Орша. Таким образом, главная полоса обороны противника была прорвана на всю ее глубину и задача первого дня операции выполнена.
Поскольку захват мостов позволил сразу же переправить танки и самоходные установки, дальнейшее наступление 39-й армии развивалось с опережением графика. В 18.30 танки 28-й гв. танковой бригады заняли деревню Устье, а к 21.00 двумя танковыми батальонами, действовавшими на разных направлениях, перерезали большак Витебск — Мошканы. Тем самым была перехвачена еще одна магистраль снабжения немецкой группировки в Витебске, по которой возили боеприпасы и другие грузы при прерывании сообщения по железной дороге. К исходу 23 июня 5-й гв. стрелковый корпус своими передовыми отрядами частично выполнил задачу второго дня операции. Анализируя успехи его армии в первый день наступления, командарм И.И. Людников позднее замечает: «Эта победа стала особенно ощутима после неудачных боев 39-й армии зимой»[257]. Здесь с командармом трудно не согласиться.
По приказу И.И. Людникова 28-я гв. танковая бригада была к 2.00 24 июня выведена в его резерв. 17-я гвардейская стрелковая дивизия также выводилась из боя и сосредоточивалась на правом фланге участка прорыва. Эти два соединения готовились для удара в северо-западном направлении по путям отхода витебской группировки немцев.
Потери бронетехники 39-й армии за первый день наступления можно оценить как невысокие (см. таблицу).
28-я гв. танковая бригада сохранила боеспособность и могла быть использована для удара в тыл противника (для чего и была выведена И.И. Людниковым в резерв).
Бывший начальник штаба 3-й танковой армии Гейдкемпер в своей книге «Витебск» в красках описывает спор между Рейнгардтом и Бушем, произошедший в конце первого дня советского наступления. Он пишет:
«В начале вечера [между] фельдмаршалом Бушем, который весь день провел на участке фронта IX армейского корпуса, и генерал-полковником [Рейнгардтом] возник крупный спор, в ходе которого последний говорил о том, что помощь танковой армии была оказана «слишком поздно». Фельдмаршал Буш категорически отказывается удовлетворить ходатайство генерал-полковника о немедленной эвакуации Витебска. Вначале он не соглашался также и на отвод хотя бы LIII армейского корпуса, отдельные участки фронта которого до настоящего времени противник атаковал только мелкими группами силами до роты каждая. Генерал-полковник предлагал с целью сбережения сил отвести корпус на кольцевой рубеж вокруг Витебска. Позже фельдмаршал согласился представить это предложение на рассмотрение штаба сухопутных войск. Уведомление о разрешении такого отвода было получено в этот же вечер».
Любопытно отметить, что 23 июня Буш провел на участке IX армейского корпуса. Дела здесь у немцев действительно развивались по наихудшему сценарию. Разрешенный отход на периметр обороны Витебска позволил немецкому командованию предпринять минимально необходимые меры для предотвращения наметившегося окружения LIII корпуса. Во время произведенного в ночное время отхода была высвобождена 4-я авиаполевая дивизия, которая была выведена из первой линии и переброшена маршем в район юго-западнее Витебска с целью противодействия противнику с запада, а в случае, если это потребует обстановка, — с юга.
Данные перемещения были замечены советской авиаразведкой. Так, 24 июня от воздушного разведчика 523-го истребительного авиаполка была получена следующая радиограмма:
«14.10 высота 1500 мт. От Витебска на Бешенковичи по всей дороге в движении до 1000 автомашин и 3000 повозок с войсками противника. На окраинах Витебска и в городе до 700 автомашин, выходящих на шоссе Витебска, Бешенковичи»[259].
Они были восприняты как отход из района Витебска. Действительно, в реалиях предыдущего опыта советско-германского фронта ситуация выглядела достаточно очевидной: под угрозой окружения следовало отходить. В тот момент ситуация для LIII корпуса не была такой уж безнадежной. В излучине Зап. Двины в районе Островно оставались левофланговые подразделения 246-й пехотной дивизии, предотвратившие по крайней мере временно переправу в излучину реки частей 43-й армии. Подход к ним с запада 4-й авиаполевой дивизии позволял сформировать узел обороны, через который возможно было бы отойти главным силам из Витебска. Однако в свете идей Гитлера относительно «крепостей» все было не столь очевидно.
«Крепость» или «котел»? Как отмечалось выше, идея Гитлера с «крепостями» несла в себе рациональное зерно. Действительно, блокирование узлов дорог могло принести немцам какую-то пользу. Однако полководческое искусство потому и называется искусством, что решение должно соответствовать обстановке и даже от кажущегося хорошим хода иногда можно и нужно отказаться.
В случае с «крепостями» тонкая грань между разумным решением и никчемным упрямством лежала в плоскости их оставления в окружении. Когда есть возможность отвести войска и спасти их от окружения, это нужно делать. Напротив, в условиях обвала и хаоса стекание солдат и офицеров в «крепость» становится для них шансом дорого продать свою жизнь. Как это случилось, например, в Познани в 1945 г. В этом отношении находящийся на переднем крае Витебск с точки зрения искусства ведения войны имел мало шансов стать «крепостью» в том смысле, который вкладывал в это понятие приказ фюрера № 11. Окружение города должно было быть уж очень стремительным и внезапным. Однако в реальности получилась попытка измерить алгеброй гармонию и никчемное упрямство в формировании «крепости».
В своей книге «Витебск» бывший начальник штаба 3-й танковой армии Гейдкемпер излагает последовательность обмена запросами и ответами на них Верховного командования, происходившую в середине дня 24 июня 1944 г. Его версию можно несколько уточнить и дополнить за счет записей в ЖБД 3-й танковой армии. Итак, в 15.20 24 июня начальник штаба сухопутных войск генерал-полковник Курт Цейтцлер из Оберзальцберга напрямую запросил командующего 3-й танковой армией о том, считает ли он необходимой эвакуацию Витебска, о которой он ходатайствует. Цейтцлер сообщил, что фюрер медлит с решением о немедленной эвакуации Витебска, так как в городе остается большое количество боеприпасов и продовольствия. Если эту фразу Цейтцлера интерпретировать в терминах «крепости», то «в городе остается большое количество боеприпасов и продовольствия» означает «из него получится хорошая крепость».
Командующий армией Рейнгардт (как его пересказывает Гейдкемпер) возражает без учета перспективы «крепости»:
«Если город будет окончательно окружен, то погибнут не только боеприпасы и продовольствие, но и весь LIII армейский корпус со всеми своими пятью дивизиями».
«Пожалуйста, не отходите от аппарата, я еще раз поговорю с фюрером», — отвечает Цейтцлер.
Наконец, в 15.28 Цейтцлер возвращается и ошарашивает штаб 3-й танковой армии ответом: «Фюрер решил — Витебск должен быть удержан».
Надо сказать, что в книге Гейдкемпер несколько сокращает формулировку ответа Цейтцлера. Согласно записи в ЖБД 3-й танковой армии ответ последовал в 15.35 24 июня и звучал следующим образом:
«Гитлер принял решение удержать Витебск в качестве «крепости»[260].
Получив приказ об удержании Витебска как «крепости», Рейнгардт решает апеллировать к своему непосредственному руководству. Он вызывает к аппарату начальника штаба группы армий Кребса и информирует его о содержании переговоров с Цейтцлером. Командующий 3-й танковой армией отстаивает тезис, что отвод LIII корпуса из Витебска необходим для того, чтобы закрыть брешь между IX и VI армейскими корпусами. Кребс обращается к Цейтцлеру лично и в 16.15 перезванивает Рейнгардту. В первый раз звучит тезис, что для «крепости» достаточно будет оставить одну дивизию. Также Рейнгардту обещают для восстановления фронта передать 5-ю танковую дивизию, перебрасываемую из района Ковеля. Через несколько часов в штабе 3-й танковой армии получили в 18.30 распоряжение фюрера, которое гласило:
«LIII армейский корпус, оставив в Витебске в качестве гарнизона одну из дивизий, остальными пробивается на запад до соединения с нашими войсками. Надлежит сообщить фамилию коменданта города. По радио он должен быть извещен о том, что он назначается «комендантом крепости». От него необходимо получить подтверждения получения им настоящего приказа».
Нельзя не отметить выглядящего несколько неуместным в критической ситуации «балета» с клятвой коменданта Витебска. В ЖБД 3-й танковой армии это указание в явном виде внесено не было. Вместе с тем нельзя не отметить, что остальные записи в ЖБД не противоречат содержанию данного указания. Действительно, в ходе обсуждения обстановки первоначальный гарнизон «крепости» Витебск из трех пехотных дивизий урезался до одной дивизии. Но одной пехотной дивизии было мало на удержание 20-километрового периметра города. Так или иначе, в качестве гарнизона крепости в Витебске решено оставить 206-ю пехотную дивизию генерал-лейтенанта Хиттера.
С высоты послезнания наиболее логичным вариантом для немецкого командования выглядит вывод из района Витебска главных сил LIII корпуса при первой угрозе окружения с оставлением и отходом в «крепость» максимум тех, кто не успеет организованно прорваться.
Фактическим же результатом всех этих дискуссий в высших сферах время, которое немецкие части могли потратить на отход, было безнадежно упущено. Части 39-й армии вечером 24 июня последовательно перехватили все дороги, идущие из Витебска. 28-я танковая бригада с 15.00 переподчиняется 17-й гв. стрелковой дивизии. К 17.00 дивизия и бригада выходят в исходное положение для наступления почти строго на север. В 19.40 они выходят из дефиле в заболоченных лесах и в конце дня перехватывают шоссе Витебск — Бешенковичи на подступах к Витебску и выходят на берег Западной Двины. Любопытно отметить, что на другом берегу Западной Двины на тот момент еще не было частей 43-й армии. Там находились немцы из 246-й пехотной дивизии. Окруженными гарнизон Витебска делал перехват дорог и блокирование группы, окруженной у Островно.
Одного заслона на шоссе для окружения было, разумеется, недостаточно. Поэтому был образован внешний фронт окружения с выходом 19-й гв. стрелковой дивизии в район Гнездиловичей и западнее города. Рядом с 19-й гв. стрелковой дивизией заняла оборону в озерных дефиле в районе совхоза Ходцы 251-я стрелковая дивизия. Бронетехники этим двум дивизиям не досталось, и в случае попыток деблокирования им пришлось бы туго. Однако подвижных соединений для деблокирования 3-й танковой армии в тот момент не было. 91-я гв. стрелковая дивизия во взаимодействии с 735-м САП к исходу дня вышла к узлу дорог Островно.
В отчете о действиях 4-й авиаполевой дивизии, составленном по итогам боев, эти события описывались следующим образом:
«Тем временем русские подошли к Островно примерно на 2 км с юго-восточного направления и начали обстрел населенного пункта из минометов и противотанковых, а позднее и из танковых орудий. Была занята круговая оборона. Единственное шоссе, ведущее из района Витебска на Островно и Бешенковичи, было полностью забито обозами, гражданскими лицами, моторизованными и гужевыми подразделениями. Русские, почувствовав упорный характер обороны Островно, танковыми силами прорвались севернее Островно через Бузаны до шоссе и перекрыли последнее. Тем самым Витебск и осуществлявшие оборону в том районе части дивизии оказались окружены»[261].
К 7.00 25 июня СУ-76 самоходного полка вышли на шоссе Витебск — Бешенковичи, уничтожая огнем обозы, пехоту и колонны автомашин. Пути отхода из Витебска строго на юг перехватывались наступлением 164-й стрелковой дивизии с 957-м САП. Эта группа вечером 24 июня вышла в район Добрино, пока еще на подступы к дорогам, идущим из Витебска на юг. Противником советских войск в боях за шоссе на Бешенковичи были части 4-й авиаполевой дивизии, рассеченные и частично разгромленные на шоссе. 25 июня LIII корпус докладывал, что «4-й авиаполевой дивизии в настоящий момент уже не существует». Небольшая группа из состава подразделений дивизии сохранилась в районе Островно. Здесь же, в излучине Зап. Двины, еще оставались подразделения 246-й и 197-й пехотных дивизий. Поначалу они даже имели сообщение с главными силами LIII корпуса через переправу у Дорогокупово.
Вечером 24 июня в ЖБД немецкой 3-й танковой армии появляется красноречивая запись:
«В 23.00 начальник штаба 3-й танковой армии информирует начальника штаба группы армий «Центр», что противник из района Островно продвигается в северном направлении. Одновременно танки противника, действующие с северного направления, в двух местах продвинулись до реки Двина. Таким образом, закончилось окружение города Витебск. Чрезвычайно примечательным для сегодняшнего дня является полная беспомощность наших воздушных сил»[262].
В окружение попали 4-я и 6-я авиаполевые дивизии, 206-я и 246-я пехотные дивизии в полном составе и часть 197-й дивизии (отсеченная и отброшенная в сторону Витебска советским наступлением). В течение 25 июня части 39-й армии закрепляли и уплотняли как внешний, так и внутренний фас «котла». 164-я стрелковая дивизия и 957-й САП вышли к деревне Шумны, перехватив дорогу, идущую из Витебска на юг.
В этот момент в подчинение 39-й армии передается еще одна механизированная часть — 2-й гвардейский мотоциклетный полк в составе 1109 человек, 183 мотоциклов, восьми 45-мм и четырех 76-мм пушек. Поздним вечером (22.00) 25 июня он занял оборону в деревне Заруднице, седлая дорогу, идущую из Витебска на юго-запад.
Тем временем развивалось наступление с севера 43-й армии, уплотнявшее кольцо окружения. Форсирование р. Западная Двина передовыми отрядами 43-й армии осуществлялось на подручных средствах — лодках, бревнах из разобранных домов. Также на подручных средствах удалось переправить часть дивизионной и полковой артиллерии. Однако действительно быстрое форсирование реки началось с подтягиванием табельных переправочных средств — парков Н2П и НЛП. В 15.00 25 июня в районе Шарылино (в полосе 1-го стрелкового корпуса) была построена переправа для танков. В тот же день была переправлена на южный берег реки часть танков 10-й гв. танковой бригады.
Согласно приказу командира 246-й пехотной дивизии Мюллер-Бюлова, попавшему впоследствии в руки разведотдела 43-й армии, полный отход дивизии через Западную Двину предполагалось осуществить в ночь на 26 июня через мосты в районе Каныши, Дорогокупово, Комары (к западу от Витебска). Однако в ночь на 25 июня 1944 г. 17-я гв. стрелковая дивизия (5-го гв. стрелкового корпуса) нанесла удар в направлении Комары, Каныши. Тем самым главные силы 246-й пехотной дивизии лишались возможности соединиться с полком в излучине Двины и вынуждены были отходить на Витебск.
Две другие дивизии такого же 5-го гв. стрелкового корпуса, продолжая частью сил вести бои за Островно, нанесли удары: 91-я гв. стрелковая дивизия на север в направлении Дорогокупово и 19-я гв. стрелковая дивизия — на юго-запад в направлении на Гнездиловичи. В первой половине дня 26 июня оба эти пункта были заняты и двигавшиеся по шоссе между Дорогокупово и Бешенковичи тыловые части и остатки 4-й авиаполевой и 246-й пехотной дивизий были надежно изолированы.
Тем временем главные силы LIII армейского корпуса попытались прорваться из окружения. Планы прорыва немецким командованием вынашивались начиная с 24 июня, когда было получено разрешение отводить всех, кроме 206-й дивизии. Поскольку прорыв по шоссе Витебск — Бешенковичи был обречен на неудачу (здесь заслон советских войск был в любом случае сильнее), на 25 июня планировался прорыв через межозерное дефиле у деревни Ходцы, к югу от оз. Сарро, и далее в направлении на Сенно. Задача для немцев серьезно осложнилась ввиду выхода частей армии И.И. Людникова непосредственно к юго-западу от Витебска.
По свидетельству Гейдкемпера, вечером 25 июня из Витебска была получена радиограмма следующего содержания:
«Общая обстановка вынуждает, сконцентрировав все силы, прорываться на юго-запад. Выступление в 5.00».
Направление прорыва на Ходцы, насколько можно судить по дальнейшим действиям окруженцев, сохранялось. Также по имеющимся данным можно сделать вывод о том, что в составе LIII корпуса оставались боеспособные штурмовые орудия. На острие прорыва была поставлена 6-я авиаполевая дивизия генерал-лейтенанта Пешеля. Это неудивительно, т. к. это была единственная дивизия, сохранившаяся на тот момент в LIII корпусе в полном составе (за вычетом 206-й пд в качестве гарнизона «крепости» Витебск). Вопреки распространенному мнению о достаточно низкой боеспособности авиаполевых соединений отчаянная атака позволила немцам ранним утром 26 июня прорваться на узком участке 48-го гв. стрелкового полка 17-й гв. стрелковой дивизии и вырваться в лесной массив, прилегающий к озеру Мошно. Численность прорвавшейся группировки оценивалась советской стороной примерно в 5–7 тыс. человек.
Надо сказать, что на тот момент возможности 39-й армии плотно удерживать внутренний фронт прорыва были фактически исчерпаны. Как пишет в своей книге И.И. Людников, чтобы не допустить дальнейших попыток противника вырваться из окружения, он еще 25 июня принял меры по сосредоточению дополнительных сил и средств к району окружения вражеской группировки. По его распоряжению 91-я гвардейская стрелковая дивизия, оставив один полк в районе севернее Островно, главными силами двигалась к Витебску. 251-я стрелковая дивизия также имела задачу к утру 26 июня выйти в район юго-восточнее города. Однако обе дивизии на марше столкнулись с противником, прорвавшимся из района Островно. Завязались упорные встречные бои, завершившиеся в итоге уничтожением этой группы окруженцев. Тем не менее, скованные боями с ними, обе дивизии не смогли выйти в назначенные для них районы к утру 26 июня и принять участие в отражении атак прорывавшихся из Витебска главных сил LIII корпуса.
Первой для ликвидации неожиданного прорыва была задействована авиация. В 10.20 26 июня задача на уничтожение прорывающегося противника была поставлена 3-му ШАК. Для ее выполнения была выделена 307-я ШАД, действовавшая последовательными ударами отдельных групп по 4–6—8 штурмовиков Ил-2. «Илы» атаковали группы окруженцев бомбометанием и пулеметно-пушечным огнем с высоты от 150 до 1200 м. Авиаударами прорывающиеся колонны противника были задержаны и частично рассеяны. Немецкий историк Рольф Хинце пишет: «52-й и 53-й авиаполевые егерские полки сначала атаковали в юго-западном направлении, однако под воздействием мощных контратак, ударов с воздуха и огня тяжелой артиллерии рассеялись»[263]. Подошедшие с запада, после ликвидации «котла» у Островно, два полка 91-й гвардейской стрелковой дивизии закрыли прорыв и усилили оборону 17-й гвардейской и 164-й стрелковой дивизий.
Однако одной авиации для предотвращения было недостаточно. Здесь нельзя не отметить дальновидные решения штаба фронта. В оперативное подчинение И.И. Людникова из соседней 5-й армии были переданы два полка 63-й стрелковой дивизии и 184-я стрелковая дивизия. В середине дня 26 июня они подходили к месту окружения противника. Эти части и соединения после прорыва получили задачу не допустить дальнейшего продвижения противника в направлении свх. Ходцы (как мы видим, направление прорыва было угадано верно).
Любопытно отметить, что немецкая авиаразведка наблюдала происходящее с воздуха, но оставалось уже только наблюдать. Авиаразведчики видели, что в 8.00 26 июня прорывающиеся двигались двумя маршевыми колоннами на Балбороды, а навстречу им по той же дороге двигалась крупная колонна противника. В итоге с юга и востока лесной массив в районе оз. Мошно блокировался 184-й стрелковой дивизией и двумя полками 63-й стрелковой дивизии, с запада — 251-й стрелковой дивизией. В итоге к концу дня 26 июня LIII корпус оказался расчленен уже на три изолированные группировки.
Отчаянные попытки прорыва на шоссе также предпринимались. Стоявшие в заслоне на пути окруженных танки и самоходки 28-й гв. танковой бригады и 957-го САП отбивали многочисленные попытки прорваться на запад, нанося противнику большие потери в людях и технике.
Целый шквал атак в отчаянной попытке пробиться из окружения выдержал 2-й гв. мотоциклетный полк. Вскоре после полуночи 27 июня группа пехоты противника численностью до батальона обошла оборону полка с фланга и вышла в тыл обороняющимся подразделениям. Одновременно последовала атака с фронта. Однако распада обороны мотоциклистов не произошло. В течение шести часов гвардейцы мотоциклетного полка отбивали атаки, уничтожая живую силу и технику противника, нанеся ему значительный урон. Только небольшим группам удалось просочиться из окружения.
Падение «крепости» Витебск. Стремительности наступления на Витебск и его крушению в качестве «крепости» способствовали энергичные и нешаблонные действия 158-й стрелковой дивизии 39-й армии. В ночь на 24 июня, сосредоточив свои полки на направлении Латыши, Витебск и оставив на всем остальном 33-километровом (!!!) фронте обороны дивизии лишь мелкие группы прикрытия, дивизия перешла в наступление. Настигнув начавшего здесь отход противника, 158-я дивизия к исходу 24 июня завязала бои на восточной окраине Витебска.
В ночь на 26 июня 158-я стрелковая дивизия, овладев в предыдущих боях всей северо-восточной и восточной частями Витебска, вышла непосредственно к новому мосту через р. Зап. Двина в центре города и внезапно атаковала его. Мост был подготовлен противником к взрыву, но группа советских саперов, внезапно атаковав мост, уничтожила подрывников и в последний момент спасла мост от взрыва. Воспользовавшись мостом, части 158-й стрелковой дивизии быстро переправились через реку и ворвались в западную часть города. Продвижение было настолько стремительным, что остатки немецкого гарнизона, пытавшиеся оказывать сопротивление в отдельных домах и зданиях, были быстро уничтожены или взяты в плен. Часть гарнизона отступила из города на юго-запад, где и попала в один из образовавшихся вне города «котлов». К 6.00 26 июня Витебск совместными действиями с 92-м стрелковым корпусом 43-й армии был полностью освобожден от противника.
Приказ Гитлера о сохранении Витебска как «крепости» был, по существу, проигнорирован. Хотя по приказу фюрера № 11 комендант «крепости» должен был подчиняться группе армий, приказы командиру 206-й пехотной дивизии отдавал командир корпуса Гольвитцер. Генерал Хиттер свидетельствует:
«Командир LIII корпуса, однако, решил присоединить 206 пд к группе, намеченной им для прорыва в юго-западном направлении. Таким образом, как и было приказано, моя дивизия 26.6 в 3 часа утра, оставив свои арьергарды на Лучесе и Двине, стала отходить по двум указанным дорогам отступления сначала в южном направлении. Западнее должны были отходить другие дивизии корпуса»[264].
Надо сказать, что фельдмаршал Буш потребовал в телефонном разговоре с Рейнгардтом четких заверений, что эта дивизия не будет принимать участие в прорыве из Витебска. Однако к тому моменту с LIII корпусом была только радиосвязь, и четкие указания Гольвитцер не получил или же не захотел услышать. Действительно, для него еще одна дивизия в качестве ударной силы прорыва была совсем не лишней.
В итоге выход из города не принес облегчения положения 206-й дивизии. Более того, выход из города привел ее под удары советской авиации. Бывший командир соединения генерал Хиттер позднее на допросе в советском плену показал:
«В этот день, т. е. 26.6, боевая мощь дивизии была фактически сломлена. С утра до темноты части, штабы, батареи и тяжелые орудия, обозы и т. д. находились под уничтожающим действием русской авиации, которая могла выискивать цели, не встречая никакого немецкого сопротивления в воздухе»[265].
В итоге дивизия Хиттера влилась в один из «котлов» в районе к юго-западу от города.
Для разгрома окруженных к юго-западу от города немецких частей с утра 27 июня были задействованы две авиадивизии штурмовиков 1-й воздушной армии. Это были одна дивизия из 3-го ШАК и отдельная 311-я ШАД. С 5.00 штурмовики группами в 6–8 самолетов с высоты от 500 м до бреющего бомбами и пушечно-пулеметным огнем несколькими заходами наносили удары по окруженной группировке противника.
27 июня окруженцам в районе к юго-западу от Витебска был предъявлен ультиматум, и уже в полдень 27 июня был поднят белый флаг, противник прекратил организованное сопротивление и капитулировал. В плен сдалось около 10 тыс. человек. Однако ликвидацию отдельных сопротивляющихся групп, прочесывание лесов части и соединения 39-й армии продолжали до 14 часов.
Остатки окруженных групп еще 26 и 27 июня выходили по радио на связь со штабом группы армий, но с 27 июня всякая радиосвязь с ними прекратилась. Немецкий историк Вернер Гаупт утверждает, что «прорваться к немецким позициям удалось только 200 солдатам 53-го армейского корпуса, из них 180 было ранено!»[266]. Однако, согласно данным ликвидационного штаба 206-й пехотной дивизии от 10 сентября 1944 г. из Витебска прорвалось 20 офицеров, 19 чиновников, 230 унтер-офицеров, 792 рядовых соединения[267]. В это число не входят отпускники и командированные, изначально оказавшиеся вне «котла». В некоторой степени повезло 246-й пехотной дивизии, часть ее тыловых подразделений успела ускользнуть по шоссе на Бешенковичи.
По итогам боев с окруженцами 25–27 июня 28-я гв. танковая бригада докладывала о 3570 убитых немецких солдатах и офицерах и 1422 — взятых в плен[268]. Цифры эти впечатляют, особенно если учесть, что сама бригада насчитывала всего около 1000 человек личного состава с тылами. Учитывая довольно точную и некруглую цифру, она была получена подсчетом убитых на поле боя. Бригада с запасом расплатилась как за зимние бои, так и за эпизоды лета 1941 г. При этом собственные потери бригады за все время с начала операции, т. е. с 23 по 27 июня, составили 4 Т-34 и 1 СУ-122 сгоревшими, 15 Т-34, 4 Т-70 и 2 СУ-122 подбитыми, 2 Т-34 подорвавшимися на минах, 53 человека убитыми, 123 ранеными и 9 пропавшими без вести[269].
Сражавшийся с пытавшимися прорваться окруженцами 2-й гв. мотоциклетный полк заявил об уничтожении 3 тыс. немецких солдат и офицеров и пленении 566 при своих 112 убитых и 193 раненых[270]. 735-й САП, также державший внутренний фронт окружения, претендовал на уничтожение 1900 немцев при своих 13 убитых и 11 раненых.
В ходе боев за Витебск были полностью уничтожены пять немецких дивизий (4-я и 6-я авиаполевые, 206, 246 и 197-я пехотные). В плен попало около 10 тыс. человек из состава окруженной под Витебском группировки. В числе пленных оказались командир LIII корпуса генерал пехоты Гольвитцер, начальник штаба корпуса полковник Шмидт, командир 206-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Хиттер, командир 246-й пехотной дивизии генерал-майор Миллер-Бюлов, командир 197-й пехотной дивизии Прой и ряд других старших офицеров.
Советскими трофеями стали 491 орудие и миномет, 1100 пулеметов, 2439 автомашин и мотоциклов, 17 паровозов, 328 вагонов, около 2000 лошадей и много другого военного имущества. После разгрома LIII корпуса под Витебском, согласно первоначальному плану, 39-я армия была выведена во второй эшелон 1-го Прибалтийского фронта.
Что касается причин коллапса немецкого фронта под Витебском, то еще в советском исследовании 1945 г. было справедливо замечено следующее:
«Витебская группировка противника еще задолго до наступления наших войск находилась в охватываемом положении. В этих условиях удерживать витебский плацдарм можно было только при сильной обороне на флангах и наличии крупных оперативных резервов»[271].
Охват города Витебск по итогам зимней кампании приобрел угрожающий характер, и наиболее разумным решением было если не создание резервов, то отход на линию «Тигр». Однако с появлением идеи фюрера с «крепостями» такой вариант практически исключался. Хотя при более гибком подходе и оставлении в Витебске тех, кто не успевает прорваться, могли возникнуть некоторые проблемы с его использованием как транспортного узла. Препятствием, впрочем, являлись размеры «крепости», требовавшие большого гарнизона.
Так же как и на других направлениях, в полосе наступления 5-й армии была проведена разведка боем. В 16.00 22 июня стрелковые батальоны, перейдя в наступление на фронте в 14 км, углубились в оборону противника до 2,5 км. Таким образом, наступающим батальонам удалось преодолеть не только первую траншею со всеми заграждениями и препятствиями (как это ставилось в задаче на разведку), но захватить вторую и частично третью траншеи. Западнее и южнее Высочаны против наших батальонов, вклинившихся в оборону, противник ввел свои резервы. Причиной такого успеха стали эффективные действия артиллерии. В поддержке разведывательных действий пехоты 22 июня приняла участие армейская артиллерийская группа контрбатарейной борьбы. Она в этот день подавила до 20 батарей противника.
В результате успешных действий разведгруппы 5-й армии в течение 22 июня заняли на богушевском направлении траншеи первой линии обороны противника, а в ряде пунктов продвинулись на 3–4 км от линии первоначального соприкосновения сторон. Это заставило откорректировать план использования авиации 1-й воздушной армии. Задачи авиации переносились в глубину расположения системы обороны противника.
Утром 23 июня началась артиллерийская подготовка, продолжавшаяся четыре часа. Артиллерия после мощного пятиминутного огневого налета по всей глубине обороны противника приступила к разрушению его оборонительных сооружений редким методическим огнем. Это разрушение длилось более трех часов. В последние сорок минут артиллерийской подготовки были подавлены те пункты и огневые средства, которые имели возможность препятствовать атаке наших войск.
С окончанием артиллерийской подготовки пехота, сопровождаемая танками, при поддержке артиллерии перешла в атаку. Немецкие части 299-й и 256-й пехотных дивизий и 550-й штрафной батальон, подавленные огнем нашей артиллерии накануне и в день прорыва, не смогли во время атаки оказать наступающей пехоте значительного сопротивления.
Соединения армии, поддержанные мощным огнем артиллерии и минометов, развивая наступление, к исходу дня продвинулись в глубину обороны противника на 10–12 км.
Для завершения прорыва всей глубины немецкой обороны войскам армии предстояло овладеть тыловым рубежом и приспособленным к обороне сильно укрепленным пунктом Богушевск.
Эта задача была выполнена к исходу 24 июня. Таким образом, за двое суток была прорвана мощная оборона немцев на фронте шириной до 30 км и в глубину на 25 км.
Значительную роль в обеспечении прорыва обороны противника сыграла успешная борьба нашей артиллерии c артиллерией противника. В частности, только армейской артиллерийской группой контрбатарейной борьбы до 16.00 23 июня была подавлена 31 батарея противника.
5-я армия находилась на втором месте по количеству задействованной в ее полосе бронетехники — 271 единица. Причем в первую линию был поставлен даже заповедник ленд-лизовской бронетехники в лице 153-й танковой бригады на «валентайнах», «стюартах» и «генералах Ли». Однако полоса наступления 5-й армии была шире и поэтому плотность составляла 22,6 единицы на километр фронта. Типичным решением для 3-го Белорусского фронта стала связка танковой бригады с самоходным полком.
Авиационная поддержка армии генерала Крылова была на тот момент довольно слабой. На долю 5-й армии достались вылеты 311-й ШАД, которая бомбардировочно-штурмовыми действиями групп по 8 самолетов Ил-2 уничтожала отходящие войска противника и его артиллерию.
Потери бронетехники 5-й армии за первый день наступления характеризовались нижеследующими цифрами (см. таблицу).
В целом потери можно оценить как достаточно низкие.
Усилия 1-й воздушной армии на второй день наступления концентрировались на направлении главного удара, в полосе 11-й гв. армии. Тем не менее богушевское направление не было оставлено вовсе без внимания. Действовавшая в районе Богушевска 3-я гв. БАД 24 июня наносила удары по узлам сопротивления, огневым позициям артиллерии и живой силе в окопах. Основной удар был нанесен шестью девятками Пе-2. На подходе к цели ведущие групп запросили подтверждение цели по радио. В ответ был получен уточненный район бомбометания — восточная окраина Богушевска. Здесь были расположены позиции пехоты, артиллерии и минометов противника. Удары были нанесены всеми группами с высоты 1500–1600 м в течение десяти минут.
В 17.30 24 июня для ликвидации Богушевского узла сопротивления противника командующий 1-й воздушной армией приказал 1-му гв. БАК, 3-й гв. БАД и 3-му ШАК нанести массированные удары по противнику в северной и западной частях Богушевска. Всего в этом ударе участвовало 90 Пе-2 и 180 Ил-2. Действия штурмовиков и бомбардировщиков были настолько эффективными, что после удара авиации наземные войска легко овладели городом.
В донесении штаба VI армейского корпуса особо отмечался факт интенсивного использования авиации наступающими советскими войсками:
«Атаки с полудня поддерживаются постоянными ударами штурмовой авиации (иногда до 60 штурмовиков)»
В конце дня от авиа-представителя при 72-м стрелковом корпусе 5-й армии была получена телеграмма в адрес начальника оперативного отдела штаба 1-й воздушной армии следующего содержания:
«По заявлению командира 72 ск генерал-майора Кондратюк исход боя за Богушевск решила авиация. Цибарев»[273].
Этот результат особенно впечатляет, если учесть, что действия ВВС днем 24 июня были существенно ограничены погодными условиями: облачностью 6—10 баллов, местами слабый дождь при высоте облачности 100–300 м.
Потери 5-й армии за июнь можно оценить как ощутимые, но в целом невысокие. С 21 по 30 июня 1944 г. армия потеряла 1664 человека убитыми, 6676 ранеными, а всего 8826 человек[274].
Успешный прорыв обороны позволил в строгом соответствии с планом ввести в прорыв конно-механизированную группу. По состоянию на 24.00 23 июня 3-й гв. мехкорпус насчитывал в строю 16 Т-34, 109 М4А2 «Шерман», 70 «валентайнов» разных модификаций, 21 СУ-85 и 21 СУ-76[275].
Передовые отряды бригад 3-го гв. мехкорпуса к 21.00 24 июня вошли в соприкосновение с противником и завязали бой.
Как указывалось в отчете корпуса:
«Пешие, конные колонны противника не успевали отходить, бросали свои обозы и расходились по лесам и группами сдавались в плен».
Развивая успех в оперативной глубине, 9-я гв. мехбригада, энергично продвигаясь вперед, в 6.30 25 июня, совершив обходной маневр, с боем овладела г. Сенно. Тем самым был отрезан путь отступления противнику, отходящему в направлении Сенно перед фронтом 8-й гв. мехбригады, наступавшей южнее. Отходящие немецкие части, узнав, что Сенно занят, повернули обратно и натолкнулись на передовой отряд 8-й гв. мехбригады. При встрече с передовым отрядом немцы окончательно потеряли самообладание, в панике бросили обоз и начали разбегаться по лесам. Частично колонна была взята в плен и уничтожена.
С выходом частей в район Сенно корпус, преследуя отходящего противника, повернул на юг и веером побригадно разошелся на три направления, стремясь прорваться через чреватый опасностями район межозерных дефиле у озер Лукомльское, Селява. 7-я гв. мехбригада на правом фланге к исходу 26 июня овладела Лукомлем, 9-я гв. мехбригада заняла с боем Черею, 8-я гв. мехбригада на левом фланге — Обчугу и Бобр. Перед фронтом корпуса к тому моменту отходили на Лепель и Борисов разгромленные части 299, 95 и 197-й пехотных, 14-й моторизованной дивизий и, как деликатно отмечено в отчете корпуса, «изменнические отряды» (видимо, имеются в виду части вспомогательной полиции и группы Каминского и Дирлевангера, находившиеся в этом районе).
Командир корпуса генерал-лейтенант В.Т. Обухов получил приказ действовать в направлении на Лукомль, Краснолуки, Волоки, Плещеницы с задачей выйти к р. Березине и форсировать ее не позднее 28 июня на участке Липск, Зембин, овладев районом Бегомль, Плещеницы, Мстиж.
Для обеспечения действий корпуса с севера В.Т. Обухов направил на Лепель 7-ю гв. мехбригаду полковника М. И. Родионова, которому было поручено занять Лепель и удерживать его до подхода войск соседнего фронта. В 8.00 бригада штурмом овладела Лепелем и заняла оборону, находясь в готовности в движении к переправам на Березине.
Передовой отряд в 10.00 29 июня 1944 г. группами автоматчиков форсировал р. Березина при помощи подручных переправочных средств и закрепил плацдарм на западном берегу реки. Мотопехота, помогая саперам в наведении переправы, в 12.00 29 июня заканчивала постройку многопролетного моста большой грузоподъемности, и к этому же моменту главные силы корпуса подходили к переправе. В 14.00 этого же дня авиация противника силою до 40 самолетов произвела налет на переправу и бомбами крупного калибра разрушила наведенный мост через р. Березина.
Как указывалось в отчете корпуса, «в дальнейшем, несмотря на все зенитные средства, имеющиеся в корпусе, производить работы по наведению моста [авиация противника] не давала, что задерживало переправу частей, идущих этим маршрутом, а глубина реки не позволяла переправить боевую технику и транспорт вброд»[276].
В отчете корпуса В.Т. Обухова подчеркивалось:
«Вследствие сильного воздействия авиации противника переправа через р. Березина была неоднократно разрушена».
А.М. Василевский впоследствии описывал последовательность событий следующим образом:
«Около 12 часов 24 июня, обсудив с командующим фронтом сложившуюся обстановку, мы пришли к выводу о целесообразности, используя успех армии Крылова, вывода танковой армии Ротмистрова на богушевское направление с тем, чтобы после преодоления 5-й армией сопротивления врага по линии озер в районе Богушевское в ночь с 25 на 26 июня направить ее в глубокий обход Орши на Толочин и далее на Борисов. Конно-механизированную группу Осликовского в этом случае предполагалось использовать севернее танковой армии для развития удара из района Сенно в общем направлении па Плещеницы, Молодечно, а частью сил группы помочь 1-му Прибалтийскому фронту в ближайшие дни овладеть Лепелем»[277].
Эти соображения А.М. Василевским были доложены по телефону И.В. Сталину и одобрены Верховным. После этого в штаб фронта был вызван П.А. Ротмистров, которому поставили задачу действовать по запасному варианту с вышеописанными уточнениями. А.М. Василевский со скрупулезной точностью указывает фактическое время постановки задач:
«В 19.10 была вручена командующему фронтом и командарму 5-й гвардейской танковой моя официальная директива о передаче танковой армии с 20.00 24 июня из резерва Ставки в состав 3-го Белорусского фронта»[278].
До конца дня 25 июня части 5-й гв. танковой армии соприкосновения с противником не имели. Они продвигались по территории, только что с боями занятой стрелковыми соединениями 5-й армии. Колонны танков и автомашин пересекали линию позиционного фронта. Местность здесь была сильно заболоченной, лесистой, с большим количеством небольших речек. Переправившись через реки Суходровка (где ранее проходил передний край противника), Ордежанка, Лучеса, Серокоротенка, Оболянка и ряд безымянных ручьев, части танковой армии к 21.00 25 июня вышли к Богушевску (головой колонны 3-го гв. танкового корпуса). Продолжая двигаться по лесисто-болотистой местности, части армии П.А. Ротмистрова к 1.00 ночи 26 июня догнали стрелковые дивизии 5-й армии. Наконец, около 4.00 утра передовые подразделения танковой армии атаковали и смяли арьергарды немцев, а в 5.00 вышли на оперативный простор. Местность, по которой катились танки, уже радикально отличалась от лесов на линии рухнувшего позиционного фронта. Она была уже более открытой и теперь вполне благоприятствовала действиям крупных механизированных соединений.
Вскоре 5-я гв. танковая армия показала, на что способны крупные механизированные соединения. Во второй половине дня 26 июня части армии перерезали автостраду Москва — Минск, ключевую магистраль снабжения всей группы армий «Центр». Передовой отряд 3-го гв. танкового корпуса в 14.30 вышел к Толочину, а 18-я гв. танковая бригада — к Коханово. К исходу дня главные силы корпуса вышли к Толочину. 18-я гв. танковая бригада во второй половине дня вела тяжелый бой с частями противника, отходившими от Орши на запад. Также бригада докладывала о 40 танках, частью тяжелых, которые атаковали Коханово с юга. Все атаки были отбиты.
Прорвавшись к шоссе, советские танкисты устроили избиение скопившихся на нем немецких тыловых колонн. Между Толочином и Коханово было убито более 2000 солдат и офицеров противника, взято в плен более 1000. На том же участке шоссе было уничтожено и захвачено около 1000 автомашин, более 2000 повозок, 23 единицы бронетехники. На железной дороге, проходившей в районе Толочина близко к шоссе, было захвачено два десятка воинских эшелонов с разным имуществом и 15 паровозов, несколько складов с продовольствием и боеприпасами.
Любопытно отметить, что командование ГА «Центр» и 4-й армии узнало о приближении советских танков к Толочину с помощью авиаразведки. В ЖБД 4-й армии по этому поводу имеется нижеследующая запись:
«12.00 — Генерал Кребс сообщает начальнику штаба, что в 10.00 обнаружены 40 вражеских танков, движущихся с северо-востока через Обольцы на Толочин. В 12.10 начальник штаба сообщает об этом находящемуся в Толочине генералу Метцу»[279].
Генерал-лейтенант Э. Метц на тот момент руководил 302-м артиллерийским командованием 4-й армии. Это был достаточно опытный военачальник, имевший опыт командования 5-й танковой дивизией и награжденный Рыцарским крестом. Не тыловая крыса, одним словом. Буквально за несколько часов до известия о движущихся к Толочину советских танках Метцу было поручено организовать оборону Толочина. Это назначение он получил с осознанием командованием 4-й армии угрозы с севера, со стороны рухнувшего фронта под Витебском. В ЖБД цели и задачи этого назначения были обрисованы следующим образом:
«К этому моменту генерал Метц получил приказ от и.о. командующего отправиться в Толочин, подчинить себе тамошнего коменданта, собрать всех солдат, в том числе перехватывая отступающие части, выдвинуть вперед противотанковые средства и прикрыть северный фланг армии. Генерал фон Типпельскирх просит генерала Метца приложить все возможные усилия для выполнения этой задачи»[280].
Напомню, что Толочин не был объявлен «крепостью» (таковой был Борисов) и возможности его обороны перед лицом танковой атаки были невысоки.
Тем временем соседний 29-й танковый корпус 5-й гв. танковой армии, овладев городком Обольцы, встретил к западу от него непроходимый лесисто-болотистый участок местности с несколько неожиданным препятствием: дороги перед этим участком были забиты брошенной немецкой техникой — автомашинами, тягачами, артиллерией и даже, как указывается в советских документах, танками. Наступление корпуса на Обчугу севернее шоссе Москва — Минск застопорилось. Командир корпуса бросил 32-ю танковую бригаду на Обчугу в обход через Сенно, а 25-ю танковую бригаду — через Толочин.
При этом не следует думать, что 29-й танковый корпус бездействовал. Он сам был активным производителем сгоревших и брошенных немецких автомашин. В течение 26 июня корпусом были разгромлены две колонны противника. Одна в районе Алексиничи, где было уничтожено до 2000 солдат и офицеров противника, брошено и сожжено до 1500 автомашин и 80 орудий, в том числе 15 105-мм орудий с тягачами. Вторая была сокрушена в районе Обольцев, здесь было уничтожено до 1000 солдат и офицеров противника, брошено и сожжено большое количество разнообразной техники противника.
На следующий день наступление и разгром немецких тылов были продолжены. Танкисты армии Ротмистрова захватили около 150 автомашин, склад горючего с 230 тоннами бензина первого сорта. Однако вскоре бригадам армии Ротмистрова было оказано уже куда более серьезное сопротивление, чем в день ввода в прорыв. Наступавший севернее шоссе 29-й танковый корпус к 19.00 27 июня передовым отрядом занял Осиновку, а на рубеже Ляды, Островно встретил сильное огневое сопротивление противника. 3-й гв. танковый корпус по шоссе продвинулся до города Бобр, которым овладел к 15.00. С выходом передовых частей на западную окраину Бобра встретил сильное огневое сопротивление артиллерии, танков и пехоты противника и дальнейшего продвижения не имел.
Неожиданно возникшее сопротивление было оказано прибывающими резервами. Первым из них стал ветеран зимних боев — 505-й батальон тяжелых танков, — весной отправленный на Украину. 24 июня он был погружен в эшелоны и под ударами авиации перевезен в полосу ГА «Центр». Выгрузка произошла как раз в городе Бобр, и первые позиции «тигры» заняли у Осиновки.
Еще одним резервным соединением, с передовыми частями которого встретились танкисты Ротмистрова, стала 5-я танковая дивизия, находившаяся к началу «Багратиона» у Моделя в составе группы армий «Северная Украина». Приказ о ее переброске в полосу ГА «Центр» последовал в 1.00 25 июня 1944 г. Первоначально планировалось ее использовать в районе Бобруйска. Погрузка в эшелоны происходила в Хелме и Влодаве. Далее эшелоны дивизии отправились по маршруту Влодава — Брест — Барановичи — Слуцк — Бобруйск. Уже в дороге маршрут поменялся на Минск — Борисов — Крупки. Из-за многочисленных подрывов и ударов с воздуха движение сопровождается множеством задержек. Первые эшелоны прибывали в Борисов с полудня 27 июня. Первым прибывает 89-й саперный батальон дивизии, и именно он первым вступает в бой и прикрывает прибытие остальных частей дивизии.
Надо сказать, что на тот момент 5-я танковую дивизию трудно было назвать заурядной. В последний момент перед погрузкой в эшелоны, 24 июня 1944 г., она получила 20 танков Pz.IV, которые довели численность ее танкового полка до 78 Pz.IV и 79 Pz.V «Пантера»[281]. Это сделало 5-ю танковую дивизию одной из двух полностью укомплектованных танковых дивизий на Восточном фронте! На Западе с ними могла сравниться только 2-я танковая дивизия в Кале. Помимо «четверок» и «пантер» за считаные дни до «Багратиона» 5-я танковая дивизия получила 21 истребитель танков Jg.Pz.IV, весьма опасную для советских танков машину. Укомплектованность соединения по другим показателям также находилась на высоком уровне. Численность личного состава на 1 июня 1944 г. была около 14 тыс. человек, как некомплект в донесении было заявлено всего 501 человек. Помимо танков соединение располагало 250 бронемашин и бронетранспортеров, подвижность исчислялась в 80 %.
Вслед за саперами вторым эшелоном прибывает 5-й разведбатальон 5-й танковой дивизии. Штаб дивизии прибыл в Борисов своим ходом, получив указания в штабе ГА «Центр».
На следующий день после первых боев с танками П.А. Ротмистрова прибыло еще несколько подразделений 5-й танковой дивизии. Ввиду того что атаки с воздуха делают невозможной выгрузку в Борисове, 28 июня эшелоны выгружаются в Минске. Последним в Борисов прибыл I батальон 31-го танкового полка, который вынужден вступить в бой прямо в момент выгрузки из-за прорыва советских танков.
П.А. Ротмистров поставил на 28 июня своим подчиненным задачу «продолжать наступление в направлении Борисов, форсировать р. Березина на участке свх. Веселово, р. Мужанка и к исходу дня овладеть районом: Ляховка, Бродня, Жодино, Гливни [очевидно, имеется в виду Гливин. —
Однако до Борисова было еще, мягко говоря, не близко. Севернее автострады 29-й танковый корпус вел бой за городок Игрушки (на советской карте 1939 г. Грушки). Двумя бригадами, охватом города с севера, корпус занял Игрушки. Именно здесь были захвачены пленные, сообщившие весьма неприятные известия — подход из района Борисова 5-й танковой дивизии. Как указывалось в отчете 5-й гв. танковой армии, пленные сообщили о новом соединении противника следующее:
«Дивизия в своем составе имеет 120 легких танков, 9 тяжелых танков, 120 бронетранспортеров и бронемашин и до 4000 мотопехоты»[282].
Пленные, по советским данным, были из разведбатальона 5-й танковой дивизии. Любопытно отметить, что в истории 5-й гв. танковой армии, изданной в советское время, это донесение было бездумно откорректировано: «В своем составе дивизия имела 120 средних и 9 тяжелых танков, 120 бронетранспортеров и 4000 солдат и офицеров»[283]. Отсутствие полноценного обмена информацией с западными историками исключило получение реальной численности 5-й танковой дивизии с ее вполне реальными «пантерами» и заставляло повторять сырые данные разведки. Низведенная же до «4000 солдат и офицеров» строевая численность реально 14-тысячной дивизии граничит с идиотизмом.
Соседний 3-й гв. танковый корпус армии П.А. Ротмистрова продвигался вдоль Минской автострады. Однако пробиться за день до Борисова ему не удалось. Достижением дня стал захват населенных пунктов Крупки и Шейки на автостраде и поблизости от нее. Если не знать обстановки с немецкой стороны, то может показаться, что корпус бессмысленно топтался на шоссе. Однако корпусу генерала И.А. Вовченко в тот момент противостоял полнокровный 505-й тяжелый танковый батальон «тигров» — к тому моменту он полностью выгрузился и в полном составе вступил в бой. Одна только 1-я рота 505-го батальона заявила об уничтожении 28 июня 17 советских танков. Немецкие тяжелые танки плотно седлали шоссе. Так его 3-я рота (6 «тигров») занимала позиции к северу от шоссе в районе деревни Слобода. На самом шоссе «тигры» отражали массированную атаку 60–70 танков у Крупков. Весь день 28 июня 505-й батальон вел сдерживающие действия, отходя в район Лошницы. Общая заявка 505-го батальона за день составила 34 советских танка. Здесь нельзя не вспомнить опыт зимних боев под Витебском, когда «тигры» были ответственны, по крайней мере по немецким данным, за половину выведенной из строя в бою советской бронетехники.
Батальон «тигров» был ядром сопротивления на шоссе. От 5-й танковой дивизии здесь действовал саперный батальон. Основную же массу «пушечного мяса», обеспечивавшего действия «тигров», составляла так называемая группа фон Готтберга, названная по имени своего командира, обергруппенфюрера СС Курта фон Готтберга. В ее состав входили 2, 24 и 26-й полицейские полки СС, два батальона «шума» (сокращенное от Schutzmannschaft — вспомогательная полиция, преимущественно из коллаборационистов), бригада «Дирлевангер», бригада «Каминский», охранный полк, саперный батальон, рота противотанкового дивизиона и три бронепоезда. Весной 1944 г. группа фон Готтберга участвовала в контрпартизанской операции «Весенний фестиваль». Они находились в тылу ГА «Центр» и оказались задействованы в боях на автомагистрали.
Собственно 5-я танковая дивизия в тот момент действовала западнее, ближе к самому Борисову. В истории дивизии обстановка в этот момент обрисована сухой, но достаточно красноречивой фразой: «Повсеместно творится беспорядок. По ведущим на запад дорогам отходят тыловые подразделения армии и корпусов, обозы дивизий, отбившиеся от своих частей солдаты. Между ними советские танки севернее Борисова прорвались почти к самой Березине».
Вскоре после полуночи, в 1.00 ночи, прибывает 13-й танко-гренадерский полк дивизии, и его частями немцы занимают узел дорог Кострицы (Кострица) в 15 км к северо-востоку от Борисова. Происходившее все сильнее напоминало 1941 г., развернутый на 180°. В истории 5-й танковой дивизии этот эпизод был описан следующим образом:
«Однако уже утром 28 июня противник внезапно прорывается пятью танками, двигавшимися между нашими отходящими обозами, на главный опорный пункт 2-го батальона в Кострице. Танки ведут бешеный огонь, наши противотанковые средства еще не прибыли. Танки удается выбить из деревни с помощью подрывных зарядов и ручных гранат. В течение дня атаки пехоты и удары разведгрупп сменяют друг друга с возрастающей частотой».
Загадкой является то, кто именно добрался до Кострицы. Главные силы 29-го танкового корпуса были западнее, а конно-механизированной группы — намного севернее. Скорее всего, это был передовой отряд из состава армии Ротмистрова. Однако основная масса армии до ближних подступов к Березине 28 июня еще не добралась.
Поздним вечером 28 июня, незадолго до полуночи, о положении на фронте было доложено И.В. Сталину, и уже ночью, в 3.00 29 июня, Василевский и Черняховский получили директиву Ставки с требованием «с ходу форсировать р. Березину» и «не позже 7–8.07.44 г.» овладеть городом Минск. Относительно действий армии П.А. Ротмистрова в директиве было сказано следующее: «Ставка требует от 5-й гв. танковой армии стремительных и решительных действий, отвечающих сложившейся на фронте обстановке»[284].
В итоге Ротмистров выглядит явным аутсайдером и настолько очевидным, что критика в его адрес относительно действий его армии звучала еще в советское время. Статья самого П.А. Ротмистрова в сборнике «Освобождение Белоруссии» в целом достаточно бессодержательная, выдержанная в стилистике «космических кораблей, бороздящих Большой театр». Однако в ней он довольно точно сформулировал если не обиду, то сожаление о задержке в ожидании прорыва 11-й гв. армии на шоссе Москва — Минск. Написано им было буквально следующее:
«В результате пришлось возвращать армию назад в исходное положение, а затем направлять ее для ввода в прорыв, но уже по второму варианту.
Все это, естественно, не могло не отразиться как на снижении общих темпов наступления, так и на продвижении 5-й гвардейской танковой армии, поскольку на маневр в тылу своих войск армия затратила почти сутки, а противник за это время успел перебросить к участкам прорыва 3-го Белорусского фронта танковую дивизию, которая в условиях белорусских лесов и болот заняла ряд дефиле и доставила нам много хлопот»[285].
С точки зрения хронометража прибытия немецких резервов с П.А. Ротмистровым трудно не согласиться. Действительно, в то время как его армию сначала оттягивали назад, а потом вводили в прорыв на богушевском направлении, эшелоны с подразделениями 5-й танковой дивизии (а главное, 505-го батальона «тигров») добрались до Борисова. Однако время ввода в прорыв в полосе 5-й армии зависело от прорыва последней из лесисто-болотистого района. А.М. Василевский докладывал Верховному главнокомандующему о возможности ввода 5-й гв. танковой армии в прорыв «после преодоления 5-й армией сопротивления врага по линии озер в районе Богушевское» (см. выше). Этот факт не зависел от необходимости выводить корпуса армии Ротмистрова с шоссе и перебрасывать в полосу 5-й армии. Таким образом, выход к Борисову быстрее эшелонов 5-й танковой дивизии был возможен только в одном случае — при успешном взломе 11-й гв. армией обороны XXVII корпуса на шоссе. Вне зависимости от подтягивания танковой армии ближе к планируемому рубежу ввода в прорыв. То есть здесь против Ротмистрова сыграли не ошибочные решения представителя Ставки А.М. Василевского или комфронта И.Д. Черняховского, а объективно прочная и глубокая оборона немцев на шоссе.
Переброска немцами резервов в район автострады, когда оборона на подступах к Орше была, наконец, взломана, также была вполне предсказуемой. Собственно, на шоссе резервы бы очутились хотя бы потому, что оно являлось крупной магистралью, через которую перебрасывались как подкрепления, так и грузы снабжения. Поэтому столкновение с ними было для Ротмистрова практически неизбежным.
Для сдерживания наступления советских механизированных соединений немцы бросили в бой даже тяжелые бомбардировщики Хе-177. Фактически зеркально отразилась ситуация лета 1941 г., когда советские ДБ-3 бросали против танковых групп, невзирая на потери. Причем в данном случае, не кто иной, как рейхсмаршал Геринг лично приказал атаковать советские танковые колонны. Когда командир эскадры фон Ризен усомнился в целесообразности такого использования тяжелых бомбардировщиков, Геринг сослался на то, что союзники на Западном фронте широко практикуют «ковровое» бомбометание по полю боя. Надуманность такой аналогии очевидна: и союзники, и советская АДД атаковали статичные позиции с большой высоты. Атаки с малых высот по механизированным колоннам от такого использования тяжелых самолетов принципиально отличались. Уже в первых ударах по советским танкам KG1 потеряла 10 самолетов. Огромные небронированные Хе-177 были крайне уязвимы для обстрела из зенитных автоматов и даже стрелкового оружия.
В день, предшествующий наступлению, в задействованных в «Багратионе» армиях проводилась разведка боем. 11-я гв. армия не стала исключением. Разведку боем в армии К.Н. Галицкого решено было провести силами одного стрелкового батальона в полосе каждой стрелковой дивизии первого эшелона в направлениях на Поселок № 5, Ласырщики, Заволны, Киреева. Так же как и на других направлениях, задача разведбатальонов состояла в том, чтобы проверить и уточнить на переднем крае и в глубине обороны противника его огневую систему, построение инженерных заграждений и захватом пленных уточнить группировку перед фронтом армии.
К 2.00 22 июня 1944 г. разведбатальоны заняли исходное положение для атаки. Любопытно отметить, что разведбатальоны выделялись из соединений, находившихся во втором эшелоне, а действовать должны были в полосах дивизий первого эшелона. Тем самым возможные потери ведущих разведку боем батальонов не должны были сказаться на силе удара первого эшелона. Соответственно 3/169[286] гв. сп (из 1-й гв. сд) занял позиции в полосе 31-й гв. стрелковой дивизии, 1/12 гв. сп (из 5-й гв. сд) — в полосе 26-й гв. стрелковой дивизии, 1/252 гв. сп (83-й гв. сд) в полосе 84-й гв. стрелковой дивизии и 2/58 гв. сп (из 18-й гв. сд) — в полосе 16-й гв. стрелковой дивизии.
В 8.15 22 июня 1944 г., после мощного 15-минутного артиллерийского налета по переднему краю и опорным пунктам противника, разведбатальоны перешли в атаку.
Наибольший успех сопутствовал разведке на флангах. Разведбатальоны 3/169 гв. сп и 2/58 гв. сп стремительным броском, не отрываясь от снарядов огневого вала, ворвались в первую линию траншей противника и после короткого, но упорного траншейного боя овладели ею на участках
3/169 гв. сп — по восточной опушке леса 1,5 км севернее Остров Юрьев;
2/58 гв. сп — в районе 200 м восточнее Киреева.
Традиционной для немцев реакцией стала череда сильных контратак силою до двух рот пехоты. Контратаки поддерживались огнем двух батарей 210-мм, четырех батарей 150-мм, четырнадцати батарей 105 мм, шести минометных батареей 120-мм и восьми минбатарей 81-мм.
Отбивая контратаки противника, эти два батальона удерживали траншею противника в течение всего дня и только с наступлением темноты по приказанию командарма отошли в исходное положение. При отражении контратак батальоны взяли в плен 4 солдат 78-й штурмовой дивизии. Задачу разведки боем эти два батальона выполнили полностью.
Другие два разведбатальона — 1/12 гв. сп и 1/252 гв. сп, — действовавшие в направлении на Ласырщики и Заволны, уже в момент атаки были встречены организованным огнем противника и в течение дня вели огневой бой перед его передним краем. С наступлением темноты также отошли в исходное положение. Задача разведки боем была выполнена лишь частично.
Объяснялось это в некоторой степени характером местности. Заболоченный участок не позволял максимально приблизиться к переднему краю противника. Поэтому поднявшись в атаку с дистанции 300 м от противника, за 15 минут артподготовки это расстояние преодолеть не успели. Немцы успели оправиться и встретить атакующих огнем. В дальнейшем огнем пулеметов, артиллерии и минометов подавляли все попытки разведбатальонов возобновить атаку. Участок фронта на шоссе вновь подтвердил свою репутацию «крепкого орешка».
В ЖБД немецкой 4-й армии относительно предпринятой разведки боем обнаруживается следующая запись за 22 июня:
«16.10 — XXVII AK докладывает, что вклинение у Горманов ликвидировано. С 15.00 русские там снова атакуют. У Ласырщиков отбиты две атаки. Севернее Острова Юрьева противник с 15.30 вновь атакует опорный пункт «Зигмаринген». В целом в полосе 27-го ак состоялись 6 атак силами до полка каждая, некоторые из них повторялись по два раза».
Видимо, ввиду захвата пленных в ходе разведки боем немцами было также подтверждено появление армии К.Н. Галицкого: «Перед фронтом XXVII AK обнаружены пять дивизий 11-й гвардейской армии, среди них 1-я Московская гвардейская дивизия». Разведотряд из 3/169 гв. сп последней действительно участвовал в бою. Так что результаты разведки боем были достаточно спорные.
«Размягчить» оборону немцев на шоссе должны были тяжелые авиабомбы бомбардировщиков АДД. Несмотря на ухудшение погодных условий, авиация дальнего действия наиболее подготовленными экипажами выполнила 156 самолето-вылетов на цели в полосе наступления 11-й гв. армии и 31-й армии (Шибаны, Буды, Чертки, Жабыки). На этом направлении работали 1-й гвардейский, 6-й и 7-й авиакорпуса АДД. 1-й гв. авиакорпус с аэроузла в районе Чернигова выполнил 60 самолето-вылетов (54 Ил-4 и 6 Б-25), в том числе два Ил-4 вылетали на разведку погоды без бомб. Целью авиакорпуса был район деревни Шибаны, все самолеты отбомбились по этой основной цели. По докладам экипажей, светонаведение на цель было хорошее, также хорошими ориентирами были железная дорога и шоссе Смоленск — Орша. Дополнительно передний край обозначался артиллерийской стрельбой, вспышки выстрелов также хорошо наблюдались с высоты 1000–2100 м, на которой летели бомбардировщики. Всего было сброшено 62,16 тонн бомб: 4 ФАБ-500, 30 ФАБ-250, 330 ФАБ-100, 110 ЗАБ-100ЦК, 60 CАБ-100, 16 ФОТАБ-35, 6 РРАБ-3 с начинкой 72 АО-25[287].
6-й авиакорпус АДД действовал по целям в полосе 2-го и 3-го Белорусских фронтов. Корпус выполнял задачу опытными экипажами, выполнившими 50 самолето-вылетов. Молодые экипажи, ввиду сложных метеоусловий, в бой не выпускались. Тем не менее даже для опытных пилотов задача оказалась крайне сложной, в донесении авиакорпуса отмечалось: «Экипажи работали в исключительно тяжелых метеоусловиях по маршруту». По цели отработали 32 экипажа (в том числе два без бомб на разведку погоды), 17 экипажей задачу не выполнили, из них 14 из-за плохих метеоусловий и три из-за отказа матчасти. Собственно, позиции немцев на оршанском направлении бомбила 50-я авиадивизия 6-го авиакорпуса силами 17 Ил-4, сбросивших 17,7 тонны бомб на район Жабыки и Лобанов (оба населенных пункта южнее шоссе, в полосе 31-й армии). Один Ил-4 не отыскал цель и ушел на бомбардировку запасной цели — Сенно.
7-й авиакорпус АДД в полном составе бомбил район Буды (севернее шоссе в полосе 78-й штурмовой дивизии). Всего было выполнено 72 самолето-вылета, в том числе один на разведку погоды без бомб. Цель в итоге бомбили 68 экипажей Ли-2, которые с высоты 2100 м сбросили 77,53 тонны бомб: 23 ФАБ-500, 223 ФАБ-250, 228 АО-25, 35 АО-8, 43 САБ-100. Светонаведение и подсвечивание было организовано хорошо, что обеспечило прицельное бомбометание. В донесении авиакорпуса отмечалось:
«Разрывы бомб наблюдались по всей площади цели. В результате бомбардировки возникло 11 очагов пожаров, из них один больших размеров»[288].
Противодействие зенитной артиллерии противника было достаточно слабым, тем не менее без потерь все же не обошлось, на свои аэродромы не вернулись три самолета (один Ил-4 1-го ГАК, один Ил-4 6-го АК, один Ли-2 7-го АК). Две из потерянных машин успели отбомбиться по цели.
Под аккомпанемент гула двигателей дальних бомбардировщиков и грохот разрывов тяжелых бомб в 2.00 батальоны первого эшелона назначенных для прорыва дивизий 11-й гв. армии заняли исходное положение для наступления. В свою очередь противник с 3.00 до 6.00 провел артиллерийскую контрподготовку, мощными огневыми налетами артиллерии вел контрбатарейную борьбу и обстреливал места вероятного скопления советской пехоты. За три часа было выпущено, по советским данным, около 2000 снарядов.
В эти мгновения, наверное, должно было показаться, что очередной снаряд будет перед взрывом звякать о рассеянные в земле осколки своих предшественников. Но все это было лишь увертюрой. В 6.10 23 июня 1944 г. более 1800 орудий и минометов открыли огонь по немецкой обороне. Артподготовка продолжалась 2 часа 50 минут. Проходила артподготовка следующим образом:
залп РС — 6.10;
огневой налет — 6.10—6.15;
пристрелка — 6.15—6.45;
разрушение — 6.45—8.20;
подавление — 8.29—9.00.
Особая прочность и устойчивость немецкой обороны на оршанском направлении вынуждали идти на необычные и даже несколько опережавшие время решения. Так, в поддерживавшей 36-й гв. стрелковый корпус 20-й артдивизии РГК на прямую наводку были поставлены три 203-мм гаубицы и две 152-мм пушки-гаубицы. Это позволяло экономить боеприпасы. В среднем для разрушения ДЗОТа прямой наводкой требовалось 10 снарядов, в то время как с закрытой позиции для поражения той же цели требовалось до 40 выстрелов.
Для постановки 203-мм гаубиц на прямую наводку (в 800 м от передней линии траншей противника) применяли дымовую завесу. Кроме того, постановка производилась ночью и маскировалась стрельбой из легких артсистем.
Разумеется, основная масса тяжелой артиллерии использовалась вполне традиционным способом. Массированное использования орудий большой и особой мощности произвело сильное впечатление на противника. В отчете о действиях 20-й артиллерийской дивизии РГК отмечалось:
«По показаниям пленных, особенно сильное действие производила стрельба на разрушение 203-мм и 280-мм гаубицами. Гарнизоны ДОТов не выдерживали силы разрыва, бросали сооружения и убегали»[289].
Командир 78-й пехотной дивизии Траут на допросе в советском плену впоследствии вспоминал:
«23.6 начался ураганный огонь с невиданной до сих пор силой в направлении подразделений дивизии, расположенных на юге. Огонь продолжался в течение пяти часов. Три часа спустя огонь по переднему краю уменьшился и был переброшен в глубину оборонительной полосы»[290].
Сражения на Западном направлении в 1943–1944 гг. часто и небезосновательно сравнивают с позиционными сражениями Первой мировой войны. Артиллерийская плотность в полосе наступления 11-й гв. армии — 180 орудий на 1 км фронта — действительно была сравнима с наступлениями на Западном фронте второй половины Великой войны и даже выше. Так, 23 октября 1917 г. в битве под Мальмезоном между Реймсом и Суассоном французы имели 188 орудий на 1 км фронта. В других операциях количество орудий на 1 км фронта колебалось в пределах 120–135 орудий. Однако количество произведенных выстрелов в наступлениях Первой мировой войны было все же больше. В артподготовке 11-й гв. армии за 2 часа 50 минут было выпущено 272 тыс. снарядов и мин, включая 45-мм и 82-мм мины. В то же время у Мальмезона французами было выпущено 2 млн 800 тыс. снарядов за 6 дней. На р. Сомма 22 июня 1916 г. при артиллерийской плотности 134 ствола на 1 км фронта каждым тяжелым орудием было выпущено по 2000 снарядов. Для сравнения: артиллерией 11-й гв. армии было выпущено 135 снарядов на ствол. При контрнаступлении французских войск под Верденом в октябре 1916 г. на фронте 17,5 км для подготовки и поддержки атаки было сосредоточено 134 орудия на 1 км, которыми было выпущено 4 млн снарядов. Это составляло около шести тонн металла на один погонный метр фронта. Поэтому картина сражений 1916–1918 гг. и 1944 г. все же существенно различалась. Частично это, разумеется, объяснялось перекладыванием части нагрузки по подавлению и уничтожению системы обороны на танки и САУ. Поэтому вместо стрельбы по целям на поле боя навесным огнем с расходом большого количества снарядов они поражались из танков прямой наводкой с куда меньшими затратами боеприпасов, причем меньшего калибра. Танков непосредственной поддержки пехоты в 11-й гв. армии имелось 22 штуки на километр фронта. Впрочем, болотистый характер местности и обширные минные поля существенно снижали эффективность действий танков.
Всего за два дня боев, 22 и 23 июня 1944 г., артиллерия всего 3-го Белорусского фронта израсходовала нижеследующее количество боеприпасов (см. таблицу).
1 Производили пристрелку с небольшим расходом боеприпасов.
Гаубичные артиллерийские бригады большой мощности и отдельные артиллерийские дивизионы особой мощности имели задачу разрушения оборонительных сооружений противника в опорных пунктах в районе Осинострой, Центральный поселок, Остров Юрьев, Киреева, где были приспособлены к обороне каменные строения и имелись блиндажи с 6–8 накатами. Дивизионы особой мощности нацеливались на особо прочные сооружения. 152-мм пушки Бр-2 получили несколько другую задачу. Они были в основном использованы для воздействия по дальним целям, коммуникациям и районам расположения штабов противника.
Еще одним отличием от Первой мировой позиционных сражений Второй мировой войны стал возросший «залп» авиации. Ударные самолеты вносили все больший вклад в воздействие на оборону противника. Боевые действия авиации 1-й воздушной армии начались за 15 минут до атаки пехоты в полном соответствии с планом. Однако серьезнейшим препятствием для эффективных действий ударной авиации, как и на других направлениях, стали плохие погодные условия. В связи с неблагоприятными метеорологическими условиями (10-балльная облачность на высоте 100–400 м, ливневые дожди, видимость до 1 км) и поступлением в процессе боя новых данных о противнике, плановость действия авиации была нарушена. Вылеты осуществлялись преимущественно в распорядительном порядке на основе боевых распоряжений командующего воздушной армией. Причем, если не считать первого вылета бомбардировщиков, до 17.00 летали практически исключительно штурмовики. Только после 17.00 представилась возможность частично ввести в бой бомбардировочную авиацию.
Первый удар задействованного на оршанском направлении 3-го ШАК был нанесен по штабу 78-й пехотной дивизии немцев. Второй удар, нацеленный на штаб XXVII армейского корпуса, из-за плохих метеорологических условий оказался сорван. В целом управление обороняющимися частями нарушено не было. В своих показаниях на допросе в советском плену генерал Траут отмечал, что связь дивизии с полками и другими боевыми группами осуществлялась по телефону и радио, правда с некоторыми перебоями. С 8.55 до 13.50 штурмовики 3-го ШАК отдельными группами и эшелонами работали по артиллерийским и минометным батареям.
Действия 1-й гв. ШАД также зависели от погоды. Туман над аэродромами поднялся на высоту 50—100 м, а видимость улучшилась до 1–1,5 км. Штурмовики в точно установленное время появились над полем боя с задачей сопровождения пехоты 11-й гв. армии. На участке шириной 6 км работали одновременно или две восьмерки, или три шестерки Ил-2.
Первый удар штурмовики наносили по целям, находившимся на расстоянии 800 м от переднего края и выше. В дальнейшем, когда началось продвижение пехоты, штурмовики поражали узлы сопротивления, артиллерийские и минометные батареи на огневые позиции, огневые средства и живую силу противника в траншеях.
В 8.50 23 июня пехота гвардейских дивизий армии К.Н. Галицкого пошла в атаку. Гвардейцы бросали вызов немецкой обороне, державшейся много месяцев и непрерывно совершенствовавшейся. Помимо сильной артиллерийской группировки, 11-я гв. армия располагала мощным бронированным кулаком из 132 танков и 199 САУ, всего 331 единица, 53 на 1 км фронта прорыва. Впервые на Западном направлении в бой были введены тяжелые танки ИС-122 (так в 1944 г. в документах называли ИС-2). Один полк танков ИС находился в центре построения войск 11-й гв. армии.
Левофланговый корпус 11-й гв. армии поддерживала так называемая танкосамоходная группа в составе 120-й танковой бригады (34 Т-34, 20 Т-60—70, 3 СУ-122) в первом эшелоне и 1435 САП (23 СУ-85 на 22.06.44 г.) — во втором эшелоне. Действия в связке танков и самоходок в одной группе были логичным решением: САУ из второй линии поддерживали танки и поражали мешающие их продвижению огневые средства противника. Корпуса в центре и на левом фланге поддерживал полк инженерных танков-тральщиков, они по понятным причинам были поставлены в первый эшелон. За ними в центре наступала танкосамоходная группа в составе 35-го гв. тяжелого танкового полка ИСов, 345-й ТСАП, на левом фланге — танкосамоходная группа в составе 63-го гв. тяжелого танкового полка и 348-й ТСАП (14 КВ, 13 СУ-152 на 22.06.44 г.).
Первоначально атака советской пехоты везде началась и развивалась в хорошем темпе. Гвардейцы передовых подразделений, занимавшие исходное положение в 150–200 м от переднего края противника, повсюду быстро преодолели полосу минных полей и проволочных заграждений противника и ворвались в первые траншеи противника, не встретив при этом в большинстве случаев сильного сопротивления. Это объясняется тем, что противник, понеся большие потери от огня советской артиллерии, не успел своевременно выйти из «лисьих нор» и встретить атакующие подразделения огнем.
Однако во второй, и особенно в третьей, траншее немцы оказали значительно большее сопротивление, особенно на направлении главного удара, на участках 8-го и 36-го гв. стрелковых корпусов, где оборона 78-й штурмовой дивизии была особенно развита. Напротив, на направлении вспомогательного удара (правофлангового 16-го гв. стрелкового корпуса), где противник меньше ожидал советского наступления, его сопротивление было быстро сломлено и наступающие части уже в первые часы боя добились хорошего результата. Наступление 31-й гв. стрелковой дивизии развивалось достаточно успешно. Батальоны ее 95-го и 99-го гв. стрелковых полков были подняты в атаку еще до окончания артиллерийской подготовки и с переносом артогня в глубину дружно атаковали передний край противника и вслед за огневым валом преодолели одну за другой три линии траншей и уже к 10.00 продвинулись вперед на 3 км, овладев селением Остров Юрьев и выйдя к Поселку № 5. Только здесь наступающие встретили организованное сопротивление противника. Дальнейший успех 31-й гв. стрелковой дивизии решил умелый маневр 99-го гв. стрелкового полка, который, не ввязываясь в бой за Поселок № 5, болотом вышел на узкоколейку западнее поселка и по этой единственной дороге за один час продвинулся еще на 3 км. Полк вышел к островку в заболоченной местности, обозначенному на карте лаконичным «к Шиб» («к Шибанам» — селению южнее по линии узкоколейки).
Несмотря на то что соседи справа и слева отсутствовали, 99-й гв. стрелковый полк продолжал наступление вдоль железной дороги в направлении на Брюховские, к которым вышел уже к 13.00. Причем этот прорыв едва не обезглавил 78-ю дивизию — ее штаб располагался на западной окраине деревни. Штаб Траута спешно переместился в Высокое. Пока еще на узком фронте, но советской пехоте удалось глубоко вклиниться в немецкую оборону. Генерал Траут позднее признавал, что «у Острова Юрьев, ввиду узкого фронта, не удалось произвести даже заграждение (окаймление огнем)».
Однако почти сразу стремительный рывок 99-го полка оказался под угрозой окружения. Соседний 97-й гв. стрелковый полк продвигался медленнее. Между окончанием артподготовки и броском пехоты в атаку была допущена некоторая пауза. В итоге немцы успели выскочить из «лисьих нор» и остановить советскую атаку перед проволочным заграждением. Повторные атаки пехоты в течение двух часов никаких результатов не дали. Этим воспользовался противник и в 14.15 силой до батальона пехоты при поддержке бронетехники перешел в контратаку с севера, из района Подлипки, с целью ликвидировать образовавшуюся брешь и отрезать два прорвавшихся в глубину советских полка. Немцы ворвались в Центральный поселок, но в итоге контратака была отбита и окружения успешно наступавших частей не произошло.
Еще одним успехом стало наступление подразделений 152-го укрепрайона севернее болота Веретейский Мох. УРовским частям удалось расширить участок прорыва по фронту до 4 км и в глубину на 2–3 км.
Наступление 11-й гв. армии на других направлениях оказалось менее результативным. На фронте 8-го гв. стрелкового корпуса 26-я гв. стрелковая дивизия вначале успешно атаковала противника двумя полками (77-й и 75-й гв. сп). Эти полки к 10.00 овладели первой и ворвались во вторую траншею. Атака же левофлангового полка той же дивизии была остановлена перед проволочными заграждениями противника. На действиях полка отрицательно сказалось то, что по условиям болотистой местности он вынужден был атаковать противника с расстояния 300–400 м и немцы поэтому имели время прийти в себя после артподготовки.
Танкосамоходная группа дивизии (120-я тбр и 1435-й сап), вырвавшись вперед, на подходе к дороге Осинострой, Ласырщики встретилась с обширным минным полем, на котором подорвалось шесть танков и еще один взорвался на фугасе. Так как обхода обнаружено не было, пришлось разминировать это поле под огнем противника, на что ушло около 2–3 часов драгоценного времени. Только после того, как минное поле было разминировано, танки ударом с юга совместно с 79-м гв. стрелковым полком овладели опорным пунктом немцев в Осинострое. Овладение этим опорным пунктом сразу же создало благоприятные условия для развития прорыва на правом фланге дивизии. Логичным было бы развитие наступления в направлении на Шибаны, однако командиром 26-й гв. стрелковой дивизии генерал-майором Г.И. Черновым это сделано не было. На Шибаны отправилась лишь часть танкосамоходной группы в составе батальона танков и 10 CУ-85. Также Г.И. Чернов ограничился вводом в бой только одного стрелкового батальона из своего резерва. Даже такой незначительный резерв сказался на ходе наступления, и к 21.00 Шибаны были взяты. Это было серьезное, по меркам позиционной войны, достижение — прорыв за рокадную дорогу Остров Юрьев — Жабыки, идущую перпендикулярно шоссе.
Оставшаяся часть танкосамоходной группы направилась на юг, во фланг противостоящей соседу группировке. Сказывалось тяготение к шоссе как основной оси наступления. Минное поле и огонь самоходок противника, опознанных как «фердинанды», вынудил танки и самоходки в итоге повернуть на запад, к Шибанам. Итоговое продвижение соединения в целом было ограниченным, 77-й гв. стрелковый полк до вечера вел затяжной бой за Ласырщики.
С другой стороны, немецкие контратаки успеха не имели. Траут позднее с досадой отмечал:
«Несмотря на введение в действие местного резерва и батальона из резерва, дивизии не удалось в течение второй половины дня снова овладеть занятыми противником позициям»[291].
В центре построения 11-й гв. армии, на фронте 36-го гв. стрелкового корпуса, события в первый день советского наступления развивались следующим образом. 84-я гв. стрелковая дивизия с танковой группой поддержки пехоты успешно овладела двумя линиями траншей, но в дальнейшем встретилась с ожесточенным сопротивлением противника.
Полк ИСов, который должен был стать тараном, взламывающим немецкую оборону, наступал тремя ротами в линию и одной в резерве для отражения контратак. Впереди каждой роты ИС-122 шла пара танков-«тральщиков» из 148-го инженерного танкового полка. На броню роты ИСов взяли автоматчиков и саперов. Во втором эшелоне двигались самоходки 345-го САП, которые должны были подавлять противотанковые средства противника. Танкосамоходной группой предполагалось прорваться на большую глубину, до рубежа р. Оршица.
По окончании артиллерийской подготовки танкосамоходная группа под аккомпанемент огня немецкой артиллерии перешла в атаку. Через проделанные танками-«тральщиками» проходы в минных полях ИСы прорвались в глубину, выйдя к рокадной дороге Остров Юрьев — Заволны. Здесь 3-я танковая рота попала в огненный мешок в районе селения Заволны и оказалась полностью выведена из строя. Вырвавшиеся вперед пять танков двух других танковых рот были подожжены. Как одна из причин этого в советских отчетных документах указывались недостаточно энергичные действия 345-го САП.
В бою с самоходками противника (опознанными советской стороной как «фердинанды») 35-й гв. тяжелый танковый полк ИС-122 уже к полудню 23 июня потерял большую часть своих танков и в дальнейшем не смог оказать должной поддержки дивизии. В действительности ИСы столкнулись с «тиграми» 501-го батальона тяжелых танков. Здесь надо сказать, что «тигры» были выделены XXVII корпусу из армейского резерва в последний момент. Запрос на их выделение последовал в 7.55 23 июня, и, судя по записям в ЖБД 4-й армии, он был удовлетворен немедленно (до 8.05). Видимо, поступившие данные о силе советского удара на оршанском направлении оказались достаточно убедительными. В этот момент был в какой-то степени перейден Рубикон — единственный батальон «тигров» ГА «Центр» был введен в бой и окончательно потерян для богушевского направления.
Следует отметить, что в этот день в бою с «тиграми» успели поучаствовать Т-34—85 из состава 2-го гв. танкового корпуса. Передовые отряды головных бригад корпуса А.С. Бурдейного по завершении артподготовки выдвинулись вперед и, двигаясь за боевыми порядками наступающей пехоты, вели разведку. Богатый во всех смыслах боевой опыт заставлял А.С. Бурдейного принимать меры, чтобы не вступать в бой вслепую. Несмотря на приказ — не ввязываться в бой до начала движения корпуса, — передовой отряд 4-й гв. танковой бригады, следуя за впереди действующей пехотой 84-й гв. стрелковой дивизии и поддерживавшими ее 35-м гв. танковым полком (ИС-122) и 345-м ТСАП, все же втянулся в бой. В 14.00 передовой отряд достиг высоты 182,9, в 1 км южнее Ласырщиков. Отряд вел огневой бой и отражал контратаки противника, а с наступлением темноты был выведен в район исходных позиций. Потери отряда составили три танка сгоревшими, пять человек убитыми и 18 ранеными, танкисты претендовали на четыре подбитых танка, одну самоходку и уничтожение двух противотанковых орудий. Кроме того, было взято пять пленных из состава 78-й штурмовой дивизии. Ввиду утраты документов точно установить реальные потери 501-го батальона затруднительно, но вполне возможно, что имелись подбитые 85-мм пушками новых «тридцатьчетверок» «тигры». Этот эпизод можно считать дебютом Т-34—85 на Западном стратегическом направлении.
Немецкие тяжелые танки, а также «мардеры» и штурмовые орудия 78-й штурмовой дивизии курсировали по большаку Ласырщики — Заволны и вели дуэль с советскими танками. В итоге лишенная танковой поддержки пехота не смогла развить первоначального успеха и овладеть хорошо укрепленными опорными пунктами противника и в течение всей второй половины дня продолжала вести бой в районе, прилегавшем к шоссе с севера, — деревня Заволны, высота 191,6.
Также нельзя не напомнить, что в районе проходившей параллельно фронту дороги Ласырщики — Заволны вторая линия траншей держала под огнем подступы к переднему краю и первую траншею. Это увеличивало мощь огня обороны и стало одной из причин малоуспешной атаки 26-й и 84-й гв. стрелковых дивизий.
Левофланговая 16-я гв. стрелковая дивизия наступала при поддержке третьей танкосамоходной группы армии. Построение группы было достаточно замысловатым. Впереди шли 6 танков-«тральщиков». За ними шли две роты КВ и две батареи СУ-152 на расстоянии 120–200 м друг от друга, причем от каждой роты выделялось по одному КВ и одной СУ-152 вперед на удаление 200–300 м для разведки местности и противотанковой обороны противника. Десантом на танки принимались саперы.
В 9.00, после окончания артподготовки, танкосамоходная группа перешла в наступление, преодолела первую траншею и встретилась с обширным минным полем противника. Ссадив с брони саперов, приступивших к разминированию, танки и САУ маневрировали, уничтожая огневые точки и живую силу противника. После преодоления этого минного поля через 250 м группа встретила еще одно. Поиск проходов в нем успеха не имел. Массированным минированием немцы, как и Красная армия в свое время под Курском, существенно снизили темпы советского наступления вдоль шоссе. Причем противотанковые мины здесь укладывались слоями, один танк проходил через разминированный проход, а второй, двигавшийся по его следам, подрывался.
В итоге 16-я гв. стрелковая дивизия в начале наступления быстро овладела Киреева (за этот населенный пункт сражались еще зимой), но в дальнейшем встретилась с исключительно прочной обороной противника в глубине. Несмотря на энергичные действия пехоты и танков, преодолеть всю полосу обороны не удалось. Танкосамоходная группа вынуждена была задержаться перед минными полями. Пехота же была остановлена мощным пулеметным огнем и заградительным огнем артиллерии. Одним словом, здесь события развивались в духе зимних наступлений.
Командующий 11-й гв. армией К.Н. Галицкий позднее с горечью вспоминал:
«Части 8-го и 36-го гвардейских стрелковых корпусов в первой половине дня задачу не выполнили. Атака захлебнулась. Необходимо было заново пробивать вторую позицию противника артиллерийской подготовкой»[292].
В этих условиях командарм проявил гибкость и уже в первые часы наступления принял решение перенести направление главного удара к северу, в полосу 16-го гв. стрелкового корпуса. Командарм решил ввести в бой три стрелковых дивизии второго эшелона с задачей обойти с севера группировку противника, прикрывавшую Минское шоссе, и ударом во фланг и тыл 78-й штурмовой дивизии сломить ее сопротивление перед фронтом 8-го и 36-го гв. стрелковых корпусов. План действий был следующим:
11-я гв. стрелковая дивизия вводилась в направлении Озерище, Болтуны, Замошье с задачей развития прорыва 152-го УРа;
1-я гв. стрелковая дивизия развертывалась из-за левого фланга 31-й гв. стрелковой дивизии для удара на Выдрицу (дальше по линии наступления вышеупомянутого 99-го гв. стрелкового полка);
5-я гв. стрелковая дивизия вводилась вслед за 1-й гв. стрелковой дивизией.
Ввод в бой перечисленных соединений происходил во второй половине дня 23 июня. 11-я гв. стрелковая дивизия наступала двумя полками, и в результате ее действий участок прорыва 152-го УРа к исходу первого дня операции был расширен по фронту на 5–6 км и в глубину до 4 км. 1-я гв. стрелковая дивизия наступала в полосе к северу от железной дороги Осинострой — Выдрица и к исходу дня двумя полками вышла к рубежу р. Выдрейка, продвинувшись на глубину до 10 км.
Здесь нельзя не отметить решительных действий командира 1-й гв. стрелковой дивизии полковника П.Ф. Толстикова. Дело в том, что продвижение его соединения практически сразу же оказалось поставлено под угрозу немецким контрударом в основание прорыва. Используя разрыв в построении наступающих советских частей, немцы предприняли контратаку из района Новые Холмы в южном направлении и прорвались к островку в болотистой местности, обозначенному как «к Шиб» (он уже упоминался выше). Тем самым была перерезана единственная дорога, связывавшая вырвавшиеся вперед полки 1-й гв. и 31-й гв. стрелковых дивизий с главными силами армии. Создалась явная угроза окружения этих частей. Но, несмотря на эту явную угрозу, 31-я гв. и 1-я гв. стрелковые дивизии не приостановили наступления и упорно продвигались вперед. К 19.00 положение было восстановлено ударом 95-го гв. стрелкового полка с запада и 5-й гв. стрелковой дивизии (выдвинутой из резерва) с востока. Разумный риск принес свои плоды, к концу дня советские части вышли к крупному опорному пункту немецкой обороны — Выдрице.
Развитие успеха на правом крыле ударной группировки 11-й гв. армии не обошлось без поддержки авиации. Штурмовики 1-й гв. ШАД сопровождали наступление в направлении на Брюховское и Выдрица. Однако ограниченный успех на левом фланге ударной группировки заставил бросить в атаку на немецкие позиции авиацию. Как указывалось в одном из документов, задачей было «протолкнуть» вперед 11-ю гв. армию.
В отличие от других направлений, в полосе наступления 11-й гв. и 31-й армий активно действовали самолеты Пе-2. Бомбардировщики 1-го гв. БАК, 6-й гв. БАД и 3-й гв. БАД в первый день наступления оказывали поддержку с воздуха советским войскам действиями отдельных девяток и группами девяток с горизонтального полета с высоты 700—1000 м. С улучшением погоды во второй половине дня «пешки» стали практиковать удары с пикирования. Высота ввода в пикирование была 2800 м, вывода из пикирования — 1200 м. Под прикрытием истребителей Пе-2 уничтожали батареи, опорные пункты и живую силу противника.
Всего за день бомбардировщиками 1-й воздушной армии было выполнено 414 самолето-вылетов, штурмовиками — 622 самолето-вылета, истребителями — 1149 вылетов и 14 вылетов выполнили разведчики. Противодействие авиации противника было слабым. Всего в течение суток было отмечено всего 32 пролета немецких самолетов, в том числе четыре ночью.
Подводя итоги первого дня наступления, необходимо сказать следующее. В течение 23 июня полностью задача дня соединениями 11-й гв. армии выполнена не была, но тем не менее сильно укрепленная оборона противника оказалась прорвана на двух направлениях:
— Осинострой — Выдрица, где в немецкую оборону удалось вклиниться на глубину до 10 км на фронте 4 км;
— Озерище, Болтуны, где участок прорыва был до 5–6 км по фронту и до 4 км в глубину.
Своевременный ввод в бой крупного резерва в лице 1-й и 11-й гв. стрелковых дивизий обеспечил развитие успеха и создал предпосылки для охвата главных сил противника и заложил основу всех последующих действий ударной группировки армии. Однако у быстрого продвижения по болотам был один неустранимый недостаток — от передовых частей отставала артиллерия, даже 45-мм и 76-мм пушки. Недостаток тяжелого вооружения мог быть лишь частично восполнен ударами с воздуха.
С другой стороны, неуспех в действиях 8-го и 36-го гв. стрелковых корпусов в ЖБД 11-й гв. армии объяснялся, в том числе, следующим образом:
«Недостаточным подавлением огневой системы противника в глубине его обороны в период артиллерийской подготовки, вследствие недостаточного наличия огневых средств и боеприпасов в особенности»[293].
Состояние и потери танковых войск 11-й гв. армии к вечеру 23 июня характеризовались следующими величинами (см. таблицу). Части и соединения разбиты на группы, действовавшие с каждым из корпусов армии К.Н. Галицкого, с севера на юг.
Хорошо видно, что 35-й гв. танковый полк ИСов уже в первый день боя на шоссе понес весьма чувствительные потери. Также видно, что ощутимые потери понес поддерживавший ИСы полк танков-«тральщиков». Напротив, застрявшая перед минными полями левая танкосамоходная группа обошлась только значительным количеством подрывов. В таблице также не показаны три сожженных Т-34—85 из состава ПО 2-го гв. танкового корпуса. В целом потери бронетехники 11-й гв. армии 23 июня 1944 г. были наибольшими среди армий 3-го Белорусского фронта.
Тем не менее 23 июня Минское шоссе все еще считалось перспективным. Более того, представитель Ставки А.М. Василевский распорядился:
«В ночь на 24 июня маршалу Ротмистрову вывести танковые корпуса из выжидательного района в исходный и приблизить их к боевым порядкам соединений армии генерала Галицкого. Командующему фронтом Черняховскому обеспечить прикрытие танков с воздуха»[295].
Для 5-й гв. танковой армии это стало одним из поворотных моментов в ее действиях в составе 3-го Белорусского фронта. Позднее, в интервью «Военно-историческому журналу», командующий армией П.А. Ротмистров описал ситуацию следующим образом:
«В середине дня 23 июня командующий фронтом приказал армии в ночь на 24 июня выйти в исходный район, приблизив оба танковых корпуса как можно ближе к первому эшелону 11-й гвардейской армии[296]. Я попросил командующего фронтом генерала И.Д. Черняховского не делать этого, заверив его, что если мы добьемся успеха на этом направлении, то 5-я гвардейская танковая армия будет своевременно введена в сражение. Однако мое предложение было отклонено»[297].
Имел ли место спор между И.Д. Черняховским и П.А. Ротмистровым, мы, скорее всего, уже не узнаем. Утверждения Павла Алексеевича о приоритетах и вообще наличии вариантов ввода в прорыв его армии не порождают априорного доверия к его словам. Однако фактом является то, что с наступлением темноты, точно в указанное время, масса техники 5-й гвардейской танковой армии двинулась по Минскому шоссе. К рассвету колонны техники начали выходить в полосу действий стрелковых соединений 11-й гв. армии. Тем временем бойцы танкосамоходных групп заправляли свои машины, пополняли боекомплект и восстанавливали прямо на поле боя подорвавшиеся на минах танки и самоходки. Наступающий день должен был стать решающим, определяющим успех или неудачу наступления на шоссе. Поздней ночью, в 2.40 24 июня, А.М. Василевский докладывал И.В. Сталину:
«Решение об использовании армии Ротмистрова будет мной доложено Вам 24.6 в зависимости от результатов второго дня операции. В настоящее время она находится всего лишь в одном переходе, как от Крылова, так и от Галицкого»[298].
Наступавшая слева от 11-й гв. армии куда менее мощная 31-я армия, ветеран битв на шоссе, продвинулась в промежутке между шоссе и Днепром на 1–3 км. Достижением стало преодоление противотанкового рва. Однако далее наступающие встретили обширные минные поля и сильное сопротивление противника. Ни о каком овладении Дубровна в первый день наступления не было и речи. Тем не менее, достижением армии генерала Глаголева стал выход из узкого дефиле между рекой и болотистой местностью к югу от шоссе. Попытка прорыва дальше на запад успеха не имела, и танки и САУ 31-й армии вынуждены были отойти назад.
3 Полк в бой не вводился.
4 Танки Т-60 и Т-70 по ведомости не различались.
По приведенным данным хорошо видны достаточно тяжелые потери, понесенные легкими самоходными полками на СУ-76.
План действий 11-й гв. армии на 24 июня заключался в следующем:
а) развивать успех первого дня наступления до размеров общего прорыва фронта противника на глубину до 25 км, т. е. до тылового оборонительного рубежа;
б) быстрым выдвижением 16-го гв. стрелкового корпуса на западный берег р. Оршица с овладением переправами через нее с тем, чтобы не дать противнику возможности организации обороны на тыловом рубеже;
в) выходом 16-го гв. стрелкового корпуса на шоссе Витебск — Орша разобщить войска противника, действующие в районах Витебска и Орши, а затем глубоко обойти левый фланг оршанской группировки противника, поставив ее под угрозу удара во фланг и тыл.
В соответствии с планом в 8.50 24 июня, после 40-минутной артподготовки войска армии возобновили наступление по всему фронту. На участке 11-й гв. стрелковой дивизии противником был введен в бой полк 14-й пехотной дивизии, который пытался задержать ее продвижение на рубеже шоссе Бабиновичи — Выдрица. После упорного боя дивизия сбила противника с занимаемых позиций и продвинулась далеко вперед в район Левадничи, Заозерье, вплотную к шоссе Орша — Витебск. Продвижение соединения за день составило 14 км. 31-я гв. стрелковая дивизия также встретила сопротивление резервов противника в дефиле между болотами на участке от Краснобельского до Веретейского Застенка. Преодолевая упорное сопротивление противника, гвардейцам только с наступлением темноты все же удалось пробиться в район северной оконечности озера Орехи, продвинувшись за день на 8—12 км. Хотелось бы подчеркнуть, что это продвижение вперед было достигнуто без поддержки бронетехники, танкосамоходные группы действовали на направлении главного удара армии вдоль шоссе.
Хуже развивалось наступление 1-й и 5-й гв. стрелковых дивизий на Выдрицу. Первая продвинулась всего на 2–3 км, а вторая в течение всей второй половины дня 24 июня вела бой на подступах к Выдрице, не добившись существенного успеха. Для того чтобы развить достигнутый в первый день успех, было решено ввести в бой второй эшелон корпуса — 83-ю гв. стрелковую дивизию. К 18.00 дивизия вышла одним полком в район Забежницы, пытаясь обойти упорно сопротивляющегося противника с фланга. Некоторое улучшение ситуации также обещало подтягивание бронетехники — 120-я танковая бригада и 1435-й САП, направленные по полотну узкоколейки, к 21.00 24 июня добрались до хутора Брюховские, что позволяло на следующий день ввести их в бой за Выдрицу.
Однако даже ограниченные успехи гвардейских соединений в районе озера Орехи заставили немецкое командование занервничать. В ЖБД 4-й армии отмечается:
«Существует угроза, что противник ударит на юг из лесов северо-восточнее Орехов и разгромит находящийся на его пути 61-й охранный полк. Тогда лучшие силы 78-й штд будут отрезаны и разгромлены. В связи с этим XXVII просит отвести силы, как минимум 78-ю штд и 25-ю пгрд, на линию «Гессен».
Надо сказать, что 24 июня командование фронта и 1-й воздушной армии приняло решение сосредоточить основные усилия авиации на направлении наступления 11-й гв. армии. Этим в какой-то степени старались компенсировать отставание артиллерии при наступлении по болотистой местности.
3-му ШАК в 8.50 24 июня была поставлена задача уничтожать войска противника в районе Орехи, Выдрица, т. е. перед фронтом глубоко вклинившегося в построение противника 16-го гв. стрелкового корпуса. Нанесение ударов по метеорологическим условиям задержалось, и он был нанесен только в 11.10. Действуя тремя колоннами в составе 98 Ил-2, штурмовики нанесли последовательные удары группами по 4–8 самолетов в течение 35 минут. Удары наносили в основном по артиллерийским и минометным батареям.
В дальнейшем усилия 3-го ШАК были сосредоточены в основном на сопровождении 2-го гв. танкового корпуса, введенного в бой для прорыва тактической глубины обороны противника на участке 11-й гв. армии.
1-я гв. ШАД 24 июня продолжала выполнять задачу первого дня — сопровождение наступающей пехоты в полосе движения 11-й гв. армии. Вылеты производились по мере готовности, по вызову с ВПУ командующего 1-й гв. армией. Действия дивизии были вполне успешными. Так, в период с 17.50 до 18.05 три шестерки 75-го гв. ШАП за три захода уничтожили две артбатареи в районе Жабыки. Однако полностью выбить артиллерию противника еще не удалось.
6-я гв. БАД взаимодействовала с войсками на оршанском направлении. Дивизии в составе двух групп по 25 Пе-2 и одной группой в 18 А-20 «Бостон» под общим прикрытием 38 Як-9 была поставлена задача — нанести массированный удар по оборонительным сооружениям в районе Выдрицы, Рогозино, Ступаки.
Несмотря на поддержку авиации, успехи 8-го и 36-го гв. стрелковых корпусов остались достаточно ограниченными. Правофланговая танкосамоходная группа попыталась ударить от захваченных накануне Шибанов во фланг немецкому заслону на шоссе, но немцы уже успели выстроить заслон фронтом на север и атаки танков и САУ встретил огонь «фердинандов» (скорее всего, «тигров» 501-го батальона и штурмовых орудий дивизии Траута). После этого группа была выведена из боя и направлена в 16-й гв. стрелковый корпус, куда и прибыла в 21.00 24 июня (см. выше). Атака 35-го гв. танкового полка ИСов с 345-м САП в составе 4 ИС-122 и 6 СУ успеха не имела. Танки прорвались за рокаду, но были подбиты.
Негативно сказывалось на продвижении пехотинцев выбивание бронетехники. Успехом дня стало окружение и уничтожение гарнизона противника в опорном пункте Заволны. Но этот тактический успех трудно назвать впечатляющим.
Также 24 июня была предпринята еще одна попытка прощупать оборону противника передовым отрядом 2-го гв. танкового корпуса. В 12.30 24 июня передовой отряд достиг противотанкового рва в районе северо-восточнее Киреева, где был встречен сильным артогнем противника. При переправе через ров отряд потерял 4 Т-34 подбитыми и один Т-34 подорвавшимся на минах. К концу дня он был выведен в район ранее занимаемых позиций. Понятно, что такие «пробы сил» не внушали энтузиазма А.С. Бурдейному относительно перспектив ввода корпуса в бой на ранее намеченном направлении. Напротив, разведка, высланная 26-й гв. танковой бригадой в направлении Осинострой, Остров Юрьев, обнаружила, с одной стороны, отход противника, с другой — затрудненный проход для транспорта.
К исходу второго дня наступления войскам 11-й гв. армии удалось глубоко охватить фланг обороняющегося на шоссе противника. Прорыв принял для немцев угрожающий характер. Нужен был еще один день для сокрушения немецкой обороны. Тем не менее от решения вводить 5-ю гв. танковую армию в полосе наступления 11-й гв. армии командование фронта отказалось.
Одновременно с «решением сверху» последовало «решение снизу». Командир 2-го гв. танкового корпуса А.С. Бурдейный обратился к К.Н. Галицкому с предложением сменить направление ввода корпуса в прорыв. По плану корпус предполагалось ввести вдоль автомагистрали на г. Орша. Однако опыт боев на шоссе, в том числе с участием разведотрядов корпуса, привел к мысли, как она зафиксирована в отчете корпуса, «идти корпусу по этому направлению — значило понести огромные потери»[300].
В связи с этим А.С. Бурдейный уже 24 июня предложил ввести 2-й гв. танковый корпус по маршруту наступления 16-го гв. стрелкового корпуса, как это было изящно сформулировано, «поднять корпус севернее автомагистрали». Командующий 11-й гв. армией одобрил это предложение — выйти Остров Юрьев, Клюковка, Стайки и далее опускаться на юг, обходя Оршу с запада. Удивительно, но все эти перипетии не были описаны в сборнике «Освобождение Белоруссии. 1944», изданном в 1970 г. Статья Бурдейного в нем — на редкость бесцветная и с явным пропагандистским уклоном. В действительности же Белорусская операция стала для его корпуса вершиной успеха.
Сообразно принятому решению в ночь на 25 июня корпус совершил марш по одному маршруту: Новое Село, Осинстрой, Остров Юрьев, Старые Холмы, который был забит другими соединениями и частями армии (пехота, артиллерия), и к 7.30 в полном составе сосредоточился в районе Веретейского Застенка, Старые и Новые Холмы в готовности к наступлению. Однако вводить корпус в бой еще не спешили, пока еще советские части не вышли из заболоченного района, где маневр сдерживался на узких дефиле между болотами.
Тем временем с утра 25 июня на пробившемся через болота правом крыле 11-й гв. армии вводятся в бой танки. Танковая группа в лице 120-й танковой бригады и 1435-го САП в 6.00 с десантом пехоты вышла в район Орехи, Выдрица. К концу дня она вышла в район Купелка, Гришаны, Чепелина, т. е. вышла на ведущие в южном направлении дороги. Тем самым создавалась угроза окружения немецких частей, оборонявшихся на шоссе Москва — Минск.
Вечером 25 июня разыгрывается театр абсурда, впрочем, достаточно характерный для военных катастроф. Командующий ГА «Центр» фон Буш устраивает командующему 4-й армией фон Типпельскирху резкую выволочку за уже отданный последним приказ на отвод войск на днепровскую позицию. Фон Буш заявляет, что эти действия «противоречат отданным приказам», и уточняет: разрешение на отход в соответствии с приказом фюрера касалось только 12-й и 31-й пехотных дивизий. Дальше к северу (севернее 337-й пд) главную линию обороны необходимо вновь занять. Не слушая объяснений Типпельскирха, командующий ГА «Центр» упрямо подчеркивает, что отвод 110-й и 260-й пехотных и 25-й танко-гренадерской дивизий означает «действия вопреки приказу». Далее следует убийственная фраза: «Прежнюю главную линию обороны следует вернуть, об исполнении доложить». Подобные требования повторялись в ходе военных катастроф неоднократно. Войскам, которые с трудом сдерживали наступление противника, предписывалось вернуть уже неоднократно утраченное. Спасение от малореальных, если не сказать «абсурдных» приказов, как ни странно, пришло из Берлина, от фюрера. Гитлер, которому обычно в генеральских мемуарах приписывается ослиное упрямство, в 23.10 берлинского времени 25 июня санкционировал отход 110, 260, 25-й дивизий.
Однако этот приказ на отход уже запоздал. Масса танков и колесных машин 2-го гв. танкового корпуса вслед за наступающими гвардейскими частями выдвигалась на открытые пространства к северу от Орши. К утру 26 июня части советского танкового корпуса вышли в район всего в 15 км к северу и северо-западу от города, далеко позади главных сил XXVII армейского корпуса.
Ранним утром, в 7.00, 26 июня передовые 4-я и 26-я гв. танковые бригады вступили в соприкосновение с противником примерно на рубеже железной дороги из Орши в Лепель у Довженцев. Противник не ожидал движения массы танков на этом направлении, а тем более стремительного выхода ему в тыл. Бросая технику, потеряв управление, немцы неорганизованными массами беспорядочно бежали. Танки корпуса А.С. Бурдейного настигали целые колонны пехоты, артиллерии и автомашин и наносили им огромные потери.
Так, в 13.00 высланная от 4-й гв. танковой бригады разведка донесла, что по большаку от Смолян на Минскую автомагистраль движется колонна автомашин, артиллерии и пехоты глубиной до 3 км. Командир бригады гвардии полковник О.А. Лосик принял решение уничтожить колонну в районе Росский Селец. Танки перерезали большак и атаковали противника. Уже к 15.00 все было кончено. В результате разгрома колонны было уничтожено 370 автомашин, 11 танков и самоходных орудий, 65 орудий разного калибра, 400 повозок, 170 лошадей, 30 тягачей, взято в плен 380 солдат и офицеров. По советским данным, на поле боя осталось около 600 трупов немцев. Уцелевшие в этом избиении немцы в панике отступили в западном направлении.
Соседняя 26-я гв. танковая бригада, наступавшая в левой колонне корпуса, стремительными действиями передового отряда в 10.00 26 июня перерезала автомагистраль Москва — Минск в районе Дубровка, Гадовичи (всего в нескольких километрах к северу от Орши). Однако за шоссе они встретили сопротивление, как сейчас понятно, на внешнем обводе «крепости» Орша. Потеряв три танка сожженными и претендуя на два подбитых самоходных орудия и четыре орудия ПТО, отряд остановился, седлая шоссе. Генерал Бурдейный приказал, не ввязываясь в затяжной бой, обходить Оршу через Черкассово с запада.
К тому моменту командир корпуса уже получил устное указание командира 11-й гв. армии «повернуть строго на юг, перерезать железные и шоссейные дороги, идущие из Орши на запад, и ударом в направлении м. Коханово, м. Староселье овладеть м. Староселье в готовности к действиям в западном направлении»[301].
Нельзя не отметить, что узел дорог Староселье фигурировал в качестве цели наступления 2-го гв. танкового корпуса с самого начала, в первоначальном плане наступления. По существу, корпус возвращался на заданное ранее направление после обходного маневра.
Еще до получения приказа К.Н. Галицкого передовой отряд 25-й гв. танковой бригады корпуса А.С. Бурдейного переправился через р. Одров и после короткого боя овладел разъездом Погост на железной дороге Москва — Минск. Трофеем отряда стал эшелон с военными грузами и исправный паровоз. После перехвата железной дороги бригада вышла на шоссе, где было раздавлено и сожжено танками до 50 автомашин.
Вернувшаяся после обходного маневра 25-я гв. танковая бригада также переправилась через р. Одров и прорвалась к идущим на запад магистралям в районе Сальников и Высоцких. Здесь бригада захватила 4 эшелона с различным имуществом, 250 пленных, уничтожила 50 автомашин. Кроме того, был освобожден лагерь советских военнопленных общей численностью свыше 3 тыс. человек.
Уже под вечер в соревновании «прорваться на шоссе и давить грузовики» поучаствовала 4-я гв. танковая бригада, в 20.00 вышедшая на Минскую автостраду. В Шиловке бригада уничтожила 120 автомашин, 30 орудий разного калибра, 12 танков и 5 САУ и взяла в плен больше 600 пленных. На станции Коханово бригада захватила четыре эшелона с боеприпасами, продовольствием и снаряжением, два склада с боеприпасами и три с военным снаряжением. Неясно, какие танки и САУ оказались довольно далеко в тылу, но в их наличии убеждают потери бригады: четыре Т-34 сгоревшими и три подбитыми, 11 человек убитыми и 36 ранеными. Возможно, на станции оказались какие-то подразделения 14-й пехотной дивизии. Однако в целом потери корпуса А.С. Бурдейного можно оценить как незначительные.
Используя успех 2-го гв. танкового корпуса, командарм К.Н. Галицкий принял решение двумя стрелковыми корпусами продолжить энергичное преследование противника в западном направлении, а 36-м гв. стрелковым корпусом овладеть районом Орши. На тот момент город Орша формально находился в полосе соседней 31-й армии. К.Н. Галицкий позднее вспоминал, как было принято это решение:
«…перед командованием армии встал вопрос: что делать дальше? Продолжать преследование противника, не обращая внимания на Оршу и отставание 31-й армии? Но в этом случае левый фланг армии оставался под угрозой вражеского контрудара со стороны Орши.
А если переключить основные усилия на овладение районом Орши, содействуя этим 31-й армии и обеспечивая свой левый фланг? При этом положении мог быть упущен выгодный момент для преследования противника, который использовал бы время для приведения в порядок отходящих частей и подтягивания резервов»[302].
В итоге было принято компромиссное решение, предполагавшее решение двух задач: преследования и штурма Орши. Следует отметить, что такое решение командующего 11-й гв. армией вполне соответствовало сложившейся обстановке. Для преследования противника было вполне достаточно двух корпусов, и отвлечение одного корпуса на Оршу существенного значения не имело, тем более по плану операции этот корпус должен был двигаться во втором эшелоне, обеспечивая левый фланг армии. При этом если основная масса стрелковых частей была направлена К.Н. Галицким для преследования противника, то большая часть танков и САУ развернута на Оршу. В преследовании участвовала одна танкосамоходная группа в составе (на 27.06) всего 8 Т-34, 10 Т-60—70, 1 СУ-122 и 11 СУ-85[303]. Однако это решение К.Н. Галицкого тоже представляется обоснованным — масса тяжелой техники (тяжелые танковые и танкосамоходные полки) для стремительно преследующих противника войск были обузой ввиду необходимости строить переправы большой грузоподъемности. К тому же на борисовском направлении в этот момент и так действовали крупные массы бронетехники армии П.А. Ротмистрова, и нельзя сказать, что танков здесь не хватало. Овладение же Оршей не только улучшало положение 31-й армии, но и обеспечивало фланг и тыл 2-го гв. танкового корпуса, действовавшего южнее Минского шоссе.
«Фестунг Платц» Орша. В середине XX века Орша являлась крупным городом и узлом шоссейных и железных дорог, идущих на Витебск, Минск и Могилев. Как уже указывалось выше, весной 1944 г. Орша была объявлена «крепостью», но и до этого в системе обороны 4-й немецкой армии городу придавалось большое значение. Орша давно являлась сильным опорным пунктом немцев на могилевско-минском направлении.
На подготовку города к обороне в качестве «крепости» у ГА «Центр» не было достаточно ресурсов, но тем не менее определенные меры были приняты. Вокруг города был создан обвод укреплений из трех линий траншей, первая линия которых проходила в 3–5 км от города. В полосе наступления 36-го гв. стрелкового корпуса она проходила по южному берегу р. Погапица. Вторая и третья траншеи проходили непосредственно по окраинам города, причем они были прикрыты проволочным заграждением в 1–2 кола. На отдельных участках были подготовлены отсечные позиции, также с проволочными заграждениями перед ними. Тем самым внутренний оборонительный обвод, проходящий по периметру города, был превращен в систему опорных пунктов.
Главной проблемой «крепости» Орша был гарнизон. Еще вечером 23 июня, в самом начале советского наступления, в ЖБД немецкой 4-й армии появляется запись:
«Комендант крепости Орша докладывает, что у него нет никаких подразделений. 1а [начальник оперативного отдела 4 А. —
В итоге в город отходили части 78-й пехотной дивизии, не имевшие времени на организованное занятие обороны. По советским данным (опросам пленных), в обороне Орши участвовали 215-й и 195-й пехотные полки 78-й штурмовой дивизии, ее 178-й артполк, подразделения 14-й пехотной дивизии, 550-й штрафной батальон, 635-й артдивизион РГК (210-мм гаубицы), 296-й зенитный артдивизион, 2-й железнодорожный батальон. Также участвовавший в обороне Орши 501-й батальон «тигров» к тому моменту уже изрядно поредел, один танк обвалился вместе с мостом, еще несколько машин были оставлены из-за отсутствия горючего.
Поздней ночью (в 2.00) 26 июня 16-я гв. стрелковая дивизия с боем форсировала р. Оршица к северу от города, овладела селением Барсуки и развернулась на юг, в направлении самой Орши. С утра дивизия продвигалась вдоль р. Оршицы на юг и сбила противника с рубежа р. Почапица, тем самым преодолев внешний рубеж обороны «крепости» Орша. К 15.00 дивизия вышла к обводу укреплений на северной окраине Орши. К этому же времени из-за правого фланга 16-й гв. стрелковой дивизии была введена в бой 84-я гв. стрелковая дивизия с 35-м гв. танковым полком ИСов и 345-м САП. Также вводилась в бой одна танковая бригада 2-го гв. танкового корпуса, ей была поставлена задача ударом на Оршу с юго-запада оказать поддержку 36-му гв. стрелковому корпусу при овладении городом.
Наступление на Оршу предваряла сильная авиационная обработка в течение целых двух часов с последующим сопровождением атаки. Для авиаударов по обороне «крепости» были задействованы и бомбардировщики, и штурмовики. 1-й гв. ШАД с 16.00 до 19.30 эшелонированными ударами отдельных групп Ил-2 уничтожала артбатареи на огневых позициях, живую силу и огневые точки противника на северо-западной окраине Орши. «Пешки» 1-го гв. БАК в тот же период, 16.00–19.20, наносили массированные удары по центральной части Орши, ж.-д. станции и подвижному составу.
Собственно штурм города начался в 18.20 26 июня 1944 г. после 30-минутной артподготовки. Необходимо отметить, что артиллерия в этот период следовала по пятам за советскими частями, и поддержку наступления на Оршу оказывал не кто иной, как 20-я артиллерийская дивизия РГК. Причем тяжелые артсистемы были вплотную подтянуты к городу. Согласно отчету 20-й артдивизии прорыва, артподготовку штурма Орши осуществляла только артдивизия, артиллерия на конной тяге стрелковых дивизий отстала.
Собственно штурм был организован следующим образом:
84-я гв. стрелковая дивизия наносила удар на Оршу с запада и северо-запада;
16-я гв. стрелковая дивизия — с севера.
Оба направления были выгодными для наступления, поскольку наиболее сильно немцы укрепили восточный фас обороны города. С запада и севера Орша была прикрыта намного слабее.
Для наступления на Оршу были также собраны значительные танковые силы. 16-ю гв. стрелковую дивизию поддерживала танко-самоходная группа с 63-м гв. танковым полком на КВ и 348-м ТСАП. Боевые машины прибыли к Орше только к 18.00, и на разведку противника и подготовку к атаке имелся всего час. Танкосамоходная группа с полком ИСов участвовала в штурме в полосе 84-й гв. стрелковой дивизии в составе 13 КВ, 6 ИСУ и 6 инженерных Т-34. Ее задачей был прорыв в Орше к Днепру с целью отрезать противнику пути отхода. В составе этой же группы к штурму «крепости» привлекался 517-й полк огнеметных танков.
После артподготовки пехота 16-й гв. стрелковой дивизии совместно с танкосамоходной группой в 19.00 атаковала противника, овладела траншеями на северной окраине города и ворвалась на станцию Орша Московско-Минской железной дороги.
Пристанционная часть города была заблаговременно превращена немцами в сильный опорный пункт. Большое число каменных зданий было приспособлено к обороне, а отдельные обороняемые объекты были связаны между собой траншеями и ходами сообщения. Железнодорожные пути и подступы к станции простреливались.
Части 16-й гв. стрелковой дивизии, развивая успешное наступление на фланге, создали угрозу окружения противника в районе станции, в связи с чем отдельные немецкие подразделения начали отход. Во взаимодействии с танками и САУ, прорываясь в слабо обороняемых промежутках, советские части дробили оборону противника на отдельные изолированные очаги, которые затем последовательно уничтожались. Часть танков уже в 21.00 пробилась к мосту через Днепр.
В течение всей ночи, наступая от северной окраины города к его центру, 16-я гв. стрелковая дивизия последовательно очищала квартал за кварталом. По существу, именно она вынесла основную тяжесть уличных боев за город.
84-я гв. стрелковая дивизия в 20.00 атаковала Оршу во взаимодействии с подошедшей с запада бригадой 2-го гв. танкового корпуса. Танкосамоходная группа на больших скоростях вышла на юго-западную окраину Орши и к 21.00 уже ворвалась в центр города. Часть бронетехники совместно с пехотой участвовала в планомерном штурме города. Так, достижением огнеметных танков 517-го полка стало уничтожение огнеметанием двух больших домов, в которых отстреливалось около 150 солдат и офицеров противника. Очищая квартал за кварталом, наступающие стрелковые части овладели сначала западной, а затем и южной окраиной города.
Надо сказать, что штурм застал части 78-й дивизии в процессе перегруппировки с целью заполнения оборонительных позиций в городе. Этот процесс был, по существу, сорван, и атаки с запада стали сильным психологическим ударом. Генерал Траут на допросе показал:
«Под вечер передвижения окончательно не закончились, а русские части с танками уже ворвались с запада в город».
К 01.00 Орша была полностью очищена от противника. 16-я гв. стрелковая дивизия продвинулась до Днепра в восточной и юго-восточной частях города, а 84-я гв. стрелковая дивизия выдвинулась на южную и юго-западную окраины города.
По оценке, приведенной в ЖБД 11-й гв. армии, «успеху боя способствовало то, что противник оборонял [Оршу] частями, в большинстве уже разбитыми в предыдущих боях, которые отходили и не имели достаточного времени для организации обороны города»[304]. Также отмечалось, что имевшаяся у немцев в значительном количестве артиллерия в условиях уличного боя действовала неэффективно. При этом отдельные объекты оборонялись гарнизонами с большим упорством.
В целом история «крепости» Орша закончилась, по существу, пшиком. В итоге фельдмаршал Буш потребовал расследования обстоятельств потери «крепости» Орша. Такое расследование оказалось проблематичным ввиду попадания в плен основных фигурантов процесса. Ключевым свидетелем оказался командир 25-й танко-гренадерской дивизии генерал Шюрманн, опрошенный на эту тему 27 августа 1944 г. Он сообщил, что 27 июня встретился с назначенным комендантом «крепости» Траутом. Содержание этого важного разговора Шюрманн пересказал спустя два месяца следующим образом:
«Генерал Траут сообщил, что оставил Оршу с разрешения командования XXVII AK. Причины следующие: согласно известным ему указаниям фюрера для комендантов крепостей он в качестве коменданта «должен иметь достаточно времени», чтобы распределить войска по оборонительным позициям. Однако этого времени у него не было, занять оборонительные позиции вообще было невозможно, поскольку противник раньше частей 78-й дивизии вошел в город с севера и северо-востока. В городе развернулись ожесточенные уличные бои, и в итоге генерал Траут попросил разрешения оставить Оршу, каковое и было дано командованием XXVII AK»[305].
Если быть совсем точным, то соответствующая фраза в приказе фюрера № 11 звучит следующим образом:
«Полный гарнизон должен быть своевременно передан коменданту для того, чтобы успеть в полном порядке занять позиции перед планомерным наступлением противника и ознакомиться с задачами».
Исходя из этой формулировки, генерал Траут был формально прав — времени на планомерное занятие позиций у него не было.
В целом слова Шюрманна выглядят достаточно убедительно. К тому же нужды выгораживать попавшего в советский плен Траута уже не было. Имеющиеся советские источники версии Шюрманна не подтверждают и не опровергают. Попавший в плен генерал Фелькерс, командир немецкого XXVII армейского корпуса, на допросе вопроса удержания «крепости» Орша никак не касался. Впрочем, данный вопрос допрашивающих не интересовал. Переспросить его уже, по понятным причинам, возможности нет — Фелькерс умер в 1946 г. В отчете, написанном по итогам боев офицером штаба 78-й дивизии (правда, всего лишь в чине капитана), указывалось:
«Боевая группа дивизии находилась 26.6 в Орше, обозы уже западнее города. 26.6 противник нанес с севера и юга охватывающий удар по Орше. Находившаяся в Орше боевая группа генерал-лейтенанта Траута обороняла город, пока не получила приказ об отходе»[306].
Впрочем, в данном случае могло быть самооправдание и обеление соединения в целом. Сам генерал Траут на допросе в советском плену относительно обстоятельств оставления Орши высказался довольно скомканно:
«Под вечер передвижения окончательно не закончились, а русские части с танками уже ворвались с запада в город. Во время ночных боев можно было бы сдержать большие силы в южной части города, но в общем обстановка была настолько неясной, что, имея в распоряжении незначительные силы, нельзя было занять и оборонять целый город»[307].
Вообще, история немецких «крепостей», точнее, достаточно многочисленных попыток оборонять населенные пункты в полной изоляции в качестве «крепости», показывает важность человеческого фактора в этом процессе. По существу, каждая немецкая «крепость», даже заранее подготовленная к такой участи, в начале боев переживала момент, в который ее судьба висела на волоске. Быстрое падение или же, напротив, длительная упорная оборона становились продуктом решительных действий отдельных командиров и руководимых ими частей. В Тарнополе в марте 1944 г. и в Познани в январе 1945 г. ядром обороны стали унтер-офицерская и офицерская школы соответственно. Мотивированные и хорошо подготовленные младшие командиры сумели удержаться в «крепости». Причем от статуса «крепости» до начала обороны Тарнополя прошли считаные дни, а в распоряжении командования ГА «Центр» с марта по июнь 1944 г. формально было более чем достаточно времени для подготовки «крепостей» к обороне.
В назначенной весной 1944-го «крепостью» Орше все пошло совсем не так. Генерал Траут и части его элитной 78-й штурмовой дивизии не смогли удержаться в «крепости» и результативно контратаковать ворвавшиеся в город советские части. Если бы Траут не попал в плен, он бы, скорее всего, пережил немало неприятных минут в самооправдании сдачи Орши. Его судьба могла оказаться незавидной.
Вместе с тем следует признать, что советские войска атаковали Оршу достаточно крупными силами с танками, самоходками и тяжелой артиллерией. В этом отношении успешный штурм Орши в лучшую сторону отличается от первых неудачных атак на Тарнополь и Познань, предопределивших их судьбу как полноценных «крепостей». Трофеями советских войск в Орше стали 23 склада различного назначения, 9 железнодорожных эшелонов (в том числе один с автомашинами), 15 паровозов, 1215 вагонов, 37 орудий, 13 танков и бронемашин, 154 автомашины и тягача[308].
С овладением Оршей 11-я гв. армия не только обеспечила свой левый фланг, но еще открыла путь движения 31-й армии. Собственно, единственный сценарий, в котором могла сработать «крепость» Орша, это окружение города, когда оттесненным в него частям уже будет нечего терять, с последующим кровопролитным штурмом силами 31-й армии. Дерзкий и неожиданный для немцев штурм города с севера и запада позволил этого избежать.
Выбитая из Орши 78-я пехотная дивизия отошла на высоты южнее и юго-западнее города. Однако на этом рубеже она тоже не удержалась и начала отход на юг. Появление советских танков западнее дороги Орша — Копысь заставило отходить все дальше на юг. Дивизия Траута отходила по западному берегу Днепра и в течение вечера и ночи на 28 июня сосредоточилась в лесах севернее Копыси (на правом берегу Днепра относительно Копыси).
Параллельно штурму «крепости» Орша развивались бои за Староселье — узел дорог к юго-западу от Орши. Задачу на захват Староселья 2-й гв. танковый корпус получил во второй половине дня 26 июня и в 20.00 приступил к ее выполнению силами 4-й гв. танковой, 4-й гв. мотострелковой бригад и 1500-го САП (СУ-76). Хотя Староселье не имело статуса «крепости», город был подготовлен к обороне, имел оборудованные позиции. Кроме того, Староселье находилось на возвышенности и господствовало над окружающей местностью.
Попытка взять город с ходу атакой передовых отрядов бригад ранним утром 27 июня успеха не имела. По советским данным, в городе находились танки Pz.VI «Тигр». Если это так, то оснащение именно 2-го гв. танкового корпуса Т-34 с 85-мм пушкой было весьма дальновидным решением командования. После тщательной разведки обороны противника и с прибытием 26-й гв. танковой бригады в 9.00 начался штурм Староселья, который через два часа боя увенчался полным успехом танкистов А.С. Бурдейного. В городе было разбито и уничтожено около 100 автомашин, взято в плен 200 солдат и офицеров. Выбитые из Староселья немецкие части отошли в леса к юго-востоку от города. Вскоре начался обстрел города из минометов и орудий и контратаки с целью его вернуть. Для усиления обороны приказом командира корпуса в Староселье был выдвинут танковый батальон из ведущей бой под Оршей 25-й гв. танковой бригады. К слову, в статье А.С. Бурдейного в сборнике «Освобождение Белоруссии» 1970 г. о Староселье написано: «Внезапным ударом захватили этот населенный пункт вместе со всем его гарнизоном». Это вообще заставляет усомниться, что статья написана самим энергичным комкором, а не безвестным агитатором-пропагандистом.
Захват частями 2-го гв. танкового корпуса Староселья закрыл для XXVII корпуса путь к отступлению на запад. Попытки освободить дорогу оказались безуспешными. Причем немалую роль в этом сыграла советская авиация. Вызванные по радио штурмовики, действуя отдельными группами по 12–16 самолетов Ил-2, с высоты 900—1500 м сорвали немецкие контратаки и рассеяли контратакующую группировку. В итоге немцам пришлось переправляться через р. Березовку южнее, у деревни Троица.
Из-за большого скопления машин и обозных повозок переправа значительно замедлилась. Траут вспоминал:
«Договоренность командира дивизии с командиром следующей впереди 25 мотодивизии оставить все ненужные повозки (машины) и взять только необходимое не дала желаемого результата. Замедленная переправа слишком большого парка машин самым безответственным образом задержала переправу боеспособных частей не только здесь, но и на других переправах. Несмотря на это, никто не мог с достаточной энергией взяться за дело — освободить части от ненужного балласта»[309].
Надо сказать, что прецеденты драконовских мер по освобождению от лишнего транспорта на тот момент имелись. В ходе окружения немецкой 1-й танковой армии под Каменец-Подольском были выделены специальные группы офицеров, которые на переправах безжалостно сортировали автотранспорт и по их требованию сжигали все лишнее. Возможно, в южном секторе фронта к таким мерам подтолкнул более богатый опыт отступлений. Не зря там острили про «стандартный чемоданчик для бегства на запад образца 1944 года».
Следует подчеркнуть, что в тот момент отступающие части уже были отрезаны от линий снабжения. В ЖБД немецкой 4-й армии имеется запись за 26 июня:
«16.40 — Оберквартирмейстер получает информацию о том, что снабжение XXVII и VI AK, а также 110-й пд возможно только по воздуху»[310].
В такой ситуации, казалось бы, имело смысл приложить все усилия для выхода из наметившегося окружения, включая уничтожение ненужной техники. Однако этого сделано не было, что только усугубило положение отходящих на запад частей. В истории 25-й танко-гренадерской дивизии этот все более хаотичный отход описывается следующим образом:
«Все, что еще осталось от XXVII AK, с трудом двигалось по единственной плохой дороге, которая иногда превращалась в песчаный лесной проселок. Уже несколько дней не было упорядоченного снабжения, постоянно мучили голод и жажда, днем была пылающая жара, а ночи были короткими. К этому всему добавлялось постоянное давление со стороны противника, угроза получить ранение и попасть в руки партизан или красноармейцев».
Тем временем произошла смена командования группы армий «Центр». Штаб группы армий к тому моменту переместился в Лиду. Фельдмаршал Буш, вылетевший на самолете для доклада в Ставку фюрера 28 июня, в него уже не вернулся. Вместо него вечером того же дня, 28 июня, в Лиду прибыл фельдмаршал Вальтер Модель. Он просто вошел в рабочую комнату штаба и коротко сказал: «Я — ваш новый командующий!» Согласно легенде, далее последовал робкий вопрос начальника штаба группы армий генерал-лейтенанта Кребса (начальника штаба Моделя, когда тот командовал 9-й армией под Ржевом): «Что вы с собой привезли?» Модель якобы ответил: «Себя!»
В этих словах (если они реально были произнесены) звучало лукавство. Вместе с Моделем начали прибывать соединения, в том числе из группы армий «Северная Украина». Первой ласточкой стали 5-я танковая дивизия и 505-й батальон «тигров». С 30 июня в ГА «Центр» прибывали 4-я танковая дивизия и 28-я егерская дивизия в район Барановичей и 170-я пехотная дивизия из полосы группы армий «Север» в Минск. Начинался новый этап сражения.
Взлом позиционного фронта и овладение Оршей прошло для 3-го Белорусского фронта тяжело. Операция развивалась не по плану. Можно было бы ожидать высокие потери. Каковы же они были в реальности? Обратимся к отчетным документам фронта. С 21 июня (т. е. включая разведку боем) по 30 июня 1944 г. 11-я гв. армия потеряла 2851 человека убитыми, 37 человек пропавшими без вести и 11 546 ранеными, а всего (включая заболевших) — 15 053 человека[311]. За тот же период 31-я армия потеряла 2354 человека убитыми, 45 пропавшими без вести, 10 778 ранеными, а всего 13 664 человека[312]. Потери достаточно высокие, но они существенно ниже, чем, например, в последней мартовской операции 33-й армии под руководством И.Е. Петрова. На этом, несомненно, сказалось подавление артиллерии противника ударами с воздуха и более грамотная контрбатарейная борьба.
Окружение и уничтожение части сил немецкой 3-й танковой армии в районе Витебска имело ключевое значение для операции «Багратион» в целом. По существу, после этого оборона ГА «Центр» начала сыпаться с севера на юг подобно шашечкам домино. Витебск наконец упал в руки победителей, словно зрелый плод. Достаточно сказать, что окружение Витебска было осуществлено без использования самостоятельных механизированных соединений, только пехотой с танками поддержки пехоты. Трудные зимние бои вывели советские войска на позиции, грамотное и хорошо подготовленное наступление с которых уверенно обваливало немецкую оборону.
Выбор командованием 1-го Прибалтийского фронта долгого маршрута и удара на окружение Витебска с далеким обходом оказался (вкупе с другими мерами) правильным решением. Оценивая наступление 3-го Белорусского фронта, помимо общих тезисов, нельзя не сказать: «Гвардия — это гвардия!» Именно 5-й гв. стрелковый корпус сумел взломать немецкую оборону на месте, где другие терпели неудачу, и прорваться к заветной железной дороге Орша — Витебск.
В свою очередь, немецкое командование, оказавшись дезориентированным новой концепцией «крепостей», промедлило с отводом LIII корпуса из Витебска и только усугубило и без того серьезное положение. Собственно, внутри 3-й танковой армии события также развивались по принципу «шашечек домино»: обвал фронта 252-й пехотной дивизии под ударами войск 1-го Прибалтийского фронта заставил Рейнгардта задействовать на своем левом фланге резерв в лице 95-й пехотной дивизии. В итоге на направлении старых советских наступлений, в полосе VI армейского корпуса, резервов не осталось, и его фронт затрещал по швам. Еще один резерв — 14-я моторизованная дивизия — вовремя просто не успевал. Итогом всего этого стал развал всего фронта немецкой 3-й танковой армии с окружением ее центра (LIII корпуса) в районе Витебска.
Однако столь же несомненным представляется утверждение, что наступление 3-го Белорусского фронта проходило не по первоначальному плану. Намеченный бросок к Березине подвижными соединениями со стремительным захватом плацдармов был реализован лишь частично.
Оценка событий на направлении главного удара 3-го Белорусского фронта — наступление вдоль Минской автострады — не так проста, как может показаться на первый взгляд. Продвижение 11-й гв. армии и 31-й армии было трудным, проходило в невысоком темпе. Надежды, возлагавшиеся на новые тяжелые танки и мощный удар артиллерии, к сожалению, не вполне оправдались. Все это заставило командование вводить 5-ю гв. танковую армию по запасному варианту — в полосе наступления 5-й армии. В этих условиях интерпретировать невыполнение первоначального плана операции как неуспех, конечно, довольно просто. Тем более что охват фланга немецкой 4-й армии произошел в результате наступления через брешь под Витебском. Однако такой взгляд будет поверхностным. Несмотря на невыполнение плана операции, 11-я гв. армия добилась весьма существенного результата на своем правом фланге, прорвавшись на большую глубину в лесисто-болотистой местности. По существу, войска К.Н. Галицкого добились прорыва обороны XXVII армейского корпуса самостоятельно и создали условия для ввода в прорыв 2-го гв. танкового корпуса. Хотелось бы подчеркнуть — корпус вводился именно в прорыв, без кровопролитного допрорыва пусть расшатанной обороны своими силами. Действия корпуса А.С. Бурдейного в направлении Минской автострады, а также во фланг и тыл XXVII корпуса предопределили перехват линий снабжения последнего и оттеснение его на проселочные дороги дальше к югу. Также о достигнутых фронтом решительных результатах на оси Минской автострады свидетельствует быстрое падение «крепости» Орша.
Тем не менее низкие темпы прорыва вдоль автомагистрали Москва — Минск привели к тому, что ввод 5-й гв. танковой армии в прорыв оказался существенно задержан. Это имело если не роковые, то достаточно серьезные последствия. Под Борисов немцы успели выдвинуть 5-ю танковую дивизию и батальон «тигров», сумевшие оказать серьезное сопротивление.
Однако на общем благоприятном для Красной армии фоне это уже не имело принципиального значения. Несмотря на шероховатости в исполнении деталей, общий замысел советского командования с ударом на Минск вполне удался и привел к окружению отходящей на могилевском и оршанском направлениях 4-й армии. Более того, именно ее вытеснение с крупной автомагистрали на второстепенные дороги замедлило ее движение и тем самым, в немалой степени, обрекло на гибель.
Разведка боем, проводившаяся в соответствии с приказом Военного совета 2-го Белорусского фронта одновременно по всему фронту накануне наступления — 22 июня 1944 г., так же как и на других направлениях, имела целью точно определить линию переднего края обороны противника, выявить его огневую систему, захватить пленных для уточнения группировки войск на переднем крае и в тактической глубине. Также ставилась дерзкая задача занять первую траншею противника и удержать ее как плацдарм на западном берегу р. Проня.
Объектами атак разведывательных отрядов выбирались господствующие высоты, леса и населенные пункты, имевшие важное значение в системе обороны противника. Подготовка разведки боем началась примерно за неделю до начала наступления. Так же как и тренировка ударной группировки, тренировка отрядов для разведки боем проводилась на участках местности в тылу, воспроизводивших передний край противника. На учебных полях отрывались траншеи, ходы сообщения, подступы к ним обносились колючей проволокой, учебными минами. Одним словом, к делу проведения разведки боем подошли со всей серьезностью.
Сам процесс разведки боем целесообразнее показать на конкретных примерах. Первым примером являются действия отряда 199-й стрелковой дивизии. В ночь на 22 июня разведку боем начал стрелковый батальон дивизии, усиленный тремя 82-мм минометами, двумя 45-мм орудиями и поддержанный двумя гаубичными батареями.
Заняв исходное положение в 300 м от переднего края противника, батальон скрытно приблизился к нему. Вперед выдвинулись саперы и проделали проходы в проволочном заграждении, расчистили путь движения от мин. К моменту начала атаки батальон приблизился к противнику на расстояние 100–150 м.
После десятиминутного артиллерийского налета батальон перешел в атаку и через четверть часа овладел первой траншеей противника. Это уже было вполне традиционно: первая траншея еще в зимних баталиях занималась с ходу. Однако далее батальон, преодолевая упорное сопротивление противника, выбил его из второй траншеи.
Овладев второй траншеей, батальон закрепился и вел разведку, засекая огневые точки, артиллерийские и минометные батареи. Все добытые данные об огневой системе противника немедленно передавались командованию. Вскоре немцами были предприняты контратаки, успешно отбитые батальоном. Закрепившись на занятом рубеже, батальон удерживал его до начала общего наступления 23 июня 1944 г.
Не всегда в ходе разведки боем вводился в бой сразу целый батальон. Стрелковые дивизии первого эшелона 49-й армии выделяли для этой цели усиленную роту. В полосе 290-й стрелковой дивизии к разведке боем привлекалась 2-я рота 882-го стрелкового полка, усиленная взводом разведроты, взводом саперов, двумя 45-мм орудиями и отделением «химиков». Под прикрытием огня полковой артиллерии рота переправилась на западный берег р. Проня и повела наступление в направлении деревни Будино.
Когда бойцы отряда были в 250–300 м от проволочного заграждения, прикрывавшего подступы к первой траншее, противник открыл сильный огонь из всех видов стрелкового оружия. В итоге разведкой боя было выявлено пять пулеметных гнезд и уточнено начертание переднего края противника. Также отражая атаку отряда, артиллерия противника вела огонь двумя 105-мм и двумя 150-мм батареями, а также шестиствольным минометом. Позиции этих батарей были засечены артиллерийской разведкой.
Разведотряд 330-й стрелковой дивизии состоял из стрелковой роты, взвода разведки, отделения саперов, отделения химиков, взвода станковых пулеметов при поддержке двух артиллерийских дивизионов и трех минометных батарей. К 2.00 22 июня отряд занял исходные позиции на восточном берегу р. Проня. По проделанным саперами проходам отряд преодолел минные поля и проволочные заграждения противника, ворвался в первую, а затем и во вторую траншею противника и завязал бой. Под воздействием контратак противника отряд вынужден был оставить траншеи, но удержал плацдарм на западном берегу р. Проня под непрерывным огнем в течение суток. Действия отряда позволили выявить 5 артиллерийских и до 8 минометных батарей, 11 пулеметных гнезд.
Надо сказать, что немцы достаточно энергично противодействовали советским атакам 22 июня 1944 г. Всего XXXIX танковый корпус выпустил по атакующим советским отрядам ни много ни мало 628,2 тонны боеприпасов всех типов[313]. В это число вошло 3068 150-мм гаубичных выстрелов (166,7 тонн), 189 снарядов 210-мм, 5 170-мм и 61 280-мм (французские мортиры, 20,3 тонны). Причем лидером с большим отрывом была 337-я пехотная дивизия, выпустившая вместе со средствами усиления почти половину общего настрела — 275,5 тонны боеприпасов. В расчете на выстрелы и калибры эти 275,5 тонны распределялись следующим образом: 5055 105-мм гаубичных выстрелов, 1405 150-мм гаубичных, 189 210-мм гаубичных, 42 10-см пушечных и 14 выстрелов 280-мм французских мортир, а всего 6777 выстрелов[314].
В целом проведенной 22 июня разведкой боем была доразведана огневая система обороны противника, уточнено расположение инженерных сооружений и заграждений противника на переднем крае и дополнительно исследовано состояние р. Проня и ее поймы. На различных участках фронта разведывательные отряды захватили 11 пленных. В свою очередь, немцы претендовали на захват в полосе XXXIX корпуса в течение дня 22 июня 181 пленного.
Разведка боем вместе с тем в некоторой степени предупреждала противника о направлении грядущего наступления, тем самым заставляя принимать соответствующие меры. В ЖБД XXXIX танкового корпуса по итогам дня 22 июня имеется следующая запись:
«По приказу командования 4-й А 423-й легкий артдивизион (на тягачах RSO), ранее находившийся в составе 18-й тгрд, будет переброшен своим ходом в полосу 39-го тк. Он должен перейти в подчинение 337-й пд и использоваться на ее участке»[315].
Для создания видимости окончания артиллерийской подготовки перед ложным переносом, в период пятиминутного огневого налета, гвардейские минометные части произвели залп по целям на переднем крае. С началом атаки пехоты произвели еще два залпа гвардейские минометные полки М-13 по участкам на переднем крае. В это же время произвела залп бригада М-31 по наиболее важному узлу сопротивления на направлении главного удара. М-13 все время вели методический огонь по целям в глубине обороны противника, препятствуя его контратакам.
В докладе о действиях немецкой 4-й армии отмечалось:
«Причины ошеломляющих успехов противника в первые два дня боев начальник штаба 4-й А раскрыл уже 23.6 в донесении в штаб группы армий, упомянув целый ряд факторов. Активность вражеской артиллерии — в первую очередь количество израсходованных боеприпасов и продолжительность ураганного огня — была существенно выше, чем в предыдущих сражениях. Управление артиллерийским огнем у противника стало более маневренным, к тому же в большей степени, чем прежде, уделялось внимание подавлению немецкой артиллерии»[316].
Последняя фраза, пожалуй, отражает действительно серьезные изменения, произошедшие в действиях советской артиллерии в сравнении с зимними боями. Являвшаяся опорой немецкой обороны, артиллерия не просто была осознана как враг, были приняты меры к тому, чтобы привести ее к молчанию.
Всего за время артподготовки было израсходовано[317]:
82-мм мин — 134 300;
120-мм мин — 53 302;
45-мм снарядов — 28 000;
76-мм выстрелов полковой артиллерии — 13 300;
76-мм выстрелов дивизионной артиллерии — 73 300;
122-мм гаубичных выстрелов — 28 300;
122-мм пушечных выстрелов — 8100;
152-мм гаубичных выстрелов — 5600;
152-мм пушечных выстрелов — 5000;
203-мм гаубичных выстрелов — 600.
Однако нельзя сказать, что форсирование реки Проня танками прошло гладко. Несмотря на длительную и скрупулезную подготовку, проблемы возникли уже в самом начале процесса форсирования.
Первой к переправе вышла 42-я гв. танковая бригада. Ввиду неподготовленности поймы р. Проня к движению танков и непрочного настила из бригады переправилось всего 7 танков и 5 самоходных орудий (5 Т-34, 2 Т-70, 5 СУ-76). 13 танков засели в болотистой пойме, а остальные танки были вынуждены вернуться в исходное положение.
3340-й гв. ТСАП в течение нескольких часов не мог найти переправу и по приказу командующего БТ и МВ армии был направлен на переправу 70-го стрелкового корпуса и лишь к 14.00 вышел на западный берег р. Проня и вступил в бой.
722-й САП, действовавший с 1223-м полком 369-й стрелковой дивизии, в 2.15 ночи вышел на исходное положение для переправы в лесу южнее деревни Рубцы. Однако наведенная в 12.20 переправа через р. Проня была разбита артиллерийским огнем противника, в результате полк был задержан на восточном берегу реки. Попытка форсирования реки вброд даже достаточно легкими самоходками СУ-76 успеха не имела: две машины застряли в пойме реки. Лишь после вторичного наведения переправы 722-й САП пересек Проню и в составе 18 СУ-76 атаковал позиции противника.
Однако советское наступление едва не было поставлено на грань повторения позиционных боев зимней кампании плохой погодой. С 6.00 до 11.00 шел сильный дождь с кратковременными ливнями. По существу, авиационная подготовка атаки оказалась сорвана. В последние 20 минут артподготовки должен был быть нанесен по позициям противника массированный удар силами 120 Пе-2 3-го бомбардировочного авиакорпуса. Ввиду плохой погоды вылет «пешек» не состоялся. Даже небольшие группы самолетов не смогли пробиться к цели. Так, Ил-2 43-го гв. ШАП, вылетевшие в 11.29, через 27 минут произвели посадку на своем аэродроме, не выполнив задания. Ведущие пар гв. лейтенант Ежов и гв. майор Алексеев доложили: «При следовании к цели погода в районе линии фронта резко ухудшилась, в районе Каменка высота облачности 50 метров, густой туман, видимость 500–800 метров. Приняли решение задание не выполнять».
Вылетевшие в 12.15 последующие две группы из 7 Ил-2 7-го гв. ШАП также задания не выполнили из-за плохих метеоусловий. Во второй половине дня штурмовики при незначительном улучшении погоды начали действовать парами и небольшими группами в 3–4—5 самолетов, главным образом в районе Новоселки, Ханьковичи, Радучи.
Помимо низкой облачности и плохой видимости, боевые действия резко ограничивались выходом из строя от дождей в результате размокания до 70 % аэродромов. На отдельных аэродромах самолеты приходилось буквально выталкивать на руках в те места аэродромов, где все еще можно было с трудом производить взлет по одному.
Штурмовики, непрерывно находившиеся над полем боя, не давали противнику сосредотачиваться для контратак, а что еще важнее — подавляли его артиллерию. В течение дня было немало примеров настойчивого выполнения боевых задач экипажами «илов», несмотря на сложные метеоусловия.
Так, во второй половине дня артиллерия противника оказывала сильное противодействие форсировавшим р. Проню советским частям из района западнее Радучи. Артогонь противник вел как по самой переправе, так и по боевым порядкам войск и танков, переправлявшихся в районе Старый Перевоз, Радучи.
В 15.00 авиаразведкой было обнаружено две артбатареи противника на огневых позициях на восточной опушке леса в 1 км западнее Радучи и в 5 км от р. Проня.
46-му гв. ШАП была поставлена задача: подавить огонь этих артиллерийских батарей и обеспечить дальнейшее продвижение на запад. В районе базирования полка на аэродроме Сычихи (рядом с Кричевым) погода в этот момент была удовлетворительная: облачность — 10 баллов, высота — 500 метров, видимость — 5–7 км. Буквально через считаные минуты после донесения разведки о засечке батарей, в 15.16, в воздух поднялись две четверки Ил-2 под командованием гв. майора Папка и гв. старшего лейтенанта Кучеряба. Встреча с истребителями прикрытия (4 Ла-5 из 229-й ИАД) произошла на высоте 400 м над аэродромом истребителей. Хотя мы сейчас знаем, насколько ничтожными были силы немецких истребителей, командиры советских авиачастей такой информацией не располагали, и предосторожность была нелишней.
Двигаясь к цели по маршруту на высоте 500 метров в строю правый пеленг, экипажи столкнулись с ухудшением погодных условий. Облачность снизилась до 300 метров, видимость упала до 2–3 км. Несмотря на резкое ухудшение погоды и на то, что ранее вылетевшие группы задания не выполнили из-за плохих метеоусловий, гв. майор Папка все же решил пробиться к цели и выполнить задание. На подлете к цели погода снова проверила майора на твердость в желании выполнить поставленную задачу: облачность снизилась до 150–200 м. Штурмовики шли почти на бреющем.
Приблизившись к цели, майор Папка по радио уточнил расположение немецких батарей у станции наведения. Ему было приказано «бить по артиллерии на опушке леса, что западнее Радучи». Приняв задачу, командир группы повел штурмовики на цель. Из-за сильного проливного дождя и плохой видимости, не превышающей 500 м, в первом заходе никто из летчиков цель не обнаружил. Первый заход на цель командир группы построил вдоль хорошо видимого ориентира шоссе Рясне — Заложье с левым разворотом на курс вдоль опушки леса по линии населенных пунктов Полевая Слободка, Краски, Юровка. Затем с левым разворотом группа вышла на свою территорию. На кругу майор Папка попросил указать цель разрывами артснарядов. Со станции наведения ответили: «Заходите вторично на цель, артиллерия даст целеуказание».
На втором заходе с этого же направления, подлетая к реке Проня в районе Заложье, командир группы с левого борта заметил 4–5 разрывов снарядов нашей артиллерии на восточной опушке леса, что западнее Радучи. Подлетая к цели, экипажи увидели на восточной опушке леса две артбатареи противника четырехорудийного состава на огневых позициях на удалении 50–60 м орудие от орудия. Командир группы принял решение на атаку. Идя на высоте 100 м и имея бомбовую загрузку ФАБ-100 со взрывателями замедленного действия и ПТАБ, командир группы был вынужден выбрать удар с горизонтального полета.
Зайдя с севера вдоль огневых позиций артиллерийских батарей, обе группы с высоты 100 м в строю кильватер сбросили бомбы по цели. Второй штурмовой заход был построен аналогично первому с той лишь разницей, что штурмовка производилась до бреющего полета. На третьем заходе на цель погода резко ухудшилась, видимость упала до 400–500 м, вследствие чего обнаруженные позиции артиллерии противника были потеряны из виду. Однако этот заход вывел группу на дорогу Сусловка, Макрятка, Разинка, на которой скопилось около сотни автомашин. Проштурмовав их, майор Папка вышел в район Чаусы и взял курс на свой аэродром.
В результате удара групп штурмовиков был подавлен огонь двух батарей артиллерии и уничтожено (по советским данным) три орудия. Экипажи наблюдали, что ПТАБы накрыли позиции артбатарей полностью. Расход боеприпасов группой майора Папки составил 8 ФАБ-100, 109 АО-10, 1 328 ПТАБ, 23 РС-82, 190 снарядов к 23-мм пушкам, 800 патронов УБ и 2200 ШКАС. Здесь нельзя не отметить массовое использование ПТАБов в качестве осколочных авиабомб малого калибра.
Таким образом, настойчивый поиск цели, хорошая связь и взаимодействие с артиллерией (напомню, что прохождение цепочки приказов от станции наведения до позиций советской артиллерии состоялось, пока Ил-2 были еще в воздухе) помогли штурмовикам выполнить поставленную задачу даже в крайне сложных метеоусловиях. Таких и аналогичных примеров в течение дня было много.
Пассивность противника в воздухе позволила вести практически непрерывную разведку поля боя силами истребителей 163-го гвардейского истребительного авиаполка на самолетах Ла-5. Они постоянно «висели» над полем боя, определяли начертание переднего края, движение своих войск, артгруппировку противника, подход его резервов. Это позволяло командующим 49-й армией и 4-й воздушной армией лучше ориентироваться в обстановке.
По итогам первого дня наступления командир 81-го стрелкового корпуса генерал-майор В.В. Панюхов и командир 32-й стрелковой дивизии получили резкую выволочку от командования. Для В.В. Панюхова это закончилось отправкой в тыл начальником штаба Северо-Кавказского округа. Однако на фронт он все же вернулся — в апреле 1945 г. начальником оперативного отдела штурмующей «крепость Бреслау» 6-й армии.
Тем временем происходил не только развал системы обороны, но и падение морального духа в терпящих поражение подразделениях. В ЖБД XXXIX танкового корпуса в записи от 25 июня указывалось:
«Разгром отдельных соединений превосходящими, оказывающими мощное давление силами противника привел к тому, что снова и снова солдаты без приказа командира уходят с поля боя в тыл. Командир корпуса приказывает действовать в таких случаях с исключительной жесткостью, так, чтобы все до последнего действовали с оружием в руках. Расчеты всего вышедшего из строя тяжелого вооружения следует собрать и использовать в качестве пехоты»[318].
Однако не подвижной группе суждено было стать триумфаторами. В ночь на 26 июня передовой отряд 42-й стрелковой дивизии просочился через боевые порядки противника и перерезал шоссе Орша — Могилев. В 4.00 утра 26 июня отряд достиг Днепра и на подручных средствах и вплавь форсировал р. Днепр. В то же время передовой отряд 153-й стрелковой дивизии на плечах отходящего противника форсировал р. Днепр и занял плацдарм в районе деревни Зашита. В дальнейшем, используя успех передового отряда, 42-я стрелковая дивизия форсировала Днепр еще одним батальоном.
Не следует думать, что захват плацдармов уже не представлял трудностей и зависел только от расторопности командиров частей и соединений. Наоборот, действия двух дивизий были крупным успехом на фоне более скромных достижений их соседей. В течение второй половины дня 26 июня и в ночь на 27 июня неоднократные попытки навести переправы и форсировать Днепр в частях 69-го стрелкового корпуса главными силами, а в частях 81-го и 70-го стрелковых корпусов передовыми отрядами успеха не имели.
Действия мотомехгруппы в первые дни наступления также сложно было назвать успешными. Поставленных перед ней задач она не выполнила. Из-за отсутствия своевременно построенных переправ через реку Бася подвижная группа не смогла прорваться через боевые порядки противника и вынуждена была вести с ним бои на рубеже этой реки. В результате задержки на рубеже Баси подвижную группу обогнали пехотные подразделения. Итогом этого была выволочка, устроенная командиру мотомехгруппы генералу Тюрину. В адресованном ему приказе указывалось:
«Вашими действиями недовольны. Вместо решительного броска на р. Днепр вы топчетесь на месте, остаетесь в боевых порядках пехоты и не можете ее обогнать.
Противник на всем фронте ударной группы отступает, ему нельзя давать возможности закрепиться на Днепре.
Требую принять самые энергичные меры и выполнить поставленную Вам задачу».
Захват передовыми отрядами 42-й и 153-й стрелковых дивизий плацдармов на Днепре все еще был обратимым до тех пор, пока не были организованы переправы для тяжелой техники, артиллерии, танков и САУ. Тем более по донесениям авиаразведки, к плацдармам уже двигались немецкие танки. В такие моменты большую роль может сыграть личностный фактор. Человеком, своими решительными действиями сумевшим обеспечить сохранение важнейших плацдармов, стал командир 92-го отдельного моторизованного понтонного батальона майор А.И. Канарчик. К тому моменту это уже был опытный командир, служивший в РККА с 1933 г., кавалер двух орденов Красной Звезды, орденов Богдана Хмельницкого и Отечественной войны двух степеней.
Сложность задачи заключалась в том, что сплошной фронт на подступах к Днепру отсутствовал. Несмотря на существование захваченных советскими частями на Днепре плацдармов, на шоссе Могилев — Орша все еще хозяйничали немцы. Через это шоссе нужно было провести 130 тяжело нагруженных машин двух понтонных парков. Получив приказ выдвинуться к переправам, майор А.И. Канарчик, не имея прикрытия, кроме оружия понтонеров, пересек шоссе и в 12.30 26 июня вышел к Днепру в районе Плещицы (по наградному листу — у деревни Добрейка на западном берегу реки) и к 21.30 навел мост длиной 81 м, грузоподъемностью 16 тонн, достаточный для переправы артиллерии. По окончании наводки моста грузоподъемностью 16 тонн батальон приступил к наводке моста длиной 112 м, грузоподъемностью 30 тонн (под бронетехнику), который был готов к 11.00 27 июня. За безукоризненное выполнение сложной и опасной задачи майору Канарчику было присвоено звание Героя Советского Союза.
Известие о формировании советского плацдарма на Днепре произвело убийственное впечатление на командование немецкой 4-й армии. Уже утром 26 июня состоялся краткий обмен мнениями между начальниками штаба армии и группы армий с принятием радикальных решений. В ЖБД 4-й армии он отразился в записи за 9.15 утра:
«Начальник штаба получил подтверждение поступившего рано утром донесения XXXXIX тк о том, что противник между Могилевом и Шкловом пересек Днепр и расширяет плацдарм на западном берегу. В 9.20 он докладывает об этом генералу Кребсу и просит разрешить отвести на линию «Медведь» находящиеся западнее[319] нее подразделения. Генерал Кребс заявляет, что командование ГА согласно с отводом всех имеющихся подразделений 18-й пгрд, 31-й, 12-й, 337-й, 110-й, 260-й пд и 25-й пгрд еще при свете дня за Днепр».
Спешность отвода подчеркивает тот факт, что его было разрешено производить днем, под угрозой атаки советской авиацией. В итоге время начала отхода было назначено на 20.00 26 июня.
С форсированием войсками 2-го Белорусского фронта Днепра пришел час «крепости» Могилев. Механизм перехода «крепостей» на осадное положение был запущен, и примерно в полночь 26 июня поступил приказ о том, что 12-я пехотная дивизия без одного полка назначается для заполнения «крепости». При этом еще 26 июня советская артиллерия уже вела огонь по городу. Обстрел сразу же показал слабость «крепости» в отсутствие соответствующего ее оборудования. Один из советских снарядов попал в склад боеприпасов в отсек со взрывчатыми веществами, который сразу же взлетел на воздух.
Однако с самого начала предначертания фюрера о «крепости» в отношении Могилева оказались проигнорированы. Причем произошло это ввиду скептического отношения армейского руководства к самой идее самоубийственной борьбы в окружении. Командующий 4-й армией фон Типпельскирх в 6.45 утра 27 июня деликатно запросил штаб группы армий о текущей обстановке и последних указаниях: «Настоятельно необходимо решение, является ли Могилев крепостью и Бамлер или Эрдманнсдорф». То есть командующий армией переспрашивал в надежде, что Буш одумается и отменит решение о «крепости». Более того, было сознательно пропущено слово «комендант», чтобы лишний раз не напоминать о фюрере и приказе № 11. Генерал Бамлер был командиром отошедшей в Могилев 12-й пехотной дивизии. Назначенный весной комендант «крепости» фон Эрдмансдорф свидетельствовал, что фон Типпельскирх в личной беседе с ним подчеркнул, что борьба должна происходить не за изолированный Могилев, а за рубеж у Днепра в целом. Соответственно запуск процесса заполнения «крепости» откладывался. Ответственность за это фон Типпельскирх брал на себя. Причины такого поведения достаточно очевидны: оставляемая в качестве гарнизона «крепости» дивизия была нужна отходящей армии для сохранения целостности ее фронта.
Типпельскирх надеялся, что ответ придет до полудня 27 июня. До получения ответа приказ о занятии «крепости» надлежало выполнять. Тем временем штаб 4-й армии перемещался дальше на запад. По свидетельству Бамлера, фон Типпельскирх попрощался с ним, будучи «глубоко взволнованным». Командующий явно считал, что гарнизон города остается на верную гибель.
Переместившись со штабом на новый командный пункт в Белыничи, фон Типпельскирх в 10.40 уже настойчивее запрашивает командование о целесообразности обороны «крепости». В его запросе четко читается его отношение к происходящему:
«Армия просит указаний по поводу того, должна ли она прорываться на запад и позволить окружить значительную часть своих сил».
Ответ на ходатайство Типпельскирха действительно пришел около полудня 27 июня, но, вопреки ожиданиям командующего 4-й армией, он был отрицательным. Более того, настойчивость в двусмысленных просьбах и запросах заставила Буша послать в 4-ю армию офицера его штаба. В 11.45 на самолете с приказом командования группы армий прибыл Ic (начальник отдела разведки и контрразведки ГА «Центр») подполковник Воргицки. Переданные им указания Буша были прямыми и недвусмысленными. 4-я армия должна 27 июня удерживать позиции по Днепру, включая «крепости». Причем «крепости» следует удерживать любой ценой, это «строгое указание фюрера». Если позиции по Днепру придется оставить, задача 4-й армии будет заключаться в том, чтобы, «продолжая удерживать крепости, в полном порядке отходить на запад с учетом темпов движения пехоты и занять оборону на Друти».
В результате из штаба армии в 12.10 отправилась радиограмма в адрес коменданта Могилева о том, что город остается «крепостью». В 13.55 она была дополнена повторной радиограммой о том, что в соответствии с приказом фюрера Могилев остается «крепостью» и должен защищаться до последнего.
Также после некоторых колебаний был решен кадровый вопрос. В 15.15 27 июня из штаба ГА «Центр» радиограммой сообщалось:
«Могилев остается крепостью, комендантом назначается Бамлер, которого следует привести к присяге в соответствии с приказом фюрера № 11».
Штаб армии оттранслировал этот приказ в 17.00 коменданту фон Эрдмансдорфу. Кроме того, в приказе подчеркивалось, что в связи с назначением комендантом Могилева Бамлер «в соответствии с приказом фюрера № 11 берет на себя соответствующие обязательства». Такое решение было логичным ввиду того, что Бамлер был старше по званию. Колебания возникли в связи с толкованием приказа фюрера, в котором оговаривалось, что при назначении на должность комендантов крепостей чин не играет никакой роли. Старшие офицеры, если нужно, могли подчиняться младшим. Впрочем, осуществить процедуру клятвы фюреру с подписанием трех ее экземпляров на тот момент было уже затруднительно ввиду полного окружения «крепости».
Ветеран зимних боев в 33-й армии 199-я стрелковая дивизия с 23-й гв. танковой бригадой и 1434-м САП стремительно продвигались вперед, обходя Могилев с северо-запада. К 17.00 27 июня передовые части 23-й гв. танковой бригады и самоходный артполк глубоко охватили город с запада и вышли к Тишовке, отрезав противнику пути отхода в западном направлении.
Южнее 290-я стрелковая дивизия с 43-й танковой бригадой, 1902-й САП и 342-й ТСАП к 17.00 27 июня, сломив сопротивление противника, ворвались на северную окраину Могилева и завязали уличные бои.
К этому же времени части наступавшего с востока 62-го стрелкового корпуса втянулись в уличные бои на восточной окраине Могилева. В итоге к 19.40 27 июня «крепость» Могилев была полностью окружена.
По существу, единственным днем полноценного существования Могилева как крепости стало 27 июня. Причем сразу же было принято решение о нецелесообразности обороны внешнего периметра, для этого просто не было сил. После короткого совещания было принято решение отойти на позиции на окраине города, чтобы попытаться оборонять ее. В этот день частям 12-й пехотной дивизии удалось удержать город под своим контролем.
Дальнейшее назвать иначе как фарсом не получается. Лучше всего просто дать слово самому фон Эрдмансдорфу:
«28.6 примерно в 3.15 ночи мне доложили, что противник вторгся в город с юга и востока. Связи с какими-либо частями у меня не было.
Считая дальнейшее сопротивление бессмысленным, я и генерал-майор[320] Бамлер сдались в плен первому же русскому солдату»[321].
По показаниям генерала Бамлера, сдача в плен командования «крепости» произошла 28 июня в 8 часов утра. Однако бои в городе продолжались до 18.00 28 июня. По советским данным, окруженные немецкие части неоднократно пытались прорваться с использованием бронетехники из города в юго-западном и западном направлениях. Эти контратаки носили отчаянно-ожесточенный характер, атакующие несли громадные потери от огня советских войск. В целом боевые действия носили характер планомерного штурма города в уличных боях штурмовыми группами. Каждый стрелковый полк выделил по 2–3 таких группы силой 50–60 человек каждая, усиленных противотанковыми орудиями. В свою очередь каждая штурмовая группа дробилась на два-три отряда. Атаки штурмовых групп поддерживались танками и самоходными орудиями, а также орудиями прямой наводки. Для уничтожения отдельных огневых точек в каменных зданиях применялись для стрельбы прямой наводкой 152-мм орудия. К 16.00 28 июня сопротивлялась только группа немцев в районе вокзала. Видя безвыходность своего положения, она сложила оружие в 18.00. С капитуляцией этой группы Могилев был полностью освобожден.
По советским данным, в результате успешного штурма Могилева было убито 6670 и взято в плен 3500 солдат и офицеров противника, в том числе два генерала (Бамлер и фон Эрдмансдорф). Также было уничтожено и захвачено[322]:
орудий разного калибра — 299;
пулеметов — 661;
минометов — 190;
автомашин — 1721;
винтовок — 2000;
автоматов — 200;
танков и самоходных орудий — 84;
железнодорожных эшелонов — 3;
самолетов — 10.
За отличные боевые действия (именно в такой формулировке) в форсировании Днепра и освобождение Могилева войскам была объявлена благодарность в приказе И.В. Сталина. В 22.00 28 июня Москва салютовала войскам 2-го Белорусского фронта 20 артиллерийскими залпами из 224 орудий. В ознаменование одержанной победы соединения и части, наиболее отличившиеся при овладении Могилевом, получили наименование «Могилевских».
Действия авиации по отходящим колоннам противника были еще более эффективными. Основной поток отходящих колонн двигался по шоссе Могилев — Минск, которое почти на всем своем протяжении проходило по лесисто-болотистой местности. Штурмовики 4-й воздушной армии уделяли много внимания именно этой дороге. Наблюдая за движением противника с воздуха, выбирали такие участки, с которых развертывание в стороны было невозможно. Создавая на этих участках пробки ударами с воздуха, штурмовики порождали панику, а затем громили колонну несколькими последовательными ударами.
Надо сказать, что командование 4-й воздушной армии в период преследования отходящего противника предоставило штурмовым авиадивизиям полную самостоятельность в выборе объектов действий. Эта самостоятельность в действиях штурмовых дивизий повысила эффективность воздействия советской авиации на отходящие колонны противника. Примером могут служить действия 230-й штурмовой авиадивизии, которой на 29 июня 1944 г. была поставлена задача: «… с рассветом тремя группами штурмовиков произвести разведку отступающих войск противника по шоссе Могилев — Минск и прилегающим к нему проселочным дорогам с попутным бомбардированием крупных скоплений противника. В дальнейшем действовать по данным своей разведки». Собственно, последней фразой штаб К.А. Вершинина давал «карт-бланш» командирам штурмовых авиачастей.
Задача подчиненным полкам на разведку была поставлена штабом дивизии ранним утром 29 июня, в 5.15. К ее решению приступили немедленно. Первая четверка Ил-2, возглавляемая Героем Советского Союза гвардии капитаном И.Л. Карабут, комэском 7-й гв. ШАП, вылетела в 5.48 утра, через 8 минут вылетела вторая четверка Ил-2, и через 9 минут после второй группы вылетела еще одна четверка «илов». Каждая группа штурмовиков прикрывалась четверкой Ла-5. Подлетая к району Белыничи, командиры первой и второй групп наблюдали сплошное движение машин и подвод по шоссе. Все три группы сразу же, не теряя времени, выбрали и атаковали наибольшие скопления машин.
В итоге нескольких разведывательных вылетов было установлено сплошное движение автомашин противника, артиллерии на механической и конной тяге по шоссе от Белыничи на запад. На отдельных участках дороги автомашины двигались в 2–3 ряда. На участке дороги Белыничи — Погост количество двигающихся автомашин достигало 600 единиц. Мосты и насыпи через болотистые места были исправными. Движения по проселочным дорогам пока не отмечалось.
Надо сказать, что задача была не такой уж простой, как может показаться на первый взгляд. Потенциальные цели находились на расстоянии 160–170 км от аэродромов штурмовиков, что является практически пределом досягаемости для штурмовиков Ил-2. Такое удаление базирования обусловливалось крайне ограниченным количеством аэродромов в лесисто-болотистой местности между Днепром и Березиной, сажать штурмовики ближе к шоссе не представлялось возможным. Все это требовало исключительной организованности и четкости в организации вылетов.
Командир дивизии решил наносить непрерывные удары по отходящим частям противника. Выпуск групп, каждая в составе 4–5 Ил-2, производился через интервалы в 8—10 минут. Выпуск групп полками дивизии производился поочередно, давая возможность каждому полку хорошо подготовиться к вылету. Всего было выпущено 40 групп Ил-2.
Уже около 10.00 29 июня на шоссе создалась пробка и заторы автомашин противника вследствие повреждения и вывода из строя мостов авиацией. До 15.00 почти все мосты на шоссе Белыничи — Березино были взорваны авиацией. Пробки также были созданы в районах, где дорога проходит среди болот на участке от Заболотья до Василевщина. Так, в 11.38 две группы по 4 Ил-2 7-го гв. ШАП под прикрытием 4 Ла-5 вылетели на атаку отходящих автоколонн. Уже в воздухе они были перенацелены, им было приказано бить по нескольким десяткам автомашин и повозок противника в районе Заболотье, Василевщина. В этом районе дорога проходила по дамбе среди болота Моховое.
Подойдя к цели, гвардии капитан И.Л. Карабут, командир одной из двух групп «илов», обнаружил наибольшее скопление автомашин противника в районе Заболотья и решил нанести удар именно по этой цели, чтобы вывести из строя дорогу, создать пробку и не дать возможности противнику продолжать движение. Надо сказать, что 30-летний капитан И.Л. Карабут на тот момент был опытнейшим пилотом, начавшим воевать еще в июле 1941 г. на Су-2. Осенью 1943 г., имея за плечами 178 вылетов на Су-2 и 69 на Ил-2, Карабут был представлен к званию Героя Советского Союза[323]. В результате удара двух групп Ил-2 была создана пробка на участке дороги, проходившем через болото, где автомашины противника не могли свернуть с нее. Атака прошла без противодействия противника, если не считать за таковой слабый огонь малокалиберных зениток из колонны автомашин, не имевший никаких последствий.
Благодаря непрерывному воздействию авиации по отходящим колоннам противника, разрушению мостов и созданию пробок, в первой половине дня 29 июня движение автотранспорта немцев на участке шоссе Белыничи — Березино было полностью приостановлено.
Во второй половине дня противник был вынужден начать движение проселочными дорогами, прилегающими и идущими параллельно шоссе. Учитывая это, командование 230-й штурмовой авиадивизии перенацелило свои авиачасти на уничтожение отступающего противника по этим проселочным дорогам. При этом движение всех видов транспорта по проселочным дорогам с песчаным грунтом происходило гораздо медленнее, чем по шоссе, вследствие чего создавались более благоприятные условиях для нанесения ударов по отступающим колоннам противника. В течение второй половины дня с 15.00 до 21.00 на уничтожение отступающих войск противника части 230-й авиадивизии произвели 82 самолето-вылета, выпустив 20 групп штурмовиков.
Всего в течение дня 230-я авиадивизия выпустила на боевое задание 40 групп штурмовиков в составе 4–5 самолетов Ил-2, произведя в день 150 боевых вылетов. В условиях почти полного отсутствия противодействия истребительной авиации и зенитной артиллерии противника применение именно таких, небольших по своему составу групп являлось более выгодным, так как они имели возможность лучше маневрировать над целью, производя максимально возможное число заходов.
При этом нельзя сказать, что атаки не встречали вообще никакого противодействия. Потери авиадивизии за день составили один Ил-2, сбитый истребителями противника, два самолета Ил-2, подбитых зенитной артиллерией и севших на вынужденную посадку на свою территорию. В свою очередь, один из стрелков авиадивизии доложил об одном сбитом ФВ-190. Не следует думать, что штурмовики летали без прикрытия. Несмотря на слабое противодействие истребителей противника, авиаудары по колоннам обеспечивались прикрытием силами 229-й истребительной авиадивизии. Ввиду слабого противодействия в воздухе на группу штурмовиков выделялась пара истребителей (вместо четверок для прикрытия вылетов на разведку утром). Надо отметить, что командованию удалось организовать четкое взаимодействие истребителей со штурмовиками. Шел постоянный обмен информацией о составе вылетевших групп в обе стороны. Встреча с истребителями происходила над аэродромом истребителей, причем время на встречу экономилось за счет немедленной передачи информации о взлете первого штурмовика группы в штаб истребительной авиадивизии.
Мощные авианалеты дальних бомбардировщиков на систему обороны противника по замыслу советского командования являлись одной из новинок в сравнении с зимними наступлениями. Хотя в полосе 1-го Белорусского фронта они состоялись позже (в ночь на 24 июня), чем на других направлениях, задуманы они были именно в интересах прорыва обороны немцев на рогачевском и паричском направлениях. В приказе на нанесение удара в интересах 1-го Белорусского фронта по целям перед Рогачевским плацдармом указывалось: «САБы не применять, ввиду того, что наши войска будут производить сосредоточение на плацдарме»[324].
Для удара по немецким позициям на подступах к Рогачевскому плацдарму были задействованы дальние бомбардировщики 2-го и 3-го гвардейских, 6-го (50-й авиадивизией) и 7-го авиакорпусов АДД. Для обозначения переднего края применялась комбинация из костров и фар автомашин, направленных в тыл.
Заместитель командующего АДД Н.С. Скрипко, направленный для координации действий авиакорпусов именно под Рогачев, впоследствии писал:
«…я пришел к твердому убеждению, что такой громоздкий и обременительный для стрелковых частей способ обозначения не годится — ведь для костров нужно собрать и доставить к переднему краю большое количество горючего материала. Чтобы обозначить точку прицеливания, огни нужно сориентировать по месту и выложить их строго по заданному азимуту в направлении на центр цели, точно в условленной комбинации. Для летных экипажей ориентировка по кострам тоже представляла сложное дело, поскольку яркость костров была незначительной»[325].
Далее Скрипко указывал на более совершенное средство обозначения переднего края: «Вот почему мое предложение о применении пирофакелов, дававших яркий свет, было встречено одобрительно. Трех различных цветов пирофакелы обладали малыми габаритами, горели восемь минут. Это позволяло в разнообразных сочетаниях цветов надежно выкладывать условные световые знаки»[326].
По факту под Рогачевом применялась комбинация этих двух методов. Собственно, на плацдарме передний край обозначался кострами и фарами, а пирофакелами обозначался подход к плацдарму — из них была выложена линия, перпендикулярная линии фронта на восточном берегу р. Друть, а также обозначены габариты плацдарма, опять же, на восточном берегу р. Друть. То есть описанные Скрипко преимущества компактности пирофакелов не использовались. Использовалось другое свойство пирофакелов — огонь определенного цвета. Так, линия из шести пирофакелов на подступах к плацдарму горела красным цветом, габариты плацдарма обозначались зелеными и желтыми пирофакелами.
Командующий 3-й армией А.В. Горбатов вспоминал:
«В последнюю ночь перед наступлением, как только сгустились сумерки, засветились фары наших автомашин, которые были окопаны у первой траншеи на плацдарме за рекой: бросая лучи света к востоку, они обозначали наш передний край. На восточном берегу Друти зажглись костры»[327].
Так же как и на другие налеты АДД, на действия дальних бомбардировщиков в интересах 1-го Белорусского фронта оказали существенное влияние неблагоприятные погодные условия. Ввиду облачности, сильных гроз и ливней 2-й гв. авиакорпус смог в период краткого улучшения погоды поднять самолеты только с аэродрома Прилуки. С аэродромов Борисполь и Бровары вылет производить было невозможно. В итоге из состава всего авиакорпуса выполняли задачу всего 17 самолетов. Цель бомбардировали 12 самолетов с высоты 1000–1200 м. Было сброшено 7 ФАБ-500, 11 ФАБ-250, 75 ФАБ-100, 20 ЗАБ-100цк[328]. Целью налета были Цигельни, совхоз Тихиничи, Бушмарево перед центром плацдарма.
Несколько лучше сложились условия для выполнения задачи у 3-го гвардейского авиакорпуса, атаковавшего Тихиничи, Веричев на левом фланге плацдарма. Корпус выполнил 49 самолето-вылетов, из них три экипажа летали на разведку погоды без бомб, 38 экипажей бомбардировали основную цель, 4 экипажа бомбардировали запасные цели, три экипажа задания не выполнили по метеоусловиям и один ввиду отказа матчасти. На основную цель с высоты 500—1700 м было сброшено 17 ФАБ-250, 311 ФАБ-100, 56 ЗАБ-100 и 3 РРАБ-3 (с 33 АО-25), а всего 46,8 тонны бомб[329].
6-й авиакорпус, ввиду плохих метеоусловий, действовал только наиболее опытными экипажами. В итоге бомбить немецкие позиции перед Рогачевским плацдармом из 50-й авиадивизии вылетали всего 10 Ил-4, бомбардировавшие назначенные цели в районе Плясаново, Петровки и Юрков (на правом фланге плацдарма) с высоты 400—2000 м. Всего было сброшено 4 ФАБ-250, 93 ФАб-100, 7 ЗАБ-100цк[330].
Наиболее сильной группой на цель вылетал 7-й авиакорпус — 50 самолето-вылетов наиболее опытными экипажами, в том числе два на разведку погоды. Целью бомбардировки были Бушмаренково, Цегельня, совхоз Тихиничи, перед центром плацдарма у Рогачева. Цель бомбили 45 экипажей, сбросивших с высоты 900—2100 м 31 ФАБ-500, 127 ФАБ-250, 1 ФАБ-50, 15 АО-35, 100 АО-25, 12 ЗАб-50, 16 АО-10, 2 АО-8[331]. Всего была сброшена 51,1 тонна бомб. Экипажи отмечали хорошее светонаведение и докладывали о разрывах бомб по всей площади цели.
Нельзя не отметить достаточно низкую высоту, с которой наносились удары тяжелых бомбардировщиков. Некоторые из них бомбили с высот, типичных для штурмовиков Ил-2, — 400–500 м. В общем случае это могло привести к тяжелым потерям, но в конкретной обстановке июня 1944 г. противодействие ПВО немецких войск было крайне слабым. Так, пилоты 3-го гв. АК отмечали в качестве противодействия «слабый огонь 2–3 точек ЗП [зенитных пулеметов. —
Командующий 3-й армией А.В. Горбатов достаточно высоко оценил результаты авиаударов авиации дальнего действия:
«Самолеты шли волна за волной, возбуждая гордость и уверенность в победе у наших солдат и офицеров. Вскоре видны стали сотни огненных фонтанов и послышались взрывы. Всю ночь бомбила наша авиация. Артиллеристы отметили, что груз сбрасывается точно в намеченных районах»[333].
От Дальней авиации постаралась не отставать ночная авиация 16-й воздушной армии. В ночь на 24 июня 1944 г. ночная бомбардировочная авиация одиночными самолетами «Бостон» бомбардировала аэродром противника Бобруйск (южный) и самолетами У-2 уничтожала артиллерию на огневых позициях, живую силу и технику противника, а также вела разведку противника в районе Быхов, Бобруйск, Карпиловка, Паричи, Жлобин. Всего ночниками было выполнено 280 самолето-вылетов. Уже это было отклонением от первоначального графика, предполагавшего более 500 самолето-вылетов ночью.
По замыслу операции действия «ночников», продолжавшиеся до рассвета, должны были плавно перейти в артподготовку и на последующие удары дневной авиации. Артиллерийская подготовка началась по плану, однако намеченные сосредоточенные удары бомбардировщиков и штурмовиков на участках прорыва после артподготовки не состоялись по причине плохих метеоусловий. Облачность 8—10 баллов, высотой 100–200 м и ограниченная видимость в первой половине дня исключали возможность использования дневных бомбардировщиков.
Наконец, наступил час, к которому готовились последние несколько недель. Ударная группа 3-й армии (35-й и 41-й стрелковые корпуса) после двухчасовой артиллерийской подготовки перешла в наступление. Командующий армией А.В. Горбатов вспоминал:
«С нашего НП просматривалась вся долина реки Друть. Мы видели, как саперы под гром артподготовки, несмотря на пулеметный огонь противника, приступили к постройке мостов на заранее забитых сваях и наводили штурмовые мостики из заготовленного леса. Сигналом к атаке был повторный залп «катюш».
Поскольку наш НП находился всего в двух километрах от противника, было отчетливо видно, как дружно выскочила из окопов наша пехота и пошла ускоренным шагом в наступление, соблюдая указанный интервал десять-двенадцать шагов вместо обычных шести-восьми. Вот через мосты прошли танки. Впереди шли танки с полуторатонными тралами, чтобы продублировать работу саперов и проделать дополнительные проходы в минных полях и проволоке»[334].
Наступающие части 3-й армии, атакуя на фронте Озеране, Костяшово, встретили упорное сопротивление противника, овладели первой траншеей противника и вынуждены были закрепиться. Потери 3-й армии за 24 июня составили 434 человека убитыми и 2076 ранеными[335]. Несмотря на ограниченные успехи наступления 3-й армии, командарм А.В. Горбатов приказывает 9-м танковому корпусу Б.С. Бахарова двумя бригадами переправиться через Друть. Выполняя приказ, 95-я и 108-я танковые бригады переправились под огнем через реку. 108-я бригада встретила сильный огонь из Веричева, Фалевичей и Тихиничей, понесла потери и продвинуться дальше не могла. 95-я танковая бригада также переправилась через реку, но была остановлена разломанной гатью, движение танков по которой было невозможно. Разведка обходов задержала бригаду до темноты. По факту командующий 3-й армией А.В. Горбатов уже в первый день ввел доверенное ему подвижное соединение в бой, пусть пока еще с ограниченными целями. Если в случае с передовыми отрядами 2-го гв. танкового корпуса А.С. Бурдейного под Оршей имела место инициатива командира соединений (и инициатива разумная), то в данном случае был прямой и недвусмысленный приказ. При неблагоприятном развитии событий он мог привести к большим потерям.
С большим трудом также поначалу развивалось наступление соседней 48-й армии. Артиллерийская подготовка началась вскоре после окончания налета авиации дальнего действия — в 3.55 — и продолжалась 2 часа 5 минут. Артиллерия обрабатывала одновременно три, а на отдельных участках — четыре линии траншей. В 6.00 пехота, перейдя в атаку, на отдельных участках сразу овладела двумя линиями траншей (участок 170-й сд). Напротив, траншеи на обратных скатах были менее подавлены, и для занятия их потребовалось дополнительное огневое воздействие. Это касалось боев в опорных пунктах Костяшово, высоты 143,1, Колосы, Вишенька. Здесь бои продолжались до 12.00–16.00. Одной из причин этого было то, что расположение траншей в опорных пунктах было выявлено не полностью. Артиллерия и минометы противника с 8.00 значительно усилили огонь по районам огневых позиций артиллерии, пойме реки и переправам. Причем огонь был настолько интенсивный, что немцам удалось на какое-то время подавить артиллерию успешно наступавшей 170-й стрелковой дивизии и прекратить переправу через р. Друть. Кроме того, широкая, болотистая пойма реки Друть замедлила переправу пехоты и особенно бронетехники. Потери 48-й армии за 24 июня составили 144 человека убитыми и 506 ранеными[336]. То есть несколько ниже, чем у соседа.
Ввиду сложившейся обстановки по решению командующего 16-й воздушной армией в первой половине первого дня наступления были максимально использованы только штурмовики и истребители. В связи с благоприятной для ВВС Красной армии обстановкой в воздухе и слабым противодействием противника было дано указание истребителям широко применять штурмовые действия по обнаруженным на поле боя целям.
По причине неблагоприятных метеоусловий в первой половине дня 24 июня штурмовики выполняли поставленные задачи преимущественно парами, а при малейшем улучшении погоды — группами 4–6—8 самолетов под прикрытием истребителей.
По мере улучшения погоды во второй половине дня все виды авиации начали выполнять задачи, поставленные на первый день операции. Дневные бомбардировщики под прикрытием истребителей бомбардировочными ударами уничтожали позиции артиллерии и минометов противника. Одиночными самолетами с утра велась разведка погоды и противника. Далее, с улучшением погоды действия дневных бомбардировщиков носили характер сосредоточенных ударов, которые были произведены два раза в периоды 12.49–13.30 224 самолетами и 16.30–17.30 163 самолетами (учитываются только бомбардировщики). Каждый удар бомбардировщиков продолжался около часа. Количество бомбардировщиков, участвующих в каждом ударе, превышало 200 единиц.
Осуществлялись удары по следующей схеме. Командирам 3-го БАК и 6-го САК была поставлена задача уничтожить артиллерию и минометы противника на огневых позициях в районе Фалевичи, Тихиничи, Бол. Крушиновка, Бол. Ляды, содействуя тем самым войскам 3-й армии в прорыве оборонительной полосы противника. Бомбардировщики действовали в составе дивизионных групп, состоявших из дивизионных колонн по 8–9 групп в каждой. Группы в свою очередь состояли из 9 самолетов. Истребители непосредственного сопровождения вели бомбардировщики до цели и обратно, обеспечивая их действия прикрытием дивизионных колонн по сторонам и сверху. Дистанции между группами в колонне составляли 300–500 м. Строй каждой отдельной девятки строился в клин звеньев или пеленг (правый или левый). Кроме истребителей непосредственного сопровождения в момент нанесения сосредоточенного удара в районе цели находились истребители, в задачу которых входило окаймление района действий бомбардировщиков, расчистка воздушного пространства. Эту задачу истребители решали методом свободной охоты пар и небольших групп, эшелонируясь по высоте до 5000 м.
В районе цели каждая группа или несколько групп должны были поражать заданную им цель в определенном районе. При этом из-за ограниченности района действий и во избежание помех в выполнении задач каждой группой дивизионные колонны не расстраивали своего общего порядка, которым они шли на маршруте. При этом каждая группа из общей дивизионной колонны бомбометанием с горизонтального полета поражала свою цель. Такой способ действий бомбардировщиков приводил к длительному пребыванию над целью и, кроме высокой эффективности, оказывал большой моральный эффект.
Первый заход над целью, как правило, производился бомбардировщиками «холостым», без сброса бомб. Необходимость холостого захода состояла в том, что в районе действий бомбардировщиков по артиллерии на огневых позициях сами цели были хорошо замаскированы и требовалось уточнение их местонахождения. Это уточнение достигалось холостым заходом. Кроме того, при взаимодействии бомбардировщиков со штурмовиками и ЗА противника обычно открывала огонь по появившимся бомбардировщикам. Следовавшая за ними по пятам группа штурмовиков успешно подавляла выявившиеся позиции зенитной артиллерии противника. Об эффективности этой тактики свидетельствуют потери бомбардировщиков при сосредоточенных ударах, они были весьма незначительными.
Всего дневными бомбардировщиками в первый день операции было произведено 438 самолето-вылетов. Бомбометание производилось с горизонтального полета, с высот 900—1500 м. Как правило, первый заход бомбардировщиков был холостым для уточнения заданных для поражения целей. Бомбометание по артиллерийским батареям — серийное, с заходом на цель под небольшим углом к фронту цели бомбами типа ФАБ-100, АО-25 и АО-10. Доля осколочных бомб была достаточно высокой и составляла 60–70 % загрузки.
Штурмовая авиация группами по 4—10 самолетов под прикрытием истребителей эшелонированными бомбоштурмовыми ударами уничтожала артиллерию на огневых позициях, бронетехнику, автотранспорт и живую силу в траншеях. Также на Ил-2 была возложена задача воспрепятствовать подходу резервов из глубины. Боевой единицей, уничтожающей батарею полевой артиллерии на огневых позициях, являлась группа штурмовиков в составе 6–9 единиц. Заходы на цель производились с разных направлений, чаще со стороны солнца. Для уточнения местонахождения цели производились холостые заходы. Бомбометание производилось с высот 600—1000 м с планирования и пикирования под углом до 30° и со снижением до 100 м. Прицеливание в группе индивидуальное. Количество заходов на цель варьировалось от 4 до 5. Всего в первый день операции штурмовиками было произведено 806 самолето-вылетов, в том числе 40 на разведку. «Илы» работали с высот до 1000 м, иногда на бреющем полете.
Истребительная авиация сопровождала бомбардировщики и штурмовики до цели и обратно, прикрывала свои войска, вела ближнюю разведку, свободную охоту, вылетала на перехват разведчиков противника и прикрывала свои аэродромы. Ввиду слабого противодействия истребительной авиации противника, истребители 16-й ВА все чаще использовались для штурмовки войск противника. По приказу командующего воздушной армией С.И. Руденко в целях более эффективного использования истребителей требовал наряду с выполнением других задач применять штурмовку наземных целей и терроризировать движение по дорогам вплоть до отдельных автомашин. Всего истребителями было выполнено за день 1320 самолето-вылетов.
В целом авиацией 16-й воздушной армии в первый день операции был произведен 3191 самолето-вылет. Это было существенно ниже запланированного напряжения использования ВВС. Напомню, что предполагалось выполнить 6896 вылетов, в том числе 2000 штурмовиками, 908 дневными бомбардировщиками, 520 ночными бомбардировщиками и 3468 истребителями. Объясняется это в первую очередь плохой погодой, а во-вторых, низким уровнем противодействия Люфтваффе, что обусловило снижения количества вылетов истребителей. Количество вылетов истребителей в итоге оказалось в 2,6 раза ниже планового.
Может возникнуть закономерный вопрос: а какова была реальная эффективность этих ударов? Этим же вопросом озадачилось командование 16-й воздушной армии, и район целей авиасоединений армии был исследован специальной комиссией с участием штаба ВВС Красной армии.
Исследовалось наиболее сильное с точки зрения прочности обороны противника рогачевское направление. Примером уверенно пораженной цели является батарея противника (4-орудийного состава) в 300 м от деревни Фалевичи. Она была атакована 11 самолетами Ил-2 из состава 4-го ШАК с расходом 8 ФАБ-50, 115 АО-25, 90 АО-15 и 84 АО-10. Как мы видим, большинство бомб осколочные. Из четырех брошенных противником орудий три было повреждено бомбами, имелись прямые попадания в орудийные дворики и траншеи.
Пикировщиками Пе-2 была атакована минометная батарея в 2 км севернее тех же Фалевичей. Ввиду болотистой почвы дворики под 120-мм минометы делались с настилом из бревен диаметром 15–20 см. Позиция была накрыта тяжелыми по меркам советских ВВС, 250-кг авиабомбами с взрывателями мгновенного действия, оставлявшими воронки диаметром по 5 м. Один миномет был уничтожен, также в 12 м от взрыва одной из ФАБ-250 сдетонировал штабель мин.
В отчете комиссии по данным эпизодам отмечалось, что «меткость бомбометания по сравнению с предыдущими операциями повысилась и достигла вполне удовлетворительной оценки»[337].
Исследованная артбатарея на западной окраине деревни Лейчицы была атакована группой из 9 самолетов Пе-2. На территории артбатареи имелись воронки от ФАБ-100, ФАБ-50 и до 12 воронок от АО-25. Среднее отклонение от точки прицеливания составляло 60 м. Цель была накрыта бомбами неравномерно, но тем не менее орудия были оставлены.
Работа комиссии, разумеется, выявила и примеры неудачных атак и атак ложных целей. Так, в районе деревни Большие Ляды группа из 8 Пе-2 атаковала цель, идентифицированную как артбатарея. Меткость бомбометания была хорошая, но бомбы легли между макетами арторудий, т. е. эффективность была равна нулю. На северо-западной окраине деревни Большая Крушиновка 10 Ил-2 атаковали цель, идентифицированную как окопанные танки. По цели было израсходовано 10 ФАБ-50, 34 АО-25, 135 АО-10, 350 ПТАБ-2,5. Фактически в этой точке были ложные артпозиции. В отчете комиссии отмечалось, что «ложные позиции оборудованы небрежно и при тщательном дешифровании могли быть обнаружены»[338].
Помимо атак ложных целей имелись и промахи. К востоку от той же деревни Большая Крушиновка имелись реальные батареи, атакованные девяткой Пе-2. Ввиду ошибок прицеливания бомбы легли на саму деревню (эвакуированную) и кладбище. При хорошей кучности эффектом от авиаудара были 5 убитых лошадей, т. е. его успех можно оценить как мизерный.
Наряду с оценкой успехов и неудач конкретных целей комиссия обратила внимание на эффект разрушения гатей. Участок действий 1-го Белорусского фронта характеризовался большим количеством топей, болот, движение по которым было возможно по гатям, мостам и другим искусственным сооружениям. Вывод их из строя дезорганизовывал передвижение живой силы и техники противника.
Конкретным примером эффекта воздействия на транспортную систему и опосредованно на артиллерию противника дает удар по мосту в 700 м от деревни Новоселки. Тремя бомбами ФАБ-50 была разрушена гать возле моста. Бомбы упали в полуметре от проезжей части. Бомбы были без замедления, образовывали воронки диаметром 5,5 м. В 20 м от моста одна бомба ФАБ-50 разрушила сразу пять бревен. В 3 м от воронки стояла самоходная 75-мм пушка с порванной гусеницей. Скорее всего, она спускалась со склона на большой скорости, и разрушение гати было поздно замечено, при сильном торможении была порвана гусеница. В итоге путь по гати был прегражден, и движение оказалось остановлено. Для объезда вышедшей из строя пушки была построена обходная гать. Однако, пока велось строительство, по скопившейся колонне артиллерии работали штурмовики. В результате на участке в 300–350 м были оставлены три 37-мм пушки с передками, два зарядных ящика, 5 убитых лошадей. Здесь же была брошена 150-мм гаубица, возле которой осталось четыре убитых лошади и два убитых немца. Лошади были поражены осколками бомб АО-25.
Таким образом, авиация оказала ощутимое воздействие на артиллерию противника, как прямое (поражение на позициях), так и косвенное (поражение на марше). Эффективность работы по артиллерийским позициям отмечалась также в документах противника. В отчете о действиях немецкой 9-й армии, написанном по горячим следам событий, отмечалось:
«Особенно примечательным было использование превосходящих сил авиации, которая действовала с неизвестным ранее размахом и часами подавляла нашу артиллерию, которая была практически беззащитной против безостановочных бомбежек и штурмовых атак. Тем самым главное оружие обороны в решающий момент оказалось выведено из строя»[339].
Заместитель командующего авиацией дальнего действия Н.С. Скрипко вспоминал:
«Войска 3-й армии в первый день наступления имели ограниченный успех — продвинулись лишь на 6–7 километров. Но это дало мне возможность побывать в районе бывших целей и наблюдать результаты боевой работы: прямые попадания бомб в артиллерийские позиции, заваленные блиндажи, исковерканная техника врага…»[340].
Хотелось бы отметить слова Н.С. Скрипко про артиллерийские позиции. Действительно, могущество удара тяжелых бомбардировщиков позволило нанести удар по немецкой артиллерии и тем самым расшатать все здание немецкой обороны.
Воздействие авиации на артиллерию противника позволило «размягчить» оборону. В этой ситуации можно было рискнуть и ввести танковый корпус в бой, а не в прорыв. Тем более фактически втягивание корпуса Б.С. Бахарова в бои на Друти уже состоялось в первый день боев. Оставалось санкционировать это действо. Как вспоминал Г.К. Жуков, «прорыв обороны противника развивался медленно. Видя это, А.В. Горбатов обратился с просьбой разрешить ему выполнить свой первоначальный план и нанести удар танковым корпусом севернее. Я поддержал предложение А.В. Горбатова».
В общем случае ввод механизированного соединения в бой, а не в прорыв грозит большими потерями, прежде всего ценной бронетехники. Однако танки, безусловно, усиливают удар и могут помочь перейти грань, за которой последует поспешное отступление противника.
Надо сказать, что сам А.В. Горбатов использовал достаточно обтекаемую формулировку в своих воспоминаниях:
«В конце первого дня было принято решение частично ввести 9-й танковый корпус на второй день наступления, чтобы во взаимодействии с 35-м стрелковым корпусом он завершил прорыв основной обороны противника и вышел на шоссе Могилев — Бобруйск»[341].
Фактически корпус Б.С. Бахарова уже был «частично» введен в бой в первый день наступления. Переправа корпуса через Друть уже 24 июня подтверждается не только отчетом самого корпуса, но и ЖБД 1-го Белорусского фронта. В нем имеется запись за 24 июня:
«95 тбр с 1455 САП — переправилась через р. Друть в районе Румок и сосредоточилась в лесу западнее Озеране для совместных действий с 35 ск в направлении Бол. Крушиновка»[342].
Так или иначе, решение было принято. 9-й танковый корпус стал единственным в наступлении фронтом, который вводился в бой, а не в прорыв. В 10.00 утра, после 45-минутной артподготовки, 3-я армия возобновила наступление.
35-й стрелковый корпус наступал в тесном взаимодействии с 9-м танковым корпусом. 95-я танковая бригада наступала во взаимодействии с 250-й стрелковой дивизией, ломая сильно укрепленную оборону противника, и к исходу дня вышла к р. Добрица с захватом плацдарма. 108-я танковая бригада во взаимодействии с 323-й стрелковой дивизией к 17.00 удачным обходным маневром, при содействии 95-й бригады, овладела сильным немецким противотанковым опорным пунктом Бол. Крушиновка. 23-я танковая бригада и 8-я мотострелковая бригада корпуса с артиллерийскими частями вышли из исходных районов, переправились через р. Друть и к 2.00 ночи 26 июня сосредоточились в районе леса севернее Бол. Крушиновки. Теперь корпус целиком переправился через Друть и готов был действовать как единое целое.
За два дня боевых действий к утру 26 июня 9-й танковый корпус потерял 27 Т-34 сожженными и 12 подбитыми[343]. Для двух бригад потери небольшие, но ощутимые. Потери 3-й армии в целом за 25 июня составили 465 человек убитыми и 1297 ранеными[344].
К утру 26 июня части 3-й армии вышли на рубеж р. Добрица. На этом рубеже 9-й танковый корпус вошел уже в полноценный прорыв. Риск и даже определенное опережение событий со стороны А.В. Горбатова с выдвижением бригад корпуса Б.С. Бахарова за р. Друть оказались оправданными. Понятно, что при наличии на этом участке «тигров» или «насхорнов» все могло закончиться гораздо печальнее. Однако в той обстановке, которая сложилась утром 26 июня 1944 г., генерал Б.С. Бахаров, без сомнений, ухватил удачу за хвост.
В 9.00 26 июня 9-й танковый корпус входит в прорыв по одному маршруту, гуськом 95-я танковая бригада, за ней 1455-й САП, далее 108-я танковая бригада и 1508-й САП, замыкающими 23-я танковая бригада с 8-й мотострелковой бригадой и средствами усиления. К 11.00 головная 95-я танковая бригада овладевает Баричицей, к 15.30 своими силами восстанавливает переправу через р. Добысна и начинает стремительное преследование противника. Сметая отходящие колонны автомашин и обозов немцев, бригада к 17.00 добирается до населенного пункта Старцы, а далее Б.С. Бахаров делает инициативный ход конем и приказывает захватить населенный пункт Титовка.
Несмотря на небрутальную внешность с круглыми очками, Б.С. Бахаров был тертым калачом. Он прошел и катастрофу лета 1941 г., и харьковскую драму весны 1943 г., и ад прохоровского поля. Личное мужество Б.С. Бахарова сомнению подвергать не приходится, позднее в наградном листе 1944 г. прямо указывалось: «…Лично руководя своими войсками непосредственно в боевых порядках…». Поэтому бросок на несколько километров вперед был осмысленным риском и весьма грамотным ходом.
К 19.00 местный гарнизон Титовки и не успевшая переправиться через Березину колонна мотопехоты оказываются разгромлены. На фразе про колонну мотопехоты в отчете корпуса глаз невольно цепляется. Какая еще колонна мотопехоты в немецком тылу?
Однако это была именно колонна мотопехоты. Дело в том, что в этот самый момент немецкое командование металось относительно направления использования 20-й танковой дивизии — единственного подвижного резерва группы армий «Центр». Соединение поначалу задействовали на рогачевском направлении, но вскоре крушение фронта под Паричами заставило отдать ей приказ «немедленно прервать бой и силами всей дивизии (кроме одной танковой роты, оставленной 134-й пд для контрудара) отправиться в полосу XXXXI тк в район западнее Паричей, где ликвидировать глубокое вклинение противника». В итоге дивизия должна была двигаться через Бобруйск в район юго-западнее города. В процессе марша колонна мотопехоты дивизии оказалась атакована танками советского 9-го танкового корпуса. В отчете о действиях 20-й танковой дивизии этот эпизод был описан следующим образом:
«Маршевая колонна дивизии около 19.00 была разорвана в районе Титовки вражескими танками, атаковавшими с могилевского направления на шоссе Бобруйск — Рогачев. На восточном берегу Березины остались 21-й танковый батальон (без одной роты), 92-й ап (без одной самоходной батареи тяжелых гаубиц), 59-й и 112-й пгрп, 295-й армейский зенитный дивизион, части штаба. Противник к 22.00 вывел на шоссе 10–15 танков Т-43 («Иосиф Сталин»). Первой атакой дивизии не удалось очистить шоссе от врага».
Утверждение насчет «иосифов сталиных» оставим на совести писавшего отчет. Так или иначе, Титовка была взята. Мало того, что был перехвачен узел дорог, был крайне вовремя, счет шел на часы, предотвращен марш подвижного резерва противника. Злополучная 20-я танковая дивизия осталась на восточном берегу Березины, к востоку от Бобруйска и далеко от назначенного ей района к западу и юго-западу от города.
Другим маршрутом к 20.00 в Титовку приходит отправленная в обход 108-я танковая бригада. В итоге к полуночи 9-й танковый корпус полностью сосредоточился в Титовке и занял круговую оборону. Корпус за 10 часов с боем прорвался на 50 км и овладел узлом четырех шоссейных дорог — Титовкой, держа под огнем железнодорожный и два шоссейных моста через Березину.
Отходящие немецкие части устремились на Бобруйск по Рогачевскому и Жлобинскому шоссе, но, наткнувшись на оборону 9-го танкового корпуса, стали накапливаться в районах к юго-востоку от Бобруйска, на восточном берегу Березины. Представление о происходившем на тот момент (26 июня) в рядах скопившихся на подступах к Бобруйску немецких частей дает написанный по итогам выхода из окружения отчет лейтенанта фон дер Борха из штаба 383-й пехотной дивизии:
«В 18.00 противник перекрыл мосты через Березину, не считая забитого горящими машинами железнодорожного моста, силами сравнительно маленького танкового авангарда с небольшой группой переброшенной на грузовиках пехоты, двигаясь по шоссе от Могилева. Он удерживает развилку дорог у Титовки. Одновременно противник крупными силами штурмовой авиации — по большей части американские самолеты — безостановочно в течение 5 часов атакует отступающие по шоссе дивизии. Огонь бортового оружия самолетов становится причиной больших потерь и сумятицы, поскольку из-за болотистой местности уйти влево или вправо с дороги в большинстве случаев невозможно. Дорога забита горящей и взорванной техникой и павшими лошадьми, так что боеспособные подразделения не могут попасть в авангард. Наша оборона полностью отсутствует. Первый местный котел замкнулся. Приказ об отходе пришел слишком поздно, чтобы предотвратить начинающуюся катастрофу»[345].
К слову сказать, в тот же самый день взлет ветерана позиционных боев под Витебском генерала Йордана на должность командующего армией завершился столь же стремительным падением. 26 июня 1944 г. по приказу Гитлера он был отстранен от командования 9-й армией и отправлен в резерв фюрера. Больше на Восточный фронт даже командиром корпуса Йордан не возвращался и войну закончил на штабной должности в Италии. Новым командующим 9-й армией назначили генерала танковых войск Николауса фон Формана.
27 июня предпринимается отчаянная и грандиозная по масштабам попытка прорыва к мостам в Бобруйске через занявшие Титовку бригады корпуса Б.С. Бахарова. Здесь тот случай, когда можно просто дать цитату из отчетов, подготовленных по горячим следам боев. Просто потому, что их писали люди, видевшие описанное своими глазами. Начнем с отчета 9-го танкового корпуса:
«В 18.00 27.6.44 г. колонна из 60–70 танков пр-ка с прицепами орудий и автомашинами из Бабино пыталась проскочить к переправе у Бобруйск. Совместными силами 95 и 108 ТБр и самоходных полков за 30 минут атака была отбита. 40 пылающих танков, до 150 автомашин оставил противник у стен Титовка. Видя безнадежность положения, пр-к сделал попытку уйти по жел. дороге, но здесь помогла штурмовая авиация, беспрерывными налетами на бреющем полете штурмовала колонну пехоты и автомашин у железнодорожного моста. Сотни горящих машин загородили проход у жел. дороги, тысячи трупов немецких солдат и офицеров нашли могилу на вост. берегу р. Березина»[346].
Уже при чтении первого абзаца у многих могли возникнуть сомнения относительно 60–70 танков. Однако в действительности лидером прорыва выступала все та же 20-я танковая дивизия. Позволю себе пространную цитату из «отчета о действиях» 20-й танковой дивизии, поскольку к этим словам даже нечего добавить:
«В ночь с 26.6 на 27.6 на Жлобинском шоссе позади дивизии собрались части 6, 36, 45 и 383-й дивизий. 20-я тд силами 1-го батальона 112-го пгрп и 1-го батальона 59-го пгрп заняла оборону фронтом на север и северо-восток против Титовки и Рогачевского шоссе. Планировалось ранним утром 27.6 атаковать всеми имеющимися силами и расчистить себе путь в Бобруйск по деревянному мосту. Однако к утру 27.6 противник существенно нарастил свои силы у Титовки и на Рогачевском шоссе. Сначала были обнаружены 25–30 вражеских танков, занявших очень выгодные огневые позиции. Кроме того, противник уже успел подтянуть пехоту. Чтобы сломить сопротивление врага, вперед был выдвинут танковый батальон, а также батальон истребителей танков из состава 383-й пд. Панцергренадерские батальоны атаковали вражеские танки с помощью ручного противотанкового оружия. Было уничтожено 18–20 танков противника, однако при этом мы понесли значительные потери в людях и танках.
Когда создалось впечатление, что основная часть вражеских танков уничтожена или подбита, в 11.30 21-й танковый батальон при поддержке батальона на БТР начал атаку по обе стороны шоссе в направлении Титовки. Передовым частям удалось выйти к развилке дорог Бобруйск — Могилев и Бобруйск — Рогачев. Однако дальнейший бой с подоспевшими свежими силами противника обернулся такими потерями, что отбить находящийся на дороге в Бобруйск деревянный мост уже не удалось. Гренадеры 383-й пд, позднее смененные панцергренадерами 20-й тд, смогли отбросить южнее Титовки на болоте вражескую пехоту и захватить железнодорожный мост. Нехватка боеприпасов, особенно для артиллерии, становилась весьма заметной. Кроме того, после полудня волны вражеских штурмовиков атаковали крупное скопление техники по обе стороны Жлобинского шоссе.
Пока основная масса 20-й тд вела бой, 45-я пд, оборонявшаяся фронтом на юго-восток, не выдержала вражеского натиска. Танки противника ворвались в боевые порядки отступавшей пехоты и обозы, полностью смешав их. В этой ситуации было необходимо принять новое решение. По согласованию с командиром 36-й пд был отдан приказ с наступлением темноты бросить весь гужевой транспорт и направить моторизованную технику 36-й пд, а следом 20-й тд по железнодорожному мосту. В то же время танковая группа должна была, бросив в бой все имеющиеся силы, проложить себе путь на Бобруйск по деревянному мосту. Артиллерийской поддержки этой операции практически не было, так как боеприпасы были почти израсходованы. Однако иного пути в создавшейся ситуации не было.
Соответствующие передвижения начались, однако в них вклинивались обозы пехотных дивизий, которые под ударами штурмовиков и натиском теснившего 45-ю пд с юга и юго-востока противника выходили на железнодорожную насыпь и в конечном счете заблокировали ее полностью. Путь по насыпи перекрывала горящая техника. Последняя надежда на упорядоченное выполнение приказа и сохранение еще исправной моторизованной техники исчезла после того, как 134-я пд на востоке начала отход. Тем самым исчезло всякое фланговое прикрытие, в боевые порядки ведущих сражение частей 20-й тд и 36-й пд был внесен существенный беспорядок. Iа [начальник оперативного отдела. —
Осталась лишь возможность, бросив и уничтожив всю технику, отвести по железнодорожному мосту личный состав. Танковые подразделения, сражавшиеся под Титовкой, за редким исключением стали жертвами этого боя, не получив поддержку из Бобруйска.
Основная часть прорвавшихся по железнодорожному мосту подразделений дивизии была собрана и приведена в порядок в Бобруйске в здании бывшего тылового района».
Дополняет описание событий штабом 20-й танковой дивизии отчет о действиях 383-й пехотной дивизии, принявшей участие в попытке прорыва:
«532-й грп в 4.00 находится юго-восточнее развилки дорог в Титовке, столкнувшись с вражеским заслоном. Командир полка, полковник Юттнер, на КП 20-й тд (в лесу юго-восточнее Титовки) узнает о том, что в настоящий момент началась атака на вражеский опорный пункт Титовка. К 6.00, однако, становится известно о неудаче этого наступления, поскольку противник очень крупными силами занимает господствующие высоты, находящиеся в первую очередь севернее Титовки, откуда ему открываются прекрасные возможности для ведения огня. В связи с этим полковник Юттнер просит разрешения вместе со своим полком присоединиться к атаке. Командир 20-й тд генерал-лейтенант фон Кессель выражает согласие. 532-й грп должен занять господствующие высоты и тем самым создать предпосылки для атаки 20-й тд. Пока 532-й грп сосредотачивается на исходных позициях, в 10.00 на КП 20-й тд в присутствии командира 35-го ак генерала фон Лютцова, а также командиров 36-й пд (генерал-лейтенант Конради) и 20-й тд отдаются приказы. При этом командир 112-го тп 20-й тд сообщает, что развилку дорог у Титовки можно захватить только в том случае, если пехоте удастся уничтожить или прогнать находящиеся в Титовке вражеские танки, которые в противном случае могут без особого труда подбить наши танки. Это положено в основу плана атаки, который предусматривает захват населенного пункта Титовка пехотой с последующей танковой атакой на вражеские подразделения, занявшие позиции севернее Титовки. Еще во время совещания становится известно, что фронт западнее Рогачева в результате сильного натиска противника отведен на Олу.
В 11.00 532-й грп при поддержке 2-го и 4-го дивизионов 383-го ап под командованием майора Классена и майора Хольцаммера, а также легких и тяжелых пехотных орудий 13-й роты 532-го грп переходит в наступление. Противотанковый взвод 14-й роты 532-го грп подбивает в южной части Титовки четыре спрятавшихся в лощинах Т-34. 2-й батальон 532-го грп прорвался к высоте в 1 км севернее Титовки, уничтожая противника. 3-й батальон наступает на запад к центру Титовки. Спустя 20 минут после начала пехотной атаки 20-я тд начинает длинной бронированной колонной наступать на Бобруйск. Атака проваливается. Противник, который постоянно наращивал свои силы со вчерашнего дня и подтянул тяжелое вооружение, обстреливает танками и ПТО с высоты северо-западнее Титовки и от Селенки атакующие танки 20-й тд, снова и снова отбрасывая их назад. 532-й грп также не в состоянии выбить противника с господствующих позиций. Во второй половине дня атаку на Титовку можно считать неудавшейся»[347].
Вечером по скопившейся на подступах к Бобруйску группировке противника был нанесен мощный авиаудар. После тщательной разведки, обозначившей границы занимаемого окруженными немецкими частями пространства, в воздух были подняты 175 бомбардировщиков (112 Пе-2 и 63 «Бостон»), 217 штурмовиков и 134 истребителя. Бомбардировщикам предписывалось бомбить с горизонтального полета с высоты 1200–1400 м плотными сериями по обнаруженным скоплениям противника. Высота действий штурмовиков была назначена 400–600 м.
Первые группы бомбардировщиков появились над окруженной группировкой в 19.15 27 июня. По ним сразу же был открыт огонь из зенитных автоматов (наши летчики называли их «эрликонами»). По мере нарастания численности самолетов в воздухе огонь ПВО стал ослабевать. К концу первого часа авиаудара огонь зенитной артиллерии практически прекратился.
В отчете по итогам проведенной воздушной операции указывалось:
«Благодаря меткости бомбометания и пушечно-пулеметного обстрела в местах скоплений вражеской техники образовались крупные пожары и взрывы. В отдельных местах загорелся прилегающий лес. На месте бомбардировочно-штурмовых ударов поднялись на 300–400 метров клубы черного дыма (горели автомашины, танки, горючее, подрывались боеприпасы). Дым смешался с большой пылью»[348].
Всего по окруженной группировке в течение полутора часов было сброшено 159 тонн бомб (575 ФАБ-100, 552 ФАБ-50, 1176 АО-25, 1889 АО-10, 1832 АО-8, 574 РС-82, 5326 ПТАБ)[349]. Хорошо видно, что массово использовались в основном мелкие авиабомбы, отлично подходящие для поражения неукрытых целей. Позднее в районе удара было обнаружено около 6000 автомашин, до 300 тягачей, 3000 повозок, около 1500 убитых лошадей и около 1000 убитых солдат и офицеров противника.
После побоища на подступах к мостам в Бобруйске немцы начали сдаваться. Сразу же после боя частями 9-го танкового корпуса было взято в плен около 1000 солдат и офицеров противника. В 01.30 ночи 28 июня была предпринята еще одна отчаянная попытка прорваться. Ценой больших потерь немцам удалось выйти на шоссе Титовка — Старцы. К 3.00 28 июня 1944 г. контратакой танков 23-й танковой бригады положение было восстановлено. После этого, окончательно потеряв надежду на успешный прорыв, немцы начали с утра 28 июня сдаваться группами по 100–300 человек.
Каковы же были потери корпуса Б.С. Бахарова в этом впечатляющем сражении? Сейчас у нас есть возможность сравнить немецкие заявки на «18–20 танков» с советскими данными. С 26 по 29 июня 1944 г. 9-й танковый корпус потерял 11 Т-34 сожженными, 15 подбитыми, один пропавшим без вести (именно так, возможно, отстал в ходе быстрого прорыва и был уничтожен противником), 2 СУ-76 и 1 СУ-85 подбитыми[350]. Людские потери с 24 по 29 июня 1944 г. (за меньший отрезок, к сожалению, корпус не отчитался) составили 241 человек убитыми, 563 ранеными и 16 пропавшими без вести. При этом корпус Б.С. Бахарова отчитался о 6100 убитых солдат и офицерах противника и 3000 взятых в плен.
В отличие от рогачевского направления, где действовали ограничения на использование САБов (световых авиабомб для подсветки целей), на паричском направлении такие ограничения отсутствовали. Для обозначения линии фронта применялись фары автомашин, а для вывода на нужное направление — прожектор. Как указывалось в приказе Н.С. Скрипко, «из района деревни Немонец, что 76 км юго-восточнее Бобруйска в направлении целей будет лежать луч прожектора (шесть качаний в минуту)». Так же как и под Рогачевом, упомянутые Скрипко в мемуарах пирофакелы использовались для обозначения границ полосы наступления: с одной стороны белая, с другой — зеленая.
Мощнейший авианалет осуществил в ночь на 24 июня 4-й гвардейский авиакорпус, базировавшийся в районе Умани. Несмотря на то что ввиду сложных метеоусловий задание выполняли только наиболее подготовленные экипажи, было выполнено 50 самолето-вылетов, в том числе два разведчиками погоды без бомб. Целью налета были Селище, Ельники и Липники на правом фланге полосы наступления. С высоты 1000–2100 м на цель было сброшено 89 ФАБ-500, 77 ФАБ-250, 66 САБ-100 и серия трофейных бомб — 30 SC-50, 6 SC-250 общей массой 84 тонны[351]. В накрытом бомбами районе цели экипажи наблюдали вторичные взрывы.
Достаточно сильный налет получился у 5-го авиакорпуса, базировавшегося в районе Житомира. 67 самолетов Ли-2 авиакорпуса действовали по основной цели — уничтожали войска противника и разрушали его опорные пункты в районе Чернин, Гомза, Вяжны, Николаевка (на левом фланге советского наступления на паричском направлении). Еще два Ли-2 выполняли разведку погоды без бомб. На цель с высоты 700—2100 м было сброшено 30 ФАБ-500, 195 ФАБ-250, 24 САБ-100, 2 ФОТАБ-35, 36 АО-25, 40 ЗАБ-2,5, общим весом 66,1 тонны[352].
9-я авиадивизия 6-го авиакорпуса вылетала только с наиболее опытными экипажами. Как отмечалось в донесении корпуса, «экипажи работали исключительно в тяжелых метеоусловиях на маршруте». В итоге 34 Ли-2 бомбардировали Козловку, Чернин, Гомзу и Николаевку на правом фланге полосы наступления. С высоты 700—2100 м на цель было сброшено 14 ФАБ-500, 58 ФАБ-100, 48 САБ-100, 22 РРАБ-3 и более мелкие бомбы с общим весом сброшенной нагрузки 34 тонны[353].
Так же как и в случае с рогачевским плацдармом, нельзя не отметить низкую высоту сброса бомб. Объяснялось это не только и не столько желанием уверенно поразить цель, но и низкой облачностью в районе бомбардировки. При этом противодействие ПВО противника было крайне слабым, отмечался огонь «крупнокалиберных пулеметов» (скорее всего 20-мм автоматов). Экипажи 4-го гв. авиакорпуса вообще были категоричны и доложили: «ПВО цели отсутствовало». Противодействие ночных истребителей также не отмечалось, потерь не было.
Нельзя не отметить, что бомбардировка на паричском направлении была более интенсивной. На паричском направлении было сброшено 184 тонны бомб, на рогачевском — 133,21 тонны, в 1,4 раза меньше. К тому же под Рогачевом бомбардировка велась без использования световых бомб, т. е. подсветки цели, что в любом случае снижало ее эффективность.
В силу всех этих причин нет ничего удивительного в том, что наступление войск 1-го Белорусского фронта на паричском направлении развивалось быстро и динамично. Наиболее успешно наступала 65-я армия генерала П.И. Батова.
В 7.00 утра 18-й стрелковый корпус сильным ударом прорвал оборону противника на фронте Михайловка, Корма и стал быстро развивать наступление в северо-западном направлении.
Во второй половине дня улучшившиеся метеорологические условия позволили использовать авиацию, которая подвергла сильной бомбардировке боевые порядки противника, выполнив 2465 самолето-вылетов. Части 18-го стрелкового корпуса уже в первой половине дня прорвали все пять линий траншей противника и к 13.00 углубились в расположение противника на 5–6 км.
Плановое развитие наступления позволило ввести в бой в центре армии 1-й гвардейский танковый корпус. Он уже в 13.00 сосредоточился на исходных позициях в готовности к развитию успеха 18-го стрелкового корпуса. В 16.00 части корпуса вошли в прорыв и стали быстро продвигаться вперед сразу на двух направлениях: 16-я гв. танковая бригада на Кнышевиче, Мехово и 17-я гв. танковая бригада на Романище.
Смежными флангами 65-й и 28-й армий войска 1-го Белорусского фронта уже в первый день наступления прорвали оборону противника по фронту до 30 км и в глубину от 5 до 10 км. Это создало предпосылки для ввода в полосе армий подвижной группы и развития успеха в общем направлении на Бобруйск.
Находясь в районе Слободка, Романище, 1-й гвардейский танковый корпус своими разведывательными подразделениями установил, что противник стремится вывести части из Паричи в направлении Бобруйска. Учитывая это, 17-я гвардейская танковая бригада атаковала немцев в селении Тумаровка и к 8.30 25 июня овладела этим населенным пунктом, тем самым перерезав пути отхода немцев в бобруйском направлении.
С утра 25 июня главные силы корпуса повели наступление в направлении Черные Броды, имея задачей перерезать железную дорогу Бобруйск — Лунинец. К 15.00 части корпуса заняли Черные Броды; оборонявшиеся здесь части 35-й пехотной дивизии, а также отдельные инженерно-строительные батальоны немцев, бросив склады с военным имуществом, начали отходить в северном направлении. Преследуя отходящего противника, 1-й гвардейский танковый корпус к исходу дня вышел на рубеж южная окраина Дражня, южная окраина Орсичи и развивал успешное наступление на Глебова Рудня.
Одной из особенностей действий советских войск на паричском направлении стало наступление при поддержке кораблей Днепровской флотилии. Действительно, река Березина протекала примерно по оси наступления 65-й армии, и продвижение по ней в направлении Бобруйска напрашивалось само собой. Незадолго до начала летней кампании Военный совет Днепровской флотилии ввиду особой важности предстоящей операции принял решение сосредоточить на Березине наиболее подготовленное и боеспособное соединение. Таким соединением являлась 1-я бригада речных кораблей. Она с 12 по 14 июня совершила переход в 700 км, прибыв на Березину в составе 2-го гв. дивизиона бронекатеров (13 катеров), 3-го дивизиона катеров-тральщиков (10 катеров), 1-го и 2-го отрядов сторожевых катеров (12 катеров) и отряда полуглиссеров[354].
Первой операцией речной флотилии стала высадка тактического десанта в районе Здудичей. Высадка состоялась вечером 25 июня, десант закрепился, а ночью получил подкрепление. Высадка десанта позволила сломить немецкую оборону у Здудичей, которую безуспешно пытались сокрушить в первые два дня операции.
В 11.25 26 июня П.И. Батов поставил 1-му гв. танковому корпусу задачу наступать на Бобруйск: «к исходу 26.6.44 г. овладеть ударом с юго-запада и запада районом Бобруйск и переправой через р. Березина, не допустив отхода противника на запад»[355]. Более того, согласно ЖБД фронта, командующий 65-й армией устроил командиру корпуса выволочку за медленное продвижение вперед. П.И. Батов позднее писал в мемуарах: «Как говорилось выше, по плану фронтовой операции сходящиеся удары армий нашего фронта должны были сомкнуться у Осиповичей. Жизнь, опыт, а может быть и удача, внесли свои коррективы. Мы сошлись в Бобруйске»[356]. Казалось бы, все объяснимо — отход от графика, командарм сердится. Но это совсем не так.
Отсутствие широкого доступа к документам в 1960–1970 гг., конечно, расслабляло мемуаристов. Ни в утвержденном Г.К. Жуковым плане операции фронта, ни в директиве Военного совета 1-го Белорусского фронта в адрес командующего 65-й армией город Осиповичи как точка схождения «клещей» двух ударных группировок не фигурирует. Армии П.И. Батова приказывалось выйти на 9-й день наступления к Богушевке и Глуше — населенным пунктам на шоссе Бобруйск — Слуцк. Соответственно 48-й армии приказывалось на восьмой день наступления «ударом с юга, юго-запада и запада овладеть Бобруйск и выйти на фронт Бобруйск, Грабово, Сулево»[357]. Населенные пункты Сулево и Грабово находятся на западном берегу р. Березина. Далее на девятый день наступления 48-я армия должна была выйти на подступы к Богушевке. Именно деревня Богушевка на шоссе Бобруйск — Слуцк являлась точкой встречи двух армий, а не город Осиповичи. На Осиповичи лишь предполагалось развивать достигнутый успех. Кстати говоря, в закрытых советских работах по «Багратиону» также не утверждалось, что кольцо собирались смыкать ударом на Осиповичи.
Собственно здесь приходится вернуться к истории с «двумя главными ударами». Опыт практической реализации именно этого плана показал следующее. Первоначальный план Рокоссовского с акцентом на рогачевскую группировку предполагал форсирование Березины (южнее Бобруйска), овладение Бобруйском и продвижение по шоссе на Слуцк. План был смелый, но трудновыполнимый. Практика показала, что форсирование Березины силами рогачевской группировки фронта все же не состоялось. Бобруйск стал задачей 65-й армии. Именно это имел в виду П.И. Батов — поворот на Бобруйск его армии был вне первоначального замысла. Более того, по майскому плану К.К. Рокоссовского 65-й армии даже не полагался танковый корпус. Однако именно 1-й гв. танковый корпус позволил в условиях невыполнения первоначального плана наступления осуществить охват и окружение «крепости» Бобруйск.
Выполняя приказ командарма, к 19.00 26 июня 16-я гв. танковая и 1-я гв. мотострелковая бригады корпуса М.Ф. Панова вышли в район Богушевки, перехватив шоссейные дороги Бобруйск — Глуск и Бобруйск — Слуцк. Задачи, поставленные в плане операции 65-й армии, тем самым были выполнены, даже с опережением графика, не на 9-й день, а гораздо раньше. Поэтому вышеупомянутые обвинения в медлительности со стороны командования 65-й армии в адрес танкистов выглядят минимум странно. Продвижение советского танкового корпуса даже создало угрозу командному пункту немецкой 9-й армии, находившемуся западнее Бобруйска. Оказавшись под угрозой атаки танков в течение дня 26 июня, штаб 9-й армии переместился на заранее подготовленный запасной КП в Протасевичи (западнее Осиповичей).
Все, что происходило далее, с планом имело мало общего. 1-й гв. танковый корпус выставил заслоны фронтом на восток и начал продвигаться дальше в обход Бобруйска. В 22.00 16-я гв. танковая бригада начала наступление в направлении ж.-д. станции Мирадино и Сычково (на шоссе Бобруйск — Минск). Стремительным ударом к 5.30 27 июня и станция Мирадино, и Сычково были захвачены. Немцами в этом районе были брошены множество автомашин и повозок, а на станции Мирадино осталось восемь эшелонов с военными грузами и продовольствием. Планово эти пункты должна была занять 48-я армия после форсирования Березины с востока на запад.
Практически сразу части корпуса Панова были контратакованы немцами из Бобруйска. 16-я гв. тбр подверглась атакам примерно полка пехоты при поддержке двух бронепоездов, двух дивизионов артиллерии и 6 самоходных орудий. Бой длился четыре часа, атаки были отбиты, и станция Мирадино удержана. На шоссе в районе Сычково в несколько рядов двигались на Минск автомашины. Огнем из танков головные машины были подбиты (всего советские танкисты уничтожили здесь до 100 машин разных марок), и образовалась гигантская пробка.
В обход этой пробки буквально сразу же, ранним утром 27 июня, подразделения 16-й гв. танковой бригады были контратакованы из района Тивновичи (к северу от шоссе). По советским данным, в контратаке участвовала бронетехника и даже авиация. Бой шел пять часов, все атаки были отражены, и Сычково удержано.
Хотелось бы подчеркнуть, что и железную дорогу, и шоссе держала одна советская танковая бригада. По итогам нескольких часов боя танкисты отчитались об уничтожении 1179 солдат и офицеров, включая двух генералов, 1 танка, 5 САУ, 9 бронемашин, 40 орудий, 151 автомашины, 146 мотоциклов, 2 бронепоездов. Действительно, в районе Бобруйска немцами были потеряны бронепоезда № № 1 и 61. Также бригадой было взято в плен 196 солдат и офицеров, захвачено 128 автомашин, 120 мотоциклов, 11 орудий, 4 бронемашины.
Не останавливаясь на достигнутом, командир 16-й гв. танковой бригады гвардии полковник Лимаренко решил завершить формирование «котла». В 18.00 27 июня бригада перешла в наступление на Шатково с целью захвата переправы через Березину и перехвата последней дороги, идущей из Бобруйска на север. В районе переправы у Шатково завязался ожесточенный бой, в котором, по советским данным, участвовала немецкая бронетехника и кавалерия. В 21.00 27 июня переправа была занята и бригада соединилась с частями 3-й армии на восточном берегу реки. Кольцо окружения вокруг частей XXXXI и XXXV корпусов в районе Бобруйска замкнулось. При этом потери были понесены небольшие. В 16-й гв. танковой бригаде оставалось в строю на 24.00 27 июня 44 танка Т-34—85, 12 танков числилось подбитыми и 9 — сгоревшими[358].
Следующим шагом стало выдвижение 16-й гв. танковой бригады к 1.00 28 июня в район узла дорог Еловики. Сами Еловики были взяты 15-й гв. танковой бригадой после упорного боя. Дальше эта бригада продвинуться не могла ввиду сильного огня артиллерии и самоходных орудий с выс. 170, 2. Согласно немецкой карте на этой высоте начинался внешний обвод «крепости» Бобруйск. Здесь, в северной части города, держали позиции прорвавшиеся в Бобруйск по ж.-д. мосту части 20-й танковой дивизии, располагавшие бронетехникой: 244-й дивизион штурмовых орудий в составе 11 боеготовых машин, рота 21-го тп в составе 10 танков. Тем не менее, танкистам корпуса Панова удалось сократить внутренний фронт окружения.
В течение 27 июня, в то время как 1-й гв. танковый корпус завершал окружение бобруйской группировки противника, по обе стороны фронта шло накопление сил. С одной стороны к Бобруйску подходили стрелковые дивизии 65-й армии. П.И. Батову была поставлена задача частью сил овладеть Бобруйском, а частью сил продвигаться на Осиповичи.
С немецкой стороны происходило накопление сил в городе за счет прорыва с восточного берега реки. В отчете 383-й пехотной дивизии состояние прорвавшихся характеризовалось следующим образом:
«В Титовке под руководством командира XXXV AK генерала фон Лютцова и полковника Юттнера была предпринята попытка прорыва. С большими потерями около полудня удается на время отбить мост. Взорвав почти всю технику и тяжелое вооружение, боевые части дивизии пробиваются. Обозы частью переплывают Березину севернее и южнее города, а небольшая часть с немногочисленными лошадьми и техникой переправляется в город по железнодорожному мосту. В целом до полудня следующего дня [28 июня. —
В городе собрались части 6, 36, 45, 134, 296, 383-й и 707-й пехотных дивизий и 20-й танковой дивизии. Для упорядочивания управления в Бобруйске произошли перемещения командного состава. Поскольку командир XXXXI танкового корпуса генерал Вейдлинг стал временным командующим 9-й армией (на время отсутствия Йордана), командир 383-й пехотной дивизии генерал Хоффмайстер вступил в командование XXXXI корпусом. Эта перестановка отложила почти на год пленение будущего коменданта Берлина Вейдлинга — он оказался в штабе 9-й армии вне «котла». Командир 707-й дивизии Гир возглавил 383-ю пехотную дивизию. Первым шагом генерала Хоффмайстера на новой должности стало планирование прорыва из Бобруйска. Он разработал план постепенного отхода в северную часть города с последующим прорывом на север вдоль западного берега Березины, поскольку дорога на Минск уже была перерезана в нескольких местах. Особых надежд на успех прорыва командование 9-й армии не питало, в отчете о действиях армии позднее указывалось:
«…картина, складывавшаяся из мозаики отдельных донесений, была печальной. Подразделения, пробивавшиеся к Бобруйску, вынуждены были уничтожить значительную часть тяжелого вооружения, чтобы оно не попало в руки противника. В переполненном городе возникла угроза утраты управления скопившимися подразделениями. Один из командиров дивизий застрелился, комендант крепости погиб, много старших офицеров пропали без вести. Счет раненым шел на тысячи. Вражеская авиация засыпала город бомбами. Не хватало питания, перевязочных средств и в первую очередь боеприпасов. Даже в случае удачного прорыва рассчитывать на выход к своим боеспособных подразделений не приходилось»[360].
Застрелился командир 134-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Филипп. Генерал-майор А. Хаман, комендант Бобруйска, в действительности еще был жив, он сдался в плен и был повешен за военные преступления в 1945 г. Кстати говоря, идея «крепостей» вновь напомнила о себе в последний момент перед прорывом. Вечером 27 июня приходит приказ, в соответствии с которым 383-я пехотная дивизия должна удерживать «крепость» Бобруйск вместе с подразделениями ее коменданта генерала Хамана. Следует подчеркнуть, что приказ касался только 383-й дивизии, остальным был разрешен прорыв из «крепости».
В ЖБД 9-й армии констатировалось:
«К сожалению, из-за постоянно сменяющих друг друга приказов потеряны драгоценные часы. Группа армий требует подтверждение получения приказа об удержании крепости от коменданта Бобруйска, однако с ним уже долгое время нет радиосвязи. В связи с этим командование армии планирует ночью сбросить с парашютом над городом делегата связи, если радиосвязь за это время не будет восстановлена».
Как мы видим, картины поражений в целом одинаковые — трудности со связью и информацией, посылка делегатов связи для выяснения ситуации.
С утра 28 июня советскими войсками была предпринята попытка взять город Бобруйск штурмом. Для этого из состава танкового корпуса М.Ф. Панова были задействованы 1-я гв. мотострелковая бригада, 15-я и 16-я танковые бригады. Однако против советских частей здесь сыграла подготовка города как «крепости» — противотанковые рвы, танковые ловушки, мины, траншеи. Позиции занимались в том числе истребителями танков с «фаустпатронами».
Мотострелковая бригада корпуса атаковала пригород Бобруйска Копцы, но была контратакована противником с самоходными орудиями. Бригада понесла большие потери от артналета и самоходных орудий, отступила. Приведя себя в порядок, бригада возобновила наступление совместно со 115-й стрелковой бригадой 105-го стрелкового корпуса и к 18.30 заняла ж.-д. станцию, захватив богатые трофеи. 15-я гв. танковая бригада, преодолев сопротивление на внешнем обводе «крепости», к 6.00 ворвалась на северо-западную окраину Бобруйска. Продвигаясь в глубь города, бригада наносила большой ущерб противнику в людях и технике. Командир танковой роты ст. лейтенант Шаров с 5-ю автоматчиками взял в плен более 250 солдат и офицеров. Однако, несмотря на общую деморализацию собравшихся в Бобруйске немецких частей, отдельные подразделения еще сохраняли боеспособность. Сопровождение пехоты танков было недостаточным, и это благоприятствовало использованию «фаустпатронов». Как указывалось в отчете корпуса, «истребители танков подбирались вплотную из-за домов к танкам и взрывали их минами Фауст»[361]. Продвижение 15-й гв. танковой бригады в глубь города обошлось в 12 танков сгоревшими и 6 подбитыми, что вынудило перейти к обороне. 16-я гв. танковая бригада совместно с 356-й стрелковой дивизией не смогла преодолеть оборону на внешнем обводе «крепости» — немцы упорно обороняли исходные позиции для прорыва из окружения. В отчете о действиях 20-й танковой дивизии указывалось: «На левом фланге у железнодорожной насыпи противник добился вклинения силами 12 танков, однако 10 из них были уничтожены силами наших танков и штурмовых орудий». Судя по тому, что по состоянию на вечер 29 июня 16-я гв. танковая бригада насчитывала лишь 13 боеготовых Т-34—85[362] (напомню, на 27 июня — 44 боеготовых машины), данная заявка немцев имеет под собой основания.
В целом «крепость» Бобруйск оборонялась достаточно упорно, в ЖБД 1-го Белорусского фронта отмечалось:
«Противник с близких дистанций вел автоматно-пулеметный огонь и огонь штурмовых орудий интенсивно и организованно».
С подходом стрелковых дивизий и артиллерии к Бобруйску 28 июня 1944 г. город подвергся обстрелу, в том числе зажигательными снарядами. В итоге к вечеру весь Бобруйск горел. В отчете о действиях 383-й пехотной дивизии указывалось:
«Интенсивность ударов с воздуха, однако, меньше, чем накануне. В первую очередь мощные огневые удары «сталинских орга́нов» не только вызывают многочисленные потери убитыми и ранеными, но и оказывают деморализующее воздействие»[363].
В штурме Бобруйска также приняли участие бронекатера Днепровской флотилии. Они прорвались к Бобруйску к 20.00 27 июня. На следующий день бронекатера поддерживали наступление 217-й и 354-й стрелковых дивизий вдоль Березины (по разным ее берегам) на город. Также корабли уничтожали группы немецких солдат и офицеров, пытавшиеся переправиться через реку. Между 16.00 и 18.00 27 июня бронекатера прорвались к железнодорожному мосту.
В немалой степени устойчивость бобруйского гарнизона объясняется его многочисленностью. В ЖБД 1-го Белорусского фронта численность окруженной под Бобруйском группировки по состоянию на 29 июня оценивалась в 40 тыс. человек. В ЖБД немецкой 9-й армии дается большая цифра — 70 тыс. человек. Выше также приводилась оценка из отчета 383-й пехотной дивизии — 30 тыс. человек. Учитывая, что штаб 9-й армии в тот момент находился в районе Осиповичей, оценка в 30–40 тыс. человек представляется более реалистичной. Сломить сопротивление такой массы людей, пусть деморализованной, но опирающейся на заранее подготовленные инженерные заграждения (Бобруйск все же оборудовался как «крепость»), за один день было проблематично. «Крепость» Познань с гарнизоном сравнимой численности оборонялась в 1945 г. месяц.
Подход к Бобруйску пехоты позволил снять с периметра окружения ценный 1-й гв танковый корпус. Это было традиционной практикой действий подвижных соединений — после замыкания окружения их при первой возможности снимали и бросали на его внешний фронт. Нельзя было дать противнику передышку на восстановление фронта. Уже в 20.00 28 июня корпус по приказу командующего 65-й армией был выведен из Бобруйска с задачей выхода в район Осиповичей и дальнейшего наступления на Пуховичи. Сами Осиповичи были 28 июня заняты пехотой 18-го стрелкового корпуса армии П.И. Батова.
В отчете 1-го гв. танкового корпуса указывалось: «Противник, обнаружив отход танков из Бобруйска, прорвал фронт 356-й и 109-й СД в составе 15–16 тыс. чел. и начал наступление вдоль Минского шоссе, стремясь выйти к Минску»[364]. Тезис о прямой причинно-следственной связи между уходом корпуса и началом прорыва упоминается во многих советских работах, как исторических, так и мемуарных. Имеющиеся немецкие данные этот тезис об обнаружении отхода танков не подтверждают, прорыв начался после получения приказа фюрера на оставление Бобруйска и снятия с него статуса «крепости». Как указывается в ЖБД немецкой 9-й армии:
«В 12.50 [28 июня] через группу армий поступает приказ фюрера о том, что «крепость» Бобруйск следует оставить. Приказ немедленно передан окруженным, одновременно им сообщается о расположении сил противника и рекомендуется прорыв на север вдоль Березины, поскольку здесь ожидается наиболее слабое сопротивление»[365].
В Бобруйске приказ фюрера объяснили тем, что, поскольку противник в тылу уже подошел к Минску, дальнейшая оборона Бобруйска как «крепости» становилась бессмысленной. Надо сказать, что ни о каком деблокирующем ударе на тот момент речи не было. Здесь снова целесообразно процитировать ЖБД 9-й армии:
«На вопрос XXXXI тк о том, будет ли завтра нанесен встречный удар для помощи прорыву, командование армии вынуждено, к сожалению, ответить отрицательно — в настоящее время оно не располагает достойным упоминания соединением»[366].
Однако обо всем по порядку. В 1.30 29 июня после короткого массированного артиллерийско-минометного налета при поддержке ночной авиации немецкая группировка, насчитывавшая, по советским оценкам, около 10–15 тыс. человек с 30 танками и 12 самоходными орудиями предприняла попытку прорыва. Удар пришелся по фронту 356-й стрелковой дивизии генерал-майора М. Г. Макарова. К тому моменту она седлала шоссе, идущее из Бобруйска на север. Соединение занимало оборону на достаточно узком фронте, всего около 4 км. Первая атака немцев была отбита огнем орудий прямой наводки, всего в дивизии на прямую наводку было поставлено 57 орудий (12 76-мм дивизионных и 9 76-мм полковых пушек, 36 45-мм противотанковых пушек).
В 2.00 29 июня после вторичной, более яростной контратаки немцам ценой больших потерь удалось вклиниться в оборону 1181 и 1183-го полков 356-й стрелковой дивизии. Однако массированным огнем артиллерии и эта атака была отбита. Уже утром, около 8.00, последовала третья попытка прорыва, в которой, по советским данным, участвовали примерно 10 тыс. человек. На этот раз немцам удалось расчленить боевые порядки 356-й стрелковой дивизии и прорваться сразу в двух направлениях. По советским данным, первая группа, меньшей численности, прорвалась вдоль берега Березины на север. Группа большей численности прорвалась вдоль шоссе на деревню Сычково.
Относительно потерь 356-й стрелковой дивизии в пояснительной записке к донесению о потерях отдела оргучетного и укомплектования 65-й армии, касающейся потерь пропавшими без вести, указывалось:
«356 сд. 1208 человек[367]. 29 июня 1944 года при уничтожении окруженной группировки противника в районе г. Бобруйск противнику удалось вклиниться в боевые порядки дивизии, в результате чего личный состав дивизии рассеялся. Командованием дивизии приняты меры сбора и установления точных причин судьбы пропавших без вести, в результате уточнения с 1 по 4 июля 1944 г. найдено убитыми 117 чел., ранеными 166 чел. и возвратилось в часть 377 чел.»[368].
В донесении 356-й стрелковой дивизии от 30 июня указывалось, что за время боев 28 и 29 июня, по неуточненным данным, убитыми, ранеными и пропавшими без вести соединение потеряло 1785 человек. Погибли командир 1183 сп подполковник Коврига, командующий артиллерией дивизии подполковник Головичев, начальник оперативного отдела майор Андреев, ранены командир 1181 сп подполковник Данилов, начальник связи дивизии подполковник Рыжих и другие.
Однако прорвавшиеся за Сычевку (вместо рекомендованного маршрута вдоль Березины) немецкие части напоролись на 1-ю гв. мотострелковую бригаду 1-го гв. танкового корпуса. Танковые бригады уже ушли к Осиповичам, а мотострелковая бригада несколько замешкалась с выдвижением за ними и оказалась как раз на дороге немецкого прорыва.
Атаки окруженцев следовали одна за другой до самой темноты. Командир бригады поставил на их отражение весь личный состав, включая комендантский взвод, связных, ординарцев, шоферов во главе с офицерами штаба. Все имевшиеся боеприпасы (1 боекомплект) были расстреляны. Немецким окруженцам пришлось сменить маршрут и уходить вдоль Березины на север. Ввиду израсходования боеприпасов помешать этому маневру подразделения 1-й гв. мотострелковой бригады уже не могли. За этот бой бригада уничтожила до 4 000 солдат и офицеров, взято в плен было 2900 человек, преимущественно офицеры и унтер-офицеры.
Сравнение этих данных о прорыве из Бобруйска с немецкими документами показывает, что советской стороной была существенно недооценена группировка, прорывавшаяся вдоль Березины (основная, по плану прорыв осуществлялся именно вдоль Березины). Впрочем, это неудивительно ввиду того, что прорыв происходил ночью. Согласно отчету 20-й танковой дивизии (которая ликвидировала прорыв) ценой потери практически всей бронетехники немцам удалось прорваться из Бобруйска к переправе у Шатково, расстрелять переправу из 88-мм орудий и продвигаться дальше вдоль русла Березины. У 20-й дивизии к этому моменту еще оставалось несколько танков, около 12 БТР и 1 тяжелая самоходная гаубица («Хуммель»). К вечеру 29 июня окруженцы собираются в районе деревни Вербки, на переправе через приток Березины — реку Волчанку. Отходящая колонна перерезается советскими танками (к какому соединению они принадлежали, неясно), мост через Волчанку подрывается, при этом часть техники остается на другом берегу и становится советским трофеем.
Последним успехом прорывавшихся из Бобруйска окруженцев стало пересечение железной дороги Осиповичи — Могилев у деревни Октябрь и захват переправы через Свислочь у одноименного населенного пункта, в устье реки Свислочь. Захват отходящими немецкими частями Октября вызвал определенное беспокойство советского командования. Мало того, что окруженцы блокировали пути подвоза корпуса Б.С. Бахарова. К опоре на свои ресурсы танкисты уже привыкли. Захват Октября и Свислочи грозил прорывом и вливанием окруженцев в состав оборонявшейся на минском направлении группировки. В итоге А.В. Горбатов в 11.30 30 июня приказывает 9-му танковому корпусу отбить Октябрь. Для выполнения этой задачи Б.С. Бахаров отправляет два отряда, которые к 20.30 30 июня отбили Октябрь, уничтожили до 2000 немецких солдат и офицеров и пленили еще около 2500 человек.
В отчете 383-й дивизии положение окруженцев на 1 июля описывается следующим образом:
«К этому моменту не было ни единого руководства, ни четких приказов. Многочисленные крупные и мелкие группы в течение ночи самостоятельно пересекли реку и попытались по различным дорогам пробиться в западном и северо-западном направлении. Судя по всему, эти группы по большей части попали в руки партизан, солдаты были перебиты или взяты в плен. Весьма вероятно, что часть солдат добровольно сдалась противнику»[369].
Отходящие колонны постепенно рассеивались. В отчете 20-й танковой дивизии указывалось: «Сидевшие в одном БТР генералы Гофмейстер, Энгель и Конради, а также находившийся в той же колонне полковник Кнох, командир 92-го ап, с тех пор числятся пропавшими без вести». Судя по всему, вся эта компания в одном БТРе одновременно попала в советский плен.
Тем временем в штаб 9-й армии прибыл новый командующий — генерал танковых войск Форманн. По его приказу в направлении Свислочи была предпринята контратака боевой группы 12-й танковой дивизии. В итоге остаткам прорвавшихся из Бобруйска частей удалось выйти на соединение с так называемой группой Линдига. Иногда в литературе называется фантастическая цифра в 35 тыс. человек, вышедших из окружения под Бобруйском. Однако в ЖБД 9-й армии называлась цифра на два порядка (!!!) меньшая: «уже сегодня [30 июня. —
Сыгравший огромную роль в окружении и уничтожении бобруйской группировки 1-й гв. танковый корпус понес с 24 июня по 1 июля 1944 г. достаточно чувствительные потери: 2584 человека, в том числе 528 человек убитыми[371]. Для сравнения — 9-й танковый корпус потерял за тот же период 805 человек[372]. Однако нельзя не отметить, что корпус генерала Панова решал более сложную задачу, нежели заложенная в план операции.
Потери всей 65-й армии в период с 20 по 30 июня 1944 г. составили 10 369 человек, в том числе 1544 человека убитыми и 1269 пропавшими без вести[373]. Локальный всплеск числа пропавших без вести дал вышеупомянутый эпизод с 356-й стрелковой дивизией. 48-я армия потеряла с 21 по 30 июня 10 197 человек, в том числе 1343 человека убитыми и 13 пропавшими без вести[374]. 28-я армия потеряла с 20 по 30 июня 8295 человек, в том числе 1519 человек убитыми и 47 пропавшими без вести[375]. Эти потери, с учетом того, что под Бобруйском (на обоих берегах Березины) была уничтожена 70-тысячная группировка немцев, можно оценить как умеренные.
Войска 1-го Белорусского фронта по горячим следам событий отчитались о захваченных в период с 1 по 30 июня 1944 г. 5089 пленных, 23 252 убитых солдатах и офицерах противника, 24 захваченных и 104 уничтоженных танках, 23 захваченных и 84 уничтоженных САУ, 3877 захваченных и 1721 уничтоженных грузовиках[376].
Заключение. Разгром двух корпусов 9-й армии под Бобруйском открыл для 1-го Белорусского фронта путь на Минск. Это был крупный и несомненный успех, создававший вполне реальную перспективу сокрушения немецкой 4-й армии, отступавшей от Орши на запад.
Ход Бобруйской операции 1-го Белорусского фронта убеждает в том, что первоначальный план К.К. Рокоссовского с акцентом на наступление рогачевской группировки был практически обречен на неудачу. Даже в условиях рассеивания внимания и резервов противника между двумя направлениями оставшееся от первоначального замысла форсирование Березины с востока на запад 48-й армией не состоялось. Тем более сомнительным представляется реализация этого замысла при слабой паричской группировке фронта. Достигнутый в итоге успех был обеспечен предложенным Ставкой вариантом с наступлением сильной группировкой на паричском направлении, с вводом в прорыв эшелона развития успеха — танкового корпуса М.Ф. Панова. При сохранении первоначального (майского) замысла К.К. Рокоссовского, скорее всего, окружение крупных сил немецкой 9-й армии под Бобруйском не состоялось бы. Просто ввиду трудностей с форсированием Березины с ходу. Более того, под вопросом бы оказался бросок на Минск с юго-востока, замкнувший кольцо окружения немецкой 4-й армии, т. е. реализация замысла «Багратиона» в целом. Модель получил бы вполне реальные шансы восстановить фронт не под Варшавой, а гораздо раньше.
Бобруйская операция прошла успешно, но с вынужденной корректировкой первоначального плана. Частичный прорыв из окружения бобруйской группировки немцев в немалой степени объясняется именно невыполнением первоначального замысла. Командованию фронта и 65-й армии пришлось импровизировать. Окружение замыкалось за счет растяжки сил армии П.И. Батова. В связи с этим нельзя не отметить грамотных действий Б.С. Бахарова. Захват Титовки фактически расчленил германскую группировку в районе Бобруйска надвое. Соответственно сильный удар принял на себя 9-й танковый корпус, а 1-му гв. танковому корпусу достались атаки только из самого Бобруйска и лишь части сил, пробившихся в город с восточного берега Березины. Причем пробившиеся были лишены тяжелого вооружения (а то и стрелкового вооружения) и в немалой степени деморализованы.
Рассматривая ситуацию с немецкой стороны, нельзя не отметить полное крушение идеи «крепостей». Удержание Бобруйска как «крепости» было быстро отменено. В ЖБД немецкой 9-й армии «крепости» изначально оценивались крайне скептически:
«Особенно опасными командование армии считает приказы, которые превращают крупные населенные пункты в районе боев в «крепости». Требование о том, чтобы эти «крепости» позволяли себя при необходимости окружить, «чтобы сковать наступающие силы противника и служить ориентирами для последующих контрударов», означает еще более сильное сковывание всех централизованных оборонительных мероприятий. В настоящее время, когда все зависит от эластичности обороны до того момента, когда подойдут собственные подкрепления или наступательный порыв противника истощится, подобные требования могут иметь весьма неблагоприятные последствия»[377].
Действительно, как уже отмечалось выше, трудно было измерить алгеброй гармонию и искусственно создать условия для возникновения «крепости» в узле дорог. Заставить крупную массу людей, несколько тысяч человек, заранее сознательно идти на верную гибель было почти невозможно.
Также в глаза бросается низкая живучесть немецких «котлов» лета 1944 г. Бобруйский «котел» (точнее даже два смежных «котла») достаточно быстро распался. В этом Бобруйск ничем не отличался от Витебска. Ничего подобного в Демянске или даже в армии Паулюса с длительным удержанием позиций в изоляции не наблюдалось. Очевидной причиной этого является отсутствие снабжения по воздуху в ощутимых количествах. В связи с этим нельзя не отметить, что в послевоенном исследовании генерала Люфтваффе Ф. Морцика, написанном для американцев, можно сказать, классике жанра, даже нет отдельной главы о «воздушных мостах» в окружении в Белоруссии. Хотя предыдущие («котел» Хубе весной 1944 г.) и последующие (Будапешт) «воздушные мосты» рассмотрены. Видимо, ничего хорошего о работе транспортной авиации Люфтваффе в Белоруссии летом 1944 г. сказать было нельзя. Короткое время жизни «котлов» в Белоруссии роднит их с окружениями советских войск 1941 г., также практически лишенных снабжения по воздуху.
Еще одной поразительно схожей с советскими окружениями лета 1941 г. деталью является «охота на ведьм» в рядах окруженцев. Так, в отчете 20-й танковой дивизии указывается: «Неоднократно партизаны в немецкой униформе пытались внести сумятицу и направить германские подразделения по ложному пути». Аналогичный пассаж обнаруживается в отчете 383-й пехотной дивизии: «Снова и снова звучит слово «измена». Говорят, что планы руководства постоянно сообщаются врагу агентами, которые координируют контрмеры. Говорят о бывших перебежчиках в немецкой офицерской униформе, которые отдают солдатам неправильные приказы и сообщают недействительные пароли». Как здесь не вспомнить легенды о «бранденбургерах», внедрявшихся в отходящие советские части!
В целом хаос отступления носит совершенно интернациональный характер. В отчете о действиях 9-й армии есть, например, такие строки:
«Организованные в течение дня сборные соединения наутро сохраняли лишь часть своих солдат, поскольку солдаты, не знавшие ни друг друга, ни своих командиров, ночью присоединялись к двигавшимся на запад колоннам. К сожалению, стали известны случаи, когда назначенные в сборные соединения офицеры бросали своих солдат. Чтобы со всей строгостью подавить в зародыше подобные явления, командование армии вынуждено было принять строжайшие контрмеры. Офицерские патрули со всеобъемлющими полномочиями наблюдали за колоннами и прочесывали их на предмет отбившихся от своих частей солдат»[378].
Эта картина также весьма схожа с летом 1941 г., когда зачастую весьма жесткими мерами сколачивались отряды из отходящих в беспорядке бойцов, а то и младших командиров. При этом нельзя не отметить, что летом 1941 г. красноармейцы и их командиры имели куда меньший боевой опыт, чем солдаты и офицеры вермахта образца 1944 г., которым потребовались «офицерские патрули со всеобъемлющими полномочиями». Это со всей очевидностью демонстрирует силу обстоятельств, делающих из потерпевшей поражение армии толпу вооруженных людей.
Разумеется, между Белоруссией 1941 г. и Белоруссией 1944 г. были и отличия. Развитая разведывательная авиация позволяла немецким штабам отслеживать передвижения отходящих колонн даже в отсутствие радиосвязи с ними.
Поскольку в ходе Бобруйской операции 1-го Белорусского фронта достаточно широко применялись новые танки Т-34—85, более 400 единиц, будет полезно сказать несколько слов об оценке этих машин по итогам боев.
В отчете управления командующего БТ и МВ 1-го Белорусского фронта указывалось, что выход из строя танков Т-34—85 по техническим неисправностям был невелик. Более того, отмечалось, что «одним из самых надежных агрегатов танка Т-34—85 оказался двигатель, снабженный воздухоочистителями «Мультициклон»[379]. Несмотря на то что при пробеге до 1000 км обслуживание двигателей производилось ненормально, а марши в ходе преследования противника были напряженными, двигатели танков Т-34—85 работали безотказно. В этом отношении ситуация в сравнении с 1941 г. изменилась радикально. Также высоко оценивалась надежность бортовых фрикционов и бортовых передач. Напротив, главный фрикцион был назван «одним из самых ненадежных агрегатов». Коробка передач работала вполне надежно в пределах гарантийного срока, отмечалось выкрашивание зубьев шестерен после 1000–1200 км пробега. Невысоко оценивалась гусеничная лента, причем в качестве одной из главных причин ее износа указывалось гребневое зацепление, унаследованное от танков БТ. Неудивительно, что после войны предпочитали цевочное зацепление гусеницы.
Однако при общей высокой оценке надежности танка его защищенность оценивалась невысоко: «Против применяемых противником противотанковых средств бронезащита танков Т-34—85 неудовлетворительна — свыше 90 % попаданий снарядов в танки дали пробоины либо проломы брони»[380]. Также в отчете управления БТ и МВ 1 БФ указывалось, что 50 % попаданий в Т-34—85 приходится на башню. О причинах этого был сделан следующий вывод: «Башни танков Т-34—85 и особенно башни КВ-122 очень велики в сравнении с корпусом танка. С лобовой части поражаемая поверхность башни Т-34—85 почти равна поражаемой поверхности корпуса»[381].
Любопытно отметить, что из 11 сгоревших танков Т-34—85 в районе Титовки (9-й тк) четыре машины были подбиты 88-мм снарядами с дистанции 1500–2000 метров. Поражение было идентифицировано советскими специалистами как нанесенное танком «Тигр», но достоверно известно, что «Тигров» на этом направлении у немцев не было. Вероятно, прорывающиеся из «котла» немецкие части использовали с дальних дистанций 88-мм противотанковые пушки ПАК-43. Остальные Т-34—85 под Титовкой были поражены 75-мм бронебойными снарядами с разных дистанций, очевидно, пушками штурмовых орудий и танков Pz.IV. Ни одна из безвозвратно потерянных под Титовкой машин не была поражена «фаустпатроном».
По итогам боевого применения танков Т-34—85 9-м танковым корпусом также отмечалось: «Довольно часты случаи, когда попадание бронебойных 75 и 88-мм снарядов как в нишу башни, так и в лобовую часть башни вызывало взрыв снарядов, помещенных в башне танка Т-34—85»[382]. Соответственно рекомендовали убрать боекомплект из башни танка. Эта просьба танкостроителями удовлетворена не была.
В целом можно констатировать, что танки Т-34—85 показали себя достаточно надежными машинами, пригодными для широкомасштабных наступательных операций. Именно такие танки нужны были для новых наступлений и прорывов. Была решена проблема «длинной руки», способной поражать немецкие танки на дальних дистанциях, но пределы модернизации «тридцатьчетверки» были уже практически исчерпаны. Радикального улучшения защищенности не предвиделось. Защитой становилась грамотная тактика.
Березина. По плану наступления 3-го Белорусского фронта захват плацдармов на Березине являлся необходимой предпосылкой для развития наступления на Минск. Однако к 29 июня плацдармом на западном берегу реки располагала конно-механизированная группа Н.С. Осликовского, точнее ее мехкорпус. Танковая армия П.А. Ротмистрова пока еще находилась на подходе к Березине в районе Борисова с запада. Причем по истории 5-й танковой дивизии прослеживается примечательный факт, что наибольшее беспокойство немцам доставлял как раз прорыв через Березину группы Осликовского, грозивший окружением Борисова.
Удержание самого Борисова имело для немцев на тот момент первостепенное значение. Как указывалось в истории 5-й танковой дивизии, «дивизия получает в изобилии снабжение со складов боеприпасов и продовольствия в Борисове».
При этом успешно продвигавшуюся конно-механизированную группу на Минск разворачивать пока не спешили. КМГ командованием фронта была поставлена следующая задача:
«1 Командиру 3 гв. МК — в течение 29.6 закончить форсирование р. Березина и к исходу суток овладеть районом: Задорье, Жердяжье, Веретей. Стремительно развивая наступление, к исходу 30.6 овладеть районом: Старинки, Илья, Дунай, Крайск.
К исходу 1.7 овладеть железнодорожным узлом Молодечно и ж.-д. станцией Вилейка.
2) Командиру 3 гв. КК — в течение 29.6 закончить форсирование р. Березина и к исходу суток овладеть районом: Слаговище, Лагайск, Ганевичи.
Стремительно развивая наступление, к исходу 30.6 овладеть районом: Радошковичи, Петришки, Угляны.
В дальнейшем наступать в направлении Воложин»[383].
3-й гвардейский кавалерийский корпус силами 6-й гвардейской кавалерийской дивизии под прикрытием массированного артиллерийско-минометного огня к 8.00 30 июня форсировал р. Березина и образовал плацдарм на ее западном берегу. В течение дня немцы переходили в неоднократные контратаки с целью вернуть утраченный рубеж, но благодаря упорству частей дивизии и хорошо организованной системе всех видов огня атаки противника были отбиты. С подходом понтонного парка в районе Лещины был наведен мост, по которому под сильным воздействием штурмовой и бомбардировочной авиации немцев весь кавалерийский корпус к 17 часам 1 июля полностью закончил переправу через р. Березина. Тем самым был создан плацдарм на реке, которая могла быть использована немецкими войсками для восстановления фронта. На этом операция не закончилась. После боев в течение четырех дней (29 июня — 2 июля) за р. Березину конно-механизированная группа, пройдя в трудных условиях лесисто-болотистой местности 100–150 км, вышла на железную дорогу Минск — Вильнюс и перерезала ее. Тем самым минская группировка немцев была лишена важнейших путей отхода на Вильнюс и Лиду.
Тем временем 5-я гв. танковая армия медленно, но верно пробивалась вдоль шоссе на Минск. Поздно вечером, в 22.00, 29 июня 1944 г. мотострелковый батальон 31-й танковой бригады наконец форсировал Березину в районе совхоза Веселово и занял перекресток дорог западнее Веселово. Надо сказать, что П.А. Ротмистров не зря нацеливал своих подчиненных на Веселово — здесь проходила дорога, ведущая на запад, что обещало уверенное продвижение дальше, на западном берегу Березины.
Соседний 3-й гв. танковый корпус к исходу дня 29 июня не мог похвастаться аналогичным успехом, несмотря на то что наступал вдоль магистрали Москва — Минск и не мог пожаловаться на трудные дорожные условия. Однако его большим достижением стало то, что танкисты Вовченко сломили сопротивление «тигров» и заставили их отступить. Три танка «Тигр» 1-й роты 505-го батальона были повреждены в бою, и при отступлении немцы были вынуждены их взорвать. Остальные подразделения батальона отошли к Березине к переправе у Бол. Ухолодов, южнее Борисова. Однако мост не обладал достаточной грузоподъемностью для «тигров». При этом начальник штаба группы фон Готтберг высказался в том духе, что отход его пехоты (читай: полицейских, эсэсовцев) важнее, чем переправа «тигров». Это неудивительно ввиду того, кто составлял эту «пехоту», пощады за противопартизанские операции им ожидать не приходилось. В итоге мост у Бол. Ухолодов был усилен для тяжелых танков только к ночи. Общая заявка 505-го батальона за день составляла 21 советский танк, в том числе один КВ-85 (видимо, ИС). Бригады 3-го гв. танкового корпуса вышли к Березине южнее шоссе к Бол. Ухолодам, но еще без захвата плацдармов.
Оправдания П.А. Ротмистрова, приведенные в его статье в «Военно-историческом журнале», выглядят крайне неубедительно: «Передовые отряды корпусов нашей армии вышли к реке в 13–19 часов 29 июня, а передовые отряды 11-й гвардейской армии — только в конце дня, т. е. почти на полсуток позже»[384].
Действительно, превращение нескольких часов в «полсуток» звучит крайне странно.
Собственно, гвардейцы армии К.Н. Галицкого двигались достаточно быстро, и оказаться с ними вровень было не так уж стыдно. К тому же у танковой армии все равно был приоритет. В ЖБД 11-й гв. армии указывалось: «В районе Борисов в первую очередь пропускалась на западный берег р. Березина 5-я танковая армия (по личному приказанию командующего фронтом)»[385]. Тем не менее нельзя не признать, что борьба за Борисов сдвинулась с мертвой точки с подходом пехоты 11-й гв. армии.
Из штаба фронта армию Ротмистрова отчаянно торопили с форсированием Березины. Военным советом фронта 29 июня была дана директива в адрес командования 5-й гв. армии следующего содержания:
«Противник, разгромленный в предыдущих боях, пытается задержать наше продвижение остатками потрепанных соединений.
Обстановка весьма благоприятствует стремительным действиям подвижных войск. Имеется полная возможность в ближайшие дни нанести окончательное поражение противнику и овладеть г. Минск».
Соответственно П.А. Ротмистрову предписывалось не позднее 30 июня форсировать Березину и овладеть Минском «к исходу 2.7.44 г.».
Удержание Минска для немцев на тот момент диктовалось уже не соображениями престижа, а куда более приземленными материями. Удержание Минска давало хоть какой-то шанс отходящим на запад лесами соединениям 4-й армии и разрозненным частям 3-й танковой и 9-й армий. Эта группировка к 1–2 июля 1944 г. выходила в районе Березино и переправлялась через Березину.
Реально форсирование Березины состоялось в ночь с 30 июня на 1 июля 1944 г. В течение дня 1 июля части армии П.А. Ротмистрова завершали переправу через Березину и приводили матчасть в порядок.
На 1 июля 1944 г. в 5-й гв. танковой армии насчитывалось 307 танков в строю и 24 в ремонте[386]. Напомню, что перед началом операции армия Ротмистрова насчитывала 417 танков[387]. Из 21 СУ-85 3-го гв. танкового корпуса осталось всего две. Напротив, все 23 СУ-152 оставались в строю.
В целом задержка 5-й гв. танковой армии, ввиду столкновения с резервами противника, была оценена с пониманием. Об этом свидетельствует донесение, которое утром 2 июля А.М. Василевский отправил И.В. Сталину. В нем говорилось, в частности, следующее: «Вчера сам лично был в Борисове и наблюдал переправу танков Ротмистрова. Мосты у Борисова противником разрушены»[388]. И далее: «Личный осмотр поля боя говорит о напряженных боях, которые пришлось выдержать танковой армии, начиная от р. Бобр и до р. Березины. Большое количество подбитых и брошенных танков противника позволяет судить о разгроме его 5-й танковой дивизии»[389].
Тем не менее в обзоре Белорусской операции, составленном в штабе 3-го Белорусского фронта по горячим следам событий, оценка действий 5-й гв. танковой армии была достаточно резкой:
«С начала ввода в прорыв 5 ТА действовала удачно, быстро прошла в проделанные ей пехотой ворота и стремительным маневром на Толочин вышла в тыл Оршанской группировке немцев. В последующем, однако, 5 ТА не проявила должной маневренности, излишне привязывала свои действия к минской автостраде, задержалась на переправе через р. Березина и, по существу, только усиливала стрелковые соединения»[390].
В связи с этим совершенно неудивительно, что А.М. Василевский в мемуарах высказался о действиях армии П.А. Ротмистрова ледяным тоном: «5-я гвардейская танковая армия, всегда блестяще проявлявшая себя, в данном случае действовала хуже, чем прежде». Далее он же отметил, что это было не его субъективное мнение: «Ставка была крайне ею недовольна, и не без оснований». Позднее А.М. Василевский еще проехался по поводу медленного прорыва к Минску — «по-прежнему сравнительно невысокие темпы продвижения 5-й гвардейской танковой армии».
Наступавший южнее шоссе 2-й гв. танковый корпус с точки зрения условий местности находился в куда менее выгодном положении, чем 5-я гв. танковая армия. Собственно, корпус Бурдейного никто на Минск первоначально и не нацеливал, его задачей было прикрытие с юга ударной группировки фронта. Поэтому ему досталось пространство к югу от автострады Минск — Москва с труднопроходимой дорогой, болотистой местностью и отсутствием мостов. Каждые 5—10 км приходилось строить мост. В отчете корпуса по этому поводу есть красноречивая фраза: «Дорога — Стаи, Стелище, Ухвала, Гумны на карте показана, в действительности ее нет»[391].
Тем не менее сопротивление противника на направлении действий корпуса А.С. Бурдейного было ниже, и его бригады, хоть и медленно, продвигались к Березине. Первой к реке в районе Чернявка (в месте впадения Бобра в Березину) вышла в 12.00 30 июня 26-я гв. танковая бригада, а к 17.00 корпус целиком сосредоточился на восточном берегу р. Березина.
К этому моменту берег Березины был немцами относительно укреплен — были отрыты окопы, стояло проволочное заграждение в 1–2 кола. Мост через р. Березина у Чернявки имел 80 пролетов, из которых 12 были подожжены немцами. Были приняты меры к его тушению и восстановлению. 2-й гв. танковый корпус поступил в распоряжение действовавшей на этом направлении 31-й армии и получил задачу выйти на автомагистраль и в дальнейшем действовать в направлении Минск. В полночь 30 июня мотобатальоны танковых бригад по сигналу — залпу РС — под огнем форсировали Березину и овладели деревнями Мурова и Замок на западном берегу Березины. К 6.00 1 июля в район Чернявка прибыла понтонная бригада, и дело сразу пошло веселее, началось наведение переправы. Уже к 12.00 1 июля переправа была готова. Первой начала переправляться 25-я гв. танковая бригада.
В течение дня 1 июля по наведенному понтонному мосту через Березину переправилась полностью 25-я гв. танковая бригада и один танковый батальон 26-й гв. танковой бригады. Переправа шла медленно, т. к. понтонный мост три раза ломался под тяжестью танков и каждая поломка устранялась 2–3 часа. Дальнейшая переправа в итоге была приостановлена, и началось усиление моста. Только к утру 2 июля корпус А.С. Бурдейного полностью сосредоточился на западном берегу Березины. На тот момент корпус находился между двумя прибывшими в Белоруссию немецкими танковыми дивизиями. К северу под Борисовом находилась 5-я танковая дивизия. Южнее, под Пуховичами, — боевая группа Линдига (12-я танковая дивизия и некоторые другие части). Корпус А.С. Бурдейного прошел, как говорится, «между струй».
Первый бросок от Березины был сделан в направлении на Смолевичи. Передовой отряд 4-й гв. танковой бригады атаковал Смолевичи, но успеха не имел. Оценив обстановку, было решено прикрыться от Смолевичей заслоном (артбатарея, самоходная артбатарея и до роты пехоты) и двигаться дальше. К 17.00 2-й гв. танковый корпус развернулся южнее Смолевичей. Будучи достаточно опытным командиром, А.С. Бурдейный направил бригады корпуса по нескольким маршрутам в обход Смолевичей. Первой, сбивая заслоны противника, в 5.00 3 июня в Минск ворвалась 4-я гв. танковая бригада полковника Лосика. Остальные бригады вошли в город на полчаса позже.
Оставляя позади группы пехоты противника, танки бригады Лосика пробились в центр города, подойдя к переправам через Свислочь. Мост был захвачен и разминирован. 26-я гв. танковая бригада в это время завязала бои на восточной окраине города, войдя в Минск по автостраде Москва — Минск. Уже в 7.00 26-я гв. танковая бригада овладела заводом им. Ворошилова, центральным вокзалом, товарной станцией.
Немцы всеми силами пытались удержать Минск, но сопротивление гарнизона было быстро сломлено. К 9.00 3 июля части корпуса А.С. Бурдейного полностью освободили город Минск. Вслед за ними в город вошли части 5-й гв. танковой армии.
Каковы же были потери танковых соединений Красной армии в боях за Минск? Танкисты П.А. Ротмистрова претендовали, причем по неполным данным, на уничтожение 139 танков (в том числе 24 «тигров»), 25 самоходных орудий, 204 бронетранспортеров, 104 орудий разного калибра, 7 самолетов. Кроме того, было уничтожено 2799 автомашин с грузами, захвачено 2070 автомашин. Состояние и потери 5-й гв. танковой армии на 7 июля 1944 г. характеризовались следующими цифрами (см. таблицу).
Потери можно оценить как достаточно чувствительные, особенно с учетом того, что армия П.А. Ротмистрова противостояла с Т-34—76 и «шерманами» свежей танковой дивизии противника, полностью укомплектованной и усиленной батальоном «тигров». Собственно, высокие потери 3-го гв. танкового корпуса, с 60 % безвозвратных потерь Т-34, — это очевидные последствия боев с 505-м батальоном «тигров» на оси Минской автострады.
2-й гв. танковый корпус потерял 63 Т-34 сгоревшими и 62 подбитыми, 3 СУ-85 и 4 СУ-76, 3 СУ-85 и 4 СУ-76 подбитыми[393].
Потери 3-го гв. механизированного корпуса были существенно ниже. С 23 июня по 8 июля 1944 г. безвозвратные потери техники корпуса В.Т. Обухова составили[394]:
21 М4А2 «Шерман»;
13 МкIX «Валентайн»;
7 СУ-76;
4 СУ-85.
Кроме того, ремонтники корпуса вытащили из болот, рек и эвакуировали на сборные пункты аварийных машин 30 единиц бронетехники.
С освобождением Минска было фактически замкнуто кольцо окружения немецкой 4-й армии в лесах к востоку от города. С борьбы на уничтожение окруженной группировки начался второй этап операции «Багратион».
В то время, как соединения 48-й и 65-й армий завершали в района Бобруйска окружение XXXV армейского и XXXXI танкового корпусов немцев, остальные силы фронта развивали наступление на Минск и Слуцк. 3-я армия А.В. Горбатова левым флагом продолжала вести бои с окруженной под Бобруйском группировкой противника, а правым флангом двигалась на Свислочь.
По первоначальному плану штаба К.К. Рокоссовского главную роль в развитии наступления должна была сыграть 65-я армия П.А. Батова. Боевым распоряжением № 00535/оп штаба фронта предполагалось даже передать Батову 9-й танковый корпус из 3-й армии.
В свою очередь немецкое командование выдвинуло в полосу 9-й армии 12-ю танковую дивизию. Она была неплохо укомплектована личным составом (около 12 тыс. человек), но была достаточно слабой в отношении бронетехники: 9 Pz.III, 35 Pz.IV, 2 командирских танка и 91 бронетранспортер на 1 июня 1944 г.[395]. Прибывшую дивизию подчинили импровизированной «группе Линдига», названной так по фамилии командира 307-го артиллерийского командования 9-й армии. Возможности соединения были существенно ниже, чем у свежей и хорошо укомплектованной 5-й танковой дивизии под Борисовом.
В итоге задачу наступления на Минск получил А.В. Горбатов, ему приказывалось «стремительно преследовать противника в общем направлении на Червень, Минск с задачей овладеть городом и районом Минск»[396]. С 24.00 ему передавались 1-й гв. танковый корпус и 9-й танковый корпус, т. е. оба танковых корпуса 1-го Белорусского фронта на танках Т-34—85.
К тому моменту мотострелковый батальон 17-й гв. танковой бригады 1-го гв. танкового корпуса форсировал р. Свислочь в районе Лапичей (к северо-востоку от Осиповичей). В ночь на 30 июня силами саперов бригады и корпуса, под прикрытием мотострелков, была построена переправа для колесного транспорта и оборудован брод для танков в районе Лапичей. С утра и в течение дня 30 июня противник подтянул к Лапичам танки, пехоту и артиллерию, контратаковал советский плацдарм. По немецким данным, в контрударе участвовал усиленный 25-й танко-гренадерский полк 12-й танковой дивизии. Советская 17-я гв. танковая бригада при поддержке 3-й ИПТАБР отбила все атаки и удержала плацдарм. Однако продвинуться вперед от Лапичей также не удавалось. На тот момент 17-я гв. танковая бригада уже понесла ощутимые потери, в строю из первоначальных 65 танков было всего 23. 26 машин проходили как безвозвратные потери, 4 танка числились в среднем и 17 в капитальном ремонте[397].
Тем не менее сковывание противника у Лапичей позволило командиру корпуса М.Ф. Панову направить две другие бригады корпуса на Пуховичи и успешно овладеть этим населенным пунктом. 15-я гв. танковая бригада к 21.00 2 июля овладела Пуховичами (полностью очищен от мелких групп противника этот город был к 4.00 3 июля).
16-я и 15-я гв. танковые бригады, преследуя противника вдоль Минского шоссе, последовательно уничтожали его отдельные группы (заслоны). Переправу у местечка Дукора удалось захватить внезапным ударом. Ситуация была достаточно своеобразной, когда двигающиеся по шоссе советские части вели огонь по отходящим параллельно шоссе колоннам, периодически разворачиваясь вправо или влево, рассеивая и уничтожая противника, а затем столь же быстро свертывались и продолжали стремительное движение вперед. 15-я и 16-я гв. танковые бригады в 13.00 3 июля вошли в Минск, буквально на несколько часов опоздав и уступив тем самым пальму первенства 2-му гв. танковому корпусу.
С выходом к Минску частей 3-й армии и 1-го гв. танкового корпуса еще один «котел» замкнулся — в окружение попали главные силы немецкой 4-й армии, отходившие с могилевского и оршанского направлений. Эта армия стала третьей, окруженной на первом этапе операции «Багратион». Главные силы группы армий «Центр», много месяцев державшие оборону на западном направлении, оказались окружены и разгромлены буквально за десять дней советского наступления. Казавшийся незыблемым фронт обратился в гигантскую брешь.
Сокрушение обороны группы армий «Центр» в июне и в начале июля 1944 г. знаменовало собой не что иное, как окончательное крушение стратегии «Восточного вала» — идеи формирования прочного позиционного фронта для изматывания Красной армии. К ней обратилось немецкое руководство по исчерпании возможностей активной стратегии, обозначившемся с провалом операции «Цитадель» летом 1943 г. Считалось, что переход к обороне на выгодных рубежах позволит утопить наступления Красной армии в крови и добиться исчерпания людских ресурсов СССР. «Восточный вал» не выдержал натиска советских наступлений в южном секторе советско-германского фронта. Однако линия «Пантера» в полосе ГА «Север», и особенно в полосе ГА «Центр», сохранила устойчивость и хорошо снабжалась боеприпасами за счет короткого плеча подвоза и наращивания военного производства в Третьем рейхе. В итоге советские наступления разбивались о шквал огня немецкой артиллерии. Свою роль также сыграли возросшие возможности немецкой противотанковой обороны.
Летом 1944 г. советскому командованию удалось подобрать «ключик» к позиционной обороне противника. Что же позволило Красной армии сокрушить позиционную оборону ГА «Центр»?
Разумеется, как и в любом сложном процессе, невозможно выделить какой-то один фактор, хотя, несомненно, огромную роль сыграла деятельность Г.К. Жукова и А.М. Василевского в качестве представителей Ставки ВГК. Координируемые ими фронты наступали слаженно, не позволяя немцам сосредотачивать резервы против одного изолированного вклинения. Также эти два военачальника внесли немало в собственно технику наступления. Массированное использование авиации, в том числе тяжелых бомбардировщиков дальнего действия и тяжелой артиллерии, оказало сильное воздействие на оборону немцев. Удары авиации и продуманное использование артиллерии позволили поразить немецкие артиллерийские позиции, много месяцев являвшиеся становым хребтом немецкой позиционной обороны.
Еще одним фактором стал длительный период подготовки операции «Багратион», который позволил не только довести численность стрелковых дивизий до достаточно высоких значений, но и обучить присланное пополнение. Сравнительно долгая подготовка с использованием специальных полигонов, воспроизводящих немецкую оборону на участках прорыва, дала на выходе автоматизм и слаженность действий в реальном бою.
С точки зрения оперативного искусства «Багратион» являет собой один из примеров «идеального шторма» — операции с решительными целями, проведенной в условиях явного дисбаланса возможностей сторон в отношении новых средств борьбы. В Белоруссии вступили в бой средства борьбы Первой мировой войны (с некоторыми поправками на технические новинки 1940-х годов) со средствами борьбы Второй мировой войны — ударной авиацией и самостоятельными механизированными соединениями (танковыми и механизированными корпусами).
Оборона ГА «Центр» была подобна прочной и очень твердой оболочке, большим и неустранимым недостатком которой была ее хрупкость. Она держала достаточно сильные удары в череде позиционных сражений, но, когда мощь удара превысила определенный порог, она просто раскололась и рассыпалась. При этом за твердой, но хрупкой оболочкой не было ничего, что бы могло смягчить удар. Не было достаточного количества танковых дивизий, способных запечатать прорыв или нанести результативный контрудар во фланг пробивающимся в глубину механизированным соединениям Красной армии. Единственный резерв оказался раздерган между двумя направлениями и в итоге использовался совершенно бездарно.
О том, какой эффект могло произвести наличие подвижного резерва, свидетельствуют действия хорошо укомплектованной 5-й танковой дивизии немцев (с качественным усилением в лице батальона «тигров» на оси Минской автострады). Несмотря на прибытие по частям, она смогла сдержать прорыв танковой армии П.А. Ротмистрова. При этом количество соединений в подвижном резерве должно было быть пропорционально числу ударов, наносимых фронтами на периметре «белорусского балкона». Требовалось по одной-две танковых дивизии хорошей комплектности на каждую из попавших под удар армий ГА «Центр» (3 ТА, 4 и 9 А) и два-три батальона «тигров» для наиболее проблемных участков. Только это могло гарантировать устойчивость опирающейся на артиллерию позиционной обороны.
Столь же необходимой для обеспечения устойчивости обороны показала себя авиация. Постоянное оттягивание ударных и истребительных авиасоединений из ГА «Центр» рано или поздно должно было привести к качественному скачку, точнее падению. Средств для прикрытия как позиций войск, так и маршевых колонн просто не было. Все это в сумме привело к образованию прочной, но хрупкой оболочки «белорусского балкона».
В связи со всем вышесказанным возникает обоснованный вопрос: возможно ли было провести «Багратион» зимой, например, в январе — феврале 1944 г.? Действительно, такие вещи, как выучка войск с тренировкой на полигонах или привлечение авиации дальнего действия, вполне можно было реализовать в зимних боях. Однозначно на этот вопрос ответить достаточно сложно. Один из ответов на него можно найти в отчете командующего БТ и МВ 3-го Белорусского фронта — успешное проведение операции и выход на р. Березина были в немалой степени предопределены временем года:
«Наступление войск фронта началось в такое время года, когда танковые войска могли с успехом преодолевать множество заболоченных рек, ручьев и участков местности, которые явились бы труднопроходимыми или совсем непроходимыми в весеннее или осеннее время года — в условиях театра 3-го Белорусского фронта»[398].
Достаточно теплой зимой 1943/44 г. действия танковых войск также были затруднены и сковывались узкими дефиле в болотистой местности. Отнюдь не меньшие ограничения накладывала теплая зима на действия авиации. В худших погодных условиях ударные самолеты меньше летали и меньше сбросили бомб. Даже в условиях плохой погоды в первые дни летнего наступления ситуация с вылетами, часами и тоннами бомб была лучше.
Также зимой еще не готовы к использованию против группы армий «Центр» те силы, которые для «Багратиона» высвободили успешные для советской стороны действия в южном секторе фронта. Речь идет о Брезнеговато-Снегиревской операции и освобождении Крыма. 28-я армия была выведена в резерв Ставки только 30 марта 1944 г. 4-я воздушная армия высвободилась в мае 1944 г. Также именно успехи советских войск в южном секторе фронта несколько проредили оборонявшуюся на Западном стратегическом направлении группировку. Нельзя забывать и о том, что именно в марте 1944 г. у фюрера оформилась идея «крепостей», столь негативно сказавшаяся на судьбе 3-й танковой армии.
Поэтому довольно трудно ожидать от гипотетического январского «Багратиона» больших темпов наступления. Представляется, что оборону на оршанском направлении вряд ли удалось бы стронуть с места. Соответственно потолком успехов продуманного зимнего наступления, скорее всего, был бы отбитый у немцев Витебск с отходом последних на линию «Тигр». Успешное наступление на Бобруйск в отсутствие свежих сил (и реализации замысла Рокоссовского с одним ударом) также представляется сомнительным.
«Крепости» сыграли в истории коллапса ГА «Центр», так скажем, странную роль. С одной стороны, в большинстве случаев торопливое их оставление вразрез с основными положениями приказа фюрера № 11 имело почти что трагикомический характер. Трудноформализуемая процедура сознательного выбора гибели во имя цели временной блокировки узла дорог чаще всего откровенно буксовала. Эффект от приказа № 11 в ГА «Центр» летом 1944 г. оказался только отрицательный в лице ускорения гибели LIII корпуса под Витебском.
Итогом первого этапа операции «Багратион» стал разгром и окружение крупных сил пехоты ГА «Центр» и утрата для Германии наиболее дефицитного на войне ресурса — опытных и хорошо обученных солдат. Они или нашли свою смерть на земле Белоруссии, или превратились в колонны прошагавших по Москве «маршем побежденных» пленных.
Начальник оперативного отдела штаба 33-й армии полковник Толконюк Илларион Алексеевич. Действующая армия 30 марта 1944 года.
Верховному главнокомандующему Маршалу Советского Союза товарищу Сталину.
Анализируя неудачно проведенные операции 33 армией за последние месяцы и учитывая, что целый ряд причин неуспеха и бесполезного расходования сил и средств до Вас не доходит, считаю своим долгом поделиться с Вами своими наблюдениями и выводами и внести ряд предложений, если они окажутся полезными для нашего великого дела в нынешней войне.
Я обращаюсь к Вам исключительно потому, что убедился непосредственно на поле боя и в практике длительной работы в армейском аппарате, что некоторые из наших руководящих генералов Западного фронта и 33 армии, от которых зависит буквально все при подготовке и проведении операции, не могут или не хотят понять, что на успех неподготовленной операции рассчитывать нельзя, что к проведению операции следует подходить исключительно серьезно, что здесь нужен разумный расчет потребных сил и средств, которые могут быть израсходованы безо всякой пользы и в течение длительного времени не восстановлены, что проигранный бой или сражение надолго и намного уменьшает силы армии, что одним желанием бить врага немцев победить нельзя. Не могут понять того, что мы стали не настолько богаты, чтобы расходовать свои войска и материальные средства по мелочам, не подумав заранее о возможных тяжелых последствиях. Наконец, некоторые наши руководящие товарищи не могут понять, что подготовка войск, то есть реальных исполнителей боя, является одной из главных и основных предпосылок успеха и что умение подготовить подчиненные войска к предстоящим боям есть одно из важнейших качеств полководца.
Кроме того, следует отметить, что за плечами наших больших артиллерийских начальников творится множество вопиющих безобразий в боевом применении артиллерии, прикрываемых ничем не обоснованным авторитетом этих начальников и заслуженно созданной славой нашей артиллерии в целом.
Чтобы не быть голословным, я приведу ряд фактов и примеров, невольно наталкивающих на такие выводы.
Во второй половине 1943 и в начале 1944 года (с сентября 1943 по март 1944 года) 33 армия во взаимодействии с другими армиями Западного фронта провела пять основных наступательных операций (и много промежуточных операций) с задачей прорвать оборону противника и овладеть сначала Оршей (при действии восточнее Орша), а затем городом Витебск (при действиях юго-восточнее Витебск).
С большим рвением и желанием подавляющее большинство генералов и офицеров армии взяли на себя эту миссию, но, понеся колоссальные потери, желаемых результатов не добились. За этот период 33 армия потеряла только убитыми 20 975 человек, а всего потеряла убитыми, ранеными и пропавшими без вести 103 011 человек, в том числе убито 3 и ранен 1 командир дивизий, убито и ранено 8 заместителей командиров и начальников штабов дивизий, 38 командиров полков и их заместителей, 174 командира батальонов, за этот же период армия потеряла 419 танков и 60 самоходных орудий сожженными и разбитыми артиллерией и авиацией противника непосредственно на поле боя; при неудачном вводе для развития успеха понес большие потери и приведен в небоеспособное состояние 2-й гв. Тацинский танковый корпус.
На подготовку каждой из указанных операций отводилось от 5 до 10 суток, длительность операций была от 5 до 22 суток.
Оборона противника прорывалась на фронте от 4,8 км до 9 км, каждой наступающей в первом эшелоне дивизии давалась полоса от 1 до 2 км по фронту.
Плотность артиллерии в каждой из проведенных операций составляла от 126 до 206 орудий на 1 км фронта (без учета 45-мм орудий, орудий ПА и 82-мм минометов).
Израсходовано всего 1 801 600 снарядов и мин.
В результате тяжелых и длительных боев, сопровождаемых большими потерями, армия имела продвижение от 2 до 13 км в глубину обороны противника, а в некоторых операциях продвижения совсем не имела.
За все это время армия заняла 148 кв. км территории и освободила 82 населенных пункта.
Учитывая большое количество затраченных сил и средств и совершенно незначительные успехи при этом, многие из нас угнетены неудачами, некоторые мечутся, «рвут на себе волосы», нервничая и волнуясь, не получая удовлетворения в бою, с огорчением и разочарованием проклинают сложившуюся на нашем участке фронта обстановку, часто употребляя роковое слово «не везет».
В чем же основные причины неуспехов, приведших к срыву неплохо задуманных операций и к большим потерям в живой силе и технике и желаемых результатов.
1) Первой и основной причиной являлось то, что силы и средства расходовались по мелочам, вместо серьезного и сокрушительного удара противнику наносились «булавочные уколы», от которых он очень быстро оправлялся, материальные средства расходовались также по мелочам, частями и серьезного результата дать не могли.
Если ударить человека бревном, то он безусловно будет убит, но если это бревно расчленить на щепки и бить этого же человека в разное время этими щепками, то он легко вынесет эти удары и нисколько не потеряет своей жизнеспособности. Так образно можно выразить удары по врагу нашей 33-й армией.
Если на самый прочный блиндаж сбросить в разное время одна за другой тысячу килограммовых бомб, то они не причинят этому блиндажу никакого ущерба, если же на указанный блиндаж бросить одну тысячекилограммовую бомбу, то блиндаж будет разрушен до основания.
Этими сравнениями я хочу подчеркнуть, что одни и те же силы и средства, при различных способах их применения, могут дать резко различные результаты.
2) Недостатки в планировании, подготовке и проведении операций. При планировании предстоящих операций фронт указывал армии состав привлекаемых сил и участок прорыва. Место прорыва определялось лишь исходя из конфигурации фронта без учета условий местности. Полоса армии и участок прорыва определялись Командующим фронтом и были настолько узки, что исключали всякий выбор удобной для прорыва местности Командармом. Кроме того, узкий фронт прорыва (4–6 км) ставил под перекрестный и фланкирующий прицельный огонь всех видов оружия врага вклинившиеся в его оборону наши наступающие части. Это одна из важных причин неуспеха и больших потерь. Ширина полосы наступления дивизиям главного удара давалась от 1 до 2 км, боевой порядок дивизии, как правило, глубоко эшелонировался, и дивизии почти всегда атаковали вначале двумя батальонами, а затем последовательно вводились в бой остальные подразделения, то есть дивизии вводились в бой побатальонно. При этих условиях ни мощь огня, ни ударная сила дивизии одновременно не использовалась, а расходовалась по частям. В большинстве случаев в бою фактически принимали участие лишь передовые батальоны, а остальные части дивизии, эшелонированные в глубину, рассеивались артогнем противника еще до подхода к переднему краю его обороны, неся большие потери, они полностью теряли свою боевую способность.
Ваш приказ № 306 о новых боевых порядках в армии не выполнялся, и командующий армией его значения и выгодности новых боевых порядков или не понимал, или не признавал (речь идет о бывшем Командарме генерал-полковнике Гордове).
Операции, как правило, готовились поспешно, разведать оборону противника как следует никогда не удавалось (фотосхемы часто получались за 1–2 суток до начала операции, а часто и в день начала операции).
Войска вводились в бой с неосвоенным и необученным пополнением, составляющим основную массу состава боевых подразделений. Офицерский состав принимал подразделения на ходу и шел с ним в бой, не зная подчиненных ему людей, которые также не знали своих офицеров.
Дивизии вступали в бой полувооруженными: автоматического оружия имели мало, станковых пулеметов каждая дивизия имела от 16 до 30 штук, к ручным пулеметам и автоматам имелось по одному магазину.
Если учесть, что большинство бойцов было вооружено винтовками и этим, и без того малым количеством автоматики, люди владели плохо, то станет ясно, что огневая мощь дивизии была крайне низка.
Эти обстоятельства и неразумное боевое использование артиллерии, как мы укажем ниже, создавали условия, при которых взаимодействие родов войск на поле боя совершенно отсутствовало. Стреляла артиллерия — пехота лежала, пехота поднималась в атаку — артиллерия прекращала огонь и молчала.
Необученные подразделения и офицеры никаких маневров на поле боя не предпринимали, а ложились под огнем противника и давали себя истреблять, [неразб] тем самым врага, который получал удовлетворение, безнаказанно расстреливая нашу лежащую пехоту, которая, ко всему прочему даже не имела лопат для окапывания. За один-два дня боя наступающая дивизия теряла почти всю свою пехоту и результатов не добивалась. В полках оставалось пехоты по 10–15 человек, а высокие начальники все требовали наступления и с нетерпением ждали результатов. Потери в живой силе были главным образом от артминометного огня противника. Это подтверждается тем, что из всего числа раненных на осколочные ранения приходится от 70 до 90 %.
С физическими свойствами человека у нас никто не считался, и люди до оцепенения лежали под огнем противника на поле боя и становились совсем недеятельными и безразличными.
3) В нашей практике боевого применения артиллерии существует вредная и неграмотная тенденция — считать плотность артиллерийских средств по количеству орудий (стволов) на километр фронта, а не по количеству предназначенных для расхода боеприпасов.
Ради этого к фронту прорыва стягивалось большое количество артиллерийских частей и соединений, ради этого до предела суживались фронт прорыва и полосы наступления дивизий. Снарядов же отпускалось в начальный период операции от 1 до 1,5 б/к, которые могли быть эффективно выпущены в четыре-пять раз меньшим количеством артиллерии. Сокращение же количества поддерживающих дивизию артиллерийских частей и сих сложными средствами управления, за счет увеличения расхода боеприпасов на каждое орудие, гораздо упростило бы организацию взаимодействия и управления войсками в динамике боя и повысило бы эффективность огня.
Продолжительность и порядок артиллерийской подготовки определялись не по какому-либо обоснованному расчету, исходя из характера обороны противника, количества имеющихся артиллерийских средств и отпускаемого лимита боеприпасов, а просто случайно, по избитому и изученному противником шаблону (начало артподготовки, как правило, обозначалось залпом «РС», затем от нескольких десятков минут, до часа-полтора проводился так называемый период «разрушения», хотя никто из артиллеристов не знал, что он, собственно, должен разрушить и есть ли что разрушать. Затем проводился 10—20-минутный огневой налет по переднему краю обороны противника, и артиллерия стрельбу, как правило, прекращала, а пехота начинала атаковать).
Работа артиллерии строилась так, что наша артиллерия, на нашем участке фронта, никогда не могла подавить артиллерию противника, а последняя, выбрав удобный момент, обрушивалась на нашу пехоту на заранее пристрелянных рубежах и почти полностью истребляла ее. В самые ответственные периоды на поле боя господствовал огонь противника (обороняющегося), а не наш (наступавших). Бороться с танками и самоходными орудиями противника артиллерия нашей армии оказалась почти неспособной. Делались попытки с наступающими ротами тянуть на руках орудия прямой наводки, но они всегда отставали, часто выводились из строя огнем противника и эффекта не давали.
4) Практическая подготовка предстоящих операций проводилась очень неумело, на виду у противника: за несколько дней до начала операции на передний край (на участке прорыва) ставились предназначенные для прорыва войска, а затем, в течение нескольких дней, накапливались материальные средства. Следовало бы делать как раз наоборот: сначала накопить материальные средства, разведать оборону противника, поставить на позиции и подготовить артиллерию, а войска вывести в исходное положение не ранее как за сутки до начала атаки. Это одна из важных гарантий внезапности.
Можно было бы привести очень много фактов, подтверждающих изложенные выше положения, но я считаю, что в этом письме делать это не целесообразно.
Цель моего письма доложить Вам некоторые важные причины, являющиеся основным препятствием к успешному выполнению проводимых 33 армией операций.
Среди некоторых руководящих работников нашей армии существует мнение, что на фоне общей стратегической обстановки мы не могли иметь времени и возможности для серьезной подготовки и достаточного материального обеспечения проводимых операций и что мы вполне добились цели, которая перед нами ставилась, сковывая противника перед нашим фронтом, не допуская переброски его сил на юг, где ведутся операции широкого масштаба. Такое мнение мне кажется неправильным, и я с ним не согласен.
Простой подсчет показывает, что с затраченными в течение описанного периода на Западном фронте силами и средствами можно было провести одну или две серьезных и хорошо подготовленных операции, прорвать фронт обороны противника по крайней мере на 20–30 км фронта, развить успех и не только сковать противника, а освободить большую территорию и, или притянуть значительную часть сил противника с других направлений, или вследствие больших поражений вынудить его к оперативному отходу.
Неуспехи же проведенных операций можно объяснить исключительно неумелым и примитивным их планированием, подготовкой и практическим проведением. Ни масштаб операций, ни способ их подготовки и проведения не соответствовали целям, которые ставились.
В настоящем письме я не задаюсь целью обвинить кого бы то ни было и не имею в виду собрать все плохое в один котел, чтобы предъявить кому-либо обвинения (хотя это-то сделать было бы необходимо), я считаю своим долгом отметить основное, что являлось плохим и нецелесообразным в проведенных боевых действиях 33 армией, для того, чтобы в будущем не допускать подобных недочетов. А все отмеченные выше недочеты у нас вольно или невольно повторяются, и сейчас: дивизии, доведенные до трехтысячного состава, упорно толкаются в атаку почти безо всякого артиллерийского обеспечения.
Считаю целесообразным:
1) Запретить попытки прорыва обороны противника меньше чем на 12-километровом фронте, то есть на таком фронте, который позволяет подвергать прострелу фланкирующим и косоприцельным огнем противника всю полосу прорыва.
2) Дивизии, доведенные до 4,5-тысячной численности и меньше, из боя выводить на доукомплектование, как небоеспособные.
3) Дивизиям, получившим пополнение более 50 % общего состава боевых подразделений, на обучение и сколачивание давать не менее 30 суток.
4) С целью экономии нашей пехоты, боев, которые не обеспечиваются достаточным количеством боеприпасов для подавления артиллерии и минометов противника, в светлое время не проводить.
5) Намеченную для проведения операцию подробно планировать не ниже как в штабе фронта, что даст возможность большего выбора удобной местности, участка прорыва и сосредоточения тех средств, которые необходимы (в масштабе армии часто этого сделать нельзя).
6) Боевые порядки пехоты, при прорыве полевой обороны противника, строить в строгом соответствии с Вашим приказом № 306 о новых боевых порядках. Запретить (в первую очередь командармам и командирам корпусов, которые являются главными нарушителями указанного приказа, прикрывающих нарушение приказа № 306 и боевого устава пехоты термином «глубокие боевые порядки»), путем эшелонирования боевых порядков дивизий в глубину, расходовать эти дивизии по частям, не используя их полной ударной силы.
7) При планировании и проведении артиллерийского обеспечения операции в первую очередь учитывать возможности полного подавления на необходимое время и частичного уничтожения артиллерийских и минометных батарей противника как главных истребителей нашей пехоты. При господстве на поле боя артминометного огня противника атаку пехоты и танков запретить.
8) Для борьбы с самоходными орудиями и танками противника, являющимися пока что у нас основным «пугалом» нашей пехоты в глубине обороны противника, необходимо создать специальные части, вооруженные самоходными орудиями и танками, которые бы сопровождали наступающую пехоту, с задачей уничтожения танков и самоходных орудий противника, действующих небольшими группами против нашей пехоты. Противотанковую артиллерию стрелковых дивизий передвигать малыми танками или специальными бронетранспортерами, чтобы обеспечить движение орудий ПТО в боевых порядках пехоты.
9) Использование танковых соединений в лесисто-болотистой местности (белорусские леса и болота) запретить.
10) За каждую из проведенных операций требовать специальный письменный отчет командарма с заключением лично не заинтересованных (нейтральных) лиц. Это повысит ответственность, расширит оперативно-тактический кругозор высшего командного состава и поможет своевременно вскрывать допущенные недочеты и ошибки, а также учитывать их в дальнейших боевых действиях.
С искренним приветом, Полковник Илл. Толконюк.
11.3.44.
Армиям и командующему тыловым районом Белоруссии.
Приказ фюрера № 11 от 8.3.44.
1) Следует проводить различие между «крепостями», во главе которых стоят «коменданты крепостей», и «опорными населенными пунктами» с «военным комендантом» во главе.
«Крепости» должны выполнять те же задачи, что и крепости прошлого. Они должны не допустить захвата противником значимых с оперативной точки зрения мест. Они должны позволять окружить себя и тем самым связать как можно более крупные силы противника. Тем самым они должны создать предпосылку для успешных контрударов.
«Опорные населенные пункты» — это опорные пункты в глубине обороны, упорно обороняемые в случае прорыва противника. При включении в линию обороны они должны становиться ее становым хребтом, при вражеских вклинениях становиться краеугольными камнями фронта и исходными позициями для контрударов.
2) Комендантом крепости должен становиться специально найденный для этой должности твердый духом солдат, по возможности в ранге генерала. Его назначение производит командование ГА.
Комендант крепости дает личные обязательства командующему ГА.
Комендант крепости отвечает своей честью солдата за выполнение своей задачи до последнего.
Только лично командующий ГА с моего разрешения может освободить коменданта крепости от выполнения возложенных на него задач и приказать оставить крепость.
Комендант крепости подчиняется командующему ГА или армии, в полосе которой находится крепость. Передавать его в подчинение корпусам не разрешается.
Коменданту крепости подчиняются, помимо гарнизона, все находящиеся в крепости лица, солдаты и гражданские, вне зависимости от звания и должности.
Комендант крепости имеет полномочия вермахта и дисциплинарную власть командира корпуса. Для выполнения его задач ему следует придавать военно-полевые суды.
Следует сформировать штаб коменданта крепости. Назначение на должность начальника штаба осуществляется ОКХ по предложению командования ГА.
3) Гарнизон крепости делится на охранный гарнизон и полный гарнизон.
Охранный гарнизон должен постоянно находиться в крепости. Его численность должен определить командующий ГА. Она зависит от размера крепости и стоящих перед ней задач (подготовка и оборудование оборонительных позиций, удержание крепости против внезапных атак или атак местного значения со стороны врага).
Полный гарнизон должен быть своевременно передан коменданту для того, чтобы успеть в полном порядке занять позиции перед планомерным наступлением противника и ознакомиться с задачами. Численность полного гарнизона определяется командующим ГА в зависимости от величины крепости и выпавшей ей задачи (решительная оборона крепости).
4) Военный комендант является должностным лицом, подчиняющимся руководителю подразделения. Последний назначает его, командует им, ставит ему задачу. Ранг зависит от значимости населенного пункта в системе обороны и величины гарнизона. Эта должность предназначена для особенно энергичных, зарекомендовавших себя в критические моменты офицеров.
5) Численность гарнизона опорного населенного пункта зависит от значимости места и от имеющихся сил. Ее определяет инстанция, которой подчинен военный комендант.
6) Задачи комендантов крепостей и военных комендантов в приложении.
7) Все отданные ранее приказы относительно военных комендантов теряют силу.
Адольф Гитлер.
1. Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 4. Освобождение территории СССР. 1944 год. М.: Кучково поле, 2012.
2. Великая Отечественная: Комкоры. Военный биографический словарь / Под общей редакцией М. Г. Вожакина. М.; Жуковский: Кучково поле, 2006.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10. Операции советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне 1941–1945. Том III. Операции советских вооруженных сил в период решающих побед (январь — декабрь 1944 г.). М.: Воениздат, 1958.
11. Освобождение Белоруссии. 1944. М.: Наука, 1970.
12.
13. Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы 1944–1945. Т. 16 (5–4). М.: Терра, 1999.
14.
15. Сборник материалов по изучению опыта войны № 17 (март — апрель). М.: Воениздат, 1945.
16.
17.
18.
19.
20.
21. MS № T-031 Collapse of Army Group Center, 1944. Historical Division Headquarter US Army, Europe.
22.
23.
24.
Освобождение Белоруссии. 1944. М.: Наука, 1970. С. 434.
Так в советских документах того периода переводили Heersgruppe Mitte — группа армий «Центр».
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 55.
KTB — Журнал боевых действий.
NARA T78 R139 frame 6068504.
История Второй мировой войны 1939–1945 гг. Том 8. Крушение оборонительной стратегии фашистского блока. М.: Воениздат, 1977. С.137.
Полностью см. в Приложении.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8712 Д. 736. Л. 107.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 736. Л. 41.
NARA T312 R229 frame 7781308.
ЦАМО РФ. Ф.241. Оп.2593. Д.2. Л. 158.
Такое название встречается в документах, в боевом составе она проходит как 1-я шисбр.
ЦАМО РФ. Ф.2 гв. тк. Оп.1. Д.30. Л. 190.
ЦАМО РФ. Ф. 2 гв. тк. Оп. 1. Д.30. Л. 206.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 2. Л. 169.
ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2534. Д. 54. Л. 48.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 2. Л. 203.
NARA T312 R225 frame 7776981.
ЦАМО РФ. Ф. 2 гв. тк. Оп. 1. Д. 30. Л. 247.
NARA T312 R225 frame 7777172.
ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2534. Д. 54. Л. 48.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 329.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8723. Д. 35. Л. 13.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8721. Д 75. Л. 129.
ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 37. Л. 15.
ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 37. Л. 18.
ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 37. Л. 18.
ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2534. Д.54. Л. 48.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 181.
NARA T313 R303 frame 8579644.
BA/MA RH10—206 ss.15,24.
BA/MA RH10—206 s.24.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 244.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 181.
Подсчитано автором по данным оберквартирмейстера 3 ТА (OQu PzAOK 3), NARA T313 R315 frames 8592736—8592835.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8721. Д. 75. Л. 10об.
NARA T313 R303 frame 8579644.
Русский архив. С. 34.
ЦАМО РФ. Ф. 235. Оп. 2088. Д. 57. Л. 80.
ЦАМО РФ. Ф. 235. Оп. 2088. Д. 57. Л. 73.
ЦАМО РФ. Ф. 235. Оп. 2088. Д. 57. Л. 89.
NARA T313 R303 frame 8579516.
NARA T313 R303 frame 8579502.
ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2534. Д. 54. Л. 37.
ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2534. Д. 54. Л. 37.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8723. Д. 35. Л. 182.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 298.
NARA T313 R303 frame 8579642.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 345.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 736. Л. 47.
BA/MA RW6—575 s.94–95.
Подсчитано автором по NARA T313 R315 frames 8592844—8592869.
ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12079. Д. 169. Л. 5.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8723. Д. 35. Л. 191.
NARA T313 R303 frame 8580037.
Цифра в скобках дает число уничтоженных из числа уже обездвиженных по тем или иным причинам (подорвавшихся на минах, застрявших в болоте, поврежденных другими средствами) бронеединиц.
NARA T313 R304 frame 8580319.
NARA T313 R304 frame 8580416.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 485.
NARA T313 R303 frame 8579502.
Так, через дробь, — в исходном документе. Название самоходки как раз менялось.
NARA T313 R304 frame 8580417.
NARA T313 R315 frame 8593421.
NARA T313 R304 frame 8580416.
NARA T313 R303 frame 8580036.
NARA T313 R303 frame 8579557.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 162.
NARA T312 R239 frame 7794385.
NARA T312 R239 frame 7794481.
NACA. T312. R239 frame 7794481.
NARA T312 R239 frame 7794387.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 164.
NARA T312 R241 frame 7796763.
NARA T312 R241 frame 7795918.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8723. Д. 35. Л. 215.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 736. Л. 49.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 71.
ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2534. Д. 54. Л. 88.
ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2534. Д. 54. Л. 88.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8723. Д. 35. Л. 228.
NARA T313 R304 frame 8580324.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 93.
ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2534. Д. 55. Л. 113.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 321.
NARA T313 R304 frame 8580409.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 310.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8723. Д. 35. Л. 252.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8723. Д. 35. Л. 235.
NARA T313 R304 frame 8580638.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 86.
NARA T313 R304 frame 8580329.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 86.
NARA T313 R304 frame 8580343.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 86.
NARA T313 R304 frame 8580364.
NARA T313 R304 frame 8580379.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8723. Д. 35. Л. 203.
NARA T313 R304 frame 8580390.
NARA T313 R304 frame 8580400.
NARA T313 R304 frame 8580442.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 89.
NARA T313 R304 frame 8580458.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 2. Л. 99.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 2. Лл. 97–98.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 1. Л. 96.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8723 Д. 35. Л. 255.
NARA T313 R303 frame 8580636.
Составлено автором по NARA T313 R315 frames 8593020—8593039.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 736. Л. 108.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 2. Л. 204.
Операции советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне 1941–1945. Том III. Операции советских вооруженных сил в период решающих побед (январь — декабрь 1944 г.). М.: Воениздат, 1958. С. 288.
Освобождение Белоруссии. С.45.
ВИЖ. 1964. № 6. С. 75.
ЦАМО РФ. Ф. 235. Оп. 2078. Д. 59. Л. 3об.
ЦАМО РФ. Ф. 235. Оп. 2078. Д. 59. Л. 83об.
ЦАМО РФ. Ф. 235. Оп. 2078. Д. 59. Л. 84об.
ЦАМО РФ. Ф. 235. Оп. 2078. Д. 59. Л. 3об.
Данные о количественном и качественном составе БТ и МВ 1-го Прибалтийского фронта см. в Приложении.
ЦАМО РФ. Ф. 311. Оп. 4495. Д. 229. Л. 20.
ЦАМО РФ. Ф. 311. Оп. 4495. Д. 229. Л. 4.
ЦАМО РФ. Ф. 311. Оп. 4495. Д. 229. Л. 19.
А. А. Новиков — командующий ВВС.
Кодовая фамилия И.Х. Баграмяна.
Освобождение Белоруссии… С.184.
Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы 1944–1945. Т. 16 (5–4). М.: Терра, 1999. С. 95.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 504. Л. 31.
Освобождение Белоруссии. С.190.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 478. Л. 38.
ВИЖ. 1964. № 6. С. 27.
Там же.
Там же.
Освобождение Белоруссии… С. 404.
Операции советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне 1941–1945. Том III. Операции советских вооруженных сил в период решающих побед (январь — декабрь 1944 г.). М.: Воениздат, 1958. С. 310.
Составлена по данным ведомостей Боевого и численного состава 3БФ. ЦАМО РФ. Ф.241. Оп. 2628. Д. 48. Лл. 266об, 274об, л. 288об, 302об, 322об, 329об, 332об, 359об, 375.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2628. Д. 48. Л. 352.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2628. Д. 48. Л. 376об.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2628. Д. 48. Л. 376об.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 45. Л. 60.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2628. Д. 48. Лл. 259об, 260об, 261об.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 45. Л. 60.
ЦАМО РФ. Ф. 358. Оп. 5916. Д. 645–649. Л. 22.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2628. Д. 48. Лл. 280об, 281 об.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 45. Л. 60.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 45. Л. 60.
ЦАМО РФ. Ф. 81. Оп. 12079. Д. 204. Л. 8.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 25. Лл. 391–392.
В составе 51 Як-1, 81 Як-9, 120 Ла-5.
В составе 258 самолетов Як-1 и Як-9.
Исправных/в ремонте.
Русский архив. С. 93.
ЦАМО РФ. Ф. 46. Оп. 2394. Д. 694. Л. 9.
В числителе боеготовых, в знаменателе — в ремонте.
Там же. С. 251.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2356. Д. 256. Л. 214–215.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2356. Д. 256. Л. 216.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2356. Д. 256. Л. 217.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2356. Д. 256. Л. 220.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп. 2356. Д. 256.
Русский архив. С. 94.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2338. Д. 65. Лл. 45,72 и далее.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2338. Д. 99. Л. 11.
ЦАМО РФ. Ф. 235. Оп. 2078. Д. 84. Л. 48об.
ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 47. Л. 4–5.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 25. Л. 135.
NARA T78 R269 frame 6217281.
NARA T78 R269 frame 6217352.
NARA T78 R420 frame 63890629.
NARA T312 R241 frame 7795835.
NARA T312 R244 frame 7799767.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 449. Л. 248.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 449. Л. 249.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 449. Л. 166.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 450. Л. 138.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 450. Л. 16.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 450. Л. 60.
StuG Lage 1.06.1944 T78 R269 frame 6217379.
Foreign Military Studies — Иностранные военные исследования.
MS № T-031 Collapse of Army Group Center, 1944. Historical Division Headquarter US Army, Europe. P.8.
StuG Lage 1.1.44 T78 R269 frame 6216846.
NARA T313 R304 frame 8581284.
NARA T313 R304 frame 8581292.
Цит. по: Операции советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне 1941–1945. Том III. Операции советских вооруженных сил в период решающих побед (январь — декабрь 1944 г.). М.: Воениздат, 1958. С. 285.
Цит. по: Операции советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне 1941–1945. Том III. С.285.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 450. Л. 213.
NARA T313 R307 frame 8684557.
Ibidem.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 450. Л. 139.
NARA T311 R228 frame 1019.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 450. Л. 212.
NARA T311 R228 frame 911.
NARA T311 R228 frame 1019.
NARA T313 R392 frame 8682008.
NARA T313 R307 frame 8684583.
NARA T314 R431 frame 1065.
NARA T314 R335 frames 456, 467, 471.
NARA T313 R307 frame 8684271.
NARA T313 R315 frame 8593311.
NARA T313 R315 frame 8593312.
NARA T313 R307 frame 8684271.
NARA T313 R315 frame 8593310.
NARA T314 R335 frame 779.
664-й тяжелый армейский дивизион истребителей танков (schwere Heeres-Panzerjäger-Abteilung 664).
519-й тяжелый противотанковый дивизион (schwere Panzerjäger-Abteilung 519) на САУ «Насхорн».
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 450. Л. 62.
NARA T313 R315 frame 8593304.
Подсчитано автором по NARA T313 R315 frames 8593315—8593326.
NARA T312 R245 frame 7800475.
NARA T312 R239 frame 7794566.
NARA T312 R239 frame 7794566.
NARA T314 R953 frame 1249.
BA/MA RH10—206 s.37.
NARA T312 R245 frame 7800257.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 449. Л. 147.
NARA T312 R244 frame 7799843.
NARA T312 R339 frame 7911568.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 296. Л. 26.
ЦАМО РФ. 326. Оп. 5047. Д. 544. Л. 80.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 231.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 232.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 233.
ЦАМО РФ. 326. Оп. 5047. Д. 544. Л. 78.
Освобождение Белоруссии. С. 62.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 296. Л. 32.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 473. Л. 4.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 45. Л. 61.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 473. Л. 7.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 296. Л. 71. В оригинале Fester Platz перевели как «укрепленный район».
NARA T78 R139 frame 6068444.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 296. Л. 79.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 450. Л. 19.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 450. Л. 19.
NARA T78 R139 frame 6068428.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 25. Л. 112об.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 25. Л. 113об.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 25. Л. 113об.
Сборник материалов по изучению опыта войны № 15. Ноябрь — декабрь 1944 г. М.: Воениздат, 1945. С. 36.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 45. Л. 61.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 478. Л. 131.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2628. Д. 51. Л. 30.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 45. Л. 60.
ЦАМО РФ. Ф. 3428. Оп. 1. Д. 30. Л. 10.
Освобождение Белоруссии. С. 68.
Там же.
NARA T312 R244 frame 7799896.
NARA T312 R244 frame 7799896.
Nevenkin, p. 171.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 25. Л. 402.
Дорогами побед. М.: Воениздат, 1969. С. 233.
Освобождение Белоруссии. С. 78.
Освобождение Белоруссии. С. 405.
3-й батальон 169-го гв. стрелкового полка.
ЦАМО РФ. Ф.39. Оп.11519. Д.873. Л. 23.
ЦАМО РФ. Ф. 39. Оп. 11519. Д. 873. Л. 34.
ЦАМО РФ. Ф. 235. Оп. 2092. Д. 84. Л. 50об.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 233.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 234.
Освобождение Белоруссии. С. 450.
ЦАМО РФ. Ф. 358. Оп. 5916. Д. 641. Л. 52.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 45. Л. 61 с уточнением по отчетным документам БТиМВ: ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 25. Л. 34.
Шарипов А.А. Черняховский. М.: Молодая гвардия, 1980. С. 224.
здесь Ротмистров в подтверждение своих слов дал ссылку на архивный документ из фронтового фонда «Архив МО. ф. 241, оп. 13834сс, д. 104, лл. 1–2». —
ВИЖ. 1964. № 6. С. 27.
Освобождение Белоруссии. С. 67.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 45. Л. 61.
ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 47. Л. 10.
ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 47. Л. 12.
Освобождение Белоруссии. С. 457.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 25. Л. 313.
ЦАМО РФ. Ф. 358. Оп. 5916. Д. 641. Л. 36.
NARA T78 R141 frame 6071202.
NARA T78 R139 frame 6068501.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 292. Л. 237–238.
ЦАМО РФ. Ф. 358. Оп. 5916. Д. 641. Л. 37.
ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 449. Л. 239.
NARA T312 R244 frame 7799902.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2628. Д. 51. Л. 30.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2628. Д. 51. Л. 30.
NARA T314 R953 frame 1286.
NARA T314 R953 frame 1280.
NARA T314 R953 frame 1177.
NARA T312 R244 frame 7799694.
ЦАМО РФ. Ф. 46. Оп. 2394. Д. 691. Л. 28.
NARA T314 R953 frame 1188.
Так в тексте, правильно «восточнее».
Оговорка или неточная запись допроса: Бамлер был генерал-лейтенантом.
ЦАМО РФ. Ф.500. Оп.12462. Д.450. Л. 215.
ЦАМО РФ. Ф. 46. Оп. 2394. Д. 690. Л. 240.
Гвардии капитан Иван Лаврентьевич Карабут пропал без вести в начале сентября 1944 г.
ЦАМО РФ. Ф. 39. Оп. 11519. Д. 874. Л. 8.
Там же.
ЦАМО РФ. Ф. 39. Оп. 11519. Д. 874. Л. 22.
ЦАМО РФ. Ф. 39. Оп. 11519. Д. 874. Л. 24.
ЦАМО РФ. Ф. 39. Оп. 11519. Д. 874. Л. 28.
ЦАМО РФ. Ф. 39. Оп. 11519. Д. 874. Л. 29.
ЦАМО РФ. Ф. 39. Оп. 11519. Д. 874. Л. 24.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2356. Д. 256. Л. 124.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2356. Д. 256. Л. 126.
ЦАМО РФ. Ф. 16ВА. Оп. 6476. Д. 353. Л. 104.
ЦАМО РФ. Ф. 16ВА. Оп. 6476. Д. 353. Л. 102.
NARA T312 R339 frame 7911569.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2356. Д. 256. Л. 124.
ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11360. Д. 498. Л. 73.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2356. Д. 256. Л. 135.
NARA T78 R139 frame 6068521.
ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11360. Д. 498. Л. 75.
NARA T78 R139 frames 6068598—6068599.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2338. Д. 99. Л. 35.
ЦАМО РФ. Ф. 233. Оп. 2338. Д. 99. Л. 38.
ЦАМО РФ. Ф. 38. Оп. 11360. Д. 498. Л. 77.
ЦАМО РФ. Ф. 39. Оп. 11519. Д. 874. Л. 25.
ЦАМО РФ. Ф. 39. Оп. 11519. Д. 874. Л. 26.
ЦАМО РФ. Ф. 39. Оп. 11519. Д. 874. Л. 28.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2356. Д.256. Л. 150.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2356. Д.256. Л. 239.
ЦАМО РФ. Ф.1 гв. тк. Оп.1. Д.54. Л. 140.
NARA T78 R139 frame 6068521.
NARA T312 R339 frame 7911578.
ЦАМО РФ. Ф.1 гв. тк. Оп.1. Д.48. Л. 20.
ЦАМО РФ. Ф.1 гв. тк. Оп.1. Д.54. Л. 144.
NARA T78 R139 frame 6068522.
ЦАМО РФ. Ф.1 гв. тк. Оп.1. Д.48. Л. 20.
BA/MA RH20—9/176. 289.
BA/MA RH20—9/176. 288.
Цифра, указанная в донесении как пропавшие без вести по 356 сд, 74 офицера, 283 сержанта и 851 рядовой.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2338. Д.99 Л. 77.
NARA T78 R139 frames 6068524—6068525.
BA/MA RH20—9/176. 297.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2338. Д.99 Л. 56.
Там же. Л. 112.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2338. Д.99. Л. 76.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2338. Д.99. Л. 70.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2338. Д.99. Л. 58.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2338. Д.99. Л. 223.
BA/MA RH20—9/176. 267.
NARA T312 R339 frame 7911580.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2309. Д.163. Л. 274.
Там же. Л. 107.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2309. Д.163. Л. 169.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2309. Д.163. Л. 173.
ВИЖ. 1964. № 6. С. 27–28.
ЦАМО РФ. Ф. 358. Оп. 5916 Д. 645–649. Л. 2.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2628. Д. 48. Л. 350.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 25. Л. 391–392.
Освобождение Белоруссии. С. 82.
Там же.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2593. Д. 504. Л. 110.
ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 37. Л. 18.
ЦАМО РФ. Ф.241. Оп.2658. Д.25. Л. 405.
ЦАМО РФ. Ф. 3400. Оп. 1. Д. 37. Л. 23.
ЦАМО РФ. Ф. 3428. Оп. 1. Д. 30. Л. 74.
Nevenkin K. Op.cit. Pp. 326–327.
ЦАМО РФ. Ф.233. Оп.2356. Д.256. Л. 191.
ЦАМО РФ. Ф.1 гв. тк. Оп.1. Д.54. л. 150об.
ЦАМО РФ. Ф. 241. Оп. 2658. Д. 43. Л. 14.
ЦАМО РФ. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 736. Л. 103–108.
ЦАМО РФ. Ф. 235. Оп. 2088. Д. 60. Л. 5.
NARA T311 R228 frames 1027–1029.