При этих словах в душе Аррена шевельнулась, — нет, не гордость, — а некий тоскливый страх. Разумеется, он всегда гордился своим родом, но в себе видел лишь наследника владетельного князя из Энладского Дома. Морред, от которого происходил этот Дом, умер две тысячи лет тому назад. Его деяния послужили сюжетами для легенд и, казалось, не имели никакого отношения к настоящему миру. Верховный Маг назвал его сыном некоего мифического существа и наследником царства грез.

Аррен не посмел взглянуть на лица этих восьми мужчин и смотрел на обитое железом острие жезла Верховного Мага; он чувствовал, как кровь шумит у него в ушах.

— Идем, позавтракаешь с нами, — сказал Верховный Маг и повел его к столу, стоящему у окон.

Завтрак состоял из молока, кислого пива, хлеба, свежего масла и сыра. Аррен сел вместе с ними и начал есть.

Всю свою жизнь он провел среди вельмож, богатых землевладельцев и купцов. Они всегда толпились во дворце его отца в Бериле — люди, которые много имели, много покупали и продавали, чье богатство было широко известно по всему миру. Они ели, пили вино, громко разговаривали, много спорили, много льстили, и большинство из них вечно чего-то добивалось для себя. Хотя Аррен и был совсем юн, он успел уже многое узнать о повадках людей и о том, как они умеют скрывать свои истинные намерения и свою сущность. Но никогда принц не встречал людей, подобных Учителям Рока. Они ели хлеб, говорили очень мало, и лица их излучали спокойный тихий свет. Если они и добивались чего-то, то не для себя. Однако Аррен сразу почувствовал, что эти люди наделены великой мощью.

Во главе стола восседал Ястреб, Верховный Маг; он, казалось, слушал все, что там говорилось, но вокруг него сиял нимб молчания, и никто не заговаривал с ним. Аррен, предоставленный самому себе, постепенно успокоился и справился с волнением. Слева от него сидел Привратник, справа — седовласый человек с ласковым взглядом, который, наконец, обратился к нему:

— Мы ведь, в сущности, с тобой земляки, принц Аррен. Я родился на востоке Энлада, возле леса Аоль.

— Я охотился в этом лесу, — ответил Аррен, и они немного поговорили о лесах и селениях на острове Мифов. Воспоминания о родных краях окончательно успокоили Аррена.

Когда трапеза закончилась, они снова собрались возле камина: кто сидел, кто стоял, а сначала все немного помолчали. Первым заговорил Верховный Маг.

— Нынче ночью, — сказал он, — мы держали совет. Долго мы говорили, но не решили ничего. Я хотел бы услышать, что вы скажете теперь, при утреннем свете, будете ли вы защищать свои ночные суждения или отрицать их.

— То, что мы не решили ничего, — сказал Учитель Целения, приземистый темнокожий человек с коротким взором, — уже само есть решение. В Роще находятся все образцы сущего; но мы не нашли там ничего, кроме споров.

— Только потому, что мы не смогли ясно разглядеть эти образцы, — возразил седовласый энладец, Учитель Превращений. — Мы не знаем всего. Слухи с Ватхорта, вести с Энлад. Вести странные и подлежат рассмотрению и изучению. Но вряд ли необходимо впадать в столь великий страх по такой ничтожной причине. Вряд ли стоит считать, будто кто-то грозит нашей силе, из-за того, что несколько деревенских колдунов запамятовали свои наговоры.

— А я скажу так, — вступил в беседу тощий остроглазый человек, Учитель Ветродействия. — Разве не при нас вся наша сила? Разве не растут деревья в Роще и не распускаются на них новые листья? Разве не повинуются небесные и земные бури нашему слову? Так кто же может опасаться за искусство волшебства — древнейшее из человеческих искусств?

— Нет такого человека, — сказал звучным голосом Учитель Призываний, высокий молодой человек с темным благородным лицом, — нет ни человека, ни силы, которые могли бы сковать действие волшебства или заставить смолкнуть его слова. Ибо они суть слова самого Творения, и если есть кто-то, способный заставить их смолкнуть, то этот кто-то в силах уничтожить и весь мир.

— Да, и того, кто мог бы это сделать, нет ни на Ватхорте, ни на Нарведуэне, — сказал Учитель Превращений. — Он мог бы быть только где-то здесь, у ворот Рока, и тогда действительно следовало бы опасаться конца света. Но мы еще не дошли до этого.

— Да, но и на Роке происходит кое-что неладное, — вступил в разговор еще один человек, и все взгляды обратились к нему: плечистый, с мощной грудью, крепкий, как дубовая бочка, он сидел у огня; голос из этой глыбы исходил мягкий и сильный, подобный гудению огромного колокола. Это был Учитель Песнопений. — Где король, которому давно пора быть в Хавноре? Рок — не центр мира. Центр мира — в той башне, на которой водружен меч Эррет-Акбе и где стоит трон Серриада, Акамбара и Махариона. И восемь столетий сердце нашего мира пусто! У нас есть корона, но нет короля, которому надлежит носить ее. У нас есть Утраченная Руна, Руна Мира, восстановленная нами, но есть ли у нас мир? Появись в Земноморье король — и мы обретем мир, и в самых далеких Просторах чародеи будут творить дела нашего искусства с ничем не омраченным разумом, и везде и во всем восстановится порядок, все вещи будут знать свои имена и свой срок!

— Ах, — сказал Учитель Рукотворения, тщедушный и проворный человечек, скромный и сдержанный, но с ясными и зоркими глазами. — Я согласен с тобой, друг мой. Стоит ли дивиться тому, что волшебники сбиваются с пути, когда все идет не так, как следует? Если все стадо разбрелось, может ли наша черная овечка оставаться в овчарне?

При этих словах Привратник рассмеялся, но ничего не сказал.

— Значит, — сказал Верховный Маг, — все вы считаете, что не происходит ничего особенного, а некоторые страшные события связаны с тем, что наши земли плохо управляются, и все ремесла, знания и высшие искусства страдают от небрежения. С этим я вполне согласен. В самом деле, именно оттого, что весь Юг потерян для нас и недоступен для торговли, нам приходится довольствоваться лишь слухами о том, что происходит. И кто сейчас располагает достоверными сведениями о том, что творится на Западе? Мы ничего не знаем, кроме вот этой новости, что дошла до нас с Нарведуэна. Если бы корабли, как в старину, могли свободно плавать повсюду, если бы между всеми островами нашего Земноморья были налажены хорошие, прочные связи, мы теперь прекрасно знали бы, как обстоят дела во всех, даже самых отдаленных странах, и могли бы вовремя предпринимать необходимые меры. И я считаю, что теперь события складываются так, что нам пора вмешаться. Потому что, господа, когда князь Энлад сообщает нам, что он творил заклинания, используя слова Рукотворения, и при этом не понимал их смысла; когда Учитель Целостности говорит, что в корнях есть некий страх, и ничего больше об этом не может сказать, вправе ли мы утверждать, что это слишком малые причины для озабоченности? Ведь буря всегда начинается с небольшого облачка у горизонта…

— У тебя есть чутье на все недоброе, Ястреб, — сказал Привратник. — До сих пор оно тебя не подводило. Объясни, что, по-твоему, тут неладно?

— Пока что не знаю. Но налицо — ослабление силы. Вот и мы ни на что не можем решиться. У меня такое чувство, что само солнце тускнеет, а мы, сидящие здесь и ведущие беседу, как бы смертельно ранены, и пока мы говорим и никак не можем договориться, кровь потихоньку вытекает из наших ран…

— И лишь ты в полном порядке и готов к действию…

— Хотел бы я, чтобы было так, — ответил Верховный Маг.

— Хорошо, — сказал Привратник. — Могут ли совы удержать ястреба от полета?

— Но куда ты намерен лететь? — спросил Учитель Превращений, а Учитель Песнопений ответил ему:

— Искать нашего короля и возвести его на трон!

Верховный Маг бросил на Учителя Песнопений острый взгляд, но произнес только:

— Я должен идти туда, откуда исходит беда.

— То есть либо на юг, либо на запад, — сказал Учитель Ветродействия.

— А если понадобится — на север и восток тоже, — добавил Привратник.

— Но ты нужен здесь, господин мой, — возразил Учитель Превращений. — Вместо того, чтобы отправляться искать вслепую неведомо что среди враждебных народов в чужих морях, не мудрее ли будет остаться здесь, где наше волшебство не потерпело никакого ущерба, и с его помощью выяснить, в чем состоит зло и где причина нарушения порядка?

— Вы же убедились — наше искусство оказалось бесполезным, — ответил Верховный Маг. Его голос прозвучал так, что все посмотрели на него внезапно протрезвевшими и спокойными глазами. — Я Попечитель Рока, и мне нелегко покинуть его. Я очень надеялся, что в этом вопросе мое и ваши мнения совпадут, но этого не произошло, и окончательное решение принадлежит мне. Оно таково, что я должен уйти.

— Мы подчиняемся этому решению, — сказал Учитель Призываний.

— Я уйду один. Вы же составляете Совет Рока, и он не может быть нарушен. Но я возьму с собой еще одного человека, если он пойдет со мной. — Он посмотрел на Аррена. — Вчера ты предлагал мне свою помощь. Ночью Учитель Целостности сказал: «Ни один человек не приходит на берег Рока случайно. И не случайно, что эту новость принес к нам сын Морреда». За всю ночь он не проронил больше ни слова. Поэтому сейчас я спрашиваю тебя, Аррен: пойдешь ли ты со мною?

— Да, господин мой, — ответил принц внезапно пересохшими тубами.

— Князь, ваш батюшка наверняка не позволит вам пуститься в столь опасное приключение, — довольно резко заметил Учитель Превращений и добавил, обращаясь к Верховному Магу: — Ведь принц еще очень молод и не обучен волшебству.

— Моего возраста и знаний хватит на нас обоих, — сухо обронил Ястреб. — Как отнесется к этому делу твой отец, Аррен?

— Он позволит мне идти с тобой.

— Откуда ты знаешь? — удивился Учитель Призываний.

Аррен не знал, куда ему потребуется пойти, когда и зачем. Он испытывал замешательство и смущение в присутствии таких важных, уважаемых и невероятно могущественных людей. Будь у него время подумать, он вряд ли смог бы что-нибудь ответить. Но времени для раздумий не было, и он сказал:

— Когда мой отец посылал меня сюда, он сказал мне: «Я боюсь, что на мир надвигаются тяжелые времена, и нам грозят немалые опасности. Поэтому я предпочитаю послать вестником тебя, нежели кого-нибудь другого, чтобы ты на месте мог рассудить, что нам надлежит делать: просить ли помощи у Острова Мудрых или, наоборот, предложить им помощь Энлада». И раз я оказался нужен — вот я.

При этих словах Верховный Маг улыбнулся. И в его мимолетной улыбке светила искренняя симпатия.

— Видели? — спросил он, обращаясь к Учителям. — Могут ли возраст и искусство волшебства что-либо добавить к этому?

И Аррен уловил во взглядах Учителей одобрение, но смешанное с какой-то задумчивостью и легким удивлением. Учитель Призываний сказал, выпрямив свои изогнутые, как луки, брови, отчего лицо его приобрело насупленный вид:

— Я не могу этого понять, господин мой. То, что ты сам намерен идти, и что тебя к этому побуждает — это нам еще более или менее понятно. Как-никак, ты просидел здесь, как в клетке, целых пять лет. Но раньше ты всегда отправлялся в путь один, даже в самые опасные путешествия. Зачем же теперь тебе понадобился попутчик?

— Потому что раньше я не нуждался в помощи, — голос Ястреба прозвучал немного странно: то ли угрожающе, то ли насмешливо. — К тому же на этот раз я нашел себе подходящего спутника.

При этих словах все почувствовали, что вокруг Верховного Мага сгущается некая опасность, и Учитель Призываний не стал больше задавать вопросов, хотя так и остался насупленным.

Но темнокожий Учитель Целения, со спокойным, как у мудрого терпеливого вола, взором, поднялся со своего места, возвысившись над окружающими, как монумент.

— Иди, господин мой, — сказал он. — И возьми с собою этого отрока. И знай, что с вами уйдут все наши надежды.

Затем все Учителя по очереди выразили свое согласие и начали выходить по одному. Остался только Учитель Призываний.

— Ястреб, — сказал он, — я не оспариваю твоего решения. Только вот что я тебе скажу: если ты прав, и великое зло и впрямь угрожает Равновесному Целому, вряд ли тебе что-то даст путешествие на Ватхорт, или в Западный Простор, или даже на самый край света. Чтобы найти ответ, тебе, возможно, придется отправиться в места куда более отдаленные. Можешь ли ты взять с собой в тот мир этого мальчика? Будет ли это честно по отношению к нему?

Они стояли чуть поодаль от Аррена, и Учитель Призываний говорил, приглушив голос, но Верховный Маг ответил, не боясь, что его услышат:

— Вполне честно.

— В таком случае, ты не открыл нам всего, что знаешь.

— Если бы я был уверен, то сказал бы. Я ничего не знаю, но догадываюсь о многом.

— Позволь мне пойти с тобою.

— Должен же кто-то охранять эти врата…

— Это дело Привратника…

— Речь идет не только о Вратах Рока. Оставайся здесь, наблюдай восходы и смотри, светлы ли они. Следи за каменными стенами, чтобы видеть, кто их пересекает и куда обращены их лица. Ибо есть брешь, Торион, есть некий прорыв, некая рана. Я отправляюсь искать именно ее. Если я сгину, тогда, может быть, ты сможешь найти ее. Но пока жди. Я прошу тебя дождаться меня здесь. — Затем он заговорил на Древнем Языке, Языке Творения, на котором произносятся все настоящие наговоры и заклинания и от которого зависят все великие свершения магического искусства; и еще, очень редко, на нем разговаривают с драконами. Учитель Призываний не стал больше возражать, лишь склонил свою высокую голову перед Верховным Магом и Арреном и удалился.

Было тихо, лишь потрескивая горели дрова в камине. Снаружи, за окном, сгущался тусклый бесформенный туман.

Верховный Маг пристально смотрел на огонь, словно совсем забыл о присутствии Аррена. Мальчик стоял чуть в стороне от камина и не знал, что ему делать — то ли попросить разрешения уйти, то ли ждать, пока его отпустят. Из-за этой нерешительности он почувствовал себя одиноким и всеми покинутым; снова вернулось вчерашнее ощущение, что он всего лишь крохотная пылинка, заброшенная в темное, бесконечное, неведомое пространство.

— Сначала мы направимся в Хорт, — сказал наконец Ястреб, повернувшись спиной к огню. — Туда стекаются новости со всего Южного Простора, и, если повезет, там мы найдем какую-нибудь путеводную нить или хотя бы намек, где ее искать… Твой корабль все еще ждет в бухте. Иди поговори с капитаном, пусть он вернется с вестью к твоему отцу. Я считаю, что мы должны отбыть как можно скорее. Завтра на рассвете приходи к лестнице у лодочного причала.

— Господин мой, а что… — голос мальчика на мгновение дрогнул, — …что ты намерен искать?

— Я не знаю, Аррен.

— Но в таком случае…

— …как я могу найти это? И этого я тоже не знаю. Быть может, оно отыщет меня. — И он чуть насмешливо улыбнулся Аррену, но в сером свете утра, проникавшем в окна, лицо его показалось принцу словно отлитым из железа.

— Господин мой, — сказал Аррен, голос его больше не дрожал, — это правда, что я происхожу из рода Морреда, если только можно быть уверенным в родословной, уходящей в такую невообразимую древность. Если я смогу послужить тебе, то сочту это за величайшую удачу и честь, какая только могла выпасть мне за всю жизнь, и нет ничего в мире, что я делал бы с большей охотой. Но я боюсь, что ты принял меня по ошибке за кого-то другого, более достойного и умелого, чем я.

— Может быть, — произнес Верховный Маг.

— У меня нет ни великого дара, ни умения — ни в чем. Конечно, меня кое-чему учили. Я могу фехтовать и коротким мечом, и длинным, боевым. Я могу плавать в лодке как под парусом, так и на веслах. Я умею танцевать придворные танцы и деревенские. Могу уладить ссору между придворными. При случае могу бороться; умею стрелять из лука, хотя и скверно; зато неплохо играю в мяч с сеткой. Пою, играю на арфе и лютне… И это все. Больше ничего не умею. Чем я смогу быть тебе полезен? Учитель Призываний прав…

— Ах, ты так думаешь? Понимаешь, он завидует. Он считает, что у него больше прав — привилегия более давней верности…

— И куда больше знаний и силы, господин мой.

— Значит, ты предпочел бы, чтобы со мною пошел он, а ты бы остался?

— Нет! Но я боюсь…

— Боишься? Чего?

Слезы выступили на глазах у мальчика.

— Боюсь, что подведу тебя, господин мой, — ответил он.

Верховный Маг снова повернулся к огню.

— Садись, Аррен, — сказал он, и мальчик, подойдя к камину, сел на каменное сиденье возле огня. — Я не принимаю тебя ни за волшебника, ни за опытного воителя, ни за какую-либо сильную личность. Я вообще не знаю, каков ты, хотя рад услышать, что ты умеешь управлять лодкой… А кем ты станешь — этого не знает никто. Но одно мне известно точно: ты — потомок Морреда и Серриада.

Аррен долго молчал.

— Это правда, господин мой, — сказал он наконец, — но…

Верховный Маг ждал, и Аррену пришлось закончить начатую мысль:

— Сам-то я не Морред. Я — это всего лишь я.

— Так что же, ты не гордишься своим родом?

— Конечно, горжусь, ведь именно поэтому я принц. И это налагает такую ответственность — надо все время быть достойным такого происхождения, жить в соответствии с принципами…

Верховный Маг отрывисто кивнул:

— Именно это я и имел в виду. Отказаться от прошлого — значит, отказаться от будущего. Человек — не творец своей судьбы. Он ее либо принимает, либо отвергает. И если корни ясеня сидят мелко, у него не будет царственной кроны.

При этих словах Аррен вздрогнул — его истинное имя, Лебаннен, означало «горящий ясень». Но Верховный Маг не назвал его впрямую, а продолжал:

— Твои корни уходят глубоко. Ты уродился крепким и тебе требуется простор, чтобы расти дальше. Это я и предлагаю тебе: вместо безопасного путешествия домой, на Энлад, — небезопасное странствие к неведомой цели. Причем ты не обязан принимать это предложение. Мое дело — предложить, но решить должен ты сам. Я устал жить в тихих краях, где нет настоящих опасностей, под надежным кровом, в кругу защищающих меня стен… — резко оборвав свою речь, Ястреб устремил куда-то мимо него острый пронзительный взгляд.

Аррен понял, какое сильное беспокойство охватило этого человека, и испугался. Однако страх лишь обострил радостное нетерпение, понемногу овладевавшее им. Сердце бешено колотилось, когда он ответил:

— Господин мой, я уже сделал выбор. Я иду с тобой.

Он покинул Большой Дом, безуспешно пытаясь разобраться в своих мыслях и чувствах. Он твердил себе, что счастлив, но слова эти, кажется, не соответствовали тому, что он переживал. Верховный Маг назвал его сильным человеком, который сам выбирает свою судьбу, и ему следовало бы гордиться такой похвалой. Почему бы и нет? Самый могущественный волшебник в мире сказал ему: «Завтра мы поплывем навстречу своей судьбе». А он в ответ кивнул и ушел. Так неужели он не имеет права гордиться? Но гордости он не чувствовал. Было только безмерное удивление.

Он шел вниз по крутым извилистым улочкам Твила. Спустившись к пристани, он отыскал капитана своего корабля и сказал ему:

— Завтра я уплываю вместе с Верховным Магом на Ватхорт и дальше, в Южный Простор. Скажи князю, моему отцу, что я вернусь домой, в Берилу, когда освобожусь от этой службы.

Капитан мрачно посмотрел на него. Он хорошо знал, как может встретить князь Энлада вестника, принесшего такую новость.

— Мне нужна грамота об этом, написанная вашей рукой, принц, — сказал он.

Признавая справедливость такого требования, Аррен торопливо покинул причал, — он чувствовал, что все это надо сделать быстро, — отыскал неподалеку маленькую странную лавчонку, где купил тушь, кисть и лист толстой, как войлок, мягкой бумаги, затем вернулся к причалу и сел на набережную, чтобы написать письмо родителям. Представив, как мать будет держать в руках этот самый лист бумаги и читать его письмо, Аррен расстроился. Она была жизнерадостной и терпеливой женщиной, но Аррен знал, что все, о чем она сейчас мечтает и на что надеется — чтобы он поскорее вернулся домой целым и невредимым. Он понимал, что, узнав о предстоящей долгой разлуке с сыном, она ничем не утешится. Письмо же получилось сухое и короткое. Он подписал его руной меча, запечатал варом из стоящего поблизости на огне котла со смолой, вернулся на пристань и вручил его капитану. Затем, словно вдруг вспомнив что-то, он бросил ему: «Подожди!» — будто корабль готов был отплыть немедленно, — и побежал по мощенной булыжником улочке назад, к той странной лавчонке. Ему пришлось затратить некоторое время, чтобы отыскать ее вновь: улицы Твила обладали странной изменчивостью: казалось, что каждый раз их повороты и перекрестки выглядят иначе. Наконец он вышел на нужную улицу и влетел в лавку, разметав висящие в дверях нити красных бус. Получая бумагу и тушь, он заметил в стороне лоток с заколками и украшениями, и там среди всякой дешевки лежала серебряная брошь в виде дикой розы. Его мать звали Розой.

— Я беру это, — сказал он повелительным тоном, но как-то слишком уж торопливо.

— Это вещь старинного мастера с острова О. Вижу, ты понимаешь толк в хорошей работе, — сказал лавочник, бросив взгляд на рукоять Арренова меча и, в отличие от большинства людей, оставив без внимания драгоценные ножны. — С тебя четыре фишки.

Цена показалась Аррену довольно высокой, но он не стал торговаться; в кошельке у него было много разных фишек из слоновой кости, служивших деньгами на Внутренних Землях. Идея послать подарок матери пришла ему в голову неожиданно и оказалась приятной, как был приятен и сам акт покупки; принц покинул лавку изящной, чуть горделивой походкой, положив ладонь на рукоять своего меча.

Меч этот он торжественно принял из рук отца накануне отплытия с Энлада и носил его с тех пор так, словно это было теперь его почетной обязанностью, не расставаясь с ним даже на корабле. Аррен гордился, чувствуя у бедра его тяжесть, и всей душой проникся ощущением древности родовой реликвии. Это был не простой меч: когда-то он принадлежал Серриаду, сыну Морреда; в мире не сохранилось оружия древнее, кроме, пожалуй, меча Эррет-Акбе, водруженного на вершине Королевской Башни в Хавноре. Меч Серриада никогда не запирали на хранение в сокровищницы, во всех поколениях его носили у пояса, но за многие столетия он не затупился и не заржавел, выкованный с помощью сильных магических чар, благодаря которым он обладал также способностью не подчиняться руке, поднявшей его в жажде крови или мести, или движимой алчностью и стремлением к завоеваниям. Этому мечу, величайшему сокровищу Энладского Дома, и был обязан Аррен своим именем. Ребенком его называли Аррендок, что означает «маленький меч».

Ни он, ни его отец, ни дед никогда не пользовались мечом, поскольку в течение уже очень долгого времени Энлад не знал войн и наслаждался миром.

Но теперь, на улице чужого города на Острове Волшебников у Аррена вдруг появилось странное ощущение неуюта, ладонь на рукояти меча почувствовала какое-то неудобство, казалось, ее холодило. Меч отяжелел так, что мешал ему идти, тянул вниз и в сторону. Удивление, с которым он вышел из Большого Дома, не прошло, хотя и несколько сгладилось. Он снова спустился к причалу и отдал капитану корабля брошь, купленную для матери; затем попрощался с ним и пожелал благополучного возвращения домой. Уходя с причала, он прикрыл плащом ножны, в которых болталось старое, неподатливое оружие, смертоносная вещь, унаследованная им от предков. Теперь в его походке не было ничего щегольского. «Что же я натворил?» — спрашивал он себя, медленно поднимаясь в гору по узким городским улочкам. Впереди виднелась похожая на крепость громада Большого Дома. «Почему так получилось, что я не возвращаюсь домой? Почему я должен искать что-то непонятное мне с человеком, которого я совсем не знаю?»

Принц не находил ответов на свои вопросы.

Никто не помешал ни им, ни человеку, за которым они направились, и через минуту они уже оставили позади рыночную площадь и в молчании шли вниз по склону холма узкой, извилистой улочкой.

Над головами, перекрывая доступ света, едва не соприкасались мансарды домов, стоявших на противоположных сторонах улочки; каменная мостовая под ногами была скользкой и липкой от воды и отбросов. Заяц пошел по улице быстрым шагом, хотя продолжал чертить рукой по стенам, будто слепой. Они шли чуть ли не по пятам за ним, боясь потерять его на каком-нибудь перекрестке. Внезапно Арреном овладело возбуждение охотника, все его чувства были насторожены, как будто он охотился на оленя в лесах Энлада; он замечал лица всех людей, мимо которых они проходили, он вдыхал пряную вонь города — запахи кухонных отбросов, ладана, падали и цветов. Когда они прокладывали себе дорогу через какую-то широкую, людную улицу, он услышал бой барабана и краешком глаза увидел ряд голых мужчин и женщин, прикованных друг к другу цепями — запястье к запястью; спутанные свалявшиеся волосы свисали им на лица; увидел — и они пропали из поля зрения, потому что приходилось все время, увертываясь от встречных, поспевать за Зайцем; они спустились вниз по ступенькам какой-то лестницы и вышли на узкую площадь, где не было никого, кроме нескольких женщин, самозабвенно сплетничающих возле фонтана.

Тогда Ястреб нагнал Зайца и положил руку ему на плечо, отчего тот сразу съежился, будто его ошпарили, передернулся как от боли и начал пятиться под укрытие какой-то массивной двери. Там он встал, весь дрожа, и уставился на них незрячими глазами загнанного зверя.

— Тебя зовут Зайцем? — спросил Ястреб, на этот раз своим обычным голосом, жестким и грубым по тембру, но с мягкими интонациями.

Человек ничего не сказал в ответ — то ли не расслышал вопроса, то ли не понял, то ли не хотел отвечать.

— Мне кое-что надо от тебя, — продолжал Ястреб.

Снова никакого отклика.

— Я заплачу.

Тогда наконец последовала медленная реакция:

— Костью или золотом?

— Золотом.

— Сколько?

— Волшебник должен знать, сколько стоит наговор.

Лицо Зайца снова вздрогнуло и сморщилось от боли, потом изменилось, как бы ожив — будто озарилось мгновенной вспышкой света, — затем снова заволоклось тьмою.

— С этим кончено, — сказал он. — Все кончено.

Тут его согнул вдвое приступ кашля, он сплюнул черной слюной. Когда он наконец выпрямился, то стоял, равнодушный и безразличный, мелко дрожа; казалось, он успел забыть все, о чем они только что вели речь.

Снова Аррен почувствовал исходящее от него странное очарование. Угол, в который тот забился, был образован двумя гигантскими фигурами, стоящими по сторонам дверного проема; шеи статуй сгибались под тяжестью фонтана, а их тела с бугристыми мускулами лишь частично выступали из стены, как будто они изо всех сил старались высвободиться из камня, вырваться к жизни, но на полпути изнемогли. Дверь, которую они охраняли, висела на проржавевших петлях, а дом, некогда бывший дворцом, явно был покинут за непригодностью для жизни. Угрюмые, выпуклые лица гигантов были выщерблены и изъедены лишайниками. Между этими тяжелыми, громоздкими фигурами человек, которого звали Заяц, казался вялым и хрупким, а глаза темнели, как окна пустого дома.

— Подайте что-нибудь бедному калеке, господа…

Маг нахмурился, как от боли или стыда, и Аррену показалось, что на мгновение из-под маски Чеглока выглянуло истинное лицо волшебника. Потом он снова положил руку на плечо Зайцу и сказал тихонько несколько слов на волшебном языке, которого Аррен не знал.

Но Заяц этот язык знал и понял, что ему сказали. Он вцепился в Ястреба здоровой рукой и пролепетал, запинаясь:

— Ты еще можешь говорить… говорить… Пойдем со мной… пойдем…

Маг быстро глянул на Аррена, потом кивнул.

Они спустились по крутой улочке в одну из ложбин, разделявших Три Холма города Хорта. Дорога становилась все уже, и чем ниже они спускались, тем тише и темнее было вокруг. Небо превратилось в бледную полоску между нависающими сводами и карнизами, а стены с обеих сторон были сырыми и склизкими. По самому дну ущелья бежала речушка, пахнущая помойкой; берега между изогнутыми арками мостов, перекинутых через речонку, были облеплены домами, и в темную дверь одного из домов нырнул Заяц, сразу же пропав во мраке, будто задутая свеча. Они последовали за ним.

Неосвещенная лестница скрипела и шаталась под ногами. Добравшись до верха лестницы, Заяц толкнул какую-то дверь, открыл ее, и они увидели куда попали: пустая комната, в одном углу на полу набитый соломой матрас; единственное окошко, незастекленное и закрытое ставнями, пропускало немного пыльного света.

Заяц повернулся лицом к Ястребу и снова схватил того за руку. Губы его кривились. Наконец он с трудом выговорил:

— Дракон… дракон…

Ястреб спокойно глядел ему в глаза и молчал.

— Я не могу говорить, — выдавил из себя Заяц, выпустил руку Ястреба и с плачем рухнул на голый пол.

Маг опустился рядом с ним на колени и что-то тихонько сказал ему на Древнем Языке. Аррен стоял возле закрытой двери, держа руку на рукояти кинжала. Серый свет в пропыленной комнате, два коленопреклоненных человека, тихий голос мага, говорившего на языке драконов — все это было так странно, что казалось сном, не имевшим никакого отношения ни к тому, что происходило во внешнем мире, ни к ходу времени.

Наконец Заяц медленно поднялся. Он смахнул пыль с колен здоровой рукой, а покалеченную спрятал за спину. Оглядевшись, он увидел Аррена — теперь взгляд его был осмыслен. Вскоре, однако, он отвернулся и уселся на свой матрас. Аррен остался стоять на страже; но Ястреб, с непринужденностью, свойственной лишь тем, чье детство прошло в лишенной мебели хижине, сел, скрестив ноги, прямо на голый пол.

— Расскажи мне, — попросил он, — как ты утратил свое искусство и язык своего искусства.

Заяц какое-то время не отвечал ему. Он начал хлопать увечной рукой себя по бедру, и его движения были беспокойные, дергающиеся, а когда заговорил, то с усилием, как бы выталкивая из себя слова:

— Они отрубили мне руку… и я не мог сплетать заклинания. Мне отрубили руку… Вытекло много крови… вся кровь…

— Но ведь это случилось уже после того, как ты утратил силу, Заяц, иначе бы они так не поступили… ты не дал бы им сделать это…

— Сила… моя сила…

— Да-да… твоя сила, которая давала тебе власть над ветрами, над волнами и над людьми. Ты называл их по именам, и они повиновались тебе.

— Да. Я помню, что я был живым, — проговорил Заяц тихим, хриплым голосом. — Тогда я знал и слова, и имена…

— А сейчас ты что же — мертв?

— Нет. Я живой. Я живу. Только некогда я был драконом… Я еще не умер. Но порою я засыпаю. А сон очень похож на смерть — это все знают. Смерть приходит во сне — это тоже все знают. И еще во сне приходят мертвые. Они приходят к тебе как живые и рассказывают всякое. Будто они приходят в твой сон из смерти. Что есть такая дорога. И что если ты зайдешь по ней достаточно далеко, то сумеешь найти дорогу назад. Все могут отыскать эту дорогу, если будут знать, где искать. И если захотят заплатить цену.

— Что это за цена? — голос Ястреба плыл в тусклом воздухе, как тень падающего листа.

— Жизнь… что же еще? Чем еще можно купить себе жизнь, кроме как жизнью?

Заяц принялся раскачиваться взад и вперед на своем соломенном матрасе, его глаза засветились каким-то тусклым, жутким блеском.

— Видишь, — сказал он, — они смогли отрубить мне руку. А могли бы отрубить и голову. Но это неважно. Я теперь могу найти дорогу назад. Я знаю, где искать. Только человек, наделенный силой, сумеет там пройти.

— Ты хочешь сказать — волшебник?

— Да. — Заяц заколебался, видимо, несколько раз пытаясь выговорить это слово, но так и не смог произнести его. — Люди, наделенные силой, — повторил он. — И они тоже должны… должны отдать все. В уплату.

Тут он впал в угрюмое раздумье, как будто слово «уплата» пробудило в его сознании некие неприятные ассоциации. И в самом деле, он вдруг осознал, что даром поведал важные сведения, вместо того, чтобы продать их. Больше у него ничего не удалось выпытать, даже намека насчет этого «пути назад», который, судя по всему, казался магу очень важным. Поняв, что больше от Зайца ничего не добьется, маг довольно быстро поднялся с пола.

— Ладно, — сказал он. — Пол-ответа — это все-таки лучше, чем никакого ответа. То же самое касается и платы, — и проворно, как фокусник, он швырнул на соломенный матрас золотую монету, которая упала прямо перед Зайцем.

Так же проворно Заяц подобрал ее. Он оглядел монету, потом Ястреба, потом Аррена, переводя взгляд с одного на другого движениями головы, похожими на подергивание.

— Подожди, — пробормотал он непослушным языком.

Как только ситуация изменилась, понимание происходящего ускользнуло от Зайца, и теперь он страдальчески нащупывал в сознании слово, которое хотел сказать.

— Нынче ночью, — вымолвил он наконец. — Подожди. Нынче ночью. У меня есть хазия.

— Мне она не нужна.

— Нужна… чтобы показать тебе… чтобы показать дорогу. Нынче ночью. Я дам тебе… Покажу… Ты сможешь попасть туда, потому что ты… потому что у тебя есть…

И он искал и искал ускользающее слово, пока Ястреб не подсказал ему:

— Потому что я — волшебник?

— Да! Поэтому мы можем… мы попадем туда. На ту дорогу. Когда я усну. Во сне. Понял? Я возьму тебя. Ты пойдешь со мною… туда… к той дороге…

Ястреб стоял посреди комнаты в мрачном раздумье.

— Ну что ж, — сказал он наконец. — Если мы придем, то к тому времени, когда стемнеет.

И повернулся к Аррену, который тут же распахнул дверь — ему не терпелось поскорее уйти отсюда.

После комнаты Зайца сырая затененная улица показалась светлой и свежей, как сад. Они направились в верхний город кратчайшим путем: по крутой лестнице между обвитыми плющом стенами домов. Аррен дышал шумно, как морской лев.

— Ух! — сказал он наконец. — Ты и в самом деле хочешь туда вернуться?

— Конечно — если не смогу добыть те же сведения менее рискованным способом. Ибо мне кажется, что он намерен устроить нам какую-то засаду.

— Неужели ты не защищен против воров и тому подобного?

— Защищен? — спросил Ястреб. — Что ты имеешь в виду? Ты что же, думаешь, что я с головы до ног закутан во всякие наговоры и чары, будто какая-то старуха, которая боится ревматизма? Конечно, я мог бы, но у меня нет на это времени. Я должен прятать свое лицо, чтобы скрыть от всех наш поиск — вот и все. Поэтому нам следует охранять друг друга. Но лучше тебе с самого начала усвоить то, что ни я, ни ты не способны уберечь себя от опасностей, которые ждут нас в этом путешествии.

— Я, конечно, понимаю это, — ответил Аррен, с трудом сдерживая гнев — гнев уязвленной гордыни. — Я и не пытаюсь уберечься от них.

— Вот и хорошо, — будто не заметив состояния юноши, сказал маг добродушно-насмешливым тоном, который умиротворил Аррена.

Честно говоря, юношу самого и удивил, и испугал собственный гнев — ему бы и в голову не пришло, что он может вот так говорить с Верховным Магом. Но если на то пошло, то человек рядом с ним и был, и не был Верховным Магом — этот Чеглок с курносым носом и квадратными, плохо выбритыми щеками; а голос его был иногда прежним, а иногда — совсем другим, чужим, и тогда Аррену казалось, что рядом незнакомец, от которого неизвестно чего ждать.

— Ты считаешь, что в его словах есть какой-то смысл? — спросил Аррен, потому что чувствовал, как ему непереносима даже мысль о том, что придется еще раз вернуться в темную комнату над зловонной речонкой. — Ты думаешь, в его словах о том, что можно быть то живым, то мертвым, и можно возвращаться после того, как отрубят голову, что-то есть?

— Я не знаю, есть ли в этом какой-либо смысл. Я просто хотел поговорить с волшебником, утратившим силу. А он сказал, что не утратил ее, а отдал — обменял. На что? Жизнь на жизнь, он говорит. Силу — на какую-то другую силу. Нет, я ничего не понял, но в его словах кроется кое-что, о чем следует расспросить.

Спокойная рассудительность Ястреба устыдила Аррена еще больше. Он понял, что вел себя как обидчивый, раздражительный мальчишка. Заяц каким-то образом зачаровал его, но теперь, когда чары разрушились, он испытывал болезненное, почти тошнотворное отвращение, будто съел что-то мерзкое. И он решил, что сейчас не будет ничего говорить, пока не сможет снова контролировать свое настроение. Но в то же мгновение он поскользнулся на истертой ступеньке лестницы, оступился, зашатался и с трудом восстановил равновесие, вцепившись в каменную стену.

— Будь проклят этот грязный город! — крикнул он в бешенстве.

— Мне кажется, проклинать его излишне, — сухо отозвался маг.

В самом деле, вокруг все выглядело каким-то неладным, будто и в самом деле с городом Хортом творилось что-то нехорошее. И это нехорошее чувствовалось в самом воздухе; казалось, на город наложено некое проклятие. Хотя ничего конкретно не случилось: ни эпидемии, ни войны, ни стихийного бедствия, очевидно, просто происходило ослабление всех нормальных качеств, непонятная болезнь, которая рано или поздно заражала дух любого гостя. Даже и послеполуденное солнце грело как-то болезненно, а жара для марта казалась слишком сильной и тяжелой. Улицы и площади, забитые суетливым, деловитым народом, однако не свидетельствовали ни о порядке, ни о процветании. Товары нищенские, цены высокие, а на рынках небезопасно и продавцам, и покупателям, потому что там в открытую разгуливали воры и кучки людей самого зловещего вида. На улицах почти не встречались женщины, а если они и шли куда-то, то только группами. В этом городе, похоже, не было ни законов, ни правительства. Заговаривая то с теми, то с другими людьми, Ястреб и Аррен вскоре узнали, что действительно в городе Хорте на сей день не осталось ни властителя, ни мэра, ни совета. Одни из тех, кто прежде правили городом, умерли, другие ушли в отставку, а некоторые даже пали жертвой убийц; главари банд завладели разными кварталами и районами города, портовая стража контролировала гавань и обчищала карманы всех, кто туда попадал — и всюду все творилось в том же духе. Потеряв управление, город утратил единство и спокойствие. Городской люд, при всей не знающей усталости активности, казалось, не представлял, ради чего он так хлопочет: ремесленники, судя по всему, утратили желание делать свою работу хорошо; даже и воры, похоже, грабили лишь потому, что им не приходило в голову заняться чем-либо еще. На поверхности, за суетой, ссорами и драками, еще виднелся блеск огромного портового города — но у стен и по закоулкам сидели едоки хазии, неподвижные и безразличные ко всему, что происходило с ними и вокруг них. То, что скрывалось за внешним благополучием, воспринималось не вполне реальным, а лица, звуки и даже запахи казались какими-то ненастоящими. В течение всего того долгого, душного послеполуденного времени, когда Ястреб и Аррен ходили по улицам города и заговаривали то с одним, то с другим человеком, они иногда видели, как лицо и сам человек вдруг начинают расплываться и таять. А иногда начинали таять и пропадать и полосатые тенты, и грязные булыжники мостовой, и ярко выкрашенные стены; расплывалась и тускнела вся пестрая видимость, и Хорт превращался в какой-то приснившийся город, пустой и тоскливо-мрачный под золотистой дымкой пронизанного солнцем воздуха.

Только в верхних кварталах города, куда они ближе к вечеру поднялись немного отдохнуть, это тоскливое ощущение, будто они спят наяву и видят сон, на время покинуло их.

— Вряд ли здесь кому-нибудь живется счастливо, — сказал Ястреб еще несколько часов назад. Теперь, после многих часов бесцельных блужданий и бесплодных разговоров с первыми попавшимися незнакомцами, он выглядел усталым и угрюмым. Его маскировка словно поизносилась и стала редкой, и сквозь туповатое добродушное лицо торговца проглядывали суровые и мрачноватые черты. Аррену так и не удалось избавиться от овладевшей им утром раздражительности. Они нашли рощицу пендиковых деревьев, темнолистых, густо усыпанных красными бутонами, кое-где уже раскрывшимися, и сели в тени на жесткий дерн. Отсюда были видны лишь бесчисленные черепичные крыши города, спускавшиеся уступами гигантской лестницы к морю. Бухта, широко раскинувшаяся внизу, под весенней золотой дымкой казалась серовато-голубой; она уходила к самому горизонту и терялась в золотой дали. Даже намека на линию горизонта не было на застывшей глади, никакой границы между небом и водой. Они сидели и глядели на это безграничное голубое пространство. Сознание Аррена прояснилось, наполняясь чувством восхищения праздничным великолепием мира.

Они встали, чтобы напиться из протекавшего неподалеку ручья — он брал начало из источника в княжеском саду на холме позади них и бежал, ясный и чистый, среди бурых камней. Аррен утолил жажду холодной свежей водой, затем погрузил в ручей всю голову. А поднявшись с колен, он громко продекламировал строки из «Деяний Морреда»:

Потом маг вернулся к Аррену и помог ему встать на ноги.

— Идем отсюда, мальчик, — сказал он, и с его помощью Аррен доковылял до борта и сполз, а точнее, почти упал в лодку, которая покачивалась возле борта корабля.

Это была «Зоркая», и ее парус в тумане казался крылом мотылька.

В полном безмолвии и мертвом покое свет угас, и лодка, повернув, заскользила по воде прочь от борта корабля. И сразу же галера куда-то исчезла — с тусклым фонарем на мачте, неподвижными гребцами и массивным черным бортом. Аррену казалось, что он слышал какие-то голоса, срывавшиеся в крики, но звуки были слабыми и отрывистыми, уносящимися куда-то во тьму. Они выплыли из тумана под звездное небо, и молчаливая, как ночной мотылек, «Зоркая» заскользила по морю сквозь тихую ясную ночь.

Ястреб укрыл Аррена одеялами и дал ему воды; сам он сел рядом, положив руку на плечо мальчика, и вдруг услышал его сдавленные рыдания. Маг ничего не говорил, но в прикосновении его руки ощущались и нежность, и покой. Спокойная сила медленно перетекала в Аррена: тепло, мягкое неслышное движение лодки, тишина, снизошедшая в душу.

Он поглядел на своего спутника. Ни искры того волшебного света не осталось на темном лице. Аррен едва различал его на фоне звездного неба.

Лодка бежала по морю, ведомая волшебными чарами. Волны, как бы в удивлении, шептались у ее бортов.

— Кто был тот человек в ошейнике? — спросил Аррен.

— Лежи тихо. Это морской разбойник Эгр. Он носит ошейник, чтобы скрыть рубец в том месте, где его некогда полоснули по горлу. Похоже, он совсем опустился — перешел от пиратства к работорговле. Но на этот раз он остался в дураках. — И в суховатом, спокойном голосе послышались довольные нотки.

— Как ты меня нашел?

— Разумеется, при помощи волшебства… и еще взятки… Понимаешь, я много времени потратил даром. Я не хотел, чтобы все узнали, что Верховный Маг и Попечитель Рока бродит по трущобам Хорта и что-то там вынюхивает. Я хотел как можно дольше сохранять другой облик. Поэтому я выслеживал кого-то, расспрашивал всех и, когда наконец узнал, что работорговое судно отплыло перед рассветом, то потерял всякое самообладание. Я сел в «Зоркую», наговорил ветер ей в парус при мертвом штиле, который стоял днем, и накрепко приклеил весла всех кораблей, стоявших в бухте, к уключинам — на время. Интересно, как они это объяснят, коли уверены, что волшебство — лишь ложь да воздух? Впрочем, это их дело. Но в спешке и гневе я промахнулся и упустил корабль Эгра, который взял курс на юго-восток, чтобы обогнуть мели. Поэтому все, что я предпринял днем, оказалось пустым делом. Вот уж верно — в Хорте нет никакого везения… Но в конце концов мне пришлось пустить в дело наговор отыскания и таким образом я нашел в темноте этот корабль… Почему ты не спишь?

— Не беспокойся, со мной все в порядке, мне уже лучше…

Легкая лихорадка пришла на смену ознобу, который раньше мучил Аррена, и он действительно чувствовал себя лучше; хотя тело было вялым и слабым, но мысли легко переходили от одного предмета к другому.

— Когда ты очнулся? — спросил он. — Я имею в виду — после того, как я убежал? И что случилось с Зайцем?

— Я проснулся, когда уже светало. К счастью, у меня оказалась крепкая голова: вот тут, позади уха, у меня шишка и рана — как разрез на огурце. Я ушел и оставил Зайца досматривать свой сон после приема наркотика.

— Я не смог устеречь…

— Но когда очнулся, не спасовал.

— Нет, — в нерешительности сказал Аррен. — Я… я был…

— Ты был впереди меня. Я видел тебя. — Ястреб говорил каким-то незнакомым тоном. — Тогда-то они заползли и оглушили нас ударами по голове, как ягнят на бойне, забрали золото, добрую одежду, взяли раба, пригодного для продажи, и ушли. Это ведь за тобой они явились, мальчик. Тебя бы продали какому-нибудь фермеру на Амрунском рынке.

— Они стукнули меня недостаточно крепко. Я очнулся. Я побежал, чтобы заставить их гнаться за мной. Я рассыпал их добычу по улице, перед тем как они загнали меня в угол, — говорил Аррен, и глаза его блестели.

— Ты очнулся, когда они были там — и убежал? Почему?

— Чтобы увести их от тебя. — Удивление в голосе Ястреба больно уязвило гордыню Аррена, и он с яростью добавил: — Я подумал, что они явились за тобой. И что они хотят убить тебя. Поэтому я схватил их мешок, чтобы они бросились за мной, и заорал, чтобы разбудить тебя, и побежал. А они погнались за мной.

— Ну да — они побежали.

Это все, что сказал Ястреб — и ни слова похвалы, хотя некоторое время он сидел, о чем-то задумавшись. Потом спросил:

— А тебе не пришло в голову, что я был уже мертв?

— Нет.

— Понимаешь, самое надежное в их деле — сначала убить, а потом уже грабить.

— Об этом я не подумал. Я думал лишь о том, как бы побыстрее увести их от тебя.

— Почему?

— Потому что ты мог бы защитить нас обоих, избавиться от них, если бы получил время прийти в себя. Или по крайней мере избавиться от них самому. Я стоял на страже и не справился со своим делом. Поэтому решил исправить то, что натворил. Ведь я должен был охранять тебя. Твоя жизнь — это единственное, что имело значение. А я обязан стоять на страже или делать что-то другое, что тебе понадобится. Ведь ты главный, ты решаешь, куда идти и что делать, чтобы исправить ту беду.

— Вот как? — сказал маг. — Я и сам думал о себе так — вплоть до прошлой ночи. А теперь я понял, что не веду, а сопровождаю — сопровождаю тебя, мой мальчик. — Голос его был холоден и, может быть, чуть ироничен.

Аррен не знал, что сказать. Честно говоря, он был в полном замешательстве. Он думал, что его вина — заснуть или впасть в транс, находясь на посту — едва ли может быть заглажена его подвигом — попыткой увести грабителей от Ястреба: теперь все выглядело так, что его поступок был просто глупостью, в то время как впасть в транс в самый неподходящий момент — удивительно умно…

— Мне очень жаль, господин мой, — произнес он наконец непослушными губами, потому что он готов был заплакать, не в силах совладеть с собой, — что я подвел тебя. А ты спас мне жизнь…

— А ты, возможно, спас меня, — жестко сказал маг. — Кто знает? Они могли бы полоснуть мне по горлу, перед тем как уйти. Не будем больше говорить об этом, Аррен. Я рад, что ты снова со мной.

Он направился к ящику с вещами, зажег маленькую железную печку, которую топили углем, и начал что-то делать. Аррен лежал и смотрел на звезды; он успокоился, и мысли его перестали беспорядочно метаться. И тогда он, не соглашаясь с Ястребом, начал перебирать в уме прошедшие события. Да, он сделал то, что сделал, и Ястреб принял все как есть. «Я не караю», — сказал он вчера Эгру. Значит, он и не награждает. Но маг поспешил за Арреном через все море, применил всю свою волшебную силу, чтобы спасти его, и наверняка сделает так и впредь, если случится нечто подобное. На него можно положиться.

Он достоин и той любви, которую отдал ему Аррен, и полного доверия. Но самое главное — он тоже доверял Аррену. И признал, что Аррен поступил правильно.

Ястреб подошел и подал Аррену чашку горячего вина, от которого шел пар.

— Я думаю, вино поможет тебе уснуть, — сказал он. — Осторожнее, не обожги язык.

— Откуда взялось вино? Я ни разу не видел в лодке винного бурдюка…

— На «Зоркой» есть кое-что, кроме того, что сразу попадается на глаза, — сказал Ястреб, садясь возле него, и Аррен услышал смешок, короткий и почти беззвучный.

Аррен сел и выпил вино. Оно было замечательное, взбадривало и тело, и душу.

Мальчик спросил:

— Куда мы теперь плывем?

— На запад.

— А куда ты ходил с Зайцем?

— В темноту. Я не упускал его из виду, но он сам заблудился. Он бродил у внешних границ, в безбрежной пустоши бреда и ночных кошмаров. Душа его пищала, как птица, облетая эти унылые и страшные места: так кричит чайка, залетевшая далеко в море. Проводник из него никудышный. Он постоянно сбивался с пути. Ибо, несмотря на колдовское искусство, он никогда не видел дороги впереди себя. Он видел только себя.

Аррен ничего не понял, да теперь ему и не хотелось ничего понимать. Он и сам, вовлеченный в эту «темноту», успел пройти немного по тому «пути», о котором говорил волшебник, но вспоминать об этом не хотелось. И спать ему не хотелось потому, что он боялся, как бы не увидеть снова во сне ту темную фигуру, которая протягивает из тени жемчужину и шепчет: «Иди!»

— Господин мой, — сказал он, потому что память вдруг резко повернула его к другому предмету. — Почему…

— Спи! — приказал Ястреб — мягко, но с легким раздражением.

— Я не могу уснуть, господин мой. Я спрашиваю себя, почему ты не освободил остальных рабов.

— Освободил. Я не оставил на корабле ни одного человека в цепях.

— Но люди Эгра вооружены. Вот если бы ты сковал их…

— Если бы я сковал их — тогда что? Их было всего шесть. Гребцами на корабле были закованные рабы, вроде тебя. Эгр и его люди сейчас, скорее всего, мертвы или уже в цепях, и их продадут в рабство. Но я освободил пленников, и пусть они дерутся или вступают в переговоры с командой. Понимаешь, я не работорговец…

— Но ты же знаешь, они дурные люди…

— По-твоему, я должен вести себя так же, как они? Позволить, чтобы их поступки руководили моими? Я не могу за них сделать выбор — но и не позволю, чтобы они решали, что делать мне!

Аррен замолчал, размышляя над этими словами. Вскоре маг заговорил снова, очень тихо:

— Понимаешь ли, Аррен, поступок — это не камень, которым можно, подняв и швырнув, попасть в цель или промахнуться — и делу конец. Нет, когда тот камень поднимают, то земля становится легче, а рука, которая его берет — тяжелее. Когда он брошен, на это отзываются звездные сферы, а там, где он упадет или ударит, меняется вселенная. От каждого поступка зависит равновесие целого. Ветра и моря, силы воды, земли и света, — все они живут по своим законам, и все, что они делают, и все, что делают звери, птицы и зеленые растения, — все это хорошо и правильно. Все это совершается в рамках Равновесного Целого. От ураганов и пения огромных китов до падения сухого листа и полета комара, — все происходит в пределах общего равновесия. Но мы — имея власть над вселенной и друг над другом — мы должны понимать то, что кроется в природе и листа, и кита, и ветра. Мы должны учиться соблюдать равновесие. Имея разум, мы не можем позволять себе поступать слепо. Имея возможность выбирать, нельзя пользоваться выбором безответственно. Пусть у меня и есть волшебная сила, кто я такой, чтобы наказывать или награждать, играя судьбами людей?

— Но тогда, — сказал мальчик, хмуро глядя на звезды, — получается, что ради сохранения равновесия лучше ничего не делать? Но ведь наверняка каждому человеку приходится что-то совершать, даже не зная всех последствий своего поступка — иначе на свете вообще ничего бы не делалось.

— Не бойся. Человеку всегда легче совершить поступок, нежели воздержаться от него. И мы непрерывно творим добро и так же непрерывно творим зло… Но если в государстве снова появится король и будет искать совета у магов, как в древние времена, то, будь я этим магом, я бы сказал: «Господин мой, не делай ничего только потому, что это добродетельно или справедливо, или достойно похвал, или благородно, или нечто в этом роде; не делай ничего лишь потому, что это представляется хорошим или полезным; делай лишь то, что необходимо, чего невозможно добиться никаким иным способом».

В его голосе прозвучало нечто, заставившее Аррена повернуться и поглядеть на него очень внимательно. Ему показалось, что лицо мага снова излучает свет, делая видимыми и ястребиный нос, и щеку со шрамами, и темные, пламенные глаза. Аррен смотрел на него с любовью, но также и с боязнью, думая: «Как он недосягаемо далек от меня — и насколько же он выше меня!» Но вскоре он догадался, что это не волшебное сияние, не холодный блеск магии освещает ровным светом все морщинки и черты его лица: просто начинался рассвет. И эта сила — солнечный свет — намного могущественнее любой волшебной и магической силы. А время отнеслось к Ястребу не ласковее, чем к обыкновенному человеку. Эти морщинки говорили о приближении старости, и выглядел он усталым, а заря разгоралась все сильнее и сильнее. Вот он зевнул…

И Аррен, так вот глядя, удивляясь и размышляя, тоже наконец уснул. Но Ястреб остался сидеть рядом с ним, наблюдая за приходом зари и восходом солнца — так, как хозяин смотрит на сокровищницу, из которой исчезло самое дорогое, как ювелир глядит на треснувший самоцвет, как отец на больного ребенка…

Аррен проснулся в холодном поту от ужаса, сердце тяжело билось в груди, ноги неудобно притиснулись к гребной скамье и затекли. Он сел, стараясь поскорее выбраться из недоброго сна. На востоке еще не светало; только чуть-чуть намечался какой-то просвет. Мачта поскрипывала, парус, все еще туго натянутый под северо-восточным бризом, слабо мерцал где-то высоко над его головой. На корме спал его спутник — спокойным, здоровым и тихим сном. Аррен снова лег и погрузился в дремоту, пока ясный дневной свет не разбудил его.

В этот день море было голубее и спокойнее, чем он мог себе когда-либо вообразить, а вода такая ласковая и чистая, что плавание в ней напоминало полет в воздухе; это было странное ощущение, и порою он спрашивал себя, не во сне ли это с ним происходит.

Примерно в полдень он спросил:

— Скажи, Ястреб, волшебники считаются с тем, что видят во сне?

Ястреб ловил рыбу и очень внимательно следил за леской. Спустя довольно долгое время он отозвался:

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Я хотел бы знать, есть ли в них хоть крупица правды.

— Конечно, есть.

— Могут ли они предсказывать будущее?

Но тут у мага клюнуло, и спустя десять минут, когда он втащил в лодку свой завтрак — великолепного серебристо-голубого морского окуня, он, похоже, уже совершенно забыл про этот вопрос.

Ближе к вечеру, когда путешественники лениво нежились под тентом, который натянули, чтобы найти хоть какое-то укрытие от беспощадного солнца, Аррен спросил:

— А что мы будем искать на Лорбанери?

— То, что мы ищем, — отвечал Ястреб.

— У нас на Энладе, — сказал Аррен спустя некоторое время, — рассказывают басню о мальчике, чьим школьным учителем был камень.

— А… — рассеянно отозвался маг и немного погодя спросил: — И чему же он учил?

— Не задавать вопросов.

Ястреб фыркнул, как бы подавляя смех, и сел.

— Отлично! — сказал он. — Хотя, если бы я действительно знал ответы на вопросы, я молчанию предпочел бы ораторское искусство. Вот, например, почему больше в городе Хорте не творится магия, точно так же, как и в Нарведуэне, а может быть, и по всем Просторам? Ведь именно это мы стараемся узнать, не так ли?

— Это.

— Ты знаешь старую пословицу: «Все законы меняются в Просторах»? Она пошла от моряков, но ее употребляют и волшебники, поскольку правила волшебства зависят от места. Заклинание, правильное на Роке, на Иффише может оказаться простым набором слов. Но на Архипелаге многие уже вообще не помнят Язык Созидания — а кое-где помнят, но не весь: здесь одно слово, там другое. И искусство плетения чар неразрывно связано с землей и водой, с ветром, с лучами солнца и с тем местом, где употребляют магию. Мне как-то пришлось заплыть на восток так далеко, что ни ветер, ни вода не внимали моим велениям, не зная своих истинных имен — а может быть, скорее всего это я их не знал. Ибо мир очень велик, и Открытое Море простирается во всех направлениях за пределы того, что мы знаем; кроме того, за нашим миром есть иные миры. Над этими безднами пространства и перед бесконечной протяженностью времени вряд ли, я думаю, есть хотя бы одно слово, которое везде и всегда хранило бы свой смысл и заключенную в нем силу; разве что таковым было Первое Слово, которое изрек Сегой, сотворивший все, или Последнее Слово, которое еще не было сказано и не будет сказано до тех пор, пока все сотворенное не станет небывшим… Так, даже внутри земель нашего Земноморья мы знаем такие маленькие острова, где все не так, как везде, где есть какие-то тайны и перемены. И таких островов больше всего в Южном Просторе; они нам почти неизвестны, и там множество неразгаданных тайн. Мало кто из волшебников Внутренних земель знаком с народами Юга. Они не очень-то радушно встречают волшебников, потому что имеют — как считается — некую собственную магию. Но все это так неясно и неопределенно, что ничего конкретного о магии Южных Просторов мы не знаем. Но, возможно, здесь вообще никогда как следует не знали искусства магии, потому что не вполне его понимали. Поэтому, если кто-то захочет разрушить магию на Юге, то ему это легко сделать, и она ослабеет здесь скорее, чем наше волшебство во Внутренних Странах. И вот мы уже слышим рассказы о неудачах магии на Юге. Потому что только благодаря дисциплине и наукам в наших свершениях есть и сила, и глубина; там же, где нет руководства, деяния людей мельчают, идут вразброд и совершаются впустую. Вот возьми ту толстую женщину с зеркалами — она утратила свое искусство и теперь считает, что никогда им не владела. Или Заяц — он жует свою хазию и думает, что зашел дальше, чем самый величайший из магов, тогда как на самом деле он просто уходит в поля сновидений и грез и там блуждает без дорог… Но где же то место, куда он так стремится? Что он ищет? Что это за сила, поглотившая его волшебство? Я считаю, что мы узнали в Хорте все, что могли там узнать, поэтому нам следует плыть дальше к югу, на Лорбанери и посмотреть, как обстоит дело с волшебством там — чтобы выяснить то, что мы должны выяснить… Ответил ли я на твой вопрос?

— Да, но…

— Тогда позволь камню хоть немного помолчать! — сказал маг.

И он сел возле мачты в желтоватой светящейся тени тента и начал разглядывать море на западе, в то время как лодка после полудня тихонько плыла на юг. Он сидел прямо и неподвижно. Час проходил за часом. Аррен пару раз спрыгнул за борт и поплавал, стараясь бесшумно соскальзывать в воду с кормы и держась у бортов лодки, потому что ему не хотелось бы пересекать ту линию, по которой был устремлен темный взгляд, смотревший поверх моря на запад, в одну точку, которая, казалось, была далеко за светлой линией горизонта, за голубой толщей воздуха, вообще где-то за пределами света…

Наконец Ястреб нарушил безмолвие и заговорил, произнося за один раз не более одного слова. Воспитание, полученное Арреном, научило его быстро чувствовать настроение, которое маскировалось учтивостью или скрытностью; и он понял, как тяжело на сердце у его спутника. Он не стал больше ни о чем спрашивать, и лишь к вечеру сказал:

— Если я немного спою, это не помешает твоим раздумьям?

Ястреб отвечал, принуждая себя пошутить:

— Это зависит от того, что ты будешь петь.

Аррен сел, прислонившись спиною к мачте, и запел. Голос его уже утратил детскую звонкость и нежность, какая была в нем много лет назад, когда учитель музыки давал ему уроки во дворце в Бериле, аккомпанируя на большой арфе; теперь высокие ноты звучали у него сипло, а низкие приобрели тембр виолы, темный и чистый. Он пел «Плач о Белом Волшебнике», песню, которую сложила Эльфарран, когда она узнала о смерти Морреда и ждала своей гибели. Эту песню вспоминали редко, только в самые грустные минуты. Ястреб вслушивался в юный голос, который звучал сильно, уверенно и печально на огромном просторе между красным небом и морем, и слезы текли по его щекам, слепя глаза.

Закончив песню, Аррен какое-то время сидел безмолвно; потом он начал песню покороче, более светлого настроения, мягче, которая, по мере того, как надвигалась ночь, как бы зачаровывала безмерное однообразие безветренного воздуха, вздымающегося моря и слабеющего света.

Когда Аррен закончил пение, все стихло, ветер замер, волны были едва заметны, дерево и веревки почти не скрипели. Море притихло, и над ним одна за другой зажигались звезды. Затем на юге ослепительно-ярко вспыхнул какой-то желтоватый свет и рассыпал по воде настоящий ливень золотых искр и отблесков.

— Гляди! — крикнул Аррен. — Маяк! — И, спустя минуту, спросил: — А может быть, это звезда?

Ястреб какое-то время глядел в ту сторону и наконец сказал:

— Я думаю, что это должна быть звезда Гобадрон. Ее можно увидеть только в Южном Просторе. По-нашему Гобадрон означает «корона». Курремкармерук учил нас, что, плывя все дальше и дальше к югу, в конце концов увидишь, как из-за горизонта появятся одна за другой еще восемь звезд, расположенных ниже Гобадрона; все вместе они составляют большое, великолепное созвездие; как говорят некоторые, оно похоже на бегущего человека, другие утверждают, что оно изображает руну Агнен. Руну Завершения.

Они наблюдали, как звезда поднимается над беспокойным морским горизонтом, изливая на море ровный и яркий свет.

— Ты пел песню Эльфарран, — сказал Ястреб, — пел так, будто сам чувствовал ее горе — и меня заставил тоже чувствовать его. Изо всех преданий Земноморья легенда об Эльфарран трогала меня больше всего. Великая смелость Морреда против безнадежности; Серриад, добрый король, родившийся на свет вопреки этой безнадежности. И она, Эльфарран. Когда я совершил величайшее зло всей моей жизни, меня толкнули на этот поступок мечты о ее красоте. И тогда я увидел ее — да-да, на одно мгновение, но я увидел Эльфарран.

Холодная дрожь пробежала по спине Аррена. Он сглотнул и сидел в безмолвии, глядя на великолепную, зловещую, желтоватую, как топаз, звезду.

— Кого из героев ты чтишь более других? — спросил маг. И Аррен ответил:

— Эррет-Акбе.

— Он и в самом деле самый великий из них.

— Но я не перестаю думать о его смерти: один, в битве с драконом Ормом на берегу Селидора. Он мог бы править всем Земноморьем, но вместо этого выбрал такую участь.

Маг не ответил. Какое-то время каждый думал о своем. Потом Аррен спросил, по-прежнему не отрывая глаз от желтого Гобадрона:

— Значит, это правда, что мертвых можно вернуть в жизнь при помощи магического искусства?

— Их можно вызывать назад, к жизни, — сказал маг.

— Но это делалось когда-нибудь? И как это делается?

Спутнику, похоже, не очень хотелось отвечать на этот вопрос.

— При помощи заклинаний Призывания, — сказал он и нахмурился, или сморщился как от боли. Аррен уже подумал, что он больше ничего не скажет, но тот вскоре продолжил: — Такие Заклинания содержатся в Книге Палнской Науки. Учитель Призывания на Роке не учит, как пользоваться этим знанием. Его применяют очень редко, и в любом случае результат бывает ужасным, и я считаю, что такой поступок не свидетельствует о благоразумии того, кто его совершает. Эти великие заклинания были созданы Серым Магом с Пална тысячу лет назад. Он призывал к себе души усопших героев и магов, даже самого Эррет-Акбе, ради того, чтобы они давали советы властителям Пална в делах войн и правления.

— И что из этого получилось?

— Советы мертвых не могут быть полезны живым. Для Пална наступили недобрые времена. Серого Мага изгнали, он умер безымянным.

Маг говорил неохотно, но говорил так, будто чувствовал, что Аррен имеет право на ответ. И Аррен настаивал:

— Значит, теперь никто не применяет эти заклинания?

— Я знал только одного человека, кто свободно пользовался ими.

— Кто это был?

— Он жил в Хавноре. Его считали простым колдуном, но по прирожденной силе он был великим магом. Он зарабатывал деньги своим искусством, показывая каждому, кто платил, любую душу, какую ни попроси. Он показывал людям умерших жен, мужей или детей, наполняя свой дом беспокойными призраками былых столетий, главным образом прекрасных женщин, живших в эпоху королей. Я видел, как он призвал из Сухой Земли моего учителя, который был Верховным Магом в дни моей молодости — Неммерле. Призвал для забавы, чтобы поразвлечь праздных. И великая душа явилась на его зов, как пес, которого кликнул хозяин. Я очень разозлился и бросил ему вызов. Тогда я еще не был Верховным Магом. Я сказал ему: «Ты принуждаешь мертвых являться к тебе домой. Хочешь пойти со мной в их дом?» И я заставил его пойти туда, хотя он сопротивлялся изо всех сил, и менял свое обличье, и громко плакал во тьме.

— Так ты убил его? — прошептал Аррен, захваченный этой историей.

— Нет! Я заставил его следовать за мною, а потом он со мною же и вернулся. Но он был напуган. Тот, кто с такой легкостью призывал к себе мертвых, оказывается, боялся смерти больше, чем все люди, которых я знал. У каменной стены… Но я уже рассказываю тебе больше, чем надлежит знать новичку. А ты ведь даже и не новичок в нашем искусстве. — Сквозь сумерки темные глаза мага глядели прямо в глаза Аррену, приводя мальчика в замешательство. — Впрочем, это неважно, — сказал Верховный Маг. — Так вот, там есть каменная стена, в одном месте возле ручья. Умирая, души переходят через стену, а живой человек может переправиться через нее и вернуться назад, если знает дорогу… Так вот, возле каменной стены тот человек припал к земле, плакал и кричал. Я заставил его идти дальше. От его страха меня мутило, и я впал в ярость. Я, конечно, должен был понимать, что поступаю дурно, потому что мною овладели гнев и тщеславие. Он был силен, а я хотел доказать ему, что еще сильнее.

— А что он делал потом — после того, как вы вернулись?

— Раболепно пресмыкался и клялся, что никогда больше не воспользуется Палнской Наукой, целовал мне руки; но наверняка убил бы меня, если бы посмел.

— Что с ним стало?

— Он отбыл с Хавнора куда-то на запад — может быть, на Палн. Больше я ничего не слышал о нем. Я увидел его много лет спустя, совсем седого, хотя и проворного, длиннорукого, похожего на кулачного борца. Сейчас он наверняка уже умер. Я не могу припомнить даже его имени.

— Его истинного имени?

— Ну, нет, — это я вспомню. — И, помолчав, он сказал через промежуток времени, равный трем ударам сердца: — На Хавноре его звали Коб. — При этом голос мага изменился, стал каким-то осторожным и озабоченным. Стало слишком темно, так что трудно было разглядеть выражение его лица. Аррен увидел, что Ястреб отвернулся и смотрит на желтую звезду, которая теперь поднялась выше и стояла над волнами, образуя на поверхности моря разорванную золотую тропку, тоненькую, как паутинка. Аррен невольно содрогнулся, потому что Коб означало «паук». Спустя некоторое время маг добавил: — Такое, Аррен, случается не только во сне: мы вдруг сталкиваемся с чем-то, чего не знаем, а на самом деле просто давно забыли. И говорим об этом как о ерунде, просто не понимая смысла и важности происходящего…

Тут женщина прекратила вопли и уставилась на него неподвижным взглядом налитых кровью глаз.

— Зачем ты это сделал? — спросила она.

— Чтобы отвратить твои проклятия.

Она снова уставилась на него, рассматривала довольно долго и наконец хрипло сказала:

— Вы иноземцы?

— С севера.

Она подошла поближе. Поначалу Аррен едва не рассмеялся: старуха пронзительно вопит у своего порога всякий вздор, — но, оказавшись рядом, он испытывал только стыд. От ее жалкой рваной одежды воняло, дыхание было нездоровым и зловонным, а в глазах застыло ужасное выражение непереносимой боли.

— У моих проклятий нет никакой силы, — сказала она. — Никакой.

Она воспроизвела жест Ястреба:

— Это еще делается — там, откуда ты родом?

Маг кивнул; он не отрываясь следил за нею, и она тоже глядела ему в глаза. Вскоре лицо старухи дрогнуло и изменилось, и она спросила:

— А где твоя палка?

— Я не выставляю ее здесь напоказ, сестра.

— Она не нужна тебе. Она будет удерживать тебя от жизни. Как моя сила удерживала меня от жизни. Так я ее потеряла. Я утратила все, что знала, все слова и имена. Они вышли из моих глаз и рта маленькими ниточками, подобными паутинкам. В мире образовалась какая-то дыра, и туда вытекает свет. А вместе со светом уходят и слова. Ты знаешь об этом? Мой сын целыми днями сидит и смотрит в темноту, отыскивает эту дыру в мироздании. Он говорит, что видел бы гораздо лучше, если бы был слепым. Он потерял руки красильщика. Ведь мы — лорбанерийские красильщики. Смотри!

Она потрясла перед ним своими худыми, жилистыми руками, которые были по плечи покрыты пятнами и полосами бледной, невыводимой краски.

— Это уже никогда не сойдет с кожи, — сказала она. — Но из ума все смыто начисто. Ум не удержал рецепты красок. Кто вы такие?

Ястреб не ответил ей. Снова его глаза встретили взгляд женщины, притягивая ее. И Аррен, стоя поодаль, с беспокойством наблюдал за этой сценой.

И вдруг неожиданно она задрожала и сказала шепотом:

— Я знаю тебя…

— Да, сестра… Как говорится, рыбак рыбака видит издалека…

Странно было наблюдать, как она в испуге отпрянула от мага, видимо, желая бежать от него, и в то же время страстно стремилась к нему, как бы пытаясь броситься перед ним на колени.

Он взял ее за руку, удерживая от того и другого.

— Хочешь ли вернуть назад свою силу, свое мастерство и все имена? Я могу сделать это для тебя.

— Ты Верховный Маг, — прошептала она. — Ты — Король Призраков, Властитель Темной Страны…

— Нет. Я не тот. Не король. Я человек, смертный, твой брат, такой же, как и ты.

— Но ведь ты не умрешь?

— Умру — в свой срок.

— Но придешь назад и будешь жить вечно.

— Нет. И ни один человек этого не сможет.

— Тогда ты не он… не тот, Великий… из Тьмы, — сказала она, насупясь и поглядывая на него чуть искоса и уже с меньшим страхом. — И тем не менее ты Великий. Или вас двое? Как тебя зовут?

Суровое лицо Ястреба на мгновение смягчилось.

— Я не могу сказать тебе это, — ласково произнес он.

— А я могу открыть тебе одну тайну, — сказала она. Теперь она выпрямилась и встала к нему лицом, и в ее голосе и осанке проглянуло былое достоинство. — Я не хочу жить и жить вечно. Я бы предпочла вернуть имена вещей. Но они ушли. Их больше нет. Имена больше не имеют никакого значения. Больше нет никаких тайн. Хочешь знать мое имя? — Ее глаза загорелись огнем, кулаки сжались, она наклонилась к нему и прошептала: — Меня зовут Акарен. — Потом громко завизжала: — Акарен! Акарен! Мое имя — Акарен! Теперь все знают мое тайное имя, мое истинное имя, и нет больше тайн, и нет истины, и нет смерти… смерти… смерти… смерти…

Она выкрикивала это слово с рыданием, и с губ ее стекала слюна.

— Успокойся, Акарен!

Она сразу стихла. Слезы текли по ее лицу, грязному и мокрому; а пряди неубранных волос прилипли к щекам.

Ястреб взял в ладони это сморщенное, заплаканное, грязное лицо и очень легко и нежно поцеловал ее в глаза. Она стояла не шевелясь, закрыв глаза. Тогда он коснулся губами ее уха и сказал что-то на Древнем Языке, потом еще раз поцеловал ее и отпустил.

Она открыла глаза, какое-то время глядела на него задумчивым, вопрошающе-удивленным взглядом. Так смотрит на мать новорожденное дитя — и так смотрит мать на ребенка. Потом медленно повернулась и пошла, вошла в дверь и закрыла за собой: все это она проделала в молчании, и пока они могли ее видеть, на лице ее сохранялось все то же задумчиво-удивленное выражение.

Так же молча маг повернулся и направился назад, к дороге, а вслед за ним и Аррен. Он не осмеливался задавать вопросы. Вскоре маг остановился посреди погибшего сада и сказал:

— Я вынул из нее имя и дал ей новое. И поэтому она чувствует себя примерно как только что родившаяся — или рожденная заново. Больше ей ничем нельзя помочь и не на что надеяться.

Голос у него был напряженный и какой-то сдавленный.

— Она была женщиной, наделенной истинной силой, — продолжал он. — Не просто колдунья или изготовительница всяких зелий, но женщина, владеющая знаниями и искусством и использующая их для сотворения красоты. Честная, гордая и благородная женщина. Ее искусство было ее жизнью. И вдруг все ушло и ничего не осталось. — Он резко отвернулся и пошел прочь между рядами деревьев, остановился под яблоней и постоял некоторое время возле ствола, спиной к Аррену.

Аррен ждал его под горячим солнцем в редкой тени, отбрасываемой листьями. Он понимал, что Ястреб пристыжен тем, что, поделившись с Арреном своими чувствами, он возложил на плечи юноши излишнее бремя; и действительно, мальчик не знал, что ему сказать или сделать. Но в душе он разделял горе своего спутника, правда, теперь уже не чувствуя к нему того пылкого обожания, что вначале, но мучительно сострадая ему, как будто между ними возникла сокровенная связь, соединившая их нерушимыми узами. Ибо теперь он начал понимать, что любовь в значительной мере есть сопереживание, без которого она поверхностна, неполна и недолговечна.

Вскоре Ястреб вернулся к нему через зеленую тень сада. Не говоря ни слова, они пошли дальше рука об руку. Стало жарко, недавний ночной дождь высох на листьях и впитался в землю; пыль поднималась над дорогой из-под их ног. Начало дня показалось Аррену тоскливым и скучным, как будто зараженным ночными сновидениями; теперь же он испытывал удовольствие от солнечного жара и облегчение, когда дорога шла в тени; ему было приятно, что можно вот так просто идти и идти, не утруждая себя раздумьями и недобрыми предчувствиями о том, что ждет их там, куда они направляются.

Это было очень кстати, потому что там они ничего не добились. Все послеполуденное время они разговаривали с людьми, добывающими в карьере земляные краски, а затем торговались из-за нескольких камешков, которые будто бы и являются пресловутым эмалевым камнем. Когда они тащились назад к Сосаре под вечерним солнцем, словно придавившим невидимой тяжестью их головы и шеи, Ястреб сказал:

— Это всего-навсего голубой малахит; но мне кажется, что ни здесь, ни в Сосаре никто не видит разницы.

— Они тут все какие-то странные, — отозвался Аррен. — У них, похоже, все так: они нигде и ни в чем не видят разницы. Об этом вчера вечером тот мужичок сказал старосте: «Ты не можешь отличить настоящую лазурь от голубой грязи»… Они жалуются на скверные времена, но не знают, когда эти скверные времена начались. Они говорят, что их работа превратилась в дрянную подделку, но ничего не делают, чтобы исправить положение; они даже не видят разницы между ремесленником и творцом наговоров, между простой ловкостью рук и искусством магии. Похоже на то, что у них в головах что-то испортилось — то самое, чем они различают рисунки и оттенки красок. Будто для них все в мире теперь одного цвета — грязно-серого.

— Ну да, — задумчиво согласился маг. Какое-то время он упрямо тащился по пыли, свесив голову и ссутулив плечи, похожий на нахохлившегося ястреба; хоть он и был низкорослым, но шел размашистыми шагами. — Так чего же, по-твоему, им не хватает? — спросил он немного погодя.

И Аррен ответил тут же, без раздумий:

— Радости жизни.

— Ну да, — сказал Ястреб, выслушав суждение Аррена и подумав над ним. — Я рад, — произнес он наконец, — что ты, мальчик, можешь думать за меня. Я устал и совершенно отупел. С самого утра мне как-то неможется от жары — с тех пор, как мы говорили с женщиной, прежде имевшей имя Акарен. Мне не нравятся ни пустота, ни разрушение. И я не люблю наживать врагов. И если уж мне обязательно надо иметь врага, то я не хотел бы искать его сам, чтобы сойтись в бою. А если и стоит за чем-то охотиться, то лучше уж за сокровищем, а не за каким-нибудь отвратительным существом…

— Или врагом, господин мой? — спросил Аррен.

Ястреб кивнул.

— Ты имеешь в виду того, о ком она говорила — Великого Человека, Короля Теней?

Ястреб кивнул снова.

— Да, так я теперь считаю, — сказал он. — Я думаю, что нам следует отыскать не только зловещее место, но и страшную личность. Ту, от которой исходит зло, от которой пришла на остров беда: утрата мастерства и гордости, безрадостность и опустошенность. Все это дело чьей-то злой воли. Но я уверен, дух той злой воли даже не заглядывал сюда и не подозревал ни о существовании Акарен, ни о Лорбанери. Мы видим только обломки крушения, как если бы следовали по горному склону вслед за каретой беглеца, которую подхватила и потащила горная лавина…

— А не может ли она — Акарен — рассказать тебе еще что-нибудь про этого врага: кто он, откуда, где его искать и что он собою представляет?

— Не надо сейчас об этом, мальчик, — попросил маг тихо и как-то печально. — Не сомневайся — она могла бы рассказать. Ибо даже в своем безумии, даже утратив силу, она не забыла, что была волшебницей. Но я не хотел бы принуждать ее отвечать мне. Это для нее слишком мучительно.

И он пошел дальше, так же понурив голову и чуть ссутулив плечи, как будто сам, испытывая невыносимую боль, спешит поскорее избавиться от нее.

Аррен обернулся, услыхав позади себя на дороге чью-то шаркающую походку. Незнакомый мужчина бежал вслед за ними на заметном расстоянии, но быстро нагоняя. Поднятая им дорожная пыль и его жесткие, как проволока, длинные, всклокоченные волосы, подсвеченные сзади заходящим солнцем, образовывали вокруг головы как бы красный ореол; а отбрасываемая им длинная тень делала причудливые скачки от ствола к стволу в островках садов, жмущихся к дороге.

— Послушайте! — кричал он. — Постойте! Я нашел ее! Нашел!

Он нагнал их. Рука Аррена сначала потянулась к пустому месту на поясе, где должна была находиться рукоять меча, и, не найдя ее, сжалась в кулак — на это ушло полсекунды. Насупившись, он решительно двинулся наперерез незнакомцу. Тот был на целую голову выше Ястреба, широкоплеч и дюж, хотя сейчас совсем задыхался от бега. Оказалось, что глаза у него дикие и весь он дрожит как в горячке, словом, это был настоящий безумец.

— Я нашел! Нашел! — продолжал он вопить, пока Аррен, пытаясь остановить, надвигался на него, приняв угрожающую позу и сурово вопрошая:

— Чего тебе надо?

Незнакомец так и этак пытался обойти его и стать рядом с Ястребом, но Аррен снова и снова заслонял волшебника.

— Ты — здешний Красильщик, — сказал ему Ястреб.

Тут Аррен понял, что вел себя как дурак, пытаясь защитить своего спутника, который, как оказалось, совсем не хотел, чтобы его защищали. Тогда юноша отступил в сторону, на обочину дороги, тем более что и незнакомец, услыхав третье слово, сказанное Ястребом, вдруг перестал задыхаться и молотить по воздуху тяжеленными, запачканными несмываемой краской кулачищами. В его глазах вроде бы прояснилось, и он совсем осмысленно глянул на Ястреба и кивнул.

— Я был Красильщиком, — сказал он. — Теперь — нет.

Затем как-то искоса глянул на Ястреба и ухмыльнулся, тряхнув головой, покрытой копной запыленных рыжих волос.

— Ты вынул из моей матери ее имя, — сказал он. — Теперь я не узнаю ее, а она — меня. Она еще любит меня, но теперь бросит. Умрет.

При этих словах сердце Аррена сжалось, но, глянув на Ястреба, он увидел, что тот отрицательно покачал головой.

— Нет, нет, — сказал Ястреб. — Не умрет.

— Сейчас — нет. Но все равно умрет.

— Да. Потому что она живая, — согласился маг.

Красильщик глядел на него с минуту, как будто эти слова поставили его в тупик, а потом двинулся на него горой и, набычившись, схватил за плечи. Сделано это было так внезапно, что Аррен не успел загородить Ястреба, хотя подскочил так быстро, что услышал слова, которые Красильщик шептал прямо на ухо магу:

— Я видел ту дыру в темноте. Там стоял Король. Он следил за миром и правил им. В руках у него был огонек, маленькая свечка. Он дунул на нее, и она погасла. Дунул еще раз — и она загорелась! Понимаешь — загорелась!

Ястреб не протестовал, когда его схватили за плечи и начали шептать на ухо. Он только спросил:

— Где ты был, когда видел это?

— В постели.

— Спал?

— Нет.

— Через стену?

— Нет, — сказал Красильщик, словно протрезвев и чего-то испугавшись. Отпустив мага, он попятился. — Я не знаю, где это было, — прошептал он. — Но найду. Хоть и не знаю, где.

— Я бы тоже хотел это знать, — сказал маг.

— Я тебе помогу.

— Как?

— У тебя есть лодка. На ней ты приплыл сюда и поплывешь дальше. Куда? Может, на запад? Потому что плыть надо на запад. Он приходит по дороге оттуда. Значит, то место — там. С этой стороны. Потому что он живой — не дух, не тень, не призрак, который переходит через стену. Ничего подобного. Через стену может перейти только душа, но у него бессмертна не только душа, но и тело. Я видел, как во тьме от его дуновения возгорелось пламя, которое только что угасло. Я видел это! — Тут лицо человека преобразилось и засияло в золотисто-красном закатном свете дикой красотой. — Я знаю — он поборол смерть! И отказался от волшебной силы, чтобы узнать — как. Теперь я уже больше не волшебник. И ты тоже знаешь это, ты тоже ищешь то место. Возьми меня с собой.

Тот же самый золотой свет сиял и на лице Ястреба, но оно оставалось неподвижным и суровым.

— Да, я пытаюсь найти то место, — сказал он наконец.

— Позволь мне пойти с тобой.

— Если будешь на берегу в час отплытия — я тебя возьму, — коротко произнес Ястреб, и голос его был холоден и спокоен, как и прежде.

Красильщик отступил еще на шаг и замер, глядя на него; восторженная экзальтация, озарявшая его лицо, начала меркнуть, а на смену ей пришло странное, тяжело-недоуменное выражение. Похоже, что Красильщика посетила вполне разумная и трезвая мысль: стоит ли ему мучить себя, пробиваться сквозь штормы, новые впечатления и видения — и куда? Зачем? В конце концов, не сказав больше ни слова, он повернулся и побежал трусцой назад, в облако пыли, которое он поднял на дороге и которое еще не успело осесть. Аррен облегченно вздохнул.

Ястреб тоже вздохнул, хотя отнюдь не потому, что на сердце у него стало легче.

— Ладно, — сказал он. — Странной дороге подойдет странный провожатый. Если хочет — пусть плывет.

Аррен пошел рядом с ним в ногу.

— Уж не хочешь ли ты взять его с нами? — спросил он.

— Это будет слишком тяжело для него.

С внезапной вспышкой гнева Аррен подумал: «Это и для меня слишком тяжело». Но вслух он не сказал ничего, и они пошли дальше в молчании.

Когда они вернулись в Сосару, то встретили их не очень хорошо. Стоит чему-нибудь случиться на таких маленьких островах как Лорбанери, — и это сразу становится известно всем. Несомненно, кто-то видел, как они сворачивали к Дому Красильщиков, а затем на дороге беседовали о чем-то с сумасшедшим. Хозяин трактира прислуживал им с нескрываемой грубостью, а жена его вела себя так, будто смертельно боялась. Вечером, когда деревенский люд собрался посидеть на улице под навесом трактира, они всячески старались показать — прежде всего друг другу — что не желают разговаривать с подозрительными иноземцами и пытались вести между собой как можно более веселую и непринужденную беседу. Но не так-то много оказалось у них остроумных шуток, которые могли бы пройти по кругу, и поэтому вскоре веселье их выдохлось. Замолчав, они очень долго сидели, насупившись, пока наконец мэр не обратился к Ястребу и не спросил:

— Так что же, нашел ты свои голубые камешки?

— Я нашел кое-какие голубые камни, — вежливо ответил Ястреб.

— Надо думать, что Собри показал тебе, где их искать.

— Ха-ха-ха! — заржали остальные, восхищаясь этим шедевром иронии.

— Собри — это такой рыжеволосый? — спросил Ястреб.

— Он сумасшедший. Это с его матерью ты говорил утром.

— Я у нее спрашивал про волшебников, — сказал маг.

Вчерашний тощий мужичок, который сидел к нему ближе всех, сплюнул в темноту и спросил:

— Зачем?

— Я думал, что от волшебника скорее всего узнаю то, что мне надо.

— Люди прибывают на Лорбанери за шелком, — сказал мэр — Никаких камней никто у нас отродясь не искал. И никто не спрашивал о чарах и заклинаниях, или рукомашестве, шарлатанстве и прочих колдовских фокусах. Потому что здесь живет честный народ и делает честную работу.

— Это верно… Он прав, — загалдели остальные.

— И мы не желаем здесь никаких других людей, всяких иноземцев, которые суют нос в наши дела и вынюхивают секреты нашего ремесла.

— Если бы в округе нашелся хоть один колдун, который еще не спятил с ума, мы бы посадили его в амбар что-нибудь делать.

— Только они не представляют, что такое честная работа.

— Они и знают, и умеют ее делать — если только такая работа найдется, — возразил Ястреб. — А то ведь ваши амбары пусты, сады неухожены, а если у вас в складах и найдутся настоящие шелка, то они сотканы много лет назад. Что вы вообще делаете здесь, на Лорбанери? Чем занимаетесь?

— Мы занимаемся своими делами и не суем нос в чужие, — огрызнулся мэр, но тут в разговор вступил очень возбужденный тощий мужичок:

— Тогда объясни, почему к нам больше не ходят корабли? Почему наши товары не возят в Хавнор? Не знаешь? А я знаю — потому что мы делаем дешевую подделку…

Его слова потонули в граде яростных опровержений. Все принялись кричать друг на друга, повскакивали с мест, мэр потрясал кулаками перед лицом Ястреба, кто-то выхватил нож. Всеми овладело дикое возбуждение. Аррен сразу вскочил на ноги и глядел на Ястреба, ожидая, что тот встанет, осиянный волшебным светом, и откроет свою силу, поразив обидчиков немотой. Но маг явно не собирался делать ничего подобного. Он просто сидел и переводил взгляд с одного на другого, очень внимательно выслушивая их угрозы. Постепенно они начали успокаиваться, как будто не в состоянии были долго поддерживать гнев, по крайней мере — не дольше, чем веселье. Нож незаметно оказался снова в ножнах, угрозы перешли в глумливые насмешки. Они начали вести себя как собаки, потихоньку расходящиеся после стычки: кто с важным напыщенным видом, а кто бочком, поджав хвост.

Когда они остались одни, Ястреб наконец встал со своего места, зашел в трактир и долго пил воду из кувшина, стоявшего возле двери.

— Пошли, мальчик, — сказал он. — С меня хватит.

— К лодке?

— Да.

Он положил две серебряных монеты, имевших хождение в этой части света, на подоконник — это была плата за постой — затем вскинул на спину свой маленький мешок, где у него была одежда и прочие пожитки. Аррен устал за день и хотел спать, но он оглядел помещение трактира, унылое и душное, под потолком которого уже начали перепархивать проснувшиеся летучие мыши; он вспомнил прошлую ночь, проведенную в этой комнате, и без возражений последовал за Ястребом. Он подумал также, когда они спускались вниз по темной улочке Сосары, что, отплыв сейчас, они ускользнут от того сумасшедшего, от Собри. Но когда они пришли на пристань, он уже дожидался их на пирсе.

— Вот и ты, — сказал маг. — Что ж, если решил плыть с нами, полезай в лодку.

Без слов Собри забрался в лодку и устроился на дне возле мачты, похожий на большого неопрятного пса. И тут Аррен взбунтовался.

— Господин мой! — сказал он.

Ястреб обернулся, и они оказались на пирсе лицом к лицу перед привязанной внизу лодкой.

— Они на этом острове все сумасшедшие, — сказал он. — Но ты-то, думаю, нет. Зачем ты берешь его?

— Как провожатого.

— Куда он нас поведет — к еще большему безумию? К смерти — в воде или от ножа в спину?

— Именно к смерти — но по какой дороге, я не знаю.

Аррен говорил с горячностью, и хотя Ястреб отвечал ему тихо и спокойно, в его голосе тоже звучали свирепые нотки. Он отвык, чтобы его расспрашивали о мотивах поступков. Но с тех пор, как вечером на дороге Аррен сделал попытку защитить его от сумасшедшего и увидел, какой тщетной и ненужной оказалась эта защита, он испытывал горечь, что его порыв преданности оказался таким непрошеным, смешным и ненужным. Он слишком хорошо понял, что в случае настоящей беды не сумеет защитить Ястреба; и он видел, что ему не дозволено принимать решения; но горше всего казалось то, что он был неспособен — или ему не дозволялось — понимать природу их поиска. Он просто тащился за Ястребом, вовлекшим его в это предприятие, и чувствовал себя бесполезным и беспомощным, как малое дитя. Но он уже не ребенок.

— Мне не подобает спорить с тобой, господин мой, — произнес от так холодно и спокойно, как только мог. — Но это… это свыше моего разумения.

— Это свыше чьего угодно разумения, — был ответ. — Но мы идем туда, куда никакой разум нас не приведет. Хочешь идти туда — или нет?

Гневные слезы брызнули из глаз Аррена.

— Я же сказал, что пойду с тобой, куда бы ты ни пошел, и буду служить тебе. И не нарушу своего слова.

— Вот и прекрасно, — угрюмо сказал маг и как бы отвернулся, но снова оказался лицом к Аррену. — Ты нужен мне, Аррен, а я нужен тебе. И я повторяю: путь, по которому мы идем — это твой путь, и ты должен следовать по нему не из повиновения или верности мне, но потому, что ты ступил на него первым — еще до того, как увидел меня, вообще до того, как сошел на берег Рока, и даже до того, как отплыл с Энлада. Поэтому ты не можешь свернуть с пути или вернуться, не пройдя до конца.

Голос его ничуть не смягчился. И Аррен отвечал ему так же угрюмо:

— Интересно, как бы я смог повернуть назад здесь, на краю света, не имея даже лодки?

— По-твоему, здесь край света? Нет, туда еще добираться и добираться. Но мы, быть может, попадем туда.

Аррен резко кивнул и перемахнул с берега в лодку. Ястреб отвязал линь и наговорил в парус легкий ветерок. Как только они отплыли, пристань Лорбанери быстро пропала в темноте, пустая, как и в час их прибытия; потянуло холодным воздухом, который разогнал темную пелену на севере, и луна, рассыпав серебро по морской глади, поплыла по небу слева от них, когда они повернули на юг, огибая побережье острова.

— Вы что же, никогда не бываете на суше? — тихо спросил мальчик.

— Бываем — раз в год. Мы ходим к Длинной Дюне. Там мы рубим лес и чиним наши плоты. Это бывает осенью, а после этого мы плывем вслед за серыми китами на север. Зимой мы расходимся порознь, каждый плот отдельно. А весной мы приходим к Балатрану и встречаемся. Ходим друг к другу в гости, играем свадьбы, справляем праздник Длинного Танца. Здесь проходит Дорога Балатрана, начинается могучее течение, уходящее на юг. Летом мы дрейфуем на юг с этим большим течением, пока не встречаем Великих — серых китов. Тогда мы поворачиваем на север и, следуя за ними, возвращаемся в конце концов к берегам Эмаха на Длинной Дюне — всего лишь на краткий промежуток времени.

— Все это в высшей степени удивительно, господин мой, — сказал Аррен. — Никогда я не слышал, что на свете живет народ, подобный вам. Мой дом очень далеко отсюда. Но и там, на острове Энлад, мы тоже танцуем Длинный Танец в канун летнего солнцестояния.

— Вы притаптываете землю ниже, чтобы она стояла надежнее, — сухо сказал вождь. — А мы танцуем над морскими пучинами. — Спустя какое-то время он спросил: — А как зовут твоего господина?

— Ястреб, — ответил Аррен.

Вождь повторил это имя по слогам, но было ясно, что оно не имеет для него никакого смысла. И это окончательно убедило Аррена, что рассказ вождя — правда, что этот народ год за годом живет в море, в самом настоящем Открытом Море, где нет никакой суши, куда не долетает ни одна сухопутная птица, в местах, о которых остальные люди ничего не знают.

— Он умирал, — сказал вождь. — Ему надо спать. А ты вернись назад, на плот Звезды. Когда потребуется, я пошлю за тобой.

И вождь встал. Хотя он был совершенно уверен в себе, но, очевидно, не до конца представил, кто такой Аррен и как с ним следует обращаться: как с равным или как с мальчиком. В данной ситуации Аррен предпочитал последнее, поэтому покорно послушался приказа. Но тут же столкнулся с новой проблемой. Плот снова отнесло в сторону, и теперь два плота оказались разделенными сотней ярдов шелковистой воды, покрытой рябью.

Тогда вождь Детей Моря снова заговорил с ним. Он произнес всего лишь одно слово:

— Плыви.

Аррен осторожно спустился в воду. Ее прохлада была приятна для обгоревшей кожи. Он переплыл полосу воды и выбрался на другой плот, где обнаружил группу из пяти-шести ребятишек и нескольких молодых людей, которые наблюдали за ним с нескрываемым интересом. Совсем маленькая девочка сказала ему:

— Ты плаваешь как рыба, попавшаяся на крючок.

— А как я должен плавать? — спросил Аррен, сдерживая свои чувства и стараясь быть вежливым. И в самом деле, не мог же он грубить таким маленьким человечкам. Она выглядела как полированная статуэтка из махогониевого дерева — хрупкая, изысканно изящная.

— Вот как! — крикнула она и, как тюлень, нырнула в слепящую сверкающую воду, сразу вскипевшую вокруг нее белыми пузырьками. Она исчезла под водой, и только спустя долгое время и с невозможно дальнего расстояния он услышал ее пронзительный голосок и увидел над поверхностью воды черную гладкую головку.

— Пошли, — сказал мальчик, который, возможно, был ровесником Аррена, хотя по росту и сложению ему нельзя было дать больше двенадцати. Это был парнишка с серьезным лицом, и на его голой спине красовался вытатуированный синий краб. Он прыгнул в воду и нырнул, а вслед за ним и остальные, даже трехлетний малыш. Пришлось прыгнуть и Аррену, который постарался поднять поменьше брызг.

— Как угорь, — сказал мальчишка с крабом, вынырнув возле его плеча.

— Как дельфин, — сказала хорошенькая девчушка с очаровательной улыбкой и снова скрылась в глубине.

— Как я! — пропищал трехлетний малыш, бултыхаясь в воде, словно бутылка.

Весь тот вечер, и весь следующий длинный золотой день, и все следующие дни Аррен плавал, разговаривал и работал вместе с молодежью на плоту Звезды. И все происшедшее с ним, начиная с ночи весеннего равноденствия, когда они с Ястребом покинули Рок, стало казаться ему все более и более странным; вообще все, что случилось с ним в путешествии и во всей его прежней жизни, казалось, потеряло всякое значение, и его совсем уже не занимал вопрос, что с ним будет дальше. По ночам, ложась спать вместе с остальными под звездным небом, он думал: «Все так, будто я умер, а здесь всего лишь отсвет жизни: и солнечный свет, и море за краем мира, и эти сыны и дочери моря». Перед тем как уснуть, он глядел на юг, отыскивая на краю неба желтую звезду и руну Завершения, и всякий раз он видел Гобадрон и малый или большой треугольник; но теперь они всходили на небе позже, и он не мог дождаться с открытыми глазами, пока вся фигура появится над горизонтом. И день и ночь плоты несло течением на юг, но в море не происходило никаких перемен, ибо только вечно-изменчивое никогда не меняется. Налетели майские грозы, лили ливни, по ночам сияли звезды, и целыми днями светило солнце.

Он понимал, что их жизнь не может вечно протекать в таком похожем на сон праздничном покое. Он спрашивал про зиму, и они рассказывали ему про затяжные дожди и огромные волны, про затерявшиеся плоты, отбившиеся от остальных, которые плыли по воле волн сквозь серые туманы и мрак — неделя за неделей. В последнюю зиму во время шторма, затянувшегося на целый месяц, они видели такие громадные волны, которые были «со штормовую тучу» — они говорили так потому, что ни разу в жизни не видели настоящих гор или холмов; с гребня волны виднелась следующая — огромная, удаленная на несколько миль, которая стремительно неслась прямо на них. «Могут ли плоты плавать по таким морям?» — спрашивал он их, и они отвечали, что, да, могут, но не всегда. Весной, когда они собираются к дороге Балатрана, часто не досчитываются плотов. Вот в нынешнюю весну не пришли два плота, да нет, целых три, нет, шесть…

Они вступали в брак очень рано. Голубой Краб, мальчик, татуированный в честь своего имени, и хорошенькая девушка Альбатрос были, оказывается, мужем и женой, хотя ему только что исполнилось семнадцать, а она была на два года моложе. Весной молодежь с разных плотов создала много таких семей. По плотам ползали или делали первые шаги малыши, привязанные длинными поводками к четырем столбам центрального навеса. В самое жаркое время дня они сползались под этот навес и спали, сбившись в кучку. Дети постарше ухаживали за малышами и вместе со взрослыми принимали участие во всех занятиях. Все по очереди занимались сбором огромных морских водорослей с бурыми листьями, которые назывались ниглу; они в изобилии росли по Дороге, и их длинные узорные листья напоминали папоротник, только достигали в длину восьмидесяти, а то и ста футов. Все работали вместе, сбивая из волокон ниглу ткани или сплетая из них грубые веревки и сети; вместе занимались рыбной ловлей, разделкой и вялением рыбы, выделкой из китовой кости разных инструментов и другими делами, нужными для поддержания плотов в порядке. Но у жителей плывущего города всегда находилось время для купания и для бесед; им никто не назначал точных сроков, к которым следует выполнить ту или иную работу. Там вообще не знали, что такое часы, и время исчисляли лишь целыми днями и целыми ночами. Спустя несколько таких дней и ночей Аррену начало казаться, что он прожил на этом плоту бесконечно много лет, а Обехол ему приснился, а все, что было до него, тоже сон, только более смутный, про какой-то совсем другой мир, где он жил на суше и был принцем в некоей стране Энлад.

Когда Аррена наконец призвали на плот вождя, Ястреб какое-то время разглядывал его, а потом сказал:

— Сейчас ты похож на того Аррена, которого я увидел впервые во Дворе Фонтана: гладкий, как золотой тюлень. Тебе пришлось по нраву здесь, мальчик…

— Да, господин мой.

— Вот только где это здесь? Мы оставили позади все места, которые знают люди Архипелага… Мы заплыли дальше тех мест, которые нанесены на карту… Давным-давно я слышал рассказы о плотовом народе, но считал, что это всего лишь сказочка из Южного Простора, вымысел, за которым нет никакой реальности. Однако мы спасены этим вымыслом и, выходит, попали в сказку.

Он говорил с улыбкой, как будто тоже разделял эту свободную от времени легкость жизни под летним солнцем; но его лицо было изможденным, и в глазах залегла недоступная солнцу тьма. Аррен видел это и решил принять эту тьму.

— Я предал… — начал он и остановился. Потом закончил: — …я предал твое доверие ко мне.

— Как это, Аррен? Где?

— Там — на Обехоле. Когда ты в первый раз по-настоящему нуждался во мне. Ты был ранен, и я должен был помочь. Я же ничего не сделал. Лодку несло течением и ветром, и я позволил ей дрейфовать. Ты мучился, а я ничего не сделал для тебя. Я видел землю — видел… и даже не попытался направить туда лодку.

— Успокойся, мальчик, — сказал маг так твердо, что Аррен повиновался. Вскоре маг попросил: — Расскажи мне, о чем ты думал в то время.

— Ни о чем, господин мой… действительно ни о чем. Только думал, что бесполезно пытаться что-то делать. Я думал, что твоей волшебной силе пришел конец… нет, что ее вообще никогда не было. Что ты попросту обманул меня. — Тут на лице Аррена выступил пот, и ему пришлось заставить себя продолжать, и он продолжал: — Я боялся тебя. И еще я боялся смерти. Я так ее боялся, что даже не смотрел на тебя, потому что ты, возможно, умирал. Я не мог думать ни о чем, кроме одного… что где-то есть такой путь… способ избежать смерти — для меня, и что хорошо бы найти его. Но все время жизнь вытекала из меня — изо всего… как будто где-то была огромная рана, и из нее вытекала кровь — как у тебя. Изо всего живого текла кровь. И я не делал ничего, вообще ничего, и только пытался как-то спрятаться от этого ужаса — от смерти.

Он запнулся, потому что выговорить вслух эту правду было невыносимо. Но не стыд заставил его остановиться, а страх, тот самый страх. Теперь он понимал, почему эта мирная жизнь на плоту среди волн и солнечного света казалась ему лишь отсветом жизни или сном, но не настоящей жизнью. Так казалось, поскольку в душе он знал, что реальность пуста; лишенная кем-то жизни, тепла, красок и звуков, она потеряла всякий смысл. В настоящей жизни не существует ни высот, ни глубин. Он всей прелестной игры форм, света и цвета на море и в глазах людей осталось только это — игра иллюзий в обмелевшей пустоте.

Потом уйдут и иллюзии, и не останется ничего, кроме бесформенности и холода. Больше ничего.

Ястреб глядел на него, и, стараясь избежать его взгляда, Аррен понурил голову. Но неожиданно в нем заговорил еле слышный голос былой отваги, и этот голос надсмехался над его страхом. Он был надменен и безжалостен и сказал ему: «Трус! Трус! Неужели ты отбросишь даже это?»

Аррен с огромным усилием поднял голову и заставил себя встретить взгляд своего спутника.

Ястреб протянул к нему руку и крепко сжал ладонь мальчика — и в этот миг соприкоснулись не только их души, но и плоть.

— Ясень! — сказал он.

Никогда до этого не называл он Аррена истинным именем — и Аррен не говорил о нем магу.

— Лебаннен! — сказал маг. — Так оно и есть. И есть ты. Нет для тебя безопасного пути. И нет конца. Слово можно услышать лишь в молчании. Нужна тьма, чтобы увидеть звезды. Танец всегда исполняют над пустотой, над ужасной бездной.

Аррену хотелось вырваться, но маг не отпускал его.

— Я подвел тебя! — крикнул он. — И подведу снова! Я слишком слаб!

— Сил у тебя хватит, — голос Ястреба казался нежным, но в то же время суровым, поднявшим из глубин души Аррена волну стыда и насмешки. — Что ты любишь, то и будешь любить. Ты будешь исполнять обязанности, которые принял на себя. На тебя можно положиться. Не диво, если ты пока еще не знал об этом: за те неполные семнадцать лет, прожитые тобой, мудрено узнать такое. Но сам посуди, Лебаннен, — что значит отказаться от смерти? Отвергая смерть, ты отвергаешь жизнь.

— Но я искал смерти! — сказал Аррен, подняв голову и глядя в глаза Ястребу. — Как Собри…

— Собри искал не смерть. Он хотел избавиться от страха смерти.

— Но существует путь. Путь, который он искал. И не один Собри — и Заяц, и другие. Путь обратно, в жизнь, в жизнь без смерти… И ты… больше, чем все они… ты должен знать про тот путь.

— Мне он неведом.

— Но другие, те волшебники…

— Я знаю лишь одно — они и впрямь думали, что ищут то место. Но знаю я и то, что все они умрут — как умер Собри. И что сам я умру. И что ты умрешь тоже.

По-прежнему он, не отпуская, крепко держал руку Аррена.

— И я ценю это знание. Это великий дар. Этот дар позволяет быть личностью. Индивидуальностью. Ибо мы вольны потерять лишь то, что принадлежит нам, и только нам. Нашу личность, нашу муку и наше величие, нашу человечность, которые не могут быть вечными. Ибо они меняются и уходят, как волны в море. Хотел бы ты, чтобы море застыло в неподвижности и прекратился бы бег волн — ради того, чтобы сохранить одну-единственную волну, чтобы спасти себя? Готов ли ты отказаться и от силы своих рук, и от страсти своего сердца, и жажды знаний, сжигающей твой ум, — ради того, чтобы купить безопасность?

— Безопасность… — повторил Аррен.

— Да, — сказал маг. — Безопасность.

И он отпустил Аррена, разжав свою руку, и отвернулся от него, как бы оставив его наедине с собой, хотя они по-прежнему сидели лицом друг к другу.

— Не знаю, — проговорил наконец Аррен. — Не знаю, что я ищу, куда иду, не знаю даже, кто я такой.

— Я знаю, кто ты, — сказал Ястреб тем же низким, твердым голосом. — Ты — мой вожатый. С твоей невинностью и отвагой, с твоей неискушенностью и верностью, ты — мой вожатый, дитя, которое я послал впереди себя во тьму. И следую за тобой — за твоим страхом. Ты, наверно, думаешь, что я суров с тобой. Но тебе ни за что не понять, до какой степени я с тобой суров и жесток. Я воспользовался твоей любовью, как горящей свечой, и я готов сжечь эту свечу дотла, чтобы осветить ступени, по которым я схожу во мрак. Мы должны идти туда — идти вместе. И пройти дорогу до конца. Мы должны дойти до того места, где иссякают все источники, до места, куда притягивает тебя твой смертный страх.

— Где оно, господин мой?

— Я не знаю.

— Я не смогу довести тебя туда. Но я пойду с тобой.

Маг смотрел на него сумрачно, во взгляде его был тот самый бездонный мрак.

— Но если я снова подведу тебя, — сказал Аррен, — если снова предам…

— Я верю в тебя, сын Морреда.

Потом оба долго сидели молча.

Над ними тихонько покачивался высокий резной идол, темный и грубый на фоне синего южного неба: туловище дельфина, сложенные крылья чайки, человеческое лицо с широко раскрытыми глазами-раковинами.

Ястреб с трудом поднялся, потому что рана его еще далеко не излечилась.

— Я устал все время сидеть и сидеть, — сказал он. — Чего доброго, еще растолстею тут от безделья…

Он начал расхаживать вдоль плота, и Аррен присоединился к нему. Прогуливаясь, они время от времени обменивались словами о том о сем. Аррен рассказал Ястребу, как он проводил время и какими друзьями он обзавелся среди плотового племени. Беспокойство Ястреба явно превышало его телесные силы, и он быстро устал. Он остановился возле девушки, которая плела волокна ниглу на своем простеньком ткацком станке позади Дома Великих, попросил ее отыскать и позвать к нему вождя, а сам вернулся под навес. Вскоре туда явился вождь плотового племени, поздоровался с ними весьма учтиво, и маг ответил ему с такой же учтивостью; потом все трое уселись под навесом на ковре из пятнистой тюленьей шкуры.

— Я думал, — начал вождь вежливо, но с большим достоинством, — о делах, про которые ты мне рассказал. О том, как люди верят, будто можно после смерти вернуться в свои тела, и как они пытаются достичь этого, забыв почитание богов, пренебрегая своими делами и впадая в безумие. Все это дурные помыслы и великая глупость. И еще я думал, не случится ли нечто подобное и с нами? Но мы не имеем ничего общего с другими людьми, с их островами и обычаями, нас не касается то, что они делают и чего не делают. Мы живем в море, и вся наша жизнь связана с морем. Мы не надеемся спасти наши жизни, хотя и не спешим расстаться с ними. Никакое безумие не коснется нас. Мы не живем на суше, и никогда сухопутные жители не бывают у нас. Во времена моей молодости мы беседовали с людьми, приплывающими на лодках к Длинной Дюне, когда мы высаживались там, чтобы рубить бревна для плотов и строить зимние укрытия. Часто мы видели паруса с Охола и Вельвая — особенно осенью, когда мы шли вслед за серыми китами. Они плыли поодаль за нашими плотами, потому что мы знаем дороги и места встреч Великих посреди моря. Но это все, что я видел и что знаю про сухопутный народ, а теперь они больше не приходят. Может быть, они все впали в безумие и перебили друг друга. Два года тому назад, будучи на Длинной Дюне, глядя на север, в сторону Вельвая, в течение трех дней мы видели дым, как от огромного костра. Может быть, там был пожар, только нам-то до этого какое дело? Мы — Дети Открытого Моря и всю жизнь ходим по морским дорогам.

— Однако, увидев лодку сухопутного народа, которую несло по воле волн, вы подобрали ее, — сказал маг.

— Некоторые среди нас говорили, что это неразумный поступок и что надо бы предоставить лодке плыть по морю до края света, — отвечал вождь своим высоким, бесстрастным голосом.

— Но ты не послушал их.

— Нет. Я сказал, что мы должны помочь людям сухопутного племени, как и было сделано. Но твоя великая забота нас не касается. Если безумие поразило сухопутный народ, то пусть сухопутный народ сам разбирается. А мы следуем по дороге Великих. Мы не можем ничем помочь тебе в поиске. Пока ты среди нас, ты наш гость. Уже немного дней осталось до Долгого Танца, а после него мы повернем на север, поплывем по восточному течению, которое к концу лета вернет нас снова в моря вокруг Длинной Дюны. Если ты желаешь остаться с нами, чтобы исцелить свои раны, — что ж, хорошо. Но если ты возьмешь свою лодку и поплывешь дальше своей дорогой — тоже хорошо.

Маг учтиво поблагодарил его, и вождь поднялся, тонкий и чопорный, как цапля, оставив их вдвоем.

— В невинности нет защиты от зла, — с некоторой резкостью сказал Ястреб, когда они остались наедине. — Тем не менее в ней есть сила добра. Думаю, мы побудем с ними еще немного, пока я избавлюсь от этой слабости.

— Это будет благоразумно, — согласился Аррен.

Телесная хрупкость Ястреба и шокировала, и трогала его; про себя он решил защищать этого человека от его собственной энергии и спешки, внушая ему, что лучше подождать здесь хотя бы до тех пор, пока он избавится от боли, а уж потом плыть куда ему вздумается.

Маг глянул на него, похоже чуть ошарашенный этим комплиментом.

— Они добрые, — продолжал Аррен, не заметив выражения его лица. — Похоже, их миновала та немочь души, которая поразила народ в Хорте и на других островах. Может быть, уже не осталось островов, где нас так радушно встретят и помогут, как этот затерянный в море народ.

— Может быть, ты и прав, — сказал маг.

— К тому же летом они ведут такую приятную жизнь…

— Тоже верно. Хотя, если подумать, всю жизнь питаться холодной рыбой и ни разу не увидеть, как цветет груша, не попробовать воды из родника — брр! По меньшей мере, это скучно.

Затем Аррен вернулся на плот Звезды и продолжал работать, купаться и наслаждаться теплом вместе с молодежью, а прохладными вечерами беседовал с Ястребом и засыпал под звездами. Время незаметно приближалось к кануну летнего солнцестояния и к Длинному Танцу, и течение медленно уносило огромные плоты на юг, в Открытое Море.

Дракон раскрыл пасть, и оттуда вырвалась спиральная струя дыма, похожая на длинную причудливую арабеску. Потом золотые крылья с громовым раскатом ударили по воздуху, подняв настоящий ураган, пахнувший гарью пожара; дракон взмыл вверх, описал над плотом круг и полетел на север.

На плотах стояла тишина, лишь тихонько скулили и плакали дети, а женщины успокаивали их; люди выбирались из воды на плоты, и их лица казались немного пристыженными; забытые факелы догорали в первых солнечных лучах.

Маг повернулся к Аррену; в глазах его горел огонь, который мог быть отсветом и радости, и всепоглощающего гнева. Но заговорил он негромко и спокойно:

— Теперь нам пора уходить отсюда, мальчик. Попрощайся с друзьями и приходи.

Ястреб повернулся, поблагодарил за гостеприимство вождя плотового племени и попрощался с ним; затем он покинул главный плот, пересек три других — они стояли близко друг к другу, собранные для Танца, — и перешел на плот, к которому была привязана «Зоркая». Здесь лодка следовала вместе с плотовым городком в его долгом и медленном дрейфе на юг, покачиваясь позади плота. Дети Открытого Моря наполнили пустой бочонок, находящийся в лодке, бережно запасенной дождевой водой, и снабдили их запасом провизии, желая таким образом выказать уважение своим гостям; ибо многие из них уверовали в то, что Ястреб — один из Великих, который на время принял человеческое обличье вместо китового. Когда Аррен присоединился к нему, маг поднял парус; юноша отвязал веревку и спрыгнул в лодку, и тогда она в одно мгновение повернулась кормой к плоту, парус ее упруго напрягся, как от большого ветра, хотя дул лишь легкий рассветный бриз. «Зоркая» еще раз резко повернулась на месте и на полной скорости понеслась на север по следу дракона, легкая, как листок, уносимый ветром.

Когда, управившись с лодкой, Аррен обернулся, то увидел плотовый город, оставшийся далеко позади и похожий на веточки и щепочки, разбросанные по поверхности воды. Можно было еще разглядеть навесы и столбы с прикрепленными к ним факелами. Но вскоре все это пропало в слепящем блеске утреннего солнца на тихой воде. «Зоркая» летела вперед. Когда ее нос разрезал волны, взлетали крохотные хрустальные брызги, заставлявшие его жмуриться.

Несмотря на отсутствие ветра в этот час, маленькая лодочка неслась под парусом со скоростью, невозможной для обычного корабля; подобная стремительность возможна только в штормовой ветер при всех парусах, что привело бы к неминуемому крушению. Полный штиль стоял в тот час на море, но слово и сила мага заставляли лодку лететь стрелой.

Сам маг долго стоял у мачты и настороженно глядел вперед. Потом сел на свое прежнее место у румпеля, положил на него руку и глянул на Аррена.

— Это был Орм Эмбар, — сказал он. — Дракон с Селидора, родич великого Орма, сразившего Эррет-Акбе и убитого им.

— Он охотился, господин мой? — спросил Аррен, ибо до сих пор не был уверен, что сказал маг дракону — приветствие или угрозу.

— Пожалуй, что да. Охотился за мной. А если дракон кого-то выслеживает, то обязательно находит. — Он резко рассмеялся. — Если бы мне кто-нибудь сказал об этом, я бы ни за что не поверил: дракон разыскивает человека, чтобы попросить о помощи! И не кто-нибудь, а именно тот! Орм среди драконов не самый старший — хоть и очень стар, — но самый могущественный среди всего рода. Он не скрывает своего имени, как это приходится делать другим драконам и людям. Ему не нужно бояться, что кто-то получит над ним власть, назвав по имени. И ему не нужно никого обманывать, как это в обычае у его сородичей. Много лет назад, на Селидоре, он отпустил меня живым и даже открыл мне одну великую истину, сказав, как можно снова восстановить Руну Королей. Ему я обязан тем, что смог разыскать Кольцо Эррет-Акбе. Но мне и в голову не могло прийти, что я смогу когда-нибудь возвратить такой долг такому кредитору!

— О чем он просил?

— Он хочет показать мне дорогу, которую я ищу, — сказал маг, вновь мрачнея. И после небольшой паузы добавил: — Там, на западе, есть еще один Дракон-Властитель. Он готовит нам погибель, и сила его больше нашей. Я его спросил: «Даже больше твоей, Орм Эмбар?» — И он ответил: «Даже моей. Мне нужна твоя помощь. Поспеши.» — И я спешу, повинуясь его просьбе.

— Больше ты ничего не знаешь?

— Вскоре узнаю.

Аррен свернул в кольцо причальный линь, аккуратно уложил его, потом занялся другими мелкими делами, наводя порядок в лодке, но все время в нем звенело напряженное возбуждение, так что весь он был как натянутая тетива лука; и это напряжение прозвучало в его голосе, когда он наконец заговорил:

— Думаю, что этот вожатый будет получше прочих!

Ястреб глянул на него и рассмеялся.

— Да, — сказал он. — Думаю, что на этот раз нам уже не придется блуждать наобум.

Так двое путников начали великую гонку через весь океан. Тысяча миль, а то и больше, отделяла не нанесенные на карты моря, по которым плавало плотовое племя, от острова Селидор, самого западного из всех островов Земноморья. День за днем вставало над чистым горизонтом сияющее светило и тонуло в красном зареве заката; и под золотой дугой, которую чертило на небе солнце, и серебряными кругами, описываемыми звездами, одна-одинешенька во всем море летела на север лодка.

Порою вдалеке собирались грозовые летние облака, бросая на горизонт пурпурные тени; тогда Аррен вопросительно глядел на мага, и тот, вставая, движениями рук и голоса манил к себе облака, и они плыли к ним, проливаясь дождем над лодкой. Среди туч сверкали молнии, ревел гром, а маг все стоял с воздетой вверх рукой, пока ливень не изливался прямо на него и на Аррена, заполняя сосуды, расставленные в лодке, заливая лодку и море, сглаживая даже волны своим буйным напором. И он, и Аррен хохотали от удовольствия; ведь еды у них было достаточно, и ее не приходилось экономить, но в воде они нуждались частенько. К тому же Аррена восхищало, как бешеное великолепие бури покорялось слову мага.

Аррен немало дивился тому, с какой легкостью и охотой его спутник теперь пользовался своей силой, и однажды спросил:

— Почему, когда мы начали наше плавание, ты не употреблял свои чары?

— Первый и последний уроки, какие нам дают на Роке, таковы: «Делай лишь необходимое». И не больше!

— Но в таком случае между первым и последним уроками должно преподаваться учение о том, что такое необходимое.

— Именно об этом и идет речь. О том, что надо сообразовываться с Равновесием. Но вот когда само Равновесие нарушено, тогда нужно считаться с другими вещами. И прежде всего с тем, что надо спешить.

— Но как могло случиться, что, когда все волшебники на Юге, а теперь, возможно, и повсюду, даже те певцы на плотах — все утратили способность к магическому искусству, ты сохранил волшебную силу?

— Потому что мне ничего не нужно, кроме моего искусства, — сказал Ястреб. И спустя некоторое время он добавил, уже более оживленно: — А если вскоре я утрачу свое искусство, то, пока оно при мне, я должен извлечь из моего волшебства все, на что оно способно.

Теперь, похоже, магом овладело странное легкомыслие, юная бесшабашность, и он творил чудеса ради чистого наслаждения, какое он получал от своей магии; Ястреб, оказывается, умел такое, чего Аррен, привыкший к его вечной осторожности, и представить себе не мог. Маг тешил себя все новыми и новыми фокусами; впрочем, в любом волшебнике живет фокусник. Маскировка, к которой Ястреб прибег в Хорте и которая так взволновала Аррена, была для него просто детской игрой, причем очень простенькой и незамысловатой, ибо он мог преображать, когда вздумается, не только свое лицо и голос, но и тело, и даже саму природу, становясь чем ему захочется: рыбой, дельфином или своим тезкой — ястребом. А однажды он произнес:

— Смотри, Аррен, сейчас я покажу тебе Гонт.

И он сказал, чтобы мальчик смотрел на поверхность воды в бочонке, накануне до краев заполненном дождевой водой. Многие обычные колдуны могут вызывать воображаемые образы на поверхности воды, а именно это он и сделал: в водном зеркале возникла огромная остроконечная вершина, окутанная облаками, которая вставала, казалось, прямо из серого моря. Потом изображение изменилось, и Аррен отчетливо увидел на горном склоне отвесный обрыв — как будто он смотрел на него с высоты птичьего полета, будучи чайкой или ястребом, парящим на ветру, дувшем с берега; он смотрел на обрыв, встающий прямо из бурунов и уходящий отвесно на высоту не меньше двух тысяч футов. И на самом верхнем карнизе обрыва стоял какой-то маленький дом.

— Это Ре Альби, — сказал Ястреб. — Здесь живет мой учитель, Огион, тот самый, который много лет назад усмирил землетрясение. Он ухаживает за козами, собирает лечебные травы и хранит молчание. Хотел бы я знать, продолжает ли он свои прогулки по горе — ведь теперь он очень стар. Но если бы Огион умер, я узнал бы об этом, наверняка узнал бы, даже здесь и теперь… — Но в голосе его не было уверенности, и на мгновение изображение заколыхалось, пошло рябью, как будто утес вдруг начал валиться. Потом все прояснилось, и также прояснился его голос: — У него в обычае ходить одному по верхним горным лесам, там он проводит конец лета и всю осень. Когда я был мальчишкой из горной деревни, он сам пришел ко мне и дал мне имя. И тем самым определил всю мою жизнь.

Изображение в водном зеркале снова изменилось. Появилась картина, словно увиденная глазами птицы, сидящей в лесу среди ветвей и глядящей вниз — на залитые солнцем горные луга, и вверх — на заснеженный пик. Откуда-то изнутри долины бежала крутая дорога, уходящая в зеленую, пронизанную солнечными пятнами тень.

— Нигде нет такой тишины, как в этом лесу, — сказал с какой-то тоской Ястреб.

Изображение побледнело и пропало, и на водной глади бочонка не осталось ничего, кроме отраженного слепящего диска полуденного солнца.

— Туда, — сказал Ястреб, глядя на Аррена странным, чуть насмешливым взглядом, — если я когда-нибудь вернусь туда, — даже ты не сможешь последовать за мной.

Впереди показалась земля, низкая и голубая в послеполуденном блеске, как полоса тумана.

— Это Селидор? — спросил Аррен, и сердце его учащенно забилось.

Но маг ответил:

— Я думаю, это Обб или Джеззаж. Мы, мальчик, не одолели еще и полдороги до Селидора.

В ту ночь они миновали пролив между двумя островами. На них не виднелось ни огонька, но чувствовался такой тяжелый запах дыма, пропитавшего воздух, что легкие начали болеть, будто ободранные до крови, когда они вдыхали его. С наступлением дня они поглядели назад, на восточный остров, Джеззаж, который выглядел выжженным и черным, насколько можно было заметить с моря в глубь суши, а над ним висела дымка тускло-голубого цвета.

— Они выжгли поля, — сказал Аррен.

— И деревни. Мне уже приходилось вдыхать такой запах, — отозвался Ястреб.

— Разве здесь, на западе, живут одни дикари? — спросил Аррен.

Ястреб покачал головой:

— Тут жили фермеры, горожане…

Аррен не отрываясь глядел на черный разрушенный остров, на ясно обозначившиеся на фоне неба обгорелые деревья в садах, и лицо его было сурово.

— Что плохого сделали им эти деревья? — спросил он. — Может быть, они вздумали покарать траву за какую-то собственную провинность? Иначе как дикарями и не назовешь людей, которые выжигают землю за то, что повздорили с другими людьми.

— У них же нет никакого правления, — сказал Ястреб. — Нет короля. А все благородные мужи или волшебники удалились от дел, бросили их на произвол судьбы и погрузились в глубины своего духа, отыскивая дверь, через которую можно уйти от смерти. Так обстояло дело на юге, и так, я думаю, обстоят дела здесь.

— И все это натворил один человек — тот самый, про которого говорил дракон? — недоверчиво спросил Аррен. — Мне кажется, что такое никому не под силу.

— Почему? Если б у нас снова был Король над всеми островами — это был бы один человек. И он бы управлял. И разрушить один человек может все так же легко, как и управлять всем. Если возможно существование Короля, то с таким же успехом может появиться и Антикороль.

И в его голосе снова слышалась какая-то нотка не то насмешки, не то вызова, которая возвратила Аррену самообладание.

— У Короля есть слуги, солдаты, вестники, офицеры. Он правит при помощи слуг. А где слуги этого Антикороля?

— В нашем сознании, мальчик. В наших душах. Этот предатель — наше «я». «Я», которое кричит и плачет: «Я хочу жить! Пусть весь мир пойдет прахом, а я хочу жить!» Маленькая душа-предательница, которая гнездится внутри нас в темноте, как паук в шкатулке. Он говорит с каждым из нас. Но лишь немногие понимают это. Волшебники, певцы, создатели. И те герои, которые хотят быть самими собой, всегда, вечно, — это ли не великая мечта?

Аррен поглядел прямо на Ястреба:

— Ты явно хочешь сказать, что это отнюдь не великая мечта. Но объясни мне, почему. Я был ребенком, когда мы отправились в плавание. Я не верил, что умру. Я узнал с тех пор кое-что, не много может быть, но узнал. Я научился верить в смерть. Но я еще не научился радоваться ей, приветствовать свою смерть — или твою. Если я люблю жизнь, не должен ли я ненавидеть то, что она конечна?

Учитель фехтования Аррена в Бериле был пожилой человек лет шестидесяти, коренастый, лысый и хладнокровный. В течение многих лет Аррен питал к нему стойкую неприязнь, хотя и понимал, что он великий мастер своего дела. Но однажды во время занятий он обманул бдительность своего учителя и обезоружил его; и знал, что до смерти не забудет теперь того недоверчивого, какого-то совсем неуместного для этой ситуации счастья, которое вдруг озарило холодное лицо учителя; его надежду и радость: «Равный… наконец-то я встретил равного!» Начиная с этого дня, учитель фехтования тренировал его самым немилосердным образом, и всякий раз, как они сходились, лицо старика освещала та же самая неумолимая улыбка, которая становилась шире, когда Аррен начинал решительнее наступать на него. И такое выражение он увидел теперь на лице Ястреба.

— Жизнь без конца, — сказал маг. — Жизнь без смерти. Любая душа желает этого. Бессмертия. В силе этого желания — ее здоровье. Но берегись, Аррен, — ты один из тех, кто может добиться исполнения этого желания.

— И что тогда?

— Тогда — все это. Эта пагуба, заражающая землю. Люди, забывающие свое искусство. Онемевшие певцы. Ослепшие глаза. Еще что? Правление лживых королей, воцарившихся навеки. И вечно правящих одними и теми же подданными. Никаких рождений; никаких новых жизней. Не будет больше детей. Того, что только и позволяет смертным переносить жизнь. Ибо только смерть дарит возрождение. Равновесие целого — это не неподвижность. Равновесие в движении — в вечном становлении и обновлении.

— Но как может Равновесное Целое оказаться в опасности из-за проступков одного-единственного человека, из-за того, что единственный человек останется в живых? Это же просто невозможно, это просто недопустимо… — Он запнулся…

— Кто может это допустить? Или воспретить?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю.

С угрюмым, почти бульдожьим упрямством Аррен спросил:

— Тогда почему ты в этом так уверен?

— Просто знаю, сколько зла может сотворить один-единственный человек, — сказал Ястреб, и его изувеченное шрамами лицо исказилось, хотя, похоже, скорее от боли, нежели от гнева. — Я знаю, потому что сам некогда сотворил его. То же самое зло, движимый той же самой гордыней. Я открыл дверь, ведущую из одного мира в другой. Всего лишь щель, маленькую щелочку, лишь для того, чтобы доказать, что я сильнее самой смерти. Я был тогда молод и еще не встречался со смертью лицом к лицу — как и ты… И чтобы закрыть эту щелочку, понадобилась вся сила Верховного Мага Неммерле, все его искусство, сама его жизнь. Ты видишь отметины, которые Тень оставила на мне, на моем лице. Но его она убила. Ох, Аррен, в том-то и дело, что дверь между светом и тьмой действительно можно открыть; для этого надо только иметь достаточно силы. Но чтобы вновь закрыть ее, требуется еще более невероятное усилие.

— Но то, что ты сделал, наверняка не то же самое…

— Почему? Потому что я хороший человек? — В глазах Ястреба сквозил снова тот же холод, как у учителя фехтования. — А можешь ли ты мне сказать, Аррен, что такое хороший человек? Может, хороший человек — тот, кто не делал никому зла, кто не открывал дверь во тьму и кто не несет в себе этой тьмы? Подумай-ка еще, мальчик. Попробуй заглянуть чуть подальше. Чтобы узнать это, тебе надо идти туда, куда ты должен идти. Загляни в себя! Или ты не слышал, как тот голос звал тебя: «Иди, иди ко мне?» Разве ты не пошел на этот зов?

— Слышал. И пошел. Но я думал, что это был его голос.

— Его. Но и твой тоже. Как бы он мог говорить с тобой и со всеми теми, кто знал, как его услышать, если бы это не был и твой собственный голос?

— Но почему в таком случае ты не слышишь его?

— Потому что не захотел! — яростно ответил Ястреб. — Я был рожден, чтобы властвовать, — как и ты. Но ты еще молод. И пока стоишь на краю возможного, на границе страны теней, и ты слышишь голос, который зовет: «Иди!» Как некогда и я. Но я стар. И давно совершил свой выбор — делать то, что мне надлежит делать. Я стоял при свете дня лицом к лицу с моей собственной смертью. И понял, что в мире есть лишь одна сила, которая стоит того, чтобы владеть ею. И эту силу нельзя взять — возможно лишь принять. Ее нельзя иметь, ее можно лишь отдавать.

Теперь Джеззаж остался далеко позади — синим пятнышком на голубизне моря.

— Значит, я его слуга, — сказал Аррен.

— Да. А я твой.

— Но тогда кто он? — воскликнул Аррен. — Кто он такой?

— Думаю, какой-то человек.

— Тот самый человек, о котором ты как-то говорил, — колдун с Хавнора, тот, кто призывал мертвых? Он?

— Вполне возможно, что он.

— Но ты же говорил, он был старик, когда ты его увидел — уже много лет назад… Неужели он до сих пор еще не умер?

— Может быть, да… а может, и нет, — сказал Ястреб.

Больше они не разговаривали на эту тему.

В ту ночь море светилось. Крутые волны, которые отбрасывала назад своим носом лодка, движение каждой рыбы у поверхности воды — все было очерчено и сверкало живым огнем. Аррен сидел, положив руку на планшир, а голову на эту руку, и наблюдал за линиями и вихрями серебристого свечения. Он опускал руку в воду и вынимал ее оттуда, и свет тихонько стекал с его пальцев.

— Смотри, — сказал он, — я тоже стал волшебником.

— Нет у тебя этого дара, — возразил ему спутник.

— Много тебе пользы от меня без этого дара, — сказал Аррен, пристально вглядываясь в беспокойное мерцание волн. — Особенно когда мы сойдемся с нашим врагом.

Потому что он надеялся — надеялся с самого начала, что причина, по которой Верховный Маг выбрал его — одного его — своим спутником в этом путешествии, заключалась в том, что он обладает врожденной силой, унаследованной от предка Морреда, которая может открыться в крайнем случае, в самый черный час. И тогда он спасет и самого себя, и своего господина, и весь мир от врага. Но сейчас, вспомнив про свою надежду, он подумал, что все это было так давно, так же давно, как в детстве, когда он был маленьким ребенком и ему очень хотелось надеть на голову корону своего отца, и он горько плакал из-за того, что ему запрещали сделать это. Желание быть волшебником оказалось несвоевременным, как и та детская мечта. Потому что Аррен не обладал никакой волшебной силой. И никогда не будет магом.

И в самом деле, возможно, придет такое время, когда он не только сумеет, он обязан будет возложить себе на голову корону своего отца и стать владетельным князем Энлада. Но теперь это казалось какой-то мелочью, и родной дом виделся маленьким и очень далеким. Это не означало, что он неверен отцу и родине, просто его верность стала и сильнее, и крепче, связанная с великими делами и значительными целями. К тому же принц познал свою слабость и благодаря этому познал меру своих сил, и знал теперь наверняка, что он силен. Но какая польза от его силы, если он не имел волшебного дара, вообще никакого дара, который он мог бы предложить своему господину, — кроме своей службы и неизменной любви? Будет ли этого достаточно там, куда они идут?

Но Ястреб сказал ему:

— Глядя на пламя свечи, можно благодаря ей попасть в любое темное место.

На следующее утро, когда они проснулись, и небо, и воздух, и вода были серыми. Прямо над мачтой небо чуть светлело, там проглядывала голубизна, потому что туман стелился низко над водой. Для северян, каковыми были и Аррен с Энлада, и Ястреб с Гонта, туман был желанным гостем, старым другом, которого они давно не видели. Он мягко окружил со всех сторон лодку, так что они не могли видеть далеко, и казалось, что они очутились в хорошо знакомой комнате после многих недель, проведенных в ярко освещенном голом помещении, продуваемом сквозняками. Они теперь возвращались в свой родной, привычный климат и находились скорее всего примерно на широте Рока.

А в семистах сотнях миль к востоку от одетых туманом вод, где плыла «Зоркая», ясный солнечный свет сиял на листьях деревьев в Вековечной Роще, на зеленой вершине холма Рока и на высокой покатой крыше Большого Дома.

В одной из комнат в южной башне, в рабочей лаборатории мага, тесно заставленной ретортами, алембиками и толстобрюхими, кривошеими бутылями, толстостенными печами и крохотными нагревательными лампочками, щипцами, воздуходувными мехами, штативами, плоскогубцами, напильниками, трубками, пипетками и тысячами коробочек, склянок и закупоренных кувшинов, помеченных надписями на хардическом или более секретных языках, и всякими другими тому подобными принадлежностями алхимии, стеклодувного дела, металлоочистки и искусства исцеления, — в этой комнате посреди множества загроможденных столов и скамеек стояли два учителя Школы на Роке — Учитель Превращений и Учитель Призываний.

В своих ладонях седовласый Учитель Превращений держал огромный самоцвет, похожий на нешлифованный алмаз. Это был кристалл, который внутри играл слабыми оттенками аметистового и розового цветов, но чистый и прозрачный как вода. И, заглядывая в эту чистоту и прозрачность, можно было увидеть кое-что другое, но не изображение или отражение того, что находилось вокруг камня, — а некие грани да глуби́ны, каждая глубже предыдущих, пока наконец они не заводили в странную грезу, откуда невозможно было вернуться. Это был Камень Шелиэт. В течение долгого времени он хранился у князей Вая, порою как талисман, навевающий сон, а порою использовался для более губительных целей. Ибо тот, кто смотрел в него слишком долго, погружаясь в бесконечные глубины кристалла, мог сойти с ума. Но Верховный Маг Геншер, уроженец Вая, прибыв на Рок, принес с собой Камень Шелиэт, потому что в руках мага он открывал великие тайны и истины.

Однако от человека, в чьих руках был Камень, зависело, какие тайны ему откроются.

Поэтому Учитель Превращений, который держал его в ладонях и всматривался сквозь его бугорчатую, неровную поверхность в бездонные, слабо окрашенные, мерцающие глубины, громко говорил, рассказывая товарищу о том, что он видит.

— Я вижу землю — так, словно я стою в центре мира на горе Онн и наблюдаю то, что происходит у меня под ногами, даже самые далекие острова самых далеких Просторов и еще дальше. Все это видится совершенно ясно. Я вижу корабли в проливах Илиена, и огни в очагах Торхевена, и крышу этой башни, где мы сейчас находимся. Но за Роком — ничего. На юге — ни одного острова. И на западе — ни одной земли. Я не могу увидеть Ватхорт там, где ему надлежит быть, и ни одного острова в Западном Просторе, даже такого близкого, как Пендор. И Осскиль, и Эбосскилль — где они? Над Энладом какой-то туман, серая пелена, вроде паутины. И каждое мгновение я вижу, как пропадает еще какой-нибудь остров, а море на месте острова становится пустым и ненарушенным, каким оно было, наверно, перед мигом Творения…

Его голос запнулся на последнем слове, как будто оно с трудом далось его губам.

Он поставил Камень на подставку из слоновой кости и отошел от него. Его доброе лицо как-то сразу вытянулось и осунулось. Он попросил:

— А теперь расскажи, что увидишь ты.

Учитель Призываний взял Камень в ладони и начал его поворачивать, как бы отыскивая на его шероховатой, блестящей поверхности вход, сквозь который можно было заглянуть внутрь. Так он поворачивал Камень в руках довольно долго, с напряженным вниманием на лице. Наконец он положил его и сказал:

— Друг мой, я мало что вижу. Обрывки, какие-то проблески, мелькания, но целого уловить не могу.

Седовласый Учитель Превращений сжал его руку:

— Уже одно это не странно ли?

— То есть?

— Часто ли слепнут твои глаза? — вскричал Учитель Превращений так, будто неожиданно пришел в ярость. — Неужели ты не видишь, что там… — тут он несколько раз запнулся, прежде чем смог произнести дальше, — словно чья-то рука закрывает твои глаза — точно так же, как некая рука лежит на моих устах и мешает мне говорить.

Учитель Призываний сказал:

— Ты переутомился за последнее время, друг мой.

— Призови того, кто в Камне, — велел Учитель Превращений, тщательно контролируя каждый произносимый им звук, но все равно он говорил как бы одеревеневшим языком.

— Зачем?

— Затем, что я прошу тебя об этом.

— Послушай, друг мой, почему ты меня подбадриваешь, как мальчишку перед медвежьей берлогой? Неужели мы дети?

— Да! Перед тем, что я увидел в Камне Шелиэт, я ребенок — притом ребенок напуганный. Призови то Существо, которое в Камне. Могу я попросить тебя об этом, друг мой?

— Нет, — сказал высокий Учитель, насупившись и отвернувшись от старшего коллеги. Потом, широко простерев руки в величественном жесте, предписанном правилами его искусства Призываний, он поднял голову и начал громко и четко выговаривать слоги заклинания. И когда он их произносил, внутри Камня начал разгораться некий свет, а в комнате темнело. Начали сгущаться какие-то тени. Когда тени стали совсем черными, а Камень — очень ярким, Учитель свел вместе свои ладони, поднял кристалл к глазам и заглянул в его сияющую глубину.

Некоторое время он молчал, а потом сказал:

— Я вижу Фонтаны Шелиэта… Заводи, бассейны, водопады, завесы из серебряных капель перед входом в гроты, папоротник и мох, растущий по берегам, рябь на песке, взмывающие вверх струи воды, их падение вниз, источники, бьющие ключом из глубин земли, тайну и очарование истоков, родники… — Тут он снова замолчал и какое-то время постоял так; его лицо побелело, как серебро, под лучами Камня. Потом он что-то крикнул — громко и нечленораздельно, потом выронил кристалл, который сильно ударился о его колени, и спрятал лицо в ладонях.

Тени сразу пропали. Летнее солнце снова просочилось сквозь окно в захламленную комнату. Огромный самоцвет, невредимый, лежал под столом в пыли и мусоре.

Учитель Призываний, как слепой, вытянул перед собой руки и, как дитя, ухватился за руку своего друга. Он глубоко вздохнул. Наконец поднялся, слегка оперся об Учителя Превращений и сказал трясущимися губами, пытаясь изобразить некое подобие улыбки:

— Знаешь, подбодрить тебя в свой черед я, пожалуй, не смогу.

— Что ты видел, Торион?

— Фонтаны. А потом увидел, как они начали никнуть, как ручьи и потоки пересохли, а края родников сомкнулись. Но перед этим я успел заглянуть под землю. Там все было черно и сухо. Ты увидел море, каким оно было до Творения. Но я… я увидел то, что будет после… Я видел, как будет выглядеть мир, когда он станет Небывшим. — Он облизал губы. — Хотел бы я, чтоб сейчас здесь оказался Верховный Маг, — сказал он.

— Я бы хотел, чтобы мы сейчас были с ним.

— Где? Мы же не знаем, где он. И нам теперь нечем искать его. — Учитель Призываний глянул вверх, в окно, сквозь которое было видно синее безмятежное небо. — Никакое послание не сможет прийти к нему, никакое призывание не достигнет его. Он находится там, где ты видел пустынное море. Он сейчас там и направляется в страну, где иссохли все источники. Он там, где наше искусство бесполезно… Однако, может быть, все еще существуют некие чары и заклятия, которые могут достичь его, — те, что изложены в Палнском Учении.

— Но те чары предназначены для того, чтобы призывать мертвых в мир живых.

— Но некоторые из них призывают живых в мир мертвых.

— Уж не думаешь ли ты, что он мертв?

— Я считаю, что он идет к смерти, что его притягивает к ней. И нас тоже. Наша сила покинула нас, как и наши знания, надежды и удачи. Наши истоки иссохли.

Учитель Превращений некоторое время с тревогой вглядывался в его лицо.

— Не пытайся отыскать его, Торион, — сказал он наконец. — Он знал, что следует искать, знал задолго до того, как мы догадались. Для него весь мир, как этот Камень Шелиэт: он смотрит в него и видит, что было, что есть и что должно быть… Мы ничем не сумеем помочь ему. Великие заклятия становятся слишком опасными, и из всех самое опасное — то Учение, которое ты упомянул. Мы должны, как он просил, быть твердыми и следить за стенами Рока и помнить Имена.

— Я помню, — сказал Учитель Призываний. — Но мне нужно пойти к себе и обдумать все это.

И он покинул комнату в башне, двигаясь чуть скованно и высоко держа свою благородную, темную голову.

Утром Учитель Превращений направился разыскивать его. Войдя в комнату Учителя Призываний, после того как некоторое время тщетно стучал в дверь, он нашел его простертым в неудобной позе на каменном полу, словно опрокинутым навзничь каким-то тяжелым ударом. Руки его, широко раскинутые в жесте, характерном для Призываний, были холодны, а широко открытые глаза не видели ничего. Хотя Учитель Превращений, встав перед ним на колени, звал его со всей властью, данной магу, трижды подряд называя его Торионом и его истинным именем, тот лежал неподвижно и не откликался. Он не был мертв, но жизни в нем сохранилось лишь на столько, сколько хватало для редких ударов сердца да еле уловимого дыхания. Учитель Превращений взял в свои руки его ладони и, сжимая их, тихонько прошептал:

— Ох, Торион, ведь это я заставил тебя смотреть в Камень. Это моя вина!

Потом, поднявшись, он поспешно покинул комнату и побежал по коридорам Дома, громко крича всем, кто ему встречался, и Учителям, и ученикам:

— Враг проник к нам! Он среди нас! Он проник на Рок, несмотря на всю защиту! Он нанес нам удар! Поразил прямо в сердце!

Хотя это был добрый и мягкий человек, теперь он выглядел как одержимый, так что те, кто его видел, пугались.

— Позаботьтесь об Учителе Призываний! — говорил он. — Хотя кто сможет теперь призвать назад его дух, если сам Учитель этого искусства уходит от нас?

Послали за Учителем Целения. Он приказал уложить Ториона, Учителя Призываний, в постель, и тепло укрыть его; но не стал заваривать травы и составлять целебные зелья; не пел наговоры, которые помогали хворому телу или возмущенному духу. С ним был один из его учеников, всего лишь мальчик, который не стал еще колдуном, но подающий большие надежды в искусстве целения. Этот мальчик спросил:

— Учитель, неужели ему ничем нельзя помочь?

— По эту сторону стены — нет, — сказал Учитель Целения. Затем, вспомнив, с кем говорит, он продолжал: — Он не болен, мальчик; но если даже и есть в его теле лихорадка или немочь, я не знаю, может ли что-либо исцелить его. Последнее время мне кажется, что мои травы утратили вкус и остроту, и хотя я могу произносить слова наговоров и заклинаний, но в них не осталось никакой полезной силы.

— Это похоже на то, о чем нам вчера говорил Учитель Песнопений. Он вдруг замолчал, не закончив песни, которую мы учили, и сказал: «Я не понимаю, что означает эта песня». И вышел из комнаты. Кое-кто из мальчиков засмеялся, но я чувствовал себя так, будто пол уходит у меня из-под ног.

Учитель Целения посмотрел на простое, умное лицо мальчика, потом перевел взгляд вниз, на лицо Учителя Призываний, холодное и как бы застывшее.

— Он еще вернется к нам, — сказал он. — Не может быть, чтобы повсюду забылись все песни.

Но в ту же ночь Учитель Превращений покинул Рок. Никто не видел, как он уходил. Он спал в комнате с окнами в сад; утром одно окно оказалось широко распахнутым, а Учителя нигде не было. Все решили, что он, воспользовавшись искусством превращения, превратился в какую-нибудь птицу или зверя, а может, даже в ветер или туман и бежал с Рока, возможно для того, чтобы разыскать Верховного Мага. Некоторые, хорошо знавшие, что волшебник, изменивший свое телесное обличье, может попасться в сети собственных чар, допустив ошибку в правилах искусства, или в том случае, если ему изменит сила, очень боялись за него, но ничего не говорили о своих опасениях.

Так получилось, что Совет Мудрых недосчитывался уже не одного, а трех Учителей. Дни шли за днями, но на остров не доходила ни единая весть от Верховного Мага. Учитель Призываний лежал как мертвый, а Учитель Превращений не возвращался. В Большом Доме нарастали холод и мрак. Мальчики шепотом обсуждали происходящее, и некоторые из них говорили, что надо уезжать с Рока, потому что их уже ничему не учат здесь.

— Возможно, — говорил один мальчик, — все это с самого начала было сплошным надувательством — все эти россказни про тайные знания и могущественные искусства. Из всех Учителей только Учитель Рукотворения еще может показать кое-какие фокусы, и мы все знаем, что это такое. Это только ловкость рук, как он сам говорит — всего лишь иллюзии. А все остальные либо прячутся, либо отказываются хоть что-то сделать или показать, понимая, что тайна шарлатанства раскрыта.

Другой, выслушав, сказал:

— Ну ладно. Поставим вопрос так: что это такое, это волшебство? Что представляет собой искусство магии, если не простое умение показывать всякие видимости? Смогло оно хоть раз спасти какого-нибудь человека от смерти или дать долгую жизнь? Одно я знаю наверняка — если бы маги и впрямь имели такую силу, какую приписывают себе, они жили бы вечно!

И мальчики начинали обсуждать все, что они знали о великих магах, которые не смогли спастись. О том, как Морред был убит в битве, как Нерегер пал от руки Серого Мага, Эррет-Акбе был сражен драконом, а Геншер, предшествующий Верховный Маг, умер от обычной хвори в своей постели, как простой человек. И одни мальчики охотно слушали все эти рассуждения, ибо сердца у них были завистливые; другие, слушая это, чувствовали себя совершенно несчастными.

Все это время Учитель Целостности оставался один в Вековечной Роще и никому не позволял вступить в нее.

Не изменился один лишь Привратник, хотя его редко кто видел. Его глаза не омрачали тени. Он улыбался и охранял двери Большого Дома от Короля Призраков, ожидая возвращения хозяина.

Чем дальше уплывали они от скалы, тем тише звучал этот обманчивый зов, но яснее слышалось слово. Наконец Аррен спросил:

— Чей голос звучит в пещере?

— Голос моря.

— Но он выговаривает какое-то слово.

Ястреб прислушался, потом быстро глянул на Аррена, затем снова оглянулся на пещеру и спросил:

— Какое же слово ты слышишь?

— Как будто кто-то говорит «ахм».

— На Древнем Языке это означает «начало» или «давным-давно». Но мне этот звук слышится как «охб» — что в переводе на наш язык означает «конец»… Глянь вперед! — резко выкрикнул он в тот же самый момент, когда Аррен крикнул предостерегающе:

— Мелководье!

И хотя «Зоркая» пробиралась среди скал, как кот, перебегающий опасное место, им пришлось какое-то время заниматься выбором правильного курса, а когда они вздохнули посвободнее, гул пещеры, вечно выговаривающей некое загадочное слово, остался где-то далеко позади.

Теперь они вышли на более глубокое место, выбравшись из фантастического лабиринта камней, и впереди навис, как башня, новый остров. Его черные утесы выглядели как множество поставленных рядом огромных цилиндров или колонн, тесно прижавшихся друг к другу, с прямыми краями и ровными поверхностями; почти отвесно поднимались они прямо из моря на высоту трехсот футов.

— Это Твердыня Калессина, — сказал маг. — Так ее назвали мне драконы, когда я был здесь первый раз, много лет тому назад.

— Кто этот Калессин?

— Старейший из драконов.

— Это он построил себе такую крепость?

— Не знаю. Не знаю даже, построена ли она. И сколько дракону лет… Я называю Калессина «он», — пояснил маг, — но не знаю даже, самец это или самка. По сравнению с Калессином Орм Эмбар — всего лишь годовалый детеныш. Ну а я или ты — бабочки-однодневки.

Маг внимательно разглядывал этот чудовищный ряд базальтовых столбов, и Аррен тоже смотрел на них, чувствуя себя очень неуютно, каждое мгновение ожидая, что из-за далекого, черного края утесов может ринуться на них огромный дракон и окажется над ними в мгновение ока. Но не было никаких драконов. Путешественники медленно проплыли по тихой воде мимо скал с подветренной стороны, не услышав ничего, кроме шепота и легких шлепков затененных волн, лижущих черные базальтовые колонны. Вода в этом месте была глубокой, без рифов и скал. Аррен правил лодкой, а Ястреб стоял на носу, внимательно разглядывая утесы и яркое синее небо на ними.

Наконец лодка выбралась из тени, отбрасываемой Твердыней Калессина, на яркий солнечный свет. Время шло к вечеру. Они пересекли Драконьи Острова. Маг поднял голову, будто увидел то, что давно высматривал, — действительно, через огромный залитый солнцем простор, раскинувшийся перед ними, летел дракон Орм Эмбар.

Аррен услышал, как Ястреб крикнул ему:

— Apo Калессин?

Аррен понял, что значат эти слова, но не уловил ни малейшего смысла в ответе дракона. Однако всякий раз, как он слышал Древний Язык, он чувствовал, что каким-то образом улавливает суть разговора — почти понимает: как будто это был забытый им язык, но отнюдь не тот, которого он никогда не знал. И еще он обратил внимание, что, когда маг говорил на этом языке, голос его звучал намного звонче и чище, чем когда он говорил по-хардически, — может быть, оттого, что при первых же звуках Древней Речи воцарялось чуткое молчание, как бывает при легчайшем прикосновении к огромному колоколу. Но голос дракона то звенел, как гонг — звонко и пронзительно, то негромко шипел, как глухое потренькивание цимбал.

Аррен наблюдал за своим спутником, который, встав на узком носу лодки, беседовал с чудовищным существом, закрывавшим половину неба; сердце мальчика наполняла горделивая радость, ибо он видел, какое это маленькое существо — человек, какое хрупкое и в то же время грозное. Ибо этот дракон одним взмахом своей когтистой лапы мог оторвать человеку голову, он мог раздавить и потопить лодку, как топит листок свалившийся на него камень, — если бы дело было только в их размерах. Но Ястреб, такой маленький, был так же грозен, как и сам Орм Эмбар, и дракон хорошо знал это.

Обернувшись, маг позвал:

— Лебаннен!

Мальчик вскочил и прошел вперед, хотя ему не хотелось не то что на длину лодки, но и на один шаг приближаться к пятнадцатифутовой пасти и большим с узкими щелевидными зрачками желтовато-зеленым глазам, которые горели над его головой.

Ястреб ничего не сказал ему, лишь положил руку на плечо и снова заговорил с драконом коротко и отрывисто.

— Лебаннен! — произнес с высоты огромный, безграничный и совершенно бесстрастный голос. — Агни Лебаннен!

Аррен вскинул голову, но маг тут же надавил ему на плечо, и он, вспомнив, в последнее мгновение удержался и не заглянул прямо в эти золотисто-зеленые глаза.

Хотя он и не говорил на Древнем Языке, но немым не был.

— Приветствую тебя, Орм Эмбар, Дракон-Властитель, — сказал он ясно и звонко, как подобало князю приветствовать другого князя.

После этого наступило молчание; сердце Аррена билось гулко и часто. Но Ястреб, стоявший рядом с ним, улыбался.

Потом дракон заговорил снова, и Ястреб ответил ему, и этот разговор показался Аррену очень длинным. Наконец он был закончен — и как-то совершенно неожиданно. Дракон прянул вверх одним мощным взмахом крыльев и пропал. Лодка отчаянно закрутилась на месте и чуть не перевернулась. Когда волнение стихло, Аррен поглядел на небо и увидел, что солнце стоит не ниже, чем прежде; на самом деле этот разговор с драконом занял совсем немного времени. Но лицо мальчика было цвета намокшей золы, а глаза, когда он повернулся к Аррену, мерцали. Он опустился на гребную скамью.

— Отлично, мальчик, — хрипло сказал маг. — Нелегкое это дело — беседовать с драконом.

Аррен подал ему пищу, потому что они не ели весь день; и маг больше ничего не произнес, пока они не поели и не напились. К этому времени солнце спустилось к самому горизонту, хотя в северных широтах сразу после середины лета медленно и поздно наступали ночи.

— Ну, — сказал маг, — на этот раз Орм Эмбар, хотя и в своей манере, соизволил многое рассказать мне. Он объяснил, что тот, кого мы ищем, находится на Селидоре — и не находится… Понимаешь, любому дракону очень трудно говорить ясно и недвусмысленно. Потому что и мыслят они не так, как мы, а иначе. И даже когда кто-то из них желает сказать человеку правду — что бывает крайне редко, — он просто не представляет, как эта правда будет воспринята человеком… Так вот, я спросил его: «Значит ли это, что он находится на Селидоре так, как твой отец Орм?» Потому что, как ты знаешь, там, на Селидоре, погибли в битве и Орм, и Эррет-Акбе. И он мне ответил: «И нет — и да. Ты найдешь его на Селидоре, но не на Селидоре». — Тут Ястреб сделал паузу и задумался, прожевывая корку сухаря. — Может быть, — продолжал он, — Орм хотел сказать, что того человека нет на Селидоре, но, желая добраться до него, мне надо прибыть на этот остров… Может быть… Потом я спросил его про других драконов. Он сказал, что тот человек побывал среди них, не испытывая перед ними никакого страха, потому что хотя и был убит, но воскрес из мертвых и вернулся к жизни во плоти. Поэтому они боялись его, видя в нем существо сверхъестественное, и страх этот дал ему магическую власть над ними, и он смог заставить их забыть Язык Творения, превратив их в жертву собственной неистовой природы. Они начали пожирать друг друга или лишать себя жизни, бросаясь в море, — омерзительная смерть для огненных змеев, существ, чья стихия — ветер и огонь. Потом я спросил, где теперь их властитель Калессин, и он ответил лишь: «На Западе». А это может означать что угодно, например, что Калессин улетел в другие земли, которые, как утверждают драконы, лежат там, куда не заплывал еще ни один корабль; а может, он имел в виду что-то другое. Поэтому мне пришлось прекратить расспросы, и тогда спрашивать начал он. Дракон сказал: «Я летел над Калтуэлем, возвращаясь с севера, и над Торингатом. На Калтуэле я видел, как крестьяне закалывали младенцев на каменном алтаре, а на Ингате я видел, как горожане убили колдуна, забросав его камнями. Как ты думаешь, Гед, они съедят этих детей? И воскреснет ли колдун, чтобы забросать камнями горожан?» Я подумал, что он издевается надо мной, и готов был рассердиться, но он не издевался. Он сказал: «Эти существа лишились разума. В мире образовалась какая-то дыра, и море вытекает в нее. И свет. Скоро мы останемся в иссохшей стране, и не будет больше ни речи, ни смерти». И тогда я наконец понял, что он хотел сказать.

Аррен этого не понял, и, кроме того, он был странно взволнован. Ибо Ястреб, пересказывая речи дракона, назвал свое истинное имя — в этом не могло быть сомнений. Это невольно вызвало в памяти Аррена воспоминание о той измученной женщине с Лорбанери, которая громко выкрикивала: «Меня зовут Акарен!» Если волшебная сила, музыка, речь и доверие слабеют и увядают среди людей, если на них накатывает болезненный, лишающий разума страх и они, как драконы, утрачивают разум и начинают в безумии губить друг друга, — если все это происходит по всему миру, то может ли его господин избежать общей участи? Может ли он быть настолько сильным?

Он совсем не выглядел сильным, когда сидел, понурившись, над своим ужином, состоявшим из хлеба и копченой рыбы; человек с седыми опаленными волосами, слабыми ладонями и усталым лицом.

Но драконы боялись его.

— Ты чем-то раздражен, мальчик?

На его вопросы следует отвечать только правду.

— Господин мой, ты назвал свое имя.

— Ах да, я же забыл, что не сделал этого раньше. Тебе понадобится мое истинное имя, если мы попадем туда, куда мы должны попасть. — И, не переставая жевать, он поглядел на Аррена. — Ты что же, решил, что я впал в старческое слабоумие и дошел до того, что выболтал свое имя, как одурманенный человек, потерявший и здравый ум, и стыд? Нет. Пока еще нет, мальчик мой!

— Нет, — сказал Аррен, смутившись и не зная, что еще сказать.

Он и сам чувствовал себя усталым: день казался бесконечным и наполненным встречами с драконами. А путь впереди был темен.

— Аррен, — сказал маг. — Или нет — Лебаннен. Там, куда мы идем, нет ничего скрытого и негде что-то спрятать. И там все носят свои истинные имена.

— Мертвым нельзя причинить вреда, — сумрачно сказал Аррен.

— Но не только там, и не только в смерти люди называют свои имена. Притом именно те, кому можно причинить самый большой вред, самые ранимые. Те, кто любит и верен своей любви, они называют друг другу свои имена. Верные сердца, дарители жизни… Ты устал сегодня, мальчик. Ложись и спи. Всю ночь нам не нужно ничего делать — лишь поддерживать курс. А поутру мы увидим самый дальний, самый последний остров в море.

В голосе его звучали неодолимые доброта и нежность. Аррен свернулся калачиком на носу лодки и сразу же начал засыпать. Он слышал, как маг тихонько, почти шепотом напевал какой-то речитатив, но не на хардическом языке; напев звучал на Языке Творения, и Аррен понял, что означают слова, но, начиная понимать песню, он заснул.

Медлительными движениями маг убрал хлеб и мясо, навел порядок в лодке, а потом, взяв веревку паруса в руки и сев на гребную скамью, он наколдовал крепкий волшебный ветер. Не ведающая усталость «Зоркая» с новой силой рванулась на север и как стрела помчалась по морю.

Ястреб поглядел на Аррена. Лицо спящего мальчика было освещено золотисто-красным светом долгого заката, взъерошенные волосы шевелил ветер. Тихий, спокойный, царственно учтивый мальчик, сидевший всего несколько месяцев назад возле фонтана Большого Дома, исчез. Лицо спящего юноши похудело и заострилось, черты стали тверже, суровее. Этот был сильнее — но не менее прекрасен.

— Я не нашел никого, кто мог бы следовать за мной по этому пути, — громко сказал Верховный Маг Гед то ли спящему мальчику, то ли пустому ветру. — Никого, кроме тебя. И ты должен пройти этот путь — ибо он твой, а не мой. Но твое царство отчасти будет и моим. Ибо я первым понял, кто ты такой. Первым! Впоследствии меня будут восхвалять за это больше, чем за все остальное, что я сделал, чего достиг в магическом искусстве… Если, конечно, оно настанет, это последствие. Ибо вначале нам обоим предстоит достичь точки Равновесия, той точки опоры, на которой зиждется весь мир. И удержаться на ней. Если паду я, то падешь и ты, и сгинет все остальное… Лишь на время, всего лишь на время. Ибо никакая тьма не может длиться вечно. И даже там есть звезды… Но все равно — мне хотелось бы увидеть, как ты будешь коронован в Хавноре, увидеть солнечный свет на башне Меча и на Кольце, которое мы доставили тебе из Атуана, из Могил, из Тьмы. Я и Тенар — до того еще, как ты родился на свет.

Потом он рассмеялся и, обратив лицо к северу, сказал себе на обычном языке:

— Козопас возведет на трон потомка Морреда! Слыхано ли такое?

Вскоре, так же сидя со шкотом в руках и глядя на тугой парус, окрашенный последним отсветом красного закатного зарева, он снова тихонько заговорил:

— Если говорить правду, то не на Хавноре хотелось бы мне быть и не на Роке. Пришло время отказаться от власти. Выкинуть эти старые игрушки и уйти. Пришел срок вернуться домой. Я должен повидать Тенар, увидеть Огиона и поговорить с ним, пока он еще не умер. Я хочу вернуться в тот дом над обрывам, в Ре Альби. Мне страстно хочется снова бродить по горе Гонт, по осенним лесам, одетым в яркий наряд. Нигде нет царства, подобного нашим лесам. Пришел срок вернуться туда, вернуться к тишине и молчанию. И может быть, там я узнаю нечто такое, чему не могли научить меня ни подвиги, ни сила и чего я иначе никогда не узнаю…

Запад ослепительно пылал неистовым, великолепным красным пламенем, отчего море было алого цвета, и лодка скользила по нему как по крови; а потом все понемногу угасло, и тихо настала ночь. И всю ту ночь мальчик спал, а старик бодрствовал, упрямо глядя вперед, в темноту. И на небе не сияла звезда.

— Ты — Эррет-Акбе, — сказал Гед.

Тот спокойно, не отрываясь глядел на него, потом кивнул один раз, но ничего не сказал.

— Даже ты… даже ты должен являться по его приказу… — В голосе Геда слышалась ярость. — О господин мой, самый лучший, самый отважный из нас, покойся в своей славе и смерти!

И, воздев вверх руки, Гед опустил их вниз величественным жестом, снова произнося те слова, которые он сказал вчера перед скопищем мертвых. Его ладони оставляли за собой в воздухе широкий яркий след, пропадавший через мгновение. И, когда пропал этот след, исчез и человек в доспехах, а там, где он стоял, остался лишь непотревоженный песок, ослепительно сверкавший на солнце.

Гед ударил своим жезлом по дому из костей, и тот обрушился и исчез. От него ничего не осталось, кроме огромной реберной кости, которая торчала из песка.

Гед повернулся к Орму Эмбару:

— Он здесь, Орм Эмбар? Это — то самое место?

Дракон открыл пасть и жутко, сдавленно зашипел.

— Значит, здесь, на самом дальнем берегу нашего мира. Что ж, отлично.

Затем, взяв в левую руку свой черный тисовый жезл, Гед развел руки в жесте призывания и заговорил. И хотя говорил он на Языке Творения, однако Аррен наконец понял, как и все, слышащие это заклинание, должны понять его, ибо оно властно над всем, что значат эти слова:

— Ныне и здесь призываю я тебя, мой враг, дабы ты предстал перед моими глазами во плоти, и связываю тебя словом, которое не будет сказано вплоть до самого конца времен. Явись!

Но там, где в заклинании должно быть имя того, кого называют, Гед сказал только «мой враг».

Наступила такая тишина, как будто умолк даже шум моря. Аррену показалось, что солнце тоже потускнело, хотя по-прежнему стояло высоко в чистом небе. Тьма опустилась на берег, все теперь виделось как сквозь закопченное стекло; прямо перед Гедом мрак быстро сгущался, и было трудно разглядеть, что там происходит. Похоже, что там ничего и не возникало, по крайней мере, ничего, что можно различить на свету, — просто бесформенный сгусток тьмы.

И неожиданно оттуда появился человек. Это был тот же самый человек, которого они видели в первый день на вершине дюны, черноволосый и длиннорукий, высокий и гибкий. Теперь он держал в руке длинный стержень или клинок из стали, покрытый по всей длине выгравированными рунами, и этот предмет он наклонил навстречу Геду, который стоял к нему лицом. Но во взгляде его было нечто странное, как будто солнце слепило ему глаза, и он ничего не видел.

— Я пришел, — сказал он, — пришел — как всегда прихожу, — потому что сам решил, а не потому, что подчинился твоему зову. Ибо ты не можешь вызвать меня, Верховный Маг. Я не призрак. Я живой, только я один действительно живой! Ты думаешь, что живешь, но на самом деле ты умираешь! Ты знаешь, что я держу в руке? Это жезл Серого Мага — того, кто заставил молчать Нерегера. Жезл учителя моего искусства. Но теперь я сам и Учитель, и Господин. И теперь у меня достаточно силы, чтобы сыграть с тобой.

И с этими словами он внезапно вытянул вперед стальной клинок, чтобы коснуться им Геда, который стоял так, будто не мог ни шевельнуться, ни произнести слово. Аррен стоял на шаг позади Геда и собрал всю волю, заставляя себя рвануться навстречу врагу, но не мог даже шевельнуться, не мог даже коснуться рукояти меча, а слова застряли в горле.

Но тут над Гедом и Арреном, прямо над их головами, в огромном яростном прыжке пролетело могучее тело дракона и ринулось всей безмерной силой вниз на врага; заколдованная сталь вошла в покрытую броневой чешуей грудь дракона — ушла целиком; но человек рухнул под обрушившейся на него тяжестью, был раздавлен и сожжен дотла.

Затем Орм Эмбар поднялся с песка, выгнул дугой тело и бешено забил крыльями, изрыгая из пасти сгустки огня; потом жутко закричал. Он пытался взлететь, но уже не мог. Пагубный холодный металл пронзил ему сердце. Он рухнул на песок, и из его пасти хлынула, дымясь, черная ядовитая кровь, огонь, бивший из его ноздрей, слабел и угасал, пока ноздри эти не стали ямами, забитыми пеплом. Он уронил на песок огромную голову.

Так умер могучий Орм Эмбар на том же месте, где некогда умер его пращур Орм, и тело его затихло навеки над костями Орма, погребенными в песке.

Но там, где он вбил в землю своего врага, лежало что-то безобразное, съежившееся, похожее на труп огромного паука, засохшего в своей паутине. Он был сожжен дотла дыханием дракона, разорван на части его когтистыми лапами и раздроблен тяжестью огромного тела. Но, наблюдая за ним, Аррен увидел, что тот шевелится. Вот он пополз в сторону, подальше от дракона.

Потом он поднял лицо. Никакой красоты в нем не осталось, только безобразная старость. Это было лицо старика, настолько зажившегося на свете, что обычный старик по сравнению с ним казался цветущим младенцем. Рот его иссох, глазницы были пусты — и очень долго пусты. Так Гед и Аррен увидели наконец настоящее живое лицо своего врага.

Оно отвернулось от них. Сожженные, почерневшие руки протянулись вперед, и в них стала сгущаться тьма, та самая бесформенная тьма, которая колыхалась и вздувалась, затмевая солнце. Между ладонями Губителя она сформировалась в некое подобие сводчатого входа или ворот, расплывчатых, смутных, лишенных четких очертаний, и сквозь них не было видно ни бледного песка, ни океана, лишь какой-то покатый склон, уходящий в тусклую тьму.

И вот раздавленная фигура поползла в эти ворота, но когда доползла и оказалась в темноте, неожиданно встала, побежала по склону вниз и пропала.

— Идем, Лебаннен, — сказал Гед, взяв мальчика за руку правой рукой, и вместе они вступили в иссохшую страну.

Гед воздел вверх свои ладони и заговорил.

Аррен все еще держал Коба за руку; другую руку слепец положил на камни обрыва, высящегося перед ними, как стена. Оба стояли неподвижно, скаванные силой творимых чар.

Всем искусством, накопленным опытом долгой жизни, и всей силой яростного сердца Гед силился закрыть эту дверь и тем самым сделать мир снова целым и здоровым. И, повинуясь его голосу и велению рук, творящих образ целого, камни начали сдвигаться, волшебный свет угасал на ладонях и лице мага, потом — на тисовом жезле, пока не осталось лишь слабое мерцание. При этом умирающем свете Аррен видел, что края двери вот-вот сомкнутся.

Ладонью, приложенной к камню, слепец ощущал движение скалы, чувствовал, как она сходится; чувствовал он также искусство и мощь своего соперника и то, как они начинают иссякать, истрачиваться, выдыхаться… И вдруг он неожиданно выкрикнул:

— Нет!

Вырвавшись от Аррена, он метнулся к Геду и схватил его своей слепой, мощной хваткой. Пригибая Геда вниз всей тяжестью, он сомкнул руки на его шее и принялся душить.

Аррен поднял вверх меч Серриада и опустил клинок вниз прямо на склоненную шею под шапкой сбившихся волос.

Живой дух сохранял вес в царстве смерти, а тень его меча — свою остроту. Клинок нанес ужасную рану, разрубив позвоночник Коба. Струей ударила черная кровь, освещенная светом, исходящим от меча.

Но убивать и без того уже мертвого человека было бесполезно, ибо Коб давно был мертв, уже много лет мертв. Рана затянулась, вобрав в себя пролившуюся кровь. Слепец встал, очень высокий, и потянулся длинными нащупывающими руками к Аррену, его лицо дергалось и кривилось от бешеной ненависти, как будто лишь теперь он осознал, кто его истинный враг и соперник.

Таким жутким казалось то, как быстро он оправился от смертельного удара, как неподвластен он смерти, что эта неспособность умереть показалась Аррену ужаснее любой смерти. Яростное омерзение поднялось в душе Аррена, его охватило неистовство, и, взмахнув мечом, он снова нанес удар, изо всей силы рубанул сверху вниз. Коб рухнул с разрубленным пополам черепом, лицо залила кровь, но Аррен сразу встал над ним, чтобы ударить еще раз, не дожидаясь, пока стянет и эта рана. Он готов был рубить и рубить до тех пор, пока кто-то из них не будет убит.

Рядом с ним Гед, с усилием встав на колени, промолвил одно слово.

Услышав его голос, Аррен остановился, как будто чья-то рука схватила его руку с занесенным мечом. Слепец, уже начав подниматься, также замер. Гед встал на ноги, слегка покачиваясь. Когда он смог выпрямиться, то повернулся лицом к обрыву.

— Стань целым! — сказал он ясным голосом, концом жезла начертив поперек каменных ворот какие-то огненные линии, образовавшие некий знак; это была руна Агнен, руна Завершения, которая закрывает дороги и которую рисуют на крышках гробов. И среди камней исчез проход, пустое место. Дверь закрылась.

Земля Сухой Реки содрогнулась под их ногами, через неизменное пустое небо пронесся громовой раскат и замер вдали.

— Во имя слова, которое не будет сказано, пока не настанет конец времен, я призываю тебя, — сказал Гед. — Словом, реченным при сотворении всего сущего, отпускаю тебя. Уходи! Ты свободен!

И, склонившись на слепцом, который припал к его коленям, Гед прошептал что-то в ухо, спрятанное под свалявшимися седыми волосами.

Коб встал, медленно огляделся вокруг — на этот раз зрячими глазами. Он посмотрел на Аррена, потом на Геда. Но не произнес ни слова, лишь пристально смотрел на них темными глазами. В лице его не было больше гнева, или ненависти, или горя. Потом он медленно повернулся, пошел вниз по руслу Сухой Реки и вскоре пропал из виду.

Больше не осталось света ни в тисовом жезле, ни в лице Геда. Он стоял в темноте. Когда Аррен подошел к нему, тот ухватился за руку молодого человека, чтобы встать прямо. С минуту его сотрясали судороги сухого, бесслезного рыдания.

— Все сделано, — проговорил он. — И все кончено.

— Да, дело сделано, дорогой мой господин, — сказал Аррен. — Нам пора уходить отсюда.

— Да. Надо идти домой.

Гед выглядел так, будто был совершенно растерян, но на самом деле он просто устал. Он следовал за Арреном вниз по руслу реки, шел оступаясь и с трудом держась на ногах; медленно, будто слепой, пробирался он среди камней и валунов. Аррен вернулся к нему и пошел с ним рядом, приноравливаясь к его шагу. Когда берега Сухой Реки понизились и земля под ногами стала не такой крутой, он повернул к дороге, по которой они пришли сюда: к длинному, бесформенному склону, который уходил вверх, во тьму. Поглядев туда, он отвернулся.

Гед ничего не сказал. Как только они остановились, он тут же опустился на глыбу застывшей лавы и сидел, обессиленный, понурив голову.

Аррен знал, что дорога, по которой они пришли сюда, для них закрыта. Им оставалось лишь идти дальше и пройти весь путь до конца. Даже зайдя слишком далеко, они не ушли еще достаточно далеко, думал он. Он поглядел вверх, на черные пики, холодные и безмолвные среди неподвижных звезд. Ему стало страшно, и тогда в нем снова заговорил насмешливый, беспощадный голос его воли. Без всякого сострадания голос спросил: «Значит, останавливаемся на полпути, Лебаннен?»

Тогда Аррен подошел к Геду и очень ласково сказал ему:

— Нам надо идти дальше, господин мой.

Гед ничего не ответил, но встал с камня.

— Я думаю, мы должны идти через эти горы.

— Это твоя дорога, мальчик, — хриплым шепотом сказал Гед. — Тебе и выбирать путь. Помоги мне.

Так они начали подниматься в горы по склонам, усыпанным пылью и обгорелым шлаком. Аррен все время, как мог, старался помогать своему спутнику. В ущельях и ложбинах, по которым они пробирались, стояла черная тьма, и Аррену приходилось буквально нащупывать дорогу, так что ему было трудно одновременно поддерживать Геда. Простая ходьба превращалась в очень тяжелое дело, и они все время спотыкались, но, по мере того как склоны становились еще круче и им приходилось уже не столько идти, сколько взбираться и карабкаться, им пришлось совсем тяжко. Шероховатые, ледяные камни обжигали ладони, как расплавленное железо. И чем выше они взбирались, тем сильнее становился холод. Любое прикосновение к этой земле превращалось в пытку. Она была вся сожжена, как уголь, очевидно в недрах гор пылал огонь. Но воздух был холодным, нигде ни проблеска света. И ни звука. Ни ветерка. Острые камни крошились под руками и срывались из-под ног. Черные и отвесные, вздымались отроги и утесы, неожиданно обрываясь черными провалами. Где-то позади, внизу, затерялось царство смерти. Впереди, над ними, на фоне звездного неба чернели громоздящиеся друг над другом скалы и пики. И по всему бесконечному протяжению этих гор ничто, кроме двух смертных душ, не двигалось в черной тьме.

Гед то и дело спотыкался или терял опору; он был в полном изнеможении. Дышалось ему все труднее и труднее, и когда его руки, не удержавшись, срывались с камней, он вскрикивал от боли. От этих тихих криков, вернее, еле слышных стонов у Аррена замирало сердце. Он старался удерживать Геда от падений, но дорога часто становилась такой узкой, что нельзя было идти рядом, поэтому Аррену приходилось впереди выискивать опору для ног. Наконец, когда они вышли к высокому склону, который круто уходил вверх прямо к звездам, Гед, поскользнувшись в очередной раз, упал ничком и не поднялся.

— Господин мой, — сказал Аррен, опускаясь рядом с ним на колени. И позвал его по имени: — Гед!

Тот даже не шевельнулся в ответ.

Тогда Аррен взвалил его и потащил вверх по бесконечному крутому склону. Когда подъем закончился, впереди обозначился участок сравнительно ровной дороги. Аррен положил наземь свою ношу и рухнул рядом; он выдохся, его мучила боль, и все надежды в нем угасли. Потом он огляделся. Он стоял на вершине перевала, к которому он пробирался, между двумя пиками, черными и острыми. Перевал — это и был конец. Дорога обрывалась, а ровная площадка, на которой они находились, была краем обрыва: за ним простиралась лишь вечная тьма, и только маленькие неподвижные звезды виднелись в черном прогалине неба.

Но упорство выживает даже тогда, когда нет надежды. Аррен пополз вперед, как только обрел способность двигаться, и полз упрямо, но уже ни на что не надеясь. И заглянул через край пропасти во тьму. И увидел всего в нескольких футах внизу морской берег, покрытый песком цвета слоновой кости; янтарно-белые волны набегали на песок, играя и разбиваясь в пену. Дальше синело море, и за морем светилось солнце, садящееся в золотистую дымку.

Аррен оглянулся назад, во тьму. Он вернулся. Он приподнял Геда, насколько хватило сил, и с трудом побрел вперед, таща его, и брел до тех пор, пока не почувствовал, что не может сделать больше ни шагу. И тогда все перестало существовать — и жажда, и боль, и тьма, и солнечный свет, и рокот моря, и пенящиеся буруны.

Он снова назвал имя Геда, потом еще раз. После третьего раза Гед открыл глаза. Спустя некоторое время он пытался сесть, но не смог. Аррен, опустившись на колени, поддержал его. Тогда Гед заговорил.

— Калессин, — сказал он, — серванессаи’н ар Рок?

У него не хватило силы произнести что-то еще, и он уронил голову на плечо Аррену, закрыв глаза.

Дракон не ответил. Он припал к земле, как и прежде, и неподвижно застыл. Опять надвинулся туман, затмевая солнечный свет, по мере того как сползал вниз, к морю.

Аррен оделся и завернул Геда в его плащ. Прилив, который успел давно уже смениться отливом, пришел снова, и он решил перенести своего спутника повыше, туда, где земля была сухой, в укромное место между дюнами. Он чувствовал, что силы его восстановились и такое дело ему по плечу.

Но, как только Аррен склонился, чтобы поднять Геда, дракон вдруг вытянул к нему огромную чешуйчатую ногу и едва не коснулся его. На этой лапе было четыре когтя, со шпорой позади, как на ноге у курицы, только шпора была стальная и длинная, словно лезвие косы.

— Собриост, — прошелестел дракон, подобно январскому ветру в замерзших камышах.

— Пощади моего господина, — сказал Аррен. — Чтобы спасти всех нас, он истратил всю силу, а может, и жизнь. Пощади его!

Аррен говорил яростно и повелительно. Он успел повидать столько ужасов и столько раз боялся, что его мутило от собственного страха, с которым он больше не желал мириться. Он был разгневан на дракона из-за его чудовищной, звериной силы, размеров, того несправедливого преимущества, которым наделила этих тварей природа. Он видел смерть, он пробовал смерть на вкус, и теперь никакая угроза не имела над ним власти.

Старый дракон Калессин глянул на него одним длинным, ужасным золотым глазом. Из глубины глаза смотрела старость, превышавшая любой мыслимый возраст, а в самой бездне его таилось утро мира, которое видело это существо. И хотя Аррен не смотрел на драконий глаз, он чувствовал, что дракон глядит на него с глубокой, затаенной и мягкой веселостью.

— Арв собриост, — сказал дракон, и его покрытые ржавчиной ноздри расширились так, что в глубине их заблестел притушенный огонь.

Аррен стоял, по-прежнему держа Геда под мышки, как и в тот момент, когда дракон остановил его. И вот он почувствовал, как голова Геда чуть повернулась, и услышал его голос:

— Он говорит — «полезай сюда».

На какое-то время Аррен застыл на месте. Слова мага показались бессмыслицей. Но дракон протянул огромную когтистую лапу, поставив ее так, что образовалось нечто вроде ступеньки, предложенной им; а выше был сгиб плечевого сустава, еще выше — выступающее плечо. Точь-в-точь лестница в четыре ступеньки. А на спине дракона, перед крыльями и первым огромным железным шипом спинного гребня, во впадине у основания шеи было место, где мог сесть верхом человек, а то и два человека. Если уж они, потеряв всякую надежду, обезумели, то ничего не оставалось, как принять эту нелепицу всерьез.

— Садитесь верхом! — сказал Калессин на Языке Творения.

Тогда Аррен встал и помог подняться своему спутнику. Гед уже держал голову прямо, и с помощью Аррена он взобрался наверх по этим странным ступенькам. Оба устроились верхом на покрытой броневыми чешуями впадине у основания драконьей шеи. Аррен сел сзади, готовый, если понадобится, поддержать Геда. Оба сразу почувствовали, как в них начало вливаться тепло — благодарный жар, сходный с солнечным теплом, который излучала драконья кожа: под этим железным панцирем клокотал огонь жизни.

Аррен заметил, что они забыли тисовый жезл мага, который остался наполовину зарытым в песке; море уже подбиралось к нему и могло вот-вот подхватить и унести жезл. Он собрался соскочить вниз, чтобы взять жезл, но Гед остановил его:

— Оставь его. Я растратил всю волшебную силу у того сухого истока, Лебаннен. Отныне я больше не маг.

Калессин повернул голову и искоса глянул на него, и в глазах его стоял древний смех. В нашей истории не говорится, кем был Калессин — самкой или самцом. Осталось неизвестным и то, что он подумал в тот миг. Его крылья медленно расправились и поднялись. Они были не золотые, как у Орма Эмбара, но красные; темно-красные, как ржавчина или кровь, или как малиновый шелк с Лорбанери. Осторожно поднял дракон крылья, опасаясь задеть и сбросить своих крошечных седоков. Осторожно подобрал он для прыжка вверх свои огромные ноги — и прыгнул ввысь, как кот; крылья его ударили вниз и сразу метнули его тело выше тумана, который несло ветром на Селидор.

Взмахивая этими малиновыми крыльями в вечернем небе, Калессин сделал над островом огромный круг и полетел над Открытым Морем на восток.

В разгаре лета на острове Улли увидели огромного дракона, который летел низко над водой; позже его заметили на Узидеро, а потом севернее Онтуэго. Хотя люди Западного Простора боялись драконов, зная их слишком хорошо, однако, после того как этот пролетел по небу и поселяне выбежали из мест, куда попрятались при его появлении, те, кто его видел, начали обсуждать событие.

— Выходит, драконы не все перемерли, как мы считали, — сказал один.

— Тогда, может быть, и волшебники тоже не все перевелись, — сказал другой.

— Что ни говорите, — подхватил третий, — хотя он и страшен, но сколько же красоты и величия в его полете!

— До чего же огромен, — сказал четвертый. — Наверно, это один из самых старых и матерых.

Где Калессин опускался на землю — если вообще опускался, — никто не знает. На маленьких далеких островах много лесов и диких холмов, куда мало кто из людей осмеливался заглядывать и где приземление дракона могло остаться совершенно незамеченным.

Но на Девяноста Островах его появление сопровождалось дикими воплями и беспорядками. Люди бешено гребли на лодках, сновавших между крохотными островками, и кричали:

— Прячьтесь! Прячьтесь поскорее!

— Пендорский дракон нарушил слово!

— Верховный Маг сгинул, и теперь дракон сожрет нас всех!

Не приземляясь и даже не глядя вниз, огромный железно-черный змей летел над маленькими островками, селениями и фермами, не соизволив даже изрыгнуть разок огонь на всю эту мелкоту. Так он пролетел над Геатом, Сердом, пересек проливы, ведущие во Внутреннее Море, и оказался в пределах видимости Рока.

Ни разу в памяти людей — и едва ли даже в памяти легенд — ни один дракон не осмеливался пересечь стены, видимые и невидимые, которые надежно защищали остров. Но этот нисколько не колебался и продолжал полет, работая громадными крыльями; он тяжело пролетел над западным побережьем Рока, над его полями и селениями, прямо к тому зеленому холму, который высился над городком Твил. Там он наконец начал тихонько спускаться к земле, опустился на самую вершину холма Рок, приподнял крылья, аккуратно сложил их и припал к земле.

Из Большого Дома высыпали мальчишки. Их никто не мог остановить. Но при всей юной резвости они оказались все-таки медлительнее своих Учителей, которые первыми поспели на холм. Когда они прибежали, там уже был Учитель Целостности, который покинул свою Рощу; его белокурые волосы сверкали на солнце. С ним был Учитель Превращений, который вернулся за две ночи до этого в облике огромного морского орла, весь измученный, с изувеченными крыльями. Долго он лежал, пойманный сетью собственных чар, в этом облике, и не мог вернуть себе прежний вид до тех пор, пока не пришел в Рощу той самой ночью, когда было восстановлено Равновесие и порванный мир снова стал целым. Учитель Призываний, изможденный и бледный, всего лишь за день до этого вставший с постели, тоже пришел туда, а рядом с ним был Привратник. Собрались там и остальные Учителя Острова Мудрых.

Они видели, как седоки сошли на землю, причем один помогал другому. Они видели, как эти двое оглядывались вокруг со странным удовлетворением, смешанным с хмурым удивлением. Дракон распластался на земле и лежал, будто окаменев, пока они спускались. Когда же они встали рядом, он, слушая слова Верховного Мага, повернул голову, затем что-то коротко сказал в ответ. Те, кто наблюдал за ними издали, видели, как он искоса поглядывал на наездников одним золотисто-желтым глазом, искрящимся от смеха. Понимавшие Древнюю Речь слышали, как дракон сказал:

— Я всего лишь доставил юного короля в его королевство, а старого мага домой.

— Если домой, то мне надо немного подальше, Калессин, — сказал Гед. — Я еще не попал туда, где мне следует остаться.

Он посмотрел вниз, на крыши и башни Большого Дома, залитые солнечным светом, и, казалось, слегка улыбнулся. Потом он повернулся к Аррену, который стоял рядом с ним, высокий и тоненький, в изорванной одежде, усталый, не очень твердо держащийся на ногах после долгого и утомительного полета, ошеломленный всем, что происходило. И вот на глазах у всех собравшихся Гед опустился перед ним на колени и склонил седую голову.

Потом маг встал, расцеловал юношу в обе щеки и сказал:

— Когда ты взойдешь на трон в Хавноре, дорогой мой господин и спутник, да будет твое правление долгим и счастливым.

Затем он снова поглядел на Учителей и юных волшебников, мальчишек и горожан, которые собрались на склонах и у подножия холма. Лицо его было спокойно, а в глазах светилась радость, похожая на усмешку Калессина. Отвернувшись от всех, он снова взобрался на спину дракона по его ступне и плечу, устроившись, как всадник без поводьев, между огромными пиками драконьих крыльев на прежнее место у основания шеи. Красные крылья поднялись с громким, как барабанный бой, треском, и Калессин Старейший взмыл в воздух. Из пасти дракона вырвался огонь, смешанный с дымом, а от взмахов его крыльев повсюду разносились громовые раскаты и ураганный ветер. Он облетел один раз холм и полетел на северо-запад, к той стороне Земноморья, где вставала из моря гора Гонт.

Улыбающийся Привратник сказал:

— Он совершил все подвиги и возвращается домой.

Все долго следили за тем, как дракон летел между чистым, будто промытым солнечным небом и голубым морем, пока тот не скрылся из виду.

В «Деяниях Геда» рассказывается, что тот, кто был Верховным Магом, присутствовал на коронации Короля Всех Островов, которая проходила в Хавноре, в Башне Меча, стоящей в центре мира. В песне поется, что, когда церемония коронации была закончена и начался пир, он покинул собравшихся гостей и один спустился в гавань Хавнора. Там на воде поджидала его лодка, старая, избитая штормами, отполированная дождями, судя по всему, много повидавшая на своем веку; на ней не было паруса, и она была пустая. Гед позвал ее по имени: «Зоркая!» — и она сама подплыла к нему. Сойдя в лодку с пирса, Гед повернулся спиной к суше, и в полный штиль, без паруса или весел, лодка тронулась с места. Маг покинул гавань и взял курс на запад мимо островов, в сторону Открытого Моря. И с тех пор никто не знает, что с ним произошло потом.

Но на острове Гонт эту историю рассказывают иначе. Там утверждают, что юный король, Лебаннен, лично отправился разыскивать Геда, чтобы привезти его на коронацию. Но не смог найти его ни в порту Гонта, ни в Ре Альби. Никто не мог сказать, где он, знали лишь, что, как обычно, он отправился бродить по горным лесам. Ястреб часто так уходил, рассказывали местные жители королю: он мог не возвращаться домой много месяцев, и никто из людей не знал, по каким затерянным тропам блуждает старый волшебник. Некоторые предлагали устроить поиски, но король воспротивился, сказав:

— Он правит более великим королевством, чем мое.

С такими словами он покинул гору, поднялся на корабль и вернулся в Хавнор, где и был коронован.