стров Гонт, на целую милю вознесший над истерзанным штормами Северо-Восточным морем остроконечную вершину своей единственной горы, издавна славился волшебниками. Сколько их, покинувших затерянные горные селения и гавани унылого побережья, нашло лучшую долю в городах, сколько поступило на службу придворными магами в замки властителей Архипелага, а сколько просто странствовало в поисках приключений от острова к острову, занимаясь колдовством и магией! Самым знаменитым из волшебников и самым великим из путешественников, говорят, был тот, которого звали Ястребом: в свое время он стал и драконом-властителем, и Верховным Магом. Его подвиги описаны в «Деяниях Геда», о нем сложены поэмы и песни, но мы расскажем о тех годах его жизни, когда он не был еще так знаменит.

Он родился в уединенной деревушке Ольховке, затерявшейся высоко в горах, в верховьях Северной Долины. Вниз от деревни уходили пастбища и пахотные земли Долины — терраса за террасой, ступень за ступенью, — и так до самого морского побережья, а внизу, у излучин и поворотов петляющей реки Ар, ютились другие деревни и селения. Выше же были только поросшие густыми лесами горы, поднимающиеся гребень над гребнем к голой заснеженной вершине.

Имя, которое он носил ребенком, — Дьюни, — дала ему мать; только это имя да еще жизнь успела она ему подарить, потому что умерла, когда ребенку не исполнилось и года. Его отец, деревенский кузнец, работавший по бронзе, был угрюм и неразговорчив. У Дьюни было шестеро братьев, все намного старше его; один за другим они покинули родной дом и спустились в нижние селения Долины — кто пахать землю, кто плавать по морям, кто промышлять кузнечным делом подобно отцу. Поэтому некому было воспитывать Дьюни, никто не дарил ему заботу и нежность.

Так и рос он, как дикая трава в поле или бурьян в огороде, и вырос высоким и сообразительным мальчишкой, горластым и заносчивым, с неуемным нравом. С товарищами своими, другими деревенскими мальчишками, он пас коз на крутых горных лугах над истоками реки, а когда стал достаточно сильным, чтобы тянуть и толкать длинный рукав кузнечных мехов, отец заставил его работать в кузнице, за что платил не скупясь тумаками да подзатыльниками.

Надо сказать, не совсем напрасно отец сердился на сына. Слишком часто, когда мальчик был нужен, его не оказывалось в кузнице: вечно он пропадал где-то, бродил в чаще леса, купался в заводях реки Ар, которая, как все реки на Гонте, была очень быстрой и холодной, или карабкался на крутые откосы гор, расположенных выше лесов; оттуда он подолгу вглядывался в широкий и безбрежный Северный океан, где за островом Перрегаль до самого горизонта больше не было видно никаких земель.

В той же деревне жила сестра его покойной матери. Пока Дьюни был малышом, она делала для него все необходимое, но ей и без того хватало забот, поэтому, как только он не стал более нуждаться в присмотре, она совсем перестала уделять ему внимание. Но однажды, когда Дьюни было семь лет и мальчик, никем и ничему не обученный, ничего еще не знал о волшебных силах и искусствах, он вдруг услышал, как его тетка кричит какие-то диковинные слова козам, взобравшимся на соломенную крышу ее хижины и не желавшим слезать оттуда. Но стоило ей произнести странный стишок, звучавший очень складно, как они послушно спрыгнули с крыши и подбежали к ней.

На следующий день, присматривая за длинношерстными гонтийскими козами, щипавшими траву на лугу возле Верхнего Обрыва, Дьюни проговорил странные слова, хотя и не понимал их смысла:

Нот гиерт малк ман хиолк хан мерт хан!

Он выкрикнул стишок во все горло, и козы тут же подошли к нему. Подошли очень быстро, все сразу, не издав ни единого звука, и уставились на него темными зрачками желтых глаз.

Дьюни засмеялся и снова выкрикнул стишок, который, оказывается, дал ему такую власть над козами. Они придвинулись еще ближе, сбились в кучу и начали толкаться, чтобы пробиться к нему.

Тут он неожиданно испугался — и мощных рогов, и странных глаз, и странного молчания. Он кинулся прочь со всех ног, пытаясь вырваться из их кружка. Но козы устремились за ним, обступив плотным кольцом. Так они все вместе ворвались в деревню, причем козы бежали, тесно сгрудившись, словно стянутые веревкой, а мальчик, зажатый ими, отчаянно кричал и плакал. Из домов выбежали крестьяне, они смеялись, глядя на мальчишку, и ругали коз. Не смеялась только тетка мальчика. Она сказала козам какое-то слово, те в ответ ей громко заблеяли, освободившись от чар, разбрелись по деревне и принялись щипать траву и листья.

— Иди за мной, — приказала тетка Дьюни.

Она повела его в хижину, где жила одна. Обычно она не разрешала ребенку заходить в дом, да у него и не возникало такого желания.

Дом был приземистый, без окон, наполненный густым пряным запахом трав, развешенных для просушки по балкам и стропилам крыши: мяты, укропа, тимьяна, тысячелистника, чистотела, зверобоя, остролиста, пижмы, лавра… Зайдя в дом, тетка села, скрестив ноги, у очага и глянула на мальчика сквозь спутанные пряди своих черных волос. Она спросила племянника, что он делал с козами, а когда тот в ответ прочитал стишок, поинтересовалась, известно ли ему, что это за стих? Выяснив, что он ничего не знает, но, однако, смог заколдовать коз, и те следовали за ним, как привязанные, она поняла, какой удивительной силой наделен мальчик.

Раньше он был просто одним из ее племянников, но теперь она смотрела на него другими глазами. Она похвалила Дьюни и сказала, что хотела бы научить его и другим словам, которые понравятся ему еще больше: с помощью таких волшебных слов можно заставить улиток выглянуть из своих раковин или ястреба слететь к нему с небес.

— Ой, тетенька, научи меня! — попросил он, забыв про страх, который нагнали на него козы, и радуясь, что его похвалили за смелость и смекалку.

— Только ты ничего не должен рассказывать другим ребятам, иначе я не стану тебя учить.

— Обещаю, — сказал мальчик. — Никому ничего не скажу.

Она улыбнулась его невинности и простодушию.

— Хорошо, — сказала она. — Помни свое обещание. Но я должна связать тебя. Твой язык будет молчать, пока я не решу, что его пора освободить. Когда же ты снова заговоришь, ты уже никогда не сможешь произнести в присутствии другого человека те слова, которым я тебя выучу. Понимаешь, мы должны хранить от остальных тайны нашего ремесла.

— Хорошо, — согласился мальчик.

Он и сам не собирался делиться такими важными секретами с товарищами. Ему хотелось обладать тайной, которую не знают и никогда не смогут узнать другие.

Он тихо сидел в углу, пока тетка зачесывала назад неприбранные волосы и подпоясывала платье. Потом она снова села у очага, скрестив ноги, бросила в огонь горсть каких-то листьев, и темная хижина наполнилась густым дымом. Она пела странным голосом, то высоким и тонким, почти писклявым, то таким низким, что казалось, будто ей подпевает кто-то другой; затем ее голос снова взлетал вверх. Так продолжалось до тех пор, пока мальчик не перестал понимать, спит ли он и видит сон или все происходит наяву. Старый черный пес колдуньи, который никогда не лаял, сидел рядом и смотрел на мальчика покрасневшими от дыма глазами. Потом тетка велела повторять за ней и начала произносить заклинания на непонятном языке, и Дьюни повторял все, пока чары не овладели им и не заставили его замолчать.

— Говори! — приказала она, чтобы проверить силу заклятия. Мальчик попытался что-то сказать, но не смог — это показалось ему забавным и странным, и он рассмеялся.

Тетка даже немного испугалась его силы. Она наложила на него, пожалуй, самые сильные чары из всех, какие знала. Она хотела не только приказывать ему, когда говорить, а когда молчать, но решила взять его в ученики и обучить ремеслу колдуна. Волшебные чары связали его речь, но он мог смеяться! Не сказав ни слова, она стала лить на огонь воду, и дым в хижине начал редеть. Затем тетка дала Дьюни попить воды, а когда воздух совсем очистился от дыма и мальчик снова смог говорить, она научила его истинному имени ястреба, произнеся которое, можно подманить птицу.

Так Дьюни сделал первый шаг по пути Магического Искусства, идти по которому ему предстояло всю жизнь. И на этом пути он встретил Тень, а потом ему пришлось гнаться за ней по морю и по суше и закончить погоню на берегах царства смерти, никогда не знавшего света. Но при первых шагах этот путь представлялся мальчику широкой и блистательной дорогой к славе и величию.

Когда он убедился, что дикий ястреб, стоит только назвать его истинное имя, замирает в небе, а потом слетает, хлопая крыльями, вниз и садится ему на запястье, словно Дьюни — принц, выехавший на соколиную охоту, — вот тогда он страстно захотел узнать побольше таких имен и просил открыть ему истинные имена ястреба, беркута и орла. Чтобы знать слова, дающие ему такую власть, он учился всему, чему она учила, и делал все, что требовала от него колдунья — даже если она требовала выполнять что-то не очень приятное.

На Гонте среди прочих присловий есть и такие: «слабо, как женская волшба» или «подло, как колдовство ведьмы». Колдунья из деревни Ольховки не была злой ведьмой, занимающейся черной магией, она даже не пыталась узнать то, что относилось к высшему Искусству отношений с Древними Силами. Но будучи женщиной невежественной и живя среди простых людей, она часто злоупотребляла колдовскими силами, дурача односельчан ради всяких сомнительных целей. Она не имела представления ни о Равновесии, ни о Связи Целого, о чем должен знать каждый настоящий волшебник и служить им, прибегая к чарам только в тех случаях, когда этого требует самая настоятельная необходимость. Ей были ведомы только чары, к которым нужно прибегать при тех или иных обстоятельствах, творя известные заклинания. Ее знания, в большинстве случаев вздорные и примитивные, часто оказывались простым надувательством, и к тому же нередко сама она не отличала истинные заклинания от шарлатанства. Тем не менее следует воздать ей должное. Заклятий она знала много, хотя более искусно наводила порчу, нежели исцеляла от хворей. Как всякая деревенская колдунья, она могла составить и сварить приворотное зелье, но случалось ей на своем веку в угоду людской зависти и ненависти варить и другие зелья, куда более опасные. Правда, все плохое она, насколько возможно, скрывала от мальчика и старалась в меру данных ей сил учить его только хорошему и честному.

Он был еще ребенком и по-детски радовался той власти над птицами и животными, которую имел благодаря искусству магии. И, по правде говоря, всю жизнь именно это дарило ему высшую радость. Другие ребята, часто встречавшие его на горных пастбищах с какой-нибудь хищной птицей, прозвали его Ястребом, и это прозвище стало его мирским именем, а истинное имя, как и положено, оставалось неизвестным.

Колдунья частенько рассказывала ему о том, что хороший волшебник достигает и славы, и величия, и беспредельной власти над людьми, поэтому Дьюни ревностно старался узнать все, что можно, о магии и колдовстве. Оказалось, что в волшебстве он проявляет большую понятливость и сноровку. Тетка хвалила его, деревенские дети побаивались, а сам он считал, что скоро станет известным и могущественным человеком. Так он продвигался от слова к слову, от заклинания к заклинанию и помогал колдунье в ее ремесле, но, когда ему исполнилось двенадцать лет, он научился почти всему, что знала она сама. Как я уже говорил, знала она немного, но вполне достаточно для колдуньи из глухой деревушки и более чем достаточно для двенадцатилетнего мальчишки. Она передала ему все знания о растениях и целительстве, а также свое умение в искусстве отыскания, связывания, исправления, снятия чар и поиска вещей. Она спела все, какие помнила, сказания о Деяниях Древних и передала ему слова Истинной Речи, известные ей от других колдунов. Кроме того, Дьюни многому научился у заклинателей погоды и бродячих фокусников, которые скитались в поисках пропитания от деревни к деревне по Северной Долине и Восточным Лесам. Он научился разным фокусам, уловкам и заклинаниям, вызывающим иллюзии. С одного из таких заклинаний, по существу очень легкого, началась его слава и обнаружилась заключенная в нем великая сила.

В те дни Каргадская Империя была еще очень сильна. В нее входили четыре больших острова, лежащие между Северным и Восточным Просторами: Карего-Ат, Атуан, Хур-ат-Хур и Атнини. Язык их был не похож ни на один из языков Архипелага или других Просторов. Белокожим светлоголовым каргам, диким, склонным к насилию и свирепым, нравился вид пролитой крови и запах сожженных селений. В минувшем году они совершили набеги на Ториклы и сильный остров Торхевен, нагрянув неисчислимой воинской силой на многочисленных судах под красными парусами. Весть об этом дошла и до Гонта, но его правители были слишком заняты борьбой с досаждавшими пиратами и не хотели обращать внимание на бедствия, постигшие соседние острова. Затем карги взяли остров Спеви, разграбили и так опустошили его, угнав людей в рабство, что он и сейчас лежит в развалинах. Оттуда карги в жажде новой добычи направились на тридцати огромных длинных кораблях к Гонту и атаковали Восточную Гавань. Они прошли с огнем и мечом по городку, захватили его и сожгли. Оставив корабли в устье реки Ар под присмотром сторожевого отряда, они двинулись вверх по Долине, разрушая дома, грабя имущество, убивая людей и скот. По пути они делились на отряды и расходились по деревням в поисках добычи. Беженцы, спасаясь от врагов, несли весть о беде в верхние деревни Долины. И вот как-то жители Ольховки увидели на востоке дым, затянувший полнеба, а ночью, поднявшись на Верхний Обрыв, крестьяне обнаружили, что и вся Долина затянута дымом, сквозь который виднелись пятна огня там, где лежали поля с созревшим урожаем. Горели поля, горели сады, плоды поджаривались на пылающих ветвях, дотлевали уголья и головешки в разоренных усадьбах и фермах.

Часть крестьян сразу бежала, спрятавшись в лесах и горных ущельях, но остальные решили защищать деревню. Впрочем, немало нашлось и таких, кто просто ждал, причитая и плача. Колдунья решила бежать. Она спряталась одна в пещере над Козьим Склоном, особым заклинанием запечатав вход в пещеру. Отец Дьюни, кузнец, остался: не мог он бросить свою кузницу с плавильной печью, проработав там пятьдесят лет. Всю ночь он стучал молотом, перековывая весь запас металла, какой у него был, в наконечники для копий, а односельчане помогали ему, привязывая их к черенкам от мотыг и граблей: времени не оставалось на то, чтобы сделать в наконечниках гнезда и вытесать для копий подходящие древки. В деревне никогда не бывало иного оружия кроме охотничьих луков да коротких ножей, поскольку горцы Гонта не отличались воинственностью. На Архипелаге их знали как компасов, колдунов и морских пиратов.

Перед рассветом лег густой белый туман, какой обычно опускался осенью по утрам на высокогорные земли и пастбища. Крестьяне с охотничьими луками и только что изготовленными копьями стояли у хижин и сараев Ольховки, разбросанных по кривым улочкам, и ждали каргов, не зная, где они сейчас — далеко или уже совсем близко. Все молчали, вглядываясь в туман, который скрадывал и постройки, и расстояния, и надвигавшуюся опасность.

Среди них был и Дьюни. Всю ночь он проработал в кузнице у кузнечных мехов, поддерживая огонь в горне. Теперь, после ночной работы, у него так болели и дрожали руки, что он не мог даже как следует ухватиться за копье, которое выбрал. Он не представлял, как будет драться, чтобы помочь односельчанам или хотя бы защитить себя. Душу его терзала мысль, что вот-вот он умрет, пронзенный пикой какого-нибудь карга, хотя он совсем еще мальчишка и так мало пожил на свете. И, возможно, очень скоро он сойдет в страну вечного мрака, даже не узнав своего истинного имени, которое должен принять в день Перехода. Он посмотрел на свои тонкие руки, влажные от холодной измороси, и вдруг рассердился на собственную слабость — ведь он знал, какая сила ему дана! Да, в нем жила волшебная сила, но следовало знать, как распорядиться ею, и тогда он сумел бы составить из известных ему заклинаний такое сочетание, которое помогло бы его односельчанам победить или хотя бы Дало им шанс уцелеть в предстоящем бою. Но, чтобы воспользоваться его силой, мало отчаянного желания, нужны еще и знания.

Теперь солнце высоко сияло над вершиной горы, и туман начал рассеиваться под его жаркими лучами. И когда он распался на отдельные клочья и пополз тонкими струйками, как легкий дымок, крестьяне увидели отряд воинов, поднимавшийся в гору. На воинах были панцири из толстой кожи, бронзовые шлемы и латы, защищающие ноги, вооружены они были щитами из дерева и бронзы, пиками и длинными каргадскими мечами. Украшенные перьями, звеня и лязгая металлом, они шли по тропе, которая вилась по крутому берегу реки Ар, повторяя ее изгибы, шли длинной колонной, то и дело ломая строй на крутом и неровном подъеме. Они были уже так близко, что различались их белые лица и слышались отдельные слова непонятного языка, которыми они перебрасывались на ходу. Грабителей было не так уж много — человек сто; но и мужчин во всей деревне, считая мальчишек, набиралось не больше восьмидесяти. Пришел час, когда Дьюни следовало призвать на помощь все свои знания; и глядя на то, как колышется туман, то рассеиваясь, то сгущаясь и сползая вниз по тропе, мальчик вдруг ясно понял, какие именно заклинания должны ему помочь. Однажды какой-то старик, заклинатель погоды, стараясь переманить шустрого мальчишку себе в подмастерья, научил его фокусам с погодой. Один из трюков назывался «плетение тумана». Произнеся определенные связывающие заклинания, волшебник собирал вокруг себя густой туман, а затем маг, искушенный в деле плетения иллюзий, мог создать из тумана любые образы, похожие на потусторонние призраки. Но такие видения были непрочными и быстро рассеивались. Дьюни не обладал достаточными знаниями и навыками для создания таких иллюзий, но у него и намерения были несколько иные, а потому он напряг все силы, применяя эти заклинания для достижения нужной цели. Быстро и громко он перечислил названия всех улиц и закоулков деревни, потом начал выговаривать заклинание «плетения тумана», вставляя между словами заклинания сокрытия, делающие предметы невидимыми. Завершив такую композицию, он громко выкрикнул слова, запускающие магию в действие.

И едва он успел их договорить, как его отец, подошедший сзади, закатил ему такую затрещину, что сбил с ног.

— Заткнись, дурак! — сказал он сыну. — Прикуси свой болтливый язык да схоронись получше, пока я буду драться.

Дьюни поднялся на ноги. Теперь он слышал лязг оружия и голоса каргов на краю деревни, там, где под большим развесистым тисом стоял дом кожевника. Он ясно различал отдельные слова, звон оружия, скрип доспехов, но самих каргов не видел. Туман вдруг сгустился, накрыв всю деревню, дневной свет померк и в такой темноте нельзя было различить ладонь вытянутой руки.

— Я же всех нас прячу, — сказал Дьюни сердито, потому что голова раскалывалась от отцовской затрещины, а двойное заклинание совсем обессилило его. — Я попробую продержать туман сколько смогу, а ты собирай всех и уводи к Верхнему Обрыву.

Кузнец уставился на сына, который в густом, сыром, призрачном тумане колыхался перед ним, как привидение. Понадобилась целая минута, пока до него дошло, что сказал ему Дьюни, но, сообразив, отец сорвался с места и бесшумно побежал по деревне — ведь здесь он знал каждый забор и каждый угол. Он разыскал всех и всем разъяснил, что делать. В тумане, как огромный распускающийся цветок, вспыхнуло красное пятно — это карги подожгли соломенную крышу одного из домов. Но дальше они все-таки не пошли, а остановились у нижней околицы, выжидая, когда рассеется туман, чтобы войти в деревню, безнаказанно грабить и убивать беззащитных жителей.

Кожевник — это его дом был подожжен — послал двух мальчишек отвлекать каргов, бегая у них под самым носом. И вот мальчики принялись выкрикивать издевательства, визжать, выскакивать из тумана совсем рядом с врагами и снова нырять в него, растворяясь, как дым среди дыма. Тем временем взрослые мужчины, крадучись позади изгородей, перебегая от дома к дому, подобрались к отряду каргов с другой стороны и осыпали врагов градом стрел и копий; те стояли, сбившись в кучу, и даже неопытные вояки-крестьяне не могли промахнуться по такой мишени. Корчась, упал один карг, пронзенный копьем, еще не остывшим после ковки. Других ранили стрелами. Карги рассвирепели. Они устремились вперед, чтобы изрубить жалких защитников деревни, и сразу же оказались в густом тумане, где не видели ни зги, но зато со всех сторон слышали голоса. Карги кидались на голоса и били наугад длинными пиками, украшенными перьями с одного конца и окровавленными с другого. Они метались по деревенской улочке, не подозревая даже, что вошли в деревню: пустые дома и строения то смутно виднелись в тумане, то исчезали в клубящихся серых вихрях. Крестьяне разбегались по деревне, причем большинство, зная наизусть каждую пядь земли, каждую выбоину и колдобину, опережали каргов. Но несколько мальчишек и взрослых замешкались. Враги, натыкаясь на них, пронзали их пиками или рубили мечами вслепую, выкрикивая свой боевой клич — имена Белых Богов, Братьев Атуана:

— Вулуах! Атуах!

Некоторые из солдат останавливались, почувствовав, что грунт под ногами становится неровным, но на них напирали сзади и гнали вперед другие, разыскивая деревню-фантом и гоняясь за колышащимися, призрачными фигурами, такими близкими, но ускользающими из рук. Весь туман, казалось, был соткан из живых теней, которые ловко увертывались, дрожали, выскальзывали из хватающих рук и снова возникали чуть поодаль. Несколько каргов бежали за призраками до самого Верхнего Обрыва, до края утеса, нависшего над рекой Ар. Там тени-призраки полетели дальше по воздуху и растаяли в редеющем тумане; их преследователи, разогнавшись, с разбега сорвались вниз и, пролетев с отвесного обрыва не менее сотни футов, все до одного разбились о камни на дне долины среди мелких озерков, в последний миг перед смертью удивившись ослепительному солнечному свету. Другие же, успев вовремя остановиться у края, застыли на утесе, слушая жуткие крики и стоны падающих людей.

Карги, охваченные страхом, больше не искали деревню, они думали лишь о том, как в этом таинственном, сверхъестественном тумане не потерять друг друга. Они сбились тесной группой на склоне холма, но и там среди них то и дело возникали призраки и видения, причем некоторые из теней наскакивали сзади, поражая в спины ножами и копьями, и сразу же исчезали. Карги, не выдержав, побежали вниз под уклон, спотыкаясь и оступаясь на каждом шагу, и бежали до тех пор, пока не вырвались из серого слепящего тумана и не увидели реку и ущелье в лучах утреннего солнца. Тогда они остановились, собрались в одном месте и посмотрели назад, туда, где колышущаяся стена тумана вставала поперек тропы и скрывала все, что было за нею. Из серой пелены выскочило несколько отставших солдат, спотыкающихся и загнанных, с длинными пиками, раскачивающимися на плечах. Ни один из каргов не посмел оглянуться еще раз. Все ринулись вниз, подальше от заколдованного места.

Когда каргадские вояки спустились в Северную Долину, им пришлось драться по-настоящему. Все мужчины селений Восточных Лесов, от Оварка до Взморья, способные держать оружие, вывши на перехват вторгшихся врагов. Каргов гнали с гор отряд за отрядом; уходя, они грабили и разоряли побережье выше Восточной Гавани. Но, вернувшись на берег и обнаружив, что корабли их сожжены, карги вынуждены были принять последний бой. Прижатые к морю, они дрались, пока все до одного не были перебиты и песок в устье реки Ар не побурел от крови. Но пришел новый прилив и смыл следы последней битвы.

А в деревне Ольховке и выше нее до края Верхнего Обрыва все утро держался сырой серый туман, который буквально цеплялся за дома и землю, пока внезапно налетевший ветер не подхватил и не понес его, разрывая в клочья. И тогда туман быстро растаял в воздухе. То один, то другой крестьянин застывал на месте, оказавшись неожиданно на слепящем солнцепеке, и растерянно оглядывался. Тут мертвый карг с длинными желтыми волосами застыл в луже собственной крови; а там, словно король, павший в битве, лежал простой деревенский кожевник.

У нижней околицы все еще горел подожженный каргами дом. Все бросились тушить пожар, понимая, что бой выигран. На улице под большим тисом нашли сынишку кузнеца. Дьюни не был ранен и довольно крепко держался на ногах, но не мог выговорить ни слова и лишь тупо поглядывал по сторонам, будто оглох или лишился ума.

Все односельчане знали, что он сделал, поэтому его отвели в отцовский дом и, послав за колдуньей, велели ей сказать, чтобы она вылезала из пещеры и принималась лечить мальчика, который спас всем жизнь и имущество, — ведь погибли только четверо крестьян да сгорел один дом.

На мальчике не нашли ни одной раны, нанесенной оружием, но он не мог ни говорить, ни есть, ни спать и, казалось, не слышал того, что ему говорили, и не видел тех, кто заходил к нему. В их краях не нашлось ни одного волшебника, способного распознать и вылечить его недуг. Тетка, поглядев на него, сказала:

— Он растратил все свои силы.

Но как помочь ему, она не знала.

Так он лежал, ослепший и онемевший, а между тем история о мальчике, который «сплел туман» и напугал до смерти каргадских меченосцев, устроив вокруг них толчею призраков, стала известна по всей Северной Долине и Восточному Лесу, и высоко в горах, и за горами, и дошла даже до Большого Порта Гонта. А на пятый день после битвы в устье реки Ар в Ольховку явился какой-то чужак. Он был бос и закутан в плащ, а стар он или молод — с виду и не разберешь. Массивный дубовый посох высотою в его рост он держал легко, словно прутик. Незнакомец пришел не с низовий реки, как все, кто появлялся в деревне, а спустился сверху, с лесистых горных склонов. Деревенские кумушки сразу сообразили, что это волшебник, а когда в ответ на их расспросы он сказал, что лечит болезни и берется вылечить любую хворь, его тут же повели в дом кузнеца. Отослав прочь всех, кроме отца и тетки мальчика, незнакомец склонился над детской кроватью, где лежал Дьюни, неподвижно глядя вверх, на темный потолок. Врачеватель ничего особенного не делал, только положил ладонь на лоб мальчика да легонько прикоснулся один раз к его губам.

И Дьюни шевельнулся, сел на постели и медленно, как бы в недоумении, огляделся. Потом он заговорил, и к нему постепенно начали возвращаться и силы, и голод. Ему разрешили немного попить и поесть, а потом он снова лег, поглядывая на пришельца темными любопытными глазами.

Кузнец сказал незнакомцу:

— Я вижу, сударь, что ты не из простых людей.

— Твой мальчик тоже не простой человек, — отвечал незнакомец. — Рассказ о его подвиге, о том, как он сотворил туман, дошел даже до Ре Альби, где я живу. И я пришел сюда — чтобы дать ему взрослое имя, если он и вправду, как рассказывают, не достиг еще поры возмужания.

Колдунья шепнула кузнецу:

— Братец, это же наверняка маг из Ре Альби, Огион Молчальник, тот самый, что заговорил землетрясение.

— Сударь, — сказал кузнец, который не робел ни перед кем, какое бы громкое имя тот ни носил, — тринадцать лет моему парню исполняется как раз через месяц, но мы думали отпраздновать его Переход зимой, в Солнцеворот…

— Ему нужно дать имя как можно скорее, — возразил маг, — потому что оно необходимо. Сейчас у меня есть другие дела, но в день, когда вы назначите его Переход, я вернусь. Если ты считаешь, что я могу быть подходящим учителем, то, уходя из деревни, я возьму его учеником волшебника и буду обучать сам или позабочусь о том, чтобы он получил образование, соответствующее дару. Ибо оставлять в темноте и невежестве ум прирожденного мага чрезвычайно опасно.

Говорил Огион тихо и кротко, но так убедительно, что даже кузнец, человек практичный и прижимистый, согласился с предложением мага.

В день, когда мальчику исполнилось тринадцать лет, — в великолепный день начала осени, когда все деревья стояли в ярком праздничном уборе, — великий маг Огион вернулся в деревню, прервав свои скитания по Горе Гонт, и совершил обряд Перехода. Колдунья забрала у мальчика его детское имя — Дьюни, которое мать дала своему новорожденному ребенку. Нагой и безымянный, вошел он в родниковые ключи у истока реки Ар, выбивавшиеся из-под камней под высоким обрывом. И только он вошел в воду, как лик солнца закрыло облако, и огромная тень, соскользнув с неба на землю, смешалась с бурлившей вокруг него водой. Он прошел по родникам и вышел к другому берегу, весь дрожа от холода, но не спеша, гордо выпрямившись, хотя ледяная вода обжигала кожу. На берегу Огион, ожидавший мальчика, протянул ему руку и, сжав его ладонь в своей, шепнул на ухо истинное имя: Гед.

Так Гед получил истинное имя от одного из самых мудрых и искушенных в тайнах магии людей.

Пиршество было в самом разгаре, и люди радовались обилию вкусной еды, которую еще предстояло съесть, пиву, которое надлежало выпить, песне о деяниях одного дракона-властителя, которую обещал спеть певец, поднявшийся ради такого случая к ним из долины, — словом, праздновать бы еще да праздновать, когда маг тихонько сказал Геду:

— Пора, мальчик. Попрощайся со своими односельчанами; мы покидаем пир.

Гед сбегал за своими вещами. Отличный бронзовый нож, подаренный отцом, кожаная куртка, сшитая навырост вдовой кожевника, да ольховый прутик, заговоренный теткой-колдуньей, — вот все его имущество, если не считать штанов и рубахи. Он простился с близкими людьми, которые до сих пор составляли для него весь мир, и бросил прощальный взгляд на деревушку, рассыпавшую домики на склоне под огромным обрывом у истоков реки. И он отправился в путь с новым учителем, который повел его вверх, в леса, покрывавшие склоны гористого острова, повел сквозь пылающую листву и тени ранней осени.

ед думал, что, став учеником великого мага, он сразу же начнет изучать тайны, дающие ему власть над вещами. Он мечтал о том, как познает язык животных и речь листвы в лесу и сможет, когда захочет, поднимать ветер и менять его направление; он научится в любой миг принимать любое обличье, какое пожелает. Ему представлялось, как они с учителем превращаются в оленей или летят над лесом и горами к Ре Альби на орлиных крыльях.

Но все оказалось по-другому. Они шли как самые обыкновенные путники: спустились вниз по долине, потом неспешно двинулись на юг, затем свернули на запад, огибая Гору, прибиваясь на ночлег в маленьких деревушках, а иной раз ночуя в безлюдной глуши. Ничем не отличались они от других бедных пешеходов — колдунов-поденщиков, лудильщиков или нищих, — и ничего таинственного с ними не происходило, можно сказать, что ничего вообще не случалось. Дубовый посох мага, на который Гед поначалу поглядывал с робким, но жадным любопытством, на деле оказался всего лишь обыкновенным крепким посохом. Так прошло три дня, наступил четвертый, а Гед так и не дождался, чтобы маг произнес хотя бы одно заклинание или научил бы мальчика какому-нибудь новому имени, заговору или стишку-заклятью.

Хотя Огион и вправду оказался молчальником, но таким добрым и кротким, что Гед вскоре совсем перестал его побаиваться, а спустя несколько дней настолько осмелел, что спросил учителя:

— Когда же начнется мое обучение, сударь?

— Уже началось, — ответил Огион.

И маг замолчал, а Гед не осмелился высказать все, что хотел. Но потом все-таки не удержался:

— Я же до сих пор ничему не научился!

— Но ты даже не выяснил, чему я учу, — отвечал маг, продолжая неторопливо шагать длинными ногами по дороге, ведущей к перевалу между Оварком и Виссом. Как у большинства уроженцев Гонта, кожа у него была темная с медным отливом, волосы уже поседели. Тощий и выносливый, как пес, похоже, он никогда не уставал. Говорил он редко, ел мало, спал еще меньше. Он обладал острым зрением и слухом, и часто по выражению его лица казалось, будто он к чему-то прислушивается.

Гед ничего не возразил учителю. Это всегда непросто — спорить с магом. Вскоре заговорил сам Огион.

— Ты хочешь творить чары, — сказал он, продолжая размеренно шагать по тропе. — Но ты и так уже испил слишком много воды из этого источника. Жди. Возмужание — дело времени и терпения. А совершенное владение предметом и власть над ним — девятикратное терпение. Скажи лучше, что там растет у дороги?

— Земляника.

— А там?

— Не знаю.

— Четырехлистник — так его зовут в этих краях.

Огион остановился, коснулся обитым медью кончиком посоха маленького растения, чтобы Гед повнимательнее к нему присмотрелся, а потом сам нагнулся и сорвал засохший стручок.

Огион молчал, и Гед рискнул спросить еще раз:

— А какая от него польза, учитель?

— Я не знаю.

Гед тоже сорвал стручок, подержал в руке, разглядывая, а потом бросил на землю.

— Когда узнаешь, каков четырехлистник во все времена года, изучишь свойства корней, листьев и цветов так, чтобы всегда узнавать его по виду, запаху и семени, тогда, возможно, тебе откроется истинное имя, выражающее его сущность. Такое знание превыше любой пользы. Что такое польза? Вот, например, какая польза от тебя? Или от меня? Или возьмем гору Гонт — есть в ней польза? Или в Открытом Море?

Задав эти вопросы, Огион молча шагал с полмили и лишь тогда добавил:

— Чтобы слышать, надо молчать.

Мальчик насупился. Ему не нравилось, когда его заставляли чувствовать себя дураком. Но он подавил негодование и нетерпение и старался быть послушным, чтобы Огион наконец начал его учить. Он жаждал знаний, дающих могущество и власть. Иногда ему казалось, что ничему он не научится, бродя по лесам с каким-то сборщиком трав или простым деревенским знахарем, которого его односельчане по ошибке приняли за великого мага. Пока они, огибая Гору, уходили все дальше на запад в глухие леса за Виссом, мальчик все чаще задавал себе вопрос: если это и вправду великий маг Огион, то в чем же его величие и где его магия? Когда шел дождь, Огион не творил даже тех чар, какие знает любой заклинатель дождя, чтобы отогнать непогоду. А надо сказать, что в таких краях, как Гонт или Энланд, где колдуны рождаются часто, нередко можно видеть, как дождевая туча мечется по небу: заклинатели погоды отгоняют ее каждый подальше от себя, и так она носится, не находя места, пока ее не вытолкнут на простор над морем, где дождь никому не мешает. Но Огион позволял дождю идти там, где ему угодно, и лишь находил ель погуще, чтобы спрятаться от ливня. Сидя, съежившись, под мокрыми ветвями, Гед, продрогший и угрюмый, спрашивал себя, какая польза от магической силы, если высшая мудрость заключается в том, чтобы никогда не пользоваться волшебством ради собственного блага? Он уже жалел, что не подался в ученики к заклинателю дождя из Долины — уж с ним-то, по крайней мере, он всегда спал бы на сухом месте и в сухой одежде. Разумеется, вслух он такие мысли не высказывал. Он вообще не проронил ни слова. Учитель улыбался иногда, поглядывая на него, перед тем как крепко заснуть под проливным дождем.

К самому Солнцевороту, когда на высотах Гонта пошел первый густой снег, они добрались до Ре Альби, где жил Огион. Селение — его название переводилось как «соколиное гнездо» — стояло на краю высокого утеса, называющегося Верховиной. Оттуда в ясную погоду было видно далеко внизу глубокую гавань и высокие башни Гонтского Порта, и корабли, приплывающие и уплывающие в узкий проход между двумя Броневыми Скалами; и морской простор, уходящий далеко на запад, где смутно вырисовывались голубые холмы Оранеи, самого восточного из Внутренних Островов.

Дом мага, большой и просторный, сложенный из крепких бревен, отапливался камином с самой настоящей дымовой трубой; но изнутри он мало отличался от обычной деревенской хижины, в какой Гед жил в Ольховке: всего одна комната да пристроенный сбоку козий хлев. В западной стене дома было что-то вроде ниши, там спал Гед. Над его постелью, простым соломенным тюфяком, было окно, выходящее на море, но большую часть времени закрытое ставнями для защиты от сильного зимнего ветра, дувшего с северо-запада. Всю зиму Гед провел в теплом полумраке дома, слушая шелест дождя, свист ветра за окном или тишину снегопада. За это время он научился читать и писать Шестьсот Хардических Рун. Занятия доставляли ему большую радость, потому что без знания рун чары и заклятия приходилось заучивать наизусть, не понимая сути того, что делаешь. Хардик, язык Архипелага, заключал в себе не больше магической силы, чем любой другой человеческий язык, но он уходил корнями к Древнему Языку, на котором некогда были даны всем вещам их истинные имена, а понимание Древнего Языка начинается с освоения рун, начертанных еще во времена, когда острова этого мира впервые были подняты из моря.

Но по-прежнему не было ни чудес, ни волшебства. Всю зиму Гед ничего не делал, только перелистывал тяжелые страницы Книги Рун да следил, как идет дождь или падает снег. Приходил Огион, вволю нагулявшись по лесу и накормив коз; он притопывал сапогами, стряхивая с них прилипший снег, и, не говоря ни слова, садился к горящему камину. Бесконечное чуткое молчание наполняло тогда и комнату, и душу Геда и длилось так долго, что мальчику начинало казаться, что он забыл, как звучат слова, произносимые вслух. Когда же Огион наконец заговаривал, слова его звучали так, словно он был первым человеком, придумавшим речь, хотя он и не говорил ничего особенного — только о самом простом, обыденном — хлебе, воде, погоде, сне.

Когда же пришла весна, стремительная и яркая, Огион стал часто посылать Геда за травами на луга, лежавшие выше Ре Альби, и мальчик собирал любые растения, какие ему приглянутся и сколько душе угодно; маг разрешал Геду бродить целыми днями вдоль разлившихся после дождей ручейков и речушек по залитым солнцем зеленым лесам и полям. С великой радостью Гед уходил из дома и гулял на воле до самой ночи. Но нельзя сказать, чтобы он совсем забывал о травах. Он всюду присматривался к ним, лазая по скалам и крутым откосам, гуляя по лесу или переходя вброд ручьи и заводи, он постоянно глядел себе под ноги и всегда что-нибудь приносил домой. Он часто наведывался на луг между двумя речками, где густо росла трава с очень красивыми цветами, которую называли в тех местах белой фиалкой. Врачеватели Гонта высоко ценили ее, поэтому Гед решил заготовить белой фиалки как можно больше и заглядывал туда снова и снова. Однажды, придя на луг, он увидел там девчонку, которую уже несколько раз встречал раньше; он знал, что она дочь старого владельца Ре Альби. Ему не хотелось заговаривать с ней, но она подошла к нему сама и весело поздоровалась.

— Я знаю, кто ты, — сказала она. — Тебя зовут Ястреб, и ты ученик здешнего мага. Расскажи мне что-нибудь про колдовство.

Он смотрел под ноги на белые цветы, которые она задевала подолом белой юбочки, и испытывал стеснение и даже какую-то смутную тревогу, поэтому с трудом выдавил из себя несколько слов, ответив что-то не очень вразумительное. Но девочка продолжала говорить с ним так простодушно, беззаботно и чуточку капризно, что наконец он тоже почувствовал себя с нею легко и непринужденно. Она была высокой, примерно его возраста, со светло-желтой, почти белой, кожей; говорили, что мать у нее с Осскиля или даже из каких-то более далеких краев. Ее черные, очень длинные волосы водопадом струились с плеч. Она показалась Геду некрасивой, даже уродливой, но ему захотелось понравиться, сделать ей приятное, заслужить ее восхищение. И чем дольше они разговаривали, тем сильнее становилось это желание. Она заставила его рассказать, как он устроил фокус с туманом, который помог прогнать из деревни грабителей-каргов. Девочка выслушала его рассказ с молчаливым удивлением и восхищением, но ни единым словечком не похвалила его. А потом задала еще один вопрос:

— Ты умеешь подзывать птиц и зверей?

— Умею.

Он знал, что неподалеку, в утесах над лугом, есть гнездо ястреба, и он тихо позвал птицу по имени. Ястреб прилетел, но не спустился, как обычно, на руку Геду — конечно, его спугнуло присутствие девчонки. С резким пронзительным вскриком птица метнулась в сторону, хлопая крыльями, и, подхваченная ветром, взлетела ввысь.

— Каким заклинанием подманил ты ястреба? — спросила она.

— Заклинанием Призывания.

— А ты умеешь вызывать души умерших, чтобы они вот так же приходили к тебе?

Он решил, что она просто его высмеивает — ведь даже ястреб не совсем послушался его. А он не мог допустить, чтобы кто-то над ним смеялся.

— Разумеется, я умею их вызывать, — самым спокойным голосом сказал он.

— А не слишком ли опасно и трудно вызывать духов?

— Трудно — да. Опасно? — Он пожал плечами.

В ответ она одарила его взглядом бесспорного восхищения.

— А любовные чары сотворить можешь?

— Для этого особого умения не требуется.

— Да, правда, — сказала она, — приворожить умеет любая деревенская колдунья. А превращаться можешь? Изменить обличье? Говорят, настоящие волшебники умеют.

Снова он не был уверен, что, задавая этот вопрос, она не смеется над ним, поэтому он сказал:

— Надо будет — смогу.

Она принялась упрашивать его, чтобы он превратился в кого или во что угодно — в ястреба, в быка, в огонь, пусть даже в дерево. Он хотел отделаться от нее короткими многозначительными и загадочными изречениями, как делал в таких случаях его учитель, но совсем растерялся, когда ее уговоры стали еще настойчивее и нежнее. Кроме того, он и сам не знал уже, верить ему в свое хвастовство или нет. Он постарался поскорее уйти, сказав, что его ждет учитель. На следующий день он не пошел на тот луг. Но спустя еще день он явился туда, сказав себе, что надо набрать побольше белой фиалки, пока она не отцвела. Девочка была уже там, и они вместе побрели босиком по сырой болотистой луговине, собирая тяжелые белые цветы. Ярко светило весеннее солнце, а дочь владельца Ре Альби говорила с ним так весело и дружелюбно, будто она такая же, как он, пастушка из деревни, и они чуть ли не с младенчества вместе пасли коз. Потом она снова начала выспрашивать про колдовство, с широко раскрытыми глазами слушая все, что он говорил. Незаметно для себя он снова расхвастался. Она попросила его произнести какое-нибудь заклинание Превращения, но он отказался. Девочка откинула черные волосы со своего лица, глянула ему прямо в глаза и спросила:

— Боишься?

— Нет. Не боюсь.

Она улыбнулась слегка пренебрежительно и сказала:

— Наверное, ты еще слишком маленький…

Этого Гед не мог вынести. Он ничего больше не сказал, решив обязательно показать ей, на что способен. Пообещав завтра прийти на луг снова, он оставил ее и направился прямо домой, зная, что учителя нет. Подойдя к шкафу, он взял две Книги Знаний, которые Огион в его присутствии никогда не раскрывал.

Гед искал заклинания самопревращения. Но, лишь недавно выучив руны, он читал медленно, плохо понимая прочитанное, не находя нужные ему заклинания. Книги были очень ветхие и, судя по всему, старинные. Огион получил их от своего учителя, Хелета Ясновидца, Хелет — от мага с Перрегаля, и эта череда уходила в глубь веков, во времена совсем уж легендарные. Книга была написана мелкими письменами, странным почерком, с приписками сверху, снизу, на полях и дополнительными вставками между строк. Много магов потрудилось над ней, и все они давно уже превратились в прах. Однако Геду удалось понять кое-что из прочитанного, и все время у него из головы не выходили вопросы девчонки и ее насмешки. Вдруг взгляд его приковало к странице с заклинаниями по вызову духов умерших.

Он читал их, разгадывая одну за другой руны и их сочетания, и постепенно цепенел от необъяснимого страха. Он уже не мог отвести взгляда от страницы, пока не прочел все заклинания до конца.

Тогда он поднял голову и увидел, что в комнате стало очень темно. Оказывается, он читал без света. Посмотрев снова в книгу, он не смог различить в ней ни одной руны. Однако страх все нарастал. Геду показалось, что он прикован к стулу, на котором сидит. Он похолодел. Обернувшись, он увидел что-то, припавшее к полу возле закрытой двери, какой-то бесформенный сгусток темноты, нет — оно было даже чернее самой темноты. И сгусток этот, казалось, тянулся к нему, что-то шептал, звал к себе, вот только слов Гед не мог разобрать.

Внезапно дверь распахнулась. В дом вступил человек, окруженный ореолом белого света, яркого, как пламя; огромный, блистающий, он заговорил — громко, гневно, отрывисто. Тьма и шепот исчезли — маг изгнал их.

Жуткий, леденящий ужас отпустил Геда, хотя он по-прежнему был перепуган до смерти: в дверях стоял сам маг Огион, яркое сияние окружало его, а дубовый посох в руке светился, как раскаленное добела железо.

Не сказав ни слова, маг прошел мимо Геда, зажег лампу, поставил книги обратно в шкаф. Потом, повернувшись к мальчику, сказал:

— Произнеся это заклинание, ты подверг страшной опасности свою силу и жизнь. Ты искал в книге именно его?

— Нет, учитель, — пролепетал мальчик.

Раскаиваясь, он признался Огиону, что искал и зачем.

— Разве ты забыл, что я рассказывал тебе: мать этой девочки, жена нашего владетеля, — чародейка?

И в самом деле, Огион говорил уже о ней, но Гед не обратил на его слова никакого внимания, хотя он уже мог бы понять, что учитель никогда ничего не рассказывает ему просто так, без причины.

— Девочка сама наполовину колдунья. Скорее всего, именно мать подослала ее к тебе и научила, как и что говорить. Может быть, она твоими руками открыла книгу на той странице, которую ты прочел. Она служит иным силам, не тем, которым служу я. Не знаю, чего она хочет, но только не добра. А теперь выслушай меня внимательнее, Гед. Неужели ты ни разу не задумался, какими опасностями окружен обладающий магической силой человек, — ибо свет всегда окружен тьмой? Волшебство — не игра, не развлечение ради забавы, удовольствия или похвал. Задумывался ли ты хоть раз о смысле магии? Что каждое слово, каждое деяние нашего Искусства влечет за собой добро или зло. И, значит, прежде чем произнести заклинание, надо хорошо подумать, какой ценой придется заплатить за него и тебе, и другим.

Чувствуя раскаяние и пытаясь оправдаться, Гед воскликнул:

— Но откуда же мне все знать, если ты не учишь меня ничему? Пока я здесь, я ничему не научился и ничего не сделал! И ничего не видел!

— Ну, сегодня ты кое-что увидел, — сказал маг. — У двери, в темноте, как раз, когда я входил.

Гед замолчал.

Опустившись на колени, Огион положил дров в камин и поджег их, чтобы согреть промерзший дом. Потом, все еще стоя на коленях, сказал, как говорил обычно, негромко и спокойно:

— Гед, юный мой Ястреб, ты не прикован ко мне цепью, и ты мне не слуга. Я пришел к тебе, а не ты ко мне. Сам ты еще слишком молод, чтобы принимать решения, но я не могу выбирать и решать за тебя. Если хочешь, я пошлю тебя учиться на остров Рок, где изучают все Высшие Искусства магии. Ты постигнешь любое из Искусств, которое возьмешься изучать, ведь ты одарен великой силой, и больше этой силы, пожалуй, лишь твоя гордыня. Я хотел бы оставить тебя здесь, ибо я могу научить всему, чему нужно. Но удерживать тебя против твоей воли не стану. Поэтому выбирай сам — Рок или Ре Альби?

Гед стоял, онемев, сердце его бешено стучало, в голове все смешалось. Он уже полюбил Огиона, человека, который однажды исцелил его своим прикосновением и теперь не разгневался на него за столь серьезный проступок. Видимо, он давно уже любил мага, только до сих пор не догадывался об этом. Он глянул на дубовый посох, стоявший в углу у камина, вспомнил его сияние, спугнувшее злобную тень, и ему страстно захотелось остаться с Огионом, гулять с ним по лесам, странствовать вдали от дома, учиться искусству молчания. Но его охватило и другое страстное желание — жажда славы и действия. Дорога, предлагаемая Огионом, казалась слишком длинной, окольной тропой, проложенной вдалеке от торных дорог. А он хотел бы прямо сейчас, на крыльях морского ветра, полететь во Внутреннее Море, на остров Мудрых, где воздух звенит и сверкает от пронизывающих его волшебных чар, где торжественно шествует Верховный Маг всего Земноморья, рассыпая чудеса направо и налево.

— Учитель, — сказал он, — я выбираю Рок.

А спустя несколько дней, весенним солнечным утром, они с Огионом пустились в путь вниз по крутой дороге с Верховины в главный Порт Гонта, до которого было пятнадцать миль. Когда они вышли на равнину, стражники у ворот между двумя каменными драконами, охранявшими вход в столицу Гонта, завидев мага, отсалютовали мечами и почтительно приветствовали его. Они знали мага и воздали ему эти почести как по приказу князя, так и по собственной воле, ибо десять лет назад Огион спас город от землетрясения, которое могло бы натворить много бед. Оно разрушило бы башни города до основания, опустошило бы богатую равнину, погубило людей и обвалом перекрыло бы доступ в гавань между Броневыми Скалами. Но Огион заговорил с горой Гонт, успокоил ее, усмирил ходившие ходуном утесы и скалы Верховины, как укротитель уговаривает разбушевавшихся зверей. Геду и раньше приходилось кое-что слышать о землетрясении, поэтому теперь, в изумлении глядя на вооруженных стражников, преклонивших колени перед его учителем, он вспомнил эти рассказы. И почти со страхом глянул снизу вверх на человека, способного своей волшебной мощью остановить стихию. Но лицо Огиона, как всегда, оставалось спокойным и кротким.

Они сразу прошли к причалам, и смотритель пристани подбежал к Огиону и спросил, чем может служить ему. Маг объяснил, какое у них дело. Смотритель сказал, что есть корабль, который держит курс во Внутреннее Море и может взять Геда в качестве пассажира.

— Или, — добавил он, — его возьмут как заклинателя ветров. Если, конечно, он умеет это делать. На корабле нет своего волшебника.

— Кое-какая сноровка с туманом у него есть, — сказал маг, дотронувшись до плеча Геда, — но с морскими ветрами он дела пока не имел. Смотри, Ястреб, не вздумай шутить с морем и морскими ветрами. Пока ты человек сухопутный… А как называется этот корабль, господин смотритель?

— «Тень». Плывет с Андрад в Порт Хорт с грузом мехов и кости.

Когда маг услышал название корабля, лицо его омрачилось, но он сказал только:

— Пусть будет так. — Потом, обращаясь к Геду, добавил: — Вот эту грамоту, Ястреб, передай Попечителю Школы на Роке. Поезжай. Попутного тебе ветра! До свидания.

Больше он ничего не сказал на прощание. Повернувшись, он зашагал по улице прочь от причала. Гед остался один, совсем потерянный, и глядел вслед уходящему учителю.

— Идем, мальчик, — сказал смотритель пристани.

И повел его к пирсу, где стояла «Тень», уже готовая пуститься в плавание.

Кому-то может показаться странным, что мальчик, выросший и достигший возмужания на острове длиной в каких-то пятьдесят миль, в деревне под утесом, откуда всегда видно море, еще ни разу не садился в лодку и не опускал руку в соленую воду. Но тем не менее дело обстояло именно так. Жившие в глубине острова фермеры, пастухи, козопасы, мастеровые и прочие островитяне, добывавшие себе хлеб на суше, считали океан стихией ненадежной и беспокойной, с которой лучше не связываться. Селение в двух днях пути от родной деревни было для них чужой землей, а остров на расстоянии одного дня плавания — чем-то известным лишь понаслышке; он казался туманным холмом за водной ширью, а не той твердой землей, по какой ходили они сами.

Гед никогда не спускался к берегу с Горы. Порт Гонт показался ему местом страшноватым и чудесным. Он ходил и глядел по сторонам на огромные дома из тесаного камня, на приморские кварталы, на порт, его пирсы, доки, маленькие бухточки и причалы, на главную бухту, где покачивались у причалов полсотни больших лодок и галер, а другие суда лежали, вытащенные на сушу и перевернутые вверх дном для починки. Несколько судов стояло чуть поодаль на якоре, с убранными парусами и закрытыми портами для весел. Он прислушивался к крикам матросов, переговаривающихся на чужих диалектах; он приглядывался к грузчикам, которые сновали, тяжело нагруженные, среди бочек, ящиков, больших канатов и сваленных в кучу весел; к бородатым коммерсантам в меховых одеждах, которые тихонько беседовали между собой, прогуливаясь по скользким камням у самого края воды; Гед глазел на рыбаков, разгружающих баркасы, на кузнецов, орудующих тяжелыми молотами, на корабелов, деловито снующих вокруг вытащенных на берег судов. Продавцы громко расхваливали товары, матросы кричали и пели, били молоты, корабелы орали, пытаясь перекричать всех, — а за всем этим лежала молчаливая, сверкающая бухта. Гед шел за смотрителем пристани, и у него уже начинала кружиться голова, глаза не знали, куда глянуть, и шумело в ушах, когда они подошли к широкому доку, где пришвартовалась «Тень». Там смотритель пристани представил его капитану корабля.

После того как они обменялись несколькими фразами, капитан, узнав, что Геда привел маг, согласился взять его пассажиром до Рока. Смотритель пристани ушел, оставив мальчика с капитаном.

Капитан «Тени», крупный, рослый, тучный мужчина, был одет в красный плащ на тюленьем меху, какие обычно носили андрадские купцы. Не взглянув на Геда, он спросил зычным голосом:

— Погоду делать умеешь, мальчик?

— Нет.

— А вызывать волшебный ветер?

Геду пришлось признаться, что и этого он не умеет, и капитан, потеряв к нему всякий интерес, сказал, чтобы он сам выбрал место и не путался под ногами, а сидел смирно.

Тут же на борт начали подниматься гребцы. Еще до наступления ночи судну следовало отойти от причала и стать на рейде, а незадолго до рассвета, с началом отлива, тронуться в путь. Казалось, на корабле не существует такого места, где Гед никому бы не мешал, поэтому пришлось ему в конце концов взобраться на тюки какого-то груза, укрытого шкурами и привязанного к палубе крепкими канатами в кормовой части судна. Взобравшись на тюки и вцепившись покрепче в канаты, Гед наблюдал за происходящим вокруг. С причала на борт перепрыгивали гребцы — все дюжие мужчины с огромными ручищами. Грузчики с грохотом, похожим на рокотание грома, вкатывали по сходням бочки с водой и укладывали их под гребные скамьи. Добротно выстроенный корабль все ниже и ниже оседал под тяжестью груза и тем не менее как бы пританцовывал на месте, покачиваясь на прибрежных волнах, словно ему не терпелось поскорее пуститься в плавание. Потом рулевой занял свое место справа от ахтерштевня и глянул на капитана, который стоял на дощатом настиле возле носа корабля, где изогнутый кверху киль заканчивался вырезанным из дерева Древним Змеем Андрад. Капитан отдал команду, «Тень» отвязали от причала, и два гребных баркаса-буксира потащили ее от берега. Затем капитан рявкнул:

— Открыть порты!

Со скрипом выдвинулись наружу огромные весла, по пятнадцать с каждого борта. Гребцы согнули крепкие спины, а какой-то парнишка, стоявший рядом с капитаном, ударил в барабан. Легко, как чайка, парящая в воздухе, корабль тронулся с места, а гомон и сумятица города неожиданно остались где-то позади. Они скользили по молчаливым водам бухты, а за ними возвышался пик Горы, которая, казалось, нависала над морем. Дойдя до бухточки с подветренной стороны южной Броневой Скалы, они бросили якорь и встали на ночь.

В экипаже судна было человек семьдесят, некоторые совсем мальчишки, не старше Геда, хотя и успевшие уже совершить Переход в Возмужание. Молодые матросы подозвали его к себе и поделились с ним едой и питьем. Они отнеслись к нему весьма дружелюбно, хотя и подпускали в его адрес грубоватые шуточки и поддразнивания, называя его козопасом за гонтийское происхождение. Впрочем, дальше этого в своих издевках матросы не заходили. Он был достаточно высок и силен, чтобы сойти за пятнадцатилетнего, и достаточно сметлив, чтобы ответить острословам той же монетой. Его быстро признали за своего, и Гед работал наравне со всеми, постигая матросское ремесло. Капитану это понравилось, так как праздным пассажирам на борту не было места.

Честно говоря, даже экипажу на беспалубной галере, до отказа забитой снаряжением и грузом, не хватало места, и каждый устраивался, как мог. Но что значили для Геда удобства? На ночь он нашел местечко среди крепко завязанных веревками тюков шкур с Северных островов; он то засыпал, то просыпался, переполненный восторгом, и смотрел на весенние звезды, сиявшие над бухтой, и на желтоватые огоньки города за кормой. Незадолго до рассвета начался отлив. Подняли якорь и тихо вышли из бухты между Броневыми Скалами. Когда утренняя заря окрасила вершину Горы в красный цвет, они подняли верхний парус и поплыли на юго-запад по волнам Гонтийского моря.

С легким попутным ветром они плыли до Барниска и Торкевена, а на второй день завидели Хавнор, Великий Остров, центр и сердце Архипелага. В продолжение трех дней шли они в виду зеленых холмов Хавнора, вдоль его восточного берега, но к берегу не приближались. Немало еще пройдет лет, прежде чем Гед сможет ступить на эту землю и увидеть в самом центре мира белые башни Великого Порта Хавнора.

На ночь они зашли в порт Кембер, расположенный на острове Вай в устье реки, чье имя носил порт; следующую ночь провели у маленького селения при входе в бухту острова Фельквай, а днем миновали северный мыс острова О и вошли в пролив Эбавнор. Там они убрали паруса и налегли на весла, поскольку пролив с обеих сторон был стиснут сушей, и их то и дело окликали с других судов, больших и малых, купеческих и рыболовных. Некоторые из них пришли сюда из Окраинных Просторов, где провели в плавании не один год и возвращались теперь с экзотическими грузами; другие, как воробышки, прыгали с острова на остров, не покидая пределов Внутреннего Моря. Выбравшись из этого тесного пролива к югу, они оставили за кормой Хавнор, проплыли между двумя прекрасными островами Арк и Илиен, поднимавшимися над морем террасами городов, затем сквозь дождь и крепчающий ветер взяли курс к острову Рок.

Ночью, когда свежий ветер неожиданно превратился в настоящий ураган, пришлось убрать и парус, и мачту, и весь следующий день корабль шел на веслах. Длинная галера превосходно держалась на воде и шла устойчиво, но рулевой пристально всматривался вперед, в дождь, хлещущий по морю, хотя и не видел ничего, кроме водяной пелены. Лишь благодаря магнитной стрелке, держали они направление на юго-запад, но не было никакой уверенности в том, где они находятся. Гед слышал, как моряки толковали об отмелях к северу от Рока и о скалах Борилоус на востоке. Многие утверждали, что судно давно уже отклонилось от нужного курса и теперь плывет в пустынных водах южнее Камери. А ветер тем временем крепчал, срывая гребни с огромных волн и превращая их в клочья пены. Гребцы менялись все чаще, грести становилось все труднее и труднее. Ребята помоложе работали вдвоем на одном весле, и Гед греб посменно наравне с другими все время с тех пор, как покинули Гонт. Свободные от гребли матросы вычерпывали воду, поскольку огромные волны то и дело захлестывали корабль. Затем им снова приходилось садиться на весла, а волны вздымались вокруг, как дымящиеся горы, и мчались прямо на них; дождь лил все сильнее, мокрые, исхлестанные холодным ветром спины замерзали, но барабан продолжал отбивать такт, и дробь эта едва слышалась сквозь рев бури, напоминая биение огромного сердца.

Какой-то матрос подошел к Геду и, сказав, что его вызывает капитан, сменил его на весле, а юный волшебник отправился на нос корабля. Капитан крепко держался на ногах на крохотном дощатом настиле, как добрая бочка с вином; дождевая вода потоком скатывалась с его плаща. Глянув сверху вниз на Геда, он спросил:

— Не можешь сделать ветер послабее, мальчик?

— Нет, сударь.

— А со стрелкой управиться сможешь?

Он имел в виду, сумеет ли Гед заставить иглу компаса показать дорогу к Року, чтобы магнитная стрелка смотрела не на север, как ей положено, а туда, куда надо плыть. Это искусство было тайной Морских Мастеров, и Геду снова пришлось сказать «нет».

— В таком случае, — прокричал сквозь дождь и ветер капитан, — придется тебе в Порту Хорта искать другой корабль, который доставит тебя на Рок, ибо нам ничего не остается, как плыть дальше на юг, поскольку без колдовства на Рок не попасть.

Геду это не понравилось: ему доводилось слышать о Порте Хорта, что там не признают законов и шатается много всякого сброда, к тому же это место часто посещают бандиты и пираты, которые хватают людей прямо на улицах и продают в рабство в Южном Просторе. Вернувшись к своему веслу, он начал грести вместе с напарником, крепким пареньком с Андрад; он слушал, как размеренно бьет барабан, задавая ритм гребле, смотрел на висевший на корме фонарь, едва мерцавший и готовый погаснуть при каждом порыве ветра, — измученное пятнышко света в исхлестанной дождем мгле. Напряженный ритм работы не давал ни секунды передышки, но все же Гед время от времени посматривал на запад. И вот, когда в очередной раз корабль взлетел на гребне огромной волны, на какое-то мгновение над темной дымящейся водой в разрыве туч Гед увидел свет, похожий на последний проблеск заката, только не темно-красный, а спокойный и мирный.

Его напарник ничего не заметил, но Гед громко закричал, что видит просвет. Тогда и рулевой начал пристально вглядываться в ту сторону всякий раз, когда корабль взмывал вверх на гребне волны, и, наконец, тоже увидев яркий проблеск, прокричал в ответ, что это всего лишь заходящее солнце. Гед попросил одного из парней, вычерпывающих воду, подменить его у весла, а сам стал пробираться вперед вдоль скамей через завалы груза, пока не ухватился покрепче за резной нос судна, чтобы не упасть в море. Оттуда он крикнул капитану:

— Сударь! Тот свет на западе — остров Рок!

— Не вижу никакого света! — рявкнул капитан.

Но Гед показал ему рукой, куда надо смотреть, и все увидели ровный ясный свет на западе, над стремительно летящими волнами взбудораженного моря.

Не столько ради пассажира, сколько ради спасения своего корабля от опасного плавания по штормовому морю, капитан сразу приказал рулевому поворачивать на запад и держать курс на свет. Но Геду он сказал:

— Мальчик, ты говоришь со мной, как один из Морских Мастеров, но я тебя предупреждаю: если окажется, что ты в такой шторм направил нас не туда, я вышвырну тебя за борт, и тогда добирайся до своего Рока вплавь.

Теперь, вместо того чтобы нестись по воле штормового ветра, им пришлось грести против бури и волн, а это было очень тяжело. Волны сбивали корабль с курса, постоянно разворачивая его на юг и не пуская на запад; они раскачивали судно и захлестывали его водой, которую приходилось отчерпывать непрерывно. Гребцам же следовало еще следить, чтобы при качке судна весла не зависали в воздухе, поскольку они могли сорвать их со скамей своей тяжестью. Из-за штормовых туч было почти темно, но теперь свет с запада проглядывал все чаще, по нему сверяли курс и с трудом, но пробивались вперед. Наконец ветер приутих, а на западе раскрылась широкая светлая полоса. На корабле принялись грести с удвоенной силой, и вот, как бы прорвав некую незримую завесу, с очередным ударом весел они вылетели из бури в ясный свет и тихое море под освещенное отблесками заката небо. Невдалеке, за пенными волнами, виднелся высокий круглый зеленый холм, а у подножия холма на берегу небольшого залива — городок; вода в бухте была совершенно спокойной, и у причала на якорях стояли лодки.

Рулевой, оперевшись на свое длинное весло, повернул голову и крикнул:

— Капитан! Эта земля настоящая или колдовская?

— Держи курс, простофиля ты безмозглый! А вы, бесхребетное рабское отродье, гребите! Это Холм Рока и бухта Твил, и уж не знаю, каким надо быть дураком, чтобы их не узнать. Кому сказано — гребите!

И под бой барабана они из последних сил продолжали грести к бухте. Там было тихо; только слышались голоса людей в городке и звон колокола, и где-то очень далеко остался рев и свист шторма. На севере нависли черные тучи, такие же тучи закрывали небо с юга и востока в какой-то миле от острова. Но над самим островом небо было чистым и мирным, и одна за другой загорались на спокойном небосклоне ясные звезды.

ту ночь Гед спал на борту «Тени», а рано утром простился с товарищами по плаванию, которые, пока он поднимался на причал, провожали его добрыми напутствиями и пожеланиями.

Твил — небольшой городок, и все его дома умещаются на нескольких крутых и узких улочках. Но Геду город показался большим, а поскольку он не знал дороги, то спросил первого встречного, где найти Попечителя Школы на Роке. Горожанин искоса глянул на него, а потом сказал:

— Умному спрашивать незачем, а дураку без толку.

И преспокойно пошел дальше по улице. Тогда Гед направился вверх по склону холма и так шел, пока не оказался на площади. С трех сторон ее окружали дома с остроконечными шиферными крышами, а с четвертой возвышалась стена огромного здания с несколькими окошками, расположенными выше дымовых труб соседних домов. Здание было сложено из мощных серых каменных глыб и напоминало форт или замок. Перед зданием на площади стояло несколько торговых палаток и павильонов, куда то и дело заходили и выходили люди. Гед повторил свой вопрос старушке, которая тащила корзину с мидиями, и та ему ответила:

— Попечителя никогда не найдешь там, где он есть, но иногда удается застать там, где его нет.

И пошла дальше, громко расхваливая прохожим достоинства своего товара.

В самом углу огромной стены была низенькая деревянная дверца. Гед подошел к ней и громко постучал. Дверь открыл какой-то старик, и Гед сказал ему:

— Я привез письмо от мага Огиона с Гонта Попечителю Школы на этом острове. Мне надо разыскать Попечителя, но я уже устал разгадывать загадки и сносить насмешки.

— Это и есть Школа, — ответил ему старик. — А я — здешний привратник. Входи, если сумеешь.

Гед шагнул вперед. Казалось, он переступил порог, однако по-прежнему стоял, как и раньше, на мостовой.

Снова он шагнул — и снова остался стоять перед дверью. Привратник наблюдал за ним изнутри кротким взглядом.

Гед был не столько озадачен, сколько разгневан: похоже, над ним продолжали смеяться. Он произнес Заклинание Открывания, сопроводив его соответствующими жестами. Это было самое сильное из Открывающих Заклинаний, которому его несколько лет назад научила тетка; можно сказать, оно было главной драгоценностью в ее собрании заклинаний и наговоров, и сейчас он сделал все как надо. Но даже с помощью колдовских чар Гед не одолел силу, удерживающую дверь.

После этой неудачи Гед долго стоял на мостовой. Наконец он посмотрел на старика, который все еще ждал его по ту сторону двери.

— Я не смогу войти, — нехотя признался Гед, — если ты мне не поможешь.

И тогда привратник сказал:

— Назови свое имя.

Снова Гед постоял какое-то время перед дверью: никому нельзя было вслух произносить свое имя, если только речь не шла о жизни или смерти.

— Меня зовут Гед, — сказал он наконец.

И, сделав шаг вперед, вошел в открытую дверь. Но при этом, хотя солнце светило ему в спину, Геду показалось, что по пятам за ним вошла какая-то тень.

Обернувшись, он увидел, что косяки дверного проема, сквозь который он только что прошел, не деревянные, как показалось вначале, а из белой кости, искусно выполненные без единого шва; вырезаны они были, как он узнал позднее, целиком из зуба Великого Дракона. Сама дверь, которую закрыл за ним старик, была из полированного рога, сквозь который проникал рассеянный дневной свет, а с внутренней стороны на двери было вырезано изображение Тысячелистного Древа.

— Добро пожаловать в дом, мальчик, — сказал привратник и, не вымолвив больше ни слова, провел его через вестибюль, залы и коридоры в открытый двор, расположенный где-то в глубине здания, вдали от его наружных стен.

Часть двора была вымощена каменными плитами, но крыши над ним не было, а посередине зеленела лужайка с молодым деревцем, под которым сверкал и переливался на солнце фонтан. Здесь Геда оставили одного, и он какое-то время ждал. Он стоял притихший, неподвижный, и сердце гулко колотилось в груди: ему казалось, что здесь присутствует кто-то незримый и действует некая невидимая сила. Гед знал, что здание Школы сложено не только из камней, но еще и из волшебных чар, которые крепче любого камня. Он стоял в самой сокровенной части Дома Мудрых, раскрытой навстречу небу. Потом он увидел человека в белом, стоящего по ту сторону фонтана и смотрящего на него сквозь падающие струи.

Как только взгляды их встретились, в ветвях дерева запела птица. И в этот миг Геду стало понятно и щебетанье птахи, и язык лепечущей воды, стекающей в бассейн фонтана, ему открылся смысл очертаний облаков, он видел, как возникает и затихает ветер, шелестевший в листве, да и сам он вдруг показался себе всего лишь неким словом, произнесенным солнечным светом.

Но мгновение спустя мир снова стал таким же, как прежде, или почти таким же. Гед прошел вперед, преклонил колени перед Верховным Магом и, стоя на коленях, протянул ему письмо Огиона.

Верховный Маг Неммерле, Попечитель Школы Рока, был глубокий старик, и в народе поговаривали, что он старше всех живущих людей. Он ласково поздоровался с Гедом, голос его оказался дрожащим, как птичья трель. Волосы, борода и длинное одеяние его были одного цвета: казалось, все темное и тяжелое вымыто из него медленным течением лет, оставившим его белым и истонченным, подобно прибитым к морскому берегу кускам дерева, которые не одно столетие носило волею волн и ветров по морям и океанам.

— Зрение у меня слабое, — произнес он, — и мне не разобрать, что пишет твой учитель. Прочти сам, мальчик.

Гед, как и было велено, громко прочитал письмо, написанное хардическими рунами:

«Господин мой Неммерле! Посылаю к тебе того, кто со временем может стать величайшим из волшебников Гонта, если, конечно, его парус поймает добрый ветер».

Ни больше и ни меньше!

Письмо было подписано, но не истинным именем Огиона, которого Гед так никогда и не узнал, а руной Сомкнутые Уста.

— Раз тебя послал тот, кто смог сдержать землетрясение, как рвущуюся с поводка собаку, еще раз — добро по жаловать. Огион дорог мне еще с того времени, когда он, совсем юный, прибыл к нам учиться с острова Гонт. А теперь, мальчик, расскажи про моря и знамения, которые ты видел во время своего плавания.

— Путешествие было чудесное, господин мой, если не считать разыгравшегося вчера шторма.

— Что за корабль доставил тебя сюда?

— «Тень», торговое судно с Андрад.

— А чья воля направила тебя к нам?

— Моя.

Верховный Маг посмотрел на мальчика, потом отвел взгляд и заговорил на языке, которого Гед не знал, бормоча вполголоса, как бывает с дряхлыми стариками, когда ум их блуждает среди ушедших лет и пройденных дорог. Но в этом бормотании звучали и такие слова, какие пели птицы и лепетала падающая из фонтана вода. Это не было заклинанием, и тем не менее слышалась в его голосе некая сила, поразившая мальчика. В голове у Геда все смешалось, и какое-то мгновение ему казалось, что он видит самого себя — в чужом и совершенно пустынном месте на огромной равнине, и стоит он там совсем один в окружении странных теней. Однако не успел он разглядеть это место, как снова оказался в залитом солнечным светом дворе и услышал журчание фонтана.

По каменной террасе, а затем по траве к ним подошел огромный ворон, какие водятся на острове Осскиль. Он остановился у подола мантии Верховного Мага, черный, с клювом, похожим на кинжал, и глазами, темными, как агаты; наклонив голову набок, он искоса посмотрел на Геда. Потом трижды клюнул белый посох, на который опирался Неммерле, и старый волшебник прервал свое бормотание и улыбнулся.

— Иди поиграй, мальчик, — сказал он Геду, обращаясь к нему, как к маленькому ребенку.

Гед снова преклонил перед ним колени. Когда он выпрямился, Верховного Мага уже не было. Но ворон все еще разглядывал его, вытянув вперед клюв, будто не успел напоследок клюнуть исчезнувший посох.

Он прокаркал какие-то слова — как решил Гед — на языке острова Осскиль:

— Тереннон уссбук! — И еще раз: — Тереннон уссбук оррек!

И удалился такой же важной, торжественной поступью, какой пришел.

Гед повернулся, чтобы покинуть двор, недоуменно спрашивая себя, куда же ему теперь идти. Под сводчатой аркой его встретил высокий юноша, который учтиво приветствовал его.

— Меня зовут Яхонт, — сказал он. — Я сын Эвнита из владения Эолг на острове Хавнор. Сегодня я к твоим услугам: покажу тебе Большой Дом и отвечу на вопросы, если только я буду знать на них ответы. Как я должен называть тебя, сударь?

Геду, пареньку из глухой горной деревушки, никогда не бывавшему среди детей богатых купцов и благородных вельмож, показалось, что этот юноша своими словечками «сударь» и «к твоим услугам», а также учтивыми поклонами и другими подобными ужимками просто насмехается над ним. Поэтому ответ его был достаточно резким:

— Я — Ястреб!

Юноша помедлил немного, ожидая, очевидно, слов повежливее, таких как «к твоим услугам, сударь», но не дождавшись, выпрямился и отвел взгляд. Был он на два-три года старше Геда, выше его, держал себя со спокойным, церемонным изяществом, и двигался так, словно танцевал. Одет он был в серый плащ с откинутым капюшоном. Сначала Яхонт отвел его в гардеробную, где Геду как ученику Школы предстояло подобрать себе по росту такой же серый плащ и другую необходимую одежду. Когда он набросил на себя темно-серый плащ, который пришелся ему впору, Яхонт сказал:

— Вот теперь ты стал одним из нас.

Легкая улыбка, с какой сказал это Яхонт, показалась Геду издевательской: в вежливых словах и усмешке Гед чувствовал глумление.

— Выходит, магами вас делает одежда? — хмуро спросил он.

— Нет, — ответил ему спутник. — Но я слышал, что о человеке судят по его манерам. Куда пойдем теперь?

— Куда поведешь. Я же не знаю Дома.

Яхонт повел его по коридорам Большого Дома, показал ему открытые дворы и крытые залы, Библиотеку, где хранились Книги Знаний и исписанные рунами тома, провел в огромный Каминный Зал, где по праздничным дням собиралась вся Школа, затем вверх по лестнице в башни под самой крышей, где располагались маленькие комнаты, в которых спали Учителя и ученики. Комната, отведенная Геду, находилась в Южной Башне, окно ее смотрело на крутые островерхие крыши Твила, за которыми виднелось море. Как и в прочих спальнях, никакой мебели в ней не было — лишь набитый соломой матрас в углу.

— Мы живем здесь очень просто, — сказал Яхонт. — Надеюсь, ты не будешь сетовать.

— Я привык к такой жизни, — ответил Гед и, желая показать, что в вежливости не уступает этому надменному юнцу, добавил: — А тебе, я думаю, первое время здесь не очень-то нравилось.

Яхонт только посмотрел на него и как бы сказал взглядом: «Откуда тебе знать, что мне нравится, а что — нет, мне, сыну владетеля княжества Эолг?»

Но вслух он произнес:

— Идем дальше.

Находясь наверху, мальчики услышали гонг и спустились в Трапезную, где их ждал обед за Длинным Столом. Там уже собралось более сотни учеников. Обслуживали себя сами, обмениваясь шутками с поваром через окошко кухни. Наполнив тарелку из стоящего на подоконнике огромного, окутанного горячим паром чана, каждый садился, куда хотел, за Длинный Стол.

— Говорят, — сказал Яхонт Геду, — что сколько бы людей ни сидело за Длинным Столом, свободное место всегда найдется…

Он был прав — места там хватало и для множества мальчишек, разбившихся на шумные стайки, которые громко болтали, успевая в то же время быстро уничтожать еду, и для их более старших и степенных товарищей в серых плащах, скрепленных на шее серебряными застежками. Старшие вели себя намного тише, сидели по двое или по трое и были такими серьезными и сосредоточенными, что даже обед не мог отвлечь их от каких-то очень важных мыслей. Яхонт усадил Геда с коренастым крепким парнем по имени Боб, который молча и проворно опустошал свою тарелку — аппетит у него, судя по всему, был незаурядный. Покончив с едой, он заговорил с акцентом, характерным для уроженцев Южного Простора, да и кожа у него была очень темная — не красновато-коричневая, как у Геда, Яхонта и большинства жителей Архипелага, — а черная с коричневым отливом. Был он, похоже, простым парнем, которого никто не обучал изысканным манерам. Сказал же он, точнее, буркнул, что обед невкусный и порция маленькая, но потом, обратившись к Геду, добавил:

— Хорошо в нем только то, что он не иллюзия, в отличие от многого вокруг нас.

Гед не понял его, но почувствовал симпатию к Бобу и обрадовался, что после трапезы новый знакомый остался с ними.

Яхонт и Боб вместе пошли показать Геду городок, чтобы при случае он сам мог найти дорогу обратно. Хотя Твил состоял всего из нескольких коротких улочек, но они так причудливо изгибались и пересекались, что легко было заблудиться среди домов с высокими остроконечными крышами. Твил был необычным городом, и народ в нем, надо сказать, тоже был странный. Здесь, как и в других городах Архипелага, жили в основном рыбаки, мастеровые и ремесленники, но все они, привыкнув к тому, что на острове Мудрых то и дело приходится сталкиваться с колдовством, и сами стали в чем-то похожими на волшебников, если не по сути, то внешностью и манерами. Говорили они, как успел заметить Гед, загадками, и ни один из них и глазом бы не моргнул, увидев, как мальчишка превращается в рыбу или муху, взлетающую в воздух. Все горожане знали, что для учеников из Школы играть в эти игры столь же привычно, как для обычных мальчишек — гонять мяч по мостовой, сбивая носки башмаков, или бодаться лбами, подобно баранам. Поэтому никто здесь ничему не удивлялся и ни на что не обращал внимания.

Выйдя из Большого Дома через Западную Дверь и обогнув школьный сад, мальчики перешли по деревянным мосткам чистую и быструю речушку Твил и двинулись на север, через лес и пастбище. Дорога поднималась довольно круто вверх и очень часто поворачивала. Они пересекли дубовую рощу, полную густой тени, хотя стоял жаркий солнечный день. Чуть поодаль от нее, левее, была еще одна роща, которую Гед никак не мог разглядеть отчетливо. Они все время шли в сторону этой рощи, но не приближались к ней, хотя казалось, что она совсем недалеко. Он даже не мог различить, какие в ней растут деревья. Боб заметил, как Гед то и дело поглядывает туда, и тихо сказал:

— Это Вековечная Роща. Туда нам пока нельзя входить.

На жарких солнечных пастбищах цвели желтые цветы.

— Эти цветы называются искорками, — объяснил Яхонт. — Они растут в тех местах, куда ветер разнес пепел сожженного Илиена, когда Эррет-Акбе оборонял Срединные Острова от Повелителя Огня.

Он дунул на венчик увядшего цветка, семена взлетели в воздух и закружились на ветру, поблескивая на солнце, как искорки огня.

Тропа все бежала и бежала вверх, пока не привела к подножию огромного холма, совершенно круглого, лишенного деревьев. Этот холм Гед видел, когда их корабль вошел в зачарованные воды острова Рок. Когда они начали подниматься на склон холма. Яхонт вдруг остановился.

— У нас, на острове Хавнор, — сказал он, — я много слышал про волшебников с Гонта. Их превозносили до небес. И мне давно хотелось своими глазами увидеть, на что они способны. И вот теперь с нами уроженец Гонта, и мы стоим на склоне холма Рока, корни которого уходят вглубь до самого центра земли. Все заклинания и чары имеют здесь особую силу. Покажи нам какой-нибудь фокус, Ястреб. Нам интересно поглядеть, как ты работаешь.

Гед, захваченный врасплох, пришел в замешательство и ничего не смог возразить.

— Кончай, Яхонт, — с грубоватой прямотой сказал Боб. — Не приставай к нему, пусть он немного привыкнет.

— Но у него должны быть знания и сила, иначе Привратник просто не впустил бы его в Дом. Почему бы ему не показать нам, на что он способен? Чего ждать? А ну, давай, Ястреб!

— И сила, и умение у меня есть, — сказал Гед. — Какие фокусы хотел бы ты увидеть?

— Я говорю об иллюзиях, игре с волшебными образами. Например, вот такими!

Указав куда-то пальцем, Яхонт произнес странные слова, и там, куда он показал, по зеленому травяному склону заструилась тоненькая, с ниточку, струйка воды, затем она начала разливаться все шире и шире, и вот уже из земли бил настоящий родник, а по склону бежал ручей. Гед опустил в ручей руку и почувствовал холод ледяной влаги, тогда он зачерпнул ее ладонью, попробовал — и ощутил во рту вкус настоящей воды. Вот только, хотя он очень хотел пить, эта вода не утолила его жажды, потому что была лишь иллюзией. Еще одним словом Яхонт остановил воду, и снова вокруг поднималась лишь сухая трава, тихо шелестящая под легким ветерком.

— Покажи теперь ты, Боб, — сказал он с холодной усмешкой.

Боб хмуро почесал затылок, но все же взял щепотку земли, замурлыкал над нею нечто совершенно невнятное, разминая землю черными пальцами и что-то лепя из нее — и вдруг комочек превратился в крохотное существо, то ли шмеля, то ли муху; жужжа, оно взлетело в воздух, сделало круг над холмом Рока и исчезло.

Гед стоял и глядел во все глаза, расстраиваясь все больше. Сам он умел творить лишь незамысловатое деревенское колдовство: наговоры, с помощью которых подзывают коз, сводят бородавки, перемещают с места на место вещи или чинят прохудившиеся котелки.

— Такими фокусами я не занимался, — сказал он.

Бобу этого было вполне достаточно, и он собрался идти дальше. Но Яхонт не унимался.

— Почему же? — спросил он.

— Потому что колдовство — не игра. Мы, гонтийцы, не занимаемся чародейством ни ради забавы, ни ради похвальбы, — с надменным видом отвечал Гед.

— Но ради чего же вы колдуете? — допытывался Яхонт. — Ради денег?

— Нет! — крикнул в негодовании Гед.

Он не знал, что сказать, чтобы скрыть свое невежество и спасти свою гордыню. Тогда Яхонт засмеялся, и смех этот говорил, что у него превосходное настроение. Он пошел дальше, в обход холма Рок. Гед поплелся вслед за ним, сумрачный, уязвленный, понимая, что вел себя как дурак, но винил в этом одного Яхонта.

Ночью, лежа на соломенном матрасе и кутаясь в плащ, совсем один в своей крохотной, холодной, неосвещенной каменной келье, в мертвой тишине Большого Дома, он никак не мог уснуть из-за гнетущих мыслей о странности этого чужого места, о заклинаниях и чарах, которые витают вокруг. Сейчас он с радостью убежал бы куда-нибудь подальше от Рока. Но тут дверь растворилась, и Гед увидел Боба; над его головой покачивался голубоватый шар, таинственно мерцая чародейным светом и освещая ему путь. Боб спросил, нельзя ли ему войти, чтобы немного поболтать. Он расспрашивал Геда про Гонт, потом с большой нежностью заговорил про свой родной остров далеко в Восточном Просторе; он вспоминал, как столбы дыма от деревенских очагов по вечерам плывут над тихим морем между маленькими островками с такими смешными названиями — Корп, Копп и Хольп, Венвай и Вемиш, Иффиш, Коппиш и Снег. Потом он быстро начертил пальцем на каменном полу карту этих островов, чтобы показать Геду, как они расположены, и линии, проведенные им, слабо засияли, словно прорисованные серебряным карандашом, а потом погасли. Боб проучился в Школе уже три года и вскоре должен был получить степень колдуна. Способы исполнения фокусов простой магии занимали его не больше, чем птицу мысли о том, как следует двигать крыльями в полете. Но он владел искусством более важным, чем высшие таинства магии, которому не учили нигде, даже здесь — искусством доброты. С этой ночи он всю жизнь дарил Геду свою дружбу, честную и открытую, и Гед не отвергал ее, но и не мог ответить ему такой же любовью.

Но столь же дружелюбно Боб относился и к Яхонту, выставившему Геда круглым дураком в самый первый день на холме Рока. Гед так и не смог забыть унижения, но, похоже, не забывал о случившемся и Яхонт, который с тех пор всегда разговаривал с ним вежливо, но с неизменной насмешливой улыбочкой. Гордость не позволяла Геду терпеть пренебрежение и насмешки. И он поклялся, что еще покажет и Яхонту, и всем его друзьям, среди которых тот был как бы вожаком, как велика на самом деле его сила. Нужно было лишь дождаться своего часа. Ни один из них, умеющих творить такие удивительные фокусы, не мог похвастать, как, будучи совсем ребенком, волшебством спас от врага родную деревню. И это о нем написал Огион, что он станет величайшим из волшебников Гонта.

Гордыня побуждала его направлять все свои силы и волю на учение, и Гед старался как можно лучше исполнять все задания, чтобы в совершенстве знать историю, принципы и приемы магического искусства, которым учили одетые в серые плащи Учителя Рока. Всего Учителей было девять и обычно их называли просто Девяткой.

Каждый день он проводил несколько часов с Учителем Песнопений, изучая Деяния Героев и Поэмы Мудрых, начиная с древнейшей из всех песен «Сотворение Эи». После этого с дюжиной других мальчиков он шел на практические занятия к Учителю Ветродействия, который преподавал искусство управления ветрами и погодой. Весной и в начале лета они целые дни проводили в Бухте острова Рок под горячим слепящим солнцем. Сидя в легких лодочках, они учились направлять их в нужную сторону словом, без помощи весел; успокаивать волны, заговаривать обычный и вызывать волшебный ветер. Это было сложное и трудное искусство, и не раз в течение дня Гед набивал себе шишки на голове, стукаясь о борта лодочки, которая вдруг начинала плясать и вставала на дыбы от порыва ветра, налетавшего совсем с другой стороны, или вреза́лся в другую лодку, хотя в их распоряжении для маневрирования была целая бухта. Иногда мальчики, сидевшие в лодках по три человека, вдруг все оказывались в воде, отчаянно барахтаясь, когда лодку захлестывала неожиданная огромная волна, которую кто-то вызывал по ошибке. Другие занятия были поспокойнее. С Учителем Целения они ходили на экскурсии вдоль побережья, где разыскивали разные растения и узнавали их свойства. Учитель Рукотворения развивал у них ловкость рук и учил жонглерству и фокусам, а также начальным разделам Искусства Формотворения.

Все эти знания и приемы Гед усваивал легко, не прошло и месяца, как он превзошел по этим предметам мальчиков, которые занимались в Школе целый год. Особенно хорошо получались у него фокусы и иллюзии — они давались ему так легко, будто он родился на свет, уже зная все их секреты и тонкости, а теперь следовало только освежить их в памяти. Учитель Рукотворения, кроткий, беспечный старичок, бесконечно радовался изысканному остроумию и красоте преподаваемого им Искусства. Гед вначале испытывал к нему боязливое почтение, но вскоре освоился и постоянно приставал к старику, прося научить его одному заклинанию за другим, а тот улыбался Геду и показывал все, что он просил. Желая наконец отомстить Яхонту, Гед спросил однажды Учителя Рукотворения, когда они были одни во Дворе Видимостей:

— Учитель, мне кажется, что все эти заклинания и чары мало чем отличаются друг от друга по сути. Выучив одно, ты будешь знать и все остальные. Но вся беда в том, что стоит прекратить плетение заклинаний, как видение исчезает. Если, например, сделать алмаз величиной с эту гальку, — и Гед, легонько двинув кистью, превратил камень в алмаз, — что надо сделать, чтобы алмаз оставался алмазом? Можно ли замкнуть заклятье Формотворения так, чтобы сотворенная вещь больше не изменялась?

Учитель Рукотворения глянул на камень, который сверкал и лучился на ладони Геда, как одно из сокровищ Клада Дракона. Старик буркнул одно лишь слово:

— Толк!

И на руке Геда лежал уже не бриллиант, а осколок обыкновенного серого камня, отломившийся от какой-то скалы. Учитель взял его на ладонь и поднес к своим глазам.

— Это — камень, или, на Истинном Языке, толк. — Он ласково посмотрел на Геда. — Кусочек камней, из которых сотворен остров Рок, крохотный осколочек суши, на которой живут люди. При помощи искусства Порождения видимостей ты можешь заставить его казаться алмазом — или цветком, мухой, глазом, огоньком… — И в соответствии со словами Учителя камешек молниеносно менял форму, превращаясь в то, что называл старик, пока снова не стал камнем. — Но все это, понимаешь ли, только видимости. Иллюзии обманывают чувства зрителей, заставляя их видеть, слышать и даже осязать то, во что мы якобы превращаем вещь. Но для того, чтобы по-настоящему превратить этот камешек в алмаз, надо изменить его истинное имя. А чтобы сделать это даже со столь ничтожной частичкой мира, надо изменить весь мир. И это возможно. Да, действительно, это возможно. Искусство это преподает Учитель Превращений, и ты его узнаешь, когда будешь готов узнать. Но помни, что ничего нельзя изменить — ни этот камешек, ни пылинку, — пока не будешь уверен, что последует за подобным превращением, чему оно будет способствовать — добру или злу. Мир — это Равновесное Целое. Волшебник, используя силы Превращения и Призывания, может поколебать и расшатать равновесие мира. Волшебная сила, мальчик, опасна. Я бы сказал, она опаснее всего, что есть в мире. Поэтому ее всегда должны направлять знания, и ее следует применять только в случае крайней необходимости. Помни, что даже огонек свечи отбрасывает свою тень.

Он снова посмотрел на камешек у себя на ладони.

— Кроме того, понимаешь ли, этот камень и сам по себе не так уж плох, — сказал он уже менее серьезным тоном. — Только представь себе, что все острова Земноморья сплошь состоят из алмазов — жизнь у нас была бы ох какая трудная. Поэтому забавляйся иллюзиями, мальчик, но камень пусть остается камнем.

Учитель улыбался, но Гед был разочарован. Всегда так — стоит попытаться расспросить мага, чтобы узнать у него хоть какой-нибудь настоящий секрет — и все они, как Огион, принимаются рассуждать про свое Равновесие, про опасности и тень. Но всем известно, что волшебник, умеющий не только показывать фокусы, но и владеющий подлинным искусством Призывания и Превращения, достаточно могуществен, чтобы творить все, что ему вздумается, прекрасно справляясь при этом с Равновесием Мира, а если вдруг показывается тень, то маг легко прогоняет ее волшебным светом.

В коридоре ему встретился Яхонт. С тех пор как успехи Геда стали известны всей Школе, Яхонт усвоил новую манеру обращения с ним. Он разговаривал с ним вполне доброжелательно, но как бы по-дружески подшучивая, а это иногда звучало как самое настоящее глумление.

— Ты что-то грустен, Ястреб, — сказал он. — Опять не получился фокус?

Стараясь держаться с Яхонтом на равных, Гед ответил, словно не замечая насмешки:

— Меня уже мутит от фокусов и иллюзий, от всех ваших трюков, которые годятся лишь для потехи богатых бездельников в их владениях и замках. Пожалуй, из всего, чему здесь учат — по крайней мере, научили меня — настоящим волшебством можно считать только сотворение чародейного огня. И кое-какие приемы управления погодой. А остальное — так себе, дурачество какое-то…

— Даже такое дурачество опасно, — сказал Яхонт, — если им занимается дурак.

От его слов Геда передернуло, как от удара, и он шагнул к Яхонту. Но в ответ Яхонт невинно улыбнулся, словно и не собирался обижать младшего товарища; изящно и церемонно кивнув Геду, он пошел своей дорогой.

Застыв на месте, Гед смотрел вслед Яхонту с яростью, сжигавшей его сердце. Он поклялся, что превзойдет соперника не в каком-нибудь простеньком состязании по сотворению иллюзии, а в настоящем колдовстве, где потребуется вся сила и умение. Он должен всем показать, кто он такой, и превзойти Яхонта. Он не позволит, чтобы этот парень, чье превосходство состоит лишь в том, что он начал учиться здесь несколькими годами раньше, постоянно смотрел на него сверху вниз и улыбался своей ненавистной утонченно-пренебрежительной улыбочкой.

Гед не мог понять, за что Яхонт так возненавидел его. Но он хорошо знал, за что он сам ненавидит Яхонта. Все ученики быстро поняли, что они не в силах соперничать с Гедом в магии и колдовстве. Все говорили о нем — кто с добротой, кто с завистью:

— Ведь он прирожденный волшебник, так что переплюнуть себя никому не даст!

Один лишь Яхонт не хвалил Геда — он просто поглядывал свысока и пренебрежительно улыбался. Поэтому только Яхонт противостоял ему как соперник, и Гед мечтал наконец поставить его на место, превзойдя в искусстве волшебства.

Гед таил и лелеял в своей гордыне постоянное соперничество с Яхонтом, не желая понимать, что в нем таится опасность, похожая на ту самую Тень, о которой тактично говорил ему Учитель Рукотворения.

Когда Гед был спокоен и забывал о соперничестве, он и сам хорошо понимал, что ему рано еще тягаться и с Яхонтом, и с любым из старших мальчиков. Тогда он ревностно продолжал свои занятия, и все шло нормально. К концу лета строгий режим учебы был несколько ослаблен, и ученики больше занимались играми на открытом воздухе. Они устраивали у пристани гонки заговоренных лодок, во дворах Большого Дома состязались в сотворении самой великолепной иллюзии, а в рощах долгими вечерами устраивали шумные игры. Больше всего они любили прятки. Играя, они превращались в невидимок: и те, кто прятался, и те, кто искал. Среди деревьев слышались лишь смех и зовущие голоса, за которыми гонялись юркие чародейные огоньки. С наступлением осени они продолжили учебу, осваивая новые виды магического Искусства. Движимый страстью к знаниям и любопытством, Гед с первых месяцев жизни на Роке достиг больших успехов.

Зимой все изменилось. Он и еще семеро учеников отправились через весь остров Рок на отдаленный северный мыс, где стояла Башня Уединения. Там, действительно в уединении, жил Учитель Имен, носивший имя, не имеющее смысла ни в одном языке, — Курремкармерук. Вокруг Башни не было ни одной крестьянской фермы на много миль вокруг. Угрюмая и темная Башня возвышалась над северными утесами. Небо здесь всегда было покрыто серыми облаками, зимнее море неприветливо, а списки, разряды и циклы истинных имен, которые следовало выучить мальчикам, казались нескончаемыми. Целыми днями ученики сидели в верхнем помещении Башни, вокруг Курремкармерука, восседавшего за высоким столом; без устали писал он списки имен, которые им надлежало запомнить до того, как чернила поблекнут и пергамент снова станет чистым. Там всегда было холодно, царил полумрак, и тишину нарушали только поскрипывающее перо Учителя да вздохи какого-нибудь ученика, которому надо было успеть выучить до полуночи, например, названия всех до единого мысов, бухт, проливчиков, фиордов, каналов, пристаней, отмелей, рифов и скал у берегов Лоссовы, крохотного острова в Палнском Море. Если ученик пытался пожаловаться, Учитель молча удлинял список. Но иногда он говорил:

— Тому, кто собирается стать Морским Мастером, надо знать имя каждой морской капельки…

Гед тоже иногда вздыхал, но никогда не жаловался. Он понимал, что именно эти скучные уроки по изучению бесконечных списков истинных имен всех местностей, вещей и существ открывают ему путь к могуществу, к которому он стремится; что магическая сила скрыта в именах, как спрятанный на дне иссохшего русла драгоценный камень. Ибо суть магического искусства состоит в назывании вещей их истинными именами. Так им объяснил Курремкармерук в первую же ночь, которую они провели в Башне, сказал один раз и никогда больше не повторял этого, но Гед не забыл его слов.

— Многие маги, наделенные великой силой, — сказал тогда Курремкармерук, — потратили всю жизнь, чтобы открыть истинное имя какой-нибудь вещи, одно-единственное утраченное или сокрытое имя. И тем не менее списки еще не завершены. И не будут завершены — до самого конца времен. Послушайте меня — и поймете, почему. И в этом мире, где светит солнце, и в мире ином, где солнца нет, есть такие вещи, которыми люди не интересуются и о которых никогда не говорят. Но есть также и то, с чем не совладать ни одному человеку и никакой человеческой речи — это силы, безмерно превосходящие нашу силу. Истинная магия имеет дело лишь с теми существами, которые владеют хардическим языком Земноморья или Древним Языком, от которого он произошел.

На этом языке и сейчас говорят драконы, и это был язык Сегоя, сотворившего острова нашего мира, и это есть язык поэм и песен, наших заклинаний, призываний и волшебства. Слова Древнего Языка и доныне таятся, скрытые и измененные, среди наших хардических слов. Например, пену на волнах мы называем сукиниен. Это слово восходит к двум Древним словам: «сук», то есть «перо», и «иниен» — «море». Значит, «пена» — это «морское перо». Но вам не наложить чар на пену, если вздумаете обратиться к ней: «сукиниен». Для этого надо назвать ее истинным именем Древнего Языка, а там она звалась эсса… Любой колдунье ведомы некоторые слова из Древнего Языка, а маг отличается от нее тем, что знает их намного больше. Но этих слов было очень много. Некоторые из них утрачены и забыты еще в старину, иные были сокрыты, и есть такие слова, какие знают лишь Драконы и Древние Силы Земли, а есть и такие, которые неведомы ни одному живому существу. И не найдется ни одного человека, который знал бы их все, а значит, этому Языку нет конца…

И тому есть причины. Так, имя моря «иниен» — хорошее и полезное имя. Но свое истинное имя имело в Древнем Языке и то, что мы теперь зовем Срединным Морем. И поскольку ни у одной вещи не может быть сразу двух истинных имен, то получается, что «иниен» означает «все моря, кроме Срединного Моря»… Разумеется, оно не означает даже этого, потому что существуют другие, без счета, моря, бухты и проливы, которые тоже носят свои имена. Так что если какой-нибудь колдун, пожелавший стать Морским Мастером, окажется настолько безумным, что захочет утихомирить бури по всему океану, то его заклинание должно содержать не только слово «иниен», но также имена каждого пролива, течения, бухты, залива — каждой капельки всех морей по всему Архипелагу, и по Внешним Просторам, и за ними — вплоть до тех пределов, где кончаются все названия. Выходит, силы, которые помогают нам в колдовстве, сами же ставят пределы нашей власти. Любой маг может справиться лишь с тем, что находится рядом с ним, что он может назвать точными и исчерпывающими именами. И это хорошо. Если бы дело обстояло иначе, то подлость могучих или неразумие мудрых давно уже изменили бы то, что должно пребывать неизменным, и Равновесному Целому пришел бы конец. И в наступившем хаосе море затопило бы острова, где мы и так живем в постоянной опасности, и в древнем изначальном безмолвии навеки утонули бы все имена и голоса.

Гед долго раздумывал над этими словами, и они глубоко запали ему в душу. Но, несмотря на великую цель, учеба оказалась тяжелой и скучной, а год, проведенный в Башне, тянулся бесконечно. Но в конце года Курремкармерук сказал им:

— Вы неплохо начали.

Вот и все. Волшебники всегда говорят правду, и то была истинная правда: все Имена, что Гед узнал за целый год упорного и тяжкого труда, были лишь началом науки, которую ему предстояло изучать всю жизнь. Но Геду было дозволено покинуть Башню Уединения раньше товарищей, пришедших туда вместе с ним, потому что он все запоминал быстрее; это было своего рода похвалой, причем единственной похвалой, прозвучавшей там в его адрес.

В начале зимы он отправился в обратный путь по острову, по пустынной дороге, вдоль которой не было ни одного селения. К ночи зарядил дождь. Гед не стал сгонять дождь заклинаниями, потому что погодой на острове распоряжался Учитель Ветродействия, а вмешиваться в его дела было непросто и небезопасно. Он поискал себе укрытие и устроился под огромным деревом. Закутавшись в плащ, он вспоминал старого своего учителя Огиона, который, возможно, еще не вернулся домой из осенних странствий по Гонту и теперь тоже спит где-нибудь под безлистными ветвями, заменяющими ему крышу, а дождь заменяет ему стены дома. С умиротворенным сердцем Гед крепко заснул в холодном мраке под шепот дождя. Проснувшись на рассвете, он поднял голову. Дождь перестал. В складки его плаща забился какой-то зверек и спал, свернувшись в клубочек, чтобы сохранить тепло своего тельца. Гед был удивлен, потому что зверек был редкий и странный — отак.

Эти существа водились лишь на четырех южных островах Архипелага: Роке, Энсмере, Поди и Ватхорте. Были они маленькие, с гладкой лоснящейся шерсткой, коричневой или пятнистой, с широкой круглой мордочкой, на которой светились огромные ясные глаза. Зубки у них были острые, нрав свирепый, так что на роль домашних любимцев они совершенно не годились. Никто не слышал их крика или зова, как будто они совсем не имели голоса.

Гед погладил зверька, тот проснулся, зевнул, показав маленький коричневый язычок и белые зубы, но не испугался.

— Отак, — сказал ему Гед. Потом, перебрав в памяти тысячи звериных имен, которые заучил в Башне, назвал его истинным именем из Древнего Языка: — Хоэг! Хочешь пойти со мною?

Отак тут же уселся к нему на раскрытую ладонь и принялся приводить в порядок свой мех.

Гед посадил зверька себе на плечо, в капюшон, и пошел дальше. Зверек так и остался на плече. Иногда он соскакивал на землю, стрелой мчался в лес по каким-то своим звериным делам, но всегда возвращался к Геду. Один раз он принес ему пойманную лесную мышь. Гед, рассмеявшись, сказал зверьку, чтобы он ел свою мышь сам, а у него сейчас пост — ведь сегодня ночью будет праздник Солнцеворота. Было темно и сыро, и когда он подошел к холму Рока, то увидел яркие чародейные огни, вспыхивающие над крышей Большого Дома. Вскоре он уже входил в Дом, где его радушно приветствовали Учителя и юные друзья. После сырой и холодной погоды под открытым небом в освещенном огнями зале было особенно спокойно и уютно.

Геду показалось, что он вернулся домой — ведь другого дома, куда он мог бы вернуться, у него не было. Он был счастлив, встретив снова столько друзей, и почувствовал себя еще счастливее, когда увидел, как к нему направляется Боб и на его темном лице сияет широкая белозубая улыбка. Только теперь Гед понял, как весь год ему не хватало друга. Боб за это время получил степень колдуна, поэтому он уже не был учеником, но это никак не отразилось на их отношениях. Друзья оживленно разговаривали, и Геду казалось, что за какой-то час он наговорил больше, чем за весь год, проведенный в Башне Уединения.

Отак по-прежнему сидел у него на плече, в капюшоне. Зверек был там же, когда все уселись обедать за Длинный Стол, перенесенный по случаю праздника в Каминный Зал. Боб дивился на это маленькое существо. Он протянул руку, чтобы погладить его, но отак оскалил острые зубки. Боб испуганно отдернул ладонь. Потом он рассмеялся и сказал:

— Ты знаешь, Ястреб, в древних книгах пишут, что если человека любят дикие звери, то Древние Силы, живущие в камнях и источниках, будут говорить с ним человеческими голосами.

Тут в разговор вступил Яхонт, сидевший по другую сторону от Боба:

— Говорят, что волшебники Гонта часто держат всяких любимцев. Возьмем хотя бы нашего господина Неммерле с его вороном. В песнях поется, что Красный Маг с Арка водил за собой на золотой цепи дикого вепря. Но я никогда не слышал, чтобы колдун держал у себя в капюшоне крысу.

Яхонт и Боб рассмеялись, и Гед смеялся вместе с ними. Это была праздничная ночь, и он был счастлив здесь, в тепле среди мирного веселья. Однако слова Яхонта слегка уязвили его.

В ту ночь в Школе были гости — владетель острова О с супругой. Владетель когда-то учился у Верховного Мага и сам был известным колдуном, поэтому время от времени навещал остров Рок, чтобы принять участие в зимнем празднике Солнцеворота или в Долгом Танце летом. Его жена, юная и тоненькая, с золотисто-бронзовой кожей, была очень красива, а ее густые черные волосы венчала диадема из опалов. Женщины в залах Большого Дома появлялись так редко, что кое-кто из Учителей смотрел на нее косо, не одобряя подобного нарушения правил. Но молодежь глядела на нее с восхищением.

— Для такой, как она, — сказал Боб Геду, — я мог бы устроить грандиозное волшебство…

И, вздохнув, мечтательно улыбнулся.

— Это всего лишь женщина, — заметил Гед.

— Принцесса Эльфарран тоже была всего лишь женщиной, — возразил Боб, — но из-за нее был опустошен весь Энлад, погиб великий герой, Маг Хавнора, а остров Солеа погрузился в морскую пучину.

— Старые сказки, — сказал Гед.

Но сам он незаметно приглядывался к владетельнице О, дивясь тому, что впервые видит женщину, чья красота соперничает с красотой героинь старинных легенд.

Учитель Песнопений исполнил «Подвиги юного короля», а потом все хором запели Зимний Гимн. Когда между песнями возникла небольшая пауза, все встали из-за стола, а Яхонт смело направился к столику у камина, где сидели Верховный Маг, гости и Учителя. Он заговорил с владетельницей О. Яхонт был уже не мальчиком, но юношей, высоким и миловидным, и плащ его был застегнут у шеи серебряной пряжкой. В этом году он тоже получил степень колдуна и право носить такую пряжку. Дама с улыбкой слушала юного мага, и опалы мягко лучились в ее волосах. Потом Учителя кивнули в знак благосклонного согласия, а Яхонт принялся творить иллюзии в ее честь. Сквозь каменные плиты пола проросло белое деревце и начало быстро расти, так что вскоре его ветви дотянулись до высоких балок потолка, на каждой ветке засияло золотое яблоко, подобное маленькому солнцу. Это было Новогоднее Древо. Внезапно с ветвей вспорхнула белая птица, а ее хвост был похож на веер из снежинок. Тем временем золотые яблоки тускнели и съеживались, превращаясь в семена, похожие на хрустальные капельки. Они начали падать с дерева с шелестом, похожим на шум дождя, а в воздухе разлился сладкий и свежий аромат. Но дерево вдруг закачалось, вспыхнув листиками розового пламени и цветами, подобными звездам. Владетельница О вскрикнула от восторга и, склонив свою сияющую головку, похвалила юного колдуна за мастерство. Потом предложила:

— Поедем с нами, будете жить у нас в О-Токне… Неужели ему нельзя уехать с нами? — капризным детским голосом спросила она своего сурового супруга.

Но Яхонт сказал:

— Вот когда я изучу все искусства и буду по-настоящему достойным и моих Учителей, и твоих похвал, госпожа, — вот тогда я с радостью прибуду к вам и по доброй воле буду служить, делая все, что в моих силах.

Его ответ понравился всем присутствующим, кроме Геда. Конечно, Гед присоединил свой голос к общим похвалам, но слова его шли не от чистого сердца.

— Я бы сделал это намного лучше, — с горькой завистью сказал он себе.

И вся радость этого вечера померкла для него.

есной Гед редко видел Боба и Яхонта. Они были уже колдунами и занимались с Учителем Целостности в таинственной Вековечной Роще, куда ученикам вход был строго-настрого запрещен. Гед в Большом Доме совершенствовался во всех искусствах, которые надлежит знать колдунам — то есть магам, не имеющим жезла, — отыскания и связывания, а также в искусствах плетения чар, целительства и травознания, повествования и пения. Оставаясь вечером в своей спальне и зажигая вместо лампы или свечи чародейный свет, он погружался в изучение Древнейших Эйских рун, которые применялись при Великих Заклинаниях. Все навыки и знания по-прежнему давались ему легко, и среди учеников упорно ходили разговоры, что кто-то из Учителей — то ли тот, то ли другой будто бы сказал, что Гед — самый смекалистый паренек из всех, кто когда-либо учился в Школе. А про его зверька сочиняли настоящие сказки. Утверждали, например, что в его обличье скрывается некий дух, который нашептывает Геду прямо на ухо мудрые советы. Рассказывали даже, что когда Гед впервые явился в Школу, то ворон Верховного Мага, приветствуя мальчика, прокаркал предсказание, что в будущем он станет Верховным Магом. Неизвестно, насколько всерьез относились в Школе к этим разговорам и что о них думал сам Гед, но иногда, в какой-нибудь длинный весенний вечер, на него вдруг накатывало буйное веселье. Он присоединялся к играм других учеников, и они охотно следовали за Гедом как за предводителем. Но большую часть времени он терпеливо трудился, и гордость не позволяла ему участвовать в детских забавах. Боб занимался в роще, а больше близких друзей у Геда не было, да он и не догадывался, как ему нужен друг.

Ему исполнилось пятнадцать лет. Он был все еще слишком молод, чтобы приступать к изучению Высших Искусств магии и волшебства, которые дают право на жезл мага. Но он проявил такую понятливость в искусстве сотворения иллюзий, что Учитель Превращений, сам еще очень молодой, часто занимался с ним помимо уроков, показывая иногда кое-что из настоящих Превращений. Он объяснил, что, желая по-настоящему превратить одну вещь в другую, волшебник должен переименовать ее на то время, в продолжение которого следует сохраняться чарам. Учитель рассказывал, какое воздействие оказывает такое превращение на имена и свойства всего, что окружает изменяемую вещь. Он говорил, насколько это опасно, и опаснее всего то, что изменяя собственный облик, волшебник рискует запутаться в сети своих чар. Мало-помалу, радуясь тому, как быстро мальчик понимал все, что ему говорили и показывали, молодой Учитель стал не только рассказывать про эти тайны, но начал учить то одним, то другим Великим Заклятиям Превращений, а потом дал ему читать Книгу Формотворения. Но об этом он не известил Верховного Мага, что было настоящим безрассудством, хотя он не хотел ничего плохого.

В это же время Гед занимался также с Учителем Призываний, но тот был совсем другим человеком — строгим, хмурым и неразговорчивым стариком; таким его сделало потаенное и сумрачное волшебство, которое он преподавал. Занимался он не иллюзиями, а подлинной магией, творимой посредством призывания сил природы: света, тепла, магнитных сил и тех свойств вещей, которые люди воспринимают как вес, форму, цвет и звук. Не иллюзорные, но настоящие силы, истекающие из непостижимых и бездонных глубин Вселенной, которые люди не могут истощить или вывести из равновесия никакими заклинаниями и усилиями. Гед и раньше был немного знаком с высшим мастерством волшебных искусств. Он умел заговаривать погоду и воздействовать на дождь и ветер, — искусства, которыми в совершенстве владели Морские Мастера. Учитель объяснил ему, почему настоящий волшебник прибегает к таким чарам лишь в случае крайней необходимости. Оказывается, призывая столь могучие силы земли, колдун неизбежно изменяет что-то в структуре земли, частью которой являются эти силы.

— Дождь на Роке может обернуться засухой на Осскиле, — говорил Учитель, — а затишье где-нибудь в Восточном Просторе может вызвать разрушительную бурю в Западном, поэтому нужно хорошо знать, что и зачем вы делаете.

Что же касается призывания обычных существ и людей, в том числе душ умерших, а также обращений к Незримым — все это те заклинания, которые составляют вершину искусства Призывания, то об этом он почти не упоминал. Несколько раз Гед пытался навести его на разговор, в котором Учитель мог бы немного приоткрыть эти тайны, но тот сразу замолкал и, устремив на юношу суровый безжалостный взгляд, смотрел долго и пристально. Гед начинал чувствовать себя очень неуютно; нескольких попыток оказалось достаточно, чтобы понять: лучше ему о таких вещах не заговаривать, а еще лучше — и близко не касаться этого предмета.

Порою он и сам начинал испытывать беспокойство, произнеся даже не самые сильные заклинания из тех, каким учил его Призыватель. В Книге Знаний ему попадались отдельные руны или целые страницы, которые казались знакомыми, хотя он и не помнил, когда и где читал их раньше. А порою в заклинаниях Призывания встречались фразы, которые даже произносить было неприятно. Они заставляли его вспоминать что-то страшное: какие-то тени в сумрачной комнате с закрытой дверью, и одна из теней тянется к нему из угла. Он торопливо отгонял от себя и эти мысли, и воспоминания. Он говорил себе, что эти мгновения страха и помрачения — всего лишь тени, отбрасываемые его невежеством. Чем больше он узнает, тем меньше будет у него причин для страха, а когда он наконец станет великим и всемогущим магом, он ничего не будет бояться. Вообще ничего.

Во второй летний месяц того года вся Школа снова собралась в Большом Доме на праздники Лунной Ночи и Долгого Танца. Два праздника совпали, а это случалось лишь раз в пятьдесят два года, и поэтому им предстояло веселиться две ночи. Всю первую ночь — самую короткую в году ночь полнолуния — в полях и на узких улочках Твила играли флейты, им вторил рокот барабанов, песни уносились вдаль над лунными водами бухты Рока, и от полной луны и факелов было светло как днем. Наутро, с восходом солнца, певцы Рока завели длинную песнь «Деяния Эррет-Акбе»; в ней рассказывалось о белых башнях Хавнора, о том, как Эррет-Акбе, покинув Древний Остров Эю, скитался по всему Архипелагу и Просторам, пока где-то на самом дальнем берегу Западного Простора, на краю Открытого Моря, не встретился с драконом Ормом. И его кости и оружие, смешавшись с раскиданными костями дракона, остались лежать на острове Селидор. Но меча его там нет, пелось дальше в песне, он водружен на вершину самой высокой из башен Хавнора и доныне вспыхивает красным пламенем в час заката над Внутренним Морем.

Закончив эту песню, начали Долгий Танец. Горожане и фермеры из округи, Учителя и ученики — все они танцевали в темноте, в теплой пыли на дорогах, что вели к берегу. Ритм танца отбивали барабаны, им вторили мелодии флейт и свирелей. Танцоры спускались по дорожкам к морю и, не останавливаясь, входили в воду, заходили все глубже и глубже в ярком свете луны, и с музыкой сливался рокот прибоя. Когда на востоке забрезжил рассвет, они пошли назад к берегу и дальше вверх, по дорогам. Барабаны смолкли, а флейты продолжали выводить свои нежные напевы. То же самое происходило в ту ночь на всех островах Архипелага: один и тот же танец под одну музыку объединял разделенных морем людей.

После окончания Долгого Танца горожане разошлись по домам и проспали весь день, а вечером собрались снова за праздничным столом. Несколько учеников и свежеиспеченных колдунов, прихватив еду из Трапезной, решили повеселиться своей компанией в одном из дворов Большого Дома. Среди них были Боб, Гед, Яхонт и еще семь-восемь человек, в том числе несколько мальчиков, которые только что вырвались на волю из Башни Уединения, ибо этот праздник выманил на волю даже самого Курремкармерука. Они ели, смеялись и из чистого озорства выделывали такие трюки, от которых могли прийти в изумленное восхищение даже придворные короля. Юный маг зажег над двором сотню звезд — разумеется, это были чародейные огоньки, разноцветные и сверкающие, как драгоценные камни. Медленно колыхаясь, они выстроились в ряд тонкой линией и устремились ввысь, в небо, к настоящим звездам. Двое парней играли в кегли зелеными огненными шарами, а затем начали перебрасываться этими шариками, как в теннисе; такие же зеленые огненные ракетки сами отбивали мячики, словно ими забавлялись невидимки. В это время Боб, скрестив ноги, завис, как бы паря над землей, на высоте человеческого роста, с аппетитом уплетая жаркое. Один мальчишка, самый маленький, старался стащить его на землю, но всякий раз Боб поднимался выше, продолжая с улыбкой парить в воздухе. Съев очередной кусок цыпленка, он подбросил вверх косточки, и они превратились в сову и летали, ухая, между восхитительными звездами. Гед бросил вслед сове крошки хлеба, которые, обернувшись стрелами, подстрелили птицу. Упав на пол, сова и стрелы снова стали косточками и крошками, и иллюзия рассеялась.

Потом Гед попытался присоединиться к Бобу и сесть рядом с ним на воздух, но он не знал ключа к нужному заклинанию и, оторвавшись от земли, махал руками и тут же шлепался вниз. Все весело смеялись — так потешно получались у него эти взмахи, подскоки и падения. Он продолжал дурачиться, желая посмешить компанию и самому повеселиться. Этот праздник, две ночи, полные танцев, лунного света, музыки и магии, сильно подействовали на него. Как одержимый, он готов был выкинуть что угодно, не думая о последствиях.

Наконец он легко приземлился рядом с Яхонтом, и тот, никогда не снисходивший до громкого смеха, пренебрежительно отстранив его, насмешливо сказал:

— Ну и Ястреб — летать не умеет!

— Значит, Яхонт должен блестеть и сверкать? — оскалил зубы Гед. — О драгоценный камень в перстне магии! — вскричал Гед. — О жемчужина Хавнора! Озари нас своим блеском!

Мальчик, развлекающийся танцующими огоньками, тут же опустил один из них пониже так, что тот заскользил в танце вокруг головы Яхонта. Насупившись и утратив обычное хладнокровие, Яхонт отмахнул от себя огонек, погасив его, как гасят чадящую свечку.

— Меня уже мутит, — сказал он, — от мальчишек, от крика, от всего этого дурачества!

— Конечно, дружище, ты же у нас уже зрелый, степенный господин средних лет, — заметил сверху Боб.

— Если тебе захотелось туда, где потише и потемнее, — выкрикнул один из самых маленьких, — тебе самое место в Башне.

Гед спросил:

— А в самом деле — чего бы ты хотел, Яхонт?

— Общества равных мне, — сказал Яхонт. — Идем отсюда, Боб. Предоставим этим детишкам развлекаться своими погремушками.

Гед подошел вплотную к Яхонту.

— Чем же ученики хуже настоящих колдунов? — произнес он.

Спросил он совсем спокойно, но все остальные мальчики внезапно замолчали, потому что и в его голосе, и в голосе Яхонта наконец-то прорвалась долго скрываемая злоба. Она звенела теперь, ясная и очевидная, как сталь, освобожденная из ножен.

— У настоящих колдунов — сила, — сказал Яхонт.

— В силе я могу с тобой потягаться, — сказал Гед.

— Ты что же — вызываешь меня на состязание?

— Да.

Боб тут же приземлился и встал между ними, сурово глядя на обоих.

— Нам запрещено состязаться в колдовстве, и вы оба хорошо это знаете! — напомнил он. — Прекратите немедленно!

Гед и Яхонт стояли и молчали, глядя друг на друга, ибо действительно знали законы Рока, и еще они понимали, что сейчас Бобом движет любовь, а ими — ненависть. Но, наткнувшись на преграду, их ярость не утихала. Отойдя чуть в сторонку, Яхонт тихим голосом с холодной усмешкой произнес, обращаясь к Бобу:

— Ты хорошо сделал, напомнив своему дружку-козопасу спасительный для него закон. Не понимаю только, почему он дуется. Неужели он и вправду поверил, что я приму его вызов? Стану состязаться с деревенским увальнем, от которого до сих пор смердит козами? С учеником, все еще не знающим, как делается Первое Превращение?

— Яхонт, — спокойно спросил Гед, — как можешь ты судить, чего я знаю и чего не знаю?

И мгновенно, так, что никто не слышал, сказал ли он заклинание, Гед прямо на глазах исчез, а на его месте низко над землей завис огромный ястреб. Он раскрыл огромный клюв и хрипло проклекотал. Еще мгновение — и снова в колышущемся свете факелов стоял и гневно глядел на Яхонта Гед.

Изумленный Яхонт даже попятился, но потом пожал плечами и сказал лишь одно слово:

— Иллюзия.

Остальные зароптали. Боб возразил:

— Нет, это была не иллюзия, а настоящее превращение. Кончайте. Послушай-ка, Яхонт, что я тебе скажу…

— Он всего лишь доказал, что заглянул в Книгу Превращений тайком от Учителя, — сказал Яхонт. — Только и всего. Меня интересует, что у него еще в запасе. Продолжай, козопас. Приятно видеть, как ты роешь себе яму. Чем сильнее ты будешь пыжиться, чтобы доказать, что ты мне ровня, тем яснее покажешь остальным, кто ты такой на самом деле.

Тут Боб отвернулся от Яхонта и, понизив голос, сказал Геду:

— Ястреб, веди себя как мужчина. Брось эти глупости. Пошли отсюда.

Гед посмотрел на друга, улыбнулся и сказал:

— Пожалуйста, возьми хоэга и подержи его.

Он снял со своего плеча зверька и посадил на руку Бобу. Никому, кроме Геда, не позволял отак прикасаться к себе, но сейчас он спокойно перешел к Бобу и, взбежав по его руке, устроился на плече. Его огромные сверкающие глаза, не отрываясь, глядели на хозяина.

— Ну а теперь, Яхонт, — так же спокойно спросил Гед, — что ты собираешься сделать, чтобы доказать мне свое превосходство?

— Я? — надменно произнес тот. — Мне для этого ничего не надо делать, козопас. Доказывать должен ты. И я дам тебе шанс. Благоприятную возможность. Зависть выела у тебя все внутри — как червь яблоко. Изгони из себя этого червя. Как-то на холме Рока ты похвастал, что волшебники Гонта не снисходят до пустых забав. Давай сейчас отправимся на холм, и ты нам покажешь, что же они в таком случае умеют. А если получится что-то стоящее, то и я покажу тебе какое-нибудь совсем простенькое колдовство.

— Интересно, что у тебя получится, — ответил Гед.

Младшие ученики, уже усвоившие, что при малейшем намеке на оскорбление дурное настроение Геда взрывается дикими выходками, были поражены, как он хладнокровен и даже, если судить по виду, спокоен. Боб тоже наблюдал за происходящим с удивлением, но он уже начал испытывать нарастающий страх. Он снова хотел вмешаться, но Яхонт сказал:

— Не мешай, Боб… Ну как, козопас? Намерен ли ты использовать шанс, который я тебе даю? Какой фокус ты нам сейчас покажешь — может, огненный мячик? Или вылечишь наговором козу от чесотки?

— А чего бы ты хотел, Яхонт?

Яхонт снова пожал плечами:

— Единственное, что я хотел бы посмотреть — как ты вызовешь дух кого-нибудь из умерших. Сможешь?

— Смогу.

— Не сможешь!

Яхонт выкрикнул это, глядя Геду в глаза с неистовой яростью, которая, внезапно вспыхнув в нем, выжгла без следа прежнее высокомерное пренебрежение. Теперь он, не таясь, изливал все свое презрение, всю ненависть:

— Не сможешь. Не сумеешь. Ты просто хвастун, жалкий хвастунишка…

— Клянусь моим именем — сделаю!

И на какое-то мгновение все застыли.

Вырвавшись из рук Боба, пытавшегося силой удержать его, Гед пошел прочь со двора, ни разу даже не глянув назад. Все танцующие чародейные огни либо погасли, либо упали на землю. Сразу стемнело. Яхонт, помедлив какое-то мгновение в нерешительности, последовал за Гедом. Остальные вразброд потянулись за ними безмолвные, сгорающие от любопытства и страха.

Склоны холма Рока терялись вверху, в темноте, под черным летним небом, какое бывает перед восходом луны. Когда все приблизились к этому холму, на котором было свершено столько чудес, какая-то тяжесть легла всем на сердце — как будто сам воздух давил на них. Стоило им ступить на эти склоны, и они сразу же вспомнили, в какую глубину уходят корни холма — глубже моря, дотягиваясь до древнего, сдавленного земной толщей, потаенного огня, который клокочет в самом сердце земли. Они остановились на восточном склоне. Звезды светили над вершиной холма, поросшей травой, которая казалась черной. Ветер совсем стих.

Мальчики остановились, но Гед прошел еще несколько шагов выше по склону. Затем он повернулся ко всем лицом и произнес ясным, звучным голосом:

— Чей дух мне вызывать, Яхонт?

— Зови кого хочешь, все равно никто не услышит, — ответил Яхонт.

Голос его чуть дрогнул, возможно, от гнева.

Гед спросил мягко, с насмешкой:

— Испугался?

Возможно, Яхонт что-то и ответил, но Гед не слышал ответа. Яхонт его больше не интересовал. Теперь, когда они стояли на холме Рока, ненависть и гнев покинули его, а на их место пришли спокойствие и уверенность. В нем не было больше зависти. Он ощущал, что в эту ночь, на этой темной зачарованной земле, его сила стала больше, чем когда-либо прежде. Сила переполняла все его существо, и он почувствовал, что уже не может ее удержать. Он чувствовал, что Яхонту действительно далеко до него. Скорее всего, этот высокомерный юноша послан был в мир лишь для того, чтобы привести Геда сюда в эту ночь. Он не соперник Геду, он лишь орудие его судьбы. Ногами своими Гед чувствовал корни холма, уходящие все ниже и ниже во тьму; над головою светили острые, холодные огоньки звезд. И все, что находилось между звездами и корнями холма, было в его власти. Он ощущал себя средоточием мира.

— Не бойся, — улыбаясь, звучно произнес он. — Я вызову дух женщины. А женщины ты можешь не бояться. Знаешь, кого я вызову? Эльфарран, прекрасную принцессу, о которой повествуют «Элладские Деяния».

— Она умерла тысячу лет назад, ее кости лежат глубоко, на дне Эйского моря. Или ее просто выдумали, а на самом деле Эльфарран никогда не было на свете.

— Что мертвым годы и расстояния?.. И неужели ты считаешь, что легенды лгут? — спросил Гед с прежней мягкой насмешкой, а потом сказал:

— Смотрите все сюда, на мои руки.

И, повернувшись к ним спиной, он застыл на месте.

Величественным, замедленным движением раскинул он руки в стороны. Это был приветственный жест, жест раскрытия и призыва. Потом он заговорил.

Руны этого заклинания он прочел в книге Огиона два года назад и с тех пор не видел. Да и читал он их тогда в темноте. Теперь он, снова в темноте, видел так, будто та страница раскрылась перед ним в ночи. Но сейчас он хорошо понимал смысл того, что читает, и четко выговаривал слово за словом. Он ясно видел каждую пометку, объясняющую, какие интонации, а также движения рук и тела должны соответствовать тому или иному слову.

Остальные мальчики стояли в сторонке и смотрели на него молча и не шевелясь, некоторых пробирала дрожь. Великие чары начали действовать. Голос Геда звучал по-прежнему негромко, но изменился, стал глубоким и напевным. Гед произносил слова, которых никто не понимал. Вдруг он замолчал. Со свистом, взвихрив траву, налетел сильный ветер. Гед упал на колени и что-то громко выкрикнул. Потом медленно наклонился вперед, припав к земле и широко раскинув руки, будто желая заключить ее в объятия, а когда так же медленно оторвался от земли и встал, между его напряженными простертыми руками было заключено что-то темное. Он держал что-то такое тяжелое, что пошатывался, с трудом поднимаясь на ноги. В черной взвихренной траве на холме жалобно проскулил ветер, пахнувший жаром. Если звезды еще светили, то никто их не видел.

Губы Геда продолжали с присвистом лепетать слова заклинаний, а потом он вдруг крикнул громко и звонко:

— Эльфарран!

Еще раз то же имя:

— Эльфарран!

И в третий раз:

— Эльфарран!

Бесформенная черная масса, которую он вытягивал из земли, оторвалась от почвы, начала расщепляться, между его разведенными руками закружился, как веретено, светлый столб, затем превратился в бледный светящийся овал, вытянувшийся от земли до его поднятой вверх руки. Внутри этого овала что-то на мгновение всклубилось, и проступила какая-то форма, похожая на очертания человеческой фигуры. И вот уже спиной к ним стояла высокая женщина. Она повернулась и посмотрела на мальчиков. Ее прекрасное лицо выражало печаль и страх.

Лишь одно мгновение мерцало перед ними это видение. Потом светлый овал между руками Геда пожелтел, ярко вспыхнул и начал расширяться, растягиваться, разрывая черноту земли и ночи, вспарывая материю мира. Сквозь этот разрыв полыхнула жуткая слепящая молния, но не погасла, как подобает молнии, а осталась и продолжала пылать со все нарастающей, непереносимой яростью. И сквозь этот слепящий, бесформенный разрыв лезла, цепляясь, черная тень, омерзительно ловкая и проворная, а потом прыгнула прямо в лицо Геду.

Пошатнувшись и запрокинувшись назад под грузом этой мерзости, Гед хрипло, приглушенно вскрикнул. Маленький отак, сидевший на плече у Боба и во все глаза следивший за происходившим, тоже пронзительно заверещал — это зверек, у которого, считалось, нет голоса! И ринулся вперед, как в атаку.

Гед упал навзничь, отбиваясь и корчась, словно от невыносимой боли, а слепящий разрыв в мировой тьме продолжал расширяться над ним во все стороны. Мальчики, до сих пор неподвижно глядевшие на это зрелище, опомнились и бросились бежать. Яхонт, сжавшись от страха, припал к земле, защищая глаза от жуткого света. Только Боб бросился к своему другу, и только он один увидел тот сгусток тьмы, который впился в Геда и терзал его плоть. Это была какая-то черная Тварь величиной с маленького ребенка, хотя казалось, что постоянного размера у нее нет, и она то раздувается, то съеживается. У нее не было ни головы, ни лица, только четыре когтистые лапы, которыми она хватала и рвала лицо Геда. Боб даже заплакал от ужаса, однако протянул к Твари руки, чтобы оторвать ее от Геда. Но Боб не успел к ней прикоснуться, он почувствовал, как сковало его так, что он не мог даже шевельнуться.

Нестерпимая яркость начала меркнуть, разорванные края мироздания медленно сходиться. Совсем близко раздался голос тихий, как шелест листвы, как лепет фонтана.

Снова засияли звезды, а трава на холме осветилась лучами взошедшей луны. Ночь была исцелена. Восстановленные и успокоенные, установились в спасенном Равновесии свет и тьма. Темная Тварь пропала. Гед остался лежать, неудобно раскинувшись на спине, разметав в стороны руки, будто все еще пытался удержать жест призывания. Лицо его было черным от крови, и черные кровавые пятна расплывались по тунике. Маленький отак, прижавшись к его плечу, дрожал мелкой дрожью от страха. А над ним стоял человек в одеянии, бледно мерцавшем в лунном свете. Это был Верховный Маг Неммерле.

Отливающий серебром кончик жезла Неммерле описывал круги над головой Геда. Один раз он легонько коснулся его груди над сердцем, один раз — губ. Неммерле все время что-то шептал. Гед шевельнулся, губы его разомкнулись, судорожно втянули воздух. Тогда старый Верховный Маг оперся концом жезла о землю, а сам привалился к нему, уронив голову, как будто все его силы иссякли и он не мог даже стоять.

Тут, наконец, Боб почувствовал, что может двигаться. Обернувшись, он увидел, что подоспели еще два Учителя: Призываний и Песнопений. Нельзя было свершить Великого Волшебства, не разбудив этих людей. К тому же они умели очень быстро попасть туда, где были нужны; первым из них успел Верховный Маг. Послали за помощью, вскоре пришли остальные Учителя и унесли с холма Верховного Мага, а Боб с мальчиками подняли Геда и отнесли к Учителю Целения.

А на холме Рока всю ночь оставался Учитель Призывания. Ничто больше не шевелилось на холме, где совсем недавно была прорвана насквозь мировая субстанция. Тень не явилась под лунным светом в поисках разрыва, сквозь который можно было уползти назад, во тьму. Она убежала, спасаясь от Неммерле и могучих заговоренных стен, окружавших невидимым щитом остров Рок. Значит, она оставалась где-то в мире. И там, в мире, она где-то спряталась. Умри в ту ночь Гед, она бы разыскала открытую им дверь, чтобы последовать за ним в царство смерти или в какое-то иное место, откуда она явилась. Но Гед остался жив.

Его положили на кровать в Покое Исцеления, и Учитель Целения обработал раны на лице, на горле и на плече. Раны это были глубокие, рваные и злые. Черная кровь, не останавливаясь, текла из них даже после того, как сказаны были все наговоры и наложены затянутые паутиной листья перриота. Ослепший и онемевший, лежал Гед и, как хворостинка на медленном огне, сгорал в лихорадке; то, что его сжигало, не поддавалось никаким чарам.

А невдалеке от него, в открытом дворике, где играл фонтан, лежал Верховный Маг, тоже неподвижный, холодный, очень холодный — он умирал; жили только его глаза, следившие за бликами лунного света на воде и за трепетом листвы на деревьях. Те, кто был рядом, не творили заклинаний, даже не пытаясь сделать хоть что-то для его исцеления. Время от времени они тихонько переговаривались, а потом снова смотрели на Неммерле. Он лежал совсем тихий, и в лунном свете его орлиный нос, высокий лоб и седые волосы казались белыми, будто выточенными из слоновой кости. Чтобы сдержать неуправляемые колдовские чары и отогнать от Геда Тень, Неммерле пришлось истратить всю магическую силу, а с нею ушла и его телесная мощь. Теперь он умирал. Но смерть великого мага непохожа на смерть простых людей. Ему за долгую жизнь приходилось не раз посещать иссохшие и крутые склоны царства мертвых, поэтому он уходил в смерть без страха, уверенно ступая по знакомому пути. И когда Неммерле всматривался во что-то наверху сквозь лунную листву над головою, те, что были с ним рядом, не знали, что видит он в этот миг: летние звезды, уже тускнеющие перед рассветом, или те, иные звезды другого мира, которые никогда не гаснут над иссохшими холмами, не знающими, что такое утренняя заря.

Ворон с Осскиля, с которым Маг не расставался тридцать лет, пропал, и никто не заметил, как это произошло.

— Он полетел впереди него, — сказал Учитель Целостности, который тоже бодрствовал у ложа Верховного Мага.

Наступил день, ясный и теплый. Но и в Большом Доме, и на улочках Твила было тихо. Не слышалось ни одного громкого звука, никто не повышал голоса, и лишь в полдень на Башне Песнопений громко зазвонил колокол, отбивая медлительные, размеренные удары.

На следующий день девять Учителей Рока собрались под темными сводами Вековечной Рощи, в таинственном священном месте. Но даже там они воздвигли вокруг себя девять магических стен молчания, чтобы ни человек, ни иная сила не смогли потревожить или подслушать их в то время, когда они будут избирать среди всех магов Земноморья того, кому отныне быть Верховным Магом Рока. Выбор пал на Геншера с острова Вай. Сразу же по Внутреннему морю послали корабль на Вай, чтобы доставить Геншера на Рок. Сам Учитель Ветродействия стоял на корме и направлял в паруса магический ветер. Корабль быстро отошел от берега и растаял в морской дали.

Об этих событиях Гед ничего не знал. Целых четыре летних недели лежал он, ослепший, оглохший и бессловесный, и лишь стонал или вскрикивал что-то невнятное, как раненый зверь. Но понемногу терпение и искусство Учителя Целения стало оказывать действие: раны Геда начали затягиваться, а жар спадать. Казалось, к нему начал возвращаться и слух, хотя по-прежнему он ничего не говорил. Однажды в ясный осенний день Учитель Целения открыл ставни в покое, где лежал Гед. С той темной ночи на холме Рока Гед не видел ничего, кроме тьмы, но сегодня он увидел и дневной свет, и яркое солнце. Он закрыл лицо, изуродованное шрамами, и заплакал.

Когда пришла зима, он заговорил — косноязычно, заплетающимся языком; Учитель Целения все еще держал его в Покое Исцеления: силы не вернулись еще в его тело, и дух еще был слаб. Только ранней весной Учитель выпустил его, сказав, что в первую очередь надо пойти к Верховному Магу Геншеру и присягнуть ему на верность, ибо, когда Геншер прибыл на Рок и принимал присягу у всех учеников и Учителей Рока, Гед еще не вставал с постели.

Все долгие месяцы болезни товарищам Геда не позволяли навещать его. Поэтому, не узнавая его, ученики в недоумении спрашивали:

— Это кто такой?

Когда-то он был высоким, гибким и сильным подростком, легким на ногу. Теперь, хромая от боли, он шел неуверенной походкой, не поднимая потупленных глаз, а на левой щеке белели чудовищные свежие шрамы. Он уклонялся от встреч со всеми, кто его узнавал или не узнавал, и шел прямо ко Двору с Фонтаном. Когда-то там его дожидался Неммерле. Теперь его ждал Геншер.

Как и прежний, новый Верховный Маг был закутан в белый плащ; но, как большинство уроженцев Вая и всего Восточного Простора, Геншер был чернокож. Он встретил Геда сумрачным взглядом из-под черных бровей.

Гед преклонил перед ним колени и произнес слова клятвы, обязующие к верности и послушанию. Геншер некоторое время молчал.

— Что ты сделал, я знаю, — сказал он наконец. — Но что ты представляешь из себя, мне не известно. Поэтому я не могу принять твоей присяги.

Гед, поднявшись, схватился рукой за ствол деревца возле фонтана, чтобы устоять на ногах. Язык его не слушался, и он не сразу нашел нужные слова. Наконец он произнес:

— Значит ли это, господин мой, что мне следует покинуть Рок?

— А ты хочешь покинуть Рок?

— Нет.

— Чего же ты хочешь?

— Остаться. Учиться. Исправить… зло…

— Самому Неммерле оказалось это не под силу, — жестко сказал Геншер. — Нет. Я просто не могу позволить тебе покинуть Рок. Ничто в мире не защитит тебя, лишь сила живущих здесь Учителей да магическая стена, воздвигнутая вокруг острова, чтобы отгонять от него любое зло. Стоит тебе сейчас покинуть остров, Тварь, которую ты выпустил на волю, найдет тебя, чтобы вселиться в твое тело и завладеть тобой. Тогда ты станешь не человеком, а геббетом, пустой куклой, исполняющей все, что пожелает злобная Тень из Тьмы, которую ты призвал в свет. Поэтому, пока ты не достигнешь такой мощи, что будешь в силах защитить себя сам, тебе следует оставаться здесь. Вот только я не знаю, может ли какой-либо человек обрести такую силу. А Тень ждет тебя там, снаружи — в этом я уверен. Ждет даже сейчас, в эту минуту. Не видал ли ты ее с той ночи?

— Она являлась в мои сны, господин мой, — и, помолчав несколько мгновений, терзаемый болью и стыдом, Гед продолжал: — Господин Геншер, я даже не знаю, что это было — существо, которое я призвал, которое набросилось на меня…

— И я не знаю. У этого существа нет имени… От рождения тебе дарована великая сила, но ты злоупотребил ею, сотворив такие чары, с которыми не смог справиться. Ты не соизволил даже узнать, как подействуют эти заклинания на Равновесие света и тьмы, жизни и смерти, добра и зла. И самое прискорбное, что толкнули тебя на это гордыня и ненависть. Надо ли удивляться тому, что итог получился столь разрушительным? Ты вызвал душу умершей, но вместе с нею явилась некая сила — даже не Смерти, а Нежизни. Незваная, явилась она из мест, где нет имен. Она есть зло и жаждет творить зло твоими руками. Сила, которая дала тебе такую власть, способную вызвать эту Тень, — эта же сила дала Тени власть над тобой. Отныне вы связаны. Она — тень, отбрасываемая тобой. Тень твоей гордыни, самонадеянности, невежества. Есть ли имя у тени?

Гед стоял перед ним, слабеющий, измученный. Наконец он сказал:

— Лучше бы я умер.

— Кто ты такой, чтоб судить об этом — ты, за которого отдал свою жизнь Неммерле?.. На Роке ты в безопасности. Можешь жить здесь и продолжать учебу. Мне говорили, ты способный. Поэтому иди и займись делом. И делай его как следует. Это все, что тебе остается.

Так закончил Геншер и сразу исчез, как умеют исчезать только маги. Струи фонтана искрились и играли в солнечных лучах, а Гед еще какое-то время стоял, наблюдая за ним, вслушиваясь в его лепет и думая о Неммерле. Когда-то, в этом самом дворике, ему послышалось некое слово, которое шепнул ему солнечный свет. После этого ему пришлось услышать слово, изреченное самой тьмой, и его уже нельзя было сделать непроизнесенным.

Покинув двор, он пошел в свою старую комнату в Южной Башне, пустовавшую во время его болезни. Там он был совсем один. Когда ударил гонг, возвещая ужин, он спустился вниз, но не мог заговорить ни с кем из своих сотрапезников за Длинным Столом, даже поднять голову и посмотреть на тех, кто здоровался с ним, и то было свыше его сил, хотя многие искренне радовались его возвращению. И через день-другой все оставили его в покое. Отныне он желал быть один, ибо боялся зла, которое, вопреки собственной воле, словом или делом мог навлечь на других.

Ни Боба, ни Яхонта Гед нигде не встречал и не спрашивал о них. Мальчики, признававшие его раньше своим вожаком и восхищавшиеся им, за месяцы его болезни успели продвинуться далеко вперед, и всю ту весну и лето ему пришлось заниматься с учениками, которые были моложе его. И даже среди них он отнюдь не блистал, ибо слова любого заклинания, вызывающего даже самую простую иллюзию, сковывали ему язык и не шли с губ, а руки утратили свою прежнюю сноровку.

Осенью он снова отправился в Башню Уединения к Учителю Имен. Занятия с ним, нагонявшие прежде такую скуку, теперь были ему приятны, ибо больше всего на свете он хотел сейчас жить в тишине и больше никогда и нигде не применять свою силу; и этому желанию, как ничто другое, подходило бесконечное заучивание длинных списков, когда не надо было творить никаких заклинаний, и его сила могла мирно дремать в нем.

Ночью, накануне его ухода в Башню, к нему в комнату явился некто в коричневом дорожном плаще с дубовым жезлом, нижний конец которого был из кованого железа. Гед вскочил на ноги.

— Ястреб…

Услышав этот голос, Гед поднял глаза: перед ним стоял Боб, солидный, крепкий, приземистый. Его черное грубоватое лицо повзрослело, но улыбался он по-прежнему широко и открыто. На плече у него затаился пятнистый зверек с огромными, сверкающими глазами.

— Он был со мной все время, пока ты болел, и мне грустно расставаться с ним, — сказал Боб. — Еще грустнее, что приходится расстаться с тобой, Ястреб. Но ничего не поделаешь, надо возвращаться домой. Ну, хоэг! Иди к своему хозяину!

Боб ласково погладил отака и спустил его на пол. Зверек быстро отбежал к соломенному тюфяку, на котором спал Гед, уселся на нем и сразу принялся вылизывать свою шубку сухим коричневым язычком, похожим на крошечный листок. Боб засмеялся, глядя на него, но Гед даже не улыбнулся. Он нагнулся, чтобы не видно было его лица, и начал гладить отака.

— Я уж подумал, что ты не хочешь меня видеть, — сказал он.

У него и в мыслях не было упрекать за это Боба, но тот сказал:

— Я не мог прийти раньше. Сначала не пускал Учитель Целения, потом я занимался в Роще, а оттуда нельзя уходить до окончания всех занятий. Смог прийти, как только заслужил посох. Послушай, когда ты тоже освободишься, приезжай ко мне в Восточный Простор. Я буду тебя ждать. В наших городишках живется неплохо, и к волшебникам всегда относятся хорошо.

— Когда я освобожусь… — буркнул Гед и, чуть пожав плечами, попробовал улыбнуться.

Боб глянул на него — не совсем так, как смотрел раньше. Взгляд его по-прежнему светился любовью, но в нем было то, чем отличается взгляд волшебника. Он сказал тихо:

— Но не всю же жизнь сидеть тебе на Роке!

— Ну… думаю, найдется кое-какая работа… помогать Учителю в Башне… Буду искать здесь, по книгам и по звездам, утраченные имена, может, таким образом… никому больше не причиню вреда, хотя… и добра тоже… скорее всего…

— Может быть, — сказал Боб. — Однако, хотя я, конечно, не провидец, но когда смотрю на тебя, то вижу не в комнатенке среди книг, а на морском просторе, и на твоем пути — огненные драконы, башни замков, города… И все это видится с огромной высоты, словно летящий ястреб разглядывает какую-нибудь мошку.

— А за моей спиной? Видишь ли ты что-нибудь позади меня? — спросил Гед. Но слова застыли у него на губах, потому что волшебный огонек, висевший между ними, вдруг отбросил на пол и стену огромную тень Геда.

Тогда, отвернув лицо, чтобы не было видно изуродованной щеки, Гед выдавил из себя, запинаясь:

— Не будем больше об этом. Расскажи лучше, куда едешь и что собираешься там делать?

— Еду домой повидаться с братом и сестрой, той, про которую я тебе рассказывал. Я оставил ее совсем малышкой, а теперь скоро день ее Наречения. Как подумаешь об этом, просто не верится. Ну а работу поищу себе где-нибудь на соседних островах, для волшебника всегда найдется место. Я бы, конечно, остался с тобой подольше и обо всем поговорил, но не могу; корабль уходит нынче ночью, и вот-вот начнется отлив. Ястреб, если ты попадешь в наши края, — заходи ко мне обязательно. И если я тебе понадоблюсь, пошли за мной. Или просто позови — по имени. Меня зовут Эстарриол.

И Гед поднял свое изуродованное лицо и глянул в глаза Другу.

После этого они тихо простились. Боб вышел из комнаты и пошел по каменному коридору к выходу, а ночью он покинул Рок.

А Гед долго еще стоял неподвижно, глядя на дверь, как будто услышал потрясающую новость, и нужно было укрепить и возвысить свой дух, чтобы постичь ее подлинное значение. И этой новостью было доверие, оказанное Бобом, когда он назвал Геду свое истинное имя.

Истинное имя человека мог знать лишь он сам и тот, кто дал ему это имя. В крайнем случае он мог открыть его брату, жене или другу, но даже они не могли называть его так в присутствии третьего или там, где истинное имя могло быть услышано кем-то чужим. Среди прочих людей они должны были звать его, как и все остальные, мирским именем — Ястреб, Боб, Огион (что означало Еловая Шишка). Но если даже простой человек должен был скрывать свое истинное имя от всех, кроме тех немногих, кого он любил и кому доверял, то насколько же более осторожными и скрытными приходилось быть волшебникам, которые, будучи сами опасными, неизмеримо больше подвергались всяким опасностям! Тот, кто знал истинное имя человека, держал в руках его жизнь. И вот Геду, утратившему веру в себя, Боб вручил дар, каким можно удостоить лишь настоящего друга — ибо он верил в него по-прежнему, твердо и непоколебимо, сейчас и вовеки. Гед сел на свой бедный соломенный тюфяк и уменьшил силу чародейного света так, что теперь он был не ярче болотного огонька. Он погладил отака, который привольно разлегся на постели, и тот перешел к нему на грудь и уснул так доверчиво, будто всю жизнь спал именно там и больше нигде. Большой Дом давно затих. И тут Гед вдруг вспомнил, что нынешний день — канун годовщины его собственного Перехода, когда Огион дал ему имя. С тех пор минуло уже четыре года. Ему припомнилась ледяная стужа горных ключей, которые он перешел вброд нагой и безымянный, а потом и солнечные заводи реки Ар, где он так любил купаться, и деревня Ольховка под нависшими над нею лесистыми склонами, и утренние тени на пыльной деревенской улочке, и огонь в плавильной печи, мечущийся от вздохов кузнечных мехов, нагнетающих свежий воздух, огонь, такой яркий в зимний полдень; и темную хижину колдуньи с ароматом диких трав, и воздух в ней, спертый от дыма и густой сети плетущихся чар. Давно уже не вспоминал он детство, но все это вдруг само собой всплыло в памяти в ночь накануне его семнадцатилетия. Все места, годы и события его короткой, разбитой вдребезги жизни словно слились в единое целое, цепко схваченные памятью. Наконец-то после унылого, горького, попусту растраченного времени он снова знал, кто он, откуда родом и где сейчас находится.

Но он не видел, что суждено ему в последующие годы, не видел — и боялся увидеть.

Наутро он отправился один через весь остров — один, если не считать отака, привычно устроившегося у него на плече. На этот раз дорога к Башне Уединения заняла у него не два, а три дня, и он чувствовал себя совершенно разбитым, когда увидел Башню над северной оконечностью острова, на которую с ревом набрасывалось бушующее море.

Внутри, как и прежде, было темно и холодно, и Курремкармерук, восседая на возвышении, исписывал пергамент перечнями имен. Бросив взгляд на Геда и не здороваясь с мальчиком, словно тот никуда не уходил, Учитель сказал:

— Ложись спать. Усталость притупляет ум и память. Завтра возьмешь «Обязанности Творца» и начнешь учить имена из этой книги.

Когда зима закончилась, Гед вернулся в Большой Дом. Он получил степень колдуна, и Верховный Маг Геншер принял у него присягу на верность. С этого времени Гед приступил к изучению Высших Искусств волшебства, чередуя практику по созданию иллюзий с занятиями настоящей магией и изучая все, что следовало знать, чтобы заслужить жезл волшебника. Затруднения, которые он испытывал, наговаривая чары, постепенно проходили, а руки его обрели прежнее проворство, но учение не давалось так легко, как раньше, и он все еще испытывал страх, приступая к новым сложным наукам. Однако он больше не сталкивался с какими-либо недобрыми знамениями или приметами, даже когда вершил Великие заклинания Творения или Формосозидания, а они-то и были самыми опасными. Временами он спрашивал себя, не могла ли Тень, выпущенная на свободу, ослабеть или убежать куда-нибудь из мира, потому что она не являлась ему больше даже во сне. Но в глубине души он знал, что надеяться на это и глупо, и малодушно.

От Учителей и из древних книг Гед узнал все, что можно было узнать о существах, подобных выпущенной им Тени; но узнал он очень мало. Никто о них не говорил и не писал прямо, и лишь изредка попадались ему в старинных книгах разрозненные упоминания о каких-то существах, возможно, той же самой породы, что и его Тварь из Тьмы. И это не были ни призраки мертвых, ни порождения Древних Сил Земли, хотя с последними, судя по неясным намекам, их что-то связывало. В книге «Тайны драконов», которую Гед проштудировал самым основательным образом, он обратил внимание на повесть о властителе-драконе, который попал под чары Древних Сил какого-то Говорящего Камня, находящегося на далеком северном острове. «По велению того Камня, — прочел Гед в книге, — он произнес слова заклинания, призывающего душу из царства смерти, но Камень извратил заклинание таким образом, что вместе с духом умершего явилась и некая незваная Тварь, которая завладела магом, пожрала его изнутри и в его обличье пустилась странствовать по миру, губя людей». Но и в этой книге не было сказано, чем была та Тварь, и даже конец повести отсутствовал. Учителя Школы, оказывается, тоже не знали, откуда могла явиться подобная Тварь; Верховный Маг считал, что из Нежизни, Учитель Песнопений — с другой, оборотной стороны мира. Учитель Призываний сказал просто: «Не знаю». Он, когда Гед болел, часто приходил и сидел у постели мальчика. Был он угрюм и суров, как всегда, но Гед чувствовал его сострадание и понимал, что старик любит его, как прежде.

— Не знаю, — повторил Учитель Призываний. — Одно лишь могу сказать о Твари: призвать ее способен только маг с могучим даром, и, возможно, такое под силу лишь тебе и твоему голосу. Но следует ли из этого, что лишь тебе по силам сладить с нею — я не знаю. Выяснить это предстоит тебе. И ты должен выяснить, иначе умрешь, или будет еще что-то худшее, чем просто смерть… — Говорил он тихо, и глаза его смотрели на Геда с печалью. — Ты, как все мальчики, думал, что магу можно делать все, что заблагорассудится. Когда-то я и сам думал так. Истина же в том, что по мере того, как расширяются познания и возрастает подлинная мощь человека, теснее и круче становятся тропы, по которым приходится пробираться. И в конце концов сам он уже ничего не решает, а во всем и всегда делает только то, что должен.

Когда Геду исполнилось восемнадцать лет, Верховный Маг послал его заниматься с Учителем Целостности. О чем говорили и что делали в Вековечной Роще, за ее пределами не принято было рассказывать. Известно было лишь, что там не творят заклинаний и чар, но само то место — заколдованное. Деревья Рощи порою были видимы, а порою нет, и не всегда они были на одном и том же месте и даже не в одной и той же части острова Рок. Утверждали, что деревья Рощи сами Мудрые, что Учитель Целостности обучает в ней самой сокровенной и высшей магии, и если деревья Рощи погибнут, то погибнет и вся Мудрость, и в тот же день восстанут воды и затопят острова Земноморья, все земли, населенные людьми или драконами, все, что Сегой поднял из глубин в те времена, о которых не рассказывает ни один миф.

Но это было лишь смутной молвой, а волшебники, побывавшие в Роще, ничего не рассказывали.

Месяц шел за месяцем, и вот однажды весной Гед вернулся в Большой Дом, не имея никакого представления, что ему делать дальше. У двери Дома, со стороны поля, на тропинке, ведущей к холму Рока, его поджидал некий старец, заслонивший собой дверной проем. Сначала Гед не узнал его, потом вспомнил: это был тот самый старик, что впустил его в Школу в первый день его на Роке — пять лет тому назад.

Старик улыбнулся ему, поздоровался, назвав по имени, и спросил:

— Знаешь, кто я?

Гед задумался и вспомнил, как его всегда удивляло то, что все говорили о Девяти Учителях Рока, а он знал лишь восемь: Ветродействня, Рукотворения, Целения, Песнопений, Превращений, Призываний, Имен и Целостности. Ему приходилось слышать, как иногда Девятым называли Верховного Мага. Но когда выбирали нового Верховного Мага, собралось ведь Девять Учителей!

— Думаю, что ты наш Учитель Привратник, — сказал Гед.

— Да, это я. Так вот, Гед, в Школу ты попал, назвав свое имя, а покинешь Дом, назвав мое.

И улыбаясь, старик ждал. Онемевший Гед застыл перед ним.

Он, конечно, знал тысячу способов и уловок для отыскания имен вещей, живых существ и людей — недаром он учился пять лет; это умение было обязательной частью всех искусств, изучаемых на Роке, потому что без него остальная магия обращалась в ничто. Но выведать имя мага, тем более Учителя — это было совсем другое дело. Оно было запрятано надежнее, чем иголка в стоге сена, чем рыба в море, и охранялось бдительнее, чем драконье логово. Воспользоваться чарами для разгадывания имени — это значило встретить столь сильные чары, столь изощренные ловушки, что самое хитроумное искусство оказалось бы бессильным. Попробуешь окольные расспросы — тебя искусно уведут в сторону ответами-загадками, а если вздумаешь применять силу — наткнешься на встречную силу, которая может тебя уничтожить.

— Очень узкую тропку сторожишь ты, Учитель, — сказал наконец Гед. — Значит, придется мне сидеть здесь, в поле, и ждать, пока от долгого поста не стану столь тощим, что сумею проскользнуть мимо тебя.

— Пожалуйста, — улыбнулся Привратник. — Ждать можно сколько душе угодно.

После этого Гед, отойдя немного в сторону, уселся под ольхой на крутом берегу речушки Твил, а своего отака отпустил поиграть у ручья и поискать раков в прибрежном иле. Садилось яркое, припозднившееся солнце, весна была в самом разгаре. В окнах Большого Дома мерцали чародейные огни, а сбегающие к морю улочки Твила уже заполняла темнота. Заухали над крышами совы, в сумерках закружились над речкой летучие мыши, а Гед все сидел да думал, как — силой, уловкой или колдовством — выведать имя Привратника. Чем больше он об этом думал, тем более неразрешимой казалась ему задача, ибо во всех приемах чародейства и волшебства, которые он выучил за пять лет на Роке, похоже, не было ничего, чем можно было бы вырвать такой секрет у такого мага.

Он лег спать прямо там, в поле, и уснул под звездным небом, а маленький отак устроился у него в кармане. Когда встало солнце, он направился — не съев ни крошки — к двери дома и постучал в нее. Привратник открыл дверь.

— Учитель, — сказал Гед, — нет у меня ни такой мощи, чтобы узнать твое имя силой, ни такой мудрости, чтобы выманить его хитростью или обманом. Поэтому придется мне остаться здесь, чтобы учиться у тебя и делать все, что ты прикажешь. Если только ты не ответишь мне на один вопрос.

— Спрашивай.

— Как твое имя?

Привратник улыбнулся и назвал свое имя. И Гед, повторив его, в последний раз вошел в Дом.

Когда он покидал Школу, на нем был тяжелый синий плащ — подарок жителей местечка Нижний Торнинг, которые просили, чтобы к ним прислали волшебника, и Гед сейчас отправлялся именно туда. Еще у него был жезл высотою в собственный рост, сделанный из тиса, с бронзовым наконечником. Открыв дверь Дома, Привратник попрощался с юным волшебником, и, когда дверь из слоновой кости и рога закрылась за его спиной, Гед заспешил вниз по улочке Твила к кораблю, который ждал его у причала в залитой ярким утренним солнцем Бухте.

  западу от Рока, в тесном пространстве между двумя большими островами Хоск и Энсмер, находились Девяносто Островов. На этом маленьком архипелаге самым близким к Року был остров Серд, самым далеким — Сеппиш, забравшийся, можно сказать, почти в Палнское Море. Ни тогда, ни сейчас никто не знал, сколько всего там островов, не знает и теперь, и, похоже, это один из тех вопросов, которые неразрешимы. Все зависит от того, что именно считать островом. Если условиться, что таковым мы называем лишь клочок суши, на котором есть свои источники пресной воды, то можно насчитать примерно семьдесят островов, если же островом называть даже всякую торчащую из моря скалу, то их окажется немного больше сотни. К тому же надо учитывать и приливы. Проливчики и проходы между островами были узенькие, иногда настолько, что в прилив — даже невысокий, такой, как во Внутреннем Море, где его сила ослаблена множеством теснящихся друг к другу островов, — так вот, во время прилива оказывалось три острова там, где во время отлива был всего один. Кроме того, над поверхностью воды появлялись участки, которые в прилив оставались целиком под водой. Эти приливы и отливы делали и жизнь, и вождение судов по архипелагу достаточно опасными, однако каждый ребенок, учась ходить, учился заодно и работать веслом, а встав твердо на ноги, получал маленькую гребную лодочку. По проливчикам и канальчикам осуществлялось постоянное движение — домохозяйки ездили к соседкам на чашку чая, торговцы развозили свой товар, громко расхваливая достоинства его в стишках или песенках. Все дороги там пролегали по соленой воде, и перегораживали их лишь сети для ловли рыбы турби, жир которой был главным богатством Девяноста Островов. Лишь над некоторыми каналами возвышались мосты, а селений, в принятом смысле слова, там не было совсем. Конечно, каждый островок был плотно заселен фермерами и рыбаками, но общиной, или селением, там называли район, объединявший от десяти до двенадцати островков. Одной из таких общин и был Нижний Торнинг, занимавший западную оконечность архипелага, и омывали его воды не Внутреннего Моря, а пустынного океана. Еще западнее общины, уже за пределами Большого Архипелага, лежал захваченный драконами остров Пендор, а дальше простирались лишь совершенно пустынные воды Западного Простора.

Когда новый волшебник прибыл в Торнинг, его жилье было уже готово. Дом стоял на холме, окруженном полями зеленеющего ячменя, а с запада его укрывала от ветров пендиковая роща, которая в это время года была в полном цвету и издали казалась алым облаком, спустившимся на землю. Из двери открывался вид на рассыпанные по округе домики, крытые тростником и окруженные то ли рощицами, то ли садами, а между ними змеились сверкающие на солнце морские каналы. Дом был скромный, откровенно говоря, даже бедный, без окон, с земляным полом, однако намного лучше лачуги, в которой родился и провел детство Гед. Островитяне Нижнего Торнинга, поглядывая с почтительным страхом на волшебника, прибывшего аж с самого Рока, смущенно просили прощения за столь скромное жилище.

— Видите ли, на островах почти нет камня для строительства домов, — говорили они. — Да и народ мы небогатый, хотя с голоду никто не умирает.

Другие добавляли:

— Зато место сухое и в прилив не затопляется.

Или:

— Я сам присмотрел, чтобы сделали новую крышу, так что, сударь, можете не бояться — в дождь не протечет.

Но Геду дом казался таким же хорошим и удобным, как иному дворец. От всего сердца поблагодарил он старейшин за заботу, после чего все они — восемнадцать человек — разъехались на лодках по своим островкам, чтобы дома рассказать соседям, рыбакам и домохозяйкам, что новый волшебник какой-то странный: молодой, но очень суровый и неразговорчивый; правда, если уж заговорит, то красиво и складно, и, судя по всему, он — не гордый.

Наверное, Геду и в самом деле не стоило гордиться своей первой должностью. Обычно волшебники, закончившие школу на Роке, уезжали в большие города или замки служить богатым и высокородным властителям, которые дарили им большие дома, роскошно обставленные. Что касается рыбаков с Нижнего Торнинга, то они испокон веков обходились местными ведьмами и колдунами, которые заговаривали сети, укрепляли новые лодки и лечили людей и животных от незамысловатых хворей. Но в последние годы прошел слух, что старый дракон, живший на Пендоре, вывел потомство — целых девять молодых драконов, которые устроили себе гнездо в разрушенной крепости пендорских Морских Владык и теперь ползают вверх и вниз по мраморным лестницам, с трудом протискивая в разломанные дверные проемы длинные чешуйчатые тела. Пендор, известный как остров бесплодный, не мог, разумеется, прокормить такую ораву драконов, и всем было очевидно, что подросшие дракончики, проголодавшись, начнут вылетать с острова в поисках пищи. Один раз их уже видели — стайка из четырех драконов летала над юго-западным побережьем Хоска; на остров они не садились, но кружили долго, высматривая овечьи загоны, амбары и деревни. Все знали: дракону требуется много времени, чтобы как следует проголодаться, зато и утолить голод ему непросто. Поэтому островитяне Нижнего Торнинга и послали на Рок прошение прислать к ним волшебника, который мог бы защитить народ от напасти, грозившей с запада. И Верховный Маг счел их опасения вполне обоснованными.

— Виды на будущее там, возможно, не очень-то заманчивые, — объяснял Верховный Маг Геду после того, как возвел его в сан волшебника. — Ни славы, ни богатства. Зато и опасности, может быть, поменьше. Поедешь?

— Поеду, — сказал Гед.

Он согласился не из одного послушания. С той страшной ночи на Холме Рока все его желания изменились; он не жаждал ни славы, ни богатства, а хотел лишь одного — как можно меньше быть на виду. К тому же теперь его постоянно мучили сомнения, осталась ли у него былая сила, и он страшился подвергнуть свою мощь испытанию. И еще, конечно, драконы — слухи о них всегда будили в нем жадное любопытство. На Гонте драконов не видали уже много веков, ни одно чудовище не приближалось к Року из страха оказаться в пределах действия заклинаний и чар, так что в той части Архипелага про них знали лишь из сказаний и песен. Про драконов там много слышали, много пели, но никогда не видели. Гед еще в школе постарался прочитать о них все, что мог найти, но одно дело читать про драконов, и совсем другое — сойтись с ними лицом к лицу. А теперь ему предоставлялась заманчивая возможность увидеть живого дракона, поэтому-то он и согласился совершенно искренне:

— Поеду.

Верховный Маг Геншер кивнул Геду, но его лицо казалось мрачным.

— Скажи, — спросил он юношу, — тебе не страшно покидать Рок? Или тебе не терпится поскорее вырваться отсюда?

— И то, и другое, господин мой.

И снова Геншер кивнул — то ли ему, то ли каким-то своим мыслям.

— Не знаю, — сказал он, — правильно ли я поступаю, отсылая тебя с Рока, где ты в безопасности… — Говорил он теперь совсем тихо. — Я не могу разглядеть твою дорогу. Она вся во тьме. А на Севере тебя ждет некая сила, которая может уничтожить тебя. Но что это за сила и где она, и явится ли она из твоего прошлого или тебе еще предстоит встретить ее — я не могу определить. Все заволакивает тьма. Когда к нам пришли люди из Нижнего Торнинга, я сразу же подумал о тебе, потому что места там выглядят безопасными. Они вдали от людных дорог, и у тебя будет время собраться с силами. Только я не уверен, существует ли для тебя место, совершенно безопасное, и куда ведет твой путь, разглядеть не могу. И не хочется мне вот так отсылать тебя — во Тьму…

Поначалу те места и вправду казались ему мирными и светлыми. Он жил в своем тихом доме под деревьями в цвету, следил за небом и все время держал свой магический слух настроенным на звук полета чешуйчатых крыльев. Но ни один дракон не появлялся. Со своего маленького причала Гед ловил рыбу, возделывал садик и огород на крохотном клочке земли возле дома. Он читал Книги Знаний, взятые в Школе Рока, и иногда целыми днями размышлял над одной-единственной страницей, строчкой или даже словом. Много времени он проводил, наслаждаясь летним теплом, под тенистым пендиком, а его отак либо спал рядышком, либо охотился на мышей в густых зарослях травы и цветов. Кроме того, всякий раз, как его просили, он помогал жителям Нижнего Торнинга в качестве целителя или заклинателя погоды. Ему и в голову не приходило, что посвященному волшебнику не следует ронять свое достоинство, занимаясь такими простыми делами, — ведь, будучи ребенком, он исполнял обязанности колдуна среди людей еще более бедных и смиренных, чем эти. Однако надо сказать, что с подобными просьбами островитяне обращались к нему редко, ибо благоговейно чтили волшебника с Острова Мудрых и побаивались его изуродованного шрамами лица. К тому же он был очень молчалив, и, несмотря на молодость, в нем таилось нечто непонятное, от чего людям в его присутствии становилось не по себе.

Гед вскоре подружился с мастером-лодочником, жившим на соседнем островке. Звали лодочника Печварри. Первый раз они встретились на пристани, когда Гед решил посмотреть, как лодочник устанавливает мачту на крохотном суденышке. Тот глянул на волшебника снизу и сказал, улыбнувшись:

— Похоже, дело идет к концу. Я провозился с этой лодкой чуть ли не месяц. Ты-то, наверное, сделаешь такую за минуту — стоит сказать одно волшебное слово. Так ведь, сударь?

— Так-то так, — сказал Гед, — но через минуту она, скорее всего, развалится и пойдет ко дну, если не творить все время заклинаний. Но если хочешь…

Он замолчал, не договорив.

— Что, сударь? — спросил лодочник.

— Эта лодочка… Очень красивая, маленькая, все у нее есть, что надо. Но если хочешь, я наложу на нее связующее заклятье, и она проплавает без течи намного дольше, чем любая другая. Или наложу наговор отыскания — и она будет быстрее находить дорогу домой с моря.

Говорил он это не очень уверенно, боясь обидеть мастера, но лицо Печварри просияло.

— Лодочку эту я делаю для сынишки, — сказал он. — Если ты, сударь, и впрямь можешь наложить на нее такие чары, то окажешь мне величайшую любезность и дружеское одолжение.

И, вспрыгнув на причал, он начал горячо благодарить Геда, крепко пожимая его руку.

После этого они часто работали вместе. Печварри мастерил или чинил лодки, а Гед вплетал в его ремесло разные чары и наговоры. Печварри не оставался в долгу и объяснял Геду, как строить лодки и управлять ими без помощи магии — а искусство простого мореплавания на Роке считалось почти священным. Часто он то в одной, то в другой лодке пускался в плавание по проливам и лагунам вместе с Печварри и его сынишкой Иоэтом. Так они испытывали новые лодки, идя то на веслах, то под парусом, и спустя какое-то время Гед управлял лодкой как настоящий моряк, а Печварри стал его преданным и искренним другом.

Но осенью, почти под зиму, сынишка лодочника захворал. Мать его послала за колдуньей с острова Текс, у которой, как говорили, была легкая рука к врачеванию, и первые дни казалось, что дело идет на поправку. Но однажды, в штормовую ночь, в дверь Геда громко постучали — это Печварри умолял его поспешить и спасти сына. Гед побежал вместе с ним к причалу, спрыгнул в лодку, и они изо всех сил заработали веслами, пробиваясь сквозь мрак и дождь к дому лодочника. Там Гед увидел мальчика на бедной постельке, склонившуюся над ним мать и колдунью, которая окуривала его дымом корня корли, напевая нагианский наговор — самое надежное из целительных средств, какое она знала. Улучив момент, она шепнула Геду:

— Господин волшебник, я думаю, лихорадка у него не простая, а красная, и до утра ему не дожить.

Когда Гед, опустившись на колени, коснулся рукой груди и лба мальчика, он подумал то же самое и уже хотел отказаться от вмешательства. За долгие месяцы его собственной тяжелой болезни Учитель Целения раскрыл ему многое в науке исцеления, а первой — и последней — заповедью этой науки было: лечи раны и врачуй хвори, но душе умирающего дай отойти спокойно.

Мать увидела его отстраняющее движение, поняла его смысл и в отчаянии громко зарыдала. Муж склонился к ней, уговаривая:

— Не плачь, жена. Господин Ястреб его спасет. Он уже здесь. Он его вылечит!

Слыша безнадежный плач матери и видя, как верит в него Печварри, Гед понял, что не может обмануть их надежды. И он усомнился: так ли уж верно первое его суждение? Вдруг лихорадка не зашла еще слишком далеко и мальчика можно спасти? Гед сказал:

— Сделаю все, что смогу, Печварри.

Маг принес в хижину только что пролившуюся из тучи свежую и холодную дождевую воду и стал купать в ней мальчика, читая самые сильные заговоры, чтобы остановить и изгнать лихорадку. Но чары не действовали, и, не дочитав еще заговор до конца, он увидел, что ребенок лежит у него на руках мертвый.

Призвав сразу всю силу и совсем не думая о себе, он бросил свою душу вдогонку за душой ребенка, чтобы привести ее назад. Он звал мальчика по имени:

— Иоэт! Иоэт!

И показалось ему, что внутренним слухом улавливает он некий еле слышный отклик, и тогда погнался он еще быстрее и позвал еще раз. И вот он увидел мальчика, который быстро бежал далеко впереди него вниз по темному склону — длинному склону какого-то огромного холма. Не слышно было ни звука. Над холмом горели звезды. Звезды, которых он не видел никогда. Однако он знал названия этих созвездий: Сноп, Страж, Дверь, Древо… Это были они, незаходящие звезды, которые никогда не меркнут с наступлением рассвета. Слишком далеко он зашел, догоняя умершее дитя.

И поняв это, он увидел, что стоит совершенно один во тьме, на темном склоне холма. И трудно, очень трудно повернуть назад. Огромным усилием он заставил себя повернуться. Медленно поднял и переставил вперед ногу, делая первый шаг вверх по склону. Потом сделал еще шаг вперед и пошел, поднимаясь все выше, и каждый шаг давался ему страшным напряжением воли. И каждый новый шаг был труднее предыдущего.

Звезды не мерцали, они горели ровным светом и были неподвижны. Никогда не дул здесь ветер, мертвый воздух застыл над иссохшим крутым склоном. Во всем этом безграничном царстве тьмы лишь он один медленно, как во сне, взбирался по склону. Наконец он добрался до вершины холма и увидел там низенькую каменную стену. А за стеной, на той стороне, его поджидала Тень.

Не было у нее ни человеческого, ни звериного обличья, была она бесформенна и едва различима. Она ему что-то шептала, и, хотя в том шепоте неразличимы были слова, она его звала, притягивала к себе. Тень стояла на той стороне, в мире живых, а человек — на стороне царства мертвых.

И оставалось ему теперь либо возвращаться назад, уходить вниз, через пустынную землю к городам мертвых, где никогда не забрезжит свет, либо переступить через стену в мир живых, где его поджидала эта бесформенная Тварь.

Его призрачная рука сжимала призрак магического жезла, и он высоко поднял его вверх. И сделав это движение, он почувствовал, как к нему вернулись силы.

Гед устремился вперед, чтобы перепрыгнуть через низкую стену, и вдруг жезл в его руке вспыхнул белым пламенем, и унылый край залило слепящим светом. Он оттолкнулся от земли, взлетел, ощутил, как ноги снова коснулись грунта — и больше уже ничего не увидел.

Что же касается Печварри, его жены и колдуньи, то для них все это выглядело так. Юный волшебник, не дочитав заклинания, вдруг смолк и стоял какое-то время молча, держа на руках ребенка и не шевелясь. Потом он медленно и осторожно опустил маленького Иоэта на постель, распрямился и снова встал неподвижно, безмолвно сжимая в руке жезл. Вдруг он вскинул его вверх, и жезл полыхнул слепящим белым огнем, как зажатая в руке молния, и в этом мгновенном свете домашняя утварь вырвалась из тьмы и показалась какой-то странной и чужой, и как будто живой. Когда же их глаза снова обрели способность что-то разглядеть, они увидели, что молодой волшебник лежит, скорчившись, на полу возле постельки с мертвым ребенком.

Печварри показалось, что волшебник тоже мертв. Жена его плакала, но сам он не мог, ибо слишком был ошеломлен происшедшим. Но колдунье доводилось кое-что слышать про магов, про возможности их искусства и про то, что может сделать истинный маг и какой ценой приходится ему за это платить. Она поняла, что холодный и безжизненный Гед, возможно, жив, но обращаться с ним надо как с человеком, который тяжело болен или находится в трансе. Колдунья позаботилась о том, чтобы Геда перевезли домой, и велела одной из старух, живших по соседству, остаться с магом, пока не прояснится окончательно, суждено ему пробудиться от сна или нет.

Маленький отак сидел на стропилах крыши, затаившись, как всегда, когда в доме был кто-то чужой. Он сидел, ждал и смотрел, а дождь стучал по стенам и кровле; медленно догорал огонь, медленно уходила ночь, и женщина задремала у очага, уронив голову на колени. Тогда отак сбежал по стене вниз к Геду, на постель, где он лежал неподвижный и холодный. Зверек принялся лизать ему ладони и запястья сухим, похожим на листочек язычком и лизал долго и терпеливо, медленно продвигаясь вверх по руке. Потом, устроившись возле головы Геда, он лизал висок, изувеченную шрамами щеку и особенно нежными, легкими касаниями — закрытые веки. И именно от этих еле заметных, ласковых прикосновений Гед начал очень медленно просыпаться. Он очнулся, не помня, где находится, что с ним было и откуда исходит тусклый свет вокруг него. Этот свет был утренней зарей, возвещающей наступление дня. И тогда отак привычно свернулся в клубочек у его плеча и заснул.

Позднее, когда Гед обдумывал все, что произошло с ним в ту ночь, он понял, что если бы никто не прикасался к нему вот так настойчиво, когда он лежал неподвижный, а душа его блуждала неведомо где, если бы никто не призывал его так терпеливо назад, то он сгинул бы тогда навеки. Разумеется, то была лишь слепая мудрость инстинкта, побуждающая зверька лизать и лизать своего раненого товарища, чтобы успокоить и утешить его; но в этой мудрости Гед увидел нечто сродни своей собственной силе, ибо она восходила к столь же глубоким корням, что и волшебство. И с той ночи он уверовал, что истинно мудрый человек никогда не будет противопоставлять себя прочим живым существам, говорящим и бессловесным. В последующие годы он приложил немало усилий, чтобы понять все живое вокруг, все, что молчит, но живет и дышит — Гед старался читать по глазам животных, по полету птиц, по медлительному и величавому колыханию деревьев.

Итак, тогда он сумел, оставшись невредимым, пройти в ту страну с открытыми глазами и вернуться, а это под силу только истинному волшебнику, причем ни один волшебник, даже самый великий, не был уверен, проникая в обитель мертвых, что он возвратится. Но вернулся он в скорби и страхе. Скорбел он вместе со своим другом Печварри, страшился за себя самого. Теперь он понял, почему Верховный Маг так боялся отпускать его с Рока и почему взор даже такого знаменитого провидца наталкивался на тьму и туман, когда Верховный пытался предугадать путь Геда. Потому что впереди Геда ждала Тьма, а в ней некая Тварь, которая не имела имени и не принадлежала их миру. Это он, Гед, то ли впустил в мир света эту Тварь, то ли сотворил ее сам. Все эти годы она дожидалась его у пограничной стены, отделявшей мир мертвых и живых. И вот наконец дождалась. Теперь Тень гонится по следу, разыскивает его, она все ближе и ближе. Гед сам притягивает ее к себе, а может быть, это она притягивает Геда, чтобы высосать из него силу и жизнь и облачиться в его плоть.

Вскоре она приснилась ему — Тварь вроде медведя, только без головы и глаз; ему чудилось, что она ходит вокруг дома, шаря по стенам лапами в поисках двери. Таких снов у него не было с тех пор, как он исцелился от ран, нанесенных этой Тварью. Проснувшись, он почувствовал, что заледенел и ослаб, а шрамы на лице и плече вздулись и нестерпимо болели.

С этого дня наступило для него тяжелое время. Всякий раз, как Гед видел во сне ту Тварь или просто думал о ней, на него накатывал леденящий страх, и юноша чувствовал, как иссякают силы и разум, и он остается один, безвольный и безразличный, заблудившийся во тьме. Собственная трусость приводила в ярость, но от гнева не было проку. Волшебник начал думать, где бы отыскать себе хоть какую-то защиту, но не находил ее нигде и ни в чем, по крайней мере там, где жил. Тварь не имела плоти, у нее не было ни жизни, ни души, ни имени, даже бытия, — только то, что он дал ей сам. И это наделяло ее жуткой силой, над которой не властны законы нашего мира, мира жизни и света. Волшебник Гед не знал о ней ничего, кроме того, что она тянется к нему и стремится им завладеть, чтобы подчинить себе волю и разум человека, который ее вызвал в наш мир, а может быть, даже и породил. Но он не знал, когда и в каком облике она к нему явится — Тварь не имела ни формы, ни имени.

Он постарался создать самую крепкую, какую мог, магическую стену вокруг своего дома и островка, на котором жил. Но такие чародейные стены нуждались в том, чтобы их постоянно поддерживали и возобновляли, и Гед вскоре понял: если тратить все силы на волшебную защиту, он уже ничем не сможет помочь островитянам. И если вдруг нагрянет дракон с Пендора, то что он будет делать, как сможет сражаться с двумя врагами?

Снова ему приснилась Тень, но в этом сне Тварь была уже внутри его дома, у двери, и сквозь мрак тянулась к нему, нашептывая слова, которых он не понимал. Проснувшись от ужаса, он пустил по дому крохотный язычок чародейного огня, который облетел вокруг стен, высветил каждый уголок маленького дома, пока Гед не убедился, что Тени в доме нет. Тогда он подложил дров в очаг поверх тлеющих угольков и сел у огня, вслушиваясь, как осенний ветер шуршит соломой на крыше и скулит в кронах огромных деревьев, уже сбросивших листву. Гед долго размышлял. Прежний гнев ожил в его сердце. Он не мог больше выносить беспомощное ожидание, не мог больше сидеть, запершись на маленьком островке и бормоча бесполезные заклинания защиты. Но просто бежать из этой ловушки тоже было нельзя: этим он порвал бы узы доверия, связавшие его с островитянами, и он не мог оставить их, совершенно беззащитных, по соседству с драконом.

И он понял, что есть лишь один выход.

На следующее утро он с одним из рыбаков отправился к главному причалу Нижнего Торнинга, разыскал там старосту всех островов и сказал ему:

— Я должен покинуть ваши края. Мне угрожает серьезная опасность, и, пока я здесь, опасность грозит вам всем. Поэтому я решил, что мне лучше уйти. Но я спрашиваю вашего разрешения на то, чтобы отплыть на Пендор и встретиться там с драконом, чтобы исполнить дело, ради которого меня сюда призвали, и тогда я смогу покинуть вас с чистой совестью. Конечно, в борьбе с драконом я могу потерпеть неудачу; но это значит, что я не справился бы с драконом и в том случае, если бы он явился сюда сам. Лучше проверить мои возможности заранее, иначе потом будет слишком поздно.

Островитяне слушали с раскрытыми от удивления ртами.

— Господин Ястреб, — сказал наконец староста, — но там не один дракон, а целых девять!

— Взрослый только один, остальные, по слухам, молодняк…

— Но и один взрослый дракон…

— Говорю же вам — мне надо покинуть ваши края. Поэтому я и прошу вашего дозволения сначала отправиться на Пендор, чтобы избавить вас от драконов, если мне окажется под силу.

— Делай, как тебе угодно, господин мой, — сумрачно сказал островитянин.

Все, кто слышал этот разговор, сочли, что их молодой волшебник либо просто глуп, либо одержим безрассудной смелостью, и угрюмо следили за его отплытием, уверенные, что никогда больше не услышат о нем. Правда, некоторые считали, что поплывет он просто-напросто к Хоску, поближе к Внутреннему Морю, оставив их во власти драконов. Но другие, в том числе и Печварри, считали, что он просто повредился в уме и ищет смерти.

На протяжении жизни вот уже четырех человеческих поколений все суда старались прокладывать курс как можно дальше от берегов острова Пендор. Но ни одному магу не пришло в голову отправиться туда и вступить в единоборство с драконом. Остров лежал в удалении от морских путей, а прежние властители его были ненавистны всем, кто жил на юго-западе Земноморья, ибо были они пираты и авантюристы, промышлявшие работорговлей и грабежами. Когда-то давно дракон, налетев на остров и застав Властителя Пендора и его людей справлявшими какой-то праздник, дохнул на них огнем и в мгновение погубил всех — одни были испепелены, другие задохнулись от дыма, и никто из жителей не осмелился отомстить за властителей. Оставшихся островитян дракон, кружа над городом, прогнал в море. С тех пор дракону принадлежит весь остров с обгоревшими костями, полуразрушенными башнями и сокровищами, награбленными давно умершими князьями острова на берегах Пална или Хоска.

Все это Гед хорошо знал, кроме того, поселившись на Нижнем Торнинге, он постарался узнать и припомнить все, что было известно про драконов. Поэтому, плывя на запад в своей маленькой лодке — не на веслах и не с помощью морского искусства, которому обучил его Печварри, а наведя в парус волшебный ветер и заговорив киль и нос, чтобы лодка держалась нужного направления, — Гед ожидал, что вот-вот на горизонте появится совершенно мертвый остров. Он хотел попасть туда как можно скорее, ибо того, что гналось за ним по пятам, он боялся гораздо больше, чем ожидающей впереди опасности. Но вот минул день пути, и страх в душе Геда сменился веселым и дерзким нетерпением. Наконец-то он будет иметь дело с врагом, которого избрал сам, с которым решил сразиться по доброй воле, и чем ближе был драконий остров, тем больше Гед верил, что вот сейчас, пусть даже всего лишь за час до своей смерти, он — свободен! Тень не посмеет последовать за ним в пасть дракона. Вокруг него простиралось серое море, над головой северный ветер гнал по небу серые тучи. Гед летел на запад как стрела, волшебный ветер надувал парус, и вот вдали показались скалы Пендора, тихие улицы города и развалины башен.

У входа в гавань, мелкую бухточку в форме полумесяца, он снял насылающие ветер чары, и лодочка встала, тихонько покачиваясь на волнах. Затем он громко воззвал к дракону:

— Захватчик Пендора! Выходи защищать свои сокровища!

Голос его утонул в шуме волн, бьющихся о скалы выжженного драконом берега. Но слух у драконов чуткий. Вскоре один из них взлетел вверх из какого-то лишенного крыши здания и закружил в воздухе, похожий на огромную летучую мышь с острыми шипами вдоль гребня и тонкими длинными крыльями. Поймав поток северного ветра, он направился в сторону юного волшебника. Сердце Геда затрепетало гордой радостью: ведь он впервые в жизни видел существо, которое для его народа было легендой. Он крикнул:

— Эй, летучий червячок! Доложи обо мне старому дракону!

Он уже понял: это один из молодых дракончиков, которых вывела несколько лет назад драконесса из Западного Простора, отложив огромные кожистые яйца в одном из хорошо прогреваемых солнцем залов полуразрушенной крепости. Потом, как водится у драконов, она улетела прочь, оставив Старого Пендорского Дракона присматривать за выводком, когда молодняк, похожий на огромных смертоносных ящериц, вылупится из яиц.

Юный дракон не соизволил ответить. Он был не особенно крупным, размером с какой-нибудь сорокавесельный корабль, и при огромном размахе черных перепончатых крыльев и впрямь казался тоненьким червячком. Молодой дракон еще не успел набрать полной мощи драконьего тела, голоса и коварства. Он устремился прямо на Геда, стоящего в своей крохотной раскачивающейся лодчонке, летя вниз со скоростью выпущенной из лука стрелы, разинув огромную зубастую пасть. Все, что потребовалось сделать Геду, — это связать ему крылья заклятием и слегка отклонить в сторону, чтобы он упал в море, как камень. Так все и случилось, и над драконом сомкнулись холодные серые волны.

Еще два дракона, подобных первому, взлетели вверх от основания самой высокой из башен. Как и первый, они сразу устремились прямо на Геда, но он их тотчас поймал и связал волшебным наговором, а затем швырнул вниз и утопил, причем ему не пришлось даже поднимать свой волшебный жезл.

Затем с острова поднялись сразу три дракона. Один из них был заметно крупнее остальных и изрыгал из пасти клубящееся пламя. Двое других летели за ним, сухо потрескивая крыльями. Дракон, тот, что был побольше, описав один круг, пошел на Геда сзади, намереваясь сжечь вместе с лодкой огненным дыханием. Ни одно связывающее заклинание не может остановить трех драконов сразу, к тому же, драконы поменьше разделились, и один заходил на него с юга, другой — с севера. Мгновенно оценив ситуацию, Гед сотворил заклятье Превращения, и в следующий миг с лодки в небо взлетел еще один дракон.

Распахнув широкие крылья и выпустив кривые когти, он встретил лицом к лицу сначала одного, а потом другого молодого дракона и сжег их своим огнем, а затем повернулся к третьему, огромному и изрыгающему пламя. На ветру, который дул над морем, они сталкивались, лязгали зубами, раздувались и дышали друг на друга клубами огня и дыма. Вдруг Гед неожиданно рванулся вверх так, что преследующий его противник оказался прямо под ним. Столь же резко дракон-Гед поднял крылья, замер в воздухе и, как ястреб, выпустив когти, камнем рухнул на противника и вцепился одной лапой ему в шею, другой — в бок. Черные крылья отчаянно забили по воздуху, густые капли черной драконьей крови упали в море. Дракон с Пендора вырвался из когтей врага и полетел, неровно махая крыльями, низко над морем к острову, где исчез, спрятавшись в каком-то колодце или среди развалин крепости.

Гед немедленно принял свой истинный облик и вернулся в лодку, поскольку очень опасно сохранять драконово обличье дольше, чем требует необходимость. Руки его почернели, ошпаренные драконьей кровью, голову опалил огонь, но он не обращал на это внимания. Гед помедлил немного, чтобы восстановить дыхание, а потом снова бросил вызов:

— Повидал я шестерых, убил пятерых, но слышал про девятерых. Выходите, червячки!

Какое-то время на острове стояла мертвая тишина — никто не выходил и не отзывался, лишь волны с громким шумом разбивались о берег. А потом Гед неожиданно сообразил, что самая высокая из башен все это время медленно меняла форму, вспучиваясь с одной стороны, будто там у нее начала прорастать рука. И он устрашился драконьей магии, ибо знал, что старым драконам присуща великая чародейная мощь и они весьма изощрены в искусстве, в чем-то напоминающем человеческую магию, а в чем-то совершенно непохожем. Спустя мгновение Гед понял, что перед ним не какая-то уловка дракона, а шутка, которую сыграли с ним его собственные глаза. То, что он раньше принял за часть башни, было плечом Пендорского Дракона, который медленно распрямил свое тело, поднимаясь вверх.

Когда он распрямился и встал на ноги, его трехъязыкая голова, увенчанная шипами, оказалась выше башен, а когтистые лапы опирались на обрушенные камни городка, расположенного ниже крепости. Тело покрывала темно-серая чешуя, переливающаяся на солнце подобно дробленому камню. Он был огромен, как холм, и поджар, как гончий пес. Гед взирал на него с благоговейным страхом. Ни песни, ни сказания не могли дать истинного представления об этом чудовище. Гед едва не глянул прямо в драконьи глаза, а тогда пришел бы ему неминуемый конец, потому что никто из тех, кому довелось посмотреть в глаза дракону, не вынес этого. Гед поспешно отвел взгляд, чтобы не встретиться с этими зелеными, маслянистыми, разглядывающими его глазами, и поднял перед собой жезл, который казался теперь просто тоненькой веточкой.

— Восемь сыновей было у меня, колдунок, — сказал дракон гулким, чуть шелестящим голосом, как будто подсушенным огнем. — Пятеро мертвы, шестой умирает. Прекрати! Если ты даже перебьешь их всех, ты не получишь моих сокровищ.

— Твои сокровища мне не нужны.

Над ноздрями дракона с шипением клубился желтый дым — это означало, что он смеется.

— Неужели ты, колдунок, не хочешь сойти на берег и поглядеть на них? Они стоят того!

— Нет, не хочу.

Гед знал, что огонь и ветер для драконов — родная стихия, но над морем они по доброй воле драться не станут. В этом до сих пор было преимущество Геда, и он старался подольше сохранить его. Но полоска морской воды, отделявшая его от жутких серых когтей, казалась такой ничтожной, что не стоило, пожалуй, всерьез считать ее преимуществом.

И было трудно, страшно трудно не глядеть в эти радужно-зеленые внимательные глаза.

— Ты еще совсем юн, волшебник, — сказал дракон. — Не знаю никого из людей, кто в столь молодые годы достиг бы подобной мощи.

Разговор его с Гедом происходил на Древнем Языке, который до сих пор был языком драконов. А Древний Язык, заставляя людей говорить чистую правду, драконов ни к чему не обязывает. Ведь это их родной язык, и они могут использовать его как угодно: захотят — солгут, захотят — скажут правду, но так, что человеку трудно будет понять, правда это или нет; они могут заманить неосторожного слушателя в лабиринт слов-зеркал, каждое из которых отражает истину, но ни одно не ведет к ней. Учителя часто предупреждали об этом Геда, поэтому, когда дракон заговорил, волшебник слушал недоверчиво, готовый подвергнуть сомнению все, что тот скажет. Но пока слова дракона казались простыми и ясными.

— Выходит, колдунок, ты явился сюда, чтобы попросить у меня помощи?

— Нет, дракон.

— Но я могу помочь тебе. А помощь тебе вскоре понадобится в борьбе с тем, что выслеживает тебя во тьме.

Гед стоял, окаменев.

— Кто же охотится за тобой? Назови его имя.

— Если б я мог назвать его по имени… — начал Гед и осекся. Из драконьих ноздрей, похожих на две круглые огненные ямы, заклубился, окутывая голову, желтый дым.

— Если б ты мог назвать его по имени, то, возможно, подчинил бы его. Это ты хотел сказать, колдунок? А я, может быть, открою тебе его имя — если увижу поближе. А оно, возможно, подойдет ближе, если ты подождешь возле моего острова. Оно найдет тебя всюду, куда бы ты ни пошел. Если не хочешь быть настигнутым, ты должен бежать, бежать, бежать — вечно убегать от него. А оно вечно будет за тобой гнаться. Хочешь ты узнать его имя?

Снова Гед стоял и молчал. Он не понимал, как дракон мог узнать про выпущенную им Тень. Маг не мог поверить, что дракону действительно известно имя Тени. Ведь Верховный Маг сказал, что у нее нет имени. Однако у драконов своя мудрость, как-никак, их род намного древнее, чем людской. Мало кто из людей вообще представляет, что знают драконы и как они это узнают — этих немногих называют драконами-властителями. Что касается самого Геда, то он был уверен лишь в одном: если дракон говорит ему сейчас правду и если он — что вполне вероятно — действительно может сказать Геду, какова природа и имя той Твари, и тем самым даст волшебнику власть над Тенью, то он сделает это лишь для того, чтобы добиться каких-то своих целей.

— Редкий случай, — сказал наконец молодой колдун, — чтобы дракон спрашивал у человека дозволения, желая оказать ему любезность.

— Наоборот, — отвечал дракон, — все очень просто. Кошка всегда играет с мышкой, прежде чем съест ее.

— Я пришел сюда не играть и не для того, чтобы стать твоей игрушкой. Я пришел, потому что хочу заключить с тобой сделку.

Острый, как меч, но впятеро длиннее любого меча, кончик драконьего хвоста загнулся по-скорпионьи над его бронированной спиной, над вершиной разрушенной башни. Холодно и бесстрастно дракон сказал:

— Я ни с кем не вступаю в сделки. Что ты можешь предложить, чего я не могу взять у тебя сам, стоит мне пожелать?

— Безопасность. Твою безопасность. Поклянись, что никогда не будешь летать к востоку от Пендора, и я поклянусь, что никогда не причиню тебе вреда.

В драконьей глотке заскрипело и заскрежетало — точно там терлись друг о друга гигантские жернова, будто там сползала с незримой горы рокочущая лавина из огромных камней. Заплясал огонь, обвивая его трехконечный язык. Дракон подобрался, выгнул спину, нависая над руинами:

— Ты предлагаешь безопасность — мне?! Ты?! Ты мне угрожаешь? Чем?

— Твоим именем, Йевауд.

Голос Геда дрожал, и тем не менее он произнес это имя ясно и громко. И, услышав его, старый дракон замер на месте — застыл совершенно неподвижно. Прошла минута, другая; и Гед, стоявший в своей лодочке, раскачивающейся на волнах, как щепка, улыбнулся. Он все поставил на одну карту — и успех единоборства с драконом, и саму жизнь; а картой этой была догадка, которая пришла ему в голову еще на Роке, когда он изучал старинные сказания о драконах. И заключалась она в том, что старый Пендорский Дракон — тот самый, который разорил западный Осскиль еще в дни Эльфарран и Морреда, а потом был изгнан с Осскиля волшебником Эльтом, прозванным Мудрым. И вот теперь его предположение подтвердилось.

— Мы ведем дело на равных, Йевауд, — сказал Гед. — У тебя — сила. У меня — твое имя. Я думаю, мы сможем договориться?

Дракон не отвечал.

Много лет привольно жил он на острове, где под ногами у него, среди битого камня, костей и пыли, были разбросаны золотые панцири и рассыпаны изумруды; он лелеял своих детей, похожих на гигантских черных ящериц, которые играли среди разрушенных домов и учились летать, прыгая с высоких утесов. Здесь он подолгу сладко спал на солнце, и ни один голос, ни один парус не тревожил его сон. Он уже состарился. Сейчас ему трудно было даже шевельнуться, чтобы противостоять мальчишке-магу, хрупкому и ничтожному врагу. Но даже от одного только взгляда на волшебный жезл старый дракон чувствовал невыносимую боль и дрожал от ярости.

— Бери любые девять камней из моей сокровищницы, — сказал он наконец совсем другим голосом, с присвистом и поскуливанием, а его длинная челюсть жалко отвисла. — Самые лучшие, какие выберешь. А потом уходи.

— Не нужны мне твои камни, Йевауд.

— Что случилось с людской алчностью? В старину, на севере, люди так любили яркие камешки… Я знаю, что тебе нужно, волшебник. Ты тоже боишься за свою жизнь, и я могу предложить тебе безопасность. Потому что мне ведомо, как тебе спастись. Некий ужас гонится за тобой по следу. Я могу назвать его имя.

Сердце Геда бешено забилось у него в груди, и, крепко стиснув свой жезл, он замер так же неподвижно, как дракон. Мгновение понадобилось Геду, чтобы побороть эту внезапную, ошеломившую его надежду.

Но он пришел сюда не для того, чтобы торговаться. Победить дракона он мог, лишь сохранив преимущество. Ему нельзя было терять свою власть над ним, что могло бы произойти, прими он услугу, предложенную драконом.

— Я пришел не за этим, Йевауд.

Когда он произносил имя дракона, у Геда возникало ощущение, что он держит на тоненьком поводке это гигантское существо, с каждым разом все туже и туже затягивая удавку на чудовищной глотке. Он чувствовал в драконе и древнюю злобу, и вековое знание человеческих слабостей; взгляд дракона продолжал притягивать взгляд Геда, так что ему по-прежнему приходилось остерегаться драконьих зеленых глаз. Он видел стальные когти, каждый длиной в локоть, видел твердую, как камень, шкуру, чувствовал опаляющее дыхание и знал, что в любое мгновение дракон может дохнуть на него пламенем, затаившимся у него в горле. И тем не менее тонкий поводок не рвался и продолжал затягиваться все туже.

Снова заговорил Гед:

— Йевауд! Поклянись своим именем, что ни ты, ни твои сыновья никогда не будете летать к Архипелагу.

Из пасти дракона внезапно со страшным гулом вырвался яркий огонь, и чудовище прохрипело:

— Клянусь моим именем!

После этого на острове все стихло, и Йевауд поник огромной головой.

Когда он снова поднял ее, волшебника не было, лишь далеко на востоке виднелась белая точка паруса, удалявшегося к плодородным и богатым драгоценностями островам внутренних морей. Старого Пендорского дракона обуяла ярость, и он поднялся, круша башни крепости туловищем и бешеными ударами расправленных крыльев, которые целиком закрывали сверху маленький городок. Но данная им клятва связывала его, и никогда больше он не прилетел на Архипелаг.

ак только Пендор исчез за горизонтом, Гед со страхом посмотрел на восток. Он почувствовал, как прежний ужас перед Тенью охватывает его. Бороться с драконами было проще: они представляли для него вполне реальную опасность, а сейчас он боялся, что его снова охватит неопределенный и безысходный страх, и Гед затосковал. Он убрал волшебный ветер и поплыл с обычным, ибо теперь никуда не спешил. Он не знал, что делать дальше. Пожалуй, оставалось одно, то, что посоветовал дракон: бежать, бежать, бежать. Но куда бежать? Как он ни думал, перед ним был только один путь — на Рок: Там можно найти защиту, и, вероятно, Учителя что-нибудь посоветуют.

Но сначала следовало вернуться в Нижний Торнинг и рассказать островитянам о схватке с драконами. Гед вернулся домой спустя пять дней после того, как покинул остров. Встречать волшебника пришла половина населения общины; люди приплыли кто на веслах, кто под парусом и окружили его, глядя во все глаза и стараясь ни слова не пропустить из его рассказа. Он рассказал им, как победил драконов, но некоторые не поверили:

— Где это слыхано, чтобы человек мог убить дракона или заставить его отказаться от своих намерений? Что, если он просто…

— Замолчи! — грубо оборвал его староста общины, который знал, как и многие другие, что волшебники иногда рассказывают истину намеками и иносказаниями, иногда вообще не могут говорить правду. Но если колдун рассказал все честно и откровенно, значит, все так и произошло. Таковы законы их ремесла.

Рассказу Геда поверили, хотя и были удивлены. Чувство страха покинуло людей, и все начали радоваться и веселиться. Островитяне тянулись к юному волшебнику, снова и снова прося повторить рассказ. Подходили и приплывали остальные жители островов и снова просили повторить. К ночи он почувствовал, что не в силах выговорить ни слова, но теперь за него могли рассказать другие, притом намного интереснее. Деревенские певцы в тот же вечер начали сочинять «Песнь о Ястребе», распевая ее на старинный мотив. В ту ночь не только в Нижнем Торнинге, но и в других общинах к югу и к востоку люди не спали и жгли костры. Рыбаки разносили новость дальше, передавая ее от лодки к лодке, с островка на островок:

— Беда отвращена! Дракон с Пендора никогда не прилетит на Архипелаг!

Эту ночь — одну-единственную ночь — Гед был счастлив. Никакая Темная Тварь не посмеет пробраться к нему сквозь яркий свет этих благодарственных костров, которые горели на каждом холме, на каждом берегу; она не решится разорвать хороводы смеющихся танцоров, ее отпугнут звенящие повсюду песни, в которых люди возносят хвалу молодому волшебнику Ястребу. Везде в ту осеннюю ночь металось на ветру пламя факелов, рассыпая в воздухе яркие снопы огненных искр, и свежий ветер разносил их во все стороны.

На следующий день Гед встретил Печварри, и тот сказал:

— Я не знал, что ты так всесилен, господин.

И в глазах его читался страх — ведь раньше он осмеливался считать Геда другом. Но, кроме страха, в словах слышался укор: как же так — Гед, победивший могущественного дракона, не сумел спасти его сынишку?

После этой встречи на Геда с новой силой нахлынули беспокойство и нетерпение; раньше они гнали его на Пендор, теперь гнали прочь из Нижнего Торнинга. Несомненно, островитяне с радостью содержали бы его всю оставшуюся жизнь, хотя бы просто как некую достопримечательность, чтобы похвастаться при случае перед соседями, но тем не менее на следующее утро Гед покинул свой дом на холме, взяв лишь то, с чем прибыл с Рока — книги, жезл да маленького отака, сидящего на плече.

С Нижнего Торнинга он отбыл на гребной лодке с двумя молодыми рыбаками, считавшими великой честью услужить ему. Они плыли по проливам и каналам Девяноста Островов, так плотно забитых лодками и кораблями, что окна и балконы домов нависали прямо над головами плывущих путешественников. Там, где они проплывали, все уже знали о подвиге Ястреба, весть о нем всюду опережала его самого: и на Верфях Неша, и на затянутых завесой дождя пастбищах Дромгана, и в зловонных амбарах Геата, где вытапливали рыбий жир. Где бы они ни проплывали, все встречные насвистывали «Песнь о Ястребе», а там, где бросали якорь, жители наперебой приглашали его на ночлег, считая огромной честью выслушать из уст Геда рассказ о схватке с драконом. Когда же, наконец, они прибыли на Серд, то первый же капитан корабля, которого Гед попросил доставить его на Рок, в ответ низко поклонился и сказал:

— Господин мой, спасибо за великую честь, оказанную мне и моему кораблю!

Так Гед покинул Девяносто Островов. Но в тот самый миг, когда судно развернули кормой к Внутренней Гавани Серда и подняли паруса, налетел ветер с востока и ударил в нос кораблю. Шквал вызвал удивление среди бывалых моряков, ибо с утра холодное осеннее небо было ясным и обещало хорошую погоду. Но от Серда до Рока всего тридцать миль, поэтому они все-таки поплыли и, хотя ветер крепчал, продолжали упорно пробиваться дальше. Этот корабль, как и большинство торговых судов Внутреннего Моря, был оснащен верхним продольным парусом, который позволял плыть при встречном ветре, а хозяин судна, бывалый моряк, поначалу даже радовался, что представился случай показать свое искусство. То и дело меняя галсы, они медленно продвигались на восток. Но вскоре ветер принес тучи, ливень с неистовством обрушился на корабль, и казалось, что судно вот-вот перевернется.

— Господин Ястреб, — обратился капитан корабля к юному магу, который находился на самом почетном месте, рядом с капитаном. Вот только честь эта оказалась несколько сомнительной, ибо при таком ветре и ливне одежда их промокла насквозь, а плащи плотно облепили тела, мешая двигаться. — Господин Ястреб, нельзя ли шепнуть ветру пару словечек?

— Далеко отсюда до Рока?

— Полпути, если не больше, мы одолели. Но идти всю дорогу при встречном ветре трудновато, сударь.

Гед поговорил с ветром, и тот приутих. Какое-то время они продвигались дальше с хорошей скоростью. А потом с юга, свистя и воя, налетел бешеный шквал и погнал их назад, на запад. В небесах над ними, похоже, разыгралась настоящая битва. Тучи швыряло и кружило так, что небо стало похоже на кипящий котел. Капитан корабля кричал от бешенства, и казалось, что грудь его вот-вот разорвется от натуги.

— Проклятый ураган! — орал он. — Из-за него придется все начинать сначала! Сударь, при такой погоде выручит лишь волшебный ветер!

Гед ответил ему угрюмым взглядом. Но люди на корабле попали из-за него в серьезную опасность, поэтому маг поднял волшебный ветер и направил его в парус. Сразу же корабль полетел по волнам на восток, и капитан повеселел. Однако, хотя Гед не прекращал творить заклинания, волшебный ветер начал слабеть, бег корабля становился все медленнее и неустойчивее, пока судно не застыло на месте. С минуту оно стояло, замерев, с обвисшим парусом, посреди бушующего урагана и низвергающихся потоков ливня. Затем грянул громовой раскат, сотрясший все суденышко, и под оглушающий грохот корабль развернулся и помчался прочь, длинными прыжками перелетая с волны на волну, как перепуганная до смерти кошка.

Гед ухватился за поручень, чтобы удержаться на ногах, потому что при развороте корабль почти лег на бок. Он крикнул капитану:

— Поворачивай, капитан! Возвращаемся на Серд!

Капитан ответил жуткой руганью, а потом объяснил, что не может позволить признать себя побежденным:

— Я лучший моряк в здешних водах! На борту у меня волшебник. Корабль самый крепкий и легкий в управлении из всех, какие я знал. Что же обо мне скажут, если я поверну назад?

Тут корабль снова завертело, да так, будто он угодил в водоворот, и капитану пришлось вцепиться в поручень, чтобы его не смыло с палубы. Когда корабль немного выправился, Гед сказал ему:

— Прошу тебя — высади меня на Серде и плыви дальше по своим делам. Ветер направлен не против твоего корабля, а против меня.

— Против тебя? Волшебника с Рока?

— Ты что же, капитан, никогда не слышал про ветер Рока?

— Про ветер, что отгоняет всякое зло от Острова Мудрых? Но почему он дует против тебя, Усмиритель Дракона?

— Это знаем лишь я и моя Тень, — ответил Гед коротко и загадочно, как и подобало волшебнику.

Больше он ничего не сказал. Корабль быстро летел назад, с попутным теперь ветром, возвращаясь на остров Серд.

В сердце Геда проснулся былой страх, и он шел по набережной Серда, снова ощущая в груди какую-то тяжесть. Дело шло к зиме, дни были короткие, и вскоре стемнело. И раньше с наступлением темноты Гед чувствовал себя неуютно, а теперь ему чудилось, что за каждым поворотом улицы подстерегает тайная угроза и кто-то крадется следом, а потому приходилось держать себя в руках, чтобы не оглядываться ежеминутно. Он заспешил в Дом Моряков. Там купцы и путешественники сидели за большим общим столом. Ужин был хорош, община Серда кормила всех за свой счет. Здесь же, в длинном зале под крышей с крепкими стропилами, путники могли выспаться в удобной постели. Такое гостеприимство было в обычае на процветающих островах Внутреннего Моря.

Гед оставил от ужина немного мяса, а потом, устроившись у камелька, принялся ласково уговаривать хоэга, который весь день просидел, забившись к нему в капюшон и съежившись то ли от холода, то ли от страха; он попытался накормить зверька, ласково поглаживая его и приговаривая шепотом:

— Хоэг, хоэг, мой маленький, мой тихий…

Но зверек есть не стал и лишь перебрался к нему в карман, словно хотел от чего-то спрятаться. По этой примете, а также по смутному беспокойству, которое испытывал он сам при виде темноты, сгустившейся в углах огромного помещения, Гед догадался, что теперь Тень где-то близко.

Его никто не знал; остановившиеся на ночлег путешественники прибыли с дальних островов, до которых еще не долетела «Песнь о Ястребе». Поэтому никто с ним не заговаривал, и всю ночь Гед лежал без сна среди спящих чужих людей, разглядывая стропила и балки кровли. Всю ночь думал он о том, какой путь ему теперь выбрать. Любой план, приходивший в голову, вызывал в нем ощущение обреченности, предчувствие близкой гибели. Куда бы он ни направился, всюду его будет ждать Тень. Только Рок безопасен для него, но туда не попасть, путь ему преградят искусно сплетенные древние чары, оберегающие остров от любого зла. Ветер Рока, прогнавший Геда, ясно показал, что темная Тварь, которая охотится за ним, теперь находится где-то совсем близко.

Тварь была бестелесна и при свете солнца слепа, ибо порождена миром, где нет ни света, ни пространства, ни времени. Она тащилась за Гедом по суше и по морям мира под солнцем, отыскивая дорогу на ощупь, потому что днем она невидима, а зримый облик могла принимать лишь в его снах и в темноте. Тень не имела в себе материального вещества, на которое могли упасть лучи солнца.

Она была тем, о чем пелось в «Деяниях Хода»: «Рассвет создал сушу и море, вызволил из тьмы все формы, а сон ушел в царство тьмы». Но если Тень догонит Геда и завладеет им, то она заберет у него все: и силу его, и плотность тела, и тепло, и жизнь, и саму волю; она станет его волей и будет направлять его помыслы и поступки.

Вот такая участь подстерегала его на любой дороге, какую бы он ни избрал. Кроме того, Тень могла заманить его на тот путь, который приведет Геда к неминуемой гибели. Ибо чем ближе к нему Тень, тем она сильнее. Наверняка она уже набрала достаточную силу, чтобы использовать против него злых людей, напугав их странными видениями или заговорив особым голосом. Судя по тому, что он знал о таких тварях, Тень уже могла вселиться в кого-то из людей, и этот человек, возможно, находится в Доме Моряков и подстерегает Геда в одном из темных углов. Отыскав приют в чьей-то недоброй душе, пожрав ее изнутри, Тварь, может быть, выжидает, наблюдая за Гедом и используя его слабость, неуверенность и страх.

Такая мысль показалась Геду невыносимой. Оставалось одно: бежать, полагаясь на волю случая. Поэтому при первых же проблесках утренней зари он встал и поспешно вышел из Дома под тускнеющие звезды. Он сразу направился вниз, к гавани Серда, решив сесть на первый же отплывающий корабль, который возьмет его. Он высмотрел галеру, груженную тресковым жиром, — как выяснилось, она собиралась отчалить с восходом солнца и взять курс в Великий Порт Хавнора. Гед отыскал капитана и попросился на судно пассажиром. В Земноморье жезл волшебника обычно служил пропуском на любой корабль и платой за проезд. Геда охотно взяли, а час спустя корабль уже выходил из гавани. При первом же взмахе сорока длинных весел дух Геда ожил, а удары барабана, задававшего ритм гребцам, зазвучали для него бравурным маршем.

Однако, что делать на Хавноре и куда бежать дальше, он не представлял. Северное направление не хуже любого другого, к тому же сам он северянин. Возможно, на Хавноре удастся найти корабль, который доставит его на Гонт, и он сумеет отыскать Огиона, чтобы спросить у него совета. Или лучше найти корабль, отправляющийся куда-нибудь далеко-далеко, в другой Простор, и еще дальше, где Тень совсем потеряет его след и откажется от преследования. Кроме этих туманных и неопределенных планов, в голову ничего не приходило. Он не знал, какую дорогу выбрать и как себя вести, чтобы спастись. Ясно было одно: надо бежать.

Сорок весел к рассвету следующего дня унесли корабль по зимнему неприветливому морю на сто пятьдесят миль от Серда. К вечеру они подошли к порту Оррими на восточном побережье огромного острова Хоск. В здешних водах торговые суда Внутреннего Моря старались держаться поближе к берегу, а на ночь бросали якорь в ближайшем порту, где их застала темнота. Пока было светло, Гед сошел на берег и начал бродить без цели, в глубокой задумчивости, по крутым улочкам приморского селения.

Дома и здания старинного городка Оррими, выстроенные из массивных камней и кирпича, были окружены стеной для защиты от диких племен Внутренних Земель Хоска, которые не знали и не хотели знать никаких законов. Склады в порту напоминали форты, а дома купцов — за́мки с крепкими стенами, башнями и другими укреплениями. Но Гед, блуждая по улицам, смотрел на добротные, массивные особняки как бы сквозь некую завесу, и казалось, что за ней только пустота и тьма. Люди, спешившие мимо него по делам, представлялись смутными немыми тенями. Когда солнце зашло, он повернул к гавани, но и там все выглядело одинаково тусклым и блеклым: и широкое красное зарево, и ветер, посвежевший к ночи, и суша, и море…

— Куда путь держишь, господин волшебник?

Кто-то окликнул Геда сзади, догоняя его. Круто повернувшись, Гед увидел человека в сером, опиравшегося на массивный посох, непохожий на жезл волшебника. Лицо незнакомца закрывал капюшон, так что в красном свете заката его нельзя было разглядеть. Но Гед чувствовал на себе взгляд его невидимых глаз. Пристально глядя на незнакомца, он поднял свой тисовый жезл, создавая между ними преграду.

Незнакомец негромко спросил:

— Чего ты боишься?

— Того, что следует за мной.

— Вот как? Но я не твоя тень.

Гед стоял и молчал. Он уже понял, что этот человек — не тот, кого он боялся; это не призрак, не Тень и не геббет. В равнодушном, безмолвном, призрачном мире он один сохранил и голос, и даже некую телесность. Потом он откинул капюшон. Его странная голова, лысая, изборожденная швами, и морщинистое лицо придавали ему вид старого человека, хотя голос казался молодым.

— Кто ты, я не знаю, — говорил человек в сером, — но считаю, что встреча наша неслучайна. Мне довелось однажды слышать историю об одном юноше с лицом, покрытым шрамами. Он повелевал силами тьмы и благодаря им завоевал огромные владения. Если память мне не изменяет, даже целое королевство. Не знаю, о тебе та повесть или не о тебе. Но вот что я скажу: тот, кому нужен меч, чтобы сражаться с тенями, должен идти ко Двору Тереннона. От беды, что гонится за тобой, тисовый жезл — не защита.

Гед слушал, и в душе его боролись надежда и недоверие. Каждый человек, искушенный в волшебстве, достаточно быстро убеждается, что любая встреча — ведет она к добру или злу — редко бывает случайной.

— В какой стране находится Двор Тереннона?

— На Осскиле.

При этом слове Гед — по какой-то причуде памяти — увидел на мгновение огромного черного ворона на зеленой траве, глянувшего на него глазом, поблескивающим, как агат, и что-то сказавшего ему на осскильском языке; вот только слова те забылись.

— Про этот край ходят не очень-то хорошие слухи, — сказал Гед, продолжая изучать человека в сером и стараясь понять, кто он такой.

В его манере говорить и держать себя было что-то, наводящее на мысль, что он тоже волшебник и маг. Он говорил с Гедом смело, но в нем чувствовалась надломленность, как у побитой собаки, а в самом облике было что-то от больного, узника или раба.

— Ты с Рока, — возразил Геду незнакомец. — А волшебники с Рока любое волшебство, непохожее на их собственное, считают дурным.

— Сам-то ты кто?

— Путешественник. Купец с Осскиля. Здесь по торговым делам, — ответил человек в сером.

Видя, что Гед больше не собирается его ни о чем расспрашивать, он пожелал молодому человеку доброй ночи и пошел прочь по узким крутым улочкам, ведущим вверх от причалов.

Гед нерешительно повернулся к морю, не зная, следовать этому странному совету или нет, и поглядел на север. Красное зарево быстро гасло над холмами и ветреным морем. Надвигались серые сумерки, а по пятам за ними шла ночь.

Неожиданно Гед решил, куда плыть дальше, и, увидев на причале рыбака, выбиравшего сеть из лодки, поспешил к нему. Поздоровавшись, он спросил:

— Не знаешь, нет ли в порту корабля, уходящего утром на север — на Семел или Энлад?

— Вон тот большой корабль, — показал рыбак, — отправляется на Осскиль. Возможно, он остановится на Энладе.

Столь же поспешно Гед направился к указанному судну — большому шестидесятивесельному длинному кораблю, узкому, как змея; его высокий изогнутый нос украшали резьба и вставки из полукруглых перламутровых раковин, и на каждой была начертана руна Сифл. Быстроходный корабль, мрачноватый на вид, был готов к плаванью, весь экипаж находился на борту. Гед отыскал капитана корабля и попросился пассажиром до Осскиля.

— А чем будешь платить за проезд?

— Есть у меня кое-какие навыки в обращении с ветрами, — сказал Гед.

— Я сам заклинатель погоды. Больше нечего дать? Денег нет?

На Нижнем Торнинге островитяне, прощаясь с Гедом, заплатили ему бляшками из слоновой кости, которые употреблялись в тех краях Архипелага в качестве денег. Чтобы не обидеть добрых людей, он взял десять монет, хотя они давали намного больше. Теперь он протянул деньги осскильцу, но тот покачал головой:

— У нас такие фишки не в ходу. Если платить нечем, я тебя не возьму.

— Может, нужны рабочие руки? Я умею обращаться с веслом.

— Двух гребцов как раз не хватает. Иди, разыщи свою скамью, — сказал капитан и больше не обращал на Геда никакого внимания.

Вот так, сложив под гребную скамью жезл и мешок с книгами, Гед начал на осскильском корабле нелегкую службу гребца, которая растянулась на десять холодных зимних дней. Оррими они покинули на рассвете, и после первого дня Гед решил, что ему ни за что не привыкнуть к такой работе. Левая рука от старых ран в плече до сих пор болела и не слушалась, а опыт гребли в проливчиках вокруг Нижнего Торнинга не мог подготовить к тому, что пришлось делать теперь — без перерыва налегать на огромное весло галеры, толкая его то взад, то вперед под ритм, отбиваемый барабаном; и не от кого ждать сострадания или поблажки. Каждая смена сидела на веслах по два-три часа, затем уступала скамьи второй смене, но отдых казался Геду слишком коротким: не успевали отойти онемевшие мышцы, а уже снова приходилось занимать место на скамье. После второго дня работы он чувствовал себя еще хуже, но потом как-то притерпелся, и стало легче.

На этом корабле не было и намека на то товарищество, которое царило на корабле «Тень», доставившем его на Рок. Моряки на андрадских и гонтийских судах составляли артели, каждый имел свой пай в прибыли от торговли, поэтому они дружно работали ради общей выгоды; но на осскильских кораблях капитаны использовали в качестве матросов рабов, крепостных или наемников, которым платили деньгами, маленькими золотыми монетками. Золото на Осскиле было в высокой чести. Но среди людей, как и среди драконов, которые также ценили его очень высоко, золото не способствовало доброму товариществу. Половина экипажа состояла из рабов, служивших из-под палки, а офицеры корабля были обыкновенными рабовладельцами, притом очень безжалостными. Правда, бичи их никогда не опускались на спины свободных гребцов, работающих за деньги или проезд, но, когда одних стегают, а других нет, ни о каком дружелюбии между моряками не может быть и речи. Спутники Геда почти не разговаривали друг с другом, а с ним и того меньше. Почти все они, уроженцы Осскиля, не говорили по-хардически и были светлокожими, с черными гладкими волосами и черными отвислыми усами. Геда они прозвали Келуб, что на их наречии означало «краснокожий». Они знали, что Гед — волшебник, но не проявляли никакого почтения, а скорее, наоборот — скрытую недоброжелательность. Впрочем, и он был не в том настроении, чтобы искать друзей. Даже здесь, на скамье, среди шестидесяти таких же обычных гребцов, связанных общим могучим ритмом гребли, на корабле, стремительно летящем по пустынному серому морю, он чувствовал себя выставленным напоказ и совершенно беззащитным. Когда корабль на ночь заходил в незнакомый порт, Гед заворачивался в плащ и ложился спать, вымотанный за день так, что другой бы на его месте забылся до утренней побудки. Но он видел сны, от которых просыпался, а когда закрывал глаза, сны возвращались. Пробудившись, он не помнил, что ему привиделось, но сны были недобрые. Геду казалось, что ему снился корабль и кто-то из плывущих рядом с ним; поэтому он не решался довериться никому из попутчиков.

Все свободные осскильцы носили на поясе длинные ножи. Однажды за обедом один из них обратился к Геду:

— Кто ты такой, Келуб, — раб или клятвопреступник?

— Ни то и ни другое.

— Почему же ты не носишь ножа? Боишься драки? — спросил с издевательской ухмылкой тот человек, Скиорх.

— Нет.

— Думаешь, за тебя вступится твоя собачонка?

— Это не собачонка, — вмешался один из обедавших. — Не собака, а отак.

И добавил что-то по-осскильски, после чего Скиорх сразу насупился и отвернулся. Но в тот самый миг, как он начал отворачиваться, Геду почудилась некая перемена в его лице — оно как бы размылось, черты потекли, на мгновение превращаясь в другое лицо, как будто кто-то или что-то воспользовалось Скиорхом, чтобы посмотреть его глазами на Геда. Но уже в следующий миг Скиорх снова смотрел на Геда и был такой, как обычно, и Гед с досадой подумал, что у страха глаза велики. Очевидно, он увидел сейчас свой собственный ужас, отразившийся в глазах другого человека. Но в ту же ночь, когда они стояли на якоре в порту Эзена, ему снова снились кошмары. На этот раз он запомнил, что ему снился Скиорх. Тогда Гед стал избегать этого человека, и ему казалось, что Скиорх сам старается держаться от него подальше. В продолжение плавания они больше не перекинулись ни единым словом.

Увенчанные снегами горы Хавнора уже оказались позади, на юге, потонув в туманах ранней зимы. Они прошли на веслах мимо пролива, ведущего в море Эи, в котором в незапамятные времена утонула Эльфарран, затем поплыли вдоль Энлада. Два дня простояли они в порту Берилы города Слоновой Кости, белевшего над бухтой на западе легендарного Энлада. До этого, в какой бы порт они ни заходили, экипаж судна оставался на борту, и никто не сходил на сушу. Так было и на этот раз. Когда над морем взошло красное солнце, они пошли на веслах к Осскильскому Морю против встречного жестокого ветра, дувшего из пустынного Северного Простора. Им удалось пройти целыми и невредимыми по этому холодному, бурному морю, и к концу второго дня, после того, как покинули Берилы, они доставили свой груз в порт Нешум, торговую столицу Восточного Осскиля.

Гед смотрел на низкий, исхлестанный морем и дождем берег, на серый город, притаившийся за длинным каменным молом гавани. За городом, под темным от снежных туч небом, уходили вдаль серые холмы, на которых не видно было ни единого дерева. Они заплыли очень далеко на север от солнечного Внутреннего Моря.

На корабль явились грузчики из Морской Гильдии Нешума, чтобы выгрузить товары: золото, серебро, драгоценные камни и ювелирные изделия — все это очень ценилось властителями Осскиля. Капитан расплатился со свободнорожденными наемными членами экипажа, и они сошли на берег. Гед остановил одного из них, чтобы расспросить о дороге. До сих пор недоверие, с которым маг относился ко всем, заставляло его молчать о цели своего путешествия. Однако сейчас, оказавшись один в чужом краю, он вынужден был обратиться к попутчику, чтобы узнать дорогу. Тот, кого он спросил, нетерпеливо отмахнулся, сказав, что ничего не знает, и пошел своей дорогой. Но Скиорх, слышавший их разговор, переспросил:

— Тереннон, говоришь? Это за пустошью Кексемт. Мне как раз в ту сторону.

Скиорх — совсем не тот человек, кого взял бы себе в попутчики Гед, но он не знал ни дороги, ни языка, и выбирать не приходилось. Подумав, он решил, что это неважно, ведь на остров Осскиль он тоже попал не по собственной воле. Его занесла сюда судьба, а теперь ведет куда-то дальше. Поэтому Гед надвинул на голову капюшон, взял в руки мешок, жезл и пошел вслед за осскильцем — сначала по улочкам города, потом дальше, к смутно видневшимся в отдалении холмам. Маленький отак, как всегда в холодную погоду, не пожелал оставаться у него на плече, а забрался под плащ, в карман туники, сшитой из овечьей шкуры. Холмы уходили вдаль по пустынной, заросшей вереском местности, бесконечной и безлюдной всюду, куда бы ни упал взгляд. Они шагали молча, а вокруг простиралась унылая, безмолвная зимняя страна.

— Далеко нам идти? — спросил Гед после того, как они прошли несколько миль, не встретив ни деревушки, ни хутора. Гед успел пожалеть, что они не догадались захватить с собой еды.

Скиорх быстро, всего на миг, повернулся к нему, чуть приподнял свой капюшон и сказал:

— Недалеко.

Лицо у него было безобразное — бледное, грубое, жестокое, но Гед боялся не его самого, а места, куда мог завести такой человек. Он молча кивнул, и они пошли дальше. Дорога давно уже превратилась в борозду, проложенную по пустынной снежной равнине меж голых кустов. Время от времени эта борозда пересекала какую-то другую тропу или просто след, или разветвлялась сама. За холмами пропали дымовые трубы Нешума, а потом стали неразличимы даже и дымы над трубами. Начинало смеркаться, уже не было видно дороги, по которой они шли. Лишь ветер, не ослабевая, неизменно дул с востока. Пройдя так несколько часов, Гед заметил далеко впереди среди холмов на северо-востоке, куда вел их путь, на фоне темного неба какую-то зазубринку, что-то вроде крохотного белого зубца. Но короткий день уже кончился, свет быстро мерк, и, когда дорога снова пошла на подъем, он с трудом смог что-то разглядеть впереди: то ли башню, то ли дерево — не разобрать.

— Мы идем туда? — спросил он, показав в сторону зазубринки.

Скиорх ему не ответил, он продолжал упорно брести вперед, закутавшись в грубый тяжелый плащ и надвинув на голову капюшон, по местной осскильской моде остроконечный и отороченный мехом. Геду ничего не оставалось, как идти с ним рядом. Они шли уже очень долго, и размеренная беспрерывная ходьба начала нагонять на него дремоту. На Геда навалилась и тяжелая усталость всего этого длинного дня, и вся усталость, какая накопилась за дни и ночи непосильной работы на корабле. Ему казалось, что он в пути уже целую вечность, и еще целую вечность предстоит шагать рядом с молчаливым странным человеком по безмолвной ночной равнине. В нем притупились все чувства: и настороженность, и решимость. Гед шел и шел, как в долгом, очень долгом сне, не зная, сколько времени и куда он идет. Он шел в никуда.

Лишь когда отак беспокойно зашевелился в его кармане, растревожив в юноше некий смутный страх, он очнулся. С усилием заставил себя заговорить:

— Уже стемнело. Идет снег. Далеко нам еще, Скиорх?

Прошло много времени, пока тот, не оборачиваясь, ответил:

— Недалеко.

Слово прозвучало так странно, словно произнес его не человек, а зверь, лишенный губ, с грубой гортанью, вздумавший вдруг заговорить по-человечески.

Гед остановился. В последнем тусклом свете видны были, куда ни глянь, лишь те же самые голые холмы. На ветру кружили редкие снежинки.

— Скиорх! — позвал Гед.

Тогда его попутчик остановился и повернулся к нему. Под остроконечным его капюшоном Гед не увидел лица. Лица не было…

Не успел Гед выкрикнуть заклятье или хотя бы собраться с мыслями, геббет заговорил. Он сказал своим хриплым, нечеловеческим голосом:

— Гед!

Теперь уже юный маг не мог совершить никакого превращения, и, вынужденный оставаться в своем собственном обличье, он был совершенно беззащитным перед геббетом. И даже позвать на помощь некого, — здесь, на чужой земле среди чужих людей на его зов никто не придет. Он был один, и между ним и его врагом не было ничего, кроме тисового жезла, зажатого в правой руке.

Тварь, пожравшая душу Скиорха и завладевшая его телом, шагнула к Геду и протянула руки, чтобы схватить его. Слепой, яростный страх завладел Гедом, он размахнулся и обрушил свой жезл на капюшон, скрывающий лицо Тени. Под этим свирепым ударом, со свистом рассекшим воздух, плащ с капюшоном сплющились и упали бесформенной кучей на землю, как будто в них ничего не было, кроме воздуха. Спустя мгновение плащ с капюшоном поднялся, колыхаясь на ветру с развевающимися рукавами. То, что было телом Скиорха, приняв в себя Тень, превратилось во что-то вроде скорлупы, оболочки, напоминающей по форме человека, и как одежда, эта нематериальная плоть облегала теперь Тень, которая стала реальной, зримой. Дергаясь и колыхаясь под порывами ветра, вздымаясь и опадая, Тень надвигалась на Геда, протягивая руки, желая схватить его, — как когда-то однажды она уже схватила его на холме Рока. Если она сможет это сделать сейчас, то, войдя в него и мгновенно сбросив с себя оболочку Скиорха, Тень пожрет Геда изнутри и завладеет его волей и разумом.

Отбиваясь, Гед снова ударил по ней своим тяжелым, задымившимся жезлом, снова прибил ее к земле, но она снова поднялась и двинулась на него. Так он бил и бил по ней, но она поднималась; жезл его начал светиться, потом вдруг вспыхнул слепяще ярким светом, обжигая ему руку. Гед выронил жезл, попятился, потом резко повернулся и побежал.

Он убегал, геббет шел по пятам на расстоянии какого-то шага; нагнать Геда он никак не мог, но и не отставал. Гед не оглядывался. Он бежал и бежал сквозь тьму по пустынной равнине, и ему негде было укрыться. Еще раз геббет назвал его имя — хрипло, с присвистом. Так он сковал магические силы Геда, но над его телесными силами Тень не имела власти, она не могла заставить его остановиться. Гед бежал и бежал.

Ночная мгла сгущалась вокруг охотника и его дичи; тропу замело снегом, и Гед не знал, куда бежит. Тяжелые удары сердца молотом отдавались у него в голове, в глазах стоял красный туман, дыхание обжигало гортань; вскоре он не мог уже бежать по-настоящему, он просто брел вперед, спотыкаясь и пошатываясь. Его преследователь не отставал, но, казалось, ему что-то мешало схватить Геда, и Тень по-прежнему шла за ним на расстоянии шага. Потом геббет забормотал с присвистом что-то нечленораздельное, обращаясь к Геду, и тот понял, что до конца жизни обречен теперь слышать этот шепот, совсем тихий, едва уловимый. Но когда он расслышит и поймет, что означает этот шепот, тогда придется ему поддаться, уступить, придется ему уступить и остановиться… Усилием воли стряхивал он с себя это наваждение и продолжал брести дальше, поднимаясь по отлогому склону, уходящему куда-то вверх и пропадающему в мутной густой мгле снегопада. Потом почудилось ему, что где-то впереди проглянул свет, и там, откуда-то сверху, слышен голос, и голос этот зовет его:

— Иди! Иди сюда!

Гед попытался крикнуть в ответ, позвать на помощь, но собственный голос изменил ему. Теперь он уже наяву видел перед собой бледный свет, падающий ему навстречу из раскрытых ворот. Он не заметил никаких стен, но ворота разглядел ясно, и, увидев их, Гед остановился. Тогда геббет схватил его сзади за плащ, стремясь притянуть его ближе, чтобы ухватиться за тело. Из последних сил Гед рванулся к тускло освещенной двери, раскрытой перед ним. Он еще пытался повернуться и закрыть ее за собой, чтобы заслониться от геббета, но ноги уже не держали его. Перед глазами замелькали и поплыли огни. Он почувствовал, что падает, и ощутил, как в последний миг кто-то подхватил его. Но все душевные силы были уже истрачены, и Гед провалился в темноту.

роснувшись, Гед долгое время лежал, осознавая радость пробуждения. Честно говоря, он уже не верил, что проснется когда-нибудь. Ему было приятно лежать, смотреть и видеть свет, этот ясный и беспредельный дневной свет, окружавший его со всех сторон. Ему казалось, что он купается в свете или плывет в лодке по очень тихому озеру. Наконец он понял, что лежит не в лодке, а в постели, правда, эта постель была не такой, в каких доводилось ему спать раньше.

Он нежился на самой настоящей кровати с высокими резными ножками. Он лежал поверх пышных матрасов из плотного шелка, набитых нежнейшим пухом, — вот почему ему показалось, что он плывет. Над кроватью нависал яркий малиновый полог, защищающий от сквозняков. Края полога были раздвинуты и привязаны к стойкам, образуя широкие просветы. Гед увидел, что находится в комнате с каменными стенами и каменным полом. В стене напротив было три высоких окна, за окнами виднелась унылая равнина, бурая, поросшая вереском, с беспорядочно разбросанными пятнами снега. Равнину освещало тусклое зимнее солнце. Судя по всему, комната располагалась достаточно высоко над землей, потому что из окон равнина просматривалась на очень большое расстояние.

Когда Гед поднялся и сел на постели, покрывало из набивного атласа соскользнуло на пол, и Гед увидел на себе одежду богатого властителя — шелковую тунику, расшитую серебром. В кресле возле кровати были приготовлены сапоги из мягкой кожи и плащ, подбитый тонким серебристым мехом. Некоторое время он сидел на кровати, испытывая покой и равнодушие, будто во власти каких-то могущественных чар. Потом встал и протянул руку, чтобы взять свой жезл. Но жезла не было.

Тут он увидел, что его правая рука перевязана, под повязкой болели обожженные и смазанные мазью пальцы и ладонь. Он только сейчас почувствовал эту боль, но с ней пришло ощущение боли во всем теле.

Какое-то время он оставался неподвижным. Затем прошептал тихонько, не надеясь уже услышать ответ:

— Хоэг… хоэг…

Его крохотный отважный друг тоже пропал; исчезла маленькая бессловесная душа, вызволившая его некогда из царства смерти. Был ли с ним хоэг минувшей ночью, когда он бежал, спасаясь от участи, которая хуже всякой смерти? И когда все произошло — минувшей ночью или уже много ночей назад? Он не помнил… В голове у него все смешалось; и, как в тумане, отдельные образы всплывали и тут же пропадали: геббет, пылающий жезл, бегство, свистящий шепот, ворота… Ни на одном из воспоминаний Гед не мог сосредоточиться, не было никакой ясности в его мыслях. Еще раз прошептал он имя своего любимца, не надеясь уже на какой-нибудь ответ, и на глазах его выступили слезы.

Где-то очень далеко прозвенел колокольчик. В ответ мелодично звякнул другой, поближе. Дверь за спиной Геда открылась, и, обернувшись, он увидел входящую в комнату женщину.

— Здравствуй, Ястреб, — сказала она, улыбаясь.

Женщина была юной и высокой, в белом, расшитом серебром платье; серебряная сетка украшала ее волосы, свободно струящиеся по плечам подобно потокам черной воды.

Гед поклонился, испытывая боль и одеревенелость во всем теле.

— Мне кажется, ты не помнишь меня, — сказала женщина.

— Я должен помнить тебя, госпожа?

Лишь раз в жизни довелось ему видеть прекрасную женщину в одежде, которая была под стать ее красоте — это была владетельница О, посетившая с мужем Праздник Солнцеворота на Роке. Та была легкая и яркая, как пламя свечи; эта же скорее напоминала серебряную молодую луну.

— Да, не помнишь, — сказала она и улыбнулась. — Но, несмотря на твою забывчивость, я рада, что могу приветствовать тебя здесь как старого друга.

— Где я нахожусь? — спросил Гед, все еще с трудом ворочая онемевшим языком.

Он чувствовал, что ему трудно говорить с ней и так же трудно не смотреть на нее. Геда смущали ее роскошные одежды, казались незнакомыми и враждебными камни дворца. Даже воздух, которым он дышал, и тот был чужим. И сам он был не тот, каким знал себя прежде. Что-то в нем изменилось, только он не мог еще понять, что именно.

— Это главная башня замка, который называется Двор Тереннона. Господин мой, которого зовут Бендереск, владеет всей этой равниной, от границ пустоши Кексемт на юге до гор Оз на севере. Бендереск — Хранитель редкого Камня, называемого Тереннон. Меня же здесь на Осскиле зовут Серрет, что на здешнем языке означает Серебро. А тебя, я знаю, обычно зовут Ястребом, и ты учился на мага в Школе волшебников на острове Рок.

Гед разглядывал свою перевязанную руку и ответил не сразу:

— Сейчас я сам не знаю, кто я такой. Когда-то я имел силу. Теперь, похоже, утратил ее.

— Нет, нет! Совсем ты ее не утратил, скорее увеличил десятикратно по сравнению с тем, что имел прежде. Здесь ты в полной безопасности, друг мой: враг, загнавший тебя сюда, не может проникнуть в наш замок. Эта башня окружена могучими каменными стенами, а крепость их зависит не только от тех камней, из которых они сложены. Здесь ты можешь отдохнуть и восстановить свои силы. Здесь ты можешь обрести новую мощь и новый жезл, который никогда не сгорит дотла в твоей руке. Недобрый путь, возможно, привел тебя к хорошему концу. А теперь позволь мне показать наши владения. Следуй за мной.

Говорила она так ласково, что Гед почти не вслушивался в ее слова, взволнованный обещаниями, что звучали в ее голосе. Он последовал за ней.

Комната его действительно находилась в высокой башне, стоявшей, как острый зубец, на вершине холма. Вслед за Серрет он спустился по мраморной лестнице со множеством поворотов, прошел по богатым покоям и залам мимо высоких окон, из которых по всем направлениям — на север, юг, восток и запад — видны были невысокие бурые холмы, голые, лишенные деревьев или строений; похожие друг на друга так, что казались абсолютно одинаковыми, тянулись они до самого горизонта под ясным, промытым солнцем, зимним небом. Лишь где-то очень далеко на севере виднелся крохотный белый пик горы, а на юге в небе что-то отсвечивало, и Гед догадался, что там сверкало под солнцем море.

Слуги раскрывали перед ними двери и расступались в стороны, пропуская Геда и свою хозяйку. Все они были уроженцы Осскиля, бледные и суровые. Сама она тоже была светлокожая, но отличалась от них лицом и фигурой, хорошо говорила по-хардически, причем Геду иногда чудился в ее речи гонтский выговор. В тот же день, чуть позже, она представила его своему супругу Бендереску, владетелю Тереннона.

Был он, по меньшей мере, втрое старше ее, с кожей белой, как кость, тощий, с глубоко запавшими глазами, взгляд которых казался затуманенным. Владетель Бендереск приветствовал Геда с холодной, суровой учтивостью и дозволил ему остаться в замке в качестве гостя сколько тот пожелает. Похоже, он не знал, что еще сказать. Он даже не спросил Геда о путешествии и о том, кто его преследовал на пустоши. Впрочем, его ни о чем не расспрашивала и госпожа Серрет, хотя она что-то знала.

Конечно, поведение хозяев было довольно необычно, но Геда не очень удивляло, поскольку все остальное во дворце казалось не менее странным, включая даже то, как Гед попал сюда. Ему казалось, что разум его никогда уже не обретет прежней ясности. Он никак не мог заставить себя видеть вещи такими, каковы они на самом деле. Он попал в замок случайно, но случайность эта казалась хорошо подготовленной. Иногда, впрочем, он начинал думать, что дело обстояло иначе — сюда он попал по чьему-то умыслу, но сам этот умысел был лишь простым стечением обстоятельств. Он не помнил даже, зачем он вообще отправился на север — наверное, просто потянуло домой. Но потом незнакомец в Оррими сказал ему, что он может получить помощь во Дворе Тереннона, и тут же обнаружилось, что в порту стоит, как бы специально дожидаясь его, осскильский корабль. Неужели все это подстроила преследовавшая его Тень? А возможно, все случилось по-другому, и их обоих — жертву и охотника — притянула сюда некая третья сила? Он последовал за приманкой, Тень последовала за ним и, улучив удобный момент, завладела Скиорхом, превратив его в свое орудие? Вполне могло быть и так, ведь Серрет сказала правду — Тень осталась за стенами Тереннона. Он не чувствовал, что она скрывается где-то здесь, в стенах замка. Но в таком случае, что привело его сюда? Даже в состоянии полного отупения он начинал понимать, что место это не из тех, куда можно попасть случайно. Ни один чужак больше не заходил в ворота. Замок стоял в полном уединении, вдали от берега и всех населенных мест, как будто повернувшись спиной к Нешуму — ближайшему селению, где жили люди. Никто не приходил в замок, и никто его не покидал. Изо всех его окон видна была лишь пустынная заброшенная земля.

Когда Гед оставался один в своей комнате, расположенной в самом верхнем ярусе башни, он подолгу смотрел в эти окна. День шел за днем, а Гед был все такой же — отупевший, сникший, равнодушный ко всему. И еще — зябнущий. В замке почему-то всегда было холодно, несмотря на толстые ковры, устилающие каменные полы, несмотря на занавеси и драпировки, которыми были увешаны стены, несмотря на богатые, подбитые мехом одежды и огромные мраморные камины. И холод там царил не простой, а пробирающий до самых костей, от него стыли не только плоть и кровь, но даже костный мозг. Невозможно было согреться в этом замке. Геду казалось, что именно из-за холода ему никак не удается стряхнуть с себя воспоминание о том, как он сошелся лицом к лицу со своим врагом, потерпел поражение и вынужден был бежать. Перед его мысленным взором собирались все Учителя Рока, и из их круга на него хмуро глядел Верховный Маг Геншер, и с ними были и Неммерле, и Огион, и даже та колдунья, которая выучила его первым заклинаниям. И все они так смотрели на него, что Гед без слов понимал: не оправдал он их доверия и тех надежд, какие они возлагали на Геда. Он пытался оправдаться, говоря им:

— Если бы я не побежал, Тень проникла бы в меня. Она уже присвоила себе суть Скиорха, она высосала из меня часть моей силы, а сражаться с ней я не мог, поскольку она знает мое имя. Единственное, что мне оставалось — спасаться бегством. Если бы она мной завладела, в мире появился бы волшебник-геббет, наделенный страшной мощью. Он начал бы творить злодейства, сокрушая все на своем пути. Поэтому я должен был бежать.

Но никто из тех, перед кем он оправдывался, не говорил в ответ ни слова. И он все смотрел и смотрел, как падает редкий, но никогда не прекращающийся снег на пустынную равнину за окнами, и чувствовал, как окутывает его изнутри отупляющий холод. Наконец ему начинало казаться, что он весь заледенел и не ощущает уже ничего, кроме странной усталости.

Так провел он много дней, в продолжение которых чувствовал себя все более несчастным и ничтожным. Когда ему случалось покинуть свою комнату и спуститься вниз, он оставался таким же молчаливым и скованным. Красота хозяйки дома вносила в его душу смятение, а роскошь, чопорность и аккуратность этого странного замка все время напоминали ему, что он рожден и воспитан среди козопасов.

Если он хотел уединиться, его никто не беспокоил, а когда его мысли и вид падающего снега становились совершенно непереносимы, он спускался вниз, чтобы в каком-нибудь из залов с закругленными стенами повстречать Серрет; чаще всего она была в одном из нижних покоев, задрапированном плотным шелком и освещенном пылающим камином. Они садились рядом и начинали беседу. Вскоре он понял, что и хозяйке замка жилось здесь невесело — хотя она часто улыбалась, но никогда не смеялась. С ней он начинал понемногу освобождаться от скованности и забывать свой позор. Прошло не так много времени, а они уже встречались каждый день и разговаривали подолгу. Устроившись чуть поодаль от девушек-служанок, которые всегда были при Серрет, они сидели в одной из верхних комнат башни, возле окна или у камина, и болтали о всякой всячине. Но эти праздные беседы приносили ему облегчение.

Старый владетель чаще всего пребывал в своих апартаментах, а из дома выходил лишь по утрам, чтобы погулять по заснеженному внутреннему двору замка; выглядел он при этом как старый колдун, всю ночь сочинявший какой-нибудь очень злокозненный наговор. Когда за ужином он присоединялся к Геду и Серрет, то молчал и лишь иногда бросал на юную супругу тяжелый, алчный взгляд. Тогда Геду становилось жаль ее. Она походила на дикую лань, заточенную в клетку, на белую птицу с подрезанными крыльями, на изысканное тонкое серебряное кольцо, надетое на палец старухи. Здесь она была лишь одной из вещей в сокровищнице Бендереска, и, кажется, не самой ценной. Когда хозяин замка покидал их, Гед старался хоть немного развеселить ее, чтобы развеять ее одиночество, а она, как могла, пыталась унять его тоску.

Как-то раз, когда они сидели в обеденном зале, гулком, как пещера, и беседовали при зажженных свечах над пустыми золотыми блюдами и кубками, он спросил ее:

— А что это за драгоценный камень, в честь которого назван ваш замок?

— Разве ты раньше не слышал о нем? Ведь он прославлен исстари.

— Нет. Я слышал только, что властителями Осскиля собрано много великих сокровищ.

— Ах, эта драгоценность затмевает все. Хочешь взглянуть на нее?

Она улыбнулась ему, и ее улыбка выражала и насмешку, и безрассудную отвагу, и, казалось, она сама побаивалась того, что собралась сделать. Когда молодой человек кивнул ей, она встала и повела его из зала вниз, потом они шли по лабиринту узких коридоров в нижнем этаже башни, затем снова спустились по лестнице в подземелье и остановились возле запертой двери, которая не была похожа на все другие, когда-либо виденные им. Она отперла эту дверь серебряным ключом и с прежней улыбкой глянула на Геда, как бы приглашая его войти вместе с ней. За дверью оказался короткий коридор, приведший к другой двери, которую она отперла золотым ключом; за ней — еще одна, третья дверь, и Серрет открыла ее уже не ключом, а одним из Великих Развязывающих Слов. За этой последней дверью ее свеча высветила маленькую комнату, или, скорее, камеру в подземной тюрьме: пол, стены и потолок из неровного грубого камня, без всякой обстановки. Просто пустая комната.

— Видишь его? — спросила Серрет.

Когда Гед оглядывал помещение, его внимательный взгляд волшебника сразу же заметил один из камней пола. Он был такой же грубый и влажный, как и остальные — обыкновенный массивный камень, в сущности, почти не обработанная глыба; но заключенная в камне безмерная мощь ощущалась так явственно, словно он вдруг заговорил в полный голос. У Геда перехватило дыхание, на мгновение он почувствовал, что ему стало плохо. Камень лежал в самом основании башни, являясь ее центром, и излучал холод, самый лютый холод. Ничто в мире не могло хоть чуточку согреть эту маленькую комнату. Камень был стар, очень стар, и в нем таился какой-то древний ужасный дух. Поэтому на вопрос Серрет он не отвечал ни «да», ни «нет», а стоял, неподвижно застыв на месте. Вскоре, глянув на него с удивлением, она показала ему на камень.

— Это и есть Тереннон. Тебя не удивляет, что мы заперли нашу драгоценность в самом глубоком подземелье замка?

Гед по-прежнему не отвечал ей и продолжал стоять, безмолвный и настороженный. Возможно, сейчас она подвергала его испытанию; но ему казалось, что она сама не имеет никакого представления об истинной природе Камня, — иначе Серрет не говорила бы здесь так легко и так небрежно. Она знала о Камне слишком мало, чтобы бояться его.

— Расскажи мне о его свойствах, — сказал он наконец.

— Он был сотворен еще до того, как Сегой поднял из Открытого Моря острова нашего мира. Он сотворен тогда, когда был сотворен мир. Времени для него не существует. Если положить на него ладонь и спросить о его сути — он ответит соответственно силе того, кто спросит. У него есть голос — для того, кто может услышать. И он может рассказать обо всем, что было, есть и будет. Это он сказал нам, что ты придешь — задолго до того, как ты ступил на наш остров. Хочешь спросить его о чем-нибудь?

— Нет.

— Но он ответит тебе.

— К нему у меня вопросов нет.

— Он скажет тебе, — тихо, ласково произнесла Серрет, — как можно победить твоего врага.

Гед застыл, не зная что сказать.

— Ты боишься Камня? — спросила она, как бы не веря в возможность этого.

И он ответил ей:

— Да.

В смертоносном холоде и безмолвии этой комнаты, окруженной множеством стен — из камня, потом из чар, потом снова из камня, потом снова из чар, — освещенной огоньком единственной свечи в руке Серрет, женщина еще раз глянула на Геда сияющими глазами.

— Ястреб, — сказала она, — ты же ничего не боишься.

— Но с этим Камнем я говорить не буду, — ответил Гед и, глядя в глаза женщине, объяснил:

— Госпожа моя, в Камне заключен некий дух. И если этот Камень скован вяжущим наговором, а также слепящими чарами, если на него наложены заклятия замыкания и предостережения, и сверх того он еще окружен тройными крепостными стенами в совершенно пустынной стране, — все это совсем не потому, что он драгоценен, а потому, что может сотворить великое зло. Я не знаю, что рассказали тебе о нем, когда ты прибыла сюда. Но я говорю тебе, столь юной и добросердечной, что нельзя не только касаться Камня, но даже смотреть на него. Он может очень плохо повлиять на тебя.

— Но я уже касалась его, — возразила Серрет. — Я говорила с ним и слушала, что он говорит. И никакого вреда он мне не причинил.

Она повернулась, и они прошли назад сквозь все двери и коридоры, пока не выбрались на освещенную факелами лестничную площадку, где она задула свечу. Обменявшись несколькими ничего не значащими фразами, они расстались.

В ту ночь Гед почти не сомкнул глаз. Но теперь ему не давал заснуть не страх перед Тенью — все мысли о ней были изгнаны из его головы почти полностью неотвязным образом Камня, лежащего в основании этой башни. А еще ему постоянно являлось лицо Серрет, на котором играли тени и свет, отбрасываемые единственной свечой. Лицо это смотрело на него. Снова и снова он ощущал ее взгляд и старался понять, что промелькнуло в ее глазах, когда он отказался дотронуться до Камня. Презрение или обида? Когда же наконец он лег, чтобы немного поспать, шелковые простыни оказались холодными, словно ледяными. Постоянно просыпаясь, он всякий раз обнаруживал, что неотступно думает о темной природе Камня и глазах Серрет.

На следующий день он отыскал ее в круглом зале из серого мрамора, залитом светом заходящего солнца; здесь она любила проводить вечера со своими девушками за играми, вышиванием или ткачеством. Он сказал:

— Госпожа Серрет, я обидел вас своим отказом и сожалею о случившемся.

— Нет, — растерянно отвечала она, думая о чем-то своем. И повторила: — Нет…

Она отослала служанок и, когда они остались одни, повернулась к Геду и сказала:

— О мой гость и друг мой, ты очень проницателен, но, возможно, ты видишь еще не все, что надлежит тебе видеть. Там, на Роке, тебя обучили высшему волшебству. Но нашему волшебству там не учат. А здесь Осскиль, Страна Воронов, не хардическая страна. Маги не имеют здесь власти, поэтому многого о ней не знают. Ученым Юга не сообщают о большинстве событий, происходящих здесь, а у нас порой случается такое, о чем не написано в ваших книгах. Когда человек чего-то не знает, он этого боится. Но тебе нечего бояться во Дворе Тереннона. Будь ты слаб, возможно, тебе бы следовало остерегаться. Но ты не таков. Тебе от рождения дана сила, которая только и может, одна во всем свете, подчинить себе силу Камня. Я знаю это. Поэтому ты здесь.

— Не понимаю.

— Господин мой Бендереск не вполне искренен с тобой. Но я буду откровеннее. Иди, сядь со мной рядом.

Он сел возле нее на мягкий диван с подушками, стоявший в глубокой оконной нише. Заходящее солнце висело над холмами, казалось, на уровне окон, и в комнату лился его яркий, но лишенный малейшего тепла свет. Раскинувшаяся во все стороны вересковая пустошь в долине уже погружалась в тень, и на земле унылой белой скатертью лежал снег, выпавший минувшей ночью и не растаявший за день

Теперь она заговорила с ним очень тихо.

— Бендереск — наследственный владелец Тереннона, но он не может воспользоваться его силой, не может полностью подчинить его своей воле. Не могу и я — ни одна, ни вместе с ним. Ни у меня, ни у него нет необходимых сил и знаний. Но у тебя они есть.

— Откуда ты это знаешь?

— От самого Камня! Я же говорила, что он предрек нам твой приход. Он знает своего господина. И он ждал, когда ты придешь. Он ждал тебя задолго до того, как ты родился, он ждал волшебника, который сможет повелевать им. А тот, кто сумеет заставить Тереннона отвечать на вопросы и подчинит его своей воле, станет хозяином своей судьбы. Камень сокрушит любого твоего врага, будь он смертным или существом Иного Мира. Хозяин Камня обретет все, что пожелает — ясновидение, предвидение будущего, знания, богатства, земли и такое искусство волшебства, каким можно смирить Верховного Мага! Все, что пожелаешь, великое или малое, все будет твоим — стоит лишь потребовать!

Снова смотрела она на него своими странными, сияющими глазами, и взгляд ее пронизывал его насквозь, заставляя дрожать как в ознобе. Но сквозил в ее взгляде затаенный страх, словно она нуждалась в его помощи, и лишь гордость не позволяла попросить о ней. Гед был в полном смятении. Говоря с ним, она положила ему на руку свою ладонь; прикоснулась легко, почти неощутимо, и на его темной, грубой ладони рука ее казалась узкой, изящной и невыразимо прекрасной. Он отвечал ей, будто защищался от обвинения:

— Серрет! Нет у меня того, что ты мне приписываешь. Даже ту небольшую силу, какую имел, я потерял по своей глупости. Я ничем не могу тебе помочь, и тебе от меня нет никакой пользы. Но одно я знаю твердо: Древние Силы Земли — это те силы, которыми человек не вправе воспользоваться. Они никогда не даются нам, разве лишь для того, чтобы нашими руками погубить и нас, и весь мир. Злые средства всегда приводят к ужасному концу. Я пришел сюда не по доброй воле, загнанный злой силой, которая желает заставить меня служить ей, но это равнозначно моей смерти. Поэтому я не могу помочь тебе.

— Отшвырнуть свою силу может лишь тот, кто приобретает взамен нечто большее, — отвечала она с улыбкой, будто считала его страхи и сомнения пустым ребячеством. — Возможно, о том, как ты попал к нам, я знаю больше тебя. Помнишь человека, что заговорил с тобой на улице Оррими? Это наш посланец, слуга Тереннона. Когда-то он и сам был волшебником, но бросил свой жезл, чтобы служить силе более могущественной, чем любая магия. И вот ты прибыл на Осскиль и на пустоши пытался защититься от Тени своим деревянным жезлом… И мы едва спасли тебя, потому что Тварь, которая преследовала тебя, оказалась коварнее, чем мы вначале думали, и успела высосать из тебя немало сил… Понимаешь ли, с Тенью может сражаться только Тень. Поэтому выслушай меня внимательнее, Ястреб. Что тебе нужно для победы над Тенью, которая и сейчас дожидается тебя за стенами нашего замка?

— Нужно то, что невозможно узнать. Ее имя.

— Но это имя может назвать тебе Тереннон. Он знает всех рожденных и умерших, и все формы бытия до рождения и после смерти, ему ведомо все во всех мирах — и в мире живых, что под солнцем, и в том мире, где всегда тьма. Потребуй от него — и он скажет ее имя.

— А цена?

— Тебе не придется ничем платить. Говорю же, тебе он будет повиноваться и служить, как раб.

Потрясенный и измученный, Гед ничего не мог ответить ей. Она взяла в ладони его руку и смотрела прямо в глаза. Солнце потонуло в тумане, затянувшем горизонт, и весь воздух тоже стал тусклым и мглистым, но лицо ее ярко светилось гордостью и торжеством, ибо, глядя на мага, она видела, как уступает его воля, и чувствовала, что еще немного — и он подчинится ей. Тихо, очень тихо она прошептала:

— Ты будешь самым могущественным среди людей, Верховным королем, ты будешь править всем миром, а вместе с тобой — и я…

Внезапно Гед рывком поднялся и, шагнув в сторону, увидел за углом длинной стены, у самой двери, владетеля Тереннона; тот стоял и слушал, презрительно улыбаясь.

И тогда в глазах Геда прояснилось, и в голове — тоже. Он глянул сверху вниз на Серрет.

— Тьму победит лишь Свет, — сказал он, с трудом ворочая языком. — Свет, а не Тьма…

И, выговорив это, он увидел — да так ясно, будто сами его слова и пролили яркий свет на все это, — как на самом деле он попал в замок: его заманили, воспользовавшись его страхом, чтобы подтолкнуть на путь, ведущий сюда. Увидел Гед и то, что, заманив мага в ловушку, они намерены держать его здесь. Они действительно спасли его от Тени, но лишь потому, что не хотели позволить Тени завладеть им до того, как он станет рабом Камня. А когда его воля будет в плену у Камня, тогда они впустят в замок и Тень, потому что геббет-раб им намного полезнее, чем геббет-человек. Если бы он коснулся Камня или заговорил с ним, он погиб бы навеки. Однако, как прежде Тени, так теперь и Камню не хватило мощи, чтобы победить его и подчинить себе. Хотя он почти поддался — почти. И эта малость, что уберегла его до сей минуты, состояла в том, что он сопротивлялся. А любому Злу трудно, очень трудно завладеть душой, если эта душа не согласна подчиниться ему.

А сейчас он стоял между двумя людьми, которые поддались, согласились. Бендереск шагнул в комнату и устремил взор на Серрет.

— Я предупреждал тебя, — холодно сказал владетель Тереннона юной своей жене. — Говорил я тебе, Серрет, что он выскользнет у тебя из рук. Твои гонтийские волшебники, конечно, дурачье, но дурачье умное. Да и ты оказалась дурочкой, девочка с Гонта, коли поверила, что можешь одурачить нас обоих — и его, и меня, — покорить нас своей красотой и использовать Тереннон для своих целей. Но истинный властитель Камня — я, и вот что я сделаю сейчас с вероломной женой. Экавроэ аи оэльвантар…

Это было заклятье Превращения, и длинная рука Бендереска поднялась, чтобы обратить съежившуюся от страха женщину в какую-нибудь омерзительную тварь — свинью, собаку или сумасшедшую слюнявую ведьму. Но Гед шагнул вперед и ударил властителя по руке, произнеся одно-единственное короткое слово. И хотя у него не было жезла, и стоял он на чужой земле, и земля та была недобрая — владение темных сил, — однако воля его возобладала над волей здешнего хозяина. Бендереск замолк на полуслове, его затуманенные глаза неподвижно застыли, по-прежнему устремленные на Серрет, но уже не видящие ее.

— Идем, — дрожащим голосом позвала она. — Бежим быстрее, Ястреб, пока он не воззвал к Слугам Камня…

И тут по башне пробежал, словно эхо какого-то шепота, проникавшего сквозь камни стен и пола, невнятный лепет, как будто рокотала сама земля, силясь что-то сказать, но не могла… пока что не могла.

Вцепившись в руку Геда, Серрет тащила его за собой по коридорам и залам, вниз по нескончаемым винтовым лестницам. Наконец они выбежали во внутренний двор, где последний отблеск дневного света серебрил грязный, истоптанный снег. Трое из слуг замка преградили им путь; угрюмые люди вопросительно уставились на них, будто подозревали эту пару в каком-то заговоре против своего господина.

— Уже темнеет, госпожа, — сказал один слуга.

— Сейчас не время для прогулки верхом, — подхватил другой.

— Прочь с дороги, мразь! — выкрикнула Серрет, а потом прошипела что-то по-осскильски.

Люди сначала попятились от нее, потом рухнули на землю, корчась как от боли, а один пронзительно вскрикнул.

— Надо выйти через ворота, другого пути отсюда нет, — сказала Серрет. — Ты видишь ворота. Ястреб? Сумеешь их отыскать?

Она тащила его за собой, но он медлил.

— Что ты с ними сделала? — спросил он. — Что это за чары?

— Влила им в кости расплавленный свинец, и они теперь умирают. Скорее же — он вот-вот спустит Слуг Камня, а я все никак не могу отыскать ворота. Они скрыты великим заклятием.

Гед не мог ее понять — сам-то он видел зачарованные ворота замка столь же ясно, как и ту каменную арку, за которой они находились. Он провел Серрет через арку, потом напрямик через двор, затем по непотревоженному снегу наружного двора, и наконец, произнеся Раскрывающее Заклятие, провел ее сквозь ворота в стене из чар.

Она цеплялась за него все время, пока он выводил ее из серебристых сумерек Двора Тереннона наружу, под открытое небо. На вересковой пустоши Серрет казалась не менее прекрасной, только в красоте ее проявилось теперь что-то дикое, одержимое, колдовское. И наконец-то Гед узнал ее — это была дочь владетеля Ре Альби, дочь чародейки с Осскиля, которая девчонкой высмеивала его на зеленом лугу над домом Огиона; та самая, которая своими просьбами заставила его в первый раз прочитать заклинание, высвободившее Тень. Но он не стал тратить время на мысли о ней, ибо теперь все его чувства тревожно обострились, и он озирался, выискивая своего врага. Тень, которая должна была поджидать его где-то здесь, за кольцом заколдованной стены. Она могла до сих пор оставаться геббетом, облаченным в тело Скиорха, могла принять любое другое обличье и прятаться где-то совсем рядом в густой тьме, выжидая удобный момент, чтобы слить свою неопределенность с его живой плотью. Он чуял ее близость, однако никого не видел. Но, всматриваясь в окружающее, он приметил какую-то маленькую темную кочку, наполовину засыпанную снегом, — всего в нескольких шагах от ворот. Нагнувшись, он нежно взял ее в ладони. Это был его отак; прекрасный мех сбился комочками, перепачканный заледенелой кровью. Холодное и окоченевшее, лежало в его руках крохотное тельце.

— Меняй облик! — истошно крикнула Серрет. — Превращайся во что-нибудь! Они летят!

Схватив его за руку, она показала на башню, которая высилась сзади огромным белым зубом, вонзившимся в темнеющее небо. Из узкого, похожего на щель, окна в нижнем этаже вылезали наружу какие-то твари, расправляя широкие и длинные крылья, хлопали ими в воздухе, медленно поднимались вверх и, описав круг, устремлялись прямо на Геда и Серрет, которые стояли на голом склоне холма, где нельзя было спрятаться и нечем защититься. Трескучий шепот, продолжавший звучать в башне, стал громче, а земля у них под ногами начала подрагивать и стонать.

В сердце Геда вспыхнули гнев и ненависть к этим жестоким, смертоносным существам, которые заманили его, загнав, как дичь, в заранее приготовленную ловушку.

— Да превращайся же! — отчаянно крикнула в последний раз Серрет, потом быстро, задыхаясь, выпалила заклинание, съежилась, обернулась серебристой чайкой и взлетела.

Но Гед снова нагнулся и сорвал травинку — засохшую, ломкую травинку, пробившуюся сквозь снег в том месте, где лежал мертвый отак. Он поднял сухой стебелек, сказал ему что-то на Истинном Языке — и тот начал удлиняться и утолщаться. Когда он кончил творить заклятие, в руках у него оказался волшебный жезл. Жезл не вспыхнул красным огнем, когда черные твари из Двора Тереннона, хлопая крыльями, начали снижаться над Гедом, и маг стал бить им по их крыльям. И тогда жезл засветился ясным белым светом, который ничего не сжигал, но разгонял тьму.

Описав еще один круг, твари кинулись в новую атаку. Существа эти, топорно скроенные и неумело сшитые, сотворенные еще в те времена, когда на земле не было ни птиц, ни драконов, ни людей; — давно забытые в мире под солнцем, они снова были вызваны на свет древней и пагубной, не ведающей забвения мощью Камня. Они кружили над Гедом, выпустив когти и клацая жуткими зубами, а потом вновь бросились вниз. Маг ощутил совсем близко взмахи их крыльев, его мутило от исходившего от них запаха падали. Снова он с неистовой яростью отбивал жезлом их атаку — неукротимым жезлом, сотворенным его гневом из сухой былинки. Совершенно неожиданно они взмыли вверх, как испуганное воронье, и, покружив над замком, тяжело хлопая крыльями, полетели прочь, в ту сторону, где скрылась Серрет-чайка. Казалось, они неторопливо махали огромными крыльями, но летели быстро, ибо каждый взмах бросал их на сотни ярдов вперед. Ни одной чайке не под силу долго состязаться с таким тяжелым, но мощным полетом.

Быстро, как он выучился делать это на Роке, Гед принял обличье ястреба, и не какого-нибудь мелкого хищника, промышляющего охотой на воробьев, но огромного, царственного ястреба-пилигрима, способного лететь быстрее стрелы, выпущенной из лука, быстрее самой мысли. Широко раскинув могучие острые крылья, он взмыл ввысь и погнался за тварями, преследовавшими Серрет. Воздух потемнел, сквозь облака в небе проглянули звезды. Впереди он видел лишь черную, рваную стаю, которая вдруг разом устремилась вниз к светлому пятнышку, летящему невысоко над землей. За черной стаей начиналось море, пепельно-серое, как зола, в последних отсветах умирающего дня. Гед-Ястреб устремился прямо на черных Слуг Камня, которые метнулись от него во все стороны, как брызги от брошенного в воду камешка. Но они уже успели догнать и схватить свою жертву. Клюв одной твари был в крови, в когтях другой застряли белые перья, а над мертвенно-серым морем не виднелось ни одной чайки.

Они снова неловко, но быстро развернулись к Геду, широко разинув железные клювы. Он же, описав над ними круг, вскричал по-ястребиному, и в его клекоте слышалась свирепая и непокорная ярость; потом он молнией помчал прочь над низким берегом Осскиля к бурунам, а затем дальше, в море.

Слуги Камня какое-то время кружили над берегом, скрежеща и каркая, а потом один за другим тяжело и грузно потянулись над вересковой пустошью назад, в глубь суши. Древние Силы не могли пересекать море, ибо были привязаны к своему острову и тому месту, где они впервые вышли на поверхность, — к пещере, скале или источнику. Черные исчадия замка вернулись к себе домой, и никто не знает, как вел себя при их возвращении Бендереск, смеялся он или плакал. Но Гед об этом уже не думал, он мчал и мчал вперед на ястребиных крыльях, одержимый ястребиным неистовством, похожий на огромную звезду, на стремительную мысль. Он мчался через Осскильское Море на восток, а зимний штормовой ветер подгонял его, и он летел все дальше и дальше — в ночное море.

В тот год Огион Молчальник припозднился с возвращением домой в Ре Альби из своих осенних скитаний. С каждым годом он становился все молчаливее и нелюдимее. Новый властитель Гонта, живший внизу, в городе, и тот не смог добиться от него ни слова, хотя не поленился подняться вверх, в Соколиное Гнездо, чтобы получить благословение знаменитого мага на предстоящий поход на Андрады; если говорить правду, то он собирался в обычный пиратский налет. Ни единого слова не сказал Огион Владетелю Острова, хотя не гнушался беседовать с пауками, заткавшими паутиной углы в его доме, или — чему были свидетелями многие — учтиво здоровался со встречными деревьями. Властитель ушел восвояси, недовольный и раздраженный. Казалось, что-то тревожило и беспокоило в тот год и самого Огиона, потому что лето и осень он провел высоко в горах, в полном одиночестве, и лишь недавно, почти в канун Поворота Солнца, вернулся к своему очагу.

Наутро после возвращения он проснулся поздно и, желая приготовить себе чашку травяного чая, вышел из дома и направился за водой к роднику, пробившемуся на склоне холма неподалеку от его жилища. Края маленькой заводи под родником замерзли, увядший мох, росший в расщелинах камней, был покрыт белоснежным густым инеем. Утро уже перешло в день, было светло, хотя солнце еще не успело подняться над могучим отрогом горы; вся западная половина Гонта от морского побережья до склона Горы лежала в чистом утреннем свете тихая и молчаливая, ожидая солнце. И когда маг стоял возле источника и смотрел сверху на сбегающие вниз склоны Горы, на гавань и серый морской простор, над головой у него забили мощные крылья. Он глянул вверх, чуть приподняв руку. Громко хлопая крыльями, сверху камнем упал огромный ястреб прямо на его запястье. И застыл там, как обученная охотничья птица, хотя не видно было на нем ни оборванного поводка, ни ленточки, ни бубенчика. Его когти тяжело впились в запястье Огиона, раскрытые крылья подрагивали, круглый золотистый глаз смотрел пасмурно и дико.

— Кто ты — вестник или весть? — ласково спросил Огион ястреба. — Идем со мной.

И когда он произнес эти слова, ястреб глянул ему прямо в глаза. Огион помолчал с минуту, потом сказал:

— Кажется мне, что когда-то я дал тебе имя.

После этого он направился к дому и вошел в дверь, неся на запястье тяжелую птицу. Он снял ее со своей руки и поставил у камина, возле огня, после чего дал ей воды. Птица пить не стала. Тогда Огион начал творить над ней заклинания, выговаривая их очень тихо и спокойно, сплетая магическую сеть больше движениями рук, нежели словами. Когда наконец чары были закончены и сплетены целиком, он сказал негромко, даже не глядя на птицу у камина:

— Гед.

Выждав некоторое время, он повернулся в ту сторону, встал и направился к молодому человеку, который, весь дрожа, стоял у камина и смотрел на него сумрачным взглядом.

На Геде была роскошная иноземная одежда из шелков, затканных серебром и подбитых мехом; но вся она была изорвана и задубела от морской соли, сам он имел изможденный и понурый вид, и мокрые волосы налипли прядями на изуродованное шрамами лицо.

Огион снял с его плеч роскошный и грязный плащ, отвел Геда за руку к маленькой нише, где он спал учеником, и заставил лечь на убогий соломенный тюфяк; затем, промурлыкав усыпляющий наговор, оставил его там в покое. Он не сказал юноше ни слова и не расспрашивал ни о чем, понимая, что сейчас Гед не в состоянии говорить по-человечески.

Сам Огион, когда был мальчиком, тоже думал, как все дети, что, овладев искусством магии, будет предаваться захватывающе интересной игре, принимая любое обличье, какое взбредет в голову, человеческое или звериное, оборачиваясь облаком или деревом, одним словом, играть тысячи разных ролей. Но, став волшебником, он узнал, какую цену приходится платить за подобную игру: в ней таилась угроза утратить свою истинную сущность и навсегда потерять человеческое «я». И чем дольше пребывал человек в чуждом облике, тем грознее была опасность. Каждый волшебник-подмастерье знал историю Боржера с Вая, которому очень нравилось медвежье обличье; он принимал его все чаще и чаще, пока медвежье начало в нем не окрепло и не усилилось настолько, что одолело человеческую сущность. И вот, обратившись в очередной раз в медведя, он растерзал своего маленького сына и убежал в лес; кончилась история тем, что его выследили, затравили и убили. А что касается дельфинов, резвящихся в водах Срединного Моря, то никто не знает, сколько из них некогда были людьми — мудрыми людьми, позабывшими и всю свою мудрость, и самое свое имя в радостной игре с неугомонным морем.

Гед принял ястребиное обличье в гневе и в лютой беде, и когда он мчался прочь от Осскиля, в душе его жила лишь одна мысль — улететь как можно дальше и как можно скорее от мест, где властвует Камень и подстерегает Тень, покинуть как можно быстрее вероломную эту землю и вернуться домой. Гнев и безумие птицы были чувствами Геда-человека, и в ястребиной груди они бушевали с той же силой, что и в человеческой, а стремление Геда улететь прочь от той земли стало ястребиной жаждой полета. Стрелой пронесся он над Энладом, снизившись там лишь раз, чтобы напиться воды в потаенной лесной заводи; затем он снова взвился в воздух, подгоняемый страхом перед Тенью, оставшейся где-то позади. Пересекая великий морской путь через Энладскую Пасть, он мчался все дальше и дальше на юго-запад; справа от него были туманные холмы Оранеи, слева — почти неразличимые холмы Андрад, а потом со всех сторон его окружало только море. И он летел и летел, пока впереди среди волн не обозначилась одна волна, не меняющая своей формы, и вот она начала как бы всплывать ему навстречу, становясь все выше и выше, и наконец превратилась в белый пик горы Гонт. В великом и беспримерном этом полете, который не прерывался ни днем, ни ночью, Геда несли над морем ястребиные крылья, а на мир он смотрел глазами птицы. Вот почему он забыл все прежние мысли и желания, а помнил и знал лишь то, что мог знать и помнить ястреб: голод, ветер, цель и направление полета.

Но летел он именно туда, куда нужно. Ибо всего лишь несколько людей на Роке и один-единственный человек на Гонте могли снова вернуть ему человеческую сущность.

Проснувшись, он по-прежнему был дик и молчалив. Огион не заговаривал с ним, но, дав воды и мяса, оставил в покое. Гед продолжал сидеть, ссутулившись, возле огня, вроде бы человек, но угрюмый и насупленный, как огромный измученный дикий ястреб. Пришла ночь, он лег и уснул. На третье утро он подошел к горящему камину, возле которого сидел маг, уставился в огонь застывшим взором и произнес:

— Учитель…

— Здравствуй, мальчик, — ответил ему Огион.

— Я вернулся к тебе, — сказал юноша хрипло. — Вернулся таким же дураком, каким ушел.

Легкая улыбка тронула губы мага, и он жестом предложил сесть напротив себя, к камину, а сам поставил на огонь котелок, чтобы приготовить чай.

Шел снег — первый зимний снегопад на склонах горы Гонт. Окна Огиона плотно закрывали ставни, но было слышно, как мягко ложатся на крышу влажные снежинки. Глубокая снежная тишина окружила дом. Долго просидели они в тот день у огня, и Гед рассказал старому своему учителю обо всем, что приключилось с ним за эти годы, после того, как он покинул Гонт на корабле, называвшемся «Тень». Огион слушал, не перебивая, а когда Гед закончил свою повесть, он долго еще молчал в тихом глубоком раздумье. Наконец он поднялся, поставил на стол хлеб, сыр и вино, и они вместе поели. Только тогда Огион заговорил. Он сказал:

— Страшные у тебя рубцы, мальчик, горестно смотреть на них.

— Нет у меня сил, чтобы сладить с этой Тварью, — ответил Гед.

Огион покачал головой, но какое-то время снова безмолвствовал. Наконец он заговорил.

— Это странно, — сказал он. — Хватило же у тебя сил, чтобы своими чарами остановить творящего заклинания волшебника, который был дома, в своем наследственном осскильском владении. Хватило их тебе, чтобы не поддаться соблазну, источаемому Камнем, а потом отразить натиск слуг одной из Древних Сил Земли. А еще раньше, на Пендоре, твоих сил хватило на то, чтобы сойтись один на один со старым драконом.

— На Осскиле меня спасло чистое везение, а не сила, — и Гед содрогнулся, ибо живо припомнил призрачный, смертоносный холод во Дворе Тереннона. — А что касается дракона, я знал его имя. У той же злобной Твари, что гонится за мной, нет имени.

— У всех вещей и тварей есть имена, — возразил Огион с твердой уверенностью, и Гед не рискнул повторить то, что слышал от Верховного Мага Геншера: злые силы вроде той, что он высвободил, имен не имеют.

Тут Гед припомнил, что дракон с Пендора предлагал ему назвать имя Тени, только он усомнился в искренности дракона. Точно так же позднее не поверил он и обещанию Серрет, что Камень может открыть все необходимое ему.

— Если у Тени есть имя, — сказал он, — не думаю, что можно заставить ее выдать себя.

— Нет, — согласился Огион. — Но и ты тоже не назвал бы ей своего. И ты ей его не называл. Однако она его узнала. На пустоши близ Двора Тереннона она назвала тебя истинным именем, которое я дал тебе. И это тоже странно, очень странно.

И он снова погрузился в раздумья. Гед нарушил его молчание:

— Я летел к тебе за советом, а не за защитой, Учитель. Не хочу, чтобы она явилась сюда вслед за мной, а она обязательно явится, если я останусь здесь. Правда, один раз ты уже прогнал ее из этого дома…

— Не ее, — сказал Огион. — То было лишь ее предвестье, тень Тени. Мне ее не прогнать. Это можешь сделать только ты.

— Но я бессилен перед ней. Есть ли где-нибудь такое место… — начал Гед, но вдруг осекся и не закончил свой вопрос.

— Безопасных мест нигде нет, — мягко ответил ему Огион. — И, пожалуйста, Гед, постарайся больше не превращаться. Все, что нужно Тени — это разрушить твою подлинную суть. Ей уже почти удалось это, когда она загнала тебя в ястребиное естество. Нет, я не знаю, куда тебе нужно пойти. Но у меня есть некоторые мысли о том, что тебе следует сделать. Хотя мне нелегко сказать тебе — что именно.

Гед молча смотрел на Учителя, требуя правды, и, подумав еще немного, Огион вымолвил:

— Пойти навстречу.

— Пойти навстречу?

— До сих пор она гналась за тобой — и тебе приходилось от нее убегать. И куда бы ты ни направлялся, всюду тебя ждали опасность и зло. Иначе и быть не могло, ибо это она гнала тебя туда, она определяла твой путь. А выбирать дорогу должен ты сам. Начни искать силу, которая ищет тебя. Начни охоту за Тварью, которая охотится за тобой.

Гед ничего не ответил ему.

— Я дал тебе имя у истока реки Ар, — продолжал Огион. — Истока той реки, что, сбегая с гор, сливается с морем. Каждый человек должен знать цель, к которой идет, но ее не определить, если однажды не вернуться к своему началу, чтобы вобрать в себя сокровеннейшую его суть. Если не хочешь быть щепкой, которую кружит и захлестывает поток, ты должен стать самим потоком — от самого истока и до того места, где он растворяется в море. Вернувшись ко мне, Гед, ты уже вернулся на Гонт, и теперь тебе нужно, обратившись к истоку, отыскать то, что было прежде истока. Там все твои надежды на силу.

— Там? — спросил Гед, и в голосе его прозвучал ужас. — Где там, Учитель?

Огион не ответил.

— Если я поверну, — заговорил спустя некоторое время Гед, — если я, как ты говоришь, начну охоту за Тварью, которая охотится за мной, то, думается мне, охота эта продлится недолго. Ведь все, что нужно этой Твари — сойтись со мной лицом к лицу. Дважды ей это удавалось, и дважды она одолевала меня.

— Все решит третья встреча, — сказал Огион.

Гед начал беспокойно расхаживать по комнате — от камина к двери и от двери к камину.

— И если она окончательно одолеет меня, — сказал он, возражая то ли Огиону, то ли самому себе, — она завладеет и моими знаниями, и моей силой, чтобы использовать их во зло. Сейчас она угрожает лишь мне одному. Но если она войдет в меня и завладеет мной, то моими руками она сотворит много непоправимого зла…

— Да. Если одолеет тебя.

— Но если я снова побегу от нее, она наверняка нагонит меня снова… А силы мои будут истрачены на бегство…

Еще какое-то время Гед продолжал ходить по комнате, затем, неожиданно повернувшись, преклонил колени перед магом и сказал:

— Я жил на острове Мудрых и учился там у величайших волшебников нашего времени, но истинный мой учитель — ты, Огион.

И в голосе его звучали любовь и горькая сумрачная радость.

— Хорошо, — сказал Огион. — Теперь это понял и ты. Лучше поздно, чем никогда. Но тебе еще предстоит стать моим учителем.

Он встал, подложил дрова в камин, разжигая доброе яркое пламя, повесил над огнем котелок, чтобы вскипятить воду для чая, потом, накинув на себя овчинный тулуп, сказал:

— Надо пойти поглядеть, как там козы. Последи пока за чаем, мальчик.

Когда он вернулся, весь запорошенный снегом, и отряхнул свои сапоги из козьей кожи, Гед увидел, что маг принес длинный тяжелый сук, отломанный от тиса. Весь короткий остаток зимнего дня и весь вечер после ужина при свете лампы Огион просидел над этим суком, обрабатывая его ножом и шлифовальным камнем, наговаривая при этом заклинания и вплетая в должных местах чары. Много раз водил он ладонями вдоль всего жезла, как бы выискивая в нем какой-нибудь изъян. Работая, он время от времени принимался тихонько напевать. Гед, все еще не отдохнувший как следует после перелета, под это пение задремал и во сне увидел себя ребенком в хижине колдуньи из деревни Ольховки, в такую же снежную ночь, во тьме, освещенной красным огнем очага; он вдохнул воздух, настоянный на аромате целебных трав и смешанный с пахучим дымом, а потом поплыл по волнам сна под нескончаемый протяжный напев заклинаний и сказаний о героях, которые сражались в незапамятные времена на далеких островах против сил зла, побеждая их или терпя поражение.

— Ну вот, — сказал Огион, вручая ему законченный жезл. — Верховный Маг удостоил тебя тисового жезла. То был хороший выбор, и я сделал тебе такой же. В свое время я приглядел этот сук себе для арбалета, но в таком виде он послужит лучше. Доброй ночи, сын мой.

И Гед, не найдя слов, чтобы выразить свою благодарность, молча направился в нишу. И тогда Огион добавил — так тихо, чтобы Гед не услышал:

— О мой юный Ястреб, счастливого тебе полета!

Наутро, когда забрезжил холодный рассвет, Огион проснулся и увидел, что Гед уже ушел. Осталась лишь надпись серебряными рунами на стенке камина, которая, как и полагается записке волшебника, исчезла, как только Огион прочел ее:

— Учитель, я пошел на охоту.

ще до рассвета, в зимней мгле, Гед вышел на дорогу, ведущую вниз от Ре Альби, и еще до полудня пришел в Главный Порт Гонта. Огион подыскал ему вместо осскильских нарядов вполне приличную одежду — длинные брюки, рубашку, кожаный жилет и немного белья, но в зимнюю дорогу Гед взял княжеский плащ, подбитый драгоценным мехом. Без всякой поклажи, если не считать тяжелый жезл высотой в его рост, подошел он к Сухопутным воротам, и солдаты, которые несли караул, небрежно прислонившись к каменным драконам, с первого взгляда узнали в нем волшебника. Не задавая лишних вопросов, они отвели в стороны пики, отсалютовав, пропустили в город, а потом долго смотрели, как он шагает вниз по улицам к порту.

И на пристани, и в Доме Морской Гильдии он расспрашивал, нет ли корабля, отправляющегося в ближайшие дни на северо-запад — к Энладу, Андрадам или Оранеям. И везде ему говорили, что нет такого корабля, который вышел бы в море сейчас, чуть ли не в самый канун Солнцеворота; в Доме же объяснили, что в такую ненадежную погоду даже рыбаки не рискуют заплывать дальше Броневых Скал.

В столовой Морской Гильдии ему предложили обед — волшебникам в этих краях редко приходилось самим просить себе хлеба. Он посидел там какое-то время со своими сотрапезниками — портовыми грузчиками, корабелами, заклинателями погоды; их неспешная и, на первый взгляд, беспорядочная беседа доставляла ему наслаждение, и он испытывал счастье просто от того, что мог слышать звуки родной гонтской речи. Ему страстно захотелось остаться навсегда здесь, на Гонте, отказаться от волшебства и приключений, забыть про свою силу и про весь связанный с нею ужас и жить, как эти люди, простой мирной жизнью на милой родной земле. Таковы были теперь его желания, но разум повелевал иначе. Он знал, что ему нельзя долго оставаться и в этом гостеприимном Доме, и в самом городе, что он должен поскорее уйти отсюда, хотя, как он выяснил, в порту нет ни одного корабля, способного выйти в море. Поэтому, покинув Дом, он пошел вдоль берега бухты, пока не набрел на деревушку, лежащую к северу от столицы Гонта. Там он принялся расспрашивать рыбаков и фермеров и в конце концов нашел человека, согласившегося продать лодку.

Тот рыбак оказался крепким и прижимистым стариком. Лодка, о которой шла речь, когда-то, возможно, была хорошей, но теперь так рассохлась, что едва ли вообще могла держаться на воде. Тем не менее старик заломил за нее неслыханно высокую цену: потребовал, дабы волшебник наложил чары на его лодку и лодку его сына, чтобы они могли проплавать целыми и невредимыми весь год. Ибо, кроме своего моря, рыбаки с Гонта не боялись ничего на свете, даже волшебников.

Все эти чары, помогающие сохранить безопасность на море, бывшие в большом почете у рыбаков на севере Архипелага, разумеется, не могли спасти человека ни от штормового ветра, ни от буйства волн. Однако если их творил человек, сведущий в местных морских путях и морском деле, то чары помогали рыбакам в их опасном морском промысле. Потратив всю ночь и следующий день, Гед наложил все нужные наговоры, сотворив их крепко и добросовестно; он делал это кропотливо, без лишней спешки, хотя все время ему приходилось оберегать душу от страха, а мысли его то и дело начинали блуждать по разным темным тропам в попытках предугадать, в каком именно облике явится ему в следующий раз Тень, и где именно, и как скоро это произойдет. Следующую ночь он провел в хижине рыбака в гамаке, сплетенном из китовых кишок; на рассвете он проснулся, весь благоухая, как копченая селедка, и сразу же направился к маленькой бухточке под Северным Утесом, где дожидалась его новая лодка.

Он столкнул ее с причала в тихую воду, и вода начала быстро просачиваться сквозь щели в днище. Осторожно, словно кошка, Гед ступил в лодку прямо на неровные доски, скрепленные прогнившими деревянными гвоздями, и принялся заделывать прорехи, используя одновременно и инструменты, и заклятия. Так он наловчился работать с Печварри на Нижнем Торнинге. Деревенский люд, собравшись на берегу, глазел на него, не решаясь подойти ближе, но стараясь не упустить ни одного жеста проворных рук, ни одного тихого наговора. Трудился он без спешки, терпеливо и на совесть; он проконопатил и просмолил лодку так, что она стала как новая. Затем, разумеется, тоже с наговорами, он приладил вместо мачты жезл, который сделал ему Огион, а поперек жезла прикрепил рей из доброй древесины. Вниз от рея он выткал на ветровом ткацком станке волшебный парус, квадратный и белый, как свежевыпавший снег на горе Гонт — такой, что женщины, наблюдавшие за ним, заохали от зависти.

Потом Гед, встав у мачты, направил в парус легкий волшебный ветер. Лодка заскользила по воде к выходу из бухточки и, направившись к Броневым скалам, быстро пересекла большую бухту. И когда рыбаки, до того наблюдавшие за ним молча, увидели, как рассохшаяся дырявая лодка уходит от них под парусом красиво и ровно, будто чайка, подхваченная ветром, они оживленно загалдели, подбадривая Геда, и принялись притопывать ногами, чтобы согреться, потому что на берегу было холодно и ветрено. Оглянувшись назад, Гед увидел, как все они, сбившись под массивом Северного Утеса, машут руками ему вслед, — а за ними белеют, уходя вверх, заснеженные склоны и пик горы Гонт, окутанный облаками.

Он пересек большую бухту и, пройдя между Броневыми Скалами, вышел в Гонтийское Море, после чего взял курс на северо-запад, чтобы плыть севернее Оранеи. Словом, он возвращался назад по тому же пути, по которому прилетел домой. У него не было никакого заранее обдуманного плана или стратегии — просто он возвращался по собственному следу. Он знал, что Тень будет гнаться за ним по линии его ястребиного перелета, но не знал, сколько времени ей понадобится, чтобы одолеть мили, ветры и дни, разделявшие Гонт и Осскиль; ничто не могло ему подсказать, будет ли Тень то и дело менять направление, перебираясь с острова на остров, или, как и он, устремится к цели по прямой линии. Но если только каким-то чудом ее не утянет назад в царство тьмы, она неотступно будет преследовать Геда на суше и на море, пока не встретится с ним.

И уж если не миновать этой встречи, Гед хотел, чтобы она произошла на море. Он не совсем понимал, откуда это желание, но даже сама мысль о встрече с этой Тварью на суше повергала его в ужас. В море его могли подстерегать и бури, и чудовища, но только не злые силы — все злые силы были привязаны к суше. В той темной стране, в которой однажды уже побывал Гед, не было ни моря, ни живых рек, ни источников. Смерть — это великая сушь. Пустившись в плавание в такое время года, он, конечно, подвергался немалому риску из-за свирепствующих зимних ветров, но ему казалось, что все опасности и сама переменчивость моря послужат ему защитой и дадут какой-то дополнительный шанс в борьбе с Тенью. Гед надеялся, что, встретившись наконец с Тенью где-нибудь на воде, он сумеет хотя бы вцепиться в нее — как некогда она вцепилась в него — и увлечь ее тяжестью своего тела и своей смерти вниз, во мрак морских глубин, и продержать ее там до самого конца, чтобы она уже никогда не смогла выбраться на поверхность… Может быть, он хотя бы своей смертью положит конец злу, которое при жизни выпустил гулять по белу свету.

Гед плыл по сердитому взбудораженному морю под порывистым ветром и дождем. Тучи затянули небо сплошной траурной пеленой. Он не поднимал волшебного ветра, с него было достаточно и обычного, холодного и пронизывающего, который дул с северо-запада. Он только поддерживал сплетенные чары, нашептывая нужные слова, а парус сам устанавливался и поворачивался так, чтобы ловить попутный ветер и плыть в нужную сторону. Подняв магический ветер, Геду пришлось бы еще и удерживать нужный курс, а также все время сохранять на плаву свою легкую неустойчивую лодочку. Он плыл на северо-восток, но при этом зорко осматривал все вокруг.

Рыба́чки дали ему в дорогу два каравая хлеба и кувшин с водой. Спустя несколько часов, завидев скалу Камебер, единственный клочок суши на пути от Гонта к Оранее, Гед утолил голод и жажду, вспомнив с благодарностью молчаливых гонтских женщин. Это они позаботились, чтобы в дороге у него была еда. Потом он поплыл дальше мимо смутно видневшейся земли, маневрируя парусом, чтобы держаться ближе к западу; плыл он под холодной изморосью, которая над сушей могла бы быть легким снежком. Всюду царило безмолвие, только тихо поскрипывала лодка и с плеском ударялись волны о борта. Было пустынно вокруг — ни лодки, ни птицы. Ничто не оживляло картины, кроме постоянно перемещающихся волн да облаков, гонимых ветром. И, глядя на эти облака, Гед вспомнил, как он летел через них в обличье ястреба, устремившись этой дорогой на восток. Но воспоминания были смутными, он припоминал лишь, что тогда все время поглядывал вниз, на серое море, так же, как сейчас смотрит вверх, на серое небо.

Внимательнее всего он смотрел вперед, но там ничего не проступало. Он стоял, замерзший и утомленный тем, что все время приходится пристально вглядываться в пустынную туманную мглу.

— Ну, иди же, — звал он, — иди скорее! Чего ждешь, Тень?

Не было ему ответа, и ничто не менялось в движении волн и наползающего тумана. Однако он чувствовал со все большей и большей уверенностью, что Тварь уже недалеко, слепая, она на ощупь отыскивает его остывший след. И вдруг, неожиданно для себя, он крикнул:

— Я здесь! Я, Ястреб! Я зову тебя, Тень!

Скрипнула лодка, что-то пролепетали волны и просвистел ветер белому парусу. И все мгновенно стихло. Но Гед все еще ждал, держась рукой за тисовую мачту лодки и всматриваясь в ледяную изморось, которая надвигалась на него с севера, вытянувшись неровной линией. Минута убегала за минутой. И вот вдали сквозь дождь он увидел движущуюся по воде Тень.

Похоже, она успела истратить тело осскильского гребца Скиорха, и теперь по морю к Геду шел уже не геббет. Но то был и не зверь, каким она предстала перед ним впервые на холме Рока и являлась потом в его снах. И тем не менее была у нее форма, видимая теперь и при дневном свете. Трудно сказать, как она ее обрела, возможно, преследуя Геда и высасывая из него силу во время погони и схватки на вересковой пустоши, она понемногу впитала часть его плоти, а может, сам Гед, громко воззвав к ней при свете дня, заставил Тень принять зримую форму, пусть даже придав ей некое сходство с собою. Как бы там ни было, теперь она походила на человека, хотя, оставаясь Тенью, она не отбрасывала тени. И вот она шла к Геду прямо по морю, неуклюже переваливаясь с одной волны на другую, со стороны Энладской Пасти по направлению к Гонту, — размытая, плохо сработанная Тварь. Гед видел, как ее насквозь продувает ветер и пронизывают струи дождя.

Днем она становилась полуслепой, и Гед заметил ее раньше, чем она его. Он узнал ее, как узнавала его она, ибо не мог спутать ни с каким другим существом или тенью.

Гед стоял в полном одиночестве посреди зимнего моря, глядя, как приближается Тварь, наводящая на него ужас. Казалось, ветер старается унести ее подальше от лодки волшебника, да и волны бежали на нее. Гед различал Тварь плохо, но тем не менее с каждой минутой она все приближалась. Он не мог понять, двигалась она сама или ее несло к нему. Но он чувствовал, что теперь Тварь его видит. И от одной мысли, что сейчас они соприкоснутся, сознание Геда затопил леденящий ужас, смывший все другие чувства и мысли ожиданием холодной черной муки, какую ему придется испытать, пока она будет высасывать из него жизнь. Однако он замер в лодке и ждал ее. Потом резко сказал одно слово, послав в белый парус внезапный сильный порыв волшебного ветра. Лодка устремилась по волнам прямо к Твари, которая как бы пригнулась и повисла неподвижно на ветру.

И вот в наступившей абсолютной тишине Тень заколыхалась, повернулась и обратилась в бегство.

Она устремилась на север, не касаясь поверхности воды. С попутным ветром неслась за ней лодка Геда, и Тень убегала с той же скоростью, с какой ее гнал Гед, используя магию. Ветер, превратившийся в штормовой, нес их сквозь ледяной ливень. Громко гикая, юноша понукал лодку, парус, ветер и волны, как охотник подгоняет своих борзых собак, когда волк, ясно различимый, сломя голову мчит от них по равнине. Он слал в сплетенный из чар парус такой ветер, который давно бы порвал любой парус из самой прочной ткани, и лодка летела по волнам, как подхваченный ветром клок белой пены, неуклонно нагоняя Тварь, убегавшую от них.

Но вот Тень повернула, описала полукруг, сразу потускнев и расплывшись так, что напоминала уже не человека, а облако дыма; согнувшись чуть ли не пополам, она заскользила по воде с ураганной скоростью навстречу ветру, как будто решила продолжить свой путь прямо на Гонт.

Работая руками и творя чары, Гед повернул лодку, и та, завертевшись и выскакивая из воды как дельфин, сделала такой же разворот и понеслась за Тенью. Теперь Гед гнался за ней еще быстрее, чем прежде, но Тень быстро тускнела и становилась почти неразличимой. Дождь, перемешанный со снегом, стегал его по спине, жалил в левую щеку, и Гед ничего не видел дальше сотни ярдов. Шторм быстро крепчал, и вскоре Гед совсем потерял Тень из виду. Но он гнался за ней с прежней уверенностью, словно она была не призрак, скользивший над водой, а зверь, бегущий по снежному полю. Морской ветер дул ему навстречу, но волшебный ветер в парусе не ослабевал ни на миг, перед тупым носом судна во все стороны разлетались клочья пены, и лодка разрезала поток воздуха, густой, как вода.

Долго-долго длился роковой бег по штормовым волнам Тени и охотника. День быстро перешел в сумерки. Гед знал, что при той безумной скорости, какую он поддерживал в последние часы, он должен уже находиться южнее Гонта и мчать в сторону Спеви или Торхевена, если только не пролетел мимо этих островов в открытый Простор. Он не знал точно, где сейчас находится, да это его и не интересовало. Он догонял, он преследовал, и Тварь, которой он так страшился, убегала от него.

Один раз он увидел Тень совсем близко — всего на миг. Морской ветер ослабел, а снег с дождем, принесенные штормом, уступили место холодному, рваному, густеющему туману. Сквозь разрыв в тумане он и заметил Тень, на мгновение показавшуюся справа по курсу. Он поговорил с ветром и парусом, развернул руль и погнался снова вслепую: туман быстро густел, разрываясь в клочья там, где его пронизывал волшебный ветер, и снова смыкаясь за лодкой. В бледной пелене, лишенной яркости, быстро теряли силу и свет, и зрение. Пришлось Геду сотворить Проясняющее Заклинание, и, как только он выговорил первые слова, снова увидел Тень справа по курсу, но на сей раз совсем близко. Она почти не двигалась.

Туман свободно проходил через безликую расплывшуюся кляксу ее головы, однако она еще напоминала человеческую фигуру, искаженную и переменчивую, какой бывает тень движущегося человека. Решив, что загнал врага на мель, Гед быстро развернулся, но Тень тут же исчезла, а на мели оказалась его лодка, резко ткнувшись в камни островка, до сих пор скрытого от глаз клубящимся туманом. Геда едва не вышвырнуло на скалу, но он успел ухватиться за мачту-жезл до того, как лодку бросило на следующий бурун. Это сделала огромная волна, которая, взметнув лодчонку над водой, швырнула ее на камни — как человек, поднявший с земли и бросивший обратно раковинку улитки.

Но крепким оказался волшебный жезл, сделанный Огионом. Он не сломался, а поплыл по воде, как сухое бревно. Гед покрепче ухватился за него, и волна, разбившись о камни, отхлынула назад и потащила его с собой. Таким образом он оказался на глубине и в относительной безопасности — до тех пор, пока новая волна, накатив, не увлекла его к камням. Ослепнув и почти захлебнувшись соленой водой, Гед старался удержать голову над поверхностью и изо всех сил сопротивлялся волне, что несла его на камни.

Чуть в стороне виднелась полоска песка, похожая на берег. Собрав все силы и призвав на помощь силу жезла, он отбивался и барахтался, стараясь приблизиться к той полоске. Наконец он оказался у самого берега. Яростный прибой швырял его, как щепку, то вперед, то назад, морская холодная вода быстро высасывала тепло из его тела, и он обессилел до такой степени, что вскоре не мог даже поднять руки. Гед не видел, где камни и где песчаный берег. Все вокруг казалось кипящей и буйствующей водой, и она его ослепляла, душила и затягивала на дно.

Очередная волна, накатившая из рваного тумана, подхватила его, закружила, завертела, перевернула несколько раз и швырнула, как щепку, на песок.

Там Гед и остался лежать, обеими руками продолжая сжимать тисовый жезл. Накатила волна поменьше и повлекла за собой, стаскивая человека по песку к воде. Туман то прояснялся, то снова смыкался над ним, а чуть позже холодный снег с дождем начал стегать его по лицу.

Прошло много времени, прежде чем Гед смог шевельнуться. Встав на четвереньки, он медленно отползал по песчаному откосу подальше от края воды. Была уже кромешная черная ночь, но он шепнул своему жезлу, и над ним повис маленький клубочек волшебного огня. Ведомый им, он продолжал медленно, ползком продвигаться вперед, в сторону дюн. Гед был так разбит и обессилен, так иззяб, что никогда еще в жизни ему не приходилось совершать более трудную работу, чем ползти по мокрому песку в свистящую ночную мглу под мерные удары разъяренного моря. Несколько раз ему казалось, что и грохот моря, и свист ветра стихают где-то вдалеке, мокрый песок под ладонями превращается в сухую сыпучую пыль, а спиной он ощущает неподвижный взор чужих звезд. Но, не поднимая головы, человек упорно продолжал двигаться вперед. И вот спустя еще какое-то время он услышал свое тяжелое прерывистое дыхание и почувствовал, что снова ледяной ветер швыряет ему в лицо жалящий дождь.

От движения Гед немного согрелся, а когда заполз в дюны, где порывы ветра и дождя были не такими жестокими, то попробовал даже встать на ноги. Его окружала кромешная тьма, поэтому он наговорил свет поярче и, тяжело опираясь на жезл, с трудом пошел дальше, то и дело спотыкаясь и останавливаясь. Так он прошел с полмили в глубь суши и оказался на гребне дюны; море снова загрохотало громче, но уже не позади, а впереди. Отсюда начинался спуск с дюн уже к другому берегу. Значит, выбросило его не на остров, а просто на риф, клочок песка где-то посреди океана.

Гед был так измучен, что сил не хватало даже на настоящее отчаяние, только из груди вырвалось нечто похожее на рыдание, и он застыл на месте в полном смятении, всем телом навалившись на жезл. Так он стоял довольно долго. Потом повернул налево, спиной к ветру, и пошел, волоча ноги, вниз с высокой дюны в поисках какой-нибудь ложбинки или впадины среди обледенелой, прибитой к земле береговой травы, чтобы хоть немного укрыться от холодных порывов. Вдруг чародейный свет высветил что-то, тускло блеснувшее впереди. Оказалось, Гед наткнулся на мокрую бревенчатую стену.

Хижина была совсем маленькой и хрупкой, будто ее сложил ребенок. Гед постучал жезлом в низенькую дверь. Никто не ответил. Гед с силой потянул дверь на себя, открыл и вошел, согнувшись чуть ли не пополам, а оказавшись внутри, он не мог распрямиться в полный рост. В очаге краснели догорающие угли, и в тусклом свете Гед увидел человека с длинными седыми волосами, который в бессловесном ужасе прижался к стене; в хижине был еще кто-то, не то мужчина, не то женщина; из груды тряпья на полу смотрели на Геда неподвижные глаза.

— Я не сделаю вам ничего дурного, — прохрипел Гед.

Ему не ответили. Он переводил взгляд с одного на другого. В глазах их не было ничего, кроме ужаса. Когда он положил на пол свой жезл, в куче рванья кто-то всхлипнул и заскулил. Гед сбросил плащ, потяжелевший от воды и намерзшего льда, сорвал с себя остальную одежду и совсем голый нагнулся над очагом.

— Дайте мне во что-нибудь завернуться, — попросил он.

Он охрип и почти не мог говорить: от холода все тело трясло в ознобе и зубы выбивали громкую дробь. Может, кто-то из хозяев и расслышал его слова, но они продолжали молчать. Тогда Гед протянул руку и выхватил какое-то рванье из кучи, очевидно служившей постелью. Много лет назад это была козья шкура, а теперь — почерневшие сальные лохмотья. Тот, кто зарылся в кучу, в страхе застонал, но Гед не обращал на него внимания. Вытеревшись досуха, он просипел:

— Дрова есть? Подбрось немного в огонь, старик. Я попал в беду и дурного вам не сделаю.

Старик, оцепенев от страха, по-прежнему не двигался и лишь глядел на него.

— Понимаешь меня? По-хардически знаешь? — Гед сделал паузу и, не дождавшись ответа, спросил снова: — Каргад?

Услыхав это слово, старик сразу кивнул, всего один раз, как старая грустная кукла, которую дернули за веревочку. Но поскольку этим словом исчерпывались познания Геда в каргадском языке, то беседа их закончилась. Пришлось Геду самому разыскать дрова, сложенные у одной из стен и положить в очаг несколько поленьев. Потом Гед жестом попросил пить — он наглотался морской воды, и его тошнило, а во рту все горело от жажды. С раболепным страхом старик показал на огромную раковину с водой, а потом на другую раковину, в которой лежала нарезанная узкими полосками вяленая рыба.

Усевшись на корточки возле очага, Гед напился и поел. Наконец он почувствовал, что силы и разум начинают возвращаться к нему, и попытался разобраться, куда он попал. Даже при самом сильном волшебном ветре доплыть до каргадских земель он не мог. Этот островок должен находиться где-то в Просторах к востоку от Гонта, но западнее Карего-Ата. Он не мог понять, как жили люди на таком крохотном клочке суши, в сущности, песчаной косе, затерянной в океане. Скорее всего, они потерпели кораблекрушение и не смогли отсюда выбраться. Но, измученный и обессиленный, Гед не стал ломать голову над загадкой несчастных стариков.

Он то и дело поворачивал свой плащ у очага, чтобы поскорее просушить его. Драгоценный серебристый мех подсыхал быстро, а когда он стал если и не достаточно сухим, то хотя бы теплым, Гед завернулся в плащ и лег возле очага.

— Ложитесь спать, бедняги, — ласково сказал он молчаливым хозяевам и, уронив голову на песчаный пол, сразу же заснул.

Три ночи и три дня провел Гед на безымянном островке. В первое утро, когда он проснулся, у него болело все тело, его мучили тошнота и лихорадка. Весь день он пролежал возле очага, мало чем отличаясь от бревна плавникового леса. Ночью он чувствовал себя не лучше. На второе утро он еще ощущал болезненную дурноту и боль во всем теле, но дело пошло на поправку. Гед снова натянул на себя скрипящую, задубевшую от соли одежду. У стариков слишком мало пресной воды, чтобы тратить ее на стирку.

Гед вышел из хижины пасмурным ветреным утром, чтобы осмотреть место, куда его заманила Тень.

Он действительно попал на песчаную косу, нанесенную морем возле торчащих над поверхностью скал; не больше мили в самом широком месте и чуть побольше в длину. Островок окружали камни, скалы и отмели. На нем не росли ни деревья, ни кустарники, вообще ничего, кроме береговой травы, похожей на жесткую проволоку. Хижина примостилась во впадине между дюнами, и старик со старухой жили в ней совсем одни посреди пустынного моря. Выстроили они хижину, а точнее, просто сложили, из выброшенных морем бревен и досок, стволов и веток; воду брали из небольшого родника, пробивавшегося неподалеку от хижины; питались рыбой и прочей морской живностью — черепахами и моллюсками, свежими или завяленными впрок, а приправой служили водоросли, какие можно было собрать среди камней. Рваные шкуры в хижине, небольшой запас костяных игл, рыболовных крючков, сухожилий для лесок и сверло-огниво были не из козьих костей, как вначале подумал Гед, а из пятнистых тюленей. Судя по всему, на островок приплывали летом тюлени, чтобы рожать своих детенышей. Но, кроме них, ни одно живое существо не обитало на крошечном клочке суши. Старики не потому испугались Геда до полусмерти, что приняли его за привидение, но оттого лишь, что он человек. Они уже забыли, что на свете существуют другие люди.

Темный страх старика не проходил. Если ему казалось, что Гед подошел к нему так близко, что может дотронуться, он торопливо отскакивал и все время смотрел исподлобья, точнее — из-под свалявшейся копны грязных седых волос. Занимаясь своим делом, старик все время оглядывался, оскалив зубы в гримасе то ли угрозы, то ли ужаса. Старуха поначалу тоже, стоило Геду шевельнуться, принималась скулить и прятаться в куче рваных шкур, но пока он лежал в лихорадочном забытьи в их темной хижине, она немного к нему привыкла. Иногда он видел ее рядом с собой. Сев на корточки, старуха подолгу смотрела на него со странным выражением, какое бывает у слабоумных, но в то же время жадно и тоскливо. Спустя некоторое время она сама принесла питьевой воды. Когда он сел, чтобы взять раковину из ее рук, она задрожала от испуга и пролила воду. Вся вода вылилась, и старуха заплакала, вытирая глаза длинными космами серовато-седых волос.

Когда он начал работать на берегу, она наблюдала за Гедом, за тем, как он, используя грубое каменное тесло старика и связующие чары, превращает выброшенный на берег плавник и переломанные доски старой лодки в новое судно. Но досок не хватало, и приходилось заменять древесину чистейшим волшебством. Старуха следила за чудесной работой волшебника, не спуская с него тоскливого, молящего взора старых глаз. Постояв так какое-то время, она ушла, но вскоре вернулась с подарком — горстью мидий, собранных среди скал. Она протянула их Геду, и он съел мидии сырыми, поблагодарив старуху. Старая женщина направилась к хижине и вернулась с каким-то узлом, обернутым тряпьем. Робко, ни на миг не спуская глаз с его лица, она развернула узел и достала свое сокровище.

Это было маленькое детское платьице из шелковой парчи, расшитое жемчугом, но запачканное пятнами морской соли и пожелтевшее от старости. На крохотном лифе платьица жемчужинами был вышит узор, и Гед сразу же узнал сдвоенные стрелы Богов — Братьев Каргадской Империи, увенчанные королевской короной.

А старуха, вся сморщенная, грязная, одетая в ужасный мешок из тюленьих шкур, показала на крохотное парчовое платьице, потом на себя и улыбнулась — бессмысленной блаженной улыбкой грудного младенца. Потом, пошарив по подолу платьица и нащупав там тайничок, она вынула какую-то вещицу и протянула ее Геду. Он увидел кусочек потемневшего металла, возможно, обломок драгоценного украшения, судя по виду — половинку разломанного обруча, но слишком маленького, чтобы надеть даже на детскую головку. Когда Гед смотрел на обломок, старуха жестом дала понять, что он должен его взять. Она успокоилась только после того, как он взял вещицу, и снова блаженно заулыбалась и закивала, пытаясь объяснить, что это подарок. Но платьице старуха бережно завернула в жалкие лохмотья и потащилась, шаркая ногами, к хижине, чтобы опять спрятать в заветном углу дорогую для нее вещь.

Почти так же бережно, как ему вручили, Гед положил обломок в карман своей туники. Сердце его переполняла жалость. Он догадался, что произошло с этими странными людьми. Это были дети одного из королевских семейств Каргадской Империи. Тиран или узурпатор, свергший короля, их отца, но не желавший навлечь на себя гнев богов пролитием детской крови, приказал высадить их вдали от берегов Карего-Ата на далекий островок, не обозначенный ни на одной карте, и оставить там на произвол судьбы. Мальчику тогда, наверное, исполнилось восемь или десять лет, а девочка была крепенькой малышкой, одетой, как и подобает принцессе, в парчовое платье с жемчугами. С тех пор они и жили здесь, совсем одни, лет сорок, а может, и все пятьдесят, на скале посреди океана — принц и принцесса соленой пустыни.

Но его догадка подтвердилась только много лет спустя, когда поиски кольца Эррет-Акбе привели его в Каргадскую землю, к Могилам Атуана.

И вот его третья ночь на острове сменилась тихим, бледным рассветом. Это был как раз день Солнцеворота, самый короткий день в году. На берегу лежала слепленная из дерева и магии, обломков и наговоров новая лодочка Геда. Волшебник пытался объяснить старикам, что может забрать их с собой и увезти в любую населенную землю, куда они пожелают — на Гонт, Спеви или Ториклы, а если они захотят, то он высадит их в каком-нибудь уединенном месте на побережье Карего-Ата, хотя морякам с Архипелага небезопасно было заплывать в каргадские воды. Но они не захотели покинуть свой голый остров. Старуха так и не поняла, что он пытался втолковать им жестами и спокойными, ласковыми словами. Но старик все понял — и отказался. О других краях и других людях в его памяти сохранились детские кошмарные сны с потоками крови, с беспощадными великанами, сеющими смерть, и с воплями людей, чьи лица искажены предсмертными муками. Пока старик глядел на юношу и качал головой, Гед ясно прочитал все это в его глазах.

Поэтому Геду в то утро больше ничего не оставалось, как наполнить бурдюк из тюленьей шкуры родниковой водой и отправиться в путь. Он думал, чем отблагодарить стариков за тепло и пищу, которыми они поделились. Не было у него подарка для старой женщины, такого, чтобы понравился ей или на что-то сгодился, и он сделал для них то единственное, что мог: Гед наложил добрые чары на их солоноватый, скудный и ненадежный родник. Сквозь песок пробилась вода, такая свежая, чистая и обильная, какая бывает лишь в горных источниках Гонта. Теперь у них, по крайней мере, всегда будет вдоволь самой лучшей родниковой воды, думал он. Благодаря источнику клочок песчаных дюн среди скал много лет спустя нанесли на карты и назвали Родниковым Островом. Но хижина давно исчезла, а штормовые зимы не оставили и следа от двоих людей, проживших на нем всю жизнь и умерших в одиночестве.

Когда Гед начал стаскивать лодку с песчаной южной оконечности острова, старики спрятались в хижине, словно боялись смотреть на его отплытие. Он дал обыкновенному ветру, несильно дующему с юга, наполнить сотканный из чар парус, и быстро заскользил по волнам прочь от острова.

Покинув остров, Гед продолжил странную охоту. Охотник не знал, как выглядит та Тварь, которую он ищет, и в какой именно части Земноморья следует ее искать. Он искал добычу наугад, рассчитывая лишь на предчувствия, подозрения, а еще больше на то, что она тоже его ищет. Каждый из них не способен был видеть вещество, из которого состоял другой; Геда ставила в тупик бестелесность и неосязаемость Тени, а Тень слепла от дневного света, так как ей был чужд мир вещественных предметов. Единственное, в чем Гед уверился — он теперь действительно является охотником, а не загнанной дичью. Тень, заманив его хитростью на скалы, могла сделать с ним что угодно, когда он полумертвый лежал на берегу, а потом в штормовую ночь вслепую блуждал по дюнам. Но она даже не воспользовалась такими благоприятными возможностями. Она бежала, когда Гед попался в подстроенную ловушку, не посмев сойтись с ним один на один, хотя он был совершенно беспомощен. Очевидно, Огион был прав: пока он наступает, Тень не может вытягивать из него силы. Значит, ему следует продолжать погоню, хотя след ее успел уже остыть и затеряться в морских просторах. Гед не имел ни малейшего представления, где ее искать, и полагался только на свежий попутный ветер, который нес его к югу. И у него появилась смутная догадка, что искать надо где-то на юге или востоке.

Еще до наступления ночи он заметил вдали, слева по борту, очень длинную, едва видимую береговую линию какого-то огромного острова. Очевидно, это был Карего-Ат. Следовательно, его занесло на главный морской путь белокожего варварского племени. Теперь с моря нельзя спускать глаз, чтобы не нарваться на каргадский длинный корабль или галеру. И пока Гед плыл по вечернему морю под алым пламенем заката, он вспомнил утро из детства в деревне Ольховка, вражеских воинов, украшенных перьями, огни пожаров и туман. А вспомнив тот день, он вдруг понял — с болезненным приступом малодушия, отозвавшимся болью в сердце, — что Тень обманула его, воспользовавшись его же собственной детской уловкой. Она запутала его туманом в море точно так же, как он запутал врагов в тот давний день. Она ослепила его туманом, и он не заметил опасности, она одурачила его так, что он едва не погиб.

Маг продолжал держать курс на юго-восток, и, когда ночь окутала восточную половину мира, далекий берег пропал из виду. Впадины между волнами наполнялись тьмою, а гребни их светились, отражая лившийся с запада кроваво-красный свет. Гед громко спел Зимний Гимн, а потом стихи из «Деяний Юного Короля», те, какие вспомнил, ибо именно эти песни принято петь вечером в День Солнцеворота. Голос его, чистый и звонкий, терялся без отклика в огромном молчании моря. Стемнело быстро, и в небе высыпали зимние звезды.

Он бодрствовал почти всю ночь, самую длинную ночь в году, наблюдая, как звезды восходят на небе слева от него, проходят полукруг над головой и где-то далеко справа исчезают в черном ночном море. Всю ночь холодный зимний ветер, не ослабевая ни на миг, нес его на юго-восток по невидимому морю. Спал он лишь урывками, не более нескольких минут подряд, и всякий раз просыпался от испуга. Ведь лодка, на которой он плыл, в сущности лодкой не была: более, чем наполовину, состояла она из чародейства и волшебства, а остальное — поломанные доски да куски плавникового дерева. Если бы чары формотворения и связывания ослабли, судно в мгновение распалось бы на жалкие обломки, плавающие на волнах. Парус тоже был соткан из ветра и магии, и, заснув, Гед рисковал потерять ветер. А мог и сам превратиться в порыв ветра. Конечно, Гед, настоящий волшебник, совершал все наговоры основательно и добросовестно, да только скрепляемых чарами досок оказалось мало. Волшебство, сохраняющее лодку, следовало поддерживать и возобновлять чуть ли не каждую минуту. Поэтому Геду в ту ночь не следовало засыпать. Разумеется, он двигался бы быстрее и легче, приняв обличье ястреба или дельфина. Но Огион не советовал менять облик, а Гед знал, что к советам учителя стоит прислушиваться. Поэтому он плыл на юг, а звезды в небе двигались на запад, и медленно тянулась самая длинная ночь в году, пока небо на востоке не просветлело. Наступил первый день нового года.

Когда взошло солнце, он увидел впереди, совсем близко, какую-то землю. Но на рассвете морской ветер стих, поэтому пришлось вызвать в парус волшебный ветер, направляя лодку к берегу. Как только он увидел землю, душу его снова затопил неодолимый, леденящий ужас, все в нем взмолилось — поворачивай назад, беги, беги и беги, пока не поздно. И тогда Гед, как охотник, отыскавший, наконец, ясный след — широкий, грубый, когтистый след медведя, — устремился навстречу этому ужасу. Так идет по следу охотник, зная, что зверь в любую минуту может броситься на него из зарослей.

Чем ближе подплывал он к берегу, который поднимался навстречу из моря, тем более странной казалась ему земля. Издали она выглядела сплошной отвесной горной стеной, но вблизи расщеплялась на несколько длинных крутых гребней, а возможно, даже на отдельные островки, разделенные узкими каналами. Он никак не мог вспомнить, как называется остров. В Башне на Роке у Учителя Истинных Имен Гед добросовестно изучил множество карт и чертежей; но все они относились, главным образом, к Архипелагу и внутренним морям. Теперь же он заплыл куда-то далеко в Восточный Простор. Но у него не оставалось времени на раздумья. Где-то близко затаилась Тварь, вызывавшая в нем смертельный ужас. Тень, возможно, ждала его в одном из каналов или в густых лесах на гористых склонах острова. И он плыл прямо навстречу этому кошмару.

Вскоре темные, увенчанные лесными зарослями склоны стали нависать уже над лодкой. Брызги волн, бьющихся в скалистые берега мысов, вытянувшихся далеко в море, долетали до паруса. Волшебный ветер провел лодку между двумя такими мысами в узкий проливчик. Гед увидел, что пролив длинным каналом уходил куда-то далеко в глубь острова. Настоящий фиорд, такой узкий, что две галеры не смогли бы в нем разминуться. Море беспокойно бурлило между крутыми берегами. Но Гед не заметил ни одной полоски отлогого берега или пляжа, огромные утесы отвесно обрывались прямо в воду. Ветер с открытого моря сюда не долетал, Стояла абсолютная тишина.

Вначале Тень обманом заманила его на вересковую пустошь Осскиля, второй раз завлекла в тумане на скалистую отмель. Неужели она подстроила третью ловушку? Юноша не знал, то ли он загнал сюда Тварь, то ли Тварь завлекла его в новую западню. Он ощущал лишь пытку страхом и уверенность, что должен продвигаться дальше, должен выследить ее, пройти по следу до того истока, откуда явилось в мир зло. Очень осторожно правил он рулем лодки, глядя и вперед, и назад, придирчиво изучая сверху донизу утесы, высившиеся справа и слева. Солнечный свет нового дня остался далеко позади, в открытом море. Здесь царил полумрак. Когда он смотрел назад, проход в залив казался далекими воротами, распахнутыми в широкий яркий свет. Чем ближе продвигался Гед к подножию горы, отрогами которой были два мыса, тем выше вверх поднимались утесы, а полоска воды становилась все уже. До боли в глазах всматривался Гед вперед, в темную узкую расселину, куда вел фиорд. Но он не забывал и про стены, возносящиеся вверх справа и слева, — огромные, изрытые пещерами, усеянные валунами, сорвавшимися сверху и зацепившимися за склоны, поросшие деревьями, которые чудом держались на отвесных скалах, ведь почти все их корни висели в воздухе. Ничто не двигалось. Но теперь он видел, что приближается к концу узкого фиорда, к высокой, иссеченной трещинами скале с голыми склонами. Там залив переходил в узкий ручей, и последние морские волны вяло лизали подножие скалы. Лодка уже с трудом проходила между обвалившимися валунами, сгнившими стволами деревьев и суковатыми корнями. Это была ловушка, темная ловушка у подножия горы. Гед снова угодил в ловушку. Все замерло вокруг — ни звука, ни движения. Дальше идти некуда.

Он начал разворачивать лодку, творя заклинание и усиленно работая веслом; ему приходилось следить все время, как бы не удариться о подводный камень и не запутаться в сети тянувшихся к лодке корней и ветвей. Наконец ему удалось развернуть судно по направлению к морю: он уже собрался поднять волшебный ветер и пуститься назад по собственному следу, как вдруг заклинания застыли на губах, а сердце похолодело от ужаса. Он быстро оглянулся. Прямо за ним в лодке стояла Тень.

Упусти он хоть одно мгновение — погиб бы навеки. Но Гед был готов к встрече. Он метнулся, чтобы схватить Тварь, которая колыхалась и подрагивала на расстоянии протянутой руки. Сейчас не могло помочь никакое волшебство, и лишь собственной плотью противостоял он этой нежити. Поэтому он не мог терять времени на заклятья, а бросился в атаку. Лодка зачерпнула воды, качнувшись от резкого толчка — с такой силой Гед повернулся и ринулся вперед. Нестерпимая боль пронзила руки, стиснула грудь, пресекла дыхание. Все его существо сковал леденящий холод, в глазах потемнело, и он ничего не видел. Но в руках, которыми он схватил Тень, оказалась лишь пустая мгла.

Гед пошатнулся и ухватился за мачту, чтобы не упасть. Вдруг в его глазах резко прояснилось. Он заметил, как Тень, мелко дрожа, отскочила от него и заколыхалась. Она то съеживалась и опадала, то вдруг вытягивалась так, что голова ее оказывалась где-то над ним и выше паруса. Но так продолжалось лишь мгновение. Тень метнулась прочь, как столб черного дыма, подхваченный порывом ветра, и легким облаком полетела по фиорду к далекому, светлому выходу в море.

Гед рухнул на колени. Лодочка, которая держалась лишь благодаря наговорам, так отчаянно раскачивалась на воде, что казалось — вот-вот она распадется. Гед не мог шевельнуться и, онемев, без единой мысли в голове, усиленно пытался перевести дыхание. Наконец, холодная вода, ударившая струей по ладоням, напомнила ему, что пора заняться лодкой, ибо скрепляющие чары совсем ослабли. С трудом он поднялся на ноги, поставил жезл-мачту и соткал заново сеть вяжущих заклинаний. Он страшно озяб и устал, руки мучительно болели, он истратил все силы. Ему хотелось уйти вниз, в темноту, где море омывает корни горы, забыться и спать, спать в мягкой колышущейся воде.

Он не знал, откуда в нем такая усталость — то ли Тень, прежде чем убежать, свершила какое-то подлое колдовство, то ли он, соприкоснувшись с ней, с лютым холодом ее субстанции, сам словно окоченел. Но, может быть, он просто обессилел от голода и долгой бессонницы. Но какова бы ни была причина усталости, он каким-то чудом заставил себя поднять легкий волшебный ветер и, направив его в парус, пустил лодку по темной и узкой ленте фиорда вслед за бегущей от него Тенью.

Он больше ничего не боялся. Но и не радовался. Не было погони, и сам он уже ни охотник, ни дичь. Они сошлись в третий раз — сошлись вплотную; Гед сам повернулся лицом к Тени, пытаясь удержать ее руками. Схватить ее не удалось, но зато теперь он чувствовал между ними такие крепкие узы, какие невозможно было разорвать. Теперь незачем выслеживать и преследовать Тварь, и бессмысленно спасаться от нее бегством. Им уже не скрыться друг от друга. Рано или поздно, когда пробьет час их последней встречи, они неизбежно сойдутся.

Но пока нет и не будет Геду покоя ни на море, ни на суше, ни днем, ни ночью — нигде и никогда, кроме того предназначенного места и часа. Теперь он знал — и от этого знания тяжесть ложилась на душу, — что исправить содеянное он не может. Единственное, что ему оставалось — довести дело до конца, дело, некогда начатое им на холме Рока.

Гед плыл к проблеску между темными отвесными утесами и, выбравшись в море, увидел свет ясного солнечного утра. Дул прекрасный северный ветер.

Он выпил немного воды из бурдюка, сделанного из тюленьей шкуры, и повел лодку, огибая самый западный из мысов, за которым оказался широкий пролив, отделявший этот остров от другого, расположенного дальше к западу. Тогда, припомнив морские карты Восточного Простора, Гед догадался, где он плывет. Это были Ладони — два уединенных острова, протянувших, подобно пальцам, отроги своих гор в сторону Каргадских земель. Он поплыл между островами, а когда после полудня небо затянули темные штормовые тучи, принесенные северным ветром, причалил у южного берега Левой, то есть Западной, Ладони. На берегу он приметил деревушку, расположенную на возвышении возле речки, шумно сбегавшей к морю. Геда не волновало, как его встретят люди. Ему следовало сойти на берег, чтобы запастись водой, отогреться у огня и хоть немного поспать.

Жители деревни были люди простые и робкие, на жезл волшебника они взирали с благоговением, на его изувеченное лицо — со страхом. Но они не отказали в гостеприимстве человеку, пришедшему к ним с моря перед надвигающимся штормом. Ему дали вдоволь воды и мяса, позволили сколько угодно греться возле горящего очага, а главное — даровали его душе тот ни с чем не сравнимый покой, какой может дать лишь звук человеческой речи. К тому же он услышал звуки родного хардического языка. Затем ему принесли горячей воды, чтобы он мог помыться, и предложили постель — чтобы он выспался.

ри дня провел Гед в деревне на Левой Ладони, восстанавливая силы и готовя в дорогу новую лодку — уже не из чар и обломков крушения, а из самых настоящих добротных, хорошо просмоленных досок; парус и мачта тоже были настоящие, так что в случае необходимости в ней можно было спать, не опасаясь, что все рассыплется по волнам. Лодка была изготовлена из крепкого клинкера, доски ее частично перекрывались между собой таким образом, что давление морской воды снаружи тесно прижимало их друг к другу, поэтому в ней можно было смело пускаться в плавание за пределы прибрежных вод. Каждая ее часть была прочна и сработана на славу, но, так как Гед предвидел, что ему предстоит совершить очень далекое плавание, он крепко-накрепко связал доски лодки сильнейшими чарами. Просторная, она была рассчитана на несколько человек, и старик, прежний ее хозяин, говорил, что не раз ходил в ней вместе с братьями в открытое море, и при самой скверной погоде держалась она отважно.

Старик не походил на прижимистых островитян Гонта; из страха и восхищения перед магом он хотел даром отдать Геду лодку. Но Гед как истинный волшебник щедро отплатил ему: он снял с глаз старика катаракту, вернув ему зрение. И тогда старик, вне себя от радости, сказал:

— Мы звали эту лодку «Песчинка», но тебе лучше назвать ее «Зоркая». Нарисуй ей на носу глаза, и моя великая благодарность сделает зрячей твою лодку и будет хранить тебя среди скал и рифов. Ведь я уже почти забыл, как прекрасен мир, полный света, а ты вернул мне этот свет.

В деревушке, приютившейся на лесистых обрывах Левой Ладони, у Геда нашлось много и других дел. Как только силы вернулись к нему, он не тратил впустую ни часа. Народ здесь был почти такой же, как в Северной долине на Гонте, где прошло его детство, разве что еще беднее и смирнее. Поэтому он чувствовал себя как дома, чего с ним никогда не случалось в замках богатых властителей. Люди не просили его о помощи, потому что он и так знал все их беды и нужды. Он налагал чары исцеления и оберега на больных и увечных детей, чары умножения — на скудные деревенские стада коз и овец. Он рисовал руну Симн на веретенах и ткацких станках, на лодочных веслах, на всех инструментах из бронзы и камня, чтобы они исправно служили своим хозяевам. На деревьях, под сенью которых укрывались хижины, он рисовал руну Пирр, чтобы защитить дома и их обитателей от огня, ветра и безумия.

Когда лодка «Зоркая» была готова и хорошо снабжена пресной водой и вяленой рыбой, он остался в деревне еще на несколько дней, чтобы научить их юного певца «Деяниям Морреда» и «Хавнорианской Поэме». Слишком редко корабли с Архипелага бросали якоря возле Ладоней, поэтому песни, сложенные сотни лет назад, сельчанам были незнакомы, а слушать сказания о героях они очень любили. Если бы Геда не ждало трудное испытание, если бы не данное самому себе слово, он с радостью задержался бы здесь на неделю, а то и на месяц, и спел бы им все песни о героях, какие знал сам. Но он не принадлежал себе, и вот на четвертое утро он отчалил и взял курс прямо на юг, в широкие моря Простора. Ибо именно на юг ушла Тень. Ему не пришлось даже творить заклинания отыскания; в том, где ее искать, он был совершенно уверен, чувствуя, как их связывает тонкая невидимая нить, и поэтому неважно, сколько миль, морей и островов их разделяет. Поэтому в дорогу он отправился уверенно, без лишней спешки, но и без лишних надежд. Зимний ветер подхватил лодку и понес на юг.

Он плыл весь день и еще ночь по навевающему тоску морскому простору, а на второй день причалил к маленькому островку. Жители острова сказали ему, что он называется Вемиш. Люди на маленькой пристани говорили с ним как-то уклончиво, поглядывали на него искоса, а вскоре туда торопливо подошел местный колдун. На Геда он глянул сурово, но заговорил льстиво, хоть и напыщенно:

— Господин волшебник! Прости мне мою безрассудную смелость, но я прошу тебя оказать нам великую честь и принять от нас все, что понадобится в путешествии — пищу, питье, парусину, веревки. Вот-вот сюда придет моя дочь и принесет тебе в лодку только что зажаренных кур. Однако я считаю, что с твоей стороны будет в высшей степени благоразумно немедленно продолжить свое плавание. Я попытаюсь убедить тебя, насколько необходим такой поступок. Все наши люди пребывают в ужасе и полнейшем смятении. Совсем недавно, позавчера, мы видели какого-то странного человека, он пересек наш остров пешком с севера на юг. Никто не видел лодку, доставившую его на остров, и никто не видел какое-либо судно, которое могло увезти его с острова. Но главное — у него не было тени. А те, что видели его вблизи, клянутся, что он совершенно похож на тебя…

Выслушав колдуна, Гед опустил голову, повернулся, направился к пристани Вемиша и тут же отплыл, ни разу не оглянувшись назад. Незачем было пытаться добиться хоть какого-то толку от перепуганных островитян или нажить себе лишнего врага в лице их колдуна. Выспаться вполне можно и в море и там же поразмыслить над ошеломившей его новостью, которую он узнал от колдуна.

Кончился день и настала ночь, и всю ночь напролет шел холодный дождь, до самого рассвета шептавшийся о чем-то с морем. Но ровный северный ветер продолжал нести «Зоркую» на юг. Дождь и туман продержались до полудня следующего дня, потом немного прояснилось. На небе начало проглядывать солнце, а к концу дня Гед увидел прямо по курсу низкие голубоватые холмы очень большого острова, ярко освещенные рассеянным солнечным светом. Над крышами маленького городка, приютившегося между холмами, поднимались голубоватые дымки домашних очагов. После однообразного морского простора видеть эту мирную картину было очень приятно.

Вслед за рыбацкой флотилией, возвращающейся домой, Гед вошел в порт, сошел на сушу и, пройдя немного вверх по улочкам городка, освещенного золотистым закатом, отыскал трактир под названием «Харрекки». Там он согрел тело и душу теплом камина, элем и жареными бараньими ребрышками. В общем зале трактира за столом он заметил еще несколько путешественников, торговцев из Восточного Простора. Остальные посетители, местные горожане, пришли сюда, чтобы выпить доброго эля, обменяться новостями и просто поговорить друг с другом. Жители острова отличались от простых и робких рыбаков с Левой Ладони. Они были настоящими горожанами — обходительными и осмотрительными, из тех, кому палец в рот не клади. Они сразу же узнали в Геде волшебника, но никто даже слова об этом не сказал. Только хозяин трактира, человек крайне разговорчивый, сообщил между прочим, что их городу, как и другим селениям на острове, неслыханно повезло: у них есть просто бесценное сокровище в лице очень умелого волшебника, который получил высшее образование на острове Рок, а жезл ему вручил собственной персоной не кто иной, как Верховный Маг Геншер. Волшебник сейчас отсутствует, но его дом находится в городе, где он и живет постоянно. Поэтому их городу Исмаю не требуются услуги всяких странствующих магов, которые бродят по свету и упражняются в Высших Искусствах.

— Как у нас говорится, коли не хочешь беды, не держи в одном месте два волшебных жезла. Не правда ли, сударь? — спросил хозяин трактира и жизнерадостно улыбнулся.

Таким образом, Геду намекнули, что ему не удастся здесь заработать своим волшебством. Если с Вемиша его прогнали грубо, то в Исмае это делали учтиво, и он не мог понять, почему так происходит, ведь он столько слышал о любезности и доброте народа Восточного Простора. В частности, от своего друга Боба, который родом с острова Иффиш. Но здесь его приняли далеко не так гостеприимно, как обещал ему когда-то Боб.

Однако, поглядывая вокруг, он действительно видел везде хорошие и даже добрые лица. Просто они чуяли в нем то, что он сам точно знал о себе: отщепенца, отрезавшего себя от всех прочих людей. Они ощутили в нем какую-то обреченность, ту силу, которая гнала его за мерзкой Тварью. Для них он был чем-то вроде порыва ледяного сквозняка в теплой, освещенной пламенем камина комнате, черной птицей, занесенной штормом из неведомых краев. Гед понял, что чем скорее уйдет отсюда, унося свой черный рок, тем лучше будет для этих добрых людей.

— Я странствую по белу свету, — сказал Гед хозяину трактира. — Ищу кое-что. Здесь останусь на день-другой.

Голос его прозвучал уныло. Хозяин, бросив взгляд на стоящий в углу тяжелый тисовый жезл, ничего не сказал. Но налил в кружку Геда коричневого эля с такой щедростью, что пена потекла через край.

Гед почувствовал, что больше одной ночи в Исмае ему оставаться нельзя. Здесь, как и везде, ему тоже не рады. Следовало продолжить свой путь — туда, куда он вел. Но его уже мутило от холодного и безмолвного моря, где целыми днями он не слышал человеческого голоса. И, сказав себе, что ничего страшного не случится, если он проведет в Исмае еще один день, Гед решил отплыть послезавтра. Поэтому утром он встал очень поздно и вышел на улицу. Падал редкий снежок, и Гед праздно блуждал по улицам и более людным местам города, наблюдая за жителями, занятыми своими делами. Он смотрел, как детишки в теплых плащах на меху и в меховых шапках лепят снежные крепости, а потом атакуют их, забрасывая снежками. Он ловил обрывки новостей и слухов, которыми обменивались кумушки, стоя в дверях на противоположных сторонах улицы. Гед долго наблюдал за работой кузнеца по бронзе и его мальчишки-помощника, раскрасневшегося и вспотевшего, накачивающего мехами воздух в плавильную печь. В окнах, светящихся изнутри красновато-золотистым светом, разгоравшимся все ярче по мере наступления сумерек, он видел, как женщины, сидя за домашними ткацкими станками, иногда поднимали головы, говоря что-то или просто улыбаясь своим детям или мужьям, отдыхающим рядом с ними в теплом уюте дома. Гед, совершенно одинокий и чужой в незнакомом городе, смотрел на них снаружи, и на сердце у него было очень тяжело. Но даже себе самому он не хотел признаться, как ему грустно. Надвигалась ночь, а он все еще бродил по улицам, не желая возвращаться в трактир. Вдруг Гед услышал у себя за спиной веселые голоса: мужчина и девушка, обогнав его, направились к городской площади. Узнав голос мужчины, Гед резко остановился, но, постояв в нерешительности, он бросился догонять обогнавших его людей, спеша по сумеречной улице, которую освещали лишь горящий в отдалении фонарь да свет, падающий из окон. Внезапно увидев рядом с собой Геда, девушка испуганно попятилась. Мужчина внимательно посмотрел на него и вдруг рывком поднял жезл, создавая волшебную преграду между собой и возможной опасностью. Нет, это уж слишком, решил Гед! Дрогнувшим голосом он сказал:

— Я думал, ты меня узнаешь, Боб.

Но Боб еще какое-то время был в нерешительности.

— Я тебя узнал, — сказал он наконец и, опустив жезл, одной рукой схватил Геда за руку, а другой — обнял его за плечи. — Конечно, узнал! Добро пожаловать, друг мой, добро пожаловать! Прости, что я встретил тебя так, словно ты призрак, подкравшийся сзади. Тем более, что я ожидал твоего появления и высматривал тебя повсюду…

— Значит, ты и есть тот самый исмайский волшебник, которым здесь хвалятся? — спросил Гед. — Хотел бы я знать…

— Ну да, я здешний волшебник… Но сначала послушай. Должен же я объяснить, почему не сразу узнал тебя. Даже, возможно, собрался обойтись с тобой не очень ласково… Три дня назад… Кстати, где ты был три дня назад? На Иффише?

— Я приплыл сюда вчера.

— Ну вот… А три дня назад на улице в Кворе — это деревня, расположенная выше, среди холмов — я увидел тебя. Теперь-то я понял, что видел твоего двойника или просто человека, похожего на тебя. Он шел впереди меня, направляясь прочь из деревни, и я его заметил как раз в тот момент, когда он свернул за угол улицы. Я окликнул — никакого ответа. Я побежал вслед, но он вдруг растаял, не оставив даже следов. Только земля в том месте была проморожена насквозь. Не правда ли, очень странно. А сейчас, когда я увидел, как ты вышел из тени, сам похожий на тень, я решил, что меня снова хотят обмануть. Прости, что так получилось, Гед.

Конечно, истинное имя Геда он произнес очень тихо, чтобы не расслышала девушка, которая стояла чуть поодаль в ожидании конца разговора.

Гед отвечал также очень тихо, назвав друга истинным именем:

— Все это неважно, Эстарриол. Сейчас это действительно я. Я очень рад, что вижу тебя.

Наверное, Боб почувствовал в его голосе что-то еще помимо радости. Он не отпускал плеча Геда и сказал на этот раз на Древнем Языке, Языке Истины:

— Ты явился ко мне из тьмы, у тебя беда, Гед, но твой приход для меня счастье. — После этого он продолжал по-хардически, с характерным восточным акцентом: — А теперь пойдем к нам. Ведь мы как раз направлялись домой, когда ты вдруг появился из темноты. Это моя сестра, она самая младшая в нашей семье. Как видишь, она намного красивее меня, но, к сожалению, не такая умная. Ее зовут Ива. Ива, это Ястреб, лучший из нас всех, кто был на Роке — и он мой друг.

— Здравствуй, господин волшебник, — сказала девушка.

В соответствии с правилами приличия, принятыми в Восточном Просторе, она изящно поклонилась, опустив голову и прикрыв глаза ладонью — таким образом там выказывали уважение к собеседнику. Когда же она убрала ладонь, глаза у нее оказались ясными, застенчивыми и любопытными. На вид ей было лет четырнадцать. Кожа у нее была, как у брата, темная. Но она была грациозна и стройна. На рукаве у Ивы сидел самый настоящий дракончик с когтями и крыльями, но величиной с ее ладонь.

Они продолжали свой путь дальше вниз по темной улице, и, пока они шли, Гед сказал:

— У нас на Гонте считают, что женщин, смелее наших, нет больше нигде на свете. Но чтобы девушка вместо браслета носила на руке дракона — такого я еще не видывал.

Ива рассмеялась, а потом ответила ему:

— Так это же харрекки. Водятся они у вас на Гонте?

И, снова застеснявшись, прикрыла глаза ладонью.

— Нет, — сказал Гед. — И драконы тоже не водятся.

— Ну а эти совсем маленькие, живут на дубах, едят ос, червячков и воробьиные яйца. И крупнее, чем этот, не бывают. Кстати, сударь, брат часто мне рассказывал о твоем любимце. Совершенно дикий зверек — отак. Он с тобой?

— Нет. Его больше нет.

Боб повернулся к нему, как бы собираясь задать вопрос, но придержал язык и ни о чем не спрашивал до тех пор, пока они не пришли домой и не остались вдвоем у камина.

Хотя Боб теперь был главным волшебником на всем острове Иффиш, жил он в Исмае, родном городе, в доме, выстроенном его отцом. Вместе с ним жили сестра и младший брат. Отец его, морской торговец, человек состоятельный, дом поставил просторный, с крепкими балками. Внутри было много всякого добра — посуды, красивых тканей, сосудов из бронзы или латуни, резных полок, шкафчиков и сундуков. В главной комнате один угол занимала большая таонианская арфа, другой — ткацкий станок, где Ива ткала красивые гобелены. Здесь Боб был и могущественным волшебником, и добрым хозяином своего дома. Двое слуг тоже поддерживали царившее здесь благополучие, как и брат Боба, бойкий смышленый паренек. Ива, проворная и тихая, как рыбка, за ужином прислуживала друзьям за столом и сама поела с ними, молча слушая их разговор, а потом тихонько ускользнула к себе в комнату. Все в доме было основательно, добротно, благожелательно и надежно, так что Гед, оглядев освещенную пламенем камина комнату, сказал:

— Вот так и надо жить человеку!

И вздохнул.

— Да, конечно, можно жить и так. И это совсем неплохо, — согласился Боб. — Но есть и другие пути. А теперь, друг мой, расскажи мне — если хочешь — обо всем, что с тобой случилось после того, как мы виделись и говорили в последний раз два года назад. И объясни, пожалуйста, куда ты держишь путь. Ведь я же вижу, что ты недолго собираешься быть с нами.

Гед рассказал ему про свои дела, и, когда он замолчал, Боб тоже долго сидел в глубоком раздумье. Потом сказал:

— Я поплыву с тобой, Гед.

— Нет.

— Я считаю, что должен тебе помочь.

— Нет, Эстарриол. Не твое это проклятие и не твое дело. Я сам, по своей воле, выпустил в мир зло, сам ступил на такой путь. Один. Поэтому я сам должен пройти его до конца — тоже один. Я не хочу, чтобы кто-то страдал из-за меня. И тем более я не хочу, чтобы ты рисковал собой. Ты один пытался остановить мою руку, когда она вершила злое дело, ты в самом начале пытался предотвратить несчастье, Эстарриол…

— Твоя душа всегда была одержима гордыней, — с улыбкой отвечал ему друг таким тоном, будто речь шла о незначительном деле. — Конечно, это твоя ноша, я не спорю. Но подумай — вдруг ты потерпишь поражение? Должен же быть там еще кто-то, чтобы предупредить о беде Архипелаг? Ведь тогда Тень обретет страшную силу. А если ты победишь Тварь, нужно, чтобы кто-то видел это и рассказал Архипелагу, тогда твой подвиг будет занесен в летописи и воспет. Я понимаю, что пользы от меня мало, но все равно считаю, что должен плыть с тобой.

Друг так его упрашивал, что Гед не в силах был отказать ему, однако вздохнул:

— Я же чувствовал, что нельзя мне оставаться на острове еще день, но остался. И вот что из этого получилось.

— Встречи волшебников, друг мой, никогда не происходят случайно, — ответил Боб. — Кроме того, сам же ты сказал, что я присутствовал при начале этой истории. Поэтому я имею право сопровождать тебя до конца.

Он подбросил дров в камин, и какое-то время они сидели молча, глядя на яркое живое пламя. Потом Гед произнес:

— Есть один человек, о ком я ничего не слышал с той ночи на холме Рока. Не помню даже, чтобы при мне называли его имя в Школе. Я имею в виду Яхонта.

— Он так и не получил жезл волшебника. Тогда же, летом, он покинул Рок и уехал на остров О, чтобы стать придворным волшебником у властителя О-Токне. Больше я ничего о нем не знаю.

Снова они сидели и молчали, глядя в огонь и наслаждаясь теплом камина, которое обволакивало их ноги и лица. А на дворе стояла лютая морозная ночь.

Наконец Гед тихо сказал:

— Я боюсь только одного, Эстарриол, а теперь, когда ты поплывешь со мной, я буду бояться еще больше. Когда там, на острове Ладони, я доплыл до тупика в фиорде и повернулся к Тени, она была от меня на расстоянии вытянутой руки. Я попытался схватить ее. Но оказалось — мне не за что ухватиться. Я не смог победить ее. Она обратилась в бегство, и я последовал за ней. И такая история может повторяться снова и снова, ведь у меня нет власти над этой Тварью. И в конце моего пути, скорее всего, не будет ни победы, ни смерти — вообще ничего, о чем стоило бы слагать песни. Возможно, и конца не будет, и всю жизнь придется мне провести в бесконечной, напрасной погоне по морям и суше — в погоне за Тенью.

— Да не сбудется! — поспешно сказал Боб, делая левой рукой знамение, отвращающее зло, чтобы не накликать беду неосторожным словом. Хоть настроение у него было самое невеселое, Гед невольно улыбнулся этому скорее мальчишескому жесту, нежели серьезной магии. Впрочем, Боб всегда отличался такой вот непосредственностью, то ли детской, то ли деревенской, что, однако, не мешало его проницательности: он сразу видел суть дела.

— Я считаю, что не стоит раньше времени смотреть на вещи столь мрачно, — продолжал он. — У меня такое чувство, что раз уж я видел начало твоей истории, то увижу и ее конец. Тебе как-то удастся узнать природу Твари, и тогда ты ее схватишь, свяжешь и одолеешь. Хотя, должен сказать, выведать, что она такое, необыкновенно трудно… И есть во всем этом одно обстоятельство, которое меня сильно тревожит. Выходит, что сейчас Тень разгуливает в твоем обличье или, по крайней мере, она стала каким-то образом похожа на тебя. Ее видели люди на Вемише, и я здесь, на Иффише. Как это могло случиться? Она же не была так похожа на тебя на Архипелаге?

— Ты же сам слышал, что нам говорили в Школе: все правила меняются в Просторах…

— И совершенно верно, могу тебе сказать. Там, на Роке, я выучил очень хорошие наговоры, но тут они либо вообще не действуют, либо дают такой результат, что только руками разводишь. Зато есть наговоры, которыми я часто пользуюсь здесь, но на Роке их никто не учит. На каждом острове свои силы, и чем дальше от Внутренних Земель, тем меньше шансов угадать, какие там силы и как с ними обращаться. Только знаешь, я не думаю, что этим можно объяснить, почему так изменилась Тень.

— И я тоже не думаю. Я считаю, что когда перестал от нее убегать и начал ее преследовать, именно моя воля придала ей форму и обличье. Хотя та же перемена мешает ей теперь высасывать из меня силу. Понимаешь, что бы я ни сделал, все отзывается в ней, как эхо. Она — мое порождение.

— На Осскиле она назвала тебя по имени и тем лишила силы любое волшебство, какое ты мог обратить против нее. Почему она не сделала так еще раз, в фиорде на острове Ладони?

— Не знаю. Может быть, на Осскиле она из моей слабости извлекла столько силы, что смогла заговорить. А что, если говорила она тогда моим же языком, иначе откуда ей узнать мое имя? Откуда? Этот вопрос терзает мне душу все время с тех пор, как я покинул Гонт и гоняюсь за ней по морям. До сих пор я не нашел ответа и не знаю, где его искать. А если она вообще не может говорить сама, ни бесформенная, ни в любой форме, принимаемой ею? Лишь когда становится геббетом, тогда пользуется чужим языком. Но точно я ничего не знаю.

— Тогда надо бояться встретить ее второй раз в виде геббета.

— Я думал об этом, — сказал Гед и, как в ознобе, протянул руки к красным углям в камине. — И считаю, что во второй раз она так не сделает. Теперь она привязана ко мне — так же, как и я к ней. И теперь ей уже не освободиться от меня настолько, чтобы схватить другого человека и высосать из него и волю, и бытие, как она сделала со Скиорхом. Теперь она способна завладеть лишь одним существом — мной. Если я вдруг ослабею настолько, что попытаюсь снова бежать, чтобы порвать наши узы, — вот тогда она мной и завладеет. И тем не менее… когда я всеми силами души и тела старался схватить ее, она испарилась и убежала от меня… И так будет повторяться вновь и вновь, но по-настоящему ей никогда не убежать, поэтому я всегда легко отыщу ее. Навеки я привязан к мерзостной, жестокой Твари, и никогда не порвать мне этих уз, если только я не узнаю слово, которое даст мне власть над ней. Ее имя.

Боб тоже погрузился в безрадостное раздумье, а потом спросил:

— А существуют ли вообще имена там, в царстве Тьмы?

— Геншер, Верховный Маг, говорил мне, что не существуют. Но мой учитель Огион думает иначе.

— «Нескончаемы споры магов», — процитировал Боб и улыбнулся не слишком весело.

— Служительница Древних Сил на Осскиле клялась, что Камень назовет мне имя Тени, но я тогда оставил ее слова почти без внимания. Но еще раньше дракон предлагал мне назвать имя в обмен на свое собственное, чтобы я оставил его в покое. И я думаю, что все, о чем спорят маги, драконы знают совершенно точно.

— Разумеется, они многое знают, но вряд ли стоит рассчитывать, что они нам что-то откроют, желая добра… Кстати, что за дракон? Ты ничего мне не рассказывал о нем. Выходит, после нашей последней встречи ты успел побеседовать даже с драконом?

Они проговорили так до самой поздней ночи, постоянно возвращаясь к печальному, горестному делу, предстоящему Геду, но тем не менее он испытывал радость, побеждавшую любую горечь. Они снова вместе, дружба, связующая их, столь же крепка и неизменна, ее не могли поколебать ни время, ни обстоятельства. Наутро Гед проснулся под кровом друга и, будучи еще в полудреме, ощутил себя таким здоровым и благополучным, будто стены жилища надежно защищали его от любой порчи и зла. Весь день он пребывал в дремотном покое, окутавшем его мысли и чувства, и радостно принимал это состояние — не как доброе предзнаменование, а как дружеский дар. Он считал, что здесь, в доме, как в последней гавани, он изведал покой, и, пока длился этот краткий прекрасный сон, он просто принимал это счастье и наслаждался им.

У Боба накопилось много дел накануне отъезда, поэтому он отправился в обход поселений острова, прихватив с собой паренька-колдуна, служившего у него подмастерьем. Гед остался с Ивой и ее братом Дубком, обыкновенным мальчиком, старше Ивы, но моложе Боба. Дар — или бич — магической силы миновал его, и в мире он успел повидать лишь родной Иффиш да соседние острова Ток и Хольп. До сих пор жизнь его протекала легко и беззаботно. Гед поглядывал на него с удивлением и завистью, а тот точно так же поглядывал на Геда. Оба находили странным, что они ровесники, так они были непохожи. Им было по девятнадцать лет. Гед удивлялся, как в девятнадцать лет можно жить так беспечно. Ему нравилось лицо Дубка, миловидное, доброе и веселое, сам же он казался себе слишком грубым, серьезным, мрачным. Он не догадывался, что Дубок, наоборот, завидует даже шрамам, изуродовавшим лицо Геда: для юноши они были чем-то вроде рун, помечавших великих героев.

Если молодые люди испытывали в обществе друг друга некоторое смущение, то Ива вскоре утратила всякий страх перед Гедом. Ведь она была хозяйкой, а он гостем в ее доме. Гед был очень добр с нею, и она без конца задавала ему вопросы, жалуясь, что Боб никогда ничего не рассказывает. Два дня Ива хлопотала, собирая в дорогу путешественников, пекла им сухое печенье из пшеничной муки, а также укладывала вяленую рыбу, соленое мясо и другой провиант, пригодный к долгому хранению. Она уже наготовила всего столько, что Гед просил ее остановиться, объясняя, что в его планы не входит плыть, не останавливаясь, до самого Селидора.

— Селидор — это где? — тут же спросила она.

— Очень далеко, в Западном Просторе. Там много драконов, так же много, как у нас мышей.

— В таком случае, лучше оставаться у нас, на Востоке, ведь наши дракончики маленькие, как мыши, — рассудительно сказала она. — Посмотри, вот ваше мясо. Ты думаешь, его хватит?.. Послушай, вот чего я никак не пойму. Ты и мой брат — могущественные волшебники. Руками и заклинаниями вы можете сотворить из воздуха какую угодно вещь. Почему же тогда вы боитесь голода? Разве нельзя, когда придет пора ужинать, сказать просто: «Хочу пирог с мясом!» И появится пирог, который можно съесть.

— Да, такое мы можем. Но кому захочется питаться лишь собственными словами? Как говорится, соловья баснями не кормят. А «пирог с мясом» — всего лишь слово… Мы, конечно, можем сделать его пахнущим, как самый настоящий пирог, и вкус будет настоящий, он даже наполнит и рот, и желудок, но слово всегда останется лишь словом. Съев его, мы просто обманем желудок, но никакой силы оно не даст.

— В таком случае волшебникам не под силу тягаться со стряпухами, — сказал Дубок.

Он тоже сидел на кухне возле очага напротив Геда и вырезал крышку шкатулки из редкого дерева. Он был ремесленник, резчик по дереву, но делом своим занимался не слишком прилежно.

— Стряпухам — увы! — тоже не под силу тягаться с волшебниками, — сказала Ива.

Опустившись на колени, она следила, как подрумянивается на кирпичах очага последняя партия печенья.

— И все-таки я чего-то не понимаю, Ястреб, — продолжала она. — Я же своими глазами видела, как мой брат и даже его ученик зажигают свет в темном помещении. Сказав одно-единственное слово. И свет тут же загорается и светит ярко, и это не обман зрения, а самый настоящий свет, при котором можно все видеть.

— Разумеется, — сказал Гед. — Ведь свет — это сила. Великая сила, благодаря которой существуем мы все, но сама она существует не тогда, когда вдруг понадобится нам, а постоянно. Любой свет, и солнечный, и звездный — это время, а время — это свет. Солнечный свет, дни и годы — это и есть жизнь. Поэтому живое может призывать во тьме свет, назвав его по имени. Но обычно, когда ты видишь, что волшебник призывает какую-то вещь, и она является перед ним, все происходит иначе. Никто не может призвать силу могущественнее той, что заключена в нем самом, поэтому все, что появляется в таких случаях, всего лишь иллюзия. Чтобы вызвать на самом деле вещь, которая не существует, назвав ее истинным именем, — для этого нужно обладать величайшим искусством, по пустякам к которому прибегать нельзя. Например, ради того, чтобы утолить обыкновенный голод… Смотри, Ива, твой дракончик стащил одно печенье.

С таким вниманием Ива слушала и смотрела на него, что не заметила, как харрекки тихонько соскользнул с крюка для чайника над очагом, служащим ему чем-то вроде теплого насеста, и схватил печенье больше себя самого. Девушка посадила крохотное чешуйчатое существо к себе на колени и начала угощать его маленькими кусочками, обдумывая сказанное Гедом.

— Значит, нельзя призвать настоящий пирог с мясом, не возмутив это самое… брат часто называет его, но я забыла это слово…

— Равновесное Целое, — негромко подсказал ей Гед, увидев, что она вдруг стала очень серьезной.

— Ну да, его… Но когда ты потерпел крушение, то поплыл оттуда в лодке, сотканной главным образом из наговоров. Но воду она не пропускала. Это тоже была иллюзия?

— Без иллюзии там действительно не обошлось, ведь я чувствовал себя очень неуютно, видя море сквозь огромные прорехи в моей лодке. Но сила и крепость лодки — не иллюзия, а результат иного искусства, которое называют связующим заклинанием. Оно связывало обломки дерева так, что те составили одно целое. А разве целая лодка способна пропускать воду?

— Мне всегда приходится отчерпывать из своей, — пожаловался Дубок.

Гед, нагнувшись над очагом, взял с кирпичей печенье и стал подбрасывать его на ладони.

— Я, пожалуй, тоже украду одно, — сказал он.

— Сожжешь себе пальцы. А потом, когда будешь вдалеке от всех островов в пустынном море, припомнишь это печенье и скажешь: «Ах! Не укради я тогда то печенье, я бы съел его сейчас». Съем-ка и я одно за брата, чтобы тебе голодать не в одиночку…

— Вот так-то и поддерживается Равновесное Целое, — заметил Гед, глядя, как она берет недожаренное печенье и осторожно кладет его в рот.

В ответ на слова Геда она захихикала и поперхнулась. Но вскоре снова посерьезнела и сказала:

— Если бы мне по-настоящему понять то, о чем ты говоришь! Видно, я слишком глупа.

— Сестричка, — возразил ей Гед, — ты тут ни при чем, просто я плохо объясняю. Будь у нас побольше времени…

— Времени нам хватит, — сказала Ива. — Когда вы с братом вернетесь, ты поживешь у нас хотя бы несколько недель. Не так ли?

— Если смогу, — тихо ответил он.

Наступило короткое молчание, а потом Ива спросила, глядя, как харрекки снова взбирается на насест:

— А теперь скажи мне, если, конечно, это не секрет: кроме света, есть другие великие силы?

— Секрета здесь нет. Есть другие силы, хотя я считаю, что у всех сил один источник и один конец. Годы и расстояния, свет звезды и свечи; вода, ветер, волшебство, мастерство человеческих рук, мудрость в корнях деревьев — все они одного происхождения. Мое имя, твое, истинные имена солнца и родника или новорожденного ребенка — все это звуки одного Великого Слова, которое неспешно изрекает звездный свет. Все они — одна сила, и, кроме нее, других великих сил нет. И нет других имен.

Нож замер в руках Дубка, и он спросил:

— А что такое смерть?

Девушка слушала, склонив блестящую черную головку.

Помедлив, Гед отвечал:

— Слово произносится только в тишине. Тишина — до сказанного слова, и тишина — после слова.

Вдруг он встал и сказал резким тоном:

— Я не имею права рассказывать вам о таких вещах. Я едва не произнес сейчас слово, которого мне лучше не говорить. Поэтому я помолчу. Говорить об этом я не могу и не хочу. Кто знает, возможно, в мире нет другой истинной силы, кроме силы Тьмы.

Покинув теплую кухню с горячим очагом, он накинул плащ и вышел из дома на улицу, под холодный, смешанный со снегом, зимний дождь.

— Мне кажется, он какой-то обреченный, — сказал Дубок, чуть боязливо глядя ему вслед.

— И мне кажется, что предстоящее путешествие приведет его прямо к смерти, — сказала девушка. — Он все знает и боится, но тем не менее идет туда.

И, приподняв голову, она стала вглядываться в очаг, словно желая в его пламени проследить путь одинокой лодки по зимним просторам в Открытое Море, где нет никаких земель. На минуту глаза ее наполнились слезами, но она промолчала.

На следующий день вернулся Боб с разрешением на отъезд, полученным от старейшин Немая. Им очень не хотелось отпускать его зимой в такую опасную поездку, да еще не по своим делам. Они, как могли, отговаривали и упрекали его, но не уговорили. Устав от придирок и ворчания стариков, он заявил:

— Я, несомненно, ваш — по происхождению, обычаю и долгу, который возложил на себя. Я ваш волшебник. Но пришла пора, когда я должен напомнить, что я, конечно, слуга, но не только ваш. Если я сумею вернуться, я вернусь сюда, а до тех пор — прощайте.

На рассвете, когда серый свет залил море на востоке, двое молодых людей вышли на «Зоркой» из гавани Исмая, подняли коричневый парус из крепкого холста, который тут же наполнился северным ветром.

У причала стояла Ива и смотрела, как они уплывали вдаль; так смотрели жены и сестры моряков на всех берегах Земноморья вслед своим уходящим в море мужчинам. Она не махала им рукой и ничего не кричала вслед, а стояла молча и неподвижно на берегу. С лодки девушка казалась все меньше и меньше, а водный простор раскрывался перед путешественниками все шире и шире…

авань пропала из виду, а нарисованные глаза «Зоркой», промытые водой, смотрели все время вперед, в море, которое становилось все просторнее и пустыннее. За два дня друзья прошли расстояние от Иффиша до острова Содер — добрую сотню миль — и это при скверной погоде и встречном ветре. Там они сделали короткую остановку, наполнили бурдюки свежей водой и купили просмоленной парусины. Лодка была без настила, а чтобы защитить припасы и снаряжение от дождя, морских брызг и ветра, следовало укрыть их понадежнее. Привыкнув, подобно всем странствующим волшебникам, решать подобные, вопросы посредством повседневной магии, друзья не позаботились о защите припасов. Честно говоря, это было так же просто, как сохранять свежесть пресной воды, опреснять воду морскую или насылать волшебный ветер, чтобы избавиться от хлопот с капризами погоды. Но на этот раз Гед не хотел, чтобы они с Бобом тратили силы на такие мелочи.

— Сейчас лучше обойтись без волшебства, — сказал он.

И Боб не стал ни спрашивать, ни возражать, потому что с той минуты, как только ветер наполнил их парус, друзей охватило тяжкое предчувствие, столь же холодное, как этот зимний ветер. Гавань и причал остались за кормой, а с ними — покой и безопасность. Все безвозвратно уходило в прошлом. Они отправлялись в плавание, в котором каждое происшествие грозило нешуточной опасностью, поэтому следовало учитывать любую мелочь. В том деле, ради которого они отплыли на лодке, любой, даже простенький наговор мог как-то изменить их шансы или стронуть равновесие сил и судьбы, ибо направлялись они теперь не куда-нибудь, но в самый центр равновесия, туда, где сходятся Свет и Тьма. Каждый, вступивший на такой путь, должен понимать, что он не имеет права позволить себе ни одного неосторожного слова.

Выйдя в открытое море и обогнув побережье Содера с его белыми заснеженными полями и окутанными туманом холмами, Гед снова взял курс на истинный юг. Теперь они находились в водах, куда не заплывали даже самые отчаянные торговцы Архипелага. Это был внешний край Простора.

Боб не спрашивал, куда они плывут. Он знал, что Гед не свободен в выборе курса и идет, повинуясь внутреннему зову. Когда Содер растаял за кормой, в нос лодки начали биться шипящие волны, и со всех сторон до самого горизонта их окружила бескрайняя серая равнина.

Гед спросил:

— Есть дальше какие-нибудь острова в южном направлении?

— На юг от Содера никаких островов нет, — отвечал Боб. — А если держать курс на юго-восток, то там есть несколько островов, но разделены они огромными расстояниями. Это Пелимер, Корнай, Госк и Астовел. Астовел зовут иначе Последней Землей: дальше ничего нет, только Открытое Море.

— А если плыть на юго-запад?

— Сначала Роламени, который относят к нашему Восточному Простору. Вокруг него несколько островков поменьше. А потом ничего, пока не выйдешь в Южный Простор. Там будут Роуд, Тоум да остров Эар, на который не ступала еще нога человека.

— Наша, возможно, ступит, — криво усмехнулся Гед.

— Я предпочел бы этого не делать, — сказал Боб. — Все говорят, что в том месте хорошего мало — кости да всякие дурные приметы. Моряки рассказывают, что,возле острова Эар звезды светят со дна моря. Возле Эара да еще дальнего Сорра. И что такого больше нигде нет, и те звезды безымянные.

— Вот именно, — сказал Гед. — Я уже слышал об этом раньше от матросов на корабле, который впервые доставил меня на Рок. А один рассказал мне про Плотовое Племя, обитающее где-то далеко в Южном Просторе. На сушу они сходят лишь раз в год, чтобы нарубить бревен для починки плотов, а весь остальной год, днем и ночью, океанские течения носят их там, где нет никаких островов. Хотелось бы мне взглянуть на плоты-деревни.

— А мне совсем не хочется, — ухмыльнулся Боб. — Там, где суша, а на ней сухопутный народ — другое дело. Пусть море спит в своей постели, а я в своей.

— Я хочу повидать все города Архипелага, — говорил Гед, держась за парусный канат и вглядываясь в расстилавшуюся перед ними серую пустыню. — Хавнор, центр мира, Эю, где родились все мифы, и Фонтаны Шелиета на Вае. Все города и все большие острова. Маленькие острова тоже, и все чужие земли в Просторах. Хочу заплыть на Запад до самых Драконьих Островов. Или на север, до ледяных полей, до самой земли Хоген. Кое-кто утверждает, что та земля больше всего Архипелага, другие говорят, что она лишь скопление рифов и скал, вокруг которых намерзли ледяные поля. Точно никто не знает. Хотел бы я поглядеть на китов в северных морях. Многое желал бы я повидать, но не увижу. Приходится идти туда, куда я иду, вдаль от светлых берегов, где живут люди. И надо спешить, так спешить, что времени не остается больше уже ни на что. Весь солнечный свет, все города и дальние страны променял я на Призрак власти, на Тень, на Мрак.

И, будучи прирожденным магом, Гед претворял свои страхи и сожаления в песни и короткие плачи — не только о себе самом. Друг же, отвечая ему, пел словами героя из «Деяний Эррет-Акбе»:

О, если б раз, еще лишь раз, Узреть Блистающее Сердце Мира, О белый Хавнор мой…

Так плыли они трудным своим путем по широким, забытым всеми морям. За весь день они увидели лишь косяк серебристой рыбы, направляющейся на юг, но даже ни один дельфин не выпрыгнул из воды и ни одна птица — альбатрос, буревестник или хотя бы чайка — не пролетела в пасмурном небе. И по мере того как на востоке становилось все темнее, а на западе разгоралось тусклое красное зарево, они чувствовали себя все более одинокими и затерянными. Боб достал еду и, разделив ее на двоих, сказал:

— Напоследок давай выпьем эля. За ту, что догадалась поставить в лодку бочонок с вином, за мою сестренку Иву. Вот кто знает, чем утолить жажду мужчин в открытом море в плохую погоду.

Услыхав его слова, Гед оторвался на время от унылых дум, от созерцания простиравшегося перед ними моря и выпил за здоровье Ивы с бо́льшим рвением, чем Боб. Теперь, когда он вспомнил о ней, ему показалось, что она, такая мудрая и по-детски прелестная, находится где-то совсем рядом. Таких девушек он до сих пор не встречал; правда, он и не подумал, что кроме Ивы, не знал больше ни одной молоденькой девушки.

— Она напоминает мне рыбку, молоденькую форель, которая резвится в чистых горных ручьях, — сказал он ее брату. — Совершенно беззащитная, только поймать ее невозможно.

При этих словах Боб глянул ему в глаза и улыбнулся.

— Ты и впрямь прирожденный маг, — сказал он. — Ведь ее истинное имя — Кест.

На Языке Истины «кест», как хорошо знал Гед, означало «форель». Гед почувствовал непонятную радость. Но спустя какое-то время он сказал, понизив голос:

— Не следовало тебе называть при мне ее имя.

Но Боб, который никогда легко не сдавался, возразил:

— У тебя ее имя в такой же безопасности, как мое. Да, и угадал ты его сам, без моей помощи.

Красное пламя на западе подернулось серым пеплом, а пепельный цвет стал сгущаться в черный. Гед завернулся в шерстяной плащ на меху и улегся на дне лодки. Боб, держась за фал паруса, тихонько мурлыкал строфы из «Энладских Деяний», те самые, где говорилось, как маг Морред Белый, покинув Хавнор на парусной лодке, прибыл на остров Солеа и там, в весеннем саду, увидел Эльфарран. Гед уснул задолго до того, как Боб дошел до печального конца их любви — смерти Морреда, разорения Энлада и затопления садов Солеа безжалостными морскими волнами. Незадолго до полуночи он проснулся и заступил на ночную вахту, а Боб лег спать. Маленькая лодка шла по неспокойному морю неровно, упрямо боролась с ветром, пригибавшим паруса к самым волнам. В кромешной тьме они вслепую летели в ночь. Но незадолго до зари сплошная пелена туч распалась, и между коричневыми краями облаков показался тонкий серебряный серп луны, он осветил море слабым, тусклым светом.

— Луна идет на ущерб, — буркнул Боб, проснувшись на заре, когда на время утих холодный ветер.

Гед глянул вверх, на белый полукруг над побледневшими на востоке водами, но промолчал. Первое в новом году Безлунье после Солнцеворота называлось Красными Ночами, и в году оно противостояло Лунным Ночам и Долгому Танцу летом. Несчастливое время для путешественников и больных. Во время Красных Ночей детям не давали истинных имен, никогда не пели Деяний, не точили мечей или инструментов и никому ни в чем не клялись. Это был темный полюс года, и считалось, что в эти дни ничего нельзя начинать, ибо любое дело кончится несчастьем.

На третий день после отплытия с острова Содер они увидели на волнах прибрежный мусор и, следуя за птицами, приплыли к Пелимеру, маленькому островку, торчавшему низким бугорком над беспокойным морем. Жители его говорили по-хардически, но с особым выговором, странным даже на слух Боба. Путешественники сошли на берег, чтобы набрать свежей воды и хоть немного передохнуть от моря. Им удивились и подняли гам, однако в первые часы были к ним хорошо настроены.

Но живший в главном селении острова колдун — немного не в своем уме — мог говорить и думать только об огромном змее, якобы подъедающем основание острова Пелимер, отчего остров вот-вот поплывет по воле волн подобно отрезанной от причала лодке, доплывет до края света и оттуда соскользнет вниз. Поначалу он приветствовал юных волшебников вполне учтиво, но, когда завел разговор про морского змея, начал как-то искоса поглядывать на Геда, а потом вдруг принялся на всю улицу бранить гостей, уверяя, будто они соглядатаи и слуги Змея. Тогда пелимерцы посуровели, ибо верили колдуну, хотя и сумасшедшему, но все-таки своему. Пришлось Геду и Бобу отказаться от мысли задержаться на острове, и еще до ночи они снова вышли в море, по-прежнему держа курс на юго-восток.

В продолжение всего плавания Гед ни днем, ни ночью не заводил разговора о цели их путешествия — о Тени. Лишь изредка, по мере того как уходили они от известных земель Земноморья, Боб задавал Геду примерно такой вопрос:

— Ты уверен?

На что Гед отвечал ему:

— Уверено ли железо, в какой стороне находится магнит?

Боб кивал, и они плыли дальше, ни слова не говоря о главном. Но время от времени они обсуждали в своих беседах всякие искусные уловки магов былых времен, с помощью которых те отыскивали потаенные имена смертоносных сил и тварей. Они вспоминали, например, Нерегера с Пална, сумевшего узнать имя Черного Мага из услышанного разговора драконов, или Морреда, прочитавшего имя своего врага в знаках, оставленных падающими каплями дождя на пыли, покрывшей поле битвы на Энладе. Они говорили про наговоры Отыскания, о могущественных призываниях и заклятиях, про Вопросы, на Которые Обязательно Отвечают; правда, последние умел задавать лишь Учитель Системности на Роке. Но Гед часто заканчивал такие разговоры словами, сказанными когда-то Огионом на склоне Горы Гонт, в ту далекую осень, когда маг увел его из родного дома:

— Чтобы услышать, надо молчать.

После этого Гед замолкал в глубоком раздумье и молчал по несколько часов подряд, и все это время он, не отрываясь, вглядывался в морскую даль, туда, куда держала путь лодка. Порою Бобу казалось, что его друг сквозь волны, мили и штормы видит их будущее, и преследуемую ими Тварь, и недоброе завершение их плавания.

В самую мерзостную погоду прошли они между Корнаем и Госком. Стоял такой туман и шел такой дождь, что они даже не заметили эти острова. Они поняли, что миновали их, только на следующий день, когда увидели впереди остров с утесами, похожими на остроконечные башни. Над утесами кружились огромные стаи морских чаек, и их крики, похожие на кошачье мяуканье, далеко разносились над морем. Боб сказал:

— Судя по его виду, это должен быть Астовел. Последняя Земля. На картах к юго-востоку от него — лишь пустынное море.

— Но, возможно, жители острова знают что-то про земли, расположенные еще дальше, — сказал Гед.

— Почему ты так думаешь? — спросил Боб, ибо в голосе Геда звучала тревога. На вопрос друга он ответил не сразу, словно заикаясь, и слова его казались странными.

— Не здесь, — сказал он, глядя в сторону Астовела, но не на сам остров, а куда-то выше него и даже сквозь него. — Главное произойдет не здесь. И не на море. Не на море, а на сухой земле. Где она лежит? Перед истоками моря, но позади его устья, за вратами дневного света…

Тут он смолк, а когда заговорил снова, голос его стал обычным, будто спали с него некие чары или исчезло видение, и он даже не помнит ясно, что случилось.

Порт Астовела, расположенный на северном берегу, представлял из себя всего-навсего устье бухточки между двумя скалистыми утесами, а все домишки поселения смотрели на северо-запад. Казалось, что остров, заброшенный в неслыханную даль, все время держал свое лицо обращенным в сторону Земноморья, в сторону рода человеческого.

Появление чужаков в такое время года, когда ни одно судно не рисковало бороздить воды вблизи Астовела, вызвало всеобщее волнение и страх. Все женщины остались в плетеных домишках, пряча за юбками детей, и, когда чужеземцы, поднимаясь от берега, проходили мимо, испуганно пятились в темную глубину хижин. Мужчины, сухощавые и одетые так скудно, что одежда не могла служить им защитой от холода, образовали вокруг Геда и Боба торжественный круг, и каждый сжимал в руке либо топор, либо нож из раковины. Но как только первый страх прошел, они стали очень приветливыми и дружелюбными, и посыпались нескончаемые вопросы. Чужие суда заплывали к ним редко, даже с Содера и Роламени сюда почти никто не плавал, ведь местным жителям нечего было продавать, а потому не на что покупать бронзу и красивую посуду. Даже древесина, и та считалась на острове редкостью. Они плели лодки из тростника и обшивали их тюленьими шкурами, поэтому моряки Астовела слыли отчаянными храбрецами… На таких суденышках они отваживались ходить до Госка и Корная. Они жили совершенно изолированно от всего мира, а на картах их остров всегда обозначали на самом краю. Ни колдунов, ни колдуний здесь не было. Они разглядывали с таким восхищением тяжелые жезлы юных волшебников, не зная, что это, а только удивляясь драгоценности материала, из которого те сделаны — дерева. Вождь островитян, глубокий старик, был единственным из жителей острова, видевшим на своем веку уроженцев Архипелага. Поэтому Гед казался им настоящей диковинкой. Островитяне даже приводили детей, чтобы показать им, каковы на вид люди с Архипелага. Возможно, они будут помнить об этом до самой смерти. Про Гонт они, разумеется, не слыхали, знали кое-что про Хавнор и Эю, поэтому сочли, что Гед властитель Хавнора. Он рассказывал им все, что знал, о прекрасном белом городе, хотя сам его никогда не видел. Но ближе к вечеру он почувствовал беспокойство, и оно все нарастало. Вечером, когда они сидели в доме в окружении жителей селения в теплой полутьме, пропахшей козьим навозом да ракитником, используемыми островитянами в качестве топлива, он вдруг спросил:

— Есть ли какие-нибудь земли к востоку от вашего острова?

В ответ последовало молчание. Кто-то хмыкнул, оскалив зубы, другие посуровели.

Наконец один старик сказал:

— Там только море.

— Ну а за морем есть земля?

— Ведь эта земля — Последняя. За ней никаких земель нет. Отсюда и до края мира ничего нет, кроме воды.

Самый молодой из присутствующих сказал:

— Но есть же сведущие люди, отец. Мореплаватели, путешественники. Может, им известны такие страны, но про них мы ничего не слыхали.

— На восток от нас нет никакой земли, — твердо повторил старик.

Он еще долго присматривался к Геду, но больше не проронил ни слова.

Ночь друзья провели в продымленной темной хижине. Еще не рассвело, когда Гед разбудил своего друга и прошептал:

— Проснись, Эстарриол. Больше нам здесь нельзя оставаться. Пора плыть дальше.

— Почему так рано? — спросил недовольный Боб, ибо совсем не выспался.

— Не рано. Уже поздно. Слишком медленно иду я за ней. Она может найти какую-нибудь тропку и ускользнет от меня. Тогда я погиб навеки. Надо догнать ее, как бы далеко от нас она ни убежала.

— В какой она стороне?

— На востоке. Я уже набрал воды в бурдюки.

Таким образом, они покинули хижину для гостей до того, как проснулся кто-то из островитян, если не считать ребенка, который вдруг расплакался в одной из темных хижин, а потом снова затих. При тусклом звездном свете спустились они вниз, к устью бухты, и отвязали «Зоркую» от каменной пирамидки. Они столкнули лодку в черную воду. И поплыли на восток от Астовела, в Открытое Море. Было утро после первой из Красных Ночей, и солнце еще не взошло.

В тот день над ними стояло ясное небо. Дул морской ветер с северо-востока, холодный и порывистый, и порывы его иногда переходили в шквал. Но, словно ему и этого было мало, Гед поднял волшебный ветер. В первый раз с тех пор, как он покинул Левую Ладонь, он использовал волшебство. Теперь они стремительно летели на восток. Лодка подскакивала на огромных, курившихся и блестевших на солнце волнах. Волны бились о лодку и швыряли ее вверх и вниз, но она дерзко и отважно продолжала скользить вперед, именно так, как обещал прежний ее хозяин. Лодка слушалась волшебного ветра, словно ее сделали и заговорили на Гонте.

Все утро Гед не разговаривал, только время от времени возобновлял ветровой наговор и подкреплял чары, наложенные на парус. Боб, оказавшись в лодке, снова уснул, хотя спать на корме в такую качку очень трудно. В полдень они поели. Гед отделил от их припасов такую скудную порцию, что это без слов объяснило, какой долгий путь им еще предстоял. Однако никто не проронил ни слова. Они молча сжевали вяленую рыбу и пшеничное печенье.

После полудня они по-прежнему держали курс на восток, никуда не сворачивая и не сбавляя скорости. Лишь раз Гед нарушил молчание, сказав:

— Кто, по-твоему, прав: те, кто считает, что за Внешними Просторами только море и больше нет никаких земель, или те, кто думает, что там можно найти неизвестные архипелаги, а на другой стороне мира — даже огромные, неоткрытые земли?

— На сей раз, — отвечал Боб, — я склонен верить, что у мира лишь одна сторона, и, если заплыть слишком далеко, можно свалиться с его края.

Гед даже не улыбнулся. Казалось, он совсем разучился радоваться и улыбаться.

— Кто знает, с чем там может столкнуться человек? По крайней мере — мы не знаем, поскольку предпочитаем находиться поближе к знакомым берегам.

— Кое-кто пробовал это выяснить — и не вернулся. Ни один корабль не приплыл еще с земель, про которые мы ничего не знаем.

Гед не ответил.

Весь тот день и всю ночь могучий волшебный ветер гнал лодку по крупной зыби океана, все время только на восток. Всю темную пору, до самой зари, на вахте стоял Гед, ибо в темноте та сила, что притягивала его к себе и заставляла торопиться вперед, становилась еще ощутимее. Все время он стоял у мачты и не отрываясь глядел вперед, хотя в безлунной ночи глаза его видели не больше, чем нарисованные глаза на тупом носу лодки. К рассвету его темное лицо посерело от усталости, он озяб так, что едва нашел силы, чтобы устроиться на дне лодки для короткого отдыха. Почти беззвучно он прошептал:

— Держи волшебный ветер с запада, Эстарриол!

И сразу же уснул.

Восхода солнца они не увидели из-за дождя, налетевшего с северо-востока и хлеставшего по лодке спереди, прямо в лицо. Это еще не шторм, а всего лишь затяжной холодный зимний дождь, принесенный ветром. Вскоре все вещи в лодке, тщательно укрытые купленной парусиной, промокли насквозь. Бобу казалось, что он промок до костей, а Гед дрожал во сне. Из жалости к другу и к самому себе Боб немного поколдовал, пытаясь чуточку отвести в сторону этот пронизывающий ветер, принесший дождь. Но ветер Открытого Моря не подчинился ему. Выполняя приказ Геда, Боб старался поддерживать сильный и ровный волшебный ветер, но здесь, вдали от суши, ему с трудом удавалось править погодой. Когда он это осознал, в сердце его заполз холодный страх, и Боб начал задаваться вопросом, сколько же у Геда останется волшебной силы, если плавание будет достаточно долгим, и они окажутся вдали от суши, населенной людьми?

Ночью на вахте снова был Гед и всю ночь вел лодку на восток. Когда настал день, морской ветер немного ослабел, и в небе время от времени проглядывало солнце. Но огромные волны по-прежнему взлетали в такую высь, что «Зоркая», кренясь, взбиралась на каждую, как на холм, на миг зависала на гребне, а потом камнем летела вниз, чтобы снова начать восхождение на следующую волну, зависнуть и упасть. И казалось, это продолжается целую вечность и никогда не кончится.

В тот вечер, после долгого молчания, Боб заговорил.

— Друг мой, — произнес он, — ты как-то раз сказал такое, что мне почудилось: ты твердо уверен, что рано или поздно, но мы придем к какой-то земле. Я не спрашиваю, почему ты так считаешь, но вдруг это очередной обман, новая ловушка, подстроенная Тенью, за которой ты столько времени безрезультатно гонишься? А вдруг она хочет, чтобы ты заплыл дальше, чем позволено заходить в океан человеку? Ибо в чужих морях сила наша слабеет и может совсем изменить нам. А Тень — не устанет, не умрет от голода. Она даже утонуть не может.

Они сидели рядом на гребной скамье, но Гед, повернув к нему голову, посмотрел на него как бы издалека, через разделявшую их широкую бездну. В глазах его была тревога, и он не спешил с ответом.

Наконец он сказал:

— Эстарриол, мы ее догоняем.

Услышав эти слова, Боб почему-то сразу поверил, что Гед говорит правду. И испугался. Но положил руку на плечо друга и сказал:

— Если так — хорошо.

И в следующую ночь на вахте стоял Гед — он просто уже не мог спать в темноте. И не заснул на рассвете, когда настал третий день. По-прежнему они легко летели вперед с неизменной, страшной скоростью, и Боб недоумевал, откуда берутся у Геда силы, чтобы час за часом поддерживать волшебный ветер здесь, в Открытом Море. Собственные силы Боба — о чем он хорошо знал — постоянно слабели, и ему приходилось как бы блуждать вслепую. Они уже столько времени плыли и плыли на восток, что Бобу начало казаться, будто слова Геда сбылись, и они заплыли за истоки моря и зашли за врата дневного света. Гед все время стоял на носу лодки и неотступно смотрел вперед. Но теперь его взгляд устремлялся не на океан — или, по крайней мере, не на тот океан, который видел Боб: протяжение серых, колышущихся вод, уходящее во все стороны до самого горизонта. Перед глазами Геда стояли иные картины, перекрывающие серое море и, как темная пелена, заслоняющие небо. Мрак сгущался, а завеса уплотнялась. Боб не различал того, что открывалось Геду, но он видел лицо друга, неотрывно всматривающегося в серую даль, и когда Боб вглядывался в это лицо, то иногда, на мгновение, и сам видел ту Мглу. Они по-прежнему сидели в одной лодке, но казалось, что Боб один плывет в ней на восток под морским ветром, в то время как Гед, тоже один, идет в то царство, где нет и не может быть ни востока, ни запада, ни восходов, ни закатов солнца. Даже звезд там нет.

И вдруг Гед выпрямился во весь рост на носу лодки и громко заговорил. Волшебный ветер тоже пропал, «Зоркая» потеряла ход и заколыхалась, как щепка, на крупной зыби. Хотя морской ветер дул с прежней силой прямо с севера, коричневый парус обвис и не шевелился. Лодка словно зависла на волнах, она мерно покачивалась на их могучем колыхании и никуда не двигалась.

Гед сказал:

— Убери парус!

Боб поспешил исполнить приказ, а Гед отвязал весла, вставил их в уключины и напряг спину, приготовившись грести.

Боб, который со всех сторон до самого горизонта видел только мощно вздымающиеся и опадающие волны, не понимал, зачем и куда они должны идти на веслах. Но немного погодя он обнаружил, что морской ветер быстро слабеет и волнение на море стихает. Лодка все меньше раскачивалась и подскакивала на волнах, и вдруг оказалось, что она летит вперед под мощными взмахами весел, которыми греб Гед, по почти неподвижному морю. Выглядело так, будто они вдруг очутились в бухте, со всех сторон защищенной землей. Боб все еще не мог разглядеть, что же открылось волшебному зрению Геда. Однако, когда Гед после очередного взмаха весел бросил вперед пристальный взгляд, Боб, хотя и не видел там темный склон под неподвижными звездами, все же постепенно начал различать вдали какую-то мглу, которая медленно приближалась и заползала во впадины меж волнами вокруг лодки. Он видел, что волнение стихает и море становится таким ленивым, будто сплошь забито здесь песчаными отмелями.

Возможно, в это вмешалась колдовская иллюзия, но навести ее могла только такая могущественная сила, в чье существование трудно было поверить. Никто на свете не способен заставить Открытое Море прикинуться сушей. Призвав весь свой здравый смысл и смелость, Боб проговорил Открывающее Заклятье, следя после каждого слова или даже слога, не задрожит ли, как марево, эта странная не то суша, не то отмель посреди океанских пучин. Но ничего подобного не происходило. Заклятие, которое он произносил, не покушалось на магию, сотворившую такую иллюзию. Боб хотел лишь прояснить свое собственное зрение, но, очевидно, его волшебство не имело в этих краях никакой силы. Хотя, возможно, не было никакой иллюзии, а они действительно добрались до края мира.

Не обращая внимания на Боба, Гед продолжал грести, но с каждым взмахом лодка плыла все медленнее. Гед то и дело оглядывался, будто выбирал путь среди проток, отмелей и мелей, которые видел только он один. Лодка подрагивала, словно ее киль касался дна. И хотя под лодкой лежали бездонные морские пучины, она вдруг застряла на мели. Гед достал весла, и уключины натужно заскрипели. Скрежет уключин прозвучал зловеще в мертвой тишине. Другие же звуки: плеск воды, свист ветра, хлопанье паруса — пропали, поглощенные огромным, бездонным молчанием, которое, возможно, ни разу еще не нарушалось с сотворения мира. Лодка не двигалась. Воздух замер — ни легчайшего дуновения ветерка. Море превратилось в песок — призрачный, расплывающийся, мертвый. Ничто не двигалось — ни в темном небе, ни на сухом, каком-то невещественном грунте, простирающемся во все стороны от лодки, в быстро сгущающейся мглистой тьме. Всюду, куда доставал глаз, виднелся только сухой песок.

Гед встал, взял свой жезл, легко переступил через борт лодки. Боб ожидал увидеть, как его друг проваливается в воду и начинает тонуть, поскольку был уверен, что со всех сторон вокруг только море, прикрытое сухой мглистой завесой, которая отрезала их от воды, неба и света. Он кинулся поддержать Геда. Но море исчезло, и Гед спокойно шел по суше, удаляясь от лодки. На темном песке отпечатывались его следы, и Боб слышал, как песок тихонько шуршит у него под ногами.

Жезл Геда начал неярко светиться, но не как чародейный огонь, а настоящим чистым белым свечением, которое постепенно разгоралось и вскоре так засияло, что пальцы волшебника, сжимавшие жезл, стали прозрачно-красными, как раскаленное стекло.

Гед удалялся от лодки широким размашистым шагом, но трудно сказать, в каком направлении. Потому что никаких направлений не было — ни севера, ни юга, ни востока, ни запада — было только удаление и сближение.

Бобу свет жезла в руках Геда казался огромной звездой, медленно уплывающей во тьму. А тьма вокруг него густела и уплотнялась, становилась все чернее, смыкалась все теснее. То же самое видел Гед, смотревший вперед сквозь свет жезла. Спустя какое-то время он увидел Тень на самом дальнем и слабом пределе света, излучаемого жезлом. Тень двигалась по песку навстречу ему.

Поначалу она была бесформенна, но, постоянно надвигаясь на него, принимала человеческие очертания; вскоре Гед узнал в нем своего отца, кузнеца. Едва он узнал его, в тот же миг перед ним оказался не старик, а юноша. И Гед увидел ненавистное лицо Яхонта, красивое и наглое, и серый плащ с серебряной застежкой, и надменную упругую поступь. Взор его, неподвижно устремленный на Геда сквозь разделявший их темный, мглистый воздух, пылал ненавистью. Гед не остановился, лишь слегка замедлил шаг и, продолжая идти, поднял жезл чуть повыше. Свет стал ярче, а Яхонт вдруг превратился в Печварри. Лицо Печварри казалось вздувшимся и бледным, как у утопленника, и он протягивал к Геду руки, маня его к себе. Гед по-прежнему не останавливался и шел шел вперед, и теперь их разделяло всего несколько ярдов. И тогда Тварь, которая надвигалась на него, снова изменилась. Она простерла в обе стороны что-то вроде огромных чудовищных крыльев и начала извиваться и корчиться, то раздуваясь, то опадая и съеживаясь. На мгновение оттуда глянуло лицо Скиорха, потом — два неподвижных затуманенных глаза, потом проявилось еще одно, совсем жуткое лицо — он не понял, чье, не понял даже, человек то или некое чудовище — с губами, искривленными в муке, и глазами, похожими на провалы в черную пустоту.

При виде этого лица Гед поднял жезл еще выше, и тогда излучение обрело непереносимую яркость; сияние белого огня было столь страшным, что покоряло и разрывало даже черную древнюю тьму. И в его свете все человеческое словно сползло с Твари. Она начала сжиматься, опала, почернела и поползла по песку на четырех коротких когтистых лапах. Но ползла она все-таки вперед, на Геда, подняв к нему слепую бесформенную морду без рта, без ушей и без глаз. И когда наконец они сошлись, то в волшебном белом сиянии она стала кромешно черной. Окруженная со всех сторон белым огнем, она вскинулась на дыбы. В молчании сошлись лицом к лицу человек с Тенью и остановились.

Громко и ясно Гед произнес имя Тени, взорвав древнюю тишину. В тот же самый момент Тень тоже выговорила, без языка и губ, то же слово:

— Гед!

Два голоса слились в один.

Выпустив жезл, Гед протянул вперед руки и схватил свою Тень — эту черную часть собственного существа; и она тоже потянулась к нему. Тьма и Свет сошлись и стали единым существом.

Но Бобу, издали следившему за происходящим сквозь мглистые сумерки, показалось, что Гед побежден, ибо яркое сияние начало тускнеть и меркнуть. Отчаяние и гнев наполнили его душу, и он спрыгнул из лодки на песок и побежал, чтобы спасти друга или умереть вместе с ним; он мчался к тускнеющему, дрожащему свету, угасающему в пустой тьме иссохшей страны. Неожиданно почва стала уходить у него из-под ног, будто он ступил на зыбучий песок. Боб взмахнул руками, теряя равновесие, и вдруг оказалось, что он барахтается в тяжелых холодных волнах, захлебываясь водой. Внезапно вокруг него вспыхнул мир — оглушающим шумом, ярким блеском дневного света, лютым холодным ветром и горечью соленой морской воды во рту. И он понял, что тонет в самом настоящем живом море.

Рядом на волнах покачивалась пустая лодка. И больше ничего. Вершины волн обрушивались на Боба, били в лицо и заливали водой глаза. Он плавал плохо, но держался на поверхности воды и понемногу приближался к лодке. Наконец он схватился за борт и влез в лодку. Кашляя и отплевываясь, отирая рукой с лица воду, стекавшую с волос, Боб отчаянно озирался, не зная даже, в какую сторону надо глядеть. С трудом он высмотрел среди волн что-то темное — далеко от лодки, там, где только что простирался песок, а теперь бушевало вольное море. Он схватился за весла и начал грести как одержимый. Боб доплыл до друга и, ухватив Геда за руку, втащил его в лодку.

Гед находился в каком-то оцепенении и смотрел, ничего не видя. На его теле Боб не заметил ни ран, ни других видимых повреждений. Черный тисовый жезл, давно погасший, Гед крепко сжимал в правой руке и не отдавал. И не говорил ни слова. Совершенно обессиленный, промокший, дрожащий как в ознобе, он лежал темной кучкой на дне лодки возле мачты. Гед ни разу не глянул на Боба, пока тот поднимал парус и разворачивал лодку, чтобы подвести под северо-восточный ветер. Кажется, он ничего не видел. Однако его взгляд был устремлен куда-то вперед. А там, впереди, где село солнце, на клочке ясно-синего, уже темнеющего неба, проглянувшего между грядами облаков, появилась молодая луна. Краешек лунного серпа цвета слоновой кости, осветивший темный океан отраженным солнечным светом.

Приподняв голову, Гед смотрел на запад, на далекий лунный серп. Он смотрел на него очень долго, а потом встал на ноги, выпрямился, взял жезл и поднял его двумя руками, как воин поднимает длинный меч. Он оглядел море, вздувшийся коричневый парус над своей головой, потом посмотрел в глаза своему другу.

— Эстарриол, — сказал он. — Видишь, это свершилось. Я снова стал самим собой. И я свободен. С нею покончено. — И он засмеялся. — Рана исцелена. Я жив! И свободен!

И вдруг он согнулся, спрятал лицо в ладонях и заплакал, как ребенок.

Все это время Боб следил за ним с тревогой и страхом, не зная наверняка, что именно произошло на темной земле. Он не был уверен, кто с ним в лодке — Гед или Тварь, принявшая его облик. Поэтому он сидел, не снимая руки с якоря, готовый в любую минуту пробить днище лодки и утонуть здесь, в Открытом Море, вместе со злобной Тварью, только бы не везти ее в Земноморье. Ведь, возможно, что вовсе не Гед, а Тень сидела здесь в лодке в его обличье. Но сейчас, глянув в лицо своему другу и услышав, что он сказал, Боб облегченно вздохнул, и все его сомнения и страхи отлетели прочь. Он понял, что произошло: Гед не погиб и не потерпел поражение, но, назвав своим именем тень своей смерти, вновь стал прежним Гедом — человеком, который, познав свою истинную сущность, уже не станет подчиняться чьей-либо власти и служить чьим-то целям, кроме своих. Поэтому он будет теперь жить лишь ради самой жизни и никогда не будет служить силам разрушения, страдания или ненависти, и никаким другим темным силам и целям. В самой древней песне «Сотворение Эи» есть слова:

Лишь в молчании — слово, Лишь во тьме — свет. Лишь в умирании — жизнь. Ярок полет ястреба В пустынном небе.

Эти слова громко напевал теперь Боб, правя на запад, и они летели в зимней ночи на крыльях холодного ветра, который дул им в спины из беспредельности Открытого Моря.

Они плыли на запад восемь дней, а потом еще восемь, прежде чем снова увидели землю. Много раз пришлось им наполнять свои бурдюки соленой морской водой и опреснять ее наговором. Они пытались ловить рыбу, но даже с помощью Самых сильнодействующих рыбацких наговоров и призываний ловилось очень мало, очевидно, рыбы в Открытом Море не знали своих истинных имен и потому не обращали внимания ни на какую магию. Когда из съестного у них не осталось ничего, кроме нескольких кусков вяленого мяса, Геду припомнились слова Ивы, когда он похитил с очага одно печенье: что он пожалеет об этом, когда ему придется голодать в море. Но даже голод казался приятным, если вызывал подобные воспоминания. Ведь это Ива с уверенностью сказала им, что Гед с ее братом вернутся домой.

Всего три дня нес их на восток волшебный ветер, но для возвращения на запад им потребовалось шестнадцать дней. Еще ни один человек не вернулся из таких далеких восточных краев, в какие заплыли юные волшебники Эстарриол и Гед, отправившиеся в плаванье в открытой лодке, да еще в Красные Ночи зимнего безлунья. На пути им не встретилось жестоких штормов, и, чтобы держать верный курс, им хватало компаса и звезды Толбегрен. Возвращались они чуть севернее того курса, каким плыли на восток, поэтому миновали Астовел и прошли вне пределов видимости Дальнего Толея и Снега. Первой встретившейся им землей была южная оконечность Коппиша. Они увидели поднимающиеся над волнами утесы, похожие на огромную крепость. Над бурунами с громкими криками кружили морские чайки, а ветер относил в сторону голубоватые дымки очагов прибрежной деревушки.

Оттуда до Иффиша совсем недалеко. Тихим сумеречным вечером накануне снегопада вошли они в гавань Исмая и привязали у причала лодку «Зоркую», которая донесла их до берегов царства смерти и вернулась с ними обратно. Потом они поднялись по узким улочкам вверх, к дому волшебника. И когда они переступили порог комнаты, освещенной горящим камином, шагнув в тепло и мир, на душе у них было легко и светло. А навстречу им, плача от счастья, бежала Ива.

Если Эстарриол с Иффиша и сдержал свое слово, сложив песню о первом подвиге Геда, то она до нас не дошла. Хотя в Восточном Просторе рассказывают одно предание о рыбацкой лодке, которая далеко-далеко от всех земель, посреди океана, над морской бездной вдруг села на мель. На Иффише утверждают, что в лодке был волшебник Эстарриол, но на Токе, где о нем никто не знает, говорят, что это случилось с двумя рыбаками, которых шторм занес далеко в Открытое Море. На Хольпе рассказывают, что те рыбаки были с их острова, добавляя при этом, будто им так и не удалось стащить лодку с отмели. Так, передавая историю от острова к острову, сказители изменяют имена героев, а также подробности и обстоятельства самого приключения. Известна еще «Песнь о Тени», но в ней остались лишь некоторые черты сходства с приключением, которое действительно произошло тогда с Гедом, — ведь в течение многих лет историю передавали из уст в уста, что-то забывая, а что-то сочиняя от себя. А в «Деяниях Геда» об этом плавании вообще ничего не говорится, равно как и о встрече героя с Тенью, а также и о других приключениях тех лет. «Песнь» начинается с того, как Гед, целый и невредимый, возвращается с Драконьих Островов, а затем в ней сразу говорится о приключениях волшебника с Кольцом Эррет-Акбе из Атуанских Могил. Одним словом, жизнь Геда достаточно известна лишь с того времени, как он, избранный Верховным Магом Земноморья, снова прибыл на остров Рок.

—Домой, Тенар! Иди домой!

В глубокую долину спускались сумерки. Вот-вот должны были зацвести яблони, кое-где в тени ветвей уже сияли, как звездочки, распустившиеся до срока бело-розовые цветки. По междурядьям сада, по густой и влажной молодой траве бегала маленькая девочка, счастливая от переполнявшего ее чувства беспричинной радости. Она слышала, как ее позвали домой, но пробежала еще один круг, прежде чем направилась к дому. На пороге хижины, освещенная горящим в доме очагом, ее ждала мама. Женщина следила за девочкой: та приближалась к ней, подпрыгивая и пританцовывая, как пушок от семян чертополоха, который несет ветер над травой в тени яблонь.

Возле угла хижины, соскребая с мотыги налипшую землю, стоял отец. Он говорил матери:

— Ну чего ты так дрожишь над этим ребенком? Через месяц они явятся и заберут ее. Вот и весь разговор. Все равно, что похороним заживо. Зачем так привязываться к ней, коли все равно придется потерять? Нам от нее никакой пользы. Если б заплатили, тогда был бы хоть какой-нибудь прок. Но ведь не заплатят. Просто заберут — и делу конец.

Мать ничего не отвечала, она смотрела, как девочка, остановившись, сквозь деревья вглядывается в небо. Над высокими холмами и над садом просияла яркая звезда.

— Не наша она, — продолжал отец. — И никогда не была нашей с тех пор, как они заявились к нам и сказали, что быть ей Жрицей при Могилах. Ну почему ты никак не хочешь этого понять? — голос мужчины был груб, в нем чувствовались и обида, и горечь. — У нас, кроме нее, еще четверо. Вот те — наши, они останутся здесь, а она — нет. Поэтому не надо так к ней льнуть. Пусть уходит!

— Когда придет срок, — сказала женщина, — я отдам ее.

И она наклонилась вперед, чтобы встретить девочку, которая подбегала к ней, топая по земле босыми белыми ножками.

Мать заключила малышку в объятия, нагнувшись к девочке, чтобы поцеловать черную как смоль головку. Белокурые волосы женщины отливали золотом в отсветах огня из хижины.

Отец остался во дворе, он стоял босой на холодной земле, и ясное весеннее небо быстро темнело у него над головой. Теперь, наедине, когда он мог дать себе волю, лицо его выражало горе — такое тупое, неистовое горе, что у него просто не было слов, чтобы излить его. Наконец и он, передернув плечами, вошел вслед за женой в хижину, освещенную очагом и звеневшую от детских голосов.

ронзительно протрубил и смолк рог. В наступившей вслед за этим тишине слышны были лишь звуки шагов, подчиняющихся единому ритму, который еле слышно отбивал барабан; его тихие, размеренно-медлительные удары напоминали биение огромного сердца. Кровля Престольной Палаты была в трещинах, а в одном месте между колоннами обвалилась целая плита каменного потолка и черепицы, сквозь эти отверстия в зал падали наискось неровные полосы солнечного света. После восхода солнца прошел всего час. Холодный воздух был неподвижен, засохшие листья растений, пробившихся между мраморными плитами пола, серебрились инеем и обламывались, когда жрицы задевали за них черными подолами своих одеяний.

Они шли, выстроившись в четыре ряда по четыре, по огромному залу меж двумя рядами колонн. Глухо и монотонно бил барабан. Никто не произносил ни слова, и никто не наблюдал за этим шествием. Облаченные в черное девушки несли в руках факелы; когда они проходили через освещенные солнцем места, пламя было красным, но едва жрицы вступали в темный пролет, свет факелов становился светлее и ярче. Все мужчины — стражи, трубачи, барабанщики — ожидали снаружи, на ступенях Престольной Палаты. За порог огромной двери имели право входить только эти женщины в глухих черных одеяниях с капюшонами; сейчас они четырьмя рядами приближались к пустому Престолу.

Вслед за ними в зале появились две высокие женщины; в черных своих одеждах они почти растворялись в полутьме. Одна прямая и тонкая, другая — тучная, тяжело переваливающаяся с ноги на ногу. Между ними шла девочка примерно шести лет. Она была в прямой белой рубашке, босая, с голыми руками и ногами. В этом зале девочка казалась совсем маленькой, просто крохотной. У подножия черных ступеней, ведущих на возвышение к Престолу, их ожидали другие черные жрицы. Приблизившись к ним, две женщины остановились. И вытолкнули вперед ребенка.

Стоящий на высокой платформе Престол обрамляли с обеих сторон, подобно занавесям, две огромные черные полосы, спадавшие из мрака под крышей; то ли настоящие драпировки, то ли очень густые тени, — в полутьме невозможно было различить. Черный Престол был украшен золотом и драгоценными каменьями, смутно отсвечивающими со спинки и подлокотников. Престол казался гигантским. Если бы какой-нибудь человек отважился сесть на него, он выглядел бы просто карликом. Но трон не предназначался для человека. И пустовал. Никто и никогда не восседал на нем, кроме теней.

В одиночестве девочка начала восходить к Престолу и прошла четыре ступеньки из семи. Она ступала по мраморным ступеням, тоже высоким, широким и черным с красными прожилками. Ребенку, чтобы подниматься по ним, приходилось вставать на каждую ступень обеими ножками. Посредине четвертой, прямо перед троном, стоял грубый обрубок огромного ствола с углублением наверху. Девочка опустилась перед обрубком на колени и положила голову в углубление; чтобы устроиться удобнее, ей пришлось немного повернуть голову в сторону. И она неподвижно застыла в этом положении.

Из полосы мрака справа выступил человек в белой шерстяной тунике, подхваченной поясом, и начал спускаться по ступенькам к ребенку. Лицо его закрывала белая маска. Обеими руками держал он кованый меч из сверкающей стали, достигавший в длину пяти футов. Без единого слова и без малейшего колебания человек в белом взмахнул мечом, занося его над головой девочки. Барабан смолк.

Достигнув высшей точки, клинок застыл в мгновенном равновесии, но в этот самый миг из полосы мрака слева от Престола появился человек в черном, сбежал вниз по ступенькам и тонкой черной рукой схватил запястье, уже готовое свершить акт жертвоприношения. Оба человека застыли на целую минуту: оба — и белый, и черный — безликие, похожие на танцоров, стоящих в странной позе над неподвижным ребенком, над шейкой, беззащитно белевшей между раздвинутыми в стороны черными волосами.

Потом, в абсолютной тишине, они отпрянули друг от друга, взбежали вверх по ступенькам и исчезли в черном сумраке за Престолом. Тогда вперед выступила одна из жриц и пролила из сосуда на ступеньку рядом с коленопреклоненным ребенком какую-то жидкость. В полумраке зала лужица выглядела совершенно черной.

Девочка поднялась на ноги и с трудом спустилась вниз по четырем ступенькам. Когда она остановилась у подножия, две высокие жрицы набросили на нее черное платье, покрывало, капюшон и повернули лицом к темной лужице и Престолу.

Голос возвестил:

— О Безымянные, воззрите на отданную вам деву, что родилась на свет безымянной! Примите ее жизнь, все годы ее жизни и саму ее смерть, которая тоже принадлежит вам. Да будет она приятна и желанна вам! Поглотите ее!

Другой голос, пронзительный и резкий, как трубный зов, ответил:

— Она поглощена! Поглощена!

Ребенок замер, глядя из-под черного капюшона вверх на Престол. Пыль так густо покрывала спинку и подлокотники в виде огромных когтистых лап, что украшавшие их драгоценные камни казались тусклыми стекляшками. Престол был затянут паутиной, виднелись белые крапинки птичьего помета. Трех последних ступенек перед Престолом, нависавших над четвертой, где девочка стояла коленопреклоненная под мечом, никогда не касалась нога смертного. Пыль на них лежала таким толстым и плотным слоем, что ступени напоминали пологий откос серой земли, а испещренный красными прожилками мрамор был почти неразличим под напластованиями, которые оставались нетронутыми уже много веков.

— Она поглощена! Поглощена!

Резко ударил барабан и забил снова, теперь громче и чаще.

Шаркая ногами, жрицы выстроились в прежнем порядке, повернулись, и процессия двинулась назад, прочь от трона, к далекому светлому прямоугольнику двери, выходящему на восток. По обе стороны от шествующих жриц тянулись вверх, в темноту под потолком, толстые сдвоенные колонны, похожие на ноги каких-то гигантов. Девочка шла среди жриц, одетая, как и они, в черное, и ее босые ножки ступали по ледяным камням, стараясь не топтать замерзшей травы. Когда на ее пути вспыхнула полоса солнечного света, падающего наискось сквозь разрушенный потолок, она даже не глянула вверх.

Стражи, оставшиеся снаружи, держали двери широко раскрытыми. Черная процессия вышла из храма под блеклый, холодный свет и пронизывающий ветер раннего утра. В глаза женщинам ударило слепящее солнце, а вдалеке, на востоке, открывался огромный простор. Желтый солнечный свет падал на горы, закрывающие вид на запад, и на фасад Престольной Палаты. Другие строения, расположенные ниже по склону холма, все еще лежали в пурпурной тени. Только Храм Богов-Близнецов, который стоял на невысоком бугре, был освещен, и его крыша, недавно вызолоченная, ярко пылала, отвечая блеском на свет рождающегося дня. Черная процессия жриц, четыре ряда по четыре, спускалась по извилистой тропке с Могильного Холма, и женщины начали что-то выпевать негромким речитативом. Напев был простой, всего три ноты, повторяющиеся без конца, а слова, которые они произносили снова и снова, относились к такой старине, что смысл их давно был утрачен. Так случается, когда в степи стоит верстовой столб и указывает дорогу, которая давно уже исчезла. Вновь и вновь выпевали они пустые, ничего не значащие для них слова.

Весь торжественный день Возрождения Жрицы был наполнен приглушенным распевом тихих женских голосов, сливающихся в нескончаемое, монотонное гудение.

И весь день девочку водили из комнаты в комнату, из храма в храм… В одном месте ей положили на язычок соли, в другом она долго стояла на коленях, обратив лицо на запад, пока ее коротко подстригали и омывали голову маслом и душистым уксусом; в третьем она лежала ничком на глыбе черного мрамора перед алтарем и слушала, как над ней визгливо оплакивают чью-то смерть. И весь день ни она, ни жрицы ничего не ели и не пили. Когда на вечернем небе появились звезды, девочку, совсем голую, положили на постель между двумя коврами из овчин; в комнате, где она не спала ни разу, в доме, много лет простоявшем закрытым, в котором совсем не было окон. Высота комнаты заметно превышала длину, и в ней пахло чем-то несвежим и затхлым, чуть ли не мертвечиной. Не сказав ни слова, женщины ушли и оставили ее в темноте.

Девочка лежала неподвижно, в той же позе, в какой ее положили. Глаза были широко раскрыты. Так прошло несколько часов.

Потом она увидела на стене дрожащий отсвет. Кто-то неслышно вошел в комнату, прикрыв ладонью тростниковую свечку. Огонек мерцал не ярче светлячка. Послышался сиплый шепот:

— Эй, Тенар! Ты здесь?

Девочка не ответила.

Тогда из мрака вынырнула голова: странная, гладкая и бледно-желтая, как очищенная картофелина. Глаза тоже походили на картофельные глазки, крохотные и коричневые. Нос между огромными щеками, напоминающими плоские глыбы, казался совсем маленьким, рот выглядел безгубой щелью. Не шевелясь смотрела девочка на ужасное лицо широко открытыми, темными, застывшими глазами.

— Тенар, малышка, миленькая, ты же здесь, — проговорил сиплый голос, высокий, как у женщины, но не женский. — Мне нельзя сюда заходить, мое место за дверью, на крыльце. Там я и был, но не утерпел, пришел глянуть, каково-то малышке Тенар после сегодняшнего. Ведь целый день… Послушай, маленькая, сладкая моя, да хорошо ли ты себя чувствуешь?

Он приблизился к ней совершенно беззвучно, несмотря на свою тучность, и протянул к ней руку, как бы собравшись погладить по головке.

— Я больше не Тенар, — произнесла девочка, глядя на него неподвижным взором.

Его рука замерла на полпути, и он не посмел прикоснуться к малышке.

— Да, — сказал он сиплым шепотом, помедлив. — Я, конечно, знаю. Теперь ты маленькая Поглощенная. Но я…

Она не ответила.

— Очень трудный день для такой малышки, — человек переминался в темноте с ноги на ногу, а крохотный язычок света подрагивал в большой желтой руке.

— Тебе не подобает заходить сюда, Манан.

— Конечно, нельзя, я знаю. Внутрь мне вступать запрещено. Спокойной ночи, маленькая… Доброй ночи.

Девочка не ответила. Манан, помедлив, повернулся и вышел. Подрагивающий свет угас на высоком потолке кельи. Маленькая девочка, оставшаяся без имени, та, кого отныне надлежало звать лишь Арха, то есть Поглощенная, продолжала лежать на спине, неотрывно глядя в потолок.

зрослея, она все забывала, даже свою мать, но при этом не осознавала, что теряет. Она принадлежала этому Селению, этим Могилам, принадлежала всегда. Лишь изредка, в длинные летние вечера, когда ей случалось взглянуть на иссохшие западные горы, которые в отсветах вечерней зари вдруг вспыхивали подобно золотистой львиной шкуре, она неожиданно припоминала огонь, горящий в очаге… да нет, горевший когда-то очень давно… и бросавший такие же странные золотистые отсветы. А за этим являлись воспоминания о том, как ее держали на руках — и это тоже было странно, потому что здесь никто не смел до нее дотрагиваться. Потом приходило еще одно воспоминание, очень приятное: нежный запах волос, только что вымытых и сполоснутых настоем шафрана, и вслед за этим — сами волосы, ее волосы, только длинные-предлинные. И еще одни, совсем другие, чудесные золотистые волосы цвета вечерней зари и огня в очаге. И это все, что осталось от прежней жизни.

Разумеется, она знала о себе гораздо больше, чем помнила, потому что девочке рассказывали всю ее историю. Когда ей было семь или восемь лет, и она впервые задумалась о том, кто она и почему все вокруг называют ее Архой, малышка пришла к своему попечителю Манану и потребовала:

— Расскажи мне, Манан, как я была избрана.

— Ох, малышка, ты уже все знаешь.

Действительно, она знала; высокая, худая жрица по имени Тхар спокойным, равнодушным голосом рассказывала ей об этом много раз, и девочка давно уже выучила наизусть свою историю.

Она ответила:

— Конечно же, знаю. Когда скончалась Жрица Могил, один месяц по лунному календарю творились погребальные и очистительные обряды. После этого жрицы и попечители Священного Селения отправились в путь, пересекли пустыню и начали свое великое странствие по градам и весям Атуана, всюду разыскивая и расспрашивая. Они искали новорожденное дитя, девочку, явившуюся в мир в ту самую ночь, когда отошла Жрица. Когда им удавалось найти такого младенца, они останавливались, выжидая и наблюдая. Ибо разыскиваемое дитя, здоровое и телом, и духом, подрастая не должно болеть ни рахитом, ни оспой, ни другими хворями; не подвергнуться порче и не ослепнуть. Когда же ребенок безупречно и беспорочно достигнет возраста пяти лет, тогда станет ясно, что тело его воистину есть тело почившей Жрицы. Тогда следует сообщить об этом ребенке Божественному Королю, который царствует в Авабате, а дитя доставить в Храм и наставлять в течение одного года. Когда пройдет год, девочку нужно привести в Престольную Палату, а ее имя отдать тем, кто отныне превратится в ее Господ — Безымянным Богам. Ибо она сама безымянная, их Жрица, которая Вечно Возрождается. Именно так все и произошло с тобой.

Она повторила слово в слово все, что рассказывала ей Тхар, а Арха ни разу не посмела выспросить у нее какие-нибудь подробности. Худая высокая жрица не была жестокой, но всегда оставалась ровной и холодной; она жила, подчиняясь неким железным правилам, и потому Арха испытывала перед нею благоговейный страх. Но она не боялась Манана, скорее наоборот — девочка давно уже наловчилась командовать им. Поэтому она повторила свое требование:

— А теперь ты расскажи, как я была избрана!

И он, уже не в первый раз, начал рассказывать:

— Отсюда мы вышли на третий день после новолуния и направились на северо-запад. Этот день был назначен потому, что прежняя Арха почила в третий день предыдущего месяца. Вначале мы пришли в Тенакбах, огромный город, хотя бывалые люди утверждают, что по сравнению с Авабатом он все равно, что блоха рядом с коровой. Но для меня и Тенакбах был достаточно велик: целых десять сотен домов! Оттуда мы направились в Гар. Но ни в одном из городов не нашли девочки, родившейся в третий день минувшего месяца; встречались мальчики, но мальчики, понимаешь, нам не нужны. Так мы добрались до холмистой местности к северу от Гара и начали обходить города и селения. Это мой родной край. Я родился там, среди холмов, где текут реки и зеленеют долины. Не то, что здесь, в пустыне.

Когда рассказ дошел до этого места, сиплый голос Манана стал каким-то чудным, а маленькие глазки совсем пропали среди складок лица. Сделав небольшую паузу, он продолжал:

— Мы не прекращали поиски и неустанно расспрашивали родителей младенцев, чьи дети явились на свет в минувший месяц. Находились такие, что лгали нам, утверждая: «О да, конечно, наша дочка родилась в третий день минувшего месяца!» Понимаешь, бедность там такая, что родители всегда рады избавиться от лишнего рта, особенно, если это девчонка. Встречались и такие бедняки, что жили на отшибе, в уединенных хуторах; они совсем не считают дней и вряд ли знают, как исчисляется время, поэтому они не могли сказать, когда родился их ребенок. Но опытные люди всегда сумеют разобраться в таких вещах. Это непростая работа, и она требовала от нас немалого терпения. Наконец, отыскали мы одно дитя в деревушке, где всего лишь десять хижин, в долине западного Энтата. Эта долина утопала в садах. На вид малышке можно было дать месяцев восемь. Но родилась она в ту ночь, когда отошла Жрица Могил, именно в час ее смерти. Чудесное дитя, оно уже сидело на коленях у матери и поглядывало на нас сверкающими глазенками, а мы стояли, набившись в тесную хижину, как летучие мыши в пещеру. Отец девочки, бедняк, работал в саду богача, где ухаживал за яблонями, и всего-то имел пятерых детей да одну козу. Даже лачуга ему не принадлежала. Все мы столпились в том домишке, и стоило увидеть, как жрицы смотрят на ребенка и переговариваются между собой, чтобы сразу понять, о чем они думают: все, нашли Возрожденную. И мать девочки тоже поняла. Она не проронила ни слова, лишь прижимала к себе ребенка. На другой день мы снова явились туда. И ты только представь себе! Малютка с ясными глазами лежит в своей кроватке, сплетенной из тростника, и так плачет, так визжит, а мать вопит еще громче, чем дочь. Все тельце у девочки красное, как в лихорадке, и покрыто красной сыпью. Мать кричит: «Ох! Ох! Это палец колдуньи коснулся моей доченьки!» Она хотела сказать, что у малышки оспа. У нас в деревне оспу тоже называли «палец колдуньи». Но Коссиль, та самая, которая теперь Жрица Божественного Короля, направилась прямо к постельке и взяла малышку на руки. Все так и попятились к дверям, и я с ними вместе. Я свою жизнь ценю не так уж высоко, но кто по доброй воле войдет в дом, где объявилась оспа? Лишь одна Коссиль тогда не испугалась. Как я уже сказал, взяла она девочку на руки и говорит: «Нет у нее никакой лихорадки!» Затем плюнула на свой палец, потерла сначала одну красную отметину, потом другую — и, понимаешь ли, те сошли одна за другой. Все! Это был всего лишь ягодный сок! Бедная дурочка, эта мать! Она-то думала, что сумеет перехитрить нас и оставить себе свое дитя!

И Манан при этих словах рассмеялся от полноты души, желтое лицо его почти не изменилось, лишь тяжело затряслись щеки — да еще бока.

— Ну, муж ее тут же поколотил, — продолжал он. — Прямо при нас, потому что боялся гнева жриц. После этого мы пустились в обратный путь, снова через пустыню, и вернулись сюда. Но с тех пор каждый год один человек из Священного Селения являлся в ту деревушку среди садов, чтобы проверить, как растет девочка. Так продолжалось пять лет, а на шестой в путь отправились Тхар и Коссиль вместе со стражей храма и солдатами в красных шлемах, которых приставил к ним в качестве свиты Божественный Король. Благополучно добрались они до деревни и столь же благополучно доставили сюда девочку, ибо она воистину оказалась Возрождающейся Жрицей, а значит, искони принадлежала этому Селению… А теперь скажи мне, малышка, кто была та девочка?

— Я, — сказала Арха, глядя куда-то вдаль, словно пытаясь рассмотреть что-то, но не могла увидеть, потому что это ускользало от ее взора.

Один раз она спросила:

— А что делала она… та мать, когда пришли, чтобы забрать у нее дитя?

Но Манан об этом ничего не знал, ибо в последнее путешествие жрицы не брали его с собой.

Арха тоже ничего не помнила. Да и зачем ей эти воспоминания? Ведь все прошло, прошло навсегда. Она прибыла туда, где ей следовало быть с самого начала. В целом мире она знала лишь одно место: Священное Селение у Атуанских Могил.

Первый год, который девочка провела здесь, она жила в большой общей спальне вместе с другими послушницами, девочками от четырех до четырнадцати лет. Даже тогда Манан занимал особое место среди Десяти Попечителей, потому что был ее личным Попечителем, а ее детская кроватка стояла не в главной комнате — длинной, с низкими нависающими балками потолка, — а в маленькой нише, частично отгороженной от общей спальни Большого Дома. Оттуда она слышала, как другие девочки подолгу хихикали и шептались перед тем, как заснуть, а по утрам зевали в серых сумерках, заплетая друг другу волосы. А когда ее сделали Поглощенной, Архой, она начала спать одна в Малом Доме. И эта постель, и эта комната отныне стали ее постелью и ее комнатой на всю оставшуюся жизнь. Этот Дом был ее домом, Домом Жрицы Безымянных, и никто не смел войти в него без ее дозволения. Когда она была еще маленькой, то специально подольше не отвечала на стук в ее дверь, и лишь спустя некоторое время говорила: «Можно войти!» И ее раздражало, что две Верховные Жрицы — Коссиль и Тхар — входили к ней в Дом без стука, очевидно, считая ее дозволение чем-то само собой разумеющимся.

День проходил за днем, год за годом — все похожие один на другой. Девочки в Священном Селении у Атуанских Могил проводили время в классах, за уроками. Они не играли ни в какие игры, потому что на это просто не хватало времени. Они разучивали священные песнопения и танцы, изучали историю Каргадских Земель и божественные таинства, особенно тех Богов, которым они предназначены служить: Божественного Короля, который царил в Авабате, и Братьев-Близнецов Атваха и Вулуаха. Но ритуалы и таинства Безымянных изучала только Арха, и только один учитель был у нее для этих уроков. Поэтому час или два Жрица занималась отдельно от девочек, но остальное ее время, как и у всех, уходило на повседневную работу. Они учились прясть и ткать овечью шерсть, они трудились в поле и в огороде, сажая злаки и овощи, убирая урожай. Они готовили себе пищу: варили чечевицу, мололи зерно на грубую муку для овсяной каши или тонкую муку для лепешек. Они заготавливали впрок выращенные ими продукты: лук, капусту, козий сыр, яблоки, мед.

Больше всего девочки любили те дни, когда их отпускали ловить рыбу в мутной зеленоватой реке, которая протекала в пустыне, в полумиле к северо-востоку от Священного Селения. Прихватив с собой вместо полдника яблоко или холодную лепешку и спрятавшись от солнца в укромном местечке, в камышах, они могли просидеть там целый день, глядя, как течет ленивая зеленая вода и тени облаков столь же медленно перемещаются в сторону гор. Иногда кто-то из девочек громко взвизгивал от восторга, выхватывая из воды сверкающую рыбину, которая, шлепнувшись о берег, тут же начинала хватать ртом воздух. Но в тот же миг появлялась Меббет и шипела, словно уж:

— Неужели не можешь помолчать, визгливая дуреха?

Меббет служила в Храме Божественного Короля. Эта молодая смуглая женщина имела твердый и острый характер. Рыбная ловля составляла главную страсть ее жизни. Поэтому на реке следовало сидеть от нее подальше и помалкивать, иначе после первой же оплошности она могла лишить вас удовольствия рыбалки, а вместо этого заставить летом в засуху таскать воду из реки. Это было самое трудное и тоскливое занятие; сначала идти по жаре, под палящим солнцем целых полмили вниз к реке, а затем, набрав два ведра воды, тащить их на коромысле в Священное Селение, да побыстрее. Первая сотня ярдов давалась легко, но потом ведра быстро тяжелели, коромысло жгло плечи, как раскаленное железо, а глаза слепли от жгучего света. Каждый шаг давался все труднее, все медленнее приближалась цель. Вот уже идешь по тропке меж овощных грядок в огороде, вот вступаешь в прохладную тень на заднем дворе за Большим Домом и с шумным плеском опорожняешь ведра в большую бочку. Но в ту же минуту надо поворачивать и начинать все сначала, и это повторяется снова и снова, и так день за днем, без конца.

Священным Селением называлась обнесенная стеной территория Храма. Здесь находились самые древние и самые чтимые святыни всех Четырех Каргадских Земель. За стеной Храма обитало сотни две людей и стояло много построек: три Храма, Большой Дом, Малый Дом, кельи, где жили евнухи-попечители. Снаружи, у самой стены, лепились бараки, где селились стражи, и хижины, где ютились рабы. Там же располагались амбары, склады, загоны для овец и коз, другие хозяйственные постройки. Все это выглядело как маленький городок, если смотреть издали, с вершин выжженных холмов, на которых не росло ничего, кроме шалфея и диких пустынных трав, жестких, как проволока, и образующих редкие, беспорядочно разбросанные кочки. Даже с равнины, на востоке, издалека можно было увидеть золотую кровлю Храма Богов-Близнецов, которая мерцала и отсвечивала, как крапинка слюды в каменной глыбе.

Сам этот Храм представлял собой простой каменный куб, покрытый снаружи белой штукатуркой — без окон, с низеньким портиком и дверью. Куда ярче и живописнее выглядел выстроенный чуть ниже и несколько столетий позднее Храм Божественного Короля, с большим портиком, массивными колоннами и разрисованными капителями: на каждую из этих колонн пошел целый кедровый ствол, доставленный кораблем с Хур-ат-Хура, где сохранились кедровые леса. С побережья до Священного Места прямо по голой равнине их тащили упряжки рабов, до двадцати человек на одно бревно.

Только приблизившись с востока к Священному Селению и различив золотую кровлю и белые колонны, можно заметить над ними на самой вершине холма полуразрушенное коричневато-красное, как вся окрестная пустыня, сооружение. Третий Храм был самым древним строением, возведенным каргадской расой. Это была огромная, приземистая, с приплюснутым куполом и кое-как заделанными проломами в стенах Престольная Палата.

За Палатой, охватывая петлей всю вершину холма, проходила массивная каменная стена, сложенная из больших глыб без известкового раствора и во многих местах осыпавшаяся. Во дворе, за этой стеной, из земли торчали черные Камни, похожие на огромные пальцы, восемнадцати-двадцати футов высотой — постоянно приковывавшие к себе взгляды — казалось, в них заключался какой-то смысл. Но никто не мог сказать, в чем этот смысл состоит. Всего Камней было девять. Один стоял прямо, остальные — под углом; некоторые наклонились слегка, а иные очень сильно, два упали совсем. Они заросли серыми и оранжевыми лишайниками и казались грязными, и только стоящий прямо, голый и черный Камень отсвечивал угрюмым тусклым блеском. На ощупь он был совершенно гладкий, а на остальных же под корой из лишайников угадывалась какая-то резьба. Кое-где резьба проглядывала и прощупывалась пальцами, но нельзя было понять, что это такое: рисунки или знаки.

Девять Камней были надгробьями Атуанских Могил. Говорили, что Камни стояли здесь уже во времена первых людей и даже еще раньше, с самой поры сотворения Земноморья. Их водрузили еще во тьме, когда земля была только что поднята из океанских бездн. Эти надгробия старше Божественных Королей Каргада, старше Богов-Близнецов, старше, чем дневной свет. Они высились над Могилами Безымянных, тех, кто правил миром еще до появления людей. Поэтому Жрица, рожденная, чтобы служить Могилам Безымянных, тоже не имела имени.

Сама она нечасто приходила к Камням, а остальные не смели и ногой ступить на окруженную стеной вершину холма позади Престольной Палаты. Дважды в год, в ночи полнолуния, самые близкие к дням весеннего и осеннего равноденствий, перед Престолом совершалось жертвоприношение. Жрица босиком выходила из Престольной Палаты в низенькую заднюю дверь, неся в руках большой бронзовый таз, полный дымящейся козьей крови. Кровь она выливала к подножию стоячего черного Камня и на один из упавших Камней, наполовину зарытый в каменистый грунт и покрытый грязью многовековых кровавых жертвоприношений.

Но иногда Арха и сама, встав пораньше, отправлялась побродить среди надгробий Могил. Она старалась получше разглядеть резьбу, бугорки и царапины которой проступали отчетливее под лучами утреннего солнца. Порой она просто садилась около Камня и смотрела на запад, на горы или на кровли и стены Селения внизу; она наблюдала, как утром пробуждается жизнь вокруг Большого Дома и в бараках стражи, как рабы выгоняют стада овец и коз на скудные приречные пастбища. Лишь среди Камней не было никаких дел, и она одна могла находиться здесь и приходила сюда, когда хотела, чтобы все оставили ее в покое. Это место наводило страх. Даже в жаркий летний полдень возле Камней было холодно. Иногда между двух из них, стоявших рядом и наклонившихся друг к другу, начинал посвистывать ветер и, казалось, они делились секретами. Но какие тайны рассказывали они друг другу, никто не знал.

От стены, стоящей вокруг Могил, отходила другая стена, пониже, но тоже сложенная из камней; она тянулась большим неправильным полукругом вокруг холма до самой реки. Эта вторая стена не столько защищала Священное Селение, сколько делила его на две части: внутреннюю, где располагались дома жриц и попечителей, и внешнюю, где были хижины для стражи и рабов, которые возделывали поля, пасли стада и снабжали Священное Селение всем необходимым для жизни. Никто и никогда не смел зайти из внешнего двора во внутренний, если не считать тех нескольких дней священных празднеств, когда стражники сопровождали шествия Жриц, превращаясь в трубачей и барабанщиков. Прочим мужчинам воспрещалось ступать ногой на внутреннюю территорию Священного Селения. Когда-то в Храм приходило много паломников; поклониться здешним святыням являлись даже короли и вельможи со всех Четырех Каргадских Земель. Примерно полтораста лет назад сюда прибыл первый из Божественных Королей, чтобы основать ритуалы и церемонии своего Храма, но даже он не посмел войти на клочок земли, где стояли Надгробия. Он ел и спал с наружной стороны стены Священного Селения.

Перелезть через эту стену не составляло труда, потому что в ней со временем образовывалось множество трещин и выступов. Однажды, поздней весной, когда день клонился к вечеру, Поглощенная и еще одна девочка, которую звали Пенте, сидели на вершине стены. Им было лет по двенадцать. В этот час все девочки обычно находились в ткацкой комнате Большого Дома, которая размещалась в огромном каменном мезонине. Им полагалось сидеть там за большими ткацкими станками, рассохшимися и покоробленными, и ткать из скучной черной шерстяной пряжи полотно для своих черных одеяний. Девочки ускользнули оттуда, попросившись напиться. Колодец был во внутреннем дворе, и когда они утолили жажду, Арха сказала:

— Пойдем отсюда!

И увлекла Пенте за собой. Спустившись с холма, девочки обошли его и взобрались на стену с той стороны, откуда не видно Большого Дома. Теперь они сидели на самом верху, в десяти футах над землей, болтая босыми ногами. Они глядели на плоскую равнину, которая переходила на севере и востоке в бесконечность пустыни.

— Как хочется увидеть море! — сказала вдруг Пенте.

— Зачем? — спросила Арха, жуя горький стебелек травы, сорванный со стены.

Равнина только что отцвела. Все цветы пустыни — желтые, розовые и белые, низкорослые и быстро осыпающиеся — уже успели завязать семена, которые теперь разбрасывали; крючковатые цепкие колючки падали на землю, крохотные плюмажики и зонтики подхватывал ветер. В саду бело-розовые лепестки устилали землю под яблонями. Зеленели ветки деревьев. Сад был единственным зеленым местом на много миль вокруг Священного Селения. Всюду от одного края горизонта до другого виднелась лишь унылая коричневато-красная пустыня. Только вдалеке на горе стояла серебристо-голубая дымка первых бутонов зацветавшего шалфея.

— Зачем? — повторила Пейте. — Я и сама не знаю, зачем. Просто все здесь надоело, хочу увидеть что-нибудь другое. Все одно и то же. И ничего не происходит.

— Здесь истоки и начала всего происходящего в других местах, — сказала Арха.

— О да, конечно, я знаю… Но мне хочется посмотреть на то, что происходит в других местах.

Пенте улыбалась. Она была тихой, спокойной и уютной на вид девочкой. Почесывая подошвы босых ног о выступы нагретой солнцем стены, Пенте продолжала:

— Ты же знаешь, что совсем еще маленькой я жила у моря. Наша деревня находилась сразу за дюнами, и мы часто убегали играть на пляж, к самой воде. Помню, как однажды мы увидели проходившую по морю далеко от берега флотилию кораблей. Кто-то сбегал в деревню, и вскоре все жители, — и большие, и маленькие, — высыпали на берег. Корабли походили на драконов с красными крыльями. А у некоторых на носу красовались самые настоящие драконьи головы на длинных шеях. Они шли мимо Атуана под парусами, но это не были каргадские корабли. Староста сказал, что они пришли откуда-то с запада, из Внутренних Стран. Жители деревни боялись, что чужеземцы высадятся на берег. Но они просто проплыли мимо, и никто не знал, куда они направились. Может, собирались напасть на Карего-Ат. Но подумать только, они ведь в самом деле приплыли из страны колдунов, где у всех людей кожа такого же цвета, как грязь, и где каждый может заколдовать тебя так быстро, что ты и глазом моргнуть не успеешь.

— Только не меня! — свирепо сказала Арха. — И глядеть-то на них я не желаю. Все они прокляты: подлые, злые колдуны. Как они посмели проплыть так близко от Священной Земли?

— Ну, разумеется, я тоже думаю, что Божественный Король завоюет их земли, а самих чужеземцев сделает рабами. Но мне так хочется еще раз увидеть море! Знаешь, в лужах, которые оставались после отлива, мы находили маленьких осьминогов, и стоило крикнуть им: «Бууу!» — как они меняли цвет на белый… Гляди, вон идет старик Манан. Он, конечно, разыскивает тебя.

И вправду, вдоль внутренней стороны стены медленно шел слуга и страж Архи. Он остановился и выдернул из земли стебель дикого лука, пополнив им большой пучок, который держал в руке; потом выпрямился и огляделся по сторонам тусклыми коричневыми глазками. С годами он стал еще тучнее, а его безволосая желтоватая кожа блестела на солнце, будто смазанная жиром.

— Прыгай на мужскую сторону! — прошептала Арха.

И обе девочки, изгибаясь, как ящерки, легко соскользнули вниз по наружной стороне древней стены и затаились так, чтобы их не было видно. Они слышали шаги медленно удаляющегося Манана.

— Эй ты! Картофельная рожа! — еле слышно промурлыкала Арха, и ее дерзкий детский шепоток быстро стих, как ветер, прошелестевший в траве.

Тяжелая поступь стихла.

— Эй, там, — произнес неуверенно голос. — Это ты, малышка? Арха?

Ответом было молчание.

Манан двинулся дальше.

— Эй, картофельная рожа! — подражая подруге, прошептала Пенте и тут же простонала, изо всех сил стараясь подавить душивший ее смех.

— Кто тут? — спросил Манан.

Снова молчание.

— Ну ладно, ну хорошо, — вздохнул евнух, и снова затопала, удаляясь, его тяжелая поступь.

Когда она стихла за выступом холма, девочки вскарабкались на стену. От усилий сдержать разбиравший ее смех Пенте вспотела и раскраснелась, но Арха выглядела, как настоящая дикарка. На нее накатила буйная злость.

— Ах он старый глупый баран с бубенчиками! — гневно сказала она. — Он всюду преследует меня!

— Он же должен это делать, — возразила рассудительная Пенте. — Такая уж у него работа: присматривать за тобой.

— Те, кому я служу, в состоянии сами присмотреть за мной. Я угодна им, и никто мне больше не нужен. Поэтому лучше им всем меня не трогать: и этим старухам, и полумужчинам, и всему прочему люду! Ибо я — Первая Жрица!

Пенте не отрываясь смотрела на подругу.

— Ох, — сказала она слабым, робким голоском. — Ох, конечно же, я знаю, кто ты! Ты — Арха!

— Поэтому все они должны оставить меня в покое и не приставать! И не лезть ко мне постоянно с приказами и выговорами!

Пенте какое-то время помолчала, вздохнув, и села поудобнее, свесив вниз пухлые ножки. Болтая ими, она разглядывала простиравшуюся внизу огромную блеклую равнину, которая постепенно поднималась к высокому, размытому, безмерно далекому горизонту.

— Ты же знаешь, что скоро сама будешь всем приказывать, — тихонько сказала она. — Еще два года, и мы больше не дети. Нам исполнится четырнадцать лет. Я-то войду в Храм Божественного Короля, и мое положение останется почти такое же, как сейчас. Но ты и в самом деле станешь Первой Жрицей. Тебя будут слушаться даже Коссиль и Тхар.

Поглощенная ничего не сказала. Лицо ее неподвижно застыло, лишь глаза мерцали из-под бровей, отражая лившийся с неба свет.

— Нам пора возвращаться, — напомнила Пенте.

— Нет.

— Но ткачиха-наставница может пожаловаться на нас Тхар. Скоро начнутся Девять Песнопений.

— Я остаюсь здесь, ты останешься тоже.

— Тебя-то не посмеют наказать, но меня накажут, — кротко заметила Пенте.

Арха не ответила, Пенте вздохнула и осталась рядом с ней. Солнце погружалось в дымку, повисшую высоко над равниной. Вдали, на длинном пологом уклоне еле слышно позвякивали бубенчики на шеях овец; блеяли ягнята. Нежными, горячими волнами наплывал весенний ветерок, неся свежий запах трав.

Когда две девочки вернулись, Девять Песнопений уже заканчивались. Оказывается, Меббет, видевшая их сидящими на «мужской» стороне стены, уже доложила об их проступке Коссиль, Главной Жрице Божественного Короля.

Коссиль была грузная женщина с тяжелой поступью и одутловатым лицом. Без всякого выражения на лице и в голосе она приказала двум девочкам следовать за ней. По коридорам Большого Дома она прошла с ними в холл, вывела наружу через парадную дверь и направилась по тропке вверх, на пригорок, к Храму Атваха и Вулуаха. Там она начала рассказывать что-то Верховной Жрице этого Храма, Тхар, высокой, тощей и сухой, похожей на кость оленьей ноги. Потом Коссиль приказала Пенте:

— Сними платье.

И девочку принялись сечь пучком розог из ракитника. Те были острыми и резали кожу. Пенте терпеливо перенесла порку, молча глотая слезы. Потом ее отослали назад, в ткацкую, оставив без ужина, и сказали, что завтра ей тоже придется весь день поститься.

— Если мы еще раз узнаем, что ты лазила на мужскую сторону, — сказала ей напоследок Коссиль, — мы накажем тебя еще строже, чем в первый раз. Поняла, Пенте?

Говорила Коссиль тихо, и в ее голосе не слышалось даже намека на доброту. Пенте ответила:

— Да.

И поспешно скользнула прочь, съежившись и вздрагивая, когда грубая ткань платья задевала пораненную на спине кожу.

Арха наблюдала за поркой, стоя рядом с Тхар. Теперь она так же внимательно смотрела, как Коссиль вытирает окровавленные розги.

Тхар сказала ей:

— Очень плохо, что кто-то видел, как ты с другой девочкой лазаешь по стене. Ведь ты — Арха.

Арха сердито насупилась и молчала.

— Тебе лучше побольше заниматься тем, что надлежит делать Жрице. Ты — Арха.

Приподняв на миг голову, девочка посмотрела в глаза Тхар, потом Коссиль, и во взгляде ее открылись такие бездны ненависти и гнева, что он показался страшным. Но иссохшая жрица не обратила на это никакого внимания. Она сухо подтвердила ранее сказанное, прошептав:

— Ты — Арха. И больше ничего в тебе нет. Все, что в тебе было, — они взяли.

— Все взяли, — повторила девочка, как повторяла ежедневно с того дня, когда ей исполнилось шесть лет.

Тхар слегка склонила голову, и то же самое сделала Коссиль, убирая розги. Девочка не поклонилась, а молча повернулась и пошла прочь.

Потом был ужин из картошки с ранним весенним луком, который ели молча в узкой и темной трапезной, потом пропели речитативом вечерний гимн, потом налагали на двери священные слова, и вот, после короткого обряда Несказуемым, дневные труды завершились. Девочки могли идти к себе в общую спальню, и пока не догорит единственная тростниковая свеча, играть в камешки и палочки, а потом, уже в темноте, перешептываться от кровати к кровати. И только Арха как всегда пошла через двор к Малому Дому, чтобы там лечь спать в полном одиночестве.

Ночной ветер был нежен и душист. На небе густо высыпали весенние звезды, соткавшие сплошной ковер, будто маргаритки на лугу, будто светящееся ночное апрельское море. Но девочка никогда не видела ни лугов, ни моря. И вверх она не смотрела.

— Эй, малышка!

— Да, Манан, — равнодушно откликнулась она.

Откуда-то выросла громоздкая тень и, шаркая ногами, пошла рядом с ней.

Лысая макушка слабо отсвечивала в свете звезд.

— Тебя наказали?

— Меня не могут наказывать.

— Так-то так, но…

— Не могут они меня наказать. Не посмеют.

Он остановился, массивный и смутный в темноте, опустив свои большие пухлые ладони. От него пахло луком, и еще она чувствовала знакомый смешанный запах шафрана и пота от его старой черной рясы, которая стала ему коротка и узка и обтрепалась по краям.

— До меня они не посмеют дотронуться. Я — Арха, — яростно сказала она звенящим, срывающимся голосом и вдруг разрыдалась.

Большая мягкая ладонь поднялась, как бы чего-то выжидая, потом потянулась к девочке. Он привлек ее к себе, погладил заплетенные волосы.

— Ну ладно, хватит, малышка, хватит, голубушка, — услышала она сиплый шепот, идущий из глубины его необъятной груди.

Арха прильнула к нему. Слезы ее вскоре иссякли, но она продолжала прижиматься к Манану, словно боялась оторваться от него.

— Бедная ты моя, маленькая моя, — шептал он.

Потом, подхватив девочку на руки, он понес ее к двери Дома, где ей предстояло спать одной. Он опустил ее на порог.

— Теперь все в порядке, малышка? — спросил он.

Она молча кивнула, отвернулась от него и вошла в темный Дом.

коридоре Малого Дома послышались медлительные и размеренные шаги Коссиль. Высокая грузная фигура заполнила дверной проем, который сразу как бы уменьшился, когда жрица, склонившись, коснулась одним коленом пола. Затем она выпрямилась и встала в полный рост.

— Госпожа, — произнесла она.

— В чем дело, Коссиль?

— Доныне я, как мне предписано, надзирала за делами, относящимися к владениям Безымянных. Теперь, если такова будет твоя воля, пришел срок тебе узнать, рассмотреть и взять под свое попечение те дела, о которых, возможно, ты в этой своей жизни еще не припомнила.

Девушка находилась одна в своей лишенной окон комнате, где она обычно читала молитвы и думала о Безымянных, но она ничем не занималась и мысли ее были далеко. Потребовалось некоторое время, чтобы сумрачно-надменное выражение, застывшее на ее лице, изменилось. Она хотела бы, чтобы лицо ее сохранило это выражение, но у нее не получалось. Арха спросила с неким хитрым расчетом:

— Это имеет какое-то отношение к Лабиринту?

— В самый Лабиринт мы не войдем, но нам предстоит пройти через Подмогилье.

В голосе Коссиль прозвучало что-то, похожее на страх, но это вполне мог быть страх притворный, который Коссиль изображала намеренно, чтобы напугать Арху. Но девушка спокойно поднялась со своего места и сказала почти безразличным тоном:

— Очень хорошо.

Но, когда она шла следом за тяжелой Жрицей Божественного Короля, в душе у нее все пело и ликовало: «Наконец! Наконец-то! Наконец-то я увижу свои владения!»

Ей исполнилось пятнадцать лет. Прошло уже больше года после того, как она стала взрослой женщиной и тем самым обрела полноту власти, которая принадлежала ей как Первой и Единственной Жрице Атуанских Могил, Высочайшей из всех Верховных Жриц в Каргадских Землях. Она стала той единственной, кем не смел повелевать даже Божественный Король. Теперь все должны были преклонять перед нею колени, даже Коссиль и угрюмая Тхар. Все говорили с ней почтительно, соблюдая церемониал, выработанный в незапамятные времена. Но по существу не изменилось ничего. Вообще ничего не менялось. Как только завершился обряд ее поглощения, снова потянулись один за другим дни, точно такие же, как и раньше. Снова надо было прясть черную шерсть, ткать черную ткань, снова надо было молоть зерно и вершить обряды, подлежащие неукоснительному исполнению. Каждый вечер следовало петь Девять Песнопений, благославлять двери, каждое новолуние исполнять священный танец перед Пустым Престолом и дважды в год поить Камни жертвенной кровью. Этот год, как две капли воды похожий на предыдущие, поверг ее в ужас: неужели все годы жизни пройдут точно так же?

Порой тоска ее становилась такой сильной, что превращалась в самый настоящий, стискивающий горло страх. Она чувствовала, что может не выдержать и взбунтоваться. Тогда она решила поговорить хотя бы с кем-нибудь, боясь, что иначе можно сойти с ума. Единственный, кому Арха могла открыться, был Манан. Из гордости она не хотела доверить свою душу другим девушкам, из осторожности — старшим женщинам. Манан был никто, всего лишь старый и верный баран-вожак. С ним она могла говорить, о чем угодно, только не надеялась, что тот поймет.

Но как ни странно, у него имелись ответы на ее вопросы.

— Понимаешь, малышка, — сказал он ей, — давным-давно, до того, как объединились все наши Четыре Земли и над всеми встал Божественный Король, на островах правило много мелких королей, князей и вождей. Они вечно вздорили и дрались друг с другом. А разрешать ссоры приходили сюда. Да, было такое время, когда сюда являлись все эти вожди и князья со своими слугами и дружинами — и с нашей земли, с Атуана, и с Карего-Ата, и с Атнини, и даже с Хур-ат-Хура. И спрашивали у тебя, что им делать. И тогда ты шла к Опустелому Престолу, вопрошала его и передавала им ответы Безымянных. Так все и было, только очень давно. А потом, по прошествии времени, Царственный Жрец захватил власть над всем Карего-Атом, а вскоре начал править и Атуаном. Сменилось пять или шесть поколений с тех пор, как Божественные Короли стали править всеми Четырьмя Землями и превратили их в одну империю. Тогда-то все и переменилось. Божественный Король низложил непокорных вождей и теперь сам разрешает все споры. И, сама понимаешь, раз он теперь Бог, ему нет необходимости спрашивать совета у Безымянных…

Арха часто раздумывала над этими словами. Время мало что значило здесь, в пустынном краю, вокруг неизменных Камней; все здесь жили точно так же, как жили всегда, с самого сотворения мира. Она еще не привыкла подолгу раздумывать о вещах, подверженных переменам, и ей трудно было даже представить себе, что где-то старые обычаи умерли, а на смену им пришли другие. Едва она начинала рассматривать события с такой точки зрения, как чувствовала смутное беспокойство.

— Но ведь мощь Божественного Короля намного меньше, чем мощь Безымянных, которым я служу, — сердито хмурясь, говорила она Манану.

— Конечно, конечно. Но совершенно ни к чему повсюду и громко говорить так про Бога, миленькая. Особенно при его Жрице.

И, поймав взгляд его коричневых, подмаргивающих глазок, Арха подумала о Коссиль, Верховной Жрице Божественного Короля, которой она боялась с тех пор, как впервые пришла в Священное Селение. Она поняла, на что намекает Манан.

— Но все они, и Божественный Король, и его люди, пренебрегают служением Могилам. Никто из них даже не появляется здесь.

— Нет, он не совсем забыл обычаи. Он присылает сюда узников для жертвоприношений. И не забывает про дары, которые подобает приносить Безымянным.

— Тоже мне дары! Его собственный Храм украшают каждый год, в алтаре, наверное, целые залежи золота, а в лампадах жгут розовое масло! А посмотри на Престольную Палату: потолок прохудился, купол потрескался, стены так и кишат крысами, совами, летучими мышами… Но все равно она переживет и Божественного Короля, и все его Храмы, и всех королей, которые придут, чтобы править после него. А наш Храм стоял здесь до них, и будет стоять здесь, когда они уйдут. Потому что в нем средоточие всего мира.

— Да, он есть средоточие всего.

— И в нем хранятся свои богатства. Иногда Тхар рассказывает мне о них. Их столько, что можно доверху набить Храм Божественного Короля, да нет, десять таких Храмов, и ничего не убудет. Золото и военные трофеи, подаренные много веков назад, копились там на протяжении жизни сотен поколений, никто не знает, с какого времени. Сокровища заперты глубоко под землей, в подземельях и подвалах. Меня туда не берут, заставляют ждать и ждать. Но я знаю, как все выглядит. Под Палатой, под Селением, даже под этим самым местом, где мы стоим, — везде есть комнаты связанные огромным лабиринтом из множества туннелей. Недаром его имя — Лабиринт. Это огромный город, самый настоящий, только под землей, в темноте, и простирается он под этим холмом, и наполнен золотом, мечами древних героев, древними коронами, костями, временем и безмолвием.

Она сама пришла в восторженный экстаз от своих слов. Манан слушал и смотрел на нее, и его похожее на плоскую глыбу лицо не выражало ничего, кроме привычной флегматичной печали да настороженности, разве что на этот раз оно было чуточку печальнее, чем всегда.

— Ну да, — сказал он. — И ты — хозяйка всех сокровищ. А еще мрака и молчания.

— Да, хозяйка всего — я, — повторила она. — Но они не хотят мне ничего показывать. Я знаю только те помещения под землей, которые позади Престола. Мне не показывают даже место, где находится вход в подземелье, а когда я спрашиваю, отвечают всякий вздор. Не пускают меня в мои собственные владения! Почему они заставляют меня ждать? Ждать и ждать без конца?

— Ты же еще совсем молоденькая… И кроме того, — добавил сиплым альтом Манан, — наверняка, малышка, они просто боятся. Ведь это не их места — не забывай об этом. Там твои владения. А если они вступят в подземелье, их там будет подстерегать опасность. Нет таких смертных, которые не страшились бы Безымянных.

Арха ничего не сказала, лишь в ее глазах вспыхнул огонь.

Снова Манан помог ей увидеть происходящее с другой стороны. До сих пор Архе и в голову не приходило, что Коссиль и Тхар могут чего-то бояться: такими грозными, сильными и хладнокровными они казались. Однако Манан был прав. Они боялись тех мест, боялись обитающей в подземелье силы, а Арха была частью пугающей их силы, потому что принадлежала Безымянным.

И вот теперь, спускаясь вслед за Коссиль с крыльца Малого Дома и поднимаясь по крутой извилистой тропе к Престольной Палате, она припомнила давний разговор с Мананом и снова испытала то же странное оживление. Она не боялась того, что ей предстояло увидеть, ибо Архе в подземелье нечего страшиться. Она узнает, наконец, дорогу в свои владения.

Теперь Коссиль шла по тропе следом за ней, чуть приотстав, как того требовал этикет. Спустя какое-то время она сказала:

— Как известно моей госпоже, ее обязанностью является принесение в жертву узников — как обычных преступников, так и высокородных особ, — повинных в тягчайших грехах: измене или богохульстве против Господина Божественного Короля…

— Или Безымянных, — добавила Арха.

— Верно. Пока госпожа моя, Поглощенная, была еще в детских летах, ей не подобало самолично исполнять долг Жрицы. Но теперь госпожа моя больше не ребенок. Сейчас в Комнате Цепей содержатся узники, присланные по милости владыки нашего, Божественного Короля, из его столицы Авабата.

— Я ничего не знаю об этих узниках. Почему меня не известили?

— Узников доставили тайно, ночью, согласно предписаниям древнего ритуала Могил. А сейчас госпожа моя проследует к ним, как и предписано, сокровенным путем, если изволит ступить на эту тропку, ведущую вдоль стены.

Арха свернула с тропы и пошла вдоль огромной каменной стены, которая соединяла Могилы с купольным залом. Стена была сложена из очень массивных камней, даже самые малые из них перетянули бы на весах взрослого человека, а те, что покрупнее, были величиной с фургон. Неправильной формы, на вид совершенно необработанные, но тщательно пригнанные друг к другу, они держались очень прочно. Но кое-где с вершины стены камни осы́пались и лежали внизу беспорядочными грудами. Их разрушил климат пустыни с ее раскаленными днями и морозными ночами, а также незаметные, медленные, растянувшиеся на тысячелетия колебания недр самого холма.

— Залезть на стену вокруг Могил очень просто, — сказала Арха, когда они шли под стеной.

— У нас нет людей, чтобы починить ее, — равнодушно ответила Коссиль. — Они же всего-навсего рабы. Доверять им нельзя.

— Рабов нужно как следует припугнуть. И если кто-то из них посмеет ступить ногой на священную землю внутри стены, пусть будет наказан наравне с чужаками.

— И как их наказывать?

Коссиль спросила ради того, чтобы услышать ответ. Она знала заранее, как ответит Арха.

— Обезглавливать перед Престолом.

— Значит, госпожа моя желает, чтобы у этой стены была выставлена стража?

— Да, — ответила девушка.

Под длинными рукавами ее черного одеяния не было видно, как она в восторге стиснула кулачки. Она знала, что Коссиль не хочет, чтобы ради несения этой службы рабов отрывали от других дел, и, честно говоря, охранять стену — совершенно бесполезное занятие. Сколько помнила Арха, за все время сюда не явился еще ни один посторонний. Невозможно подойти к Селению незамеченным, ведь в голой пустыне негде укрыться. И никому не удалось бы подойти к Могилам. Охрана — это лишь одна из почестей, исстари полагавшихся святыне, а против этого Коссиль нечего возразить. Она должна повиноваться Архе.

— Здесь, — холодно сказала Жрица Короля.

Арха остановилась. Она часто ходила по этой тропке возле большой стены и изучила ее так же хорошо, как каждый клочок земли в Священном Селении: каждый камень, каждый куст колючки, каждый чертополох. Слева от нее высилась — в три ее роста — огромная каменная стена; справа холм обрывался уступом в небольшую ложбинку, совершенно сухую, и чуть подальше начинался мягкий подъем в сторону горной цепи на западе. Она оглядела весь участок вдоль стены и не заметила ничего незнакомого ей.

— Под красными камнями, госпожа моя.

Несколькими ярдами ниже на склоне виднелся выступ обнаженного красного туфа, образующий то ли маленькую лесенку, то ли карниз. Когда Арха спустилась на несколько шагов и встала вровень с камнями, то обнаружила, что они напоминают грубо сработанную прямоугольную дверь в четыре фута высотой.

— Что надо делать? — спросила Арха.

Она давно уже усвоила, что в святых местах бесполезно пытаться открыть дверь, пока не узнаешь, как это сделать.

— У моей госпожи, Жрицы Безымянных, есть ключи от всех помещений подземелья.

Со дня церемонии совершеннолетия Арха носила на поясе железное кольцо, на котором висел один маленький кинжальчик и тринадцать ключей. Ключи были самые разные: одни большие и массивные, другие совсем крохотные, не больше рыболовного крючка. Она сняла кольцо с пояса и начала перебирать ключи.

— Этот, — сказала Коссиль, а потом ткнула толстым указательным пальцем в неприметную щелочку между красными, изрытыми ямками, камнями.

Ключ — длинный стержень с двумя ажурными замысловатыми выступами в бородке — вошел в щель. Арха начала поворачивать его влево, держа обеими руками, потому что он двигался с трудом. Тем не менее ключ провернулся до конца.

— А теперь? — спросила она.

— Надо вместе…

И они вдвоем налегли на неровную каменную плоскость слева от щели. Тяжело, но без помех и почти беззвучно неровная полоса красного камня подвинулась внутрь, открыв узкую щель. За ней была чернота.

Арха нагнулась и протиснулась в щель.

Коссиль, грузная, в тяжелой одежде, с трудом пропихнула себя вслед за ней. Оказавшись внутри, она отдышалась, а потом повернулась к отверстию, налегла всем телом на дверь и закрыла ее.

Стало совершенно темно. Темнота, казалось, облепила глаза, словно на них наложили мокрый войлок.

Стоять приходилось съежившись и согнувшись вдвое, потому что высота подземного хода была не более четырех футов, а ширина такая, что Арха могла сразу ощупывать руками и правую, и левую стены.

— Ты не забыла взять сюда какой-нибудь свет? — спросила она шепотом, как все невольно говорят в темноте.

— Я не взяла лампу, — отвечала стоявшая позади нее Коссиль.

Она тоже приглушила голос, но в нем слышалось что-то странное, необычное, словно она улыбалась или с трудом сдерживала смех. Хотя все знали, что Коссиль никогда не улыбается. Сердце Архи оборвалось, пульс возле горла зачастил. И она гневно напомнила себе: «Это мое место. Я ему принадлежу. И мне здесь нечего бояться!»

Но вслух ничего не произнесла. Она пристально смотрела перед собой: единственное, что ей оставалось — продвигаться вперед, в эту черноту. И она пошла. Туннель уходил внутрь холма с заметным уклоном вниз.

Тяжело дыша, за ней тащилась Коссиль. Арха слышала, как шуршит ее одеяние, задевая за стены и за грунт.

Неожиданно потолок туннеля стал выше, и Арха смогла выпрямиться; вытянув в стороны обе руки, она не достала стен. В лицо ей веял промозглый, сырой и спертый воздух, и его слабое движение рождало в ней ощущение какой-то огромной протяженности. Арха осторожно сделала несколько шагов вперед, в кромешную черноту. Из-под ее обутых в сандалии ног выскользнул камешек, ударился о другой камешек, и этот звук разбудил эхо; сначала одно, затем второе, — послабее и подальше, — затем еще одно, совсем глухое, пока все не стихло где-то вдали. Пещера, вероятно, была огромна, высока и обширна, но не пуста; в этой черноте существовали, очевидно, какие-то перегородки, которые рвали и дробили эхо.

— Мы здесь, наверное, прямо под Камнями, — прошептала девушка, и шепот ее побежал дальше, в глубокую черноту, разделяясь на тончайшие ниточки отголосков, сплетаясь в подобие паутины, сотканной из звуков.

— Да. Это Подмогилье. Иди вперед. Мне нельзя здесь оставаться. Иди налево, вдоль стены. Надо миновать три входа в туннели.

Шепот Коссиль был шипящий, и тоненькое паутинное эхо тоже шипело вслед за ней. Она боялась — действительно боялась. Ей не хотелось быть здесь, среди Безымянных, в их могилах, в их пещерах, в их тьме. Здесь Коссиль чувствовала себя чужой.

— Сюда надо идти с факелом, — сказала Арха.

Она шла вперед вдоль стены пещеры, касаясь ее пальцами и дивясь странным очертаниям, которые нащупывала: разнообразию впадин и выпуклостей, тонким извилистым линиям и углам, то шероховатым, как шнур, то гладким, как полированная медь. Очевидно, это был какой-то резной орнамент или барельеф. Скорее всего, высекшие эту пещеру древние скульпторы сами украсили ее стены резьбой и рисунками.

— Свет здесь воспрещен! — отрывисто прошептала Коссиль.

Арха сразу поняла, что это правильно. Ведь здесь было жилище самой тьмы, сокровеннейшее сердце ночи.

Трижды ее пальцы, соскользнув со стены, пересекали зияния в запутанной каменной тьме. Четвертое отверстие, как ей показалось, было широким и высоким. Арха свернула туда. Коссиль покорно шла за ней.

Этот туннель немного поднимался вверх. Они миновали одно отверстие слева, а потом, дойдя до разветвления, свернули направо: все на ощупь, в кромешной тьме подземелья, в мертвом молчании каменной толщи. Идти приходилось, все время держа перед собой вытянутые руки и почти постоянно ощупывая обе стороны прохода, чтобы не пропустить ни одного отверстия, не сбиться со счета или — что было хуже всего — не пропустить очередной развилки. Касание и осязание были здесь единственными способами ориентировки: поскольку дорогу нельзя видеть, следует держаться за нее обеими руками.

— Мы в Лабиринте? — спросила Арха.

— Нет. Это меньшая система подземелий, которая располагается под Престолом.

— А где начинается Лабиринт?

Арха уже входила во вкус этих игр в потемках, и ей хотелось новой запутанной головоломки, чтобы разгадывать ее.

— Вход в Лабиринт через второе отверстие, которое мы миновали в Подмогилье. А сейчас поищи дверь слева. Деревянную. Может, мы уже прошли…

Арха услышала, как Коссиль беспокойно шарит по стене, царапая ногтями шероховатый камень. Сама она лишь легонько касалась кончиками пальцев поверхности камня. И вот, спустя мгновение, она почувствовала гладкую текстуру дерева. Арха толкнула дверь, и та, скрипнув, легко распахнулась перед ней. Почти минуту простояла она, ослепленная светом.

Они вошли в большое низкое помещение, со сложенными из грубо отесанного камня стенами: его освещал единственный коптящий факел, подвешенный на цепи к потолку. В этой подземной камере стоял сплошной дым, который не имел выхода наружу. Глаза Архи защипало, выступили слезы.

— Где узники?

— Там.

Наконец она сообразила, что три кучки у противоположной стены комнаты были людьми.

— Эта дверь не заперта, — сказала она. — Почему их не стерегут?

— В этом нет необходимости, — ответила Коссиль.

Арха прошла в камеру, вглядываясь сквозь задымленный воздух и испытывая нерешительность. Узников заковали на лодыжках и запястьях в кандалы, прикрепленные цепями к огромным кольцам, выступающим из каменной стены. Длина цепей не позволяла им лечь, потому что тогда им пришлось бы держать руки поднятыми вверх. Сквозь свалявшиеся и спутанные волосы и бороды невозможно было разглядеть лица несчастных. Один из них полулежал, привалясь спиной к стене, двое других сидели на корточках. Они оказались совершенно голыми, а исходящее от них зловоние перебивало даже запах дыма.

Один из узников, кажется, разглядывал Арху. Ей показалось, что его глаза блеснули. Остальные при приближении женщин даже не пошевельнулись.

Арха отвернулась.

— Это уже не люди, — сказала она.

— Они никогда и не были людьми. Это демоны, злые духи, замыслившие покушение на священную жизнь Божественного Короля, — сказала Коссиль.

Глаза ее при свете факела отсвечивали красным.

Арха глянула на узников с ужасом и любопытством.

— Неужели человек может напасть на Бога? — спросила она. — Как это случилось?.. Эй, ты, как ты посмел напасть на живого Бога?

Один из мужчин, не отрываясь, глядел на нее сквозь путаницу черных волос, но ничего не говорил.

— Перед тем как отослать из Авабата, им отрезали языки, — объяснила Коссиль. — Поэтому, госпожа моя, говорить с ними бесполезно. Они оскверняют. Они — сама скверна. Они твои, но тебе нельзя говорить с ними, или смотреть на них, или думать о них. Они вручены тебе затем, чтобы ты отдала их Безымянным.

— Каким способом подобает принести их в жертву?

Арха не смотрела на узников. Вместо этого она повернулась лицом к Коссиль, желая почерпнуть силы из созерцания ее грузного тела и из звуков ее холодного голоса, но из последних сил она пыталась говорить спокойно. Разве не делала она то же самое много, много раз в прежних своих жизнях?

— Жрице Могил лучше известны виды смерти, приятные ее Господам, и поэтому решать должна она. Способов много.

— Пусть Гобар, капитан стражи, отрубит им головы. А кровь выльет перед Престолом.

— Разве они козы, приносимые в жертву?

Коссиль, похоже, издевалась над подобной скудостью воображения. Арха стояла, не в силах произнести ни слова.

А Коссиль продолжала:

— Кроме того, Гобар — мужчина. А госпожа моя, конечно, помнит, что мужчине нельзя входить во тьму под Могилами. Если мужчина войдет сюда, он останется здесь навеки.

— В таком случае, кто же привел сюда этих? И кто их кормит?

— Привели попечители, которые служат в моем Храме, Дуби и Уахто. Они евнухи, поэтому могут входить сюда и служить Безымянным. Солдаты Божественного Короля оставили узников снаружи, у Стены. А я вместе с попечителями ввела их в подземелье через Дверь Узников. Ту самую дверь из красного камня. Так делалось всегда. А пищу и воду им спускают через люк из комнаты позади Престола.

Арха подняла голову и увидела рядом с цепью, на которой висел факел, деревянный квадратный люк в низком потолке. Он был слишком мал, чтобы через него мог протиснуться человек. Опущенная через люк веревка коснулась бы пола там, где до нее мог дотянуться средний из троих узников. Арха снова поспешно отвела от них взгляд.

— В таком случае, — сказала она, — пусть им больше не дают ни воды, ни пищи. И уберут факел.

Коссиль поклонилась.

— А тела? Когда они умрут? — спросила она.

— Пусть Дуби и Уахто закопают их в большой пещере, через которую мы прошли в Подмогилье, — быстро, тоненьким голоском, выговорила девушка. — И пусть сделают это в темноте. Мои Господа пожрут их тела.

— Будет исполнено.

— Это все, Коссиль?

— Все, госпожа.

— Тогда идем отсюда, — напряженным, звенящим голосом сказала Арха.

Она повернулась и устремилась к деревянной двери, прочь из Комнаты Цепей в черноту туннеля. Тьма показалась ей сладостно свежей и мирной, как беззвездная ночь, лишенная зрения, света и жизни. Она окунулась в эту очистительную тьму и стремительно двинулась вперед как пловец по воде. Коссиль семенила за ней, заметно отставая: грузная, неуклюжая, запыхавшаяся. Без колебаний и раздумий Арха повторила пройденный путь, только в обратном порядке — пропустила нужное число отверстий, на развилках сворачивала в нужные стороны, обогнула вдоль стены огромное, гулкое Подмогилье и протиснулась, согнувшись, в последний длинный туннель, который вел к закрытой каменной двери. Там она, опустившись на землю, нащупала большой ключ на кольце, прикрепленном к поясу. Она нашла его сразу, но никак не могла отыскать скважину для ключа в двери. Ни единой светлой щелки не просвечивало в сплошной стене перед ней. Она шарила руками, пытаясь отыскать запор, засов или ручку, — что угодно — и не могла найти ничего! Куда же надо вставлять ключ? Как выбраться наружу?

— Госпожа!

Голос Коссиль, усиленный и расцвеченный эхом, шипел и жужжал позади.

— Госпожа, эту дверь изнутри не открыть! Здесь не выйти! Возвращаются другой дорогой!

Арха снова припала к камням. Она молчала.

— Арха!

— Я здесь.

— Иди ко мне!

И она пошла назад по туннелю, а потом поползла на четвереньках, как собака, которую позвали. И ползла, пока не уткнулась лицом в подол Коссиль.

— Направо! — приказала та. — Да побыстрее. Мне нельзя долго оставаться здесь. Это не мое место. Следуй за мной.

Арха встала на ноги и ухватилась за одежду Коссиль.

И они пошли дальше вдоль странной, украшенной резьбой стены пещеры. Шли они все время направо, шли очень долго, как показалось девушке, потом вступили в какой-то черный провал в темноте. Затем путь их пошел наверх, от туннеля к туннелю, с лестницы на лестницу. Девушка продолжала цепляться за одежду старшей спутницы. Глаза ее были закрыты.

Потом она увидела свет, который сквозь сомкнутые веки показался ей красным. Она подумала, что это снова та же задымленная комната с факелом, и зажмурила глаза сильнее. Но в воздухе ощущались знакомые запахи: свежести, сухости, плесени, — а ноги ее переступали по ступенькам очень крутой лестницы, которая чуть ли не отвесно вела вверх. Она выпустила из рук одежду Коссиль, открыла глаза и огляделась. И прямо над головой увидела открытый люк. Вслед за Коссиль Арха вылезла из него, и оказалась в знакомой комнате, в маленькой каменной каморке, где стояло несколько сундуков и железных ящиков.

Это была одна из многих захламленных комнатушек в Палате, которые позади Престола образовали настоящий лабиринт. Комнату заливал серебристый дневной свет, проникающий сквозь приоткрытую в коридор дверь.

— Да, та другая дверь, Дверь Узников, открывается только в туннель. Обратно через нее не выбраться. Единственный выход из подземелий — через этот люк. Может быть, есть другой выход, но ни я, ни Тхар ничего о нем не знаем. Я не думаю, что есть еще одна дверь.

Коссиль все еще продолжала говорить вполголоса, но в интонациях ее слышалось злорадство. Ее обрюзглое лицо под черным капюшоном казалось бледным и блестело от пота.

— Я не запомнила обратную дорогу, — сказала Арха.

— Я тебе о ней расскажу. Один раз. Вообще-то ты должна все помнить. В следующий раз я с тобой уже не пойду. Это не мое место. Ты должна ходить туда одна.

Девушка кивнула. Она смотрела на лицо своей спутницы и думала, какое же оно странное: бледное от страха и в то же время исполненное торжества. Похоже, Коссиль злорадно упивалась зрелищем ее слабости.

— В следующий раз я пойду одна, — сказала Арха, пытаясь отвернуться, чтобы не глядеть на Коссиль.

И вдруг она почувствовала, что ноги ее подгибаются, а комната начинает вращаться вокруг нее. Без чувств, маленькой черной кучкой, упала она к ногам Коссиль.

— Привыкнешь, — сказала Коссиль, застыв на месте, не в силах отдышаться. — Привыкнешь.

рха не могла оправиться несколько дней. Считали, что у нее лихорадка. В эти дни она оставалась в постели или сидела под мягким осенним солнцем на крыльце Малого Дома, устремив взгляд вдаль, на западные горы. Одна и та же мысль неотступно возвращалась к ней. Она стыдилась того, что упала в обморок. Она знала, что теперь Коссиль и не подумает поставить стражу возле Могильной Стены. И Арха понимала, что сама не посмеет еще раз потребовать этого у Коссиль. Архе вообще не хотелось встречаться с ней. Потому что Коссиль видела ее позор и слабость.

Часто, греясь на ярком солнце, Арха думала о том, как в следующий раз она одна пойдет в темное подземелье под холмом. И ломала голову над тем, какую смерть изобрести для следующей партии узников: более изощренную и согласующуюся с ритуалами Опустелого Трона.

Но каждую ночь она просыпалась в темноте с громким, отчаянным криком:

— Еще не умерли! Все еще умирают!

Большую часть времени она проводила в полудреме и видела сны. Ей снилось, что она приготовила огромный полный до краев котел вкуснейшей овсяной каши, а потом вылила ее через люк в подземелье. Или снилось, что она несет сквозь темноту глубокий медный таз, наполненный водой, несет кому-то, умирающему от жажды. И не может к нему добраться. И знает, что никогда ей до того человека не дойти. Просыпаясь, она чувствовала жажду, но не вставала и не шла к воде. И лежала без сна с открытыми глазами в темной комнате без окон.

Как-то утром ее пришла навестить Пенте. С крыльца Арха видела, как Пенте направляется к Малому Дому с самым беззаботным видом, будто идет погулять без цели, случайно свернув в эту сторону. Если бы Арха ее не окликнула, она так бы и прошла мимо крыльца. Но Арха чувствовала себя очень одинокой и заговорила с девушкой, подозвав ее к себе.

Пенте отвесила глубокий поклон, предписанный всем, кто приближался к Жрице Могил, затем плюхнулась на крыльцо, ступенькой ниже Архи, издав при этом какой-то звук: не то «уфф!», не то «фу!». Она очень выросла, но по-прежнему оставалась пухленькой; что бы она ни делала, лицо ее всегда было свежим, точно вишня. Сейчас она разрумянилась от ходьбы.

— Я слышала, ты занемогла. И приберегла тебе несколько яблок.

С этими словами она извлекла откуда-то из-под своего просторного, многослойного черного одеяния камышовую плетенку, в которой золотилось не то шесть, не то восемь чудеснейших яблок. Она прошла посвящение и поступила служительницей в Храм Божественного Короля, где заправляла Коссиль. Но Пенте еще не стала настоящей жрицей, и ей приходилось посещать занятия и петь в хоре вместе с послушницами.

Она объяснила:

— В этом году нас с Полли посылали перебирать яблоки, поэтому мы отложили для себя те, что получше. Сверху они немного завяли, но на вкус совсем свежие. Погляди, разве они не прелесть?

Арха пощупала бледно-золотистую, атласную кожицу яблок и оглядела веточки, на которых еще держались высохшие бурые листочки.

— Выглядят они очень мило, — сказала она.

— Бери.

— Спасибо. Не сейчас. А ты ешь.

Пенте из вежливости выбрала себе самое маленькое и съела его десятью точными, жадными, смачными укусами.

— Мне кажется, я могла бы есть целый день, не останавливаясь, — сказала она. — Мне все мало, никогда не наедаюсь досыта. Лучше бы уж меня определили не в жрицы, а в стряпухи. По крайней мере, готовила бы я получше, чем старая скареда Натабба и, кроме того, вылизывала бы все горшки так, что потом их незачем было бы мыть… Ах да, ты же, наверное, ничего не слышала про Мунит? Знаешь, ей приказали вычистить медные сосуды из-под розового масла: такие длинные, с тонкими горлышками, как у кувшинов, и с пробками. А она сообразила, что их надо вычистить не только снаружи, но и изнутри. И засунула внутрь обернутую тряпкой руку, сама понимаешь, как, а обратно вытащить не может. Она пыталась и так, и эдак, но засело крепко, да рука еще начала вспухать, запястье раздулось, словом, застряло по-настоящему. Тогда она принялась бегать по спальне и вопить: «Никак не могу снять! Не снимается!» Носится она так, кричит, а Пунти, — ты знаешь, он совсем глухой, — решил, что где-то пожар, да как вскочит, да как завизжит, чтобы другие попечители скорее бежали сюда, да спасали послушниц. Уахто как раз в то время доил козу, но сразу выскочил из хлева, чтобы посмотреть, в чем дело. Он оставил ворота открытыми, все дойные козы выбежали из хлева и стали носиться по внутреннему двору, то и дело натыкаясь то на Пунти, то на прочих попечителей, то на девочек. И тут же, не забывай, носится Мунит и размахивает рукой, на которую надет застрявший сосуд. У нее уже была самая настоящая истерика, да и остальные как ополоумели. В этот момент из Храма спустилась Коссиль. И спросила: «Что это? Это что такое?»

Хорошенькое личико Пенте скорчило отталкивающую, презрительную гримаску, не похожую на холодное лицо Коссиль — и в то же время в чем-то настолько напоминающую ее, что Арха фыркнула в приступе неудержимого смеха.

Пенте продолжала:

— «Что это? Что это?» — спрашивает Коссиль. И тогда… в этот самый момент… бурая коза как набежит сзади и как боднет ее… — Тут Пенте, не выдержав, расхохоталась сама, да так, что на глазах у нее выступили слезы. — А Мунит… взяла и ударила… эту козу… своим горшком.

Обе девушки, как безумные, раскачивались взад и вперед в приступах смеха, и, не в состоянии остановиться, задыхаясь, они держались за коленки.

— И тогда Коссиль обернулась… и спрашивает: «Что это? Что это такое?»

Конец истории так и затерялся в смехе. Потом Пенте вытерла себе глаза и нос и, забывшись, принялась за другое яблоко.

После столь сильного приступа смеха Арха почувствовала головокружение. Она заставила себя успокоиться и спустя некоторое время попросила:

— Расскажи мне, Пенте, как ты попала сюда. Я до сих пор ничего не знаю об этом.

— Ну, все произошло очень просто, — затараторила Пенте, — я родилась шестой дочерью у мамочки, да и папочка меня не очень-то любил, и им было бы трудно вырастить всех нас и повыдавать замуж. Поэтому, когда мне исполнилось семь лет, они отвели меня в Храм Божественного Короля и посвятили ему. Это было в Оссаве. Наверно, там оказалось слишком много послушниц, потому что вскоре меня отослали сюда. Впрочем, они могли решить, что из меня может получиться особенно хорошая жрица, — или по другой причине. Но если они так думали, то крепко ошиблись! — сказала Пенте и куснула свое яблоко с комичнейшим выражением лица: сразу и жизнерадостным, и унылым.

— Ты предпочла бы не быть жрицей?

— Предпочла бы? Разумеется! Будь на то моя воля, я бы скорее вышла замуж за свинопаса и жила с ним в хлеву! Я согласна на что угодно, только б не оставаться здесь заживо погребенной; всю жизнь с одними женщинами, в гиблой пустыне, куда никто никогда не приходит! Но сейчас уже бесполезно желать чего-то другого, потому что я прошла посвящение и теперь навеки прикована к этому месту. Однако я надеюсь, что в следующей жизни рожусь танцовщицей в Авабате. Потому что должна же быть хоть какая-то справедливость!

Арха смотрела на нее сверху вниз сумрачным, неподвижно застывшим взглядом. Она ничего не понимала. У нее появилось ощущение, будто прежде она никогда по-настоящему не видела Пенте, не замечала, какая она: круглая, полная жизни, налитая сладким соком, как одно из ее золотистых яблок. Сейчас она казалась Архе прекрасной.

— Значит, Храм для тебя — ничто? — чуть резко спросила она.

Пенте, такая уступчивая, что ее всегда легко было запугать, на этот раз нисколько не встревожилась.

— О, — сказала она, — конечно же, я знаю, что для тебя твои Господа значат очень много, — произнесла она таким безразличным тоном, что Арха была и возмущена, и потрясена. — Для тебя это имеет смысл, потому что ты служишь им, ты их Жрица. И служишь не потому, что тебя поглотили, а потому, что специально родилась для этого. Но ты войди в мое положение! Сама подумай — почему я должна испытывать благоговение по отношению к Божественному Королю? Ведь, если говорить начистоту, то он всего лишь человек, пусть даже и живет в Авабате во дворце с золотой крышей, и дворец этот и вправду, как рассказывают, имеет десять миль в окружности. Ему сейчас примерно пятьдесят лет, и он совершенно лысый. Ты же сама видела его статуи. И я готова биться об заклад на что угодно, что он стрижет себе ногти на руках и ногах и делает все прочее как обыкновенный смертный человек. Разумеется, я знаю очень хорошо, что он также и Бог. Но вот что я думаю: он станет куда божественнее после того, как умрет.

Арха не стала спорить с Пенте, потому что и сама в душе считала самозваного Божественного Императора Всех Каргадских Земель выскочкой, лжебогом, пытающимся воровски присвоить поклонение, причитающееся только истинным и вечным Силам. Но кроме того, в словах Пенте ощущалась какая-то правда, которую она не могла принять, — новая и пугающая. До сих пор она по-настоящему не задумывалась, до чего все люди разные и как по-разному они смотрят на жизнь. Она чувствовала себя так, будто неожиданно увидела совершенно новую планету, огромную и густонаселенную, зависшую прямо за ее окном: чужой и странный мир, в котором ее Боги никого не пугают и ничего не значат. А твердость, с какой Пенте не верила ее Богам, испугала Арху. Испугала настолько, что она сделала вид, будто ничего особенного между ними не произошло.

— Ты права, — сказала она. — Мои Господа мертвы уже долгое, долгое время, к тому же никогда они не были людьми… Послушай, Пенте, ведь я могу призвать тебя к служению Могилам…

И сказала она это с такой искренней добротой, будто предлагала подруге лучшую на свете участь.

Румянец тут же исчез со щек Пенте.

— Да, — сказала она. — Я знаю, ты это можешь… Но я не могу… я не из тех, кто годится для этого.

— Почему?

— Я боюсь темноты, — шепотом сказала Пенте.

Арха легонько фыркнула и притворилась, что обижена, — но ей было приятно. Она выяснила, что хотела. Пенте может сколько угодно не верить в Богов, тем не менее Безымянных Сил, скрытых во мраке, она боится. Как боится их любая человеческая душа.

— Если ты не хочешь, то я не стану призывать тебя, — сказала Арха.

Между ними легло долгое молчание.

— Ты становишься все больше и больше похожей на Тхар, — сказала Пенте своим нежным, томным голоском. — И слава всем Богам, что не на Коссиль. Но ты такая сильная… Я тоже хотела бы быть сильной. Только мне все время хочется есть…

— Так давай, ешь, — сказала Арха, чувствуя свое превосходство и забавляясь создавшимся положением.

И Пенте взяла третье яблоко и неспешно съела его целиком.

Спустя два дня Архе пришлось покинуть свое убежище для совершения ежедневных обрядов Священного Селения. Предстояло принести в жертву Богам-Близнецам козлят-двойняшек, родившихся в этом сезоне; ритуал считался одним из самых важных, и Первая Жрица обязательно должна присутствовать при нем. Потом наступило новолуние — время для исполнения перед Опустелым Престолом Ритуалов Новолуния. И Арха вдыхала одурманивающий дым особых трав, сжигаемых на бронзовом треножнике, а потом, вся в черном, одна танцевала перед Престолом. Ее танец предназначался для незримых душ умерших и нерожденных, и в продолжение танца все эти духи теснились вокруг нее в воздухе, следя за всеми поворотами и вращениями ее ног и медлительными, уверенными движениями рук. Она исполняла песни, смысла которых не знал ни один человек в мире, которые сама она когда-то заучивала слог за слогом вслед за Тхар. Хор жриц, скрытый в темноте за двойным рядом колонн, как эхо повторял за ней странные слова, и воздух в огромном ветхом зале гудел от голосов. Казалось, что витающие в нем духи снова и снова вторят древнему напеву.

Божественный Король из Авабата больше не посылал узников в Священное Селение, и Арха перестала вспоминать тех троих, которые давно уже умерли, чьи тела зарыли в неглубокой могиле где-то внизу, в огромной пещере под Надгробиями Могил.

Ей потребовалось призвать на помощь всю смелость, чтобы еще раз отправиться в пещеру, ведь ей обязательно следовало пойти туда: Жрица Могил должна доказать, что она способна вступить в свои владения и бесстрашно разведать там все дороги.

Первый раз ей было очень трудно спуститься одной через люк вниз, но все же легче, чем она думала. Арха преисполнилась такой решимости пойти туда, так себя вышколила и сумела обуздать свои нервы, что, оказавшись в подземелье, удивилась: чего же можно здесь бояться? Где-то рядом, очевидно, находятся могилы принесенных в жертву узников, но их не видно во мраке. Она вообще ничего не видела. Внутри царили безмолвие и сплошная чернота. И больше ничего.

Теперь она ходила в пещеру каждый день, спускаясь вниз через люк, находящийся в комнатушке позади Престола. Постепенно она изучила все туннели вокруг большой пещеры со странными скульптурными стенами так хорошо, как только можно узнать что-то вслепую. Она всегда двигалась вдоль стен, поскольку, вздумай она пересечь пещеру, как тотчас бы потеряла направление в этой черной пустоте, блуждая туда и сюда, и, добравшись до стены, уже не знала бы, где находится.

С первого раза она усвоила, что самое важное в подобных подземельях — это знать, сколько пройдено отверстий и поворотов и сколько их еще впереди. Следовало постоянно считать, потому что на ощупь все туннели казались одинаковыми. Но, благодаря натренированной памяти, это странное умение давалось Архе легко, и она без труда находила путь, идя вдоль стены и скользя по ней кончиками пальцев и все время считая и считая, поскольку не могла воспользоваться зрением и прочими чувствами, необходимыми для запоминания обычной дороги. Вскоре она научилась распознавать все коридоры на слух — и те, что выходили в Подмогилье, и те, что составляли малый лабиринт под Престольной Палатой и вершиной холма. Был только один коридор, куда она еще ни разу не вступала: второй слева от красной каменной Двери Узников. Она понимала, что в этом коридоре, если попасть в него по ошибке, можно остаться навсегда. Ей хотелось поскорее войти в него и начать исследование Большого Лабиринта, но она сдерживала себя, стараясь узнать об этой части подземелья все, что возможно, оставаясь на земле.

О Лабиринте немного знала Тхар: названия отдельных комнат, перечень основных направлений, по которым можно ходить, порядок счета поворотов и то, какие нужно пропускать, а в какие сворачивать, чтобы попасть в то или иное место. Она рассказывала все это Архе, но никогда ничего не чертила — ни на песке, ни даже рукою в воздухе. Сама Тхар никогда не ходила по этим коридорам и даже ногой не вступала в Лабиринт. Но если, например, Арха спрашивала ее: «А как пройти от железной двери, что выходит в Разрисованную Комнату?», или: «Как попасть из Комнаты Скелетов в туннель, что проходит возле реки?» — Тхар ненадолго задумывалась, как бы припоминая что-то, а потом начинала повторять те странные указания, которые когда-то она выучила наизусть, узнав их от предыдущей Архи: сколько надо миновать пересечений, сколько раз и где именно повернуть налево, и тому подобное, и так без конца. Арха учила все наизусть, как в свое время Тхар, и порой ей удавалось запомнить все с первого раза. По ночам, лежа в темноте в своей постели, она повторяла указания снова и снова, стараясь представить себе, как же выглядят все эти места, комнаты и повороты.

Тхар показала Архе много смотровых отверстий, проделанных на поверхности, чтобы смотреть в помещения Лабиринта; оказалось, что они находились во всех строениях и храмах Священного Селения и даже во дворах под какими-то неприметными камнями. Паутина каменных туннелей под землей простиралась под всей территорией Священного Селения и уходила дальше, за его стены; там были мили и мили туннелей, спускающихся во тьму неведомо куда. Никто не имел права бывать там, кроме двух Верховных Жриц и их особо доверенных слуг-евнухов: Манана, Уахто и Дуби. Никто, кроме них, не должен был даже подозревать о существовании подземного Лабиринта, лежащего у всех под ногами. Разумеется, среди прочих обитателей Священного Селения ходили какие-то слухи о нем: все знали, что под Могильными Камнями есть не то пещеры, не то какие-то особые помещения. Но никто не хотел узнавать подробности, имеющие какое-либо отношение к Безымянным и их священным местам. Люди считали, что чем меньше они знали, тем лучше. Но Арха, естественно, испытывала сильнейшее любопытство, и как только узнала, что есть смотровые щели, сквозь которые можно сверху взглянуть в Лабиринт, принялась разыскивать их. Однако все они были так хорошо запрятаны и замаскированы под каменными плитами полов или в пустынном грунте, что сама она не сумела распознать ни одной. Тхар показала ей все, даже ту щель, которая располагалась в Малом Доме Архи.

Однажды ночью — дело было ранней весной — Арха взяла фонарь, внутри которого горела свеча, спустилась через люк в подземелье, прикрыла свет и отправилась по Подмогилью по второму коридору, расположенному слева от туннеля, начинавшегося у красной каменной двери.

Она прошла по нему шагов тридцать вниз, потом вошла в какой-то дверной проем и нащупала железный косяк, вмурованный в камень: это была та граница в ее владениях, которую Жрица еще не переступала. Миновав Железную Дверь, она долго шла по туннелю, а когда он начал поворачивать влево, зажгла свечку в фонарей осмотрелась. Здесь можно было пользоваться огнем. Она находилась уже не в Подмогилье, а в другом месте, менее священном, но, может быть, куда более страшном. Арха вошла в Лабиринт.

При свете огонька она смогла разглядеть голые стены, пол и потолок из необработанного камня. Неподвижный воздух под сводчатым потолком казался совершенно мертвым. Впереди и за ее спиной лежал лишь туннель, уходящий в темноту.

Все туннели походили друг на друга; их пересечения, повороты и переходы — тоже. Арха продолжала считать повороты и переходы, повторяя про себя указания Тхар, хотя и так уже знала их в совершенстве. В Лабиринте ей ни в коем случае нельзя заблудиться. Если бы она сбилась с дороги в Подмогилье, ее нашли бы Тхар или Коссиль, и мог пойти на розыски Манан, который уже бывал там с Архой. Но в Лабиринт никто не имел права входить. Никто, кроме Архи. Она представила, как они, двигаясь по Подмогилью, зовут ее, безнадежно блуждающую в путанице туннелей на расстоянии примерно полумили от них. Возможно, она бы даже слышала эхо зовущих ее голосов, которое разносилось бы по всем коридорам, и шла бы на эти голоса, еще более теряя направление. Как наяву видела она себя: вот она останавливается, думая, что слышит зовущие ее голоса; и вдруг Архе и вправду почудились какие-то звуки, девушка остановилась, вслушиваясь. Нет, ничего не слышно. И пока она не заблудилась. Только нужно быть очень внимательной и осторожной. Это ее место, ее собственные владения. Здесь ей помогают Силы тьмы, Силы Безымянных; а любого другого смертного человека, который отважится войти в Лабиринт, эти Силы погубят.

В первый раз Жрица Могил не решилась заходить слишком далеко в Лабиринт. Однако она почувствовала в себе радость абсолютной свободы: здесь, в полном одиночестве она наконец-то ни от кого не зависела. И чувство это, странное, горькое и в то же время дарящее ей величайшее удовлетворение, заставляло ее вновь и вновь возвращаться туда, и с каждым разом она заходила все дальше и дальше. Она добралась до Разрисованной Комнаты и до Шести дорог, нашла и обследовала самый Длинный Туннель, проникла в причудливо запутанный клубок коридоров, который вел к Комнате Скелетов.

— Когда был построен Лабиринт? — спрашивала она Тхар, и суровая, изнеможденная жрица отвечала:

— Не знаю, госпожа. И никто не знает.

— Тогда зачем его сделали?

— В Лабиринте спрятаны сокровища Могил, и здесь находят свою смерть те, кто хочет их похитить.

— Но все сокровища, какие я видела, сложены в комнатах позади Престола и подвала под ним. Что же, в таком случае, находится в Лабиринте?

— Сокровища безмерно более ценные и древние. Ты хотела бы посмотреть на них?

— Да.

— Никто, кроме тебя, не смеет вступить в Сокровищницу Могил. Ты можешь брать своих слуг с собой в любое место Лабиринта, но только не в Сокровищницу. Если кто-то из них войдет туда, пусть даже Манан, — это разбудит гнев Тьмы, и он не вернется из Лабиринта живым. Туда ты должна ходить одна — всегда одна. Я знаю, где находится Великая Сокровищница. Ты рассказала мне об этой дороге пятнадцать лет назад, перед тем, как умереть, чтобы я запомнила все и, когда ты вернешься, поведала бы тебе. Я объясню, как идти по Лабиринту от Разрисованной Комнаты в Сокровищницу. А ключ от комнаты с сокровищами у тебя на поясе, — вот этот, серебряный, с фигуркой дракона. Но идти туда ты должна одна.

— Расскажи мне дорогу.

Тхар рассказала ей, и Арха запомнила, как запоминала все, что ей рассказывали. Но она не пошла туда сразу, чувствуя, что должна выждать еще какое-то время, прежде чем позволить себе увидеть свое главное сокровище.

А кроме того — разве она не видела его раньше?

Она все еще испытывала странное чувство, когда Тхар или Коссиль рассказывали ей о чем-то таком, что она делала или говорила прежде, — до того, как умерла. Она знала, что действительно умерла, и в тот же миг, когда ее прежнее тело перестало дышать, Арха возродилась в этом новом теле. Она знала, что умерла и вновь возродилась не первый раз, что это было и пятьдесят лет назад и еще раньше, и много-много раз за сотни лет. Много раз это случалось с тех времен, когда был выкопан Лабиринт, водружены Могильные Камни, когда Первая Жрица Безымянных поселилась в Священном Селении и впервые станцевала священный танец перед Опустелым Престолом. Все ее предшественницы были одним существом, которое теперь возродилось в ней, и ее жизнь была продолжением их жизней. Она Единственная и Первая Жрица. Все люди возрождаются к новой жизни, но лишь она, Арха, всегда возвращается самой собой. И, значит, она уже сотни раз узнавала ходы и повороты Лабиринта, и, добравшись до одного отдаленного покоя, взирала на его сокровища.

Иногда Жрица думала, будто она что-то припоминает из тех прежних жизней. Подземелья под холмом казались ей такими знакомыми и близкими, словно были ее домом. Когда в новолуние перед тем, как начать ритуальный танец, она вдыхала дурманящий дым, ее голова становилась легкой-легкой. Ей казалось, что тело ей больше не принадлежит и она уже много столетий танцует здесь — босая, в черных одеждах, — и танцу этому суждено длиться вечно.

Странное чувство охватывало ее всякий раз, когда Тхар говорила:

— Ты рассказала мне перед тем, как умерла…

Как-то Арха спросила:

— А кто были те люди, которые приходили украсть Сокровища? Да и бывали ли такие вообще?

Мысль о грабителях почему-то действовала на нее возбуждающе. В этом таилось что-то важное — обещание событий, чрезвычайных происшествий. Главное, эти мысли давали толчок ее воображению. Трудно представить, что кто-то мог тайком попасть в Священное Селение. Паломников сюда являлось очень мало, даже меньше, чем узников. Время от времени в Селение присылали новых послушниц или рабов из менее значительных храмов всех Четырех Земель. Еще реже приходили небольшими группами люди, приносящие, дабы исполнить обет, дары золотом или редкими благовониями в один из храмов Священного Селения. И это все. Никто не мог попасть сюда случайно и незамеченным — ни по торговым делам, ни ради осмотра достопримечательностей, ни ради воровства. Никто не являлся сюда без приказа. Арха не могла бы точно сказать, на каком расстоянии находится ближайшая деревушка, но знала, что деревня представляла собой лишь жалкое скопление хижин. Священное Селение охраняли его уединенность и пустыня вокруг. Приближаясь к Селению по голому пространству, человек был так же заметен, как черная овца на заснеженном поле.

Арха спросила о грабителях у Тхар и Коссиль, с которыми теперь проводила большую часть времени, если не оставалась в Малом Доме или не блуждала в одиночестве под холмом. Была холодная и ветреная апрельская ночь. Они сидели возле очага в келье Коссиль в задней части Храма Божественного Короля. В очаге горел хворост. За дверью в коридоре Манан и Дуби играли в камешки и палочки. Игра заключалась в том, чтобы, подбросив вверх горсть палочек, тыльной стороной ладони подхватить столько, сколько удастся. Манан и Арха тоже иногда играли в эту игру — разумеется, тайком — во внутреннем дворике Малого Дома. Сухой стук упавших палочек, сиплое ворчание победителя или побежденного да легкое потрескивание огня — вот и все, что было слышно, когда все три жрицы молчали. За стенами Храма ночная пустыня хранила глубокое безмолвие. Время от времени порыв ветра усиливал сбивчивую скороговорку дождя, но затем снова все затихало.

— В давние времена многие приходили сюда, чтобы ограбить Могилы, — сказала Тхар, — только никому это не удалось.

Тхар, от природы замкнутая и неразговорчивая, теперь часто проявляла желание рассказать какую-нибудь историю, используя при исполнении роли наставницы Архи любую возможность, чтобы поведать ей что-либо интересное. И на этот раз чувствовалось, что она охотно расскажет нечто занимательное. Чтобы Тхар побыстрее начала свой рассказ, Арха спросила ее:

— Но как вообще люди могут отважиться на такое дело?

— Есть люди, которым такое дело под силу, — отвечала Коссиль. — Это колдуны, племя чародеев из Внутренних Земель. Они являлись сюда еще до того, как в Каргадских Землях начали править Божественные Короли, а тогда мы еще не были такими сильными, как теперь. Поэтому волшебники обычно приплывали с запада на Карего-Ат, чтобы грабить и разорять прибрежные селения и фермы. Им удавалось доходить даже до Священного Града Авабата. Они уверяли, что приходят сражаться с драконами, но на самом деле занимались грабежом городов и храмов.

— Их великие герои приходили к нам, чтобы испытать силу своих мечей, — Тхар вступила в разговор. — И творили здесь страшные, богопротивные заклятья. Однажды явился к нам могущественный колдун и повелитель драконов, как утверждают, самый великий среди магов. И явился себе на горе. Это случилось давно, очень давно, но повесть о тех событиях еще не забылась, и не только в нашем Селении. Колдуна звали Эррет-Акбе, и у себя на Западе он был не только волшебником, но и королем. Явившись в наши земли, он заключил в Авабате союз с одним мятежным каргадским властителем и начал борьбу с Верховным Жрецом Потаеннейшего Храма Богов-Близнецов за власть над городом. Долго длилась их борьба, долго противостояли друг другу человеческая магия и божественные молнии, разрушив в борьбе Потаеннейший Храм. Верховному Жрецу удалось переломить надвое колдовской жезл чародея и расколоть амулет, в котором заключалась его колдовская сила, и таким образом он одолел чародея. Пришлось волшебнику поспешно бежать из города и из Каргадских Земель и плыть через все Земноморье еще дальше, на самый дальний Запад, и там он погиб в бою с драконом, потому что у нас утратил свою мощь. С тех пор власть и сила Внутренних Земель постоянно убывает. Жрец Интафин, победивший колдуна, был первым в династии Тарба, того самого рода, из которого спустя много столетий во исполнение пророчества произошли Жрецы-Короли Авабата и всего Карего-Ата, а уже от них — Божественные Короли всего Каргада. И со времен Интафина власть и сила Каргадских Земель неуклонно возрастает. Все, кто потом приходили сюда ограбить Могилы, были колдунами, которые пытались заполучить разломанный амулет Эррет-Акбе. Но он до сих пор лежит там, куда положил его на хранение Верховный Жрец… И там же сейчас лежат кости колдунов.

И Тхар показала вниз, на землю у себя под ногами, а потом добавила:

— А другая половина амулета сгинула навеки.

— Как это сгинула? — спросила Арха.

— Одна половина осталась в руках Интафина, и он подарил ее Сокровищнице Могил, где та в полной безопасности. Но другая половина осталась у колдуна, и он отдал ее какому-то королю-мятежнику, которого звали Toper из Хупуна. Не знаю, зачем он так сделал.

— Чтобы возбудить новые раздоры, чтобы отравить Торега гордыней — зачем же еще? — сказала Коссиль. — Так все и получилось. Потомки Торега то и дело учиняли мятежи, пока правил дом Тарба, а потом пошли войной против первого Божественного Короля, отказавшись признать его даже королем, тем более Богом. Тореги — про́клятый род, попавший под власть колдовских чар. Поэтому они все вымерли.

Тхар кивнула:

— Отец нашего нынешнего Божественного Короля, Властитель, Взошедший как Солнце, низложил ту хупунскую династию и разрушил их дворцы. И когда с ними было покончено, пропала и половина амулета, что хранилась у них в роду со времен Эррет-Акбе и Интафина. И никто не знает, куда она пропала. А случилось это всего лишь одну человеческую жизнь назад…

— Ее, скорее всего, выбросили, приняв за какой-нибудь хлам, — сказала Коссиль. — Говорили, что амулет на вид вполне обыкновенный… Это самое Кольцо Эррет-Акбе. Будь оно проклято, как и все изделия колдовского племени! — И Коссиль сплюнула в огонь.

— А ты видела ту половину Кольца, которая здесь? — спросила Арха у Тхар.

Худая жрица отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Кольцо лежит в той самой Сокровищнице, куда не смеет войти никто, кроме Первой и Единственной Жрицы. Может быть, это и есть главное из всех здешних сокровищ, хотя я в этом и не уверена. Но думаю, что это действительно так. Ибо в течение стольких веков Внутренние Земли засылали на Атуан воров и колдунов, чтобы вернуть его, и те проходили мимо открытых сундуков, наполненных золотом и драгоценными каменьями, не обращая на них никакого внимания, и разыскивали одну лишь эту вещь. Прошло уже очень много времени с тех пор, как жили Эррет-Акбе и Интафин, но эту историю все еще помнят и рассказывают не только у нас, но и на Западе. За долгие годы много успело обветшать и погибнуть. Но совсем немного на свете таких драгоценностей, которые смогли через сотни лет остаться по-прежнему бесценными, и о них до сих пор рассказывают легенды.

На какое-то время Арха погрузилась в глубокое раздумье, а потом сказала:

— Они, видимо, были очень смелыми или очень глупыми, если решались входить в Могилы. Неужели они ничего не знали о силе Безымянных?

— Ни то и ни другое, — холодно ответила Коссиль. — Просто у них нет Богов. Они занимаются магией и считают себя Богами. Но они не Боги. А когда умирают, то не возрождаются. Они становятся тленом и костями, а их призраки скулят потихоньку на ветру, пока ветер не уносит их с собой. Потому что нет у них бессмертной души.

— А что такое эта магия или колдовство, которыми они занимаются? — спросила Арха. Ее воображение было целиком захвачено новым сюжетом, и она уже забыла, как хвасталась когда-то, что, если бы она увидела корабли из Внутренних Земель, то повернулась бы к ним спиной. — Как они это делают? И что именно делают? — допытывалась она.

— Всякие фокусы, мошенничество, шарлатанство, — процедила Коссиль.

— Они это умеют, — сказала Тхар. — Но умеют еще кое-что. Если только в преданиях, которые я слышала, содержится хотя бы частица правды. Волшебники Запада умеют усмирять ветер, подчинять его себе и заставлять дуть, куда им угодно. Это никто не отрицает, и об этом говорится во всех легендах. Поэтому они являются великими мореплавателями: достаточно им направить в свой парус волшебный ветер, и они плывут, куда пожелают, а когда на море случается буря, они усмиряют бурю. Еще говорят, что по желанию они могут зажечь свет вообще из ничего, или, наоборот, наслать тьму; могут превращать простые камни в алмазы, а свинец — в золото; могут в одно мгновение воздвигнуть дворец или даже целый город… по крайней мере, все будут видеть этот город. Говорят, что маги могут превращаться в медведей, в рыб, драконов — в кого пожелают — и это просто так, ради забавы.

— Во все эти басни я не верю, — сказала Коссиль. — Я верю только в то, что они опасны, изощрены в фокусничестве, увертливы и скользки, как угри. Но все говорят, что стоит отнять у волшебника его деревянный жезл, как у него не остается никакой силы. Возможно, вся их сила заключается в тех злых рунах, что вырезаны на жезлах.

Тхар снова покачала головой.

— Они действительно всегда носят при себе эти жезлы, но это лишь инструмент, посредством которого действует сила, заключенная в них самих.

— Но как они могут получить такую силу? — допытывалась Арха. — Где они ее берут?

— Все это вранье, — сказала Коссиль.

— Нет, — возразила Тхар. — Все дело в словах. Так мне объяснил человек, который видел одного из великих чародеев Внутренних Земель. Мага, как их там называют. Его захватили в плен во время набега. Он показал им хворостинку и пошептал ей какие-то слова. И вдруг вся веточка покрылась цветами. Маг шепнул ей еще одно слово — и на ней появились крупные яблоки. Потом он сказал еще одно слово, и все исчезло: и хворостинка, и яблоки, и сам чародей. Одно лишь слово — и он исчез, как исчезает радуга, как улетает ветерок, не оставив даже следа. А те, кто наблюдал за ним, не успели и глазом моргнуть. Больше на этом острове никто его не видел. Разве это простое шарлатанство?

— Глупцов всегда легко одурачить, — изрекла Коссиль.

Тхар больше ничего не сказала, она явно не желала продолжать бесполезный спор. Но Архе не хотелось, чтобы разговор на такую захватывающую тему закончился.

— А какие они на вид, эти чародеи? — спросила она. — Правда ли, что они черные с головы до ног, и лишь глаза у них — белые?

— Все они черные и омерзительные. Правда, ни одного из них я своими глазами не видела, — злорадно сказала Коссиль, заерзав всем своим грузным телом на низеньком стульчике и протягивая к огню руки.

— Наверно, это Боги-Близнецы удерживали чародеев подальше от тебя, — буркнула Тхар.

— Сюда колдуны больше не заявятся, — сказала Коссиль.

Тут ярко вспыхнул огонь, разбрызгивая крохотные искорки, по крыше неожиданно забарабанил дождь, а снаружи, за темным дверным проемом, визгливо вскрикнул Манан:

— Ага! Половину мне! Половину!

огда приблизилась новая зима, умерла Тхар. Еще летом ее начала мучить изнурительная хворь; из-за этого она, худая и высохшая, превратилась в настоящий скелет, и если раньше говорила мало, то теперь совсем перестала разговаривать. Лишь с Архой Тхар еще время от времени беседовала, когда они оставались вдвоем. Потом прекратились и эти разговоры, и в полном молчании жрица ушла во тьму. Когда ее не стало, Арха мучительно ощутила, как не хватает ей этой женщины. Действительно, иногда Тхар была суровой, но жестокой — никогда. Она учила Арху быть гордой, но не запугивала.

Теперь же с ней осталась одна Коссиль.

Новая Верховная Жрица должна была прибыть из Авабата в Храм Богов-Близнецов весной, а до этого времени Архе и Коссиль предстояло вдвоем руководить Священным Селением. Старшая жрица величала девушку «госпожой», и, если Арха что-то приказывала, соглашалась с ней. Но Жрица Могил вскоре поняла, что ей лучше ничего не приказывать Коссиль. Арха имела право приказывать, но у нее не было силы заставить Коссиль повиноваться. Следовало обладать великой силой, чтобы противостоять обуревавшей Коссиль жажде власти и выдерживать ее ненависть ко всем, кем она не имела права помыкать.

Когда Арха, благодаря нежной Пенте, узнала о существовании безверия и приняла это, как реальность, она смогла лучше понять Коссиль. В сердце Жрицы Короля никогда не было подлинного благоговения ни перед Безымянными, ни перед какими-либо другими Богами. Для нее вообще не существовало в мире ничего святого, кроме власти и силы. Теперь власть сосредоточилась в руках Императора Каргадских Земель, и для нее этот король действительно был Божественным, и она служила ему верой и правдой. Но и храмы, и все, что в них совершалось, существовало лишь как зрелище для посторонних, Могильные Камни были самыми обыкновенными камнями, Атуанские Могилы — темными норами в земле, пусть даже страшными, но пустыми. Если бы у нее хватило власти, то Коссиль покончила бы с богослужением перед Опустелым Престолом. Но тогда она расправилась бы и с Первой Жрицей.

Стремление Коссиль к безграничной власти в Селении Арха обнаруживала не сразу, а постепенно, и поняв тайные желания Жрицы Короля — не испугалась. Тхар помогла ей разгадать Коссиль, не говоря об этом прямо.

В первые дни болезни, перед тем, как окончательно замолчать, Тхар просила Арху заходить к ней почаще и беседовала с ней. Тогда она многое рассказала Архе: о деяниях нынешнего Божественного Короля и его предшественника, о нравах и обычаях Авабата — одной из наиболее важных вещей, о которых надлежало знать Жрице, — и, честно говоря, в ее рассказах не часто встречались вещи, лестные для Божественного Короля или его двора. Рассказывала она о своей жизни, а также описала Архе ее предшествующую жизнь: какой она была, что делала, как выглядела, и при этом иногда — не слишком часто — намекала, что в теперешней своей жизни Арха может столкнуться с большими трудностями и опасностями. При этом ни разу не упоминалось имя Коссиль. Но Арха была питомицей Тхар на протяжении одиннадцати лет, и она научилась понимать ее с полуслова по легким намекам, по смене интонаций.

Когда покончили с мрачными хлопотами Траурного Ритуала, Арха стала избегать Коссиль. Завершив утомительную работу по отправлению ежедневных церемоний и обрядов, она спешила в свое уединенное жилище, а как только позволяло время, шла в комнату позади Престола, открывала люк и спускалась вниз, в темноту. Днем или ночью — там это не имело никакого значения — она продолжала целеустремленно и планомерно исследовать свои владения. Подмогилье, это самое святое место, считалось запрещенным для всех, кроме Первой Жрицы и ее наиболее верных евнухов. Всякий человек, посмевший туда вступить, будь то мужчина или женщина, навлекал на себя гнев Безымянных, а значит, верную смерть. Но среди всех правил, заученных Жрицей, не было ни одного, которое воспрещало бы чужакам вход в Лабиринт. Правда, такое правило и не нужно, если подумать хорошенько. Попасть в Лабиринт можно только через Подмогилье. А нужны ли мухе правила, предписывающие ей не влетать в паутину?

Поэтому она частенько брала с собой Манана в более близкие части Лабиринта, чтобы он понемногу изучал подземные туннели. Он не любил ходить в Лабиринт, но, как всегда, повиновался ей. Арха была уверена, что евнухи Коссиль — Дуби и Уахто — знали дорогу в Комнату Цепей и обратно из Подмогилья наверх, но не больше; она никогда не брала их с собой в Лабиринт.

Арха не хотела, чтобы тайные пути знал кто-то еще, кроме Манана, абсолютно ей преданного. Лабиринт принадлежал ей, ей одной. Она решила обследовать весь Лабиринт. Много осенних дней она скиталась по его бесконечным коридорам, но оставалось еще много ходов и комнат, куда она ни разу не заглядывала. Арха уставала от распутывания огромной, бессмысленной паутины туннелей и коридоров, у нее болели ноги, а разум одолевала скука, потому что приходилось без конца считать и пересчитывать повороты и ответвления, которые были пройдены и которые еще поджидали впереди. Она не могла понять, зачем нужно было все туннели выкладывать камнями, как мостовые в городе? Наверно, все это сделано лишь с одной целью, решила она, чтобы запутать и сбить с толку любого, кто будет здесь ходить, и чтобы даже она, Первая Жрица, чувствовала себя здесь лишь ничтожной мухой, запутавшейся в огромной паутине.

Поэтому с наступлением зимы она ограничила исследования одной Палатой: ее алтарем, нишами в задней части здания, помещениями за алтарем и под алтарем, где были комнаты, сплошь заставленные сундуками и ящиками; она изучала содержимое этих сундуков, коридоры и чердаки, пропыленную полость под куполом, где гнездились сотни летучих мышей; фундамент Храма и подвалы под фундаментом, которые служили своего рода прихожей для черных подземных коридоров.

Ее ладони и рукава пропахли сухим, сладковатым запахом мускуса, который распался в пыль, пролежав восемь веков в одном из сундуков, лоб ее постоянно был запачкан прилипшей черной паутиной. Она могла часами стоять на коленях, изучая резьбу на чудесном, источенном временем кедровом сундуке — подарке какого-то короля, жившего всего лишь несколько веков спустя после того, как Безымянные из Могил начали править этими местами. На рельефах был изображен сам король — крохотная оцепенелая фигурка с большим носом, — а также Престольная Палата, какой она была тогда: приплюснутый купол и портики с тяжелыми колоннами, — все это искусно вырезанное по дереву каким-то художником, который обратился в прах неведомо сколько веков назад. А вот и она, Первая Жрица, вдыхающая дурманящие пары с бронзового треножника, а потом пророчествующая, или советующая что-то королю, нос которого в этой сцене отломился от основания рельефа. Лицо самой Жрицы было слишком маленьким, чтобы различать его черты, но Архе казалось, что это ее собственное лицо. И ей очень хотелось вспомнить, что она сказала тогда этому королю с большим носом, и благодарил ли он за совет.

У Первой Жрицы были излюбленные места в Престольной Палате, как у других бывают любимые укромные местечки где-нибудь в солнечном доме, где можно спокойно посидеть и помечтать. Чаще всего она забиралась в одну маленькую получердачную каморку, расположенную над комнатой с одеждой. Там хранились старинные платья и костюмы, оставшиеся от тех времен, когда великие короли и вожди являлись почтить Священное Селение и Атуанские Могилы. Эти люди понимали, что есть на свете власть, намного превосходящая их собственную — и вообще любую власть, какую может иметь в своих руках человек. Порой их дочери-принцессы надевали на себя эти нежные шелка, расшитые топазами и темными аметистами, и вместе со Жрицей Могил танцевали перед алтарем. В одной из сокровищниц были картинки, нарисованные на маленьких табличках из слоновой кости, и на них изображались такие танцы, а также короли и вожди, ожидающие у дверей Палаты, ибо уже тогда ни один мужчина не смел ступить на землю Могил. А девушки входили и танцевали вместе с Жрицей — да, они приходили и танцевали в своих белых шелках. Сама Жрица была одета в грубое облачение из черной домотканой ткани — как она одета теперь и как была одета всегда: только такую одежду она обязана носить всю жизнь; но ей нравилось приходить сюда и перебирать руками душистые, нежные ткани, истлевшие от старости, расшитые драгоценными камнями, которые осыпались с платьев, когда Арха брала их в руки. В этих сундуках хранился стойкий запах, не похожий на мускус и ладан, которыми пропахли Храмы Священного Селения — запах более свежий, утонченный и юный.

Она могла проводить в комнатах сокровищницы целые ночи, изучая камешек за камешком в каком-нибудь сундуке, или ржавые доспехи, или шлемы со сломанными перьями, или пряжки, шпильки и броши — бронзовые, из позолоченного серебра или тяжелого литого золота.

На балках, не обращая никакого внимания на ее присутствие, сидели совы, то закрывая, то широко раскрывая свои желтые глаза. Сквозь щели между черепицами крыши видны были звезды, а порою в них сеялся снег, такой же белый, тонкий и холодный, как эти старинные шелка, которые при одном прикосновении обращались в пыль.

В одну такую ночь, уже в конце зимы, в Палате было очень холодно. Совершенно замерзнув, Арха направилась к люку, подняла его и сбежала по крутым ступенькам вниз, предварительно закрыв за собой люк. Быстро и безмолвно она шла знакомым путем по коридору, ведущему в Подмогилье. Она не брала с собой свет, а если ходила в Лабиринт с фонарем, то в Подмогилье всегда гасила свечу. Никогда она не видела этих помещений, ни разу за все века своего жреческого служения. И на этот раз она задула свечу в фонаре, легко и бесшумно скользя сквозь кромешную тьму вдоль стен, как рыбка в воде. Здесь никогда не было холодно или жарко — ни летом, ни зимой: всегда одна и та же, чуть знобящая, сыроватая прохлада, вне зависимости от того, что творилось на поверхности земли. Там, наверху, жгучий, холодный ветер кружил по снежной пустыне белые вихри; но здесь все было закрыто, тихо и безопасно.

Арха направлялась в Разрисованную Комнату. Она ходила туда, чтобы посмотреть на странные рисунки, которые выхватывал из тьмы слабый огонь свечи. На стенах были изображены люди с большими длинными крыльями и огромными глазами, глядящими на нее спокойно и сурово. Никто не мог ей объяснить, кто они такие, и нигде в Священном Селении больше не было таких изображений. Но ей казалось, что она знает, кто они: духи тех проклятых, которые не возрождаются.

Разрисованная Комната находилась в Лабиринте, дорога в нее проходила через пещеру под Могильными Камнями. Арха шла к пещере по наклонному коридору, и вдруг впереди расцвело призрачное серебристое мерцание — слабый намек, отблеск, эхо от эха какого-то отдаленного света.

Она подумала, что это обман зрения, как нередко уже случалось с ней в этой кромешной темноте. Арха закрыла глаза, и отсвет исчез. Открыла — и мерцание возникло снова.

Она остановилась и застыла на месте. Да, впереди действительно была серость, а не чернота. Что-то смутно виднелось там, где не должно быть ничего видимого, где все должно быть черным. Арха прошла вперед несколько шагов, протянула руку и положила ее на угол стены туннеля и при этом разглядела — бесконечно смутно и слабо, но все-таки разглядела — это движение своей руки.

Она пошла дальше. Все происходящее казалось таким странным, что ей даже в голову не пришло испугаться, она просто не могла понять, откуда здесь свет, в самом средоточии могильной тьмы, где никогда не было и не могло быть никакого света. Она шла, бесшумно ступая босыми ногами и сливаясь с чернотой своими черными одеждами. Наконец, дойдя до поворота коридора, она приостановилась, очень медленно сделала последний шаг, выглянула из-за угла — и увидела.

Увидела то, чего никогда не видела ни в этой, ни в сотнях прежних своих жизней: огромную сводчатую пещеру под Могильными Камнями, не высеченную человеческими руками, а сотворенную силами самой земли. Вся она сверкала драгоценными кристаллами, остроконечными башенками и филигранными узорами белого алебастра, выточенными подземными водами за много тысяч лет кропотливой работы. Пещера казалась огромной, с мерцающим сводом и стенами; искрящаяся, изысканно утонченная, запутанная, — настоящий алмазный дворец, дом из хрусталя и аметистов, блеск и великолепие которого изгнали отсюда древнюю тьму.

Свет, который сотворил это диво, был совсем не ярок, но он ослепил привычные к темноте глаза. Мягкое, спокойное свечение, похожее на болотный огонек, медленно двигалось, пересекая пещеру, высекая при этом тысячи искр из алмазного свода и перемещая тысячи фантастических теней вдоль узорных стен.

Свет этот бездымно горел на конце деревянного жезла, не сжигая его. Жезл сжимала человеческая рука. И рядом с огоньком Арха увидела высвеченное им лицо. Темное лицо. Мужское лицо.

Она неподвижно застыла на месте.

В продолжение очень долгого времени наблюдала она, как человек пересекал от стены к стене огромную пещеру и потом снова шел через нее, уже в другом направлении. Он расхаживал так, будто что-то разыскивал: заглядывал за кружевные каменные водопады, осматривал выходы в коридоры, уводящие из Подмогилья, но ни в один из них так и не вышел. А Жрица Могил все стояла, застыв в черном углу коридора, и выжидала…

Ей почему-то трудно было собраться с мыслями — возможно, от того, что она смотрела на чужеземца. Она очень редко видела в своей жизни чужих людей. Сначала Арха решила, что это кто-то из попечителей, потом, что это какой-то человек из-за стены, козопас, стражник или раб Священного Селения, осмелившийся явиться сюда, чтобы подсмотреть тайны Безымянных, а при случае и украсть что-нибудь из Могил…

Что-нибудь украсть. Ограбить силы Тьмы. Святотатство… Слова эти медленно всплывали в сознании Архи. Святотатство — вот что это такое. К тому же это был мужчина, а ни одна мужская нога не должна ступать на землю Могил, в Священнейшее Место. А этот посмел явиться даже сюда, в это подземелье, в самое сердце Могил. Он вступил в него. И принес с собой свет, туда, где свет был воспрещен с самого сотворения мира. Почему же Безымянные до сих пор не поразили его?

Сейчас он стоял и разглядывал каменный пол: в одном месте камни были разобраны и уложены обратно в беспорядке. Любому понятно, что в этом месте пол зачем-то раскопали, а потом заложили снова. Сухие комья чистой, бесплодной земли, выкопанные из могилы и не ссыпанные в нее обратно и даже не притоптанные.

Ее Господа пожрали тех троих. Почему же они не поглотили этого? Чего они дожидаются?..

Они ждут, пока Арха своими руками не исполнит их волю… У нее есть язык, чтобы говорить от их имени…

— Вон! Уходи! Убирайся прочь! — неожиданно выкрикнула она самым тонким и визгливым голосом, на какой оказались способны ее голосовые связки.

И сразу же по всей пещере загудели и заверещали отголоски ее крика, которые, казалось, осквернили первозданную тишину. Мужчина повернул свое испуганное лицо и на какое-то мгновение увидел Арху среди великолепия пещеры. Свет погас. Пропало все великолепие. Остались слепящая тьма и молчание.

Зато теперь она снова могла думать. Она избавилась от колдовских чар света.

Войти сюда он мог только через каменную дверь, Дверь Узников, значит, и вернуться постарается через нее. Легко и беззвучно, как бескрылая сова, обежала она полукруг пещеры и достигла низкого туннеля, ведущего к красной двери, которая открывалась только внутрь. И остановилась у входа в туннель. Она не ощутила потока холодного воздуха снаружи, это означало, что войдя в дверь, он не закрепил ее в открытом состоянии. Значит, дверь закрыта, и если он уже вошел в этот туннель, то оказался в ловушке.

Но в туннеле его не было, Арха в этом уверена.

В таком узком месте, со столь близкого расстояния, она бы уже услышала его дыхание, ощутила бы тепло его тела и биение его крови. Там, в туннеле, нет никого живого. Она выпрямилась и прислушалась. Куда он пошел?

Тьма давила ей на глаза, как повязка. Она испытывала смятение и замешательство от того, что увидела в Подмогилье. До сих пор она знала в этой части лишь то, что можно распознать на слух, на ощупь и по движению холодного воздуха в темноте: какое-то огромное пространство, тайну, которую никто никогда не разгадает. Но теперь она это увидела, тайна раскрылась и оказалась не ужасом, а красотой, и осталась по-прежнему тайной, даже еще более глубокой, чем сама тьма.

Теперь Арха начала медленно, неуверенно продвигаться вперед. Она нащупывала себе дорогу слева, направляясь по второму коридору с этой стороны, к тому единственному, по которому можно было попасть в Лабиринт. Дойдя до входа в него, она остановилась и прислушалась.

Слух теперь не мог сказать ей больше, чем зрение. Но пока Арха стояла, приложив ладонь к краю каменной арки, она ощутила слабую, смутную вибрацию стены, а в сыром, застоявшемся воздухе — не запах даже, а след запаха, которого не должна была ощутить здесь; запаха дикого шалфея, растущего там, наверху, на пустынных холмах под вольным небом.

Медленно и тихо двинулась она по коридору, ведомая обонянием.

Пройдя шагов сто, Арха его услышала. Он был так же тих, как и она, но он не мог ходить в темноте, не спотыкаясь. Она услышала легкое шарканье ног, будто он оступился на неровном полу, но сразу восстановил равновесие. И больше ничего. Первая Жрица выждала еще какое-то время, а потом снова медленно пошла вперед, легонько касаясь стены пальцами правой руки. Наконец она почувствовала под пальцами округленную полосу металла. Арха остановилась и начала прощупывать железную полосу, поднимая вверх руки, пока они не коснулись рукояти из шершавого железа. Схватившись за этот выступ обеими руками, она потянула его изо всех сил вниз, к полу.

Раздался страшный скрежет, потом лязг. Подобно падучим звездам, брызнули во все стороны голубые искры. Прокатилось эхо и замерло вдали, где-то ниже по коридору. Протянув руку, она нащупала всего в нескольких дюймах перед своим лицом поверхность железной двери, изрытую оспинами ржавчины.

Арха глубоко вздохнула.

И неторопливо пошла по туннелю назад, к Подмогилью, касаясь стены правой рукой, и вышла к люку под Престольной Палатой. Она не спешила и шла очень тихо, хотя теперь незачем было таиться. Арха поймала вора. Дверь, через которую он попал в подземелье, стала единственной, где можно было войти — или выйти из Лабиринта, но она открывалась только снаружи.

Он остался внизу, в темноте подземелья, откуда ему не выбраться.

Не спеша, выпрямившись, проследовала она мимо Престола в длинный зал с двойным рядом колонн. Дойдя до места, где на высоком треножнике стоял бронзовый таз, наполненный до краев рдеющими красными углями, она повернула и прошла к семи ступеням, ведущим наверх, к Престолу.

На нижней ступени она преклонила колени и коснулась лбом холодного, пыльного камня, замусоренного мышиными косточками, которые обронили совы, охотящиеся наверху.

«Простите меня, что я узрела Вашу тьму нарушенной, — сказала она, но не вслух, а мысленно. — Простите меня за то, что глаза мои видели, как попирают ваши Могилы. Вы будете отомщены! Господа мои, смерть вручит его вам, и он никогда не возродится!»

Но в те самые мгновения, когда она произносила эти слова молитвы, перед глазами ее колыхалось сияние освещенной пещеры — жизнь в самом средоточии смерти; и вместо того, чтобы испытывать ужас перед невольно свершенным ею святотатством и гнев против вора, она чувствовала в себе радостное изумление, что наконец-то что-то случилось. И это случившееся было так странно, так странно…

«Что я должна рассказать Коссиль? — спросила она себя, когда вышла наружу на ледяной зимний ветер и, сама того не замечая, поплотнее закуталась в плащ. — А ничего и не надо рассказывать. Пока. Хозяйка Лабиринта — я. К Божественному Королю все это не имеет никакого отношения. Я расскажу ей, когда вор умрет. Может быть, расскажу. Как мне лучше всего убить его? Возможно, стоит заставить Коссиль пойти посмотреть, когда он будет умирать. Она обожает смерть. Что он там ищет? Это, наверное, какой-то сумасшедший. Как он вообще сумел попасть внутрь? Ключи от красной двери и от люка есть только у меня и Коссиль. Скорее всего, он прошел через красную дверь. А открыть ее без ключа может только колдун. Колдун…»

Тут она остановилась, хотя ветер едва не валил ее с ног.

— Да, он колдун, волшебник из Внутренних Земель, и он разыскивает амулет Эррет-Акбе, — сказала Арха.

В этой мысли было столько жуткого, колдовского соблазна, что даже на ледяном ветру ее бросило в жар. Она громко рассмеялась. Все вокруг нее было черно и безмолвно — и Священное Селение, и окрестная пустыня. Только слышался свист пронизывающего ветра. Внизу, в Большом Доме, не светился ни один огонек. Ветер бросал ей в лицо из темноты острые и колючие снежинки.

— Если он смог колдовством открыть красную дверь, то откроет и любую другую. И убежит.

От этой мысли Арху на мгновение бросило в холод, но она не была уверена в этом. Безымянные позволили ему войти. Почему бы и нет? Ведь никакого вреда причинить он не может. Какой вред от вора, который не может покинуть обворованное место? Конечно, он умеет творить заклинания и наделен какой-то темной силой, наверняка,очень большой, иначе просто не смог бы зайти далеко. Но дальше ему уже не пройти. Никакие чары, подвластные смертным, не смогут пересилить волю Безымянных — пребывающих в Могилах властителей Опустелого Престола.

Чтобы поскорее убедиться в этом, Арха заспешила к себе, в Малый Дом. На крыльце спал Манан, завернувшись в плащ и одеяло на крысином меху, которые и составляли всю его зимнюю постель. Она тихонько прошла в Дом, не разбудив его, и не стала зажигать лампу. Пройдя в дальний конец коридора, девушка открыла дверь в маленький, постоянно запертый чуланчик. Она высекла искру из кресала и отыскала на полу нужное место. Опустившись возле него на колени, Жрица поддела одну из каменных плиток и под ней нащупала кусок толстой грязной ткани, величиной в несколько пядей. Совершенно бесшумно сдвинув в сторону ткань, она отпрянула назад, потому что из отверстия прямо ей в лицо ударил луч света.

Спустя минуту Арха очень осторожно заглянула в отверстие. Она уже успела забыть про этот странный свет, который он нес на своем жезле. Она хотела только услышать его внизу, в темноте. Арха забыла про свет, но человек находился там, где она и думала его обнаружить: прямо под смотровым отверстием у железной двери, которая перекрывала ему выход из Лабиринта.

Он стоял, опершись одной рукой о бедро, а другую положил на свой жезл, высотой с него. На конце жезла светился мерцающий огонек. С высоты шести футов Арха видела, что мужчина наклонил голову набок; одет он был, как одевались зимой все путешественники и пилигримы: короткий теплый плащ, кожаная туника, шерстяные гетры и шнурованные сапоги. За спиной у него висел небольшой и, по-видимому, легкий дорожный мешок, откуда выглядывала фляга для воды, у бедра находился нож в ножнах. Он стоял спокойный, задумчивый и неподвижный, как изваяние.

Потом он медленно поднял от земли жезл и взял его в руку так, что светящийся конец оказался обращенным в сторону железной двери, которую Арха не видела в смотровое отверстие. Огонек начал меняться — стал меньше, зато ярче, превратившись в подобие интенсивно сверкающего бриллианта. Мужчина что-то громко произнес. Его язык был Архе незнаком, но голос удивил ее еще больше, чем слова — низкий, глубокий и звучный.

Огонек на конце жезла разгорелся еще ярче, потом стал разбрасывать искры, потом снова потускнел. На минуту он совсем погас, так что она ничего не видела.

Затем бледно-фиолетовый болотный огонек засветился снова, излучая прежнее ровное сияние, и она снова увидела этого человека; теперь он стоял лицом к двери. Его открывающий наговор не подействовал. Сила, крепко державшая запоры железной двери, оказалась сильнее его магии.

Он огляделся вокруг, как бы раздумывая — что дальше?

Туннель или коридор, в котором он находился, был шириною примерно в пять футов. Потолок поднимался на двенадцать-пятнадцать футов над неровным полом. Стены здесь были сложены из грубого тесаного камня, без помощи известкового раствора, но очень аккуратно и так плотно, что в промежутки между камнями не вошло бы даже лезвие ножа. Поднимаясь к потолку, они понемногу выступали внутрь, образуя наверху подобие свода.

И больше там ничего не было.

Неожиданно он устремился вперед. Один-единственный шаг, и он пропал из поля зрения Архи. Свет погас. Она Хотела положить на прежнее место кусок ткани и плитку, когда из-под пола вверх прямо ей в лицо снова ударил столб мягкого света. Человек вернулся к двери. Вероятно, понял, что, уйдя от нее в Лабиринт, он уже больше никогда не сможет найти дверь.

Он проговорил всего лишь одно слово, тихо и глухо:

— Эменн!

И повторил снова, на этот раз погромче:

— Эменн!

И она услышала, как железная дверь задрожала в своих косяках, а по сводчатому туннелю покатилось глухое эхо, подобное отдаленному раскату грома, а пол под Архой, как ей показалось, заходил ходуном.

Но дверь устояла и не открылась.

Тогда он рассмеялся — негромко, отрывисто, как бы подумав при этом:

«Какого же я свалял дурака!»

Он еще раз оглядел туннель, и когда посмотрел вверх, Арха увидела, что улыбка все еще не покинула его темное лицо. Потом чужак снял с плеч мешок, сел на пол, достал кусок сухого хлеба и начал жевать. Затем откупорил кожаную флягу для воды и встряхнул ее; по движению его рук было видно, какая она легкая, почти пустая, и, не выпив ни капли, он снова заткнул флягу пробкой. Затем, свернув мешок, как подушку, положил его к стене, завернулся в свой плащ и лег. Жезл остался у него над головой, в нескольких футах от пола. Его левая рука легла на грудь, сжимая какую-то вещь, висящую у него на шее на тяжелой цепочке. Он устроился поудобнее, скрестив ноги у лодыжек, и взгляд его какое-то время рассеянно блуждал то прямо к смотровой дыре, то в сторону от нее. Потом он вздохнул и закрыл глаза. Свет начал потихоньку тускнеть. Он уснул.

Ладонь, стиснутая на груди, разжалась и скользнула вниз, и Арха смогла разглядеть талисман, который он носил на груди: кусок какого-то грубого металла в виде полумесяца.

Наконец его слабо мерцающий колдовской свет совсем угас. Он остался лежать в кромешной темноте и безмолвии подземелья.

Арха заложила отверстие куском ткани, вернула на место плитку, осторожно встала на ноги и проскользнула в свою комнату. Там она долго пролежала без сна, прислушиваясь в темноте к вою ветра, а в ее глазах стояло хрустальное сияние, озарившее дом смерти; и нежный беспламенный огонь, осветивший каменные стены туннеля, и спокойное лицо спящего человека.

а следующий день, покончив со своими обязанностями в разных Храмах и уроками священных танцев для послушниц, Арха поскорее ускользнула в Малый Дом. Затемнив каморку, она открыла смотровую дыру и стала напряженно всматриваться в нее. Света внизу не было. Он ушел. Она, конечно, не думала, что он будет так долго оставаться возле неподдающейся двери, но только в этом единственном месте она могла бы его застать. Теперь разыскать его невозможно, и он, скорее всего, уже заблудился в подземелье.

Как ей рассказывала Тхар, и, как убедилась она сама во время одиноких исследований, туннели Лабиринта со всеми поворотами, разветвлениями, спиралями и тупиками тянулись под землей, достигая в длину иногда более двадцати миль. Хотя по прямой каждый из таких ходов, заканчивающийся тупиком, отходил от гробниц не дальше, чем на милю. Но под землей ни один ход не шел прямо. Все туннели изгибались, расщеплялись и снова сливались; ветвились, сплетались, как шнурки в сандалиях, делали петли и возвращались самыми замысловатыми маршрутами назад, к тому же месту, где начинались. Собственно, ни один ход там не имел ни настоящего начала, ни настоящего конца. Там можно было очень долго идти, идти, и никуда не прийти. Лабиринт не имел ни начала, ни конца, ни центра. А теперь, после того как она закрыла дверь, он не имел и выхода. Поэтому там любое направление было неправильным.

Сама Арха, хотя хорошо знала все переходы и повороты на пути к разным помещениям, на всякий случай брала с собой в долгие экскурсии клубок тонкой пряжи. Привязав конец нити к какому-нибудь выступу, она уходила вглубь, разматывая клубок, а возвращаясь назад, шла по этой нити, сматывая ее снова в клубок. Ведь если бы она сбилась со счета и пропустила поворот или коридор, то заблудилась бы там навеки. Свет не помог бы ей, потому что дорога не обозначалась ни межевыми знаками, ни какими-либо отметками, чтобы ориентироваться. Все коридоры, все дверные проемы и отверстия были похожи друг на друга.

К этому времени он мог успеть пройти многие мили, не уйдя и на сорок футов от той двери, через которую проник в Лабиринт.

Арха направилась в Престольную Палату, потом в Храм Богов-Близнецов, потом в чулан позади кухни; везде, оставшись одна, Жрица заглядывала вниз через смотровую щель и всякий раз видела лишь холодную, плотную черноту. Когда пришла морозная ночь со сверкающими звездами, она обошла все те места на холме, где были смотровые щели, поднимая известные лишь ей камни, расчищая землю; снова и снова вглядываясь в подземелье, но видя везде лишь беззвездную черноту.

Он был там. Он должен был быть где-то там. Однако от нее он ускользнул. Пока Арха его разыщет, он просто умрет от жажды.

И, как только она уверится, что он умер, придется ей послать в Лабиринт Манана — разыскать этого человека. Думать об этом было невыносимо. Она стояла в свете звезд на обжигающе холодном, промерзлом грунте холма, и слезы ярости вскипали у нее на глазах.

Жрица спустилась с холма вниз по тропе, что вела к Храму Божественного Короля. В звездном свете покрытые инеем колонны и резные капители Храма сияли белизной, будто сделанные из кости. Она постучалась в заднюю дверь, и Коссиль впустила ее.

— Что привело ко мне мою госпожу? — спросила кряжистая женщина, глядя на Арху холодным, испытующим взглядом.

— Жрица, в Лабиринте какой-то человек.

Коссиль тут же отослала стража. Впервые случилось нечто такое, чего она не ожидала. Она стояла и смотрела на Арху так, что глаза ее вылезали из орбит. В голове Архи мелькнула мысль, что жрица сейчас очень похожа на Пенте, передразнивающую Коссиль, и в ней вспыхнул безумный смех, который девушка едва сумела подавить.

— Человек? — повторила жрица. — В Лабиринте?

— Человек. Мужчина. Чужеземец. — И так как Коссиль продолжала смотреть на нее с откровенным недоверием, добавила:

— Я поняла, что это мужчина, хотя видела его одно мгновение.

Коссиль сказала, пренебрежительно усмехнувшись:

— Как же там мог оказаться мужчина?

— Только при помощи колдовского искусства, больше никак. Он темнокожий, так что, возможно, прибыл из Внутренних Стран. Пришел ограбить Могилы. Первый раз я его обнаружила в Подмогилье, под самыми Камнями. Увидев меня, он побежал ко входу в Лабиринт, как будто уже знал, куда надо идти. Я опустила позади него железную дверь и заперла ее. Он начал творить всякие чары, но дверь открыть не смог. Утром ушел куда-то в Лабиринт. И теперь я не могу отыскать его.

— У него был с собой свет?

— Да.

— Вода?

— Фляжка. Неполная.

— Свеча его уже сгорела, — размышляла вслух Коссиль. — Четыре или пять дней. Возможно, шесть. После этого можешь посылать вниз моих попечителей, чтобы вытащили оттуда тело. Кровь его следует пролить перед Престолом, а…

— Нет! — неожиданно сказала Арха, и голос ее звенел от ярости. — Я хочу отыскать его сама!

Тяжелым, высокомерным взглядом жрица смерила девушку с головы до ног:

— Зачем?

— Чтобы заставить… чтобы придумать ему долгую, очень долгую смерть! Он же совершил святотатство, осквернил Могилы Безымянных! Он внес в Подмогилье свет. Он явился, чтобы украсть у Могил их сокровища. И он должен быть наказан. Просто лежать и умирать в туннеле — этого мало. Надо наказать его суровее… беспощаднее…

— Да, — произнесла Коссиль одобрительно. — Но только как ты его поймаешь, госпожа моя? Ты его встретила совершенно случайно, и другого такого случая может просто не быть. Разве нет там комнаты, полной скелетов? Скелетов тех, кто сумел забраться в Лабиринт, а выбраться — нет… Пусть Темные сами накажут его так, как хотят, пусть заставят его изведать все мрачные пути, все ужасы Лабиринта… Понимаешь ли, смерть от жажды — это очень злая смерть.

— Знаю, — сказала девушка.

Она повернулась и вышла в ночь, натянув на голову черный капюшон, потому что во дворе свистел ледяной ветер. Разве не знала она, что все так и будет?

Она поступила глупо и по-детски, придя к Коссиль. Здесь она не нашла никакой помощи, да и не могла найти. Коссиль сама ничего не знала; единственное, что она умела — это спокойно выжидать до самого конца, до смерти. И она ничегошеньки не понимала. Не понимала самого главного — того человека надо во что бы то ни стало найти. С ним все должно быть иначе, чем с теми тремя. Еще раз ей всего этого не вынести. Раз уж обязательно должна быть смерть, то быстрая и при дневном свете. И наверняка именно такой смерти достоин этот человек. Человек, первым отважившийся за столько столетий войти в подземелье. Уж он-то, по крайней мере, заслужил смерть от острого меча. У него же нет бессмертной души, и ему даже не возродиться. Его призрак вечно будет скулить в коридорах. Нельзя позволить, чтобы он умер от жажды, в темноте и одиночестве.

В ту ночь Арха спала очень мало. Следующий день был целиком заполнен церемониями и обычными обязанностями. Наступившую ночь она потратила на то, что передвигалась осторожно, без света, по темным постройкам Священного Селения и открытому двору от одной смотровой щели к другой. Наконец, за час или два до рассвета, она вернулась в Малый Дом и легла в постель, но так и не смогла успокоиться и заснуть. На третий день, ближе к вечеру, она одна отправилась в пустыню, к реке, маловодной от зимней засухи, с островками льда в прибрежных камышах. Ей припомнилось, что как-то раз, осенью, она зашла в Лабиринт очень далеко, за перекресток Шести Путей, и там, идя вдоль длинного извилистого коридора, услышала совсем близко за камнями шум струящейся воды. Не могло ли случиться так, что тот человек, мучимый жаждой, попал туда, услышал звук воды и остался? Там были смотровые щели, но придется их поискать. Тхар в свой последний год показала, где они, поэтому Арха знала, что найдет. Ее память стала цепкой, как у слепых, казалось, что она сможет на ощупь разыскать дорогу к любому потайному месту, и намного быстрее, чем при помощи зрения.

Обнаружив вторую щель — самую удаленную от Могил, и натянув капюшон пониже, чтобы свет не попал в подземелье, она припала глазами к отверстию, прорезанному в плоской каменной плите. И увидела внизу тусклый отблеск чародейного огонька.

Он был там, наполовину скрытый от нее границей поля зрения. Эта смотровая щель выходила вниз в конец длинного коридора, упиравшегося в тупик. Она видела только его спину, опущенную шею и правую руку. Он сидел у стены, чуть ли не в самом углу и ковырял ножом камень, впрочем, это был не нож, а короткий стальной кинжал с рукоятью, усыпанной самоцветами. Клинок его был сломан, а обломок лежал на полу, прямо под смотровой щелью. Человек сломал кинжал, пытаясь раздвинуть им камни, чтобы добраться до журчавшей где-то совсем рядом воды; она так звонко мурлыкала свою песенку в мертвой тишине подземелья, отделенная от него лишь этой непреодолимой стеной.

Движения мужчины были вялыми. Теперь, спустя три дня и три ночи, он совсем не походил на себя, гибкого и спокойного, который стоял перед железной дверью и смеялся над своим поражением. Он был по-прежнему упорен, но силы уже покинули его. Волшебник не знал такие чары и заклятия, которые могли бы сдвинуть камни. И нож в этом деле был совершенно бесполезен. Чародейный свет горел устало и тускло. Пока Арха наблюдала, свет вдруг вспыхнул, человек резко дернулся и выронил кинжал. Но он подобрал его и упрямо продолжал пытаться вогнать сломанный клинок между камнями.

Лежа на берегу реки среди скованных льдом камышей и совершенно забывшись, кто она и что тут делает, Арха приблизила губы вплотную к узкой щели в обледенелом камне и, сделав из ладоней рупор, чтобы направить весь звук вниз, произнесла:

— Эй, чародей!

И ее голос скользнул вниз по каменной гортани и прошелестел холодным шепотом в подземном туннеле.

Человек вздрогнул, с трудом поднялся на ноги, оказавшись целиком вне поля ее зрения. Снова припав губами к смотровой щели, она сказала:

— Иди назад, вдоль стены, которая примыкает к реке, до второго поворота. Первый поворот налево. Пройди два справа, в третий сверни. Пройди один справа, войди во второй. Потом налево. Потом направо. И оставайся в Разрисованной Комнате.

Когда Арха меняла позу, снова заглядывая в щель, она нечаянно пропустила в отверстие дневной свет, который проник сквозь дыру в туннель всего на какое-то мгновение. И когда она опять припала к отверстию глазом, человек находился уже в поле ее зрения и глядел прямо вверх. Теперь она очень ясно увидела его лицо: все в шрамах, напряженное и жадное. Губы его пересохли и почернели, глаза ярко сверкали. Он поднял жезл и тянул его вверх, приближая огонек на его конце все ближе и ближе к ее глазам. Испугавшись, она отпрянула назад, прикрыла каменную щель крышкой и нагребла на нее побольше всякого мусора, чтобы скрыть от чужих глаз. Потом вскочила на ноги и проворно заспешила назад, к Священному Селению. Она почувствовала, как дрожат ее руки и кружится голова. Что ей делать дальше, она не знала.

Если он последует ее указаниям, то вернется к железной двери и пройдет дальше к комнате с картинами. Там не было ничего, что могло бы понадобиться ему. Но через потолок Разрисованной Комнаты проходила очень удобная смотровая щель, выходящая наверх к сокровищнице Храма Богов-Близнецов. Может быть, поэтому она и послала его туда? Она не была в этом уверена. Она не знала даже, почему вообще заговорила с ним.

Арха могла бы спустить ему немного воды через одну из таких смотровых дыр и позвать его к тому месту. Делая это много раз, она сохранила бы ему жизнь достаточно долгое время. А что дальше? Она может опускать ему то тут, то там понемногу воды и пищи, и он много дней будет ходить и ходить от одного такого места к другому — много дней, месяцев — сколько она пожелает. Пусть чужеземец блуждает по Лабиринту, а Арха будет наблюдать за ним в смотровые щели, объяснять ему, где в следующий раз он сможет найти пищу и воду, иногда обманывая его, чтобы он искал напрасно. Но все равно каждый раз придется идти туда, куда она скажет. Это научит его, как издеваться над Безымянными, как гордиться своим мужеством в священном месте, где погребены Бессмертные Мертвые!

Но все время, пока он там, ей нельзя входить в Лабиринт. Почему, собственно, спрашивала себя Арха и отвечала: потому что в таком случае он сможет бежать через железную дверь, которую мне придется, войдя туда, оставить открытой… Но если даже чародей и убежит оттуда, дальше Подмогилья ему не уйти. Значит, истина заключается в том, что Жрица боится сойтись с ним лицом к лицу. Она все время опасалась его волшебной силы, которой он воспользовался, чтобы проникнуть в Подмогилье, боялась его колдовского света. И однако, так ли велика его сила, что Арха боится ее? Ведь Силы подземелья на ее стороне. Ясно же, что ничего серьезного в царстве Безымянных он сделать не сумеет. Он не смог открыть железную дверь, даже пищи не создал при помощи своей магии, даже не добыл себе воды сквозь каменную стену, не вызвал на помощь никаких демонических чудовищ, чтобы они, например, разрушили стены. Чужеземец не совершил ничего особенного, чего она ожидала и боялась, считая, что чародеи умеют это делать. Он даже не смог за три дня отыскать верную дорогу к дверям Главной Сокровищницы, которая, очевидно, была целью его поиска. Хотя Тхар подробно разъяснила, как пройти туда, сама Арха еще ни разу там не была, все время откладывая поход из-за какого-то благоговейного страха, из-за странного нежелания, которое со временем не проходило и которое она не могла себе объяснить.

А теперь Арха думала, почему бы ему не совершить это путешествие? Он сможет увидеть в Сокровищнице все, что пожелает, все драгоценности, накопленные в Могилах. Только много ли ему от этого будет толку? Зато она сможет вволю поиздеваться над ним, например, скажет, чтобы он напился золота и наелся алмазов… да мало ли что она тогда ему скажет!

С нервозной, лихорадочной поспешностью, которая владела ею последние три дня, Арха побежала к Храму Богов-Близнецов, отперла дверь в маленькую сводчатую сокровищницу и открыла хорошо замаскированную смотровую щель в полу.

Внизу была Разрисованная Комната, но в ней стояла кромешная тьма. Разумеется, человеку надо было добираться в нее куда более запутанными и окольными путями, чем ей от реки до Храма, и пройти ему надо на много миль больше, чем ей. Жрица забыла об этом. Как и о том, что он совсем ослабел и не мог идти быстро. К тому же мало кто мог запомнить правильно все указания, выслушав их один раз, поэтому вполне возможно, что он что-то напутал и свернул не туда. Может быть, он даже не знает языка, на котором она с ним говорила. Ну и пусть бродит в темноте, пока не свалится и не умрет, этот глупец, иноземец, неверующий. Пусть призрак его сколько угодно скулит в каменных коридорах Атуанских Могил, пока темнота не поглотит даже его.

На следующее утро, очень рано, после еще одной почти бессонной ночи, когда она каждую минуту просыпалась от кошмара, Арха встала и поспешила в малую сокровищницу к смотровой щели. Она поглядела вниз и снова не увидела ничего, кроме черноты. Но на этот раз она спустила в щель свечу в маленьком оловянном фонарике на цепочке. Он был там, в Разрисованной Комнате. В пламени свечи она увидела его ноги и одну безвольно обмякшую руку. И сказала в это большое смотровое отверстие сечением в целую плитку пола:

— Эй, волшебник!

Ничто не шевельнулось. Неужели он мертвый? Куда же тогда девалась сила, которая якобы в нем была? Она фыркнула насмешливо, но сердце ее тяжело забилось.

— Эй, волшебник! — крикнула она, и голос ее зазвенел внизу, в глухой комнате.

Он пошевелился и медленно сел, в замешательстве оглядываясь по сторонам. Спустя некоторое время он глянул вверх и, замигав, уставился на крохотную лампочку, которая свисала с потолка. На его лицо, высохшее и темное, как у мумии, страшно было смотреть.

Он потянулся рукой к жезлу, лежавшему рядом на полу. Было ясно, что силы в нем не осталось, потому что на конце деревянной палки не расцвело никакого света.

— Хочешь взглянуть на сокровища Атуанских Могил, волшебник?

Он устало глядел вверх, щурясь на свет ее лампочки.

Больше он ничего не мог там видеть. Спустя некоторое время он кивнул один раз с болезненной гримасой, которая, очевидно, означала улыбку.

— Тогда выйди из комнаты налево, сверни в первый коридор слева…

Она протараторила ему без единой паузы всю длинную серию указаний, а потом сказала:

— Там ты найдешь то сокровище, ради которого явился сюда. И, может быть, воду. Что бы ты предпочел, волшебник?

Он с трудом встал на ноги и оперся о свой жезл. Глядя вверх ничего не видящими глазами, он попытался что-то сказать, но пересохшая гортань не смогла произнести ни звука. Тогда он, слегка пожав плечами, покинул Разрисованную Комнату.

Никакой воды она ему не собиралась давать. И считала, что ему ни за что не найти дороги к Сокровищнице. Указания сами по себе были правильные, но слишком длинные, чтобы он мог сразу запомнить их на слух. К тому же на пути туда была Яма, если только у него хватит сил дойти до нее. Потому что он пойдет туда в полной темноте. Он обязательно собьется с пути, свалится где-нибудь и умрет в узком, пустом, гулком и сухом коридоре. Потом Манан найдет его и вытащит наружу. И это будет конец. Арха стиснула в руках крышку смотровой щели, скорчилась и принялась раскачиваться всем телом, кусая губы, словно испытывала невыносимую страшную боль. Не даст она ему никакой воды. Никакой воды, никогда! Она даст ему — только смерть, смерть, смерть…

И в этот самый сумеречный час ее жизни явилась Коссиль. Она вошла в сокровищницу тяжелой поступью, грузная и массивная в своих черных зимних одеждах.

— Тот человек уже умер? — сухо осведомилась она.

Арха подняла голову. В ее глазах не было слез, так что скрывать ей не пришлось ничего.

— Думаю, что да, — сказала она, вставая и отряхивая пыль с подола. — Его свет погас.

— Может, он только притворяется. Эти бездушные очень хитры.

— Я выжду еще день, чтобы знать наверняка.

— День или два. Тогда можно будет послать вниз Дуби, чтобы вытащить его оттуда. Он посильнее, чем твой Манан.

— Но Манан служит Безымянным, а Дуби нет. В Лабиринте есть такие места, где Дуби не пройти, а вор в одном из них.

— Ну, в таком случае оно и так уже осквернено и…

— Когда он там умрет, оно будет очищено, — сказала Арха. По выражению лица Коссиль она прочла, что та увидела в ее глазах нечто странное. — Это мои владения, жрица. И заботиться о них должна я, как повелели мне мои Господа. И не надо меня больше учить, какой смерти предавать святотатцев.

Лицо Коссиль, казалось, ушло вглубь черного капюшона. Так прячет голову в панцирь пустынная черепаха, унылая, медлительная и равнодушная.

— Очень хорошо, госпожа.

Они расстались у алтаря Богов-Близнецов. Арха направилась в Малый Дом, кликнув Манана, чтобы он шел за ней. После разговора с Коссиль она решила, что ей следует делать.

Вместе с Мананом они поднялись на холм, вошли в Палату и спустились вниз, в Подмогилье. Ухватившись вдвоем за грубую железную рукоять, они открыли железную дверь в Лабиринт и вошли в него. Там они зажгли свои фонари, и Арха направилась к Разрисованной Комнате, а оттуда в сторону Главной Сокровищницы.

Вор не успел далеко уйти. Они с Мананом прошли полтысячи шагов по первому извилистому коридору и наткнулись на него, скорченного в узком углу, похожего на кучу небрежно брошенного тряпья. Его жезл валялся на некотором расстоянии. Рот был в запекшейся крови, глаза полузакрыты.

— Он еще жив, — сказал Манан.

Он стоял на коленях возле чужака, положив желтую ладонь на темное горло: прощупывал пульс.

— Удавить его, госпожа?

— Нет. Мне он нужен живой. Подыми его и неси вслед за мной.

— Живого? — возмущенно спросил Манан. — Зачем, маленькая госпожа?

— Чтобы сделать его рабом Могил! Кончай болтать и делай, что сказано!

Лицо его стало еще меланхоличнее обычного. Но тем не менее Манан повиновался и легко вскинул себе на спину тело мага, будто длинный и почти пустой мешок. Теперь он шел, покачиваясь вслед за Архой и безропотно нес свою ношу. На обратном пути им пришлось останавливаться раз десять, чтобы Манан мог отдышаться. И при каждой остановке коридор казался точно таким же, как раньше: тесная и плотная кладка серовато-желтых камней, уходящих вверх к сводчатому потолку, неровный каменный пол и холодный мертвый воздух. Манан покряхтывал, его мучила одышка: незнакомец неподвижно лежал у него на плече. Два фонаря тускло горели, создавая купол света, который тянулся в обе стороны коридора. При каждой остановке Арха вливала из прихваченной с собой фляжки несколько капель воды в пересохший рот человека — каждый раз очень мало, иначе она могла убить его.

— В Комнату Цепей? — спросил Манан, когда они вышли в коридор, ведущий к железной двери.

Услыхав этот вопрос, Арха в первый раз спросила себя: а куда же, в самом деле, следует ей отнести своего пленника? Она не знала, куда.

— Нет, нет, не туда, — поспешно сказала она, потому что ее сразу замутило при воспоминании о дыме, вони и безъязыких лицах, выглядывавших из свалявшихся волос. — Он должен оставаться в Лабиринте, чтобы… чтобы к нему не вернулись его колдовские силы. Там есть такие комнаты…

— В Разрисованной Комнате, госпожа, дверь с замком, и есть смотровая щель. Если ты считаешь, что за дверью с замком будет надежнее…

— Никакой силы, здесь, внизу, у него нет. Неси его туда, Манан.

Манан снова вскинул тело на спину и потащил назад; ему предстояло отнести чародея на половину расстояния, которое он пронес в эту сторону. Ему было так тяжело, что дыхания не хватало даже на то, чтобы возроптать. Когда они вошли в Разрисованную Комнату, Арха сняла с себя свой длинный и тяжелый зимний плащ из домотканой шерсти, постелила на пыльном полу и велела:

— Клади его сюда.

Манан уставился на нее с выражением меланхолического испуга, потом сказал, дыша тяжело, с присвистом:

— Маленькая госпожа…

— Человек этот нужен мне живым, Манан. Погляди, как его трясет. Он умрет от холода.

— Но одеяние твое будет осквернено. Одеяние Первой Жрицы. Он неверующий, к тому же мужчина! — выпалил Манан, и его маленькие глазки сощурились, как от боли.

— В таком случае, я просто сожгу этот плащ, а себе сотку новый. Делай, как сказано, Манан!

Услышав это, он повиновался, нагнувшись так, что пленник свалился с его спины и упал на черный плащ. И остался лежать, как упал, словно мертвый, но в ямке на его горле билась жилка, и время от времени по распростертому телу пробегала судорога.

— Его надо заковать в цепи, — сказал Манан.

— Неужели он кажется таким опасным? — насмешливо спросила Арха.

Но когда Манан указал ей на вделанное в камень железное кольцо, к которому можно было приковать узника, она приказала ему пойти в Комнату Цепей и принести оттуда цепь и обруч. Ворча, ушел он вниз по коридору, бормоча себе под нос перечень туннелей и поворотов. До этого ему уже не раз приходилось бывать с ней в Разрисованной Комнате, но делать это одному еще никогда не случалось.

При свете единственного остававшегося фонаря ей казалось, что картины, нарисованные на стенах, движутся, поворачиваются и колышутся, — все эти немного грубоватые человеческие тела с огромными поникшими крыльями, — то сидящие на скрещенных ногах, то стоящие во весь рост, бесконечно унылые, обреченные на тоскливое безвременье.

Встав на колени, она наклонила фляжку так, чтобы вода могла капать в рот пленника капля за каплей. Он закашлялся, руки его поднялись и потянулись к фляжке. На этот раз она дала ему напиться вволю. Потом он снова лег, а его мокрое лицо было перепачкано пылью и кровью. Он что-то пробормотал — всего несколько слов на незнакомом ей языке.

Вернулся Манан, волоча за собой длинную железную цепь, огромный навесной замок с ключом и железный обруч, который он тут же начал прилаживать к талии лежавшего на земле человека, пока не замкнул замок.

— Не очень-то туго, — ворчал он, — может выскользнуть.

А затем прикрепил свободный конец цепи к торчащему из камня кольцу.

— Не выскользнет, — успокоила его Арха. — Смотри.

Испытывая перед закованным пленником меньше страха, Арха показала, что не может просунуть ладонь между его ребрами и железным обручем.

— Не выскользнет, — повторила она, — но если не покормить его денька четыре или больше, то может выскользнуть.

— Маленькая моя госпожа, — горестно сказал Манан, — я, конечно, ни о чем не спрашиваю, но… какой толк Безымянным от такого раба? Он же мужчина, малышка…

— А ты, Манан — старый дурак. Кончай скорее свою возню и пошли отсюда. Не устраивай много шума из ничего.

Пленник наблюдал за ними усталыми, но ясными глазами.

— Да, а где его жезл, Манан? — спохватилась Арха. — Я его заберу. В нем вся его магия. Ах, да… это я заберу тоже.

И она проворно схватила серебряную цепочку, которая выглядывала у пленника из-за ворота кожаной туники, и стащила через его голову, хотя тот и пытался перехватить ее руку, чтобы помешать. Манан пнул его ногой в спину. Сняв с него цепочку, Арха отодвинулась на безопасное расстояние.

— Это твой талисман, волшебник? Он тебе дорог? А на вид — ничего особенного. Неужели у тебя не нашлось ничего более ценного? Подержу его пока в безопасном месте.

И Арха накинула цепочку через голову себе на шею, а висевшее на ней полукольцо спрятала под тяжелый ворот черного шерстяного платья.

— Ты же не знаешь, что с ним делать, — сказал он очень хрипло, неправильно выговаривая слова каргадского языка, но его можно было понять.

Манан снова пнул его, так что тот глухо вскрикнул от боли и закрыл глаза.

— Оставь его, Манан. Пошли отсюда.

И она вышла из комнаты, Манан последовал за ней.

В эту ночь, когда все огни в Священном Селении погасли, Первая Жрица одна поднялась на холм. Арха наполнила флягу водой из колодца позади Престола и, взяв с собой воду и большую плоскую лепешку из гречневой муки, отнесла их в Лабиринт, в Разрисованную Комнату. Она оставила их за дверью, но так, чтобы узник мог до них дотянуться. Чужак спал и ни разу не пошевельнулся. Арха вернулась к себе в Малый Дом и крепко спала всю ночь.

На следующий день, ближе к вечеру, она вернулась в Лабиринт. Хлеб исчез, фляжка опустела, незнакомец не лежал, а сидел, прислонившись спиной к стене. От грязи и засохшей крови лицо его выглядело страшно, даже омерзительно, но глаза смотрели спокойно и внимательно.

Арха стояла и разглядывала его, находясь на безопасном расстоянии. Потом она отвернулась. Но больше в комнате не было ничего примечательного, на что стоило бы смотреть. Что-то заставляло ее молчать. Сердце билось так, будто она чего-то боялась. Но бояться его было глупо. Он находился полностью в ее власти.

— Так приятно видеть свет, — сказал он тихим, но глубоким голосом, отчего смятение ее еще больше усилилось.

— Как тебя зовут? — спросила она холодным тоном.

Ей показалось, что ее голос стал каким-то непривычно тоненьким и писклявым.

— Обычно меня зовут Ястреб.

— Ястреб? Что же, это твое имя?

— Нет.

— Я же спросила твое имя.

— Я не могу назвать его. Ты — Первая Жрица Могил?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Арха.

— Это означает «та, которую поглотили?», — он пристально вглядывался в нее своими темными глазами. Потом слегка улыбнулся. — Это твое имя?

— У меня нет имени. Не задавай мне вопросов. Спрашиваю я. Откуда ты пришел?

— Из Внутренних Земель, с Запада.

— Из Хавнора?

Это был единственный город во Внутренних Землях, про который она слыхала.

— Да, из Хавнора.

— Зачем ты сюда пришел?

— В моих краях рассказывают легенды про Атуанские Могилы.

— Но ты же язычник, неверующий.

Он отрицательно покачал головой:

— О нет, Жрица! В силу тьмы я верю. Мне уже доводилось встречаться с Безымянными в иных местах.

— Где в иных местах?

— На Архипелаге — во Внутренних Землях — тоже есть места, принадлежащие Древним Силам. Похожие на это. Но ни одна из тех темных Сил не обладает таким могуществом, как эти. Больше нигде у них нет храмов и жриц, им не воздают таких почестей, как здесь.

— Значит, ты явился сюда поклониться этим Силам? — с издевкой сказала она.

— Я пришел, чтобы ограбить их, — спокойно сказал он.

Она уставилась на его совершенно серьезное лицо.

— Ты хвастун! — сказала она.

— Я знал, что это будет нелегко.

— Нелегко! Это вообще невозможно! Если ты не неверующий, тебе следовало бы знать об этом. Безымянные никому не отдадут того, что принадлежит им.

— То, что мне нужно, им не принадлежит.

— Значит, это принадлежит тебе?

— Да, я утверждаю, что это — мое.

— Кто же ты в таком случае? Уж не Бог ли какой-нибудь? Или король?

Она смерила его взглядом: сидя у каменной стены в оковах, грязный, изможденный, он выглядел жалким и беспомощным.

— Ты — никто! — с презрением сказала она. — Простой вор!

Он ничего не ответил, но спокойно и твердо встретил ее взгляд.

— Не смей смотреть на меня! — взвизгнула она.

— Госпожа моя, — сказал он, — я не намерен оскорблять тебя. Я здесь чужой и к тому же преступник. Я не знаю ваших обычаев и правил учтивости, которые надо соблюдать в присутствии Жрицы Могил. Я целиком в твоей власти, и если по неведению чем-то обидел тебя, то прошу меня простить.

Арха замерла в молчании, мгновенно почувствовав, как кровь прилила к ее щекам. Ей было жарко, потому что она поняла, что ведет себя как дурочка. Но он уже на нее не смотрел и не заметил ее смущения. Повинуясь приказу, он отвел от Жрицы свой темный взгляд.

Она принесла каменный кувшин с водой. Его глаза то и дело останавливались на нем. Она не выдержала и сказала:

— Пей, если хочешь.

Пленник сразу же резким рывком потянулся к кувшину, схватив его легко, будто это была чаша с вином; он припал к нему и сделал долгий, очень долгий глоток. Потом, смочив водой край своего рукава, начал смывать с лица черную грязь, запекшуюся кровь и паутину. Умыв, как мог, лицо, он занялся руками. На это ему понадобилось больше времени, девушка стояла и молча наблюдала за ним. Покончив с этим делом, он стал выглядеть заметно лучше, но это кошачье умывание раскрыло шрамы, изуродовавшие одну его щеку. Это были старые, зарубцевавшиеся раны, белевшие на темной коже — четыре параллельных рубца, протянувшиеся от глаза до низа щеки, как будто их процарапали когти какой-то огромной клешни.

— Кто тебя поцарапал? — спросила она. — Вон те шрамы?

Он ей не ответил.

— Уж не дракон ли? — спросила она, стараясь говорить насмешливо. Она ведь убеждала себя, что оставила его в живых для того, чтобы поиздеваться над ним и помучить посильнее.

— Нет, не дракон, — сказал он.

— В таком случае, какой же ты повелитель драконов?

— Конечно же, нет, — ответил он с некоторой неохотой. — Я всего лишь дракон-властитель. Но эти шрамы я получил задолго до того, как стал им. Я же сказал тебе, что встречался раньше с Древними Силами в других местах. Ну вот, один из родичей твоих Безымянных и оставил эту метку на моем лице. Но теперь он больше не Безымянный, потому что мне удалось узнать его имя.

— Что ты говоришь? Чье имя? Как его звали?

— Этого я не могу тебе сказать, — ответил он и улыбнулся, хотя лицо его оставалось серьезным и даже чуточку суровым.

— Но это же чепуха, дурацкая болтовня, кощунство! Они — Безымянные! Ты просто не понимаешь сам, что говоришь…

— О нет, Безымянных я знаю даже лучше, чем ты, Жрица, — сказал он, приглушив голос. — Взгляни еще раз!

И он повернул голову так, чтобы ей лучше были видны четыре жутких отметины на его лице.

— Я тебе не верю, — сказала Арха, и голос ее дрожал.

— Жрица, — мягко возразил чужеземец, — не так уж ты стара, чтобы успеть долго послужить Темным Силам Земли.

— О нет! — ответила она. — Я служу им очень долго! Я — Первая Жрица, та, что Вечно Возрождается. Я служу моим Господам уже тысячу лет и до этого уже прослужила им не одну тысячу. Я — их служительница, их голос и их руки. И я — их отмщение тем, кто оскверняет Могилы и видит то, чего не должен видеть никто! Поэтому кончай лгать и бахвалиться. Неужели ты не понимаешь, что стоит мне сказать лишь одно слово — и сюда войдет мой страж и снесет твою голову с плеч? Или я просто уйду, закрою эту дверь, и сюда больше никто не явится, а ты умрешь здесь, в темноте. Тогда те, кому я служу, пожрут твою плоть, твою душу и оставят здесь, в пыли, твои кости.

Совершенно спокойно он кивнул.

Она запнулась и не знала, что говорить дальше. Поэтому она быстрыми шагами покинула комнату и с лязгом закрыла за собой дверь на запор. Пусть себе думает, что она больше сюда не вернется! Пусть богохульствует там, в темноте, пусть изрыгает проклятия, пусть дрожит, пытаясь сотворить какое-нибудь грязное, бесполезное колдовство!

Но мысленным взором она видела, что ничего подобного он не делает, а просто ложится, устраивается поудобнее, засыпает и спит точно так же, как в тот раз, когда она видела его у железной двери: мирно и безмятежно, будто овца на солнечном лугу.

Она плюнула на запертую дверь, рукой начертила в воздухе знак, отвращающий скверну, а потом пошла, точнее, почти побежала к Подмогилью.

Она огибала по краю огромную пещеру, направляясь к люку в Палате, и пальцы ее легко скользили по плоскостям и узорам камня, похожего на морозное кружево. Внезапно ей очень захотелось зажечь свой фонарь, чтобы еще раз увидеть, хотя бы на миг, эти изваянные временем своды, этот чарующий блеск стен. Она лишь покрепче зажмурила глаза и ускорила свой бег.

икогда еще повседневные обязанности не казались ей такими многочисленными, ничтожными и долгими. Она прожила свою жизнь среди женщин: маленьких бледных девочек с детскими невинными проделками и взрослых послушниц и жриц, на вид строгих и равнодушных, но в душе терзаемых тайными страстями: ревностной завистью, сожалениями, мелкими амбициями и бесплодными желаниями. До сих пор они представляли для нее весь человеческий род, но теперь показались вдруг жалкими и скучными.

Сама она, служительница Великих Сил, Жрица мрачной Ночи, свободна от мелочных страстей. Архе нет никакого дела до гнетущей низости их повседневной жизни, где за целый день единственной радостью была возможность плеснуть в похлебку из чечевицы на ложку больше бараньего жира, чем у соседки… Она вообще свободна от времени. Там, в подземелье, нет дня. Там всегда существует только ночь.

В этой бесконечной ночи теперь у нее появился свой пленник — темнокожий человек, искушенный в темном искусстве, закованный в железо и закрытый в каменной норе. И он все время ждет и гадает, придет она или не придет, а если придет, то что принесет ему: пищу, воду и жизнь или нож, таз мясника и смерть, — и все это теперь зависело лишь от ее прихоти.

Об этом человеке она не сказала никому, кроме Коссиль, а Коссиль, конечно же, больше никому не рассказала. Он провел в Разрисованной Комнате уже три дня и три ночи, а Коссиль еще ни разу не спросила о нем Арху. Возможно, она просто решила, что человек уже мертв, а Арха и Манан отнесли его труп в Комнату Скелетов. Хотя Коссиль никогда ничего не принимала на веру, Арха внушила себе, что в ее молчании ничего странного нет. Просто Коссиль сама хотела сохранить все в тайне, потому что терпеть не могла, когда ей задавали какие-нибудь вопросы. И кроме того, Арха ясно дала ей понять, чтобы она не вмешивалась не в свои дела. А Коссиль ее послушалась, и все тут.

Однако, если тот человек считался мертвым, то Арха не могла просить для него еду. Поэтому, кроме нескольких луковиц и яблок, которые удалось взять тайком в подвале Большого Дома, она обходилась почти без пищи, чтобы кормить пленника. Притворившись, что предпочитает есть в одиночестве, она забирала свой завтрак и ужин в Малый Дом, а ночью относила пищу вниз, в Разрисованную Комнату Лабиринта. Относила все, кроме супа. Вообще-то она привыкла поститься, иногда, день, а иногда дня четыре подряд, и первое время переносила это легко. Но мужчина в Лабиринте поедал ее скудные порции хлеба, сыра или бобов, как жаба заглатывает мошек: ам! — и ничего нет. Было ясно, что нужно ему раз в пять или шесть больше. Но он всегда благодарил ее, хотя и не очень пылко, но учтиво, словно гость радушную хозяйку. И она начинала чувствовать себя такой же гостеприимной, как те королевы, о которых говорилось в сказаниях о пиршествах при дворе Божественного Короля, угощавшего хлебом, маслом, жареным мясом и вином в хрустальных бокалах. Он, этот волшебник, казался очень странным.

— Какие они, эти Внутренние Земли?

Арха сидела на маленьком складном стульчике из слоновой кости, который специально принесла вниз, чтобы, расспрашивая его, не стоять перед ним и не сидеть на полу, будто она ему ровня.

— Много островов. В одном Архипелаге их насчитывают четырежды сорок, да кроме того, есть еще Просторы. Еще ни один человек не плавал по всем Просторам и не сосчитал все острова. Каждый из островов не похож на остальные. Но прекраснее всех, разумеется, Хавнор, огромный остров в самом центре мира. А в самом центре острова, над обширной бухтой, полной кораблей, стоит город Хавнор. Башни этого города выстроены из белого мрамора. Каждая такая башня — дом какого-нибудь князя или купца, и они поднимаются от берега, возвышаясь одна над другой. Крыши домов крыты красной черепицей, а все мосты через каналы мозаичной работы, из красных, голубых и зеленых камней. Над башнями и над белыми стенами реют на ветру княжеские знамена всех цветов радуги. А на самой высокой из башен водружен меч Эррет-Акбе, который похож на шпиль, устремленный прямо в небо. Когда над Хавнором встает солнце, оно касается прежде всего этого клинка, и тот ярко сверкает, когда город еще лежит во тьме, а когда солнце заходит, то Меч весь вечер горит червонным золотом…

— А кто он такой, этот Эррет-Акбе? — перебила она его с лукавой улыбкой.

Он глянул на нее снизу вверх, ничего не сказал, лишь слегка усмехнулся. Потом, как бы под воздействием какой-то новой мысли, сказал:

— Да, вы действительно должны кое-что о нем знать. Наверное, лишь то, что был такой на свете и когда-то приходил в Каргадские Земли. Интересно, что ты о нем слышала?

— Что он утратил здесь все — и свой волшебный жезл, и амулет, и колдовскую силу, как и ты, — ответила она. — Он бежал от Верховного Жреца куда-то на Запад, где и сгинул. Его убил дракон. Но посмей он явиться сюда, в Могилы, дракону нечего было бы делать.

— Ну что ж, это достаточно близко к истине, — сказал ей пленник.

Ей вдруг не захотелось больше упоминать об Эррет-Акбе, она почувствовала, что эта тема таит в себе какую-то опасность.

— Про него говорят, что он был повелитель драконов, — сказала она. — Ты обмолвился, что тоже из них. Объясни мне, кто такие повелители драконов?

По-прежнему она говорила с ним насмешливо, а он отвечал ей прямо и просто, как будто принимал все ее расспросы за обычный простой интерес.

— Драконы-властители, — поправил он ее. — Так называют тех, кто умеет говорить с драконами. Совладать с драконом — не такое легкое дело, как считает большинство людей. Драконы не признают над собой никаких господ. Всякий раз, когда имеешь дело с драконом, вопрос стоит так: будет он с тобой разговаривать или съест без всяких слов? И если ты ухитришься заставить его сделать первое и удержать от второго — вот тогда ты и будешь дракон-властитель.

— Неужели драконы говорят?

— Конечно! Притом на Древнейшем Языке, которому мы, люди, учимся с таким трудом, да и пользуемся им лишь время от времени, когда творим магические чары или налагаем заклятие. Ни один человек не знает и не знал этого языка полностью, в лучшем случае — какую-то десятую часть. Вся жизнь человеческая слишком коротка, чтобы выучить его по-настоящему. Но драконы живут по тысяче лет, и им есть о чем поговорить.

— А здесь, на Атуане, есть драконы?

— Кажется, уже в течение многих веков не видели ни одного — ни здесь, ни на Карего-Ате. Но на самом северном из ваших островов, на Хур-ат-Хуре, в горах, крупные драконы еще встречаются. А что касается Внутренних Земель, то у нас они все держатся на крайнем Западе, на самых отдаленных островах Западного Простора, где люди не живут, и лишь немногим из них удалось там побывать. Если у драконов случается голод, то они начинают совершать грабительские налеты на острова, что лежат к востоку. Но такое бывает редко. Мне удалось увидеть их на острове, куда они собираются, чтобы потанцевать. Они летали там на своих огромных крыльях, выписывая в воздухе круги и при этом поднимаясь все выше и выше, и над закатным морем летающие драконы походили на желтые осенние листья, подхваченные бурей…

По-видимому, картина эта ярко предстала его мысленному взору, потому что глаза его пристально смотрели куда-то сквозь почернелые рисунки на стене, сквозь саму стену, толщу земли и тьму, не видя ничего этого. Он представил, наверное, спокойное, открытое море, которое простирается до самого заката, а над ним огромных драконов, кружащихся в золотом вихре.

— Ты лжешь! — в ярости выкрикнула девушка. — Ты все это выдумал!

Теперь он удивленно смотрел на нее.

— Зачем мне лгать, Арха?

— Чтобы заставить меня почувствовать, какая я слабоумная дурочка! Чтобы запугать. Чтобы самому представиться мудрым, отважным и могущественным. Ведь ты якобы властитель-дракон и тому подобное. Все ты видел — и танцующих драконов, и башни Хавнора, и знаешь про все на свете. Но все, что ты сказал — ложь! И сам ты ничтожество, всего-навсего вор, угодивший в западню, и даже души у тебя нет, и никогда тебе не выбраться отсюда. И неважно, что где-то там есть океаны, и белые башни, и драконы, и все прочее — ты их больше никогда не увидишь! Ничего не увидишь, даже солнечного света! Пусть все, что я знаю — это тьма, ночь и подземелье. Но все это есть, существует на самом деле. И, по крайней мере, здесь — это все, в чем я должна быть уверена. Молчание и тьма. Пусть ты знаешь гораздо больше, волшебник. Но зато я знаю одну вещь — единственную настоящую вещь!

Чародей слушал ее, склонив голову, его ладони, длинные, темные с медно-красным отливом, спокойно лежали на коленях. Арха смотрела на четыре параллельных рубца, прочертивших его щеку и понимала, что и во тьму он сумел зайти дальше, чем она, да и о смерти ему известно побольше… Даже о смерти! В ней поднялась волна такой ненависти к нему, что перехватило дыхание… Почему же он сидит здесь, совершенно беззащитный и в то же время такой сильный? Почему она не может победить его?

— Вот для этого-то я и оставила тебя в живых, — неожиданно сказала она, без всякой предваряющей мысли. — Мне хотелось, чтобы ты показал мне, как делаются твои колдовские фокусы. И если ты будешь показывать мне что-нибудь стоящее, ты будешь жив. Если же тебе нечего показать, если все это надувательство и ложь, тогда я быстро покончу с тобой. Ты меня понял?

— Да.

— Отлично. Начинай.

С минуту он сидел, опершись головой о ладонь, потом изменил позу. Из-за железного обруча на талии он чувствовал себя удобно, лишь лежа на полу.

Потом он поднял голову и заговорил очень серьезно:

— Послушай, Арха. Я — маг или, как говорят у вас, чародей. Я обладаю и умением, и силой. Я говорю правду. Но правда и то, что здесь, в этом Селении, где правят Древние Силы, моя сила очень мала, и в полной мере я не могу воспользоваться своим искусством. Поэтому сейчас я в состоянии сотворить для тебя лишь иллюзию и показать кое-какие фокусы. Это лишь самая легкая часть магического искусства. Иллюзии я творил еще будучи ребенком, и даже здесь я могу создавать их. Но, понимаешь, какая в этом трудность? Если ты примешь их за действительность, то можешь испугаться и захочешь убить меня. А если не поверишь, то решишь, что все это надувательство и ложь, и мне в таком случае тоже придется расплачиваться жизнью. А все, чего я хочу — это остаться в живых.

Эти слова развеселили ее, и, смеясь, она сказала:

— Успокойся, на какое-то время я оставлю тебя в живых. Неужели ты сам до сих пор не понял? Какой же ты тупой! А раз с этим все в порядке, можешь показывать мне свои иллюзии. Я же знаю, что все это будет ненастоящее, поэтому пугаться не стану. Я не испугалась бы даже, будь это на самом деле, но речь не об этом. А теперь — давай. И можешь пока не беспокоиться за свою драгоценную шкуру — по крайней мере, эту ночь.

Тут он тоже рассмеялся, как она сама несколько минут назад. И в самом деле, они перебрасывали его жизнь от одного к другому, будто играли каким-то мячиком.

— Что бы ты сейчас хотела посмотреть?

— А что ты можешь показать?

— Что угодно.

— Какой же ты хвастун!

— Нет, не хвастун, — сказал он, обидевшись. — Во всяком случае, сейчас я не намерен хвастать.

— Тогда покажи, что хочешь.

— Что бы тебе хотелось увидеть?

— Что угодно!

Он склонил голову и какое-то время разглядывал свои ладони. Ничего не происходило. Сальная свечка в фонаре Архи горела ровным тусклым пламенем. А на стене за спиной чародея проступали из мрака неясные почерневшие картины: люди с птичьими крыльями, такие нескладные, что к полету они явно были неспособны. Они сумрачно смотрели на него и на нее нарисованными белыми и красными глазами. Было тихо. Она вздохнула, разочарованная и почему-то опечаленная. Говорил-то он о великих вещах, но сам был так слаб, что не мог ничего сделать. Ничего особенного он собой не представлял, ну разве что искусный лжец, потому что даже вор из него получился никудышный.

— Ладно, — сказала она и взялась за свою юбку, собираясь встать.

От ее движения грубая шерстяная ткань странно зашелестела. Она глянула вниз, на себя — и вскочила, изумленная.

Тяжелое грубое шерстяное платье, которое она носила уже не первый год, исчезло, и на ней оказалось длинное платье из бирюзового шелка, яркого и нежного, как вечернее небо. Оно спадало пышными складками вниз от бедер, по подолу расшитое тонкими серебряными нитями, зернышками жемчуга и крохотными хрустальными бусинками, отчего нежно мерцало, переливаясь, как апрельский дождь.

Она смотрела на волшебника, потеряв дар речи.

— Тебе нравится?

— Откуда…

— Оно похоже на платье, которое я видел на одной княжеской дочке в Хавноре, на празднике Солнцеворота, — сказал он, удовлетворенно глядя на нее. — Ты же просила, чтобы я сотворил тебе что-нибудь такое, что стоит посмотреть. Ну вот, я и показал тебе тебя самое.

— Убери его… убери немедля! — крикнула Арха.

— Ты дала мне свой плащ, — укоризненно сказал чародей. — Неужели ты не хочешь ничего принять от меня?.. Хорошо, хорошо, это всего лишь иллюзия. Смотри — вот и все, больше ничего нет.

Ей казалось, что маг и пальцем не шевельнул, и уж точно не вымолвил ни слова, но голубое великолепие шелка исчезло, и она снова стояла в своем грубом черном шерстяном платье.

Какое-то время она оставалась неподвижной.

— Как я могу быть уверена, — сказала она, — что ты на самом деле такой, каким мне кажешься?

— Не можешь, — согласился он. — Да и я не знаю, каким я тебе кажусь.

Арха снова глубоко задумалась.

— Ты можешь одурачить меня, показав вместо себя какую-нибудь видимость… — начала она и осеклась, потому что он показал рукой вверх.

Собственно, даже не показал, а лишь слегка намекнул на такой жест. Она подумала, что он творит какие-то новые чары и быстро рванулась к двери, но, невольно глянув туда, куда указывал его жест, она увидела далеко наверху, в сводчатом потолке маленький черный квадратик — это была смотровая щель, которая выходила на поверхность в сокровищнице Храма Богов-Близнецов.

Никакого света в этой дыре не было, вообще в ней ничего не различалось, и ни единого звука не слышала она у себя над головой. Но он снова показал туда, а потом вопрошающе глянул на нее.

Несколько мгновений они не двигались.

Потом она звонко сказала:

— Вся твоя магия — чепуха и годится лишь для одурачивания маленьких детей. Ложь и надувательство, как я и говорила. С меня хватит. Все, что мне надо знать, я уже видела. Тебя скормят Безымянным. Больше я сюда не приду.

И, взяв фонарь, она вышла за дверь, решительно захлопнула ее и закрыла на железный засов, намеренно сделав это так, чтобы он звякнул погромче. После этого она встала, прислонившись спиной к двери и простояла так некоторое время, охваченная ужасом. Что ей теперь делать?

Сколько успела увидеть или услышать Коссиль? О чем вообще Арха говорила с чародеем? Сейчас она не могла ничего припомнить. Ей казалось, что она так и не сказала пленнику того, что хотела. Он все время сбивал ее с толку своими описаниями драконов и башен, а еще разговорами о том, как он давал имена Безымянным, да еще, что он хочет остаться в живых и благодарен ей за плащ, который она постелила ему на каменный пол. Но он ни разу не сказал того, что должен был ей сказать. И она не догадалась расспросить про талисман, который спрятан у нее на груди.

Вот, собственно, и все, что могла услышать Коссиль, даже если подслушивала с самого начала.

Ну что ж, теперь нужно подумать, чем может навредить ей Коссиль? И как только Арха спросила себя об этом, ответ сразу стал ясен. Нет ничего проще, чем убить посаженного в клетку ястреба. Этот человек совершенно беспомощен, он посажен на цепь в каменной клетке. Все, что нужно Жрице Божественного Короля — послать нынче ночью своего слугу Дуби, чтобы он перерезал пленнику глотку. Если же Коссиль и Дуби не знают, как пройти по Лабиринту, то им совсем не обязательно туда ходить. Можно просто вдунуть в Разрисованную Комнату сквозь смотровую щель какой-нибудь ядовитый порошок. У Коссиль много шкатулок и склянок с разными опасными зельями; некоторыми из них можно отравить пищу или питье, другими — насытить воздух в помещении дурманящими парами, и всякий, кому придется достаточно долго дышать такими парами, умрет. Уже к утру он погибнет, и это будет конец всему. Больше никогда не вспыхнет свет под Могилами.

Арха заспешила по узким каменным переходам к выходу из Подмогилья, где ее дожидался Манан, который, как терпеливая старая жаба, сидел в темноте, поджав ноги. Визиты Архи к пленнику внушали евнуху беспокойство. Она не разрешала ему сопровождать себя в Разрисованную Комнату, а он боялся того, что она ходит к чародею одна. Пришлось сойтись на компромиссе: он ее сопровождал, но не до конца. Сейчас Жрица была рада, что Манан оказался так близко. Ему, по крайней мере, она могла доверять.

— Слушай, что я тебе скажу, Манан, — заговорила Арха. — Ты пойдешь в Разрисованную Комнату. Прямо сейчас. Скажи тому человеку, что я послала тебя увести его оттуда под Могилы и закопать в землю живым. — Глазки Манана вспыхнули при этих словах. — Скажи это погромче. Сними с него цепь и отведи его…

И Арха замолчала, потому что пока еще не подумала, где можно спрятать пленника на этот раз.

— … в Подмогилье, — с готовностью подсказал ей Манан.

— Да нет же, дурак! Я велела сказать это тебе там, да погромче. Но делать так не надо. Подожди…

Какое же место можно считать безопасным от Коссиль и ее шпионов? Ни одно, кроме тех, что располагаются в самых глубоких частях подземелья: там самые священные, самые сокровенные владения Безымянных, куда не посмеет войти ни один посторонний. Она сама до сих пор не решалась ходить туда. Но ведь Коссиль такая женщина, которая способна сделать, что угодно и посягнуть на все… почти на все. Может быть, она и вправду боится темноты, но она из тех людей, кто ради достижения своей цели совладает с любым страхом. Никто не знает, что она успела выведать про устройство Лабиринта, у Тхар и самой Архи в ее предшествующей жизни, но наверняка она предпринимала и собственные секретные исследования — ведь никто не мог ей помешать. У Архи и раньше иногда возникали подозрения, что Коссиль известно про подземелье намного больше, чем та считает нужным показывать.

Значит, оставался лишь один-единственный путь, которого Коссиль наверняка не знала, лишь одно потаенное место, охраняемое лучше, чем что-либо иное в Лабиринте.

— Ты должен отвести человека туда, куда я поведу в полной темноте. Потом, когда мы выйдем назад, сюда, ты выкопаешь в Подмогилье яму, изготовишь гроб, опустишь в могилу — пустым — и снова засыплешь землей, но так, чтобы место захоронения было заметным, если кому-то вздумается искать. И могилу нужно выкопать глубокой. Ты меня понял?

— Нет, — ответил Манан сурово и сердито. — Малышка, все эти уловки глупы. И бесполезны. Не место здесь чужому человеку. Тем более мужчине. Он должен понести наказание…

— Ты что же, старый дурень, захотел, чтобы тебе отрезали язык? Ты посмел мне сказать, что я глупа? Я следую велению Темных Сил. За мной! И не смей больше перечить!

— Прости меня, маленькая госпожа, прошу меня простить…

Они вернулись к Разрисованной Комнате. Она ждала в туннеле, пока в комнате Манан отмыкал цепь от скобы в стене. Она слышала, как глубокий, звучный голос спросил:

— Куда теперь, Манан?

И сиплый альт угрюмо ответил:

— Моя госпожа повелела закопать тебя в землю живым. Под Надгробьями. Вставай и пошли.

И она услышала, как тихонько звякнула цепь — будто всхлипнула.

Когда пленник вышел из комнаты, руки его были связаны кожаным ремнем. Манан шел позади, держа его, как собаку, на коротком поводке, только ошейник опоясывал его талию, а поводок был железный. Он посмотрел на Арху, но она задула свечу и, не говоря ни слова, устремилась в темноту. Она сразу пошла тем неспешным, но уверенным и ровным шагом, каким обычно ходила по Лабиринту, если не пользовалась светом, почти все время легонько касаясь стен по обе стороны от себя пальцами раскинутых рук. Манан и пленник, следовавшие за ней, двигались тяжело и неуклюже из-за связывающего их поводка. Оба они то и дело спотыкались и шаркали ногами. Но в темноте им не оставалось ничего другого, как идти, не останавливаясь ни на миг. Отстав от Архи, они бы заблудились. Она не зажигала света, потому что не хотела, чтобы кто-то из них узнал эту дорогу.

Налево от Разрисованной Комнаты миновать одно отверстие справа, затем будет бесконечный извилистый туннель и лестница, уводящая вниз: длинная, крутая и со слишком узкими ступенями для стоп смертного. Дальше этой лестницы она еще не ходила. Здесь воздух казался более спертым и зловонным — затхлым, с примесью какого-то резкого запаха. Все указания четко запечатлелись в ее памяти, она слышала даже интонации голоса Тхар, рассказывавшей о том, что делать дальше. Вниз до ступенькам. Позади нее пленник оступился в кромешной темноте, и она слышала, как он судорожно вздохнул, когда Манан рывком цепи вздернул его на ноги. Спустившись по лестнице, сразу повернуть налево. Затем три раза подряд свернуть в отверстия туннелей с левой стороны, потом в первое отверстие справа, а потом поворачивать только направо. Туннели петляли и изгибались все время, и не было ни одного прямого и длинного.

«Потом ты должна пройти по краю Ямы, — произнес из тьмы прошлого голос Тхар. — И помни, тропка в этом месте очень узкая».

Она остановилась, нагнулась и начала ощупывать одной рукой пол впереди себя. Так она шла, а туннель довольно долго был прямым, наверное, для того, чтобы приглушить у идущего чувство опасности. Но вдруг ее рука, все время скользившая по каменной стене впереди, ничего не нащупала. Был всего лишь каменный край, притом очень острый, а за краем — пустота. С правой стороны коридора стена отвесно обрывалась прямо в Яму, слева был не то карниз, не то тропа шириной в ладонь.

— Здесь Яма, — прошептала она. — Повернитесь лицом к левой стене, прижмитесь к ней и идите боком. Ставьте ступни осторожнее. Держи цепь крепче, Манан… Вы уже на карнизе? Дальше он будет еще уже. Не опирайтесь на пятки. Ну вот, я уже прошла Яму. Дай мне руку… Ну вот…

Дальше туннель пошел резкими зигзагами, со множеством боковых отверстий. В некоторых из них, когда они проходили мимо, звук шагов отдавался каким-то странным эхом, будто внизу находилась большая гулкая пустота и, что еще страннее, явственно ощущался слабый, засасывающий внутрь сквозняк. Скорее всего, коридоры заканчивались ямами вроде той, которую они прошли. Возможно, под нижним ярусом Лабиринта была пустота, какая-то пещера, столь глубокая и огромная, что по сравнению с ней Пещера Подмогилья показалась бы совсем маленькой; эта огромная черная пустота, может быть, уходила к самому центру земли.

Но темные туннели, по которым они пробирались над этим провалом, постепенно становились все уже и уже. Вскоре пришлось пригнуться даже Архе. Неужели этому пути не будет конца?

Конец возник неожиданно, и это была закрытая дверь. Согнувшись, Арха начала ощупывать ее — чуть быстрее, чем обычно, — упираясь в нее руками и головой. Она нащупала в двери замочную скважину, потом маленький ключик у себя на поясе, которым до сих пор еще ни разу не пользовалась: серебряный ключик с колечком в виде фигурки свернувшегося дракона. Ключ легко вошел в отверстие и повернулся. Она открыла дверь Главной Сокровищницы Атуанских Могил. Из темноты на нее пахнуло сухим, застоялым, отдающим плесенью воздухом.

— Манан, тебе сюда нельзя входить. Подожди снаружи.

— Мне нельзя, а ему?

— Если ты войдешь в эту комнату, Манан, живым тебе из нее уже не выйти. Это закон для всех, исключая первую Жрицу. Ни один смертный, кроме меня, не покинет эту комнату живым. Ну, так что, есть еще желание войти?

— Я подожду снаружи, — отозвался из черноты меланхоличный голос. — Госпожа, маленькая моя госпожа… ты только не закрывай дверь…

Его тревога передалась ей, и она оставила дверь полуоткрытой. Это место и в самом деле навевало на нее смутный страх, к тому же она испытывала недоверие к своему пленнику, хотя тот и был закован в цепи. Как только она оказалась внутри, то сразу же зажгла свет. Руки ее дрожали. Свеча в фонаре загоралась как-то неохотно — из-за того, что тут был такой мертвый, спертый воздух. В желтоватом мерцании свечи, показавшимся таким ярким после черных коридоров, вокруг нее возникло помещение Сокровищницы, наполненное движущимися тенями.

В нем стояло шесть больших каменных сундуков, покрытых толстым слоем серой пыли, напоминавшей по виду плесень на хлебе. И больше ничего. Каменные неровные стены, низкий потолок. В помещении было холодно, и от этого холода, глубокого и неподвижного, застывала кровь в жилах. Не виднелось ни паутинки — только пыль. Здесь не было ничего живого, даже хлипких белесых паучков Лабиринта. Покров пыли лежал толстыми слоями и, возможно, каждому слою соответствовал один из протекших здесь дней вне времени и вне света. Дни, месяцы, годы, века — все они здесь превращались в пыль.

— Вот место, которое ты искал, — ровным, невыразительным голосом сказала Арха. — Главная Сокровищница Могил. Ты сейчас вошел в нее, и больше уже не выйдешь.

Он ничего не произнес в ответ, и лицо его осталось спокойным, но во взгляде появилось что-то, тронувшее ее. Это был взгляд человека, которого покинули и предали.

— Ты говорил, что хочешь остаться живым. Это единственное место из всех, какие я знаю, где ты можешь остаться живым. Коссиль убьет тебя, Ястреб, или потребует, чтобы я казнила тебя. Но сюда ее рука не дотянется.

Он ничего ей не ответил.

— Неужели ты до сих пор не понял, что никто и никогда не покидает Могил? Так что для тебя, в сущности, ничего и не изменилось. По крайней мере, ты добрался до… до цели своего путешествия. Ибо то, что ты искал, находится здесь.

Волшебник сел на один из огромных сундуков. Выглядел он совершенно измученным, и волочащаяся за ним цепь резко звякнула о камень. Он оглядел серые стены и тени на них, потом перевел свой взгляд на Арху.

Она отвернулась и от него, и от каменных сундуков. Ей не хотелось открывать их. Ей не было никакого дела до того, что за сокровища и чудеса гниют в сундуках.

— Цепь тебе уже не нужна, — сказала она.

Подойдя к нему, она отомкнула железный обруч, потом освободила его руки, связанные кожаным поясом Манана.

— Мне придется запереть дверь, — сказала она, — потому что я хочу, когда уйду, быть спокойной за тебя. Ты знаешь, что этого места тебе не покинуть — поэтому, пожалуйста, даже не пытайся! Я — их отмщение, я творю их волю, но если я подведу Безымянных, если ты обманешь мое доверие — тогда они отомстят тебе сами. Поэтому ты не должен пытаться покинуть эту комнату, или причинить мне вред, или обмануть меня, когда я приду. Ты должен положиться на меня.

— Я буду делать все, как ты скажешь, — тихо отозвался он.

— Воду и пищу я тебе принесу, когда смогу. Но принести много мне вряд ли удастся. Воды — сколько хочешь, но с едой какое-то время будет трудно. Мне придется поголодать — понимаешь, почему? Но я постараюсь приносить столько, чтобы ты был жив. Я не смогу прийти к тебе два, три дня, может быть, даже дольше. Я должна сбить со следа Коссиль. Но я приду — обещаю тебе. Вот, возьми фляжку. Сейчас она полная, но расходуй воду бережнее, потому что вряд ли я смогу прийти скоро. Но я обязательно вернусь.

Он поднял к ней лицо, и в глазах его Арха увидела странное выражение.

— Будь осторожнее, Тенар! — сказал он.

рха провела Манана по извилистым темным туннелям и оставила его в Подмогилье — копать могилу, которая должна была послужить наглядным доказательством для Коссиль, что вора и в самом деле постигла заслуженная кара. Было поздно, и она направилась прямо к себе, в Малый Дом, чтобы сразу лечь спать. Среди ночи Первая Жрица неожиданно проснулась: она вдруг вспомнила, что забыла свой плащ в Разрисованной Комнате. Теперь в холодном, сыром склепе у него не было ничего теплого, кроме собственного короткого плаща, и спать ему придется на голых, пыльных камнях. «Как в холодной могиле, — думала она, чувствуя себя совершенно несчастной, — он там теперь совсем как в холодной могиле». Но она слишком измучилась за день, чтобы проснуться по-настоящему и вскоре снова незаметно уснула. И ей начали сниться сны. Ей снились души мертвых, точно такие, какие были на стенах Разрисованной Комнаты: огромные запачканные птицы с человеческими руками, ногами и лицами. Они сидели на скрещенных ногах в каком-то темном и пыльном помещении. Они не могли взлететь. Им приходилось есть глину и пить пыль. У птиц не было душ, как у тех, кто возрождается, они были из какого-то древнего племени неверующих, пожранного Безымянными. Теперь они сидели вокруг нее в тени, и от них то и дело доносилось слабое потрескивание или писк. Одно из этих существ придвинулось к Архе совсем близко. Она сначала испугалась и попыталась отодвинуться, но не смогла даже пошевельнуться. У этого существа было не человеческое лицо, а птичье, но волосы отливали золотом, и вдруг это существо сказало женским голосом:

— Тенар!

И повторило еще раз, нежно и тихо:

— Тенар!

Она проснулась. Ее рот забивала глина, она лежала под землей, в каменной могиле, руки и ноги, спеленутые саваном, не давали ей ни двигаться, ни говорить.

Отчаяние, охватившее ее, было таким сильным, что разорвало ей грудь, и словно огненная птица, она пробилась сквозь камни на белый свет — на белый дневной свет, который тусклым отсветом проникал в ее темную комнату.

Проснувшись — на этот раз по-настоящему — она села на постели, чувствуя, что от кошмарных снов вся измотана, а рассудок ее как бы затуманен. Она надела платье и направилась к бочке во внутреннем дворике Малого Дома. Она погрузила в ледяную воду руки, потом окунула в нее лицо, всю голову — и повторяла это до тех пор, пока тело не задрожало от холода, а кровь быстрее побежала по жилам. Потом, откинув назад волосы, с которых ручьем текла вода, она выпрямилась и поглядела вверх, в утреннее небо.

Солнце взошло совсем недавно, и начинался чудесный зимний день. Чуть желтоватое небо было очень ясным и чистым. Высоко-высоко кружила какая-то птица: не то ястреб, не то пустынный орел; в лучах восходящего солнца она казалась золотым пятнышком.

— Я — Тенар, — негромко проговорила она вслух и вздрогнула от холода, страха и ликования, которое испытывала просто от того, что была в столь ранний час под этим огромным, открытым, промытым солнцем небом. — Я вернула себе имя. Меня зовут Тенар!

Золотое пятнышко, изменив направление полета, направилось на запад, к горам, и там пропало из виду. Свет зари позолотил кровлю Малого Дома. Где-то внизу, в овчарне, звякнули бубенчики. Слабый, но свежий ветерок принес с кухни запах древесного дыма и горячей гречневой каши.

— До чего же я проголодалась… Но как он узнал? Откуда он мог узнать мое имя?… Ой, как хочется поскорее в трапезную… я так хочу есть…

И, набросив на себя плащ с капюшоном, она побежала в трапезную, где вот-вот должен был начаться завтрак.

Поев по-настоящему после трех дней полупоста, она почувствовала себя твердо и надежно, как корабль, который для большей устойчивости загрузили балластом. После завтрака она обрела такую уверенность в себе, что почувствовала, как запросто сладит с Коссиль.

Случайно, а может, и нет, из трапезной Большого Дома она вышла вместе с высокой, кряжистой женщиной и, не придумав ничего лучшего, что можно сказать, произнесла негромко:

— С грабителем покончено!.. Какой нынче чудесный день!

Из-под черного капюшона на нее искоса глянули холодные серые глаза.

— Я-то считала, что после человеческого жертвоприношения Жрице подобает в течение трех дней воздерживаться от пищи, — бесстрастно произнесла Коссиль.

Да, ей следовало поститься. Арха совсем забыла о правиле, и по ее лицу было видно, что она действительно забыла.

— Может быть, он еще не мертвый, — сказала она наконец, тщетно стараясь сохранить тот безразличный тон, который так легко удался ей мгновение назад. — Он похоронен заживо. Под Могилами. В гробу. Там, наверно, проходит немного воздуху, ведь гроб не просмоленный — он деревянный и со щелями. Так что смерть его должна происходить медленно, постепенно. Наверно, он сейчас еще не мертв, а только умирает. Когда я узнаю, что он совсем мертвый, вот тогда и начну поститься.

— А как ты об этом узнаешь?

Вспыхнув, она какое-то время не знала, что ответить.

— Узнаю, — сказала она. — Мои Господа сообщат мне об этом.

— Понятно. Где его могила?

— В Подмогилье. Я приказала Манану вырыть ее прямо под Гладким Камнем.

Она чувствовала, что не следует отвечать так поспешно и вдобавок этим дурацким тоном, будто она старается кого-то задобрить. Когда она с Коссиль, ей как Первой Жрице подобает помнить про свой сан и блюсти достоинство.

— Живой, в деревянном гробу… — недоверчиво протянула Коссиль. — Это очень рискованно, госпожа моя, когда имеешь дело с чародеем. Ты уверена, что рот у него заткнут кляпом так, что ему не произнести наговора и не напустить чар? А руки у него связаны? Даже если им отрезать язык, они и тогда сумеют сплести чары мановением пальца…

— Да какое там у него колдовство! — Она сказала это довольно громко. Рядом шли Пенте, еще две девушки, Дуби и жрица Меббет, и все они могли услышать эти слова. Девушки прислушались, и Коссиль увидела это.

— Все, что происходит здесь, касается меня, госпожа, — четко и холодно сказала она. — Ибо я служу моему господину. Божественному Королю, Бессмертному Мужу, а его касается все, что происходит в его владениях. Королю должно быть ведомо все, даже то, что творится в подземельях и сердцах людей, и я обо всем должна докладывать, ибо нет такой силы, что воспретила бы войти ему всюду, ему и мне, его служанке.

— Я могу воспретить. Никто, кроме меня, не смеет вступать в Могилы, ибо это воспрещено Безымянными. А они были до твоего Божественного Короля и пребудут вечно, а про него скоро никто не вспомнит. Поэтому говори потише, Жрица. Смотри, не накликай на себя их отмщения. Безымянные проникнут в твои сны, они проникнут в самые потаенные глубины твоего ума и памяти, и ты станешь безумной!

Глаза Архи ослепительно сверкали. Коссиль откинула голову назад, вглубь черного капюшона, и ее лица не было видно. Пенте и другие девушки наблюдали за ними, испуганные и зачарованные.

— Где им! — негромко, но с явственной угрозой прошипела из глубины капюшона Коссиль. — Они стары. Им давно уже нигде не поклоняются: ни в одном храме, кроме нашего. Их сила выдохлась. Ее больше нет. Они — всего лишь тени. У них нет больше власти. Поэтому не старайся запугать меня, Поглощенная. Ты — Первая Жрица, но можешь оказаться и последней. Одурачить меня тебе не под силу. Я вижу, что у тебя в душе. Темнота ничего от меня не скроет. Берегись, Арха!

Она повернулась и пошла прочь нарочито грузной походкой, давя тяжелыми ногами в сандалиях траву, усеянную белыми звездочками инея. Она шла к белым колоннам Храма Божественного Короля.

Арха, высокая и стройная, стояла перед парадной дверью Большого Дома, как примерзшая к земле. Никто не тронулся с места, ничто не шевелилось, все было неподвижно в огромном пространстве, вмещавшем в себя двор, храмы, холм, пустынную равнину и горы — все, кроме Коссиль.

— Возможно, Темные уже начинают пожирать твою душу, Коссиль! — выкрикнула Арха, и в голосе послышался ястребиный клекот.

Затем, воздев вверх руку и обратив ее ладонью в сторону удаляющейся фигуры, она в тот самый момент, когда Коссиль ступила на порог своего Храма, швырнула ей в спину самые страшные проклятия. Коссиль пошатнулась, но не остановилась и не обернулась. Она проследовала дальше и скрылась за дверью Храма Божественного Короля.

Весь этот день Арха провела в Престольной Палате, сидя на самой нижней из ступенек перед Опустелым Престолом. Идти в Лабиринт она боялась, оставаться рядом с другими жрицами не могла. Ее придавила какая-то тяжесть, которая удерживала ее час за часом здесь, в холодном сумраке огромного зала. Не отрываясь, глядела Арха на бледные, приземистые колонны, пропадавшие в темноте в дальнем конце зала, на лучи дневного света, падающего наискось сквозь дыры в крыше, на густые клубы дыма, поднимавшиеся от бронзового треножника с углями, который стоял возле Престола. Она все сидела и чертила мышиной косточкой какие-то узоры на пыльной ступени. Голова ее была опущена, и хотя мозг ее напряженно работал, она чувствовала себя совершенно отупевшей, как бывает с человеком, когда он чем-то ошеломлен. И она никак не могла справиться с потрясением.

Когда уже ни единый луч света не проникал в зал, а холод стал нестерпимым, в Палату вошел Манан и направился к ней между двойным рядом колонн. Остановившись в отдалении, он устремил на Арху свой взгляд и так стоял, свесив по бокам тяжелые руки. Порванный подол его плаща цвета ржавчины касался пола.

— Маленькая госпожа… — начал он.

— В чем дело, Манан?

Она смотрела на него с унылой нежностью.

— Малышка… позволь мне сделать то, что ты сказала… о чем ты говорила Коссиль, будто это уже сделано. Он должен умереть, малышка. Он околдовал тебя, затуманил рассудок. Коссиль тебе отомстит. Она — старая и жестокая, а ты еще слишком молода и не имеешь достаточно сил, чтобы тягаться с ней.

— Коссиль не посмеет сделать мне ничего дурного.

— Даже если она убьет тебя открыто, на глазах у всех, во всей Империи не найдется никого, кто посмеет наказать ее. Она Верховная Жрица Божественного Короля, а Божественный Король правит этой страной. Но только она не станет убивать тебя открыто. Ей ничего не стоит сделать это тайком при помощи яда, либо задушить тебя ночью.

— Ну и что? Я рожусь снова.

Манан стиснул большие ладони так, будто вознамерился сломать их.

— А может, она тебя и не убьет, — прошептал он.

— Что ты хочешь сказать?

— Она может запереть тебя в какой-нибудь комнате… там, внизу… Как ты заперла его… И ты проживешь там долгие годы… Может быть, много лет… И новая Жрица уже не родится, потому что ты не умрешь… И не будет уже здесь больше Жрицы Могил, и некому будет исполнять танец новолуния, некому вершить жертвоприношения и изливать кровь к подножию Престола, и все забудут, как подобает служить Темным. Забудут навсегда. Понимаешь, ей и ее Господину давно уже хочется, чтобы все именно так и было.

— Придется им оставить меня в покое, Манан.

— Почему?

— Потому что мои Господа освободят меня.

— Не станут они этого делать, маленькая моя госпожа, пока гневаются на тебя, — прошептал Манан.

— Гневаются? За что? — удивилась она.

— Из-за него… За то, что он не поплатился за святотатство. Ох, маленькая моя! Этого они тебе не простят!

Арха сидела в пыли на самой нижней ступени. Склонив голову, она рассматривала крохотную вещь, которую держала на ладони — миниатюрный череп мыши. Наверху, под потолком над Престолом завозились совы: сумерки сгущались, дело шло к ночи.

— Не ходи ночью в Лабиринт, — очень тихо сказал Манан. — Иди домой и спи. А утром иди к Коссиль и скажи ей, что снимаешь с нее проклятие. Больше ничего тебе делать не надо. Об остальном не беспокойся. Я покажу ей доказательство.

— Доказательство — чего?

— Что колдун мертв.

Она замерла. Потом медленно сжала ладонь, и хрупкий череп хрустнул и рассыпался. Когда она раскрыла ладонь, на ней не было ничего, кроме костяных щепочек и пыли.

— Нет, — сказала она.

И смахнула прах со своей ладони.

— Он должен умереть. Он навел на тебя чары. Ты погибнешь, Арха!

— Никаких чар он на меня не наводил. Ты просто старый трус, Манан. Испугался вздорной старухи. Ты хоть подумал о том, как пойдешь к нему, чтобы убить его и доставить ей это «доказательство»? Неужели ты так хорошо знаешь дорогу до Главной Сокровищницы, что сможешь попасть туда ночью, один, в темноте? Думаешь, что сумеешь правильно сосчитать все повороты, дойти до лестницы, потом миновать Яму и найти дверь? Как отопрешь дверь?… Ох ты, бедный мой старый Манан, совсем ты лишился ума! Вот до чего она тебя запугала!… Иди-ка ты в Малый Дом, ложись спать и забудь весь этот вздор… И больше никогда не докучай мне разговорами о смерти… Я приду немного позже… Да иди же, уходи отсюда, старый ты дурень, горе ты мое!

Она встала и легонько подтолкнула Манана в широкую грудь, потом ласково погладила и снова толкнула, заставляя уйти.

— Покойной ночи! — тоном приказа сказала она.

Он повернулся, тяжело и неохотно, полный недобрых предчувствий, но как всегда послушный, и с трудом потащился прочь по длинному залу, становясь меньше и меньше под гигантскими колоннами по мере того как приближался к выходу. Она смотрела ему вслед.

Убедившись, что он ушел, она выждала еще какое-то время, потом встала, направилась к возвышению, на котором стоял Престол, и исчезла в черной тьме за ним.

огда она произнесла эти слова, человек, которого звали Гедом, положил свою ладонь поверх сломанного талисмана на ее ладони. Она испуганно глянула вверх и увидела, как в его лице заиграла жизнь и сила. Маг улыбнулся. Она ужаснулась, чувствуя, что боится его.

— Своим решением ты даришь свободу и себе, и мне, — сказал он. — В одиночку никому из нас отсюда не вырваться. Так давай не будем попусту тратить время — пока у нас еще есть время. Дай-ка мне ненадолго Кольцо.

В ответ она зажала в кулачке кусочки серебра, но потом, подчинившись его требованию, раскрыла ладонь и протянула ему обломки Кольца.

Он не взял их, а положил сверху свои пальцы. Гед произнес несколько слов — и по всему его лицу неожиданно выступил пот. Она ощутила на ладони странную, еле заметную вибрацию, будто там пошевелилась во сне задремавшая зверюшка. Гед вздохнул, его напряженная спина расслабилась, и он вытер со лба пот.

— Вот и все, — сказал он.

И, взяв Кольцо Эррет-Акбе, надел браслет на ее руку. На правую руку. Ладонь с трудом прошла в узкий браслет, но затем Кольцо легко скользнуло по запястью и выше, на плечо.

— Так я и думал, — сказал он, удовлетворенно разглядывая дело своих рук. — Тебе он впору. Это действительно был браслет, только предназначался женщине или ребенку.

— Он держится? — шепотом спросила она, испытывая какое-то волнение.

— Будет держаться. Не мог же я наложить на Кольцо Эррет-Акбе простые чары исправления, будто я деревенский колдун, заделывающий прохудившийся чайник. Нет, я применил чары формирования по образцу, и теперь оно стало целым. Как будто вообще никогда не было сломано. А теперь, Тенар, нам пора уходить. Я понесу мешок и флягу. Надевай свой плащ. Мы здесь ничего не забыли?

Когда она шарила по двери, чтобы ее отпереть, он сказал:

— Жаль, что здесь нет моего жезла.

Она ответила шепотом:

— Он тут, как раз за дверью. Я принесла его.

— Зачем? — с любопытством спросил он.

— Я подумала… ну, что отведу тебя к двери. Выпущу тебя.

— Тебе нельзя так поступать. Это невозможно. Либо ты оставишь меня здесь рабом — и сама будешь рабыней, либо выпустишь меня и уйдешь вместе со мной. Идем, малышка. Ну, смелее, поворачивай ключ.

Она нажала на кольцо ключа, сделанное в форме фигурки свернувшегося дракона. Дверь распахнулась в низкий черный коридор. Она вышла из главной Сокровищницы Могил с обручем Эррет-Акбе на правой руке, и вслед за ней вышел мужчина.

Послышалась глухая вибрация, которую нельзя было даже назвать звуком. Вибрировали стены, пол, потолок. Словно где-то вдалеке прогрохотал гром или обрушилось что-то очень тяжелое.

Тенар почувствовала, как волосы зашевелились у нее на голове, и она быстро задула свечу в фонаре. Она услышала, как шевельнулся позади нее мужчина, и спокойный голос произнес — так близко, что его дыхание коснулось ее волос:

— Оставь фонарь. Если нужно, я смогу зажечь свет. Который час там, снаружи?

— Когда я шла сюда, было далеко за полночь.

— Тогда нам надо уходить как можно скорее.

Тем не менее, он не тронулся с места. И она поняла, что должна вести его. Лишь она знала дорогу из Лабиринта, и он ждал, чтобы следовать за нею. И Арха пошла, пригнувшись, потому что туннель здесь был довольно низким; но шла очень быстро. Из невидимых пересечений ходов тянулся, усиливаясь, сырой сквозняк, несущий с собой какой-то резкий запах — запах огромной, сырой, безжизненной пропасти, находившейся где-то у них под ногами. Когда коридор стал чуточку выше и Тенар смогла выпрямиться в полный рост, она пошла медленнее: следовало считать шаги, приближающие ее к Яме. Следом за ней, отстав на несколько шагов, но повторяя все ее движения, бесшумно и легко двигался Гед. Неожиданно она остановилась, он остановился тоже.

— Яма, — прошептала она. — Никак не могу отыскать уступ. Нет, вот он. Будь осторожнее. Мне кажется, камни тут шатаются… Нет, нет, постой — один выскользнул…

Она отпрянула назад, на безопасное место, так как камень дрожал под ее ногой. Мужчина подхватил ее за руку и удержал. Сердце тяжело забилось у нее в груди.

— Карниз ненадежен, — задыхаясь, прошептала она. — Камни шатаются.

— Я сделаю огонек и взгляну на них. Может, сумею закрепить, если найду нужные слова. Пока что все идет хорошо, малышка.

Она подумала, как это странно, что он зовет меня так, как называет Манан. Гед засветил на конце своего жезла слабый огонек и ступил на узенькую тропку рядом с бездной, и тогда Тенар заметила дальше на тропке, во мраке, куда он шел, расплывчатый ком тьмы, едва видимый в черноте. И сразу поняла, что это Манан. Она хотела крикнуть и не смогла, потому что горло неожиданно сжалось, будто его сдавили петлей. Голос изменил ей.

Манан потянулся ему навстречу, чтобы столкнуть с узкой тропы в провал, но Гед поднял голову, увидел его, вскрикнул от удивления или гнева и замахнулся жезлом, защищаясь. При этом возгласе прямо в лицо евнуху сверкнул свет, ослепительно яркий, непереносимый. Желая прикрыть глаза, Манан вскинул вверх свои огромные ладони, отчаянно рванулся вперед, закрывая дорогу Геду, и упал.

Падая, он даже не вскрикнул. И ни звука не долетело потом из черного провала, ни стука упавшего тела, ни предсмертного стона или хрипа — вообще ничего. Оцепенев от ужаса, вцепившись в карниз и замерев на самом краешке, Тенар и Гед, не смея шевельнуться, вслушивались очень долго, но так ничего и не услышали.

Свет померк, превратившись в сероватое туманное пятно, которое едва можно было разглядеть.

— Идем! — сказал Гед, протянув ей руку.

Она ухватилась за него, и тремя широкими, дерзкими шагами он перенес ее через провал. Потом он потушил свет. Снова Тенар пошла впереди, показывая дорогу. Она была совершенно оглушена, как после сильного удара по голове, ничего не чувствовала и ни о чем не могла думать. Лишь спустя какое-то время она спросила себя: «Тут — налево или направо?»

Она остановилась.

Остановившись в нескольких шагах позади, Гед тихо спросил:

— Что это?

— Я сбилась с пути. Зажги свет.

— Сбилась с пути?

— Я… я перестала считать повороты.

— Я считал их все время, — сказал он, подойдя к ней ближе. — Сразу после Ямы мы свернули влево. Потом вправо, и еще раз вправо.

— Тогда следующий поворот снова вправо, — произнесла она как автомат, но не сдвинулась с места. — Зажги свет.

— Свет здесь не укажет дороги, Тенар.

— Ничто не укажет ее. Она потеряна. Мы погибли.

Когда шепот стих, над ними сомкнулось мертвое молчание, поглотившее звук ее голоса.

Потом она ощутила движение и тепло другого человека, вставшего рядом с ней в ледяной тьме. Отыскав ее руку, он сжал ее в своей.

— Идем, Тенар. Следующий поворот вправо.

— Да зажги же свет! — взмолилась она. — Эти туннели так кружат и петляют…

— Не могу. Нет у меня сил, чтобы поддерживать свет, Тенар. Они… они уже знают, что мы покинули Сокровищницу. И знают, что мы уже миновали Яму. И ищут нас, нашу волю, наши души, чтобы их погасить и погубить. Мне приходится следить, чтобы наши души не поддавались. На это уходит вся моя сила. Я должен противостоять им — вместе с тобой. Выстоять я могу лишь с твоей помощью. Мы должны идти дальше.

— Дороги отсюда нет, — сказала она.

Но все-таки сделала один шаг вперед. Потом шагнула еще раз, нерешительно, словно боясь, что в любой момент у нее под ногами могла разверзнуться зияющая пустота, уходящая прямо к центру Земли. Но теплая и крепкая живая рука, сжимавшая ее руку, удерживала Тенар над черной бездной. Они двинулись дальше.

Они шли очень, очень долго, пока не добрались до лестницы. И сама лестница, показалось им, раньше была не такой крутой. Теперь ее ступеньки превратились в едва заметные выемки в скользкой, почти отвесной каменной стене. Но они упорно карабкались вверх, а одолев лестницу, пошли чуточку быстрее, потому что ей был хорошо знаком этот изогнутый коридор, в который их вывела лестница. Он был очень длинный, в нем долго не встречалось никаких боковых ходов и поворотов. Лишь спустя целую вечность ее пальцы, скользящие по левой стене, наткнулись на разрыв — отверстие с левой стороны.

— Сюда, — сказала она.

Но он отступил назад, как будто что-то в ее движении показалось ему сомнительным.

— Нет, — в смущении прошептала она, — конечно же, не туда. Надо в следующий поворот налево… Не знаю. Ничего не могу вспомнить. Нам отсюда не выбраться.

— Сейчас мы идем к Разрисованной Комнате, — ответил из темноты спокойный голос. — Как нам попасть туда?

— Отсюда — первый поворот налево.

Она повела его дальше. Они прошли по длинному полукругу, миновали один ложный ход и вступили в коридор, немного погодя разветвлявшийся: правый туннель вел к Разрисованной Комнате.

— Впереди, — шепнула она.

Теперь распутывание этого клубка ходов пошло легче, потому что все переходы, ведущие к железной двери, она знала великолепно, пересчитав их не одну сотню раз. Странная тяжесть, давившая ей на сознание, уже не так сильно мешала ей. Арха могла пройти здесь машинально и даже в беспамятстве. Но чем ближе пробирались они к выходу, тем сильнее она чувствовала сопротивление могущественных Сил, свинцовой глыбой давящих на нее. Ноги устали и отяжелели, и Жрица всхлипывала из-за нечеловеческих усилий, которые ей приходилось прилагать, чтобы передвигать ноги. А мужчина рядом с ней никак не мог перевести дыхание, словно его тело было напряжено в мощном усилии, требующем от него всей воли. Порой с его губ слетали, отрывисто и приглушенно, отдельное слово или обрывок слова. Так они подошли к железной двери, и там она, в ужасе от мгновенно вспыхнувшего подозрения, протянула вперед руку.

Дверь была открыта.

— Быстрее! — выдохнула она и протащила спутника сквозь дверь.

По эту сторону двери они остановились.

— Почему дверь открыта? — спросила Тенар.

— Потому что твои Господа могут закрыть ее только твоими руками.

— Мы сейчас войдем… — голос изменил ей.

— В самое средоточие Тьмы? Я знаю. Тем не менее сумели же мы выбраться из Лабиринта. Какие пути ведут из Подмогилья?

— Только один. Дверь, через которую вошел ты, изнутри не открывается. Выйти можно через пещеру, потом вверх по коридору к люку, который открывается в комнату позади Престола, в Престольной Палате.

— Значит, нам надо идти туда.

— Но там она, — прошептала девушка. — В Подмогилье. В пещере. Раскапывает пустую могилу. Мне мимо нее не пройти. Ох, нет! Не хватит у меня сил пройти мимо нее еще раз!

— Скорее всего, ее там давно уже нет.

— Все равно не могу идти туда.

—Тенар, в это мгновение я держу крышу, чтобы она не рухнула нам на голову. И стены — чтобы они не сошлись вокруг нас. Я удерживаю землю, чтобы она не разверзлась у нас под ногами. Мне приходится делать это все время после того, как мы миновали Яму, где нас поджидал их служитель. Если у меня хватает сил сдерживать землетрясение — неужели ты, будучи вместе со мной, испугаешься этой женщины? Положись на меня — как я полагаюсь на тебя. Иди рядом со мной!

Они пошли дальше. Бесконечные туннели понемногу расширялись, что говорило о приближении выхода. Они ощущали, что воздух становится чуточку свежее, зато тьма — все гуще и насыщеннее. Это означало, что они вступили в огромную пещеру под Надгробьями.

Они начали огибать ее громаду, держась стены по правую руку. Но, пройдя всего несколько шагов, Тенар остановилась.

— Что это? — прошептала она так тихо, что звук слов почти не отлетел от ее губ.

В огромной, черной, мертвой полости возник какой-то гул — не то вибрация, не то сотрясения, — настолько низкий, что не воспринимался на слух, но ощущался кровью и костями. Изваянные временем каменные стены тихонько потренькивали, дрожа под ее пальцами.

— Вперед, — спокойно и сдержанно произнес рядом мужской голос. — Поспешим, Тенар.

Она прошла немного дальше, споткнулась и вскрикнула — но не вслух, а лишь мысленно, ибо ее сознание было такое же омраченное и потрясенное, как весь подземный склеп:

— О Господа мои, простите меня! Простите меня, Безымянные, Изначальные! Простите!

Ответа не было. Ответов здесь не было никогда.

Они вошли в коридор под Палатой, вступили на лестницу, поднялись по ней к последней ступеньке до люка у себя над головами. Уходя вниз, Арха закрыла люк. Теперь она нажала на пружинный затвор, чтобы открыть его. Люк не открывался.

— Сломался, — сказала она. — Заперто.

Он шагнул мимо нее вверх по лестнице, уперся в люк спиной, напрягся. Люк не сдвинулся.

— Люк не заперт, — шепнул он. — На него положено сверху что-то тяжелое.

— Сумеешь его открыть?

— Возможно. Но я думаю, там поджидает Коссиль… Могут быть с ней и другие люди?

— Дуби и Уахто, может быть, еще кто-то из попечителей… Мужчинам туда входить нельзя.

— Я не могу сразу творить наговор открывания, удерживать людей, что дожидаются нас наверху, и при этом противостоять Силам Тьмы, — произнес он ровным голосом, что-то взвешивая и обдумывая. — В таком случае давай попытаем счастья с другой дверью. С каменной, через которую я сюда попал. Она знает, что ее изнутри не открыть?

— Отлично знает. Как-то раз она специально заставила меня попробовать открыть ее с этой стороны.

— Тогда, скорее всего, Коссиль не приняла ее в расчет, и там никого нет. Пойдем туда. Идем, Тенар!

Тенар поникла на каменные ступени, гудевшие и дрожащие, подобно тетиве огромного лука, которую кто-то дергал из бездны внизу.

— Что такое… эти сотрясения?

— Пошли, — сказал Ястреб так спокойно и уверенно, что она послушалась и сползла обратно вниз по лестнице в коридор, который они только что прошли, и беглецы вернулись по нему в ужасную черную пещеру.

При входе в пещеру на нее страшной тяжестью навалилась такая слепая, мерзкая ненависть, как будто ее придавило рухнувшей землей. Она вся съежилась от ужаса и, не понимая уже, что делает, громко крикнула:

— Они там! Они сами!

— Пусть тогда знают, что мы здесь, — сказал мужчина, и от его жезла и ладоней брызнуло во все стороны белое сияние и рассыпалось, как рассыпается солнечный свет на морских волнах, на мириады огромных сверкающих бриллиантов на стенах и на кровле пещеры.

И они вдвоем побежали в это великолепие света, не вдоль стены, а прямиком через огромную пещеру, а за ними гнались их черные тени, успевая заглядывать по дороге и в белые ниши, и в сверкающие расселины, и в зияющую пустую могилу. Они проскочили в низкий дверной проем и побежали, пригнувшись, Вверх по туннелю. Стены гудели очень громко, а каменный пол ходил ходуном под их ногами. Однако, с ними был свет, и горел он так же ярко. И вот Тенар увидела перед собой глухую стену скалы и услышала сзади — сквозь гул и грохот земли и камня — его голос, произнесший одно слово. Она упала на колени, и он поверх ее головы ударил жезлом прямо в красный камень закрытой двери. Камень вспыхнул белым огнем и взорвался мелкими осколками.

И они увидали небо, уже побледневшее перед утренней зарей, и несколько ясных спокойных звезд, сияющих в вышине.

Тенар смотрела на эти звезды и ощущала лицом свежий, сладостный, душистый ветер. Но встать на ноги не могла. Она стояла на четвереньках между небом и подземельем.

Мужчина — странная темная фигурка в предрассветной мгле — обернулся и протянул руку, чтобы помочь ей. Тенар не пошевельнулась, и тогда он схватил ее за руку и потянул к себе, побуждая встать и идти. Лицо его было черным и перекошенным, как у демона. Она в страхе отпрянула от него и сдавленно вскрикнула сиплым, незнакомым голосом. Словно чужой, мертвый язык с трудом заворочался у нее во рту:

— Нет! Нет! Не трогай меня… оставь… уйди!

И начала вырываться, отбиваясь и извиваясь на земле, пытаясь уползти от него в крошащееся и осыпающееся устье Могил.

Его крепкая хватка немного ослабла. Негромко и спокойно он произнес:

— Браслетом на твоей руке заклинаю тебя — иди, Тенар!

И она увидела, как заблистал звездный свет на серебряном обруче, надетом на ее руку. И, не отрывая взгляда от этого нежного сияния, Тенар, пошатываясь, встала на ноги. Она положила свою руку на его ладонь и вместе с ним вышла из туннеля. У нее не было сил бежать. Они спускались вниз по склону холма и услышали, как им вдогонку из черной пасти меж камней понеслось долгое, очень протяжное и громкое стенание, перешедшее в вопль — вопль, в котором слышалась и ненависть, и горестная, недоуменная жалоба. Со склона начали обваливаться камни, земля под ногами задрожала. Они шли вниз, и глаза Тенар по-прежнему приковывало мерцание звездного света на ее запястье.

Вскоре они добрели до сумрачной долины к западу от Священного Селения. Спуск кончился, дорога снова пошла на подъем. Неожиданно Ястреб остановился, указав ей в ту сторону, откуда они ушли:

— Посмотри…

Тенар повернулась и увидела. Они уже пересекли долину и находились теперь на другом ее склоне, как раз вровень с Надгробьями — девятью огромными монолитами, стоявшими на вершине священного холма, над алмазной пещерой и над Могилами. И она увидела, что те из Камней, которые всегда стояли, начали двигаться. Они дергались и медленно клонились набок, подобно корабельным мачтам. Один из них дергался и даже извивался, становясь все выше и выше, потом он задрожал и упал. Рядом с первым упал еще один, ударился о него и разбился вдребезги. За Камнями дрожал приземистый купол Престольной Палаты, черный на фоне желтеющего восточного неба. Стены здания начали пучиться и выгибаться. Затем вся эта огромная полуразрушенная масса каменной кладки начала быстро менять форму, будто комок глины в текущей воде. Она осела, провалилась посредине внутрь, а потом завалилась набок и рухнула, с грохотом взорвавшись и разметав во все стороны обломки и пыль. Земля в долине пошла крупной рябью, как на поверхности воды. Потом поднялась на дыбы, и по склону холма побежали крупные волны. Среди Надгробий разверзалась огромная трещина, зияя чернотой и изрыгая пыль, похожую на серый дым. Те Камни, которые еще стояли, опрокинулись в трещину и были ею поглощены. Затем сырые края расселины сошлись с оглушительным треском, отдавшимся гулким эхом до самого неба. Холм тряхнуло еще раз, и все стихло.

В ужасе перед землетрясением она остолбенела и глядела на стоявшего рядом с ней мужчину, на его лицо, которое она ни разу не видела при дневном свете.

— Ты его сдержал, — прошептала она, и голос ее после грохота и воя землетрясения прошелестел, как ветерок в камышах. — Ты сдержал землетрясение! Смирил гнев тьмы!

— Нам надо уходить отсюда, — сказал он, отворачиваясь от восходящего солнца и от рухнувших Надгробий. — Я устал и замерз. — Они пошли, но Гед споткнулся, и ей пришлось взять его под руку. Медленно, как два крохотных паучка по огромной стене, они взбирались вверх по бесконечному склону холма, пока не добрались до его вершины, желтой под встающим солнцем и исчерканной темными штрихами теней от сухих кустиков шафрана. Перед ними высились западные горы с пурпурными подножиями и золотыми пиками. Два путника постояли какое-то время на вершине, затем прошли по гребню холма и начали спускаться по противоположному склону. Священное Селение и Могилы скрылись за холмом и пропали, будто их не было совсем.

енар проснулась, стряхивая с себя дурной сон; ей снилось, что она шла куда-то долго-долго, и с нее опала вся плоть, и она видела в темноте золотой свет и ощутила острый запах шафрана. И как только она проснулась, на нее снизошел сладостный покой, и чувство радости неспешно стало наполнять все ее существо, пока не переполнило до краев. Тогда она приподнялась, села, потянулась, увидев свои руки в черных рукавах жреческого одеяния, и огляделась вокруг. Она чувствовала, что вся полна бездумного счастья.

Был вечер. Солнце уже скрывалось за горами, которые нависали совсем близко и очень высоко с западной стороны; но все небо и земля пылали в пламени вечерней зари: и огромное холодное чистое зимнее небо, и огромная голая золотая земля гор и широких долин. Ветер стих. Было морозно и совершенно тихо. Листья росших поблизости кустиков шафрана были сухими и серыми, стебельки крохотных пустынных растеньиц кололи ей руки. И на каждой веточке, на каждом увядшем листочке или стебельке пылало бескрайнее и безмолвное зарево заката.

Она посмотрела налево и увидела мужчину, который лежал прямо на голой земле, завернувшись в плащ. Подложив руку себе под голову, он крепко спал. Во сне его лицо было сурово, почти хмуро, но левая ладонь лежала, расслабленная, на сухой земле возле кустика чертополоха, который сохранил еще свои потрепанные ветром комочки серого пуха и защищал их всеми своими шипами и колючками. Мужчина и кустик пустынного чертополоха… чертополох и спящий мужчина…

Существо это оказалось наделенным силой, родственной Древним Силам Земли и почти такой же могучей; это был тот, кто говорил с драконами и словом сдержал землетрясение. И он лежал спокойно и спал на сухой земле, и возле его руки рос маленький кустик чертополоха. И это было странно. Жизнь в большом мире оказалась и более величественной, и более странной, чем ей мечталось… Небесное сияние коснулось его пропыленных волос, а чертополох на миг вспыхнул золотом.

Потом свет начал медленно тускнеть, а холод, как ей казалось, усиливался с каждой минутой. Тенар поднялась и начала собирать сухие веточки шафрана; подбирать с земли опавший хворост, отламывать от живых кустов тугие, неподатливые сучья, те, что были более узловатыми и толстыми и покрыты серыми чешуйками.

Они остановились здесь незадолго до полудня, когда стало тепло, потому что от усталости не могли больше идти. На западном склоне хребта, куда они только что взобрались, росла пара чахлых, низкорослых можжевельников, предлагая им вполне сносное укрытие. Они выпили немного воды из фляжки, легли и сразу же уснули.

На земле под маленькими деревцами лежали беспорядочно нападавшие ветки покрупнее, и она собрала их тоже. Вырыв руками ямку возле вросшего в землю большого плоского камня, она сложила костерок и подожгла кремневым огнивом и кресалом, которые всегда носила на поясе. Сухие веточки шафрана и тоненькие прутики занялись сразу, расцвели розовым огнем, и запахло смолой. К этому времени все стемнело, светился только костер и звезды, усыпавшие потрясающе огромное небо.

Потрескивание веточек и шипение огня разбудили спящего. Он приподнялся, потер ладонью хмурое и грязное лицо, потом сразу встал на ноги, потянулся, расправляя затекшее тело, и подошел к костру.

— Я бы не стал… — начал он сонным голосом.

— Я знаю, — прервала она, — но не можем же мы провести здесь всю ночь без огня. Слишком быстро холодает. — И спустя мгновение добавила: — Если, конечно, у тебя нет в запасе какого-нибудь колдовства, чтобы согреть нас или спрятать этот костер.

Он сел к огню так близко, что уперся ступнями чуть ли не в самый костер, и обхватил руками колени.

— Брр, — произнес он. — Настоящий огонь согреет лучше всякого колдовского. Лучше наведу-ка я вокруг нас небольшую иллюзию, и тогда, если кто-то пройдет поблизости, то увидит лишь хворост да камни… Как ты думать — станут нас преследовать?

— Я боюсь этого, но не думаю, что такое возможно. Во-первых, никто, кроме Коссиль, не знал, что ты находишься там. Коссиль, да еще Манан — только они и знали. И оба теперь мертвы. Ведь она наверняка была в Палате, когда та обрушилась. Она дожидалась нас у люка. А остальные, кто уцелел, скорее всего считают, что я была в Палате или в Могилах и меня засыпало землетрясение. — Она тоже обхватила руками колени и поежилась. — Надеюсь, что остальные здания не рухнули. Было страшно смотреть, что творилось на холме, сколько там было пыли. Но думаю, что остальные храмы и дома не обвалились. Главное, чтобы уцелел Большой Дом, где спали девушки.

— Я думаю, что остальное уцелело. Лишь Могилы поглотили себя. Когда мы уходили оттуда, я, оглянувшись в последний раз, ясно видел золотую кровлю одного храма. Он все еще стоял. И еще я видел темные фигурки на склоне холма — это разбегались люди.

— Что они теперь скажут, о чем подумают… Бедняжка Пенте! Может быть, теперь именно она станет Верховной Жрицей Божественного Короля — это она-то, которая мечтала лишь о том, как вырваться оттуда… Не то, что я. А может, она тоже убежала? — улыбнувшись, предположила Тенар.

Радость, которая наполняла ее, та уверенная радость, проснувшаяся в ней, когда ее разбудил золотой свет, не могла быть омрачена никаким страхом, никакой темной мыслью. Она развязала свой мешок и вынула из него два маленьких плоских каравая. Один она подала поверх костра Геду, а сама откусила от другого. Хлеб был черствый, но очень вкусный и сытный.

Какое-то время они молча жевали хлеб.

— Сколько идти отсюда до моря? — спросила она.

— Два дня и две ночи. Впрочем, вдвоем идти придется дольше.

— Я сильная, — сказала она.

— Да. И отважная. Только спутник у тебя усталый, — с улыбкой сказал он. — К тому же хлеба у нас не так много.

— А воду мы найдем?

— Завтра, в горах.

— А еду для нас ты сможешь разыскать? — спросила она чуточку смущенно и робко.

— Для охоты требуется и оружие, и время.

— Я имею в виду — при помощи своего искусства. Например, заклинанием.

Помешивая огонь раздвоенным можжевеловым прутиком, он сказал:

— Ну, позвать, например, кролика я могу… Сейчас как раз время кроликам выходить из нор, они всюду вокруг нас. Вечер — это их пора. Но неужели ты сможешь схватить, освежевать и сварить кролика, которого сама же позвала? Конечно, можно дойти до этого, если мы будем умирать от голода. Но я считаю, что таким образом будет разрушено доверие.

— Понимаю. Но я думала, может быть, ты сумеешь наговорить…

— Ужин — это ты имеешь в виду? Конечно, смогу. Вдобавок на золотых тарелках, если тебе угодно. Но это будет лишь иллюзия, а если съешь иллюзорное блюдо, то потом чувствуешь себя еще голоднее, чем прежде. Это так же полезно, как есть собственные слова.

И она увидела, как в свете костра на мгновение вспыхнули его белые зубы.

— Вижу, магия у тебя особенная, — сказала она ему, как равная равному. И вправду, пусть он был маг, но и она не кто-то, а Первая Жрица. — Похоже, польза от нее может быть только в великих делах.

Он положил в костер немного хвороста, и огонь, вспыхнув, рассыпал фейерверк искр и крохотных угольков, пахнущих можжевельником.

— Послушай, а ты в самом деле можешь подозвать кролика? — неожиданно совсем другим тоном спросила Тенар.

— Ты хочешь, чтобы я это сделал?

Она кивнула.

Он повернулся от костра и негромко выдохнул в бескрайнюю звездную ночь:

— Кеббо! О кеббо!

Молчание. Ни звука. Но вскоре на самом краю круга, куда дотягивался колышащийся свет костра, выглянул круглый глаз, похожий на бусинку черного янтаря. Чуть ли не у самой земли. За ним был изгиб пушистой спинки и ушки — длинные, настороженные.

Гед сказал еще что-то. Ушки дернулись, и неожиданно из темноты возникла вся головка. А затем, в тот миг, когда крохотное существо поворачивалось, Тенар увидела его всего — маленького, мягкого: он взлетел в воздух в гибком, беспечном прыжке и вернулся в кусты, в ночь, к своим делам.

— Ax! — сказала она, опять позволив себе дышать. — Какая прелесть!

Вскоре она спросила:

— А у меня получится?

— Ну…

— Это тайна лишь для посвященных, — быстро договорила она за него, снова приняв исполненный достоинства тон Первой Жрицы.

— Тайной здесь является имя кролика. И его нельзя использовать легкомысленно, не имея на то важной причины. Но ты сама видела — сила призывания не тайна, а дар.

— О, — сказала она. — Понимаю. И у тебя такая сила есть.

И в голосе ее прозвучали гнев и горечь, которых не могло скрыть притворное шутовство. Он только глянул на нее и ничего не сказал.

Он действительно был страшно измучен противоборством с Безымянными и все свои силы растратил в сотрясающихся туннелях. Хотя он и выиграл эту битву, но на ликование не оставалось никаких сил. Вскоре он снова завернулся в плащ, улегся чуть ли не у самого огня и заснул.

Тенар осталась сидеть; она подкладывала в костер хворост и смотрела на зимние звезды, ярко сверкающие по всему небу от одного края горизонта до другого, — до тех пор, пока голова у нее не закружилась от всего этого великолепия и тишины. Тогда она тоже задремала.

Проснулись они оба одновременно. Костер погас. Звезды, которыми они любовались, стояли теперь высоко над горами, а на востоке успели взойти новые. Разбудил их холод — сухой холод пустынной ночи, принесенный ветром, пронизывающим насквозь, как ледяной нож. На юго-западе небо затянула облачная пелена.

Собранный вечером хворост почти весь сгорел.

— Давай вставать, и в дорогу, — предложил Гед. — Скоро рассвет.

От холода у него зуб на зуб не попадал, поэтому она с трудом поняла его. Они встали и пошли дальше, вверх по отлогому длинному склону, поднимающемуся на запад. В звездном свете кусты и камни казались совершенно черными, поэтому идти было легко, как днем. Поначалу совершенно окоченевшие от холода, они понемногу согрелись от ходьбы, перестали пригибаться и дрожать, идти стало легче.

К восходу солнца они достигли уже первых возвышенностей западных гор, которые всю жизнь, как стена, отгораживали от Тенар весь остальной мир.

Они остановились для отдыха в рощице незнакомых деревьев, на ветвях которых еще трепетали золотые листочки. Гед сказал девушке, что это осины. До этого она не знала никаких деревьев, кроме можжевельника, частых осокорей возле реки да сорока яблонь в саду Священного Селения. Маленькая птичка в ветвях осин выговаривала тоненьким голоском: «Ди-ии, ди-ии». Деревья росли по берегу ручья, узкого, но полноводного и шумного, легко ворочающего камни и упавшие в него сучья. Ручей был слишком стремительным, чтобы замерзнуть. Тенар почти испугалась его, ведь она привыкла к пустыне, где все вещи и твари молчаливы и медлительны: и ленивые речушки, и сонные тени облаков, и бесстрастные хищные птицы, час за часом терпеливо кружащие в небе.

На завтрак они поделили кусок хлеба и последний, раскрошившийся кусочек сыра. Немного отдохнули и пошли дальше.

К вечеру они успели подняться в горы достаточно высоко. Небо затянуло тучами, дул ветер, неся с собой стужу. На ночлег они расположились в лощинке возле другого ручья. Там росло много кустов и деревьев, и сухого хвороста на земле было в изобилии. Они сложили весьма основательный костер из коряг и толстых стволов, и всю ночь поддерживали ровное, надежное тепло.

Тенар была счастлива. Ей удалось найти в дупле дерева беличий тайничок с запасом орехов: фунта два чудесных крупных грецких орехов, только с гладкой скорлупой. Гед не знал их каргадского названия. И сказал по-своему: «Убир». Она давила орехи один за другим между двумя плоскими камнями и каждое второе ядрышко передавала своему спутнику.

— Хорошо бы остаться здесь навсегда, — сказала она, глядя вниз на продуваемую ветром, сумеречную долину. — Мне нравится это место.

— Да, место хорошее, — согласился он.

— И люди никогда сюда не заходят.

— Скажем точнее — не часто… Я сам родился в горах, — сказал он. — На горе Гонт. Когда мы будем плыть к Хавнору, мы пройдем мимо нее, если выберем северный маршрут. Зимой гора выглядит просто чудесно: встает над морем белая, как огромная волна. И деревня наша стояла у речки, почти такой же, как эта… А откуда ты родом, Тенар?

— С севера Атуана, откуда-то из Энтанта. Так мне кажется. Но точно не знаю. И совсем тех мест не помню.

— Неужели тебя забрали совсем маленькой?

— Когда исполнилось пять лет. Помню лишь огонь в очаге… и больше ничего.

Ястреб потер подбородок, чистый, хотя и украшенный реденькой щетиной; несмотря на холод, они как следует отмылись в горном ручье. Он потирал подбородок с каким-то задумчивым и даже суровым видом. Тенар молча смотрела на него. Никому и никогда она потом не рассказывала, что творилось в ее сердце, когда она сидела в густеющих сумерках горного вечера и смотрела на волшебника, освещенного огнем костра.

— А зачем тебе надо на Хавнор? Что ты там собираешься делать? — спросила она как будто не у него, а у костра.

— Отдать Кольцо, как обещал… А вот что там будешь делать ты? — спросил он, тоже адресуясь как бы не к ней, а к огню. — Ты сейчас действительно возрождающаяся, больше, чем когда-либо.

Она кивнула, чуть улыбнувшись. Она действительно чувствовала себя так, будто заново родилась.

— Одно, по крайней мере, совершенно ясно, — сказал он. — Тебе придется учить язык.

— Твой язык?

— Да.

— Я хочу его выучить.

— Значит, все получится.

— Может, начнем прямо сейчас?

— Отлично, — сказал он. — Вот это — «кабат».

И он бросил маленький черный камешек на ее колени, обтянутые черным жреческим одеянием.

— «Кабат», — повторила она. — Это что, язык драконов?

— Нет, нет. Тебе не надо творить заклинания, надо лишь научиться говорить с другими мужчинами и женщинами.

— Но все-таки, как на языке драконов будет галька?

— «Толк», — сказал он. — Но я не хочу, чтобы ты стала ученицей чародея — даже моей ученицей. Я учу тебя языку, на котором говорит народ Архипелага, Внутренних Земель. Ведь я, перед тем как идти сюда, научился вашему языку.

— Ну, говоришь ты на нем как-то странно.

— Не сомневаюсь. А теперь — «аркемми кабат».

Он протянул руку, чтобы она вернула ему камень.

— А мне тоже надо плыть на Хавнор? — спросила она.

— А куда еще хотела бы ты пойти, Тенар?

Она задумалась и ничего не сказала.

— Хавнор — прекрасный город, — сказал он. — И ты подаришь ему утраченное сокровище — это Кольцо, символ мира. В Хавноре тебя встретят, как принцессу, и воздадут великие почести за великий дар, который ты вручишь им. Тебя попросят оказать им честь поселиться у них, и будут счастливы, если ты согласишься остаться. Тебя назовут Белой Владычицей — за цвет твоей кожи, и полюбят главным образом за то, что ты такая юная. И за то, что ты прекрасна. У тебя появятся сотни нарядов, вроде той иллюзии, что я тебе показал, только самых настоящих. Тебя встретят восхвалением, благодарностью и любовью. Тебя, которая не знала до сих пор ничего, кроме одиночества, зависти и тьмы.

— Там был Манан, — сказала она, защищаясь, и губы ее чуть дрогнули. — Он меня любил и был добр ко мне. Всегда. Он защищал меня, как умел, а я его за это убила. Он упал в черную Яму. Не хочу в Хавнор, не хочу никуда. Я хочу остаться здесь.

— Где здесь — на Атуане?

— В горах. Вот здесь, где мы сейчас.

— Тенар, — сказал он, и голос его был серьезен и спокоен. — Если ты так хочешь, то мы здесь останемся. Правда, у меня нет ножа, и когда выпадет снег, нам здесь придется нелегко. Но до тех пор, пока тут можно будет добывать хоть какую-нибудь еду…

— Нет, конечно, я знаю, что нам нельзя здесь оставаться. Это я просто так, — поспешно возразила Тенар.

Приподнявшись, она высыпала в костер скорлупу от орехов и подложила новую порцию хвороста. Потом Тенар встала — тоненькая и очень прямая в своем порванном и запачканном грязью черном одеянии.

— Понимаешь, в чем дело, — сказала она, — все, чему я училась, теперь стало совсем не нужно. И вряд ли я смогу выучиться чему-нибудь другому. Но я буду стараться.

Гед глядел в сторону, морщась, как от боли.

На следующий день они перевалили через вершину рыже-коричневого хребта. На перевале их встретил тяжелый ветер со снегом, который жалил и слепил глаза. Им пришлось пройти очень долгий путь по другому склону хребта, чтобы выбраться из-под снежных туч, окутавших горные вершины. Лишь тогда Тенар смогла увидеть страну по ту сторону горной стены. И страна эта оказалась вся зеленая — покрытая зеленью сосен, лугов, зеленью засеянных и оставленных под пар полей. Даже в мертвом покое зимы, когда леса и рощи стояли голые и серые, эта страна все-таки была зелена смиренной и кроткой зеленью.

Она смотрела на нее сверху вниз, с высокого и скалистого горного склона. Без слов Гед показал на запад, где солнце клонилось к горизонту, за плотные облака, похожие на взбитые сливки. Самого солнца уже не было видно, но у края горизонта было разлито яркое, слепящее сияние, почти такое же, как от хрустальных стен Подмогилья. Что-то радостно мерцало и переливалось у самого края земли.

— Что это? — спросила она.

И он ответил:

— Море.

Вскоре после этого ей пришлось увидеть нечто, возможно, и менее потрясающее, но тоже достаточно удивительное. Они набрели на какую-то дорогу, пошли по ней и к сумеркам добрались до селения, состоявшего всего из дюжины хижин, выстроившихся вдоль дороги. Она встревоженно повернулась к спутнику, сообразив, что их видят люди. Но Геда не было. Рядом с ней шел кто-то в одежде Геда, его походкой, в его башмаках, только это был не он, а какой-то совсем другой человек. С белой кожей и безбородым лицом. Он искоса глянул на нее голубыми глазами. И подмигнул.

— Подурачим их немножко? — сказал он. — Как тебе нравится твоя одежда?

Она перевела взгляд на себя. На ней были деревенские коричневые юбка и жакет, на голове — большая красная шерстяная шаль.

— Ох! — сказала она, резко остановившись. — Ох, ты же Гед!

И стоило ей произнести это имя, как она увидела его совершенно ясно — прежнее знакомое лицо со шрамами, темные глаза; но все-таки каким-то образом он был одновременно и собой, и тем незнакомцем с молочно-белой кожей.

— Не называй при других моего истинного имени. И своего тоже. Мы с тобой брат и сестра, идем из Тенакбаха. Если увижу доброе лицо, попробую попросить чего-нибудь на ужин.

Он взял ее за руку, и они пошли по деревне.

На следующее утро, сладко выспавшись на сеновале и наевшись досыта, они покинули селение.

— И часто магам приходится так попрошайничать? — спросила Тенар, когда они пошли дальше по дороге меж зеленых полей, где паслись козлы и мелкие пятнистые коровы и быки.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что мне показалось, что выпрашивать еду и ночлег тебе не в новинку. Должна признать, это у тебя получилось неплохо.

— Да, ты права. Если стать на твою точку зрения, я попрошайничал всю жизнь. Понимаешь ли, у волшебников очень мало своего имущества. Когда они в дороге, у них нет ничего, кроме жезла и одежды. И люди большей частью охотно принимают их, дают и кров, и пищу. Зато и получают кое-что взамен.

— Что?

— Ну, если взять нашу хозяйку в этой деревне, то я вылечил ее коз.

— А у них было что-то не так?

— У обеих заражено вымя. Коз я умел лечить еще мальчишкой.

— Ты сказал ей, что вылечил их?

— Нет. Разве можно? Да и зачем?

После небольшой паузы она признала:

— Теперь я вижу, что твоя магия годится не только для великих дел.

— Гостеприимство, — отвечал он, — доброта к чужому человеку — это тоже великое дело. Конечно, можно было бы просто поблагодарить ее. Но мне стало жалко коз.

К вечеру они пришли к большому поселению, которое можно было бы назвать городом. Оно было выстроено из кирпичей и, как принято у каргов, обнесено стеной с нависающими зубчатыми выступами, сторожевыми башнями на каждом углу и единственными воротами, в которые только что перед ними погонщики загнали большую отару овец. Поверх желтоватой кирпичной стены торчали красные крыши сотни, а то и больше, домов. У ворот стояли два стража в шлемах, украшенных красными перьями, обозначающими, что они служили Божественному Королю. Тенар не раз случалось видеть мужчин в таких шлемах: они прибывали в Священное Селение раз в год, иногда чаще, сопровождая дары Храму Божественного Короля: рабов и деньги. Она сказала об этом Геду, и тот ответил ей:

— Я их тоже видел, еще мальчиком, когда они явились с набегом на Гонт. Они пришли в нашу деревню, чтобы разорить ее и разграбить. Но мы их прогнали. А внизу, на берегу моря, в устье реки Ар, произошла настоящая битва. Людей там погибло много, говорят, сотни. Может быть, теперь, когда это Кольцо воссоединилось и Утраченная Руна восстановлена, таких набегов больше не будет и прекратятся кровопролитные столкновения между Империей и Внутренними Землями.

— Да, это просто глупо, если подобное будет твориться и дальше, — согласилась Тенар. — Хотела бы я знать, зачем Божественному Королю такое множество рабов? Что он будет с ними делать?

Гед какое-то время раздумывал над ее вопросом.

—Ты имеешь в виду: когда карги покорят Внутренние Острова? Правильно я понял?

Она кивнула.

— Не думаю, что такой оборот событий возможен.

— Но ты только погляди, как сильна Империя; погляди па этот огромный город, обнесенный стеной, на множество людей, что живут в нем. Как выстоять против нее вашим островом, если Империя нападет на вас?

— Ну, этот город не очень велик, — осторожно и мягко возразил он. — Мне бы он тоже, впрочем, показался большим и грозным, если бы я только что спустился с горы. Но в Земноморье много, очень много городов, по сравнению с которыми этот — всего лишь маленькое местечко. И очень много островов. И ты увидишь их, Тенар.

Она ничего не ответила. Она продолжала упорно шагать по дороге с суровым и замкнутым лицом.

— Это будет чудесная картина: новые и новые острова поднимутся навстречу нам из моря, когда наша лодка подплывет к ним. А на островах — деревни, поля и леса, города с гаванями, рынки, где можно найти и купить все на свете.

Тенар кивнула. Она понимала, что он желает подбодрить ее, но вся прежняя радость осталась наверху, в горах, в тенистой долине у той речушки. А теперь она ощущала, как все сильнее и сильнее нарастают страх и тоска. Все, что лежало впереди, было неизвестным, неведомым. Всю жизнь она знала лишь пустыню и Могилы. Кому только это нужно? Да, она знала каждый поворот в рухнувшем Лабиринте, знала, какие танцы надлежит танцевать перед поверженным алтарем. Но она ничего не знала ни о лесах, ни о горах, ни о человеческих сердцах.

Неожиданно девушка спросила:

— Ты будешь там со мной?

Она смотрела на волшебника. Гед был рядом в иллюзорной маскировке — белолицый каргадский поселянин, не нравился Архе в таком облике. Но его голос изменился — это был тот голос, который говорил с ней во тьме Лабиринта.

Он медлил с ответом.

— Тенар, — сказал он. — Я должен идти туда, куда меня пошлют. Куда позовет мое призвание. А оно вряд ли даст мне побыть сколько-нибудь долго в одной стране. Можешь ли ты это понять? Я делал раньше и буду делать впредь то, что я умею и должен. И туда, куда я хожу, мне следует идти одному. Я пробуду с тобой в Хавноре столько, сколько ты захочешь — пока я тебе нужен. И потом, когда бы я тебе ни понадобился, я приду. Я явлюсь к тебе даже из могилы, если ты позовешь. Но остаться с тобой навсегда я не могу.

Она молча кивнула в знак того, что поняла.

И они пошли рядом дальше, к морю.

вою лодку он спрятал в пещере возле огромного скалистого мыса, который местные жители называли Облачным. Так сказал один рыбак, который дал им на ужин полную миску тушеной рыбы. При последнем свете пасмурного дня они спустились с берегового обрыва вниз, к прибрежному пляжу. Пещера представляла собой узкую расщелину, уходящую в глубь скалы футов на тридцать; чуть выше того уровня, до которого поднималась приливная волна. Вход в пещеру был виден со стороны моря, и Гед сказал, что им нельзя разжигать костер. Рыбаки, выходящие на своих суденышках на ночную ловлю, могут приметить свет и заинтересоваться ими. Поэтому они лежали, жалкие и озябшие, на холодном сыром песке, таком мягком и нежном под пальцами, но под усталыми телами твердом, как камень. Всю ночь Тенар слушала море, которое несколькими ярдами ниже входа пещеры с грохотом обрушивалось на скалы, шипело и гудело среди камней и гремело по всему побережью, уходившему на много миль к востоку. Снова, снова и снова повторялся этот шум, монотонный, но всегда разный. Море не хотело успокоиться. Оно никогда не знало покоя. По берегам всех островов всего мира море набегало беспокойными волнами и никогда не прекращало этого движения, никогда не знало тишины. И пустыня, и горы были тихи и неподвижны. Они не кричали беспрерывно гулкими, угрюмыми голосами. А море вечно говорило, не смолкая ни на мгновение, но его язык был для Тенар чужим. Она его не понимала.

При первых проблесках серого рассвета, в отлив, Тенар очнулась от неспокойного сна и увидела, как волшебник выходит из пещеры. Она смотрела, как он ходит внизу, босой, в подпоясанном плаще, по черным склизким камням, что-то разыскивая. Потом он вернулся и, протискиваясь в пещеру, затемнил ее, перекрыв весь свет снаружи.

— Держи! — сказал Гед, протягивая ей пригоршню маленьких, мокрых, страшненьких на вид созданий, похожих на пурпурные камешки с оранжевыми краями.

— Что это такое?

— Мидии, только что с камней… А вот эти две — устрицы, они еще вкуснее. Смотри, их едят вот так!

И, взяв ее маленький кинжальчик с кольца для ключей, который она одолжила ему еще в горах, он вскрыл им одну из раковин и съел оранжевую мидию как она была, с мокрой водой в качестве приправы.

— Вы что, их даже не варите? Так прямо живыми и едите? — ужаснулась она.

И отвернулась, чтобы не видеть его лица, чуточку пристыженного, но голодного и жадного, быстро поглощавшего содержимое раковин.

Покончив с завтраком, Гед прошел дальше в пещеру, к лодке, которая лежала носом к выходу, приподнятая и закрепленная на песке несколькими длинными обломками плавника. Еще вчера, перед сном, Тенар разглядывала эту лодку, ничего не понимая и чувствуя инстинктивное недоверие к ней. Лодка оказалась намного больше, чем девушка представляла себе: раза в три длиннее ее роста. В ней были разные вещи, незнакомые ей, а потому немного грозные на вид. По обе стороны ее головы (так мысленно назвала она нос лодки) было нарисовано по глазу; и ночью, сквозь сон, Тенар казалось, что лодка пристально разглядывает ее.

Повозившись с минуту в лодке, Гед взял там что-то и вернулся, держа в руке сверток с сухарями, хорошо обернутый, чтобы предохранить от сырости. Вынув из свертка большой сухарь, он предложил ей.

— Я не голодная, — сказала она.

Он взглянул на ее угрюмое лицо.

Убрав сухари в лодку — и предварительно завернув их столь же тщательно, как было раньше, — он сел у входа в пещеру.

— Надо выждать еще часа два до прилива, — сказал он. — Тогда и поплывем. Ты плохо спала, поэтому постарайся немного подремать.

— Мне не хочется спать.

Он не ответил. Гед сидел у входа в пещеру, боком к ней, на скрещенных ногах в темной каменной арке входа, и она видела его лицо в профиль. Он сидел на фоне яркого сияния голубого неба и неспокойного моря. Гед не шевелился. Он был неподвижен, будто обратился в камень, и во все стороны от него растекались, как круги по воде от брошенного камня, покой и тишина. Его молчание являлось обычным человеческим молчанием; подобно безмолвию пустыни, это была некая вещь в себе.

Так прошло довольно много времени; потом Тенар встала и пошла к выходу из пещеры. Он даже не шевельнулся. Она глянула сверху вниз на его лицо. Оно было как бы отлито из меди, твердое, застывшее в умиротворенном покое; темные глаза устремлены долу…

Он казался таким же далеким и чужим, как море.

Где он был сейчас, по каким тропам странствовала его душа? Нет, Тенар никогда не сможет пойти туда.

Этот человек заставил ее отправиться вместе с ним. Он, чародей, позвал ее по имени, и она пошла к нему и смиренно припала к руке, как тот маленький дикий кролик в пустыне, явившийся на его зов из темноты. А теперь, когда он получил свое Кольцо, когда Могилы обрушились, а их Первая Жрица нарушила обет и низложена навеки, — она ему больше не нужна. Он уходит от нее туда, куда она идти не может. Он одурачил ее, а теперь бросает одну, забытую и никому не нужную.

Одним быстрым легким движением она наклонилась и сорвала с его пояса свой стальной кинжальчик. Он не пошевельнулся, будто она сняла что-то со статуи.

Клинок кинжальчика в длину был всего дюйма четыре; заостренный с одной стороны, он представлял собой миниатюрную копию жертвенного ножа. Жрица Могил всегда носила его при себе на кольце для ключей, висящем на поясе, сплетенном из грубого волоса. Только во время одного из танцев, исполняемых перед Опустевшим Престолом, нужно было подбрасывать кинжал вверх и снова ловить. Когда Тенар репетировала танец, она часто резала пальцы ножом, пока не научилась ловить его прямо за рукоять. Маленький клинок был настолько острым, что при малейшей неосторожности мог порезать палец до кости или рассечь жилу на горле. И хотя ее Господа предали и забыли ее, она еще может им послужить. Сейчас они направят ее руку на последнее деяние во славу Тьмы. Они примут это жертвоприношение.

Арха резко повернулась над застывшим мужчиной, отведя назад за свое бедро правую руку с ножом. В этот миг Гед медленно поднял голову и посмотрел на нее. В его взгляде явилось такое выражение, словно он увидел что-то ужасное. Его спокойное лицо исказилось от боли. Он смотрел на нее долго, казалось, он видел ее все яснее и яснее, и выражение его лица смягчилось. Наконец он произнес так, будто здоровался с ней:

—Тенар!

Потом протянул руку и прикоснулся к блестевшему на ее руке обручу из чеканного серебра, пронизанного девятью отверстиями. Жест его был доверчив, словно он убедился, что занесенный кинжал в ее руке не имеет никакого дурного смысла. На нож он не обратил никакого внимания. Он смотрел не на него, а вдаль, на волны, которые набегали с моря, затопляя камни.

Потом он произнес с усилием:

— Нам пора… пора уходить отсюда.

При звуке его голоса безумие отпустило ее. Она испугалась.

С неожиданной энергией поднявшись на ноги, он сказал:

— Ты ушла от них, Тенар. Ты теперь свободна.

Потянувшись всем телом, он потуже подпоясал свой плащ.

— Помоги мне управиться с лодкой, — попросил он. — Она поднята на колоды, они послужат вместо катков. Вот так, подтолкни ее… еще раз… Сюда, вот так… достаточно. А теперь приготовься; как только скомандую, сразу прыгай в нее. Это такой хитрый прием, чтобы спустить лодку в воду. А ну, еще раз… Ну, давай — прыгай!

И, впрыгнув в лодку вслед за ней, поддержал ее, когда она потеряла равновесие, а затем усадил на дно лодки. Сам Гед крепко уперся в дно широко расставленными ногами и, встав к веслу, резким движением послал лодку вперед. Она как камень слетела на набежавшую волну и, выплыв из пещеры, пролетела мимо ревущей и грохочущей, мокрой от пены оконечности мыса и вышла в море.

Когда они отошли достаточно далеко от прибрежного мелководья, он вынул из уключин весла и поднял парус. Теперь Тенар, находясь в лодке и видя только море, боялась, что суденышко слишком мало.

Он поставил и поднял паруса. Все снаряжение лодки выглядело таким старым и потрепанным, словно оно служило долгую и нелегкую службу. Но блекло-красный парус был заштопан очень тщательно, а вся лодка была чистой и аккуратной. Как ее хозяин, все на суденышке привыкло к дальним странствиям, но не знало нежного обращения.

— Тенар, — сказал он, — когда мы ушли, и ушли совсем, мы очистились полностью. Чувствуешь ли ты это, Тенар?

Она почувствовала. Черная рука, которая всю жизнь висела над душой, отпустила ее. Но той радости, какую пережила в горах, она не ощущала. Она уронила голову на руки и заплакала так, что щеки сразу стали мокрыми и солеными от слез. Тенар оплакивала попусту растраченные годы, проведенные в оковах бесполезного зла. Она плакала от муки, потому что теперь была свободна.

Она начинала осознавать горечь свободы. Свобода оказалась тяжкой ношей, огромным и чуждым ей бременем, которое навалилось ей на душу. Свобода была нелегка. Она совсем не подарок, который можно получить и принять от другого. Свобода — это выбор, который приходилось делать самой, и, может быть, самый трудный выбор. Конечно, дорога эта вела наверх, к свету, но путник, нагруженный так тяжко, мог и не дойти до цели.

Гед дал ей выплакаться вволю и не сказал ни слова в утешение, и когда она плакала, и когда сидела, глядя назад, на низкий голубой берег Атуана. Лицо его было сурово и сосредоточенно, будто он находился здесь один. Он следил за парусом и правил рулем, и делал это проворно и безмолвно, все время глядя только вперед.

Ближе к вечеру он показал на солнце, к которому они теперь плыли.

— Это Карего-Ат, — сказал он.

И Тенар, проследив за направлением его руки, увидела в отдалении неясно вырисовывающиеся, похожие на облака холмы. Вот он, тот самый огромный остров, на котором обитал Божественный Король. Атуан к этому времени давно пропал где-то за кормой. Солнце било ей прямо в глаза, подобно золотому молоту.

На ужин были сухари и ссохшаяся вяленая рыба, казавшаяся Тенар противной. Напились воды из бочонка, который Гед прошлым вечером наполнил из ручья на Облачном мысу. На море опустилась неприветливая зимняя ночь, стало холодно.

Вдалеке, на севере, они еще какое-то время могли видеть крохотные желтые точки — огни далеких деревень на побережье Карего-Ата. Потом все исчезло в дымке, сгустившейся над океаном. Они остались вдвоем в беззвездной ночи над морской пучиной.

Тенар на корме свернулась калачиком; Гед устроился на носу, подложив под голову вместо подушки бочонок с водой. Лодка шла ровно и устойчиво, и низкие волны легонько шлепали по ее бортам, хотя ветер превратился в слабые вздохи, долетающие с юга. Здесь, вдали от скалистых берегов, море стало молчаливым, очень тихо нашептывая что-то, соприкасаясь с лодкой.

Тенар, словно подражая морю, спросила шепотом:

— Если ветер с юга, значит, лодка плывет на север?

— Да, пока мы не начнем маневрировать и делать галсы. Но сейчас я направил ей в парус волшебный ветер, который несет нас прямо на запад. К утру мы уже покинем каргадские воды. Тогда я отпущу ее под обычный ветер.

— А сама она не может править?

— Может, — совершенно серьезно отвечал Гед, — если дать ей правильные указания. Она бывала и в открытом море, и заплывала очень далеко за самый последний остров в Восточном Просторе. Побывала она и на самом дальнем западном берегу, на острове Селидор, где умер Эррет-Акбе. Она очень умная и опытная лодка, моя «Зоркая». На нее можно положиться.

В этой лодке, которую волшебство несло вперед поверх морских глубин, девушка лежала на дне и смотрела вверх, на темное небо. Всю жизнь смотрела она во тьму, но эта темная ночь над пустынным океаном была тьмой неизмеримо более громадной. Эта тьма не имела конца, не имела кровли, а простиралась во все стороны, до самых звезд и еще дальше. Никакие Земные Силы не могли потревожить ее. Эта тьма была прежде света и пребудет после него. Она была до жизни и пребудет после нее. И она простиралась за пределы любого зла.

Тенар заговорила в темноте:

— Тот островок, где тебе подарили талисман, он в этом море?

Голос Геда отозвался из темноты:

— Да. Где-то здесь. Наверное, немного южнее. Я потом так и не смог снова разыскать его.

— Я знаю, кто была та старуха, которая подарила тебе половину Кольца. Мне рассказывали историю, одну из тех, что должна знать Первая Жрица. Мне ее поведала Тхар — сначала при Коссиль, потом, когда мы с ней были одни, намного подробнее. Это было в последний раз, когда она говорила со мной перед смертью. Был в Хупуне один благородный дом, который боролся против возвышения Верховных Жрецов из Авабата. Основателем этого дома был Toper, и среди сокровищ, что он оставил своим потомкам, была половинка Кольца, подаренная ему Эррет-Акбе.

— Об этом действительно рассказывается в «Деяниях Эррет-Акбе». Там говорится… на вашем языке это звучит примерно так:

«И когда сломалось Кольцо, одна его половина осталась в руке Верховного Жреца Интафина, а другая — в руке героя.

И отослал Верховный Жрец отломанную половину на Атуан, Безымянным, Древним Силам Земли, и кануло оно там во тьму, в местах, запретных для людей, и было позабыто. Но другую половину Эррет-Акбе вложил в руку девы Тиарат, дочери Торега, некоего мудрого короля, и предрек: «Пусть оно остается на свете в девичьем приданом, пусть остается в этой стране, пока не наступит время воссоединиться со своей отломанной половиной!» Так молвил герой перед тем, как отплыть на Запад».

— Значит, оно должно было переходить в роду Торега из поколения в поколение переходить от дочери к дочери, до тех пор, пока существовал тот род. И оно не пропало, как считали твои соплеменники. Но за то время, когда Верховные Жрецы превратились в Жрецов-Королей, и потом, когда Жрецы-Короли создали Империю и начали именовать себя Божественными Королями — все эти века род Торега становился все беднее и слабее. В конце концов, рассказывала мне Тхар, из всего рода Торега остались лишь двое, совсем маленькие дети, мальчик и девочка. Тогдашний Божественный Король в Авабате приходился отцом нынешнему, который сейчас правит Империей. Он выкрал детей из их дворца в Хупуне. Понимаешь, было пророчество, что один из потомков Торега совершит нечто такое, что в итоге приведет к гибели Империи. Пророчество напугало Божественного Короля. Он сделал так, что дети, похищенные его людьми, незаметно исчезли. Король приказал доставить их на какой-то заброшенный остров, затерянный посреди моря, и бросить их там, оставив только одежду, которая была на них, да пищи на несколько дней. Он боялся их зарезать, удавить или отравить, ведь они были королевской крови, а пролитие ее навлекает проклятие даже на Богов. Их звали Энсар и Антиль. Это Антиль подарила тебе обломок Кольца.

Гед долго молчал.

— Значит, и эта история тоже стала целой, — сказал он. — Так же, как стало целым Кольцо. Но это жестокая история, Тенар. Маленькие дети на острове. Старик и старуха, такие, какими я их видел… Они, наверно, почти не понимали человеческую речь.

— Я хочу попросить тебя о чем-то.

— Проси.

— Я не хочу во Внутренние Земли, на Хавнор. Я там чужая, мне не место в больших городах, среди чужих людей. Я буду чужой в любой стране, потому что предала собственный народ, и у меня нет больше народа. Я творила очень дурные дела. Высади меня на какой-нибудь остров, как Король высадил тех детей. На уединенном острове, где нет людей, где нет никого. Оставь меня там, а Кольцо отвези в Хавнор. Оно твое и ко мне не имеет никакого отношения. И твоему народу тоже нет до меня дела. Оставь меня.

Медленно, постепенно, но все равно испугав ее, затеплилось сияние, будто из черноты выплыла луна; это по приказу Геда зажегся волшебный свет. Огонек дрожал на конце его жезла: сев лицом к Тенар на носу лодки, Гед держал жезл прямо перед собой. Огонь осветил парус, планшир, дощатую обшивку и лицо волшебника серебристым светом. Черные глаза смотрели прямо в ее глаза.

— Какие дурные дела творила ты, Тенар?

— Я приказала, чтобы троих человек заперли в комнате под Престолом и уморили голодом. Они умерли от голода и жажды. Умерли и похоронены там, в Подмогилье. Надгробья рухнули на их могилы… — Тенар замолчала.

— Еще что-нибудь было?

— Манан.

— Эта смерть на моей совести.

— Нет, Манан умер потому, что любил меня и был верен. Он думал, что защищает меня. Это он тогда держал меч над моей головой. Когда я была маленькая, он был добр ко мне… когда я плакала… — Тут Тенар замолчала снова, потому что на ее глазах выступили горькие слезы. Но она не заплакала. Она крепко вцепилась руками в черные складки платья. — А я ни разу не сказала ему ласкового слова, — продолжала она. — Не хочу в Хавнор. И не хочу с тобой. Найди мне такой остров, где никто не бывает, и оставь меня там. Оставь одну. За зло надо расплачиваться. Я не свободна.

Между ними мерцал тихий и нежный свет, посеребренный морским туманом.

— Выслушай меня, Тенар. И выслушай внимательно. Да, ты была сосудом зла. Но зло излилось из тебя. Ушло. Оно мертво и погребено в своей могиле. Ты была рождена не для жестокости и мрака. Ты рождена, чтобы дарить свет — как лампа, которая, вмещая в себя пламя, дарит всем его свет. И я обнаружил эту лампу — незажженной. Не могу я оставить ее теперь на пустынном острове, будто вещь, которую нашли и отбросили за ненадобностью. Я привезу тебя в Хавнор и скажу всем князьям Земноморья: «Посмотрите на нее. В самом средоточии Тьмы нашел я свет — ее душу. Благодаря ей древнее зло обратилось в ничто. Благодаря ей я вышел из могилы. Благодаря ей сломанное станет целым, и там, где прежде царила ненависть, установится мир».

— Не хочу, — с болью сказала Тенар. — Не могу. Это ложь.

— А после этого, — спокойно продолжал Гед, — я заберу тебя оттуда, где живут князья и богатые вельможи, потому что в одном ты права — там тебе не место. Слишком ты молода и слишком умна, чтобы долго оставаться там. Я отвезу тебя к себе на родину, на остров Гонт, к моему старому учителю Огиону. Он, величайший из магов, теперь старик, человек с умиротворенной душой. Его прозвали Молчальником. Он живет в маленьком доме на огромном утесе Ре Альби, вознесшимся высоко над морем. Он держит несколько коз и возделывает крохотный садик. Осенью Огион уходит странствовать по острову и бродит один по лесам и горным склонам, по долинам рек и ручьев. Когда я был моложе, чем ты сейчас, я жил с ним. Но пробыл с ним недолго, у меня не хватило тогда ума остаться. Я отправился в мир на поиски приключений, и очень скоро нашел их: однако эти приключения столкнули меня лицом к лицу со злом, куда более могущественным, чем то, которому служила ты… Но ты теперь убежала от зла и ищешь свободы и тишины, пока не найдешь свой путь. Там ты обретешь молчание и доброту, Тенар. Там лампа может какое-то время гореть, укрытая от ветра. Хочешь туда?

Меж их лицами проплывал серый морской туман. Лодка легко поднималась и опускалась на отлогих волнах. Вокруг них была ночь, под ними — море.

— Хочу, — сказала она с протяжным вздохом. — И через некоторое время добавила: — Ох, знаешь, я хочу попасть туда как можно скорее… мы должны сейчас же плыть туда. Ведь ты сказал, что наш путь пролегает мимо Гонта.

— Придется немного потерпеть, малышка.

— А ты к нам когда-нибудь придешь?

— Всякий раз, как смогу, буду приходить.

Свет погас, и снова вокруг них сомкнулась тьма.

Наконец, после многих восходов и закатов, тихих дней и ледяных ветров их зимнее плавание завершилось, и они вошли во Внутреннее Море. Теперь путь их лежал по проливам, в которых было тесно от огромных кораблей. Они проплыли пролив Эбавнор и вошли в бухту, вошли в Великий Порт Хавнора. Они увидели белые башни и город, весь заснеженный, излучавший белое сияние. Своды мостов и красные крыши домов покрывал снег, а в гавани обледенелые снасти сотен кораблей блестели под неярким зимним солнцем. Весть о прибытии Геда и Тенар опередила их, ибо залатанный парус «Зоркой» был хорошо известен всем в этих морях. Огромная толпа собралась встречать путешественников на заснеженных причалах, и над головами людей на ветру трепетали разноцветные флаги.

В этом блистающем белом мире Тенар, вся в черном, выпрямившись, сидела на корме в изорванном плаще. Она смотрела на обруч, обхвативший ее запястье; потом, подняв голову, глянула на усыпанный людьми причал, расцвеченный радугой флагов, на дворцы и высокие башни. Она подняла вверх правую руку, и серебряный обруч ярко вспыхнул на солнце. Радостные приветствия понеслись ей навстречу поверх взволнованной воды; ослабленные ветром, ликующие крики все же сулили ей радость и счастье. Гед подвел лодку к причалу. Сотни рук протянулись, чтобы подхватить веревку, которую он кинул к причальному столбу. Он спрыгнул на пирс и обернулся, протягивая ей руку.

— Идем! — сказал он, улыбаясь, глядя, как Тенар встала и сошла на берег.

Она шла рядом с ним, держась за его руку, вверх, по белым улицам Хавнора, серьезная, словно ребенок, вернувшийся домой.