В квартире часового мастера Мокроусова прозвенел, звонок. В дверь протиснулся мокрый зонтик. Потом показалась владелица зонтика — аккуратная старушка в добротном пальто и светлой шёлковой шали.

Хозяин, плотный, неряшливо одетый мужчина, отступил, нахмурился.

Не замечая его замешательства, старушка деловито поставила раскрытый зонтик в угол передней.

— Экий дождина хлещет! Подол хоть выкручивай. Ну, здравствуй, Виктор Анатольич! Наташа дома? Ох, я ж её и поругаю! На два письма мне не ответила! А я в Калинине заболела. Вот и прогостила у старшего сына больше трёх месяцев…

— Наташа? — вымолвил мужчина подавленно. — Наташу уже три месяца как схоронили.

— Как?! — Старушка выронила из рук свою большую, туго набитую сумку. — Наташа! Господи! Что ты говоришь?

— Так уж вышло. Заболела сильно. В больницу не хотела ложиться, а потом…

— Не уберёг, сухарь! — жёстко оборвала старушка, и слёзы потекли по её полным щекам. — А Гуленька? Здорова?

— Видите ли… Настасья Акимовна… — он замялся.

— Что? Что? — в страшной тревоге старушка подступила к мужчине. — Да говори!

— Гули тоже нет. Её… украли. В сквере.

Старушка вся обмякла, опустила бессильно руки: казалось, она сейчас упадёт.

— Это что же? Бросил ребёнка одного, аспид? Да как украли-то?

— Вы сядьте, Настасья Акимовна. Я заявил, сразу же заявил. Не могут найти.

Приткнувшись на стуле, старушка тряслась от рыданий:

— Да как это? Кто же ребёнка украдёт?

— Олимпиада Егоровна с ней гуляла в сквере. Тётка моя, помните, может? Я же работаю, за ней тётка присматривала. Ну, она, тётка Олимпиада, значит, отошла к ларьку… булочку, что ли, для Гули купить. Возвращается к скамейке, а девочки нет. Вы хоть узнайте, Настасья Акимовна, в милиции! Тогда же заявлено было… — Он назвал отделение милиции и посмотрел на часы. — Вы извините, я должен уйти, меня ждут срочные заказы. На работу опаздываю.

Придавленная горем старушка брела под проливным дождём. Зонтик свой она забыла у Мокроусова. Шёлковая шаль промокла, прилипла к голове. Старушка ничего не замечала.

Ей представлялся Стёпа, средний сын, весёлый, жизнерадостный, рядом с молоденькой женой Наташей. Все трое — отец с матерью и бабушка — любуются крошечной Гулей… И вот заводские товарищи Степана произносят речи над опущенным в чёрную яму гробом. От тяжёлого воспаления лёгких Стёпа так и не поправился — подвела старая фронтовая рана… Гуле два года; она протягивает ручонки, просит: «Баба, не уходи! Живи опять с нами!» Но она уходит, едва заслышит шаги часовщика. Новый муж Наташи не захотел, чтобы Настасья Акимовна жила с ними, и она переселилась к младшей дочери, навещает внучку в те часы, когда он на работе. Наташа всё молчит: как-то притихла. Не жалуется, но бабушка видит, что она несчастна. К маленькой падчерице Мокроусов глубоко равнодушен, — не замечает ребёнка.

«Гуленька моя! Как же ты осталась с ним без мамы?» — с ужасом думала бабушка.

Домой Настасья Акимовна вернулась в таком состоянии, что дочь и зять хотели вызвать врача. Но бабушка заставила их сейчас же ехать в отделение милиции, указанное Мокроусовым. И сама поехала, даже не обсушившись.

Действительно, месяца два назад было такое заявление, что 15 августа в Таврическом саду пропала трёхлетняя Леночка или Гуля, как её называли, Емельянова. Мокроусов не удочерил падчерицу, и она носила фамилию отца.

Вместе с дочерью Настасья Акимовна съездила за город, к тётке Олимпиаде. У неё был свой домик в пригороде.

Эта грузная сварливая женщина очень не понравилась бабушке. Тётка даже сесть им не предложила, не стала и разговаривать: «Всё в заявлении указано. Оставьте вы меня в покое!»

Заявили в угрозыск. Там обещали принять меры. Но поиски не дали результатов.

Первое время бабушка чуть не каждый день ездила в Таврический сад. Сидела то на одной, то на другой скамейке, разговаривала со сторожами. Никто не мог вспомнить, чтобы тут украли девочку. Летом, в хорошую погоду, нередко случался переполох — шум, крик, слёзы: зазевавшаяся мать не сразу находила убежавшего ребёнка. Сад большой, детей там гуляет множество. Но как будто все происшествия кончались благополучно.

С наступлением зимы бабушка стала приходить в сад реже, а потом и совсем перестала: все сторожа давно знали её, и никто не мог ей помочь.

Страшные картины, от которых холодело сердце, представлялись Настасье Акимовне: Гуля где-то бродит, с какими-то чужими, скверными людьми, голодная, в лохмотьях; её заставляют просить милостыню… Ведь хорошие люди ребёнка не украдут, только — воры, пьяницы, преступники. А может быть, девочки давным-давно нет в живых.

Ни Настасья Акимовна, ни её родные, ни сотрудники милиции не знали, что часовой мастер Мокроусов сказал неправду.

В тот день, когда Гуля вышла во двор, Мокроусов, собираясь уходить из дому, спохватился уже на пороге: «А падчерица? Не натворила бы тут чего одна, посуду бы не побила». Но возвращаться не стал: «Скоро Олимпиада приедет. Ничего с девочкой за полчаса не случится. Да и не слышно её, заснула, наверно». Со дня на день он собирался «куда-нибудь сдать» этого чужого ребёнка. Попрекал тётку: «Опять не разузнала насчёт детдома? Что ж мне, с работы, что ли, отпрашиваться?»

Вечером тётка спросила Мокроусова: «А девчонку на даче у приятеля, что ли, оставил?» Часовщик удивился. Они осмотрели всю квартиру — девочки не было нигде. «Не ушла ли сама во двор? — предположила тётка. — Вечна гулять просится». Мокроусов еле вспомнил, что спросонок открывал дверь контролёру. «Не утащил же её контролёр? Ерунда! Зачем она ему?»

Однако исчезновение ребёнка было странным. Оно могло показаться подозрительным. Конечно, если кто спросит про девочку — из дворников или жильцов дома, а дружбы Мокроусов ни с кем здесь не поддерживал, — то он всегда может сказать, что отвёз падчерицу к своей тётке за город. Но тётка Олимпиада и слышать об этом не хотела: «Нет уж, мой дом ты сюда не припутывай!» Она требовала, чтобы племянник заявил в милицию. Оба решили: если сказать, что ребёнок пропал из квартиры, — не оберёшься хлопот: будет обыск, «затаскают», как выразилась тётка. И они придумали рассказать про сквер, расположенный в другом районе.

Но Мокроусову было неудобно признаться, что две недели он молчал об исчезновении ребёнка, и он сказал, что девочка пропала 15 августа; и только начиная с 15 августа принимались во внимание случаи, когда были обнаружены потерявшиеся дети.

А Гуля выбралась во двор 2 августа.

Кончался октябрь одиннадцатого послевоенного года.

Ленинградское небо то улыбалось, то хмурилось. Окна двухэтажного дома, стоявшего посреди обширного двора на одной из улиц Петроградской стороны, то блестели, отражая солнечные лучи, то слезились каплями стекавшего по ним дождя.

Дом был длинный, с четырьмя подъездами. Его окружали старые толстые липы. Под липами пестрели клумбы с увядшими цветами, сморщенными и поникшими. Подальше торчали молодые деревца — тонкие, как прутики, берёзки и тополя. Вдоль ограды росли кусты смородины и малины.

За домом тянулись ряды чёрных, пустых уже грядок. Угол двора занимала спортивная площадка со вкопанными на ней столбами для волейбольной сетки.

В большой, светлой и тёплой комнате с цветами на окнах и вышитыми занавесками играли ребятишки.

Три мальчика что-то строили из разноцветных кирпичей. Толстый малыш пыхтя карабкался на деревянную лошадь.

Девочки, расположившись на ступеньках небольшого помоста, с увлечением играли в куклы.

Кто рисовал за низеньким столиком, кто сосредоточенно насаживал на стержень яркие кольца пластмассовой «пирамидки», кто разглядывал картинки в книжке или возился с игрушками.

Молодая воспитательница в белом халате стояла у окна и внимательно за всеми наблюдала. Но все были чем-нибудь заняты, никто не капризничал и не плакал.

Лишь один трёхлетний мальчик не играл, не смеялся. Он сидел на маленьком стуле и озирался по сторонам. Уголки губ его были опущены в плаксивой гримасе. Чёрные круглые глаза казались огромными на бледном личике. В них затаились испуг и ожидание.

Две девочки лет десяти, оживлённые, с порозовевшими щеками, вбежали в комнату.

— Здравствуйте, Елена Алексеевна! Мы пришли помочь. Гулять пойдёте?

А дети уже побросали игрушки:

— Галя и Света пришли! Галя! Галя!

Воспитательница улыбнулась:

— Здравствуйте, девочки! Погулять бы надо, конечно, да того и гляди дождь хлынет. Всё небо в тучах.

— Не хлынет. Даже проясняется, — сказала рыжеватая коренастая девочка.

Её подруга, худенькая, тонконогая, кареглазая, с двумя тонкими русыми косичками, смеясь, тормошила обступивших её ребят. Одного по голове погладит, другому шепнёт что-то на ушко, третьей расправит загнувшийся передник. Вдруг она отстранила от себя детей:

— У вас новый малыш? Что же вы молчите?

В одну секунду она очутилась возле мальчика, одиноко сидящего на стуле, опустилась на корточки, взяла за руку, спросила ласково, со смешинкой в голосе:

— Почему ты такой вытаращенный? А? Как тебя зовут?

Губы малыша задрожали.

— Мама! — произнёс он жалобно.

Слёзы покатились из чёрных испуганных глаз.

— Галя! — окликнула воспитательница. — Ты очень его не тормоши. Как приласкаешь, — он сразу в слёзы. Я нарочно не трогаю, пусть осмотрится.

— Его Мишенька звать! — звонко сообщила пухлощёкая девочка с бантом на макушке. — Его вчера привезли, а он всё маму зовёт.

— И плачет, и плачет! — весело подхватила другая девочка.

— Идите играйте! — Галя махнула рукой на столпившихся кругом ребятишек. — Сейчас гулять пойдём.

Света спросила вполголоса:

— Где ж его мама?

— Ну, где! — Галя пожала плечами. — А ты спроси у Елены Алексеевны.

Света отошла с задумчивым видом.

— Маленький, бедный, — шептала Галя, лаская малыша. — Вытаращенный какой! Надо же!

Малыш обнял её за шею:

— Мама! Мама! От… веди к маме!

— Ну, будет тебе, Мишук! Придёт мама… потом… А ты поживёшь тут, в малышовой группе. Здесь хорошо, весело…

Мальчик даже затрясся весь:

— Ма-аама!

— Ах так? — сказала Галя почти сердито. — Обязательно тебе надо маму, да? Ну что ж! Давай, пока я буду твоей мамой! Буду приходить к тебе часто-часто… — Она утёрла ему нос и щёки краем его передника. — Мама Галя! Понял? А сейчас пойдём на прогулку. Мама Галя не любит, чтобы её сыночек плакал. Вот!

Она вела его за руку, и он шёл покорно, сбоку тараща на неё свои глазищи.

В раздевалке Света помогала воспитательнице и няне натягивать на ребят рейтузы, завязывать шапочки, надевать калоши. Она шепнула Гале:

— Я узнала. У него маму в больницу свезли, операция… Папы нет…

— Ну и ладно… Надевай пальто, Мишенька! Сам не умеешь? Эх, ты!

Малыш покорно позволял вертеть себя во все стороны и не спускал глаз с Галиного улыбающегося лица. И вдруг протянул ногу в ботинке с развязавшимся шнурком:

— Завяжи, мама Галя!

Полчаса дошколята не погуляли — полил дождь. Пришлось спешно водворять их домой. А едва поснимали с малышей блестящие от воды калоши, дождь перестал, на улице посветлело. Но снова одевать всю эту беспомощную ораву Елена Алексеевна не разрешила.

Ветки лип во дворе роняли последние, жёлтые листья. Опять накрапывал дождь. Девочки, в накинутых на плечи пальто, перескакивая через лужи, перебежали от подъезда дошкольников к своему подъезду.

В гардеробной Галя сказала с досадой:

— Почти и не погуляли малыши! А надо же им свежим воздухом дышать.

— Ну, воздуха у них достаточно, — возразила Света. — Проветривают постоянно. И никто там не курит. Не то, что у нас дома. Папка, знаешь, ка-ак закурит трубку, прямо синё в комнате станет! А мама сердится и на кухню его гонит. — Света рассмеялась.

— Почему синё в комнате? — тихо спросила Галя.

— Да от дыму же! — Света взглянула на Галю и вдруг смутилась.

У Светы папа — радист, мама — метеоролог. Они уехали на Крайний Север. Целый год там пробудут. А родственников у них нет. Чтобы Света спокойно училась в школе и не жила одна, её и отдали пока в детский дом. Папа с мамой часто пишут ей письма. А как вернутся, — возьмут свою, дочку домой.

У многих ребят в детдоме есть какие-нибудь родственники; они навещают детей, приносят им гостинцы, и ребята к ним ездят по воскресеньям.

Перед такими воспитанниками, как Галя, у кого совсем не было родных, Света почему-то чувствовала себя виноватой. Наверно, когда-нибудь и у Гали были родители, но она их не знала, потому что она — «найдёныш».

— Галя, — сказала Света заискивающе, — научишь меня стебельчатому шву? Ты же теперь хорошо умеешь.

Она хотела сделать Гале приятное, поэтому и заговорила о шитье. Как раз шитье Гале не давалось. Она путала и рвала нитки, шить ей было скучно. Преподавательница по шитью, Елизавета Степановна, сокрушенно качала головой, глядя на Галину работу. Галя расстраивалась, даже всплакнула не раз. И вдруг в швейной мастерской стали шить передники для дошколят. Галю сначала к этим передникам и не подпускали. Но она попросила, и добрая Елизавета Степановна ей позволила. И что же? Галя работала так старательно и усердно — уж очень ей хотелось поскорее нарядить малышей в новые красивые передники, — что научилась шить.

— А я, знаешь, о чём думаю, — озабоченно сказала Галя, как всегда после прогулки начищая щёткой туфли. — Валерку сегодня отпустили к матери. И опять она его пирожными обкормит!

— И что ты с этим Валеркой возишься? Ну что ты в этом противном мальчишке нашла? Просто не понимаю.

— Ой! — вдруг воскликнула Галя. — Ведь Зина придёт к нам на сбор! Я и забыла совсем!

— Черенкова Зина? Из нашего четвёртого «а»?

— Ну, конечно! Вдруг она уже пришла и меня ищет? А нам ещё переодеться надо, мы в домашних платьях.

— Говорила я тебе: опоздаем!

Девочки помчались вверх по лестнице, в свою спальню.

Рубашки мальчиков и кофточки девочек сверкали белизной. Алели пионерские галстуки. Зал выглядел очень нарядным. Зина осматривалась по сторонам.

На окнах длинные занавеси оранжевого цвета. И в хмурый день кажется, что их коснулось солнце. Большой портрет Ленина украшен еловыми ветками. Вдоль одной стены полки, на них — лучшие работы детдомовских ребят за последний год. Удивительно красивы вырезные коробочки из прозрачного плексигласа. А черепахи из половинки еловой шишки с пластилиновыми головами и лапами — до чего же здо́рово их смастерили первоклассники и второклассники! Разные гайки, болты и шайбы поблёскивают полированными гранями. Старшие воспитанники выточили их в механической мастерской.

Металлические детали мало интересовали Зину. Зато платья, кофточки, вышивки она могла подолгу рассматривать с неослабевающим любопытством. Старшие девочки шьют платья и для младших и для самих себя, а уж как они кукол наряжают — просто залюбуешься!

Зине нравится в детском доме. Она даже не ожидала, что здесь так хорошо: красиво, уютно, весело.

Но где же Галя? Пригласила, а сама куда-то запропастилась. Зина вся извертелась на своём месте, без конца оглядываясь на дверь. Ребята расселись на скамейках. А Гали всё не видать!

Зина надулась и уже хотела обидеться по-серьёзному, но тут появилась Галя. Она потеснила сидевших возле Зины ребят и уселась рядом.

— Где ты была? Как тебе не стыдно! — сердито зашептала Зина. — Я тебя два часа жду!

— У малышей была! Ой, какой он загорелый!

Эти слова относились к человеку в тёмно-синей морской форме, стоявшему на сцене. Моряк, видимо, недавно вернулся из дальнего плавания и был очень смуглый. Светлые волосы резко выделялись на коричневом лбу.

Моряк побывал во Вьетнаме и в Индонезии, видел тропические деревья, обезьян, попугаев. Ребята слушали его рассказ затаив дыхание.

— В одном из портов Вьетнама, — говорил моряк, — к нам подошёл паренёк в широкой такой, круглой шляпе из пальмовых листьев. Руки к груди прижал. Так он нас приветствовал, — у них за руку не здороваются. И вдруг говорит по-русски: «Мир! Мир!» Через переводчика мы узнали, что у этого мальчика и мать и отца убили колонизаторы…

— Как это, наверно, страшно — война! — прошептала Галя, сжимая руку Зины. — Вон, видишь, к стене прислонился мальчик? Это Витя; он уже в десятом классе; у него тоже отца и мать убили на войне. Да у всех наших старших на фронте убитые… Знаешь, мы переписываемся с ребятами из Чехословакии и ГДР; так и они все хотят, чтобы не было войны.

— Да уж, конечно, не надо войны! — согласилась Зина.

Кончил моряк рассказывать и стал на вопросы отвечать. Ребята хотели знать, большой ли корабль, на котором моряк плавал, участвовал ли он сам в морских сражениях, как становятся моряками» есть ли во Вьетнаме пионеры, видел ли он крокодилов, слонов и бегемотов, какие там дома, как дрессируют обезьян…

— Какие же вы дотошные! — засмеялся моряк и вытер лоб большим белым платком.

Наконец пионервожатая сказала:

— Ну, поблагодарим нашего гостя! Из-за ваших вопросов он, пожалуй, на корабль опоздает.

Под шумные аплодисменты она увела моряка из зала. Ребята стали расходиться.

— Я тоже буду моряком! — мечтательно сказал пятиклассник Геня. — И поплыву в Африку.

— А я полечу на Сатурн! — заявил Юра Пахомов.

Зина фыркнула.

— На Сатурн!

— А что такого? — в один голос закричало сразу несколько мальчиков. — И ничего смешного, правда полетит! Не Юрка, так кто-нибудь другой. Потому что у нас в стране всё можно сделать!

К ним подошла воспитательница Софья Павловна:

— О чём вы спорите?

— Софья Павловна, ведь правда, советские люди на Сатурн полетят? — Юра сердито покосился на Зину.

— Конечно, когда-нибудь полетят, — сказала Софья Павловна. — Советская наука всего достигнет. Лишь бы только войн на земле не было! Не мешали бы нам…

В групповой девочки вместе с воспитательницей Софьей Павловной перебирали бумажные костюмы и маски. Надо было решить, что́ сделать заново, что можно поправить или переделать к предстоящему костюмированному утреннику.

Софья Павловна, женщина средних лет со светлыми стрижеными волосами, сидела на стуле у раскрытого шкафа. Колени её были завалены гирляндами бумажных цветов.

Ребята так привыкли к своей воспитательнице, видя её возле себя постоянно, что спроси у них, как она выглядит, какое у неё лицо, красивое или некрасивое, как она сегодня одета, они затруднились бы ответить. Но в выходные дни Софьи Павловны им всё время её не хватало. Захотят ребята о чём-нибудь спросить, посоветоваться — и невольно оглядываются: а где же Софья Павловна? Она делила все их радости и огорчения. Вместе с ними смеялась, глядя смешную кинокартину или читая забавную книгу. Расстраивалась, когда они получали двойки в школе и ссорились. Софье Павловне случалось и поругать ребят основательно, и рассердиться на них, и прикрикнуть строго. Но ребята на неё не обижались: ведь это была их Софья Павловна, она любила их, и дети это чувствовали.

Девочки примеряли маски, надевали на себя поверх платьев костюмы и смеялись.

Мальчики играли в настольный хоккей и временами орали так, будто их режут.

Галя сидела у окна, облокотившись на подоконник и прижав ладони к ушам. Она читала «Школу» Гайдара. Скорей бы уж включили телевизор и мальчики убрались бы в зал.

Кто-то тронул Галю за плечо, она обернулась. Перед ней стоял второклассник Валерка Громов. Значит, шесть часов? Его отпустили до шести. Молодец, не опоздал.

Валерка извлёк из кармана вельветовых штанов какой-то свёрточек:

— Это тебе!

Довольная ухмылка расплылась по его толстощёкому лицу, маленькие глазки, окружённые белёсыми ресницами, превратились в щёлочки. Валерка напоминал вислоухого, нескладного щенка; вдобавок он косолапил, ступал вразвалку, носками внутрь.

В бумажке оказалось раздавленное пирожное с кремом.

— Я хотел и это съесть, — признался Валерка, — да про тебя вспомнил.

— Зачем оно мне? — напустилась на него Галя. — Что нам, сладкого, что ли, не дают? Сегодня на третье был яблочный мусс, если хочешь знать! Ты бы пальчики облизал. Смотри, карман кремом вымазал. Фу! Носовой платок не потерял, грязнуля?

Валерка вытащил тёмно-серый комочек.

— Ты им что вытирал — нос или водосточные трубы? — Галя счистила следы крема с Валеркиной криво застёгнутой куртки. Потом застегнула её как следует. Взяла с подоконника пирожное:

— Ваня и Коля Ситниковы! Подите сюда!

Первоклассники-близнецы с неохотой оторвались от созерцания игры в хоккей и подошли к Гале. Она разломила пополам пирожное и дала им:

— Кушайте! Вы умники! Не то, что мой Валерка, неряшка противный!

— Валерик, а почему ты ботинки не вычистил, как пришёл? — сказала Софья Павловна. — Сейчас же отправляйся в гардеробную. Вечно по лужам шагаешь, точно нет тебе другой дороги. Каждый месяц кастелянша не будет тебе ботинки выдавать.

Валерка переступил с ноги на ногу и угрюмо скосил глаза на свои грязные ботинки.

— Ступай! Ступай! — Галя слегка подтолкнула его в спину. — Почистись! Умойся!

Нехотя Валерка поплёлся в гардеробную. Только от Гали он готов был стерпеть любые упрёки.

Своим вздорным характером он досаждал не только воспитательницам и учителям в школе, но и ребятам. То хохотал так, что стёкла звенели, шумел, скакал, приставал ко всем, то набычивался, на вопросы не отвечал, грубил, ревел по пустякам.

Галя задумалась над раскрытой книгой. Ох, этот Валерка! Девочки часто удивляются, что Галя без конца с ним возится. А как с ним не возиться, если его никто не любит? Вот у первоклашки Любочки Цветковой сколько угодно шефов. Старшие девочки наперебой ухаживают за Любочкиными густыми волосами, расчёсывают ей косы, платья наглаживают, сказки читают, ласкают её. Любочка всем нравится: хорошенькая, чистенькая, отличница. В детском доме она недавно и сразу стала всеобщей любимицей.

А Валерка совсем другой… Как-то Галя видела Валеркину мать, когда она пришла за Валеркой. Мать у Валерки кондукторша, живёт в общежитии. Она ещё молодая, волосы в мелких кудряшках, нарядная. На Валерку часто кричит, ругает за что-нибудь тут же, ещё не выйдя из вестибюля. Хватает за руку и уводит, целуя на ходу и обещая повести его в зоосад и в кино. Как это они хотят сразу пойти в два места, не понятно…

Чей-то звонкий голос крикнул за дверью:

— Телевизор пустили!

Торопясь доиграть в хоккей, мальчишки завопили пуще прежнего. Девочки поспешно укладывали в шкаф костюмы.

— Игры за собой уберите! — приказала Софья Павловна.

Топот ног за Галиной спиной выплеснулся в коридор, дробно прокатился по нему, удаляясь.

Галя заслонила глаза ладонями и прижалась лицом к оконному стеклу. Стал виден двор, погружённый в густые сумерки. Деревья мотало ветром. Галя вглядывалась в полутьму, и ей представлялось, что за толстыми липами нет каменной ограды с чугунными прутьями, а простирается лес.

Летом они выезжали на дачу.

Однажды во время дальней прогулки Галя отстала и вдруг очутилась совсем одна в лесной чаще. Сладкая пахучая тишина затопила её всю, с макушки до сандалий, надетых на босу ногу. Лишь тоненько что-то звенело в пронизанной солнцем листве, и не понять было, звенит ли у Гали в ушах или какая-нибудь стрекоза так трепещет своими крыльями. А пахло-то как! Галя закрыла глаза, подставив лицо нежным и тёплым волнам воздуха.

А сейчас лес, наверно, мрачный, таинственный. Мокрые стволы тихонько гудят, к чему-то прислушиваются. Деревьям и кустам жаль потерянной листвы, что сорвала с них осень.

Может быть, качая ветвями, они зовут снег? Под снежным одеялом им теплее.

Пойти бы по осеннему унылому лесу дальше и дальше… в чащу. Как там страшно, должно быть, и… как хорошо!

Галя вздрогнула, — так живо ей вообразилось, что щеки её коснулась мокрая ветка, будто чья-то осторожная рука.

Она оглянулась, и лес пропал. Групповая комната залита электрическим светом, у шкафа валяются бумажный цветок и кусок разорванной ленты. Галя машинально подняла с пола обрывки и положила на стол. В дверь заглянул долговязый юноша.

— А, вот ты где, Макушева! — протянул он многозначительно. — Ты зачем это авторитет детсовета подрываешь, а?

— Подрываю? Я? — Галя снизу вверх удивлённо смотрела на высокого девятиклассника.

— Конечно, подрываешь. Кто Юрке Пахомову книгу принёс?

Галя покраснела.

— Понимаешь, Аркаша, иду я мимо канцелярии, а там Юра сидит на диване. И он меня позвал тихонечко так: «Галя! Галя!» — и попросил принести ему из тумбочки «Таинственный остров». Сказал, где лежит…

— А ты его не спросила, почему он сам не пойдёт за книгой?

— Он сказал, что ему нельзя вставать с дивана…

— А что его председатель детсовета в моём лице наказал за драку, он тебе не объяснил?

— Немножко объяснил… Но, Аркаша, ведь ему так скучно было! Одному. Когда все побежали играть.

— Наказывают не для того, чтобы было весело. За подрыв авторитета общественной организации тебя надо вызвать на совет отряда! Кстати, не думай, что Юрка тебя выдал. Я его спросил: «Откуда книга?» Он сказал: «Появилась» — и всё.

— А как же ты узнал, что это я принесла?

— Догадался.

— Просто так — сам? Какой же ты, значит, умный! — с уважением сказала Галя.

— Ну, не совсем-то просто так… Там первоклассники бегали в коридоре. Я их спросил, кто входил в канцелярию. Входило несколько человек. Ну, и путем исключения.

— Как это — путем исключения?

— Как в геометрии. У тебя ещё нос не дорос до таких премудростей.

— У тебя зато дорос! — обиделась Галя и побежала в зал.

Галя шла по улице и улыбалась. Настроение было радостное, приподнятое.

Сколько сегодня хорошего случилось!

За страшную контрольную по арифметике Галя получила пятёрку. Вот уж не думала! Никогда у неё нет полной уверенности, что она всё-всё — «до точечки», как говорит Ира Коршунова, решила правильно. И вдруг пятёрка!

Больше всего у Гали четвёрок, пятёрки бывают по русскому, за изложение, по чтению, конечно, и по географии. Галя очень любит географию. Потому что там про другие страны, где она не была. Самое любимое Галино занятие — читать книги. Но ведь чтение книг не школьный предмет.

А не любит Галя арифметику. Задачи попадаются удивительно противные — никак не сообразишь, как к ним подступиться. Ломаешь, ломаешь голову…

Уроки Галя готовит всегда долго, но не потому, что так уж плохо или медленно соображает. Просто часто приходится отвлекаться. За одним столом с ней учат уроки Валерка и Лариса, тоже второклассница. Лариса-то способная, всё на лету схватывает. Но отчаянная вертушка, то и дело её нужно останавливать. А с Валеркой беда. Он ленив, думать не хочет, пишет грязно. Галя по своему учебнику прочитает два абзаца и смотрит, что получилось у Валерки. А получилось у него одно огорчение. И Галя ему то задачу растолковывает, то заставляет упражнение переписать. А потом ей свой урок надо снова читать — она уже позабыла, на чём остановилась.

Софья Павловна часто говорит:

— Галя, не расстраивайся так из-за Валерки! Ты уж слишком много на него времени тратишь. Другие тоже за младшими присматривают, а и свои уроки успевают быстро готовить.

Но хорошо другим ребятам, если они такие умные: и своё успевают делать без задержки, и другим помочь. А Галя так не умеет.

Поэтому пятёрка за контрольную по арифметике — удача немалая. Но Галя про неё и думать забыла, когда пришёл из школы Валерка и заорал на весь коридор:

— Га-аля! Я за диктовку чётверку получил!

— Да что ты! — удивилась Галя. — Вот хорошо-то!

Они схватились за руки и запрыгали от радости.

Ещё хорошее: Софья Павловна сказала, что в воскресенье будет экскурсия по городу. За ребятами на специальном автобусе приедут шефы с завода. Галя уже ездила к Смольному и по другим историческим местам.

В каком прекрасном городе они живут! С каким удовольствием Галя шагает по улице!

День холодный, но ясный. Улица убегает вдаль, и дома на ней разноцветные: серые, жёлтые, красно-кирпичные. Стоят ровным строем, одни с балконами, другие с колоннами, третьи с лепными украшениями. По голубому небу несутся облака, а в речке Карповке расплываются от них, быстро двигаются узоры из фиолетовых, коричневых, сизых пятен.

Галя идёт к Зине в гости. Одна идёт, как совсем самостоятельный человек. Немножко странно идти так одной, чуть-чуть робеешь, — всегда ведь она вместе с ребятами ходит — в школу, из школы, на экскурсию…

Уже давно Зина приглашает Галю к себе, давно обижается:

— Я к вам сколько раз приходила, а ты ко мне ни разу! Вечно тебе некогда, всегда ты занята, просто даже противно!

Но Галя, и правда, постоянно занята: то их группа по детскому дому дежурит, то у них банный день, то встреча с кем-нибудь, то к малышам необходимо сбегать, то в швейной мастерской занятия, то кружок, — Галя в хоровом кружке состоит. Всегда какие-нибудь дела.

А сегодня Галю отпустили сразу после обеда. Все ребята гулять пошли, а она к Зине.

Как идти, где её дом, Зина столько раз объясняла, что Галя нашла его без труда. Во дворе отыскала по табличке, в каком подъезде квартира номер пять, поднялась по лестнице и несмело нажала кнопку звонка.

Зина сама открыла дверь и запрыгала от радости:

— Пришла! Пришла! Наконец-то! — Она живо стащила с подруги пальто и потянула её в комнату.

Смущенье и застенчивость овладели Галей. Присев на край дивана, она теребила в руке носовой платок, вынутый из рукава воскресного платья, в которое нарядилась, отправляясь в гости.

Зина засуетилась:

— Знаешь, как я тебя ждала! Просто невозможно! Сейчас я тебе покажу своих кукол. Теперь я уж редко в них играю, только всё их переодеваю, знаешь? Раздену да опять одену в другое платье. Сейчас, сейчас! Мигом всё притащу!

Она куда-то убежала. Галя подняла глаза, осматриваясь. На столе — клеёнка в разводах. Горшок с фикусом. На стене — две картины, какие-то пейзажи…

Вдруг Галя почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась.

Из-за буфета выглядывал мальчик лет шести — семи в матросском шерстяном костюме. Большие светло-карие глаза не мигая рассматривали Галю. Едва она обернулась, мальчик юркнул за своё прикрытие.

— А я знаю! — раздалось за буфетом. — Ты в детдоме живёшь!

— Верно! — улыбнулась Галя. — А почему ты прячешься? Иди-ка сюда!

— Из-за Зинки. Тебя Галя зовут?

— Какой ты догадливый! Вылезай, я отгадаю твоё имя!

Мальчик охотно покинул своё убежище и вытянулся перед Галей, выпятив грудь. Галя притянула его за плечи поближе, деловито нахмурившись, вгляделась в румяное лицо.

— А-а, вижу, тебя Максимка зовут.

— Вот так отгадала! — расхохотался мальчик.

— Ну, значит, Антипка!

— Сама ты Антипка!

В этот момент появилась Зина. Одной рукой она крепко прижимала к себе несколько кукол, другой катила перед собой игрушечную коляску, в которой восседала большая кукла в сборчатом платье.

— А этот уже здесь! — закричала Зина сердито. — Уходи сейчас же!

— Почему ты его гонишь? — с удивлением и упрёком спросила Галя.

Мальчик надулся, обиженно опустил голову. Но тут же заскакал на одной ноге, запел:

— Котька, я папе пожалуюсь! Видишь, Галя, какой он приставучий! Отойди подальше, — слышишь? — Зина стала рассаживать на диване кукол. — В коляске — это Лариса. Погляди, Галя, какая она славненькая! Глаза закрывающиеся. Она считалась первой красавицей, да вот негодяй Котька ей самый-самый кончик носа отбил. Без кончика носа уже и не первая красавица, — правда? А эта маленькая, с матерчатой головой, Соня. Она младшая и приставучая. Вроде Котьки. Я её не люблю. Она на побегушках у других кукол.

— Как это — на побегушках? — спросила Галя.

— Ну, значит, её посылают сбегать туда — сюда, принести что-нибудь.

— Бабушка сейчас побежала в магазин за сметаной, — перебил Котя. — Так она, что ли, на побегушках?

— Кому я говорю — не мешай! Я уверена, что во всём нашем классе, да наверно во всей школе, ни у кого нет такого надоедливого брата! — Зина замахнулась кукольным платьем.

Котя отпрыгнул в сторону.

— Ну, ка-ак ты на него? — протянула Галя, вся порозовев. — Ты бы ему чулок заштопала. А то, гляди, дырка раздерётся во всё колено.

— Бабушка придёт и заштопает. Ну, давай играть. У тебя будут Нонна, Маша и голышок в конвертике, а у меня Лариса и Наденька.

— А Соня у кого? — осведомился Котя.

Зина не удостоила его ответом.

— Галочка, устраивайся в этом углу дивана. А я в этом. Сейчас я к тебе со своими дочками в гости приду.

— А у меня кто будет? — не унимался Котя.

— А ты сам сейчас за дверью будешь! — Зина схватила брата за плечи и потащила его к двери. Мальчик упирался, сжав губы и стиснув кулаки.

— Подожди! Подожди! — воскликнула Галя. — А Котя будет охотником. Да-да! Он, понимаешь, шёл по лесу и вдруг нашёл… знаешь, кого? Твою Соню. Она не на побегушках, а просто заблудилась. И он — охотник, значит — приводит Соню и спрашивает: «Это ваша девочка?»

Галя говорила быстро, весело. Зина отпустила Котю. Оба слушали с любопытством.

— «Это ваша девочка?» — спросит охотник. А Сони уже хватились. Это группа, детдома гуляла в лесу, одна девочка потерялась. Вот они все гуляют… — Галя разместила кукол в разных позах на полу.

— Ягоды и грибы ищут, — подхватила Зина.

— А где же Соня? — тоненьким голосом спросила Галя. Кукла в её руках поворачивалась во все стороны, явно оглядываясь с недоумением и беспокойством.

— Я её недавно видела вон у того куста, — отозвалась Лариса с закрывающимися глазами и даже ухитрилась пожать плечами в Зининых руках. — А теперь её там нет!

И вот Котя приблизился к дивану и, прижимая к себе Соню (почему-то он держал её вверх ногами), произнёс взволнованным голосом:

— Это не ваша девочка заблудилась в лесу?

Увлечённые игрой дети не заметили, как в комнату вошла бабушка.

— Может, сейчас пообедаете? Или маму с папой подождём?

— Ах, бабушка, ты пришла! Как мы играем интересно! — закричала Зина.

— Я охотник, бабушка! — Котя подскакивал от восторга. — Я девочку в лесу нашёл!

Галя поднялась с полу, где она сидела окружённая куклами, и проговорила тихо:

— Здравствуйте!

— Бабушка, это Галя придумала так играть, — суетился Котя. — Это Галя!

Бабушка погладила Галю по голове:

— Вот, значит, Галя какая выдумщица!

— Ты нам не мешай, бабушка! — сказала Зина. — Сейчас самое интересное будет: Соню надо переодеть, она в лесу вся промокла. Обедать мы потом будем.

Бабушка вышла из комнаты.

— А может быть, Галя хочет есть! — заявил Котя. — Какая ты, Зинка!

Зина смутилась.

— Без тебя знаю! — бросила она Коте. — Просто спросить не успела. Галочка, может быть, ты хочешь сейчас обедать? Не ждать папу с мамой?

— Что ты! Что ты! — испугалась Галя. — Я уже обедала. И вообще я не знаю, сколько времени. Я уже так долго здесь…

— Ничего не долго! Ну, так как? Сказать бабушке, чтобы накрывала на стол?

— Нет, нет! Я же обедала перед уходом. А сколько времени?

— Да вон часы! — показала Зина на стену. — Ещё рано совсем. Четверть пятого.

— Четверть пятого! — ахнула Галя. — Уже скоро за уроки сядут. До свиданья, Зиночка! — Она потрепала Костю по взлохмаченной голове. — Бабушке скажи «до свидания» от меня.

— Да не выдумывай ты! — закричала Зина. — Я тебя не отпущу без обеда. Выдумала уходить! Мы же не доиграли ещё! Рано совсем!

— Давай дверь запрём! — предложил Котя. — Она и не уйдёт.

— Ах ты, озорник! — покачала головой Галя. — Зиночка, где моё пальто? Я и так, наверно, опоздаю. Софья Павловна не хотела меня в будний день отпускать, а Мария Лукьяновна, она у нас такая добрая, говорит: «Иди, только чтобы ровно в половине пятого была на месте, в групповой».

— Фу-у, как скучно! — скривилась Зина. — Вечно у тебя что-нибудь… Не держи дверь, Котька! Ещё достанется ей, если опоздает.

— Ничего мне не достанется! А я же обещала.

— Обещала! Подумаешь! Если б это не ты, а кто другой, я бы прямо обиделась, что ты так убегаешь. А на тебя ведь и рассердиться-то как следует нельзя.

— Почему?

— Так ведь ты сиротинка!

Секунду Галя молчала. Потом густая краска залила её щёки.

— И ничего подобного! — прошептала она в негодовании. — И… Ну, и пожалуйста! И очень надо…

Она метнулась в переднюю, не зажигая света, отыскала на вешалке своё пальто, торопливо напялила его на себя.

Зина кинулась за ней.

— Галя, ну, что ты! Я же нечаянно, просто так… Галочка, ну, не сердись!

Котя топтался в дверях, переводя пристальный вопрошающий взгляд с сестры на Галю.

Галя ткнулась в дверь, с усилием отперла её и выскочила на улицу.

Почти всю дорогу до детского дома она бежала бегом. И не только потому, что боялась опоздать, не хотела обмануть Марию Лукьяновну: ведь обещала ей вернуться в половине пятого! Нет, не только поэтому.

Гале хотелось как можно скорее очутиться в детском доме, со своими ребятами. Там всё своё, родное, там никто не назовёт её так противно: «сиротинка».

На занятия Галя не опоздала. Ещё и за столы в групповой никто не садился. Девочки столпились в коридоре у окна. Мальчики держались позади, заглядывали через их головы. Кого это так обступили? Галя раздвинула подруг, протиснулась между ними.

На подоконнике сидит девочка. Да это Валя Соколова из их группы! То есть она прежде была в их группе. И теперь она не Соколова, а Паркетова. Месяца два назад Валя ушла из детского дома, — её удочерила бездетная женщина, работница одного завода.

— Здравствуй, Валечка! — сказала Галя. — В гости к нам пришла?

— Галочка! Здравствуй! — обрадовалась Валя. — Как я рада всех вас видеть. Так вот, — сказала она другим тоном, видимо, — продолжая свой рассказ, прерванный появлением Гали, — мы с мамой решили сшить мне новое платье к Новому году. Мама хотела даже раньше, к седьмому ноября. Но ей непременно надо было купить туфли, и я настояла, что раньше ей туфли, а уже потом мне платье. Мы с мамой обо всём советуемся, как лучше сделать.

Валя, маленькая, третьеклассница, рассказывала так важно, с достоинством. Все слушали затаив дыхание.

«Изменилась она, — подумала Галя. — Выросла? Нет. А лицо какое-то другое… Выражение…»

— Девочки, уроки готовить! — позвала Софья Павловна.

— Ой, я вас задерживаю! — Валя слезла с подоконника. — Я ещё как-нибудь приду. А я уроки вечером могу сделать. — В её голосе послышалась нотка превосходства, — или утром, когда мама на работу уйдёт. Я во вторую смену учусь.

Валя пошла по коридору, оглядывалась и кивала на ходу. Пальто на ней было прежнее, из детдома, а шапочка какая-то другая. И вот она исчезла, эта Валя Соколова-Паркетова, улыбающаяся, совсем какая-то другая, чем та, что жила тут. Даже странно. Три года жили вместе, была просто Валя; два месяца пожила с новой мамой — и уже не та…

Девочки, не глядя друг на друга, молча вошли в групповую. Только первоклашка Нина сказала:

— А я, может, тоже найду себе маму!

— Ой, девочки, нам сколько по истории задали — ужас! — воскликнула шестиклассница Клава.

Как ни в чём не бывало все заговорили об уроках, расселись по своим местам. Кому-то понадобилась чистая тетрадка, у кого-то перо сломалось.

Как всегда, все учили уроки. Потом пошли в библиотеку; мальчики шумно играли. Потом был ужин. После ужина занимались в кружках. Жизнь текла как обычно. Никто ни разу не заговорил о Вале Соколовой-Паркетовой, точно она и не приходила.

А после отбоя, когда все уже лежали в кроватях в спальне, освещённой лишь светом уличного фонаря, Тоня Колосова вдруг произнесла задумчиво:

— Должно быть, туфли у её матери здорово прохудились, раз она настояла, чтобы прежде туфли, а потом ей платье.

Тоня не назвала, кто это «она», но все и так поняли.

— Она не такая какая-то стала, — вполголоса отозвалась Света.

И вдруг Галя поняла, что девочки так же, как и она сама, всё время думали о Вале. Они всё делали как всегда, они смеялись и бегали, и казалось, никто не думал о Вале. Но так же, Как и она, всё время думали о том, как Валя там живёт со своей новой мамой.

— И где может быть моя мама? — как эхо, мечтательно донеслось в темноте с чьей-то кровати. Тон был таким необычным, что Галя не сразу распознала Тамару Иванову, обычно шумную, бурно весёлую.

— А у меня и есть, так уехала… И не пишет, — отозвалась девочка, спавшая у окна.

— А я свою маму почти не помню. Мне пять лет тогда было… когда она умерла… — Кто-то всхлипнул.

Все на секунду примолкли и опять заговорили разом.

Галя вспомнила, как Зина назвала её «сиротинкой», и тихонько заплакала.

— И не стыдно вам, девочки? — раздался сердитый голос с кровати в углу комнаты. — Бессовестные вы, вот что! Есть дети, которые с родными живут, а им в тысячу раз хуже!

Это распалилась семиклассница Марина.

— У меня мамы давно нет; жила я у дальних родственников хуже бездомной. А тут всё вам дают, заботятся о вас без конца. И все мы вместе! Плохо нам, что ли?

«Нам хорошо вместе!» — успокаиваясь, подумала Галя, украдкой вытирая пальцами мокрые щёки.

— Ты, Марина маму свою совсем не знала, так тебе что! — возразила одна из девочек. — А мама — это, знаешь… Самая добрая воспитательница и то…

— Ну и молчи! — резко прервала Марина. — Тут много маленьких, могла бы подумать…

«Мишук маленький как маму звал, дрожал весь, — вспомнилось Гале. — Теперь уж не плачет, привык. Говорит: «Мама Галя, ты скорей, скорей опять приходи!»

Перед глазами у Гали возник черноглазый малыш. Она улыбнулась и заснула.

Зина Черенкова частенько меняла подруг. Почему так получалось, она и сама не понимала.

Вот подружится Зина с какой-нибудь одноклассницей, и кажется ей, что на всём свете нет девочки лучше: и умница она, и весёлая, и особенная, и так с ней интересно шептаться на переменах, а то и на уроках. Обо всём, обо всём хочется рассказать именно этой подружке, всеми своими мыслями поделиться.

Зина не нахвалится подружкой, дома маме и бабушке все уши прожужжит о том, какая Таня хорошая. «Да ведь ты, кажется, с Маней дружила?» — скажет мама. «Ну, что Маня! — с досадой ответит Зина. — Ничего ваша Маня не понимает… Вот Таня, и верно, замечательная девочка!»

Несколько дней, иногда неделю, длится безоблачное счастье. А потом подружка скажет что-нибудь не так или вздумает прогуляться на перемене не с Зиной, а с другой девочкой, да ещё и похвалит её за что-нибудь. Ну, и дружбе конец. Но иначе получилось с Галей.

Вместе с другими воспитанниками детского дома Галю перевели в Зинин класс только в этом году. Зина сразу обратила внимание на худенькую девочку с глубокими карими глазами и двумя тонкими косичками. «Садись со мной!» — предложила ей Зина. Галя кивнула и положила свой портфель с книгами в Зинину парту.

С первых минут знакомства Зину потянуло к Гале, а когда познакомились ближе, она Зине ещё больше понравилась, хотя прошла не неделя и не две, а почти вся первая четверть. Это было поразительно. Зина сама удивлялась.

И вот когда Галя в первый раз пришла к ней, словно бес какой дёрнул Зину за язык… Надо же было случиться такому несчастью!

Кажется, легче было бы Зине с размаху вонзить себе иголку в руку или в ногу, чем перед кем-нибудь извиниться. Уступчивостью Зина уж никак не отличалась. И всё-таки она решила попросить у Гали прощения!

Однако на другой день в классе при виде Гали у Зины вылетели из головы все заготовленные извинительные фразы. Зина смутилась и молча сунула свой портфель в парту. Если бы Галя посмотрела на неё сердито или косо, или отвернулась, Зина сказала бы: «Ты всё ещё сердишься на меня? Извини, пожалуйста. Я сказала не подумав». Но Галя держалась просто, как всегда, будто и не было вчерашнего. И Зина растерялась. Заметив её замешательство, и Галя нахмурилась, как-то притихла. Потом торопливо спросила:

— У тебя в задаче во втором вопросе тоже получилось две тысячи двадцать тонн?

— Кажется, две тысячи двадцать. — Зина поспешно достала из портфеля тетрадь по арифметике. Она рассердилась на себя за эту поспешность, почти заискивающую, и сильно покраснела. А Галя, наоборот, побледнела и вдруг сказала очень вежливо, как совсем чужой:

— Спасибо, я уже вижу, что мы решили одинаково.

Теперь просить прощения было уже невозможно. Зине показалось, что в чём-то она страшно унизилась перед Галей. Самым весёлым тоном, какой ей удалось придать своему голосу, она окликнула девочку, сидящую через проход:

— Лена, после школы пойдём вместе; я тебе что-то интересное расскажу! — Искоса она видела, как Галя, опустив глаза, раскладывает на парте тетрадь и задачник.

На уроке они ни разу не взглянули друг на друга. Едва прозвенел звонок, Зина вскочила, схватила под руку Лену и увлекла её в коридор.

«Сама виновата! — думала она про Галю. — Я ведь так хотела попросить у неё прощения!»

А Галя гуляла по коридору со Светой Корневой, рассеянно слушала её рассказ о полярной станции на острове Вайгач. Света вчера получила письмо от родителей и ни о чём другом ни думать, ни говорить не могла. Всегда Галя рада была послушать о диковинной жизни в снежной сугробной дали, но сейчас мысли её были заняты Зиной.

«Значит, она больше не придёт ко мне, — с грустью думала Галя. — Напрасно я вчера так на неё рассердилась; она не подумав сказала, просто так, а не для того, чтобы меня обидеть…»

Гале было очень жаль, что так получилось с Зиной. Исправить ничего было нельзя, потому что на другой день Зина в школу не пришла. Вскоре в классе узнали, что у неё корь. Навестить больную Софья Павловна Гале не разрешила.

Но через несколько дней Галю ждало огорчение гораздо более сильное.

В дошкольный сектор Галя бегала часто, однако случалось из-за всяких дел и пропустить несколько дней. И всегда она мчалась туда со всех ног, главное — чтобы скорее увидеть своего Мишутку. Он кидался Гале на шею с радостным криком: «Мама Галя пришла!»

Привыкнув, он стал проявлять строптивость: заберёт себе кучу игрушек, сядет возле них на пол и руками загородит: «Мои, никому не дам. Только маме Гале всё отдам!» Галя ему за такую жадность выговаривала, учила его дружить со всеми. Если Миша упрямился, стоило ей сказать «Ну, так я твоей мамой не буду», — и он сразу уступал.

Как-то, перед обедом, Галя пошла к дошколятам. Когда она проходила по коридору мимо кабинета врача, оттуда выглянула медсестра.

— Да вот она идёт! — воскликнула сестричка. — Галя, поди сюда!

В кабинете стояли врач и медсестра в белых халатах и невысокая молодая женщина в сером жакете. А возле неё…

Галя широко раскрыла глаза. К ногам женщины прижался Мишук, в отглаженном костюмчике, с огромным бантом под подбородком, в новеньких красных ботиночках. Он-то что здесь делает?

— Мама Галя! Мама Галя! — Миша затопал к ней.

— Такая маленькая! — с изумлением произнесла вполголоса женщина. Она привлекла к себе Галю, шепнула: — Спасибо тебе, девочка!

Галя молчала. За что её благодарит эта незнакомая женщина? Ей хотелось взять на руки Мишука и скорее унести его в малышовую группу.

— На одного сыночка у тебя будет меньше, мама Галя, — сказала врач детского дома, Валентина Сергеевна. — Мишина мама поправилась, выписалась из больницы и берёт Мишеньку домой.

Галя присела на корточки перед Мишей, обняла его и вдруг неожиданно для самой себя заплакала. И сейчас же басом заревел Миша.

— Вот тебе и раз! — сказала медсестра. — Оказывается, ты у нас нажил себе сильный голос; бывало, тоненько плакал, как цыплёнок пищит.

А у Гали слёзы лились совсем беззвучно. Она глотала их, задерживала дыхание. Ей было очень стыдно, что она, такая большая, при всех плачет, но она не могла удержаться.

— Давайте, Валентина Сергеевна, и мы с вами заплачем, — шутливо предложила медсестра. — Вот воды-то наберётся! Радоваться надо, Галочка, а ты реку развела.

— Мы Галю с собой возьмём! — закричал Миша. — Да, мама, возьмём?

— Где его пальто, мамаша? — спросила медсестра.

— Была бы возможность, разве бы я не взяла? — извиняющимся тоном пробормотала женщина и высморкалась в скомканный платочек.

— Всё ясно, мамаша! — строго сказала Валентина Сергеевна. — Ну, Галя, целуй Мишу и беги к себе!

Миша втёрся мокрым носом Гале в щёку и так крепко ухватился за её шею, что Валентине Сергеевне пришлось его отрывать. Она за руку увела Галю из медкабинета.

— В гости к нам приходи! Слышишь, девочка? — крикнула вслед Мишина мать. — Непременно приходи!

— Совсем она его берёт? — в коридоре спросила тихонько Галя.

— Ребёнок должен быть при матери, Галочка, — сказала Валентина Сергеевна.

— А если бы я не пришла, без меня так бы и унесли Мишеньку?

— Ты ведь была в школе. Миша стал матери рассказывать про маму Галю. А мать его говорит: «Это, наверно, воспитательница у вас или няня, которую он так полюбил. Как бы мне её увидеть!» Ну и увидела «воспитательницу»…

Тряпкой Галя сгоняла грязную воду. Мутные ручейки, послушно сбегая, обнажали коричневые половицы. А начисто протёртый пол блестел влажно и уютно. На другом конце коридора шлёпала по лужам и пыхтела толстая Сима.

— Галя! Ты скорей меня дойдёшь до лестницы, подожди тогда!

— А мне ещё надо цветы расставить, — отозвалась Галя на жалобный призыв.

Из зала доносилось шорханье щёток по паркету и мальчишеские голоса. Самые младшие девочки протирали сырыми тряпками перила лестниц и дверные притолоки. Софья Павловна, повязавшись косынкой, сновала взад вперёд по всем этажам и комнатам. Всем помогала, объясняла, что и как надо делать.

— Га-аля! Макушева-а! Тебя Мария Лукьяновна зовёт!

Геня из третьей группы орал снизу, стоя у нижней ступеньки лестницы.

Галя перегнулась через перила:

— Зачем? Не знаешь?

— Не знаю-у!

…Мария Лукьяновна сидела за столом в своём кабинете. Внимательно и ласково она посмотрела на Галю.

— Ну, Галя, как у тебя сегодня в школе? Вызывали тебя?

— Нет, сегодня не вызывали. — Галя невольно скосила глаза на диван.

Там сидели двое посторонних: пожилой военный в шинели и красивая женщина в светлом осеннем пальто и изящной шляпке.

— А что это ты в самом старом платье? — спокойно спросила Мария Лукьяновна. — Да, ведь вы дежурные сегодня, убираете, — вспомнила она. — Какую ты книжку сейчас читаешь, Галя?

— Прочла «Школу» Гайдара, а сейчас начала «Белеет парус»…

Галя чувствовала себя стеснённой. В вопросах директора не было ничего необычного. Постоянно Мария Лукьяновна вызывала к себе ребят, и вовсе не только для того, чтобы пожурить за что-нибудь, а просто так — узнать, как поживают. Но почему она разговаривает с Галей при чужих?

Галя опять посмотрела украдкой на диван и встретилась взглядом с военным. Широкое добродушное лицо с мясистым носом хранило невозмутимое выражение. Но глаза под светлыми, словно выгоревшими бровями вдруг весело и быстро подмигнули Гале и спросили, показав на Марию Лукьяновну:

«Строгая она?»

«Добрая!» — глазами же ответила Галя.

«Ну, это хорошо!» — сказали глаза военного, и опять взгляд его стал безмятежным, лишь где-то в самой глубине мерцали плутовские искорки.

Было просто поразительно, что так молниеносно и безошибочно, без единого звука, они поняли друг друга. Галины щёки порозовели, ей вдруг стало весело.

— Ну, иди, девочка, — сказала Мария Лукьяновна.

В дверях Галя быстро оглянулась. Глаза военного смешливо смотрели на неё:

«А я так и знал, что ты оглянешься!»

В воскресенье утром, после завтрака, Галя хотела пойти в читальню. Но к ней привязалась со своими секретами Маня Ветошкина. У этой голубоглазой, остроносенькой девочки со светлыми, почти белыми волосами, всегда в запасе была куча «секретов». По пять раз в день она, как заговорщик, что-то шептала на ухо то той, то другой девочке.

На этот раз «секрет» заключался в том, что им в детский дом привезли новые зимние шапочки.

— Хорошенькие такие! Вязаные, шерстяные, разного цвета! Я бегала в бельевую, видела там, наша кастелянша их пересчитывала. Но ты пока никому-никому не говори!

Галя пожала плечами.

— Могу не говорить. Только ведь мы их на голове носить будем, всё равно все увидят.

— А заранее пусть только мы вдвоём знаем! — Маня важно задрала свой острый нос.

Галя побежала в первый этаж, в читальню. Когда она спустилась с лестницы, входная дверь открылась. Галя подняла глаза на вошедшего, и ноги её словно приклеились к полу.

— Здравствуй, Галя! — размашистым шагом к ней подходил весёлый военный, которого Галя видела два дня назад.

Растерянно улыбаясь, Галя смотрела на него во все глаза.

Из своего кабинета вышла Мария Лукьяновна.

— Здравствуйте! — Она раскланялась с военным и повернулась к Гале. — Как ты кстати подошла! Знакомься, Галя. Это полковник Павел Федотович Поликеев. Он и его жена, Калерия Дмитриевна, приглашают тебя сегодня в гости. Хочешь к ним поехать?

Галя кивнула, вся раскрасневшись и от смущенья глядя себе под ноги. Воспитанников детского дома нередко приглашали в гости их шефы с завода и из института, но Гале ещё не приходилось ни к кому ездить:

— Тогда оденься, девочка, шарфик не забудь надеть, сегодня ветрено. Но к шести часам вы её привезёте, — обратилась директор к полковнику.

— Уж больно рано, — сказал он жалобно.

— Ну, так и быть, разрешаю привезти её к семи тридцати. Но не позднее.

— Слушаюсь, — наклонил голову полковник. — Будет доставлена в целости и сохранности.

Дома́, решётки скверов, тротуары со множеством прохожих быстро приближались, надвигались, а затем проплывали мимо. Сбоку, совсем близко, высится голубая стенка троллейбуса, а вот уже и нет её — ускользнула. Проносятся трамваи, битком набитые пассажирами. Или это Галя проносится мимо трамваев?

Неужели это Галя едет в такси? Как странно! А рядом с ней сидит широкоплечий плотный человек в военной форме. Беззвучно шевеля губами, Галя повторяет про себя: «Па-вел Фе-до-тович!»

Он показывает Гале через стекло:

— Голубую мечеть видишь? Красивая, верно? А вон там — высокая Петропавловская крепость.

— Я знаю, — кивает Галя. — Туда при царе революционеров заточали. В казематы.

— Правильно. Вот какая ты молодец!.. Это Кировский мост. Прежде назывался Троицкий.

Колышутся на Неве волны, свинцово поблёскивают. Галя едва успевает взглянуть на водный простор, а такси уже огибает Марсово поле. Потом стоит в веренице машин перед Невским проспектом…

На просторной площади Павел Федотович говорит:

— Сенная, какая красивая стала! Теперь она — площадь Мира. А когда-то здесь была толчея, грязища. Помню, мальчишкой я здесь щегла торговал. Страсть как хотелось купить! Так и не пришлось — копейки не хватило.

— Копейки?! — удивлённо смеётся Галя.

— А что ты думаешь? Копейка в те годы была для меня целым капиталом. Впрочем, тогда вскоре же всё и перевернулось: пришла революция!

— Вы брали штурмом Зимний? — тоненьким от застенчивости голосом спросила Галя.

Павел Федотович усмехнулся и покосился на свою спутницу.

— Я тебе, наверно, кажусь лет этак на девяносто… Когда Зимний брали, мне лет двенадцать было от роду.

Галя опять смеётся: такому солидному не хватало копейки на щегла? И вовсе она не думала, что ему уже девяносто лет!

— А ты никак хохотушка? — с удовольствием сказал Павел Федотович. — Эх ты, аистёнок!

Но когда они вышли из машины и оказались в подъезде высокого серого дома с балконами и балюстрадами, Галя притихла. Павел Федотович подбадривающе ей подмигнул, и она ответила несмелой улыбкой.

Жена Павла Федотовича, Калерия Дмитриевна, показалась Гале ещё красивее, чем когда она видела её в первый раз. Высокая, статная, с пышной причёской, в нарядном платье. Она пожала Гале руку, как взрослой.

— Здравствуй, Галя! — Серые красивые глаза внимательно с головы до ног оглядели девочку. — Садись на диван, будь как дома. Сейчас я вас напою кофе. И мы пойдём погуляем до обеда или… что ты хочешь делать, Павел?

— Придумаем, что делать. Ну как, Галя, нравится тебе у нас? Давай-ка пройдёмся по квартире, я тебе всё покажу.

Павел Федотович взял Галю за руку и провёл её по всем комнатам.

Она рассматривала картины на стенах, цветы в горшках и в вазах, фарфоровые статуэтки и вышитые подушки на диване, длинные ажурные занавеси на окнах.

— А у нас занавеси вышивали девочки сами. — И вежливо добавила: — Конечно, они не такие красивые, как у вас, но тоже очень хорошие.

Павел Федотович засмеялся.

За Галиной спиной раздался спокойный мелодичный голос Калерии Дмитриевны:

— Это очень хорошо, что вас приучают к рукоделию. А ты любишь вышивать?

Галя обернулась и покраснела:

— Я плохо вышиваю. У нас очень хорошо Марина и Надя вышивают. Они уже в седьмом классе.

— И ты всему научишься! — весело сказал Павел Федотович. — Чему захочешь, тому и научишься!

В угловой комнате стоял большой письменный стол, книги беспорядочно теснились за стеклянной дверцей шкафа, а на стене висело несколько фотографий.

Приглядевшись, Галя поняла, почему фотографии, такие разные, показались ей в первый момент одинаковыми. Все эти люди, снятые то на фоне деревьев, то в землянке, то на улице, то просто в комнате, одеты в военную форму.

— Мои боевые друзья, — проследив Галин взгляд, сказал полковник и вздохнул. — Если бы ты знала, девочка, какие среди них замечательные люди…

— Были? — спросила Галя и смутилась.

Он пристально посмотрел на неё.

— Многие — да, были… На фронтах погибли.

Из коридора Галя увидела в спальне какую-то девочку с большими, немного испуганными глазами. Косички у девочки висели двумя мышиными хвостиками, тонкие ноги в ботинках стояли на блестящем паркете как-то неуверенно. Вдруг Галя поняла, что это она сама отражается в большом зеркале, и невольно одёрнула платье.

Павел Федотович взял Галю за руку и повёл в столовую.

Кофе пили из фарфоровых чашечек, таких хорошеньких, что Галя боялась свою чашку разбить и пила очень осторожно. Пирожные в вазе напомнили ей Валерку. Она задумалась и пролила на белоснежную скатерть кофе.

Растерялась Галя так, что чуть не заплакала. На гладком лбу Калерии Дмитриевны поднялись тонкие брови. Только это еле заметное движение и указывало на то, что она заметила Галину оплошность. А Павел Федотович, наверно, и правда, не видел кофейных пятнышек. Мало того, — он и сам нечаянно пролил немножко кофе на скатерть.

— Павел! — укоризненно сказала Калерия Дмитриевна.

— Что? Ах, кофе пролил? Подумаешь, беда! — сказал он равнодушно и продолжал с воодушевлением рассказывать про северных оленей:

— Удивительное это животное — северный олень! Снег в метр толщиной копытами разрывает ягель отыскивает. Разроет такую ямищу, что весь в неё уйдёт, только зад торчит. И нюхает. Если пахнет ягелем, дальше роет, а нет — может, там река внизу, под снеговой толщей, — бросит рыть. А как разроет до ягеля — не ест, уйдёт дальше рыть. Оленихи и оленята в уже готовой яме роются — мох поедают. Ну, прямо молодчага этот северный олень!

Галя обо всём забыла, слушая рассказы Павла Федотовича. В тундре он ездил на оленях и на собаках, в пустыне — на верблюдах. Плавал и на теплоходах, и на плотах. Летал на самолётах над горными кряжами.

— А где вы не были? — спросила Галя.

— Как так — где я не был?

— Да вы же везде побывали!

— Ну, везде… Скажешь тоже, Галка! Страна наша знаешь какая огромная! Но малость поездил, конечно…

Гулять не пошли, — погода плохая. Павел Федотович предложил Гале поиграть в «морской бой».

— Да у нас мальчишки в это играют! — сказала Галя. — Я не умею.

— А мы что — хуже мальчишек? Живо тебя научу!

Играл в эту немудрёную игру Павел Федотович с необыкновенным увлечением, волновался, сердился, когда ему не удавалось найти Галину подлодку. Галя от души веселилась; ей казалось, что уже давным-давно она знает Павла Федотовича. Она заливалась смехом над его промахами. Калерия Дмитриевна вышивала гладью дорожку и изредка своим спокойным голосом задавала Гале вопросы о жизни в детском доме.

Часов в шесть пообедали. Павел Федотович вызвал по телефону такси и отвёз Галю в детский дом.

Директор Мария Лукьяновна производила впечатление на редкость уравновешенного человека.

Ровный, как натянутая ниточка, пробор разделял её тёмные с сильной проседью волосы, собранные на затылке в аккуратный узел. Все складочки тёмно-синего платья, облегавшего высокую, полную фигуру, всегда были тщательно отглажены. Движения её неторопливы, речь также нетороплива, звучна и ясна, — всегда понятно, за что она бранит или хвалит. Лицо доброе и какое-то светлое.

Если Мария Лукьяновна сердилась или огорчалась, лёгкие морщинки набегали между её бровями, голос становился приглушённым и твёрдым. Но даже в минуты гнева она почти не повышала голоса.

Такой знали своего директора воспитанники детского дома. И никто из них не подозревал, как много волнений скрывалось за этим внешним спокойствием. Просто Мария Лукьяновна умела держать себя в руках.

После ужина Мария Лукьяновна вызвала Галю к себе в кабинет.

— Галочка, тебе понравилось у Поликеевых?

— Понравилось. Павел Федотович столько интересного рассказывал! Он такой весёлый! Знаете, он везде-везде побывал!

— А Калерия Дмитриевна тоже тебе понравилась?

— Она тоже хорошая, — не задумываясь ответила Галя. — Ведь она его жена!

Мария Лукьяновна подавила лёгкий вздох, помолчала.

— Что бы ты сказала, Галочка, если бы Поликеевы предложили тебе совсем у них поселиться?

— Как совсем?!

— Павел Федотович и Калерия Дмитриевна хотят тебя взять на опеку, девочка. Чтобы ты у них жила. Ведь своих детей у них нет.

Галя растерялась.

— И… я уйду из детского дома? Не буду тут жить?

— Конечно, одновременно в двух местах жить нельзя. Ты будешь приходить к нам в гости.

— Как Валя Соколова? Она очень редко приходит.

— Может быть, ты станешь приходить чаще… У Поликеевых есть все условия, чтобы воспитывать девочку. Гороно дало им разрешение тебя взять. Но тебе уже десять лет, нужно и твое согласие. Ты хочешь у них жить?

Галя разволновалась. Неужели у неё будет своя собственная мама? Правда, сколько ни думала Галя о маме, никогда не представляла её себе такой, как Калерия Дмитриевна. «Может быть, она просто кажется такой… гордой?» — с внезапной нежностью подумала Галя. — Ведь и папа же у меня будет. Павел Федотович!»

Внезапно её худенькое подвижное лицо помрачнело.

— А Валерка как же?

— Ну что ж Валерка? Постараемся, чтобы он не очень почувствовал твое отсутствие. У Валерки ведь есть мать. Она вот-вот получит комнату и тогда возьмёт его к себе.

— Мишеньки уже нет — забрали, — задумчиво сказала Галя. Мария Лукьяновна отметила про себя, что впервые Галин голос не дрогнул при упоминании об её маленьком любимце. — Света Корнева всё равно уйдёт домой, как только её папа с мамой вернутся с зимовки… К девочкам я часто-часто буду приходить в гости. И к вам тоже! — Галины глаза доверчиво улыбнулись.

— Я вижу, ты согласна. Ну и хорошо. Значит, всё в порядке.

Мария Лукьяновна смотрела вслед уходившей Гале, и сердце у неё сжималось. Но зачем заранее терзать себя тревогой?

Поразительная новость разнеслась по детскому дому: Галя Макушева уходит, её берут к себе полковник с женой!

Возбуждённая, с горящими глазами Галя носилась по всем этажам, заглядывая то в спальни, то в пионерскую комнату, то в зал. Дом казался ей каким-то немножко другим, хоть и знала она в нём каждый уголок. Не верилось, что она, и правда, уедет отсюда.

Не только Софья Павловна, но и воспитательницы других групп говорили ей что-то ласковое, желали счастья. Девочки радовались за Галю, но и негодовали:

— Да зачем же именно Галю забирают? Пусть бы кого-нибудь другого. Уж очень жалко Галю! Нашу Галю увозят, — куда это годится?!

— А кому же я буду секреты говорить? — жалобно спросила Маня Ветошкина.

Председатель детсовета Аркаша Петров подмигнул Гале:

— Эх, прособирался я тебя тогда за Юрку Пахомова пропесочить!

Всем Галя улыбалась немножко виновато. До чего же все тут у них хорошие! Она и не знала, что так её любят.

Валерка подскочил к Гале. Губы и подбородок были у него по обыкновению вымазаны, на этот раз — чернилами.

— Что там врут, будто ты уезжаешь? Будто кто-то тебя, это самое… в дочки берёт?

Галя обняла Валерку за плечи:

— Валерочка! Это… правда!

Маленькие глазки Валерки никогда ещё не распахивались так широко. Секунду он остолбенело и как-то искоса вглядывался в Галю. Потом круто повернулся и побежал прочь, загребая своими косолапыми ногами.

Галя кинулась за ним, настигла его в самом конце коридора, поймала за рукав.

— Валерка! Я буду приходить…

Он отворачивался, пригибал голову к коленям, пряча лицо, толкал Галю локтями.

— Да что же это! — шептала Галя, насильно поворачивая к себе насупленное, угрюмое лицо Валерки.

Наконец ей удалось усадить его на диван. Пока не позвали их группу ужинать, Галя уговаривала Валерку, чтобы он без неё слушался. Она часто-часто будет его навещать и попросит, чтобы его к ней в гости брали.

Валерка сопел и молчал.

Всё это было удивительно. Точно не на самом деле, а кто-то выдумал и рассказал Гале о ней самой.

Большое зеркало в спальне снова отразило тонконогую, несмело державшуюся девочку. Но теперь девочка была не в воскресном платье, а в школьной форме.

«Мы же как приходили, всегда в домашние платья переодевались, — подумала Галя. — А тут я так и буду всё в форме ходить?»

Жена Павла Федотовича достала из шкафа и протянула Гале что-то пёстрое, яркое.

— Пока не сшили платьев, вот тебе халатик для дома.

И до чего же хорошенький был халатик! Вот бы девочкам понравился!

Когда Галя, застенчиво улыбаясь, вышла в столовую, Павел Федотович рассмеялся:

— Ба-атюшки! Вот так царица Шамаханская! Из «Сказки о золотом петушке», — помнишь?

Галя тоже засмеялась. Потом нерешительно подняла глаза на Калерию Дмитриевну:

— А мне вас называть… мамой? Да?

На щеках Калерии Дмитриевны проступила лёгкая краска. Она посмотрела куда-то поверх Галиной головы.

— Пожалуй, не стоит… Называй меня лучше тётей Калей. Пока… Ведь мы тебя взяли на опеку…

Галя опустила глаза, покрепче сжала губы, чтобы они не задрожали.

— Ну, значит, меня ты будешь называть дядей Пашей!

Павел Федотович сказал это после небольшой паузы, которая ему понадобилась, чтобы сделать свой голос очень весёлым.

«Он хотел, чтобы я называла его папой», — подумала Галя, и ей стало легче.

— Пойдём, я тебе покажу твою комнату, — сказала Калерия Дмитриевна. — Прежде тут было… вроде маленькой гостиной, — объяснила она.

Неважно, что тут было прежде. Но сейчас здесь стояла кровать, застеленная шерстяным пушистым одеялом с белоснежной накидкой на подушке. Белизной постели Галю не удивишь — у них в детском доме все спальни сверкают чистотой. Но вот небольшой письменный стол! На нём лампа под белым матовым абажуром, стеклянная чернильница с металлической крышечкой, красивая пластмассовая ручка.

— Здесь ты будешь готовить уроки.

— Одна на всём столе? — спросила Галя.

Калерия Дмитриевна вопросительно взглянула на девочку и не нашлась, что ответить.

— Выдвинь-ка ящики! — посоветовал с плутовской улыбкой Павел Федотович. — Хорошо ли они открываются?

Галя, потянув за металлическую ручку, выдвинула ящик и ахнула от восторга: книги в разноцветных переплётах!

— Это мой подарочек тебе на новоселье! — Павел Федотович радовался не меньше Гали.

— Спасибо! Спасибо! — шептала Галя, перебирая книги. — Я прочитаю их, а потом Свете дам почитать, хорошо? И Наташе, и Мане! А Вова из пятого класса, знаете, как любит читать!

Павел Федотович усмехнулся и погладил Галю по голове.

Дня через два после переезда Гали к Поликеевым, под вечер, Павлу Федотовичу позвонили по телефону, и он ушёл, пообещав скоро вернуться. Калерия Дмитриевна пошла зачем-то в магазин. Галя осталась в квартире одна.

Она сидела в столовой на диване и читала. Но, прочитав две страницы, подняла голову от книги. Что-то мешало ей, будто чего-то не хватало.

Как тихо кругом! Галя насторожённо вслушивалась. Ни одного звука! Словно Галя оглохла. Смутное беспокойство охватило её.

За окнами, за длинными прозрачными занавесями, всё больше тускнел сумрачный дождливый день. С картины на стене печально светила рыжая луна над стоячей неподвижной водой. Открыты двери в спальню и в кабинет Павла Федотовича. Там, в полутёмной глубине, всё молчит…

Изо всех углов ползёт тишина. Подбирается к Гале. А она одна! Совсем, совсем одна! Никогда ещё она не чувствовала себя такой покинутой.

Сердце у Гали сжалось. Потом сильно забилось от внезапного страха. Вдруг сейчас кто-нибудь войдёт? Кто же может войти? Только Павел Федотович или Калерия Дмитриевна. А вдруг… воры?

Галя плотнее забилась в самый угол дивана, поджала ноги, напряжённо прислушиваясь. Кажется, чьи-то шаги? Нет, это над головой. На третьем этаже кто-то дробно пробежал. Через потолок слышно. Шажки мелкие, частые. Ребёнок? У Гали отлегло на душе. Чего бояться?

И в эту самую минуту тишину разорвали громкие, страшные звуки: зашумело, защёлкало, заскрежетало…

— Дя-адя-а Па-ша! — завопила Галя и заревела, как маленькая.

— Что? Что такое? — раздался встревоженный голос.

Яркий электрический свет залил комнату.

Павел Федотович в шинели, в фуражке, обеспокоенно наклонился над Галей.

— Что случилось? Почему ты плачешь?

Галя стремительно прижалась к сырой от дождя шинели:

— Там кто-то щёлкнул… Железом лязгал! В темноте…

— А ты свет почему не зажгла? Каля-то где?

— Она в магазин пошла… Я не знаю, где выключатель.

Павел Федотович снял фуражку, сбросил на стул шинель и сел рядом с Галей.

Широкое лицо его было необычно растерянно и полно жалости.

— Железом кто-то щёлкал? Что ты выдумываешь? Начиталась сказок…

И тут опять негромко щёлкнуло.

Глаза у Гали стали огромными.

— Слышите! Слышите!

— Да это в ванной! В трубах зашумело. — Павел Федотович расхохотался. — Неужели никогда не слышала? Иной раз так загрохочет, защёлкает! Э-э, Галка, да ты трусишка! — Он посадил её к себе на колени, обнял за плечи. — Ты маленькая дурочка, вот ты кто! Брали большую девочку, а оказывается, взяли маленькую. Это Калерия хотела большую. Не было у нас детей — с маленькими она уж совсем не привыкла… Я-то хотел маленькую, ну, не в пелёнках, конечно, а всё-таки поменьше. Видно, по-моему и вышло!

— А вот и не вышло по-вашему! — смущённо заявила Галя. — Потому что я большая.

— Да где уж там! И почему это «по-вашему»? Я тебе дядя Паша, так? Значит, всё равно как отец. Ну, и говори мне «ты». Скажи: «Ты, дядя Паша, что-то стал толстеть».

— Дядя Паша… тебе вовсе не надо худеть, — тихонько сказала Галя.

Оба засмеялись. И не заметили, как вошла Калерия Дмитриевна. «Какая красивая», — как всегда, внезапно увидев жену Павла Федотовича, подумала Галя.

— У Гали лицо заплаканное? Что случилось?

— Представь, испугалась трубных звуков! — с улыбкой ответил Павел Федотович.

Брови у Калерии Дмитриевны слегка приподнялись.

— Каких это трубных звуков?

— Да в ванной фырчит иной раз. Вхожу, понимаешь, а она тут одна, в темноте…

— Не говори! — шепнула Галя.

— Да, вот так-то! А ну, пошли, я тебе все-все выключатели покажу. И чтобы запомнила раз и навсегда!

Дядя Паша повёл Галю от выключателя к выключателю. В передней сказал вполголоса:

— Да ты и не трусиха вовсе! Просто одна не привыкла, — что я, не понимаю?

На секунду Галина голова прильнула к локтю Павла Федотовича.

По утрам Павел Федотович и Галя завтракали вдвоём.

Ровно в семь часов полковник вставал по будильнику, почти никогда не успевавшему позвонить. Он открывал глаза без пяти семь, точно кто-то толкал его в бок, — так он объяснял Гале, — и нажимал на кнопочку звонка, ещё только собиравшегося поднять трезвон.

По дороге в ванную дядя Паша тихонько стучал в дверь Галиной комнаты;

— Галка, вставай!

Услышав знакомый приглушённый голос, Галя вскакивала, одевалась. Когда она заглядывала в кухню, там на голубом венчике зажжённой горелки уже закипал чайник.

Завтракали они всегда в кухне и очень старались не шуметь, чтобы не разбудить тётю Калю.

Первое время дядя Паша всё делал сам: жарил яичницу, резал хлеб, ветчину, сыр. Потом это стала делать Галя. Только к яичнице дядя Паша её не подпускал:

— Ладно уж! Ещё обожжёшься.

Гале доставляло огромное удовольствие приготовлять для дяди бутерброды, наливать ему чай — покрепче, как он любил, подвигать поближе вазочку с вареньем. В эти минуты она чувствовала себя взрослой, самостоятельной и очень нужной. Как же! Человек идёт на трудную военную работу — надо же его хорошенько накормить.

Сидя за столом, покрытым клетчатой клеёнкой, Павел Федотович смотрел, как Галя деловито и усердно хозяйничает, ходит от холодильника к столу, от стола к газовой плите. Все движения её старательны, осторожны и, надо признаться, изрядно медленны. Украдкой Павел Федотович посматривал на ручные часы.

Если Галя особенно копалась, он говорил мягко:

— Разреши, я тебе помогу! — И через две минуты всё было готово.

Отпивая чай, Павел Федотович спрашивал:

— А что, мальчишек в вашем классе по-прежнему больше, чем девочек?

— Конечно! — смеялась Галя. — Куда же они денутся? Дядя Паша, а я получила пятёрку по географии.

— Знаю. Ты мне уже говорила.

— Да нет. Я ещё одну пятёрку по географии получила. Вчера. Об этой пятёрке ты ещё не знаешь.

— Молодец!

— А по арифметике всё равно четвёрка. — Галя сокрушённо вздыхала. — Да ещё с толстым минусом.

— Даже с толстым?! Ай-яй-яй! Тоненький минус ещё куда ни шло, а толстый — беда прямо!

Оба хохотали. И оба испуганно закрывали рукой рот, оглядываясь на дверь.

Потом они шли по Московскому проспекту. Остановка автобуса, в котором ездил на службу Павел Федотович, находилась недалеко от школы. Выходило, что каждое утро он Галю провожал.

…К Галиному возвращению из школы вся квартира уже сверкала и блестела. Если бы Галя в каком-нибудь, самом укромном уголке кухни, ванной или передней, не говоря уж о комнатах, наткнулась на мусор, она решила бы, что ей померещилось. Пылинке и той не было места там, где властвовала Калерия Дмитриевна. Особой метёлочкой она смахивала пыль с каждой вазы и фарфоровой безделушки. По шкафам, подоконникам и стульям ежедневно прогуливалась тряпка. По дивану и коврам постоянно шаркал пылесос.

Разве плохая вещь — порядок? Конечно, отличная. Но если каждая вещь, будь то ажурная салфеточка, ваза с цветами или книга, как бы прикована незримыми цепями к строго определенному месту, то порядок может стать мученьем.

Как-то Галя оставила в столовой, на бархатной скатерти, тетрадку по арифметике. Она показывала её дяде Паше и забыла там.

— Галя! — взволнованно окликнула её Калерия Дмитриевна. — Чтобы этого больше не было! — Тонкий холёный палец указал на тетрадку. — У тебя есть свой письменный стол.

В другой раз в ящике Галиного письменного стола Калерия Дмитриевна обнаружила какой-то липкий комок в бумаге.

— Что это за гадость? — спросила она брезгливо.

Галя покраснела до слёз.

— Это конфеты. Вы мне давали. И дядя Паша. Я отложила…

— Зачем? Тебе хочется сладкого, так спроси. Я тебе дам конфет.

— Я не для себя. Для Валерки, для близнецов Ситниковых… Ведь пойду же я к ним в гости…

— Какие близнецы? А, это ты про детдомовских детей? — догадалась Калерия Дмитриевна. — Пойдёшь — так купим специально. А такую антисанитарию разводить немыслимо!

В детском доме Галя считалась аккуратной девочкой. Но Калерия Дмитриевна негромким ровным голосом, как бы вскользь, постоянно делала ей замечания: «Ты не повесила пальто на вешалку, а бросила его на стул. Нельзя быть такой неряшливой», «Галя, хорошенько почисти туфли; не думаешь же ты неряхой идти в школу?», «Пожалуйста, не задень за дорожку, ещё уронишь вазу!»

Галя так боялась что-нибудь уронить, сломать, поцарапать, что в отсутствие дяди Паши почти не выходила из своей комнаты. Сразу после школы она обедала вместе с тётей Калей, тоже в кухне, но оттуда уже успевал выветриться утренний уют. Галя помогала тёте Кале убрать посуду и сейчас же возвращалась в свою комнату.

Эта комната стала свидетельницей многих тоскливых часов Галиной жизни.

За письменным столом так пусто… Галя пишет домашнее задание и невольно косится по сторонам. Так и тянет заглянуть в Валеркину тетрадку. Но ни Валерки, ни Ларисы рядом нет.

Что-то они делают сейчас? Наверно, тоже уроки готовят. А может быть, ещё не начали… Просто ужасно, что она ни разу не съездила в детский дом! Одну её не пускают. «Это на другом конце города, — говорит тётя Каля. — И вообще одной ездить в трамваях я не могу тебе разрешить». А отвезти туда Галю дяде Паше и тёте Кале некогда.

Однажды за ужином пирожок с вишнёвым вареньем нечаянно раздавился у неё в руке, и вдруг Гале отчётливо вспомнилось, как Валерка принёс раздавленное пирожное. Она положила пирожок на тарелочку, и слёзы брызнули из её глаз.

Дядя Паша переполошился?

— Что с тобой? Подавилась?

— Никогда не надо торопиться во время еды, — с лёгкой досадой произнесла тётя Каля.

Всхлипывая, Галя проговорила:

— Они думают, что я их забыла! Что я не хочу их видеть!

— Кто так думает? О ком ты говоришь? — спросила тётя Каля.

А дядя Паша сразу обо всём догадался и виновато сморщился:

— Ну, веришь ли, Галенька, никак не выбрать время! Свезла бы ты её в детдом, а, Каля?

— Постараюсь, но обещать не могу. Я тоже очень занята… Галя, ты носовой платок опять где-то оставила?

Павел Федотович полез в карман, достал огромный носовой платок и задумчиво вытер Гале нос и щёки.

— Павел! Да ей же не два года!

— Пустяки! — рассеянно отозвался дядя Паша. — А знаешь что, Галка? Ты ведь можешь позвонить туда по телефону! И как это мы до сих пор не догадались? У меня есть номер детдомовского телефона. Спросишь, как они поживают, объяснишь, что ты никого не забыла, а просто всем очень некогда.

Теперь Галя нередко, когда тёти Кали не было дома, звонила по телефону в детский дом. Один раз и девочки ей позвонили, звали приезжать к ним. Галя узнала, что теперь с Валеркой занимается комсомолка из института, который над детским домом шефствует. Она занимается с тремя отстающими. Но сам Валерка ни разу Гале не позвонил, хотя она и просила девочек заставить его это сделать…

Окно Галиной комнаты выходило на большой пустырь. Там кипела работа. Подъёмный кран вытягивал длинную шею, словно гигантский гусь. Медленно поворачиваясь, он переносил с земли на строящийся этаж большую клетку, наполненную кирпичами.

Галя вспоминала, как на даче строили мастерскую для «умелых рук». Даже первоклассники помогали таскать кирпичи и убирать мусор. А старшие ребята работали вместе с каменщиками.

Весело было по утрам строиться на зарядку! Свежий воздух холодит голые руки и ноги. Ребята ёжатся и смеются. Прогулки в лес и в поле!.. Да разве только на даче было хорошо?

Бесшумно в домашних туфлях входила Калерия Дмитриевна.

— Это ты так занимаешься? Беспрестанно в окно глядишь. Когда я мо́ю листья растений, то в эту минуту только о листьях и думаю. Если не научишься сосредоточиваться, ничего у тебя не выйдет.

Тётя Каля хоть кого могла заставить делать так, как она хочет. Она садилась возле Гали с вышиваньем в руках, пока та готовила уроки. Стоило Гале начать рассеянно озираться по сторонам, как раздавалось непреклонное:

— Опять отвлекаешься? Если устала, — встань, подвигайся, пять минут займись гимнастикой.

Сама тётя Каля никогда не теряла времени даром. Весь день её был строго распределён и заполнен самыми разнообразными занятиями. Отличная хозяйка, она держала в образцовом порядке всю квартиру, изучала английский язык, шила, вышивала, ухаживала за цветами, много читала, часто бывала в кино и в театре.

И для Гали она установила чёткий режим дня: после школы — обед, затем двухчасовая прогулка, потом уроки. Вечерами, если не было дома дяди Паши, Галя читала.

Когда пятёрки в Галином дневнике стали обычной отметкой, к ней два раза в неделю стала приходить учительница английского языка. Домашние задания по английскому тётя Каля всегда проверяла сама.

Она добросовестно заботилась о Гале. Но Гале пришлось бы очень плохо, если бы не дядя Паша. Заслышав его шаги, Галя вылетала из своей комнаты. Всё вокруг моментально делалось весёлым, уютным, интересным. Дядю Пашу ничуть не заботило, потеряла Галя носовой платок или нет, прибрала ли в ящиках стола. Его даже не очень волновало, не схватила ли Галя троечку. А вот что она видела на прогулке, с кем подружилась или поссорилась в школе и почему, в какой книге и что ей особенно понравилось, — всё это занимало его так, будто он сам ходил в четвёртый класс.

Гулять Гале разрешалось только во дворе, на улицу — ни шагу.

И Галя носу не высовывала за ворота.

Окружённый высокими жилыми корпусами двор был большой, с фонтаном, с дорожками, посыпанными гравием, с садовыми скамейками. В ясную погоду там гуляло много ребят. Галя затевала игры с малышами, к ней присоединялись девочки постарше.

С прогулки она возвращалась весёлая, оживлённая — ей казалось, что опять она побывала у дошколят в малышовой группе.

Но хорошие дни теперь выпадали редко. Дул холодный острый ветер, из серых туч сыпалась сырая крупа, а то, часами сеял мелкий нудный дождик.

В плохую погоду Галя одиноко бегала по дорожкам, перескакивала лужи. Воображала, что путешествует по неизвестной стране. Вон та лужа — большое озеро в степи. Голый кустик с застрявшими кое-где бурыми комочками листьев — непроходимый лес. Блестящие от воды новенькие Галины ботики становились то болотными сапогами, то просто лодкой, в которой она переплывала море.

Задрав голову, она вглядывалась в окно шестого этажа. Может быть, «Гусыня Серпуховская» смотрит на неё?

Про себя Галя невольно употребляла это прозвище. Но вслух никогда так Тоню не называла.

В новом своём четвёртом классе Галя через несколько дней обнаружила, что мальчишки без конца дразнят одну девочку, по фамилии Серпуховская.

— Здравствуй, Гусыня Серпуховская! — кричали они.

— А, Гусыня Серпуховская явилась? Как поживаешь. Гусыня Серпуховская?

Высокая сухопарая девочка в круглых роговых очках; и правда, напоминала гусёнка. Вглядываясь в написанное на классной доске, она смешно вытягивала свою и без того длинную шею. Но мало ли кто кого напоминает, разве это значит, что надо изводить человека?

Услышав обидное прозвище, Серпуховская быстро оглядывалась, потом отворачивалась, втягивала голову в плечи, горбилась. Очки её беспомощно блестели.

И Галя не вытерпела. Она вскочила на парту и крикнула мальчишкам?

— Какие же вы! Не товарищи! Вот у нас ребята никогда бы не позволили так дразнить кого-нибудь!

Мальчишки застыли от неожиданности: эта новенькая, такая робкая, застенчивая и вдруг — скажите пожалуйста! — орёт на них.

Первый опомнился Юра Киселёв.

— У вас? — спросил он насмешливо. — Где это у вас?

— У нас… в детдоме!

— Так ты разве детдомовская?

Сорок пар глаз уставились на Галю.

Она покраснела. Но ответила с вызовом:

— Теперь — нет, а была! И не смейте дразнить Серпуховскую!

Карие глаза её сверкнули так гневно, что озорники невольно стали смотреть куда-то в стену.

После уроков Тоня Серпуховская догнала Галю в школьном дворе.

— В какую тебе сторону? Я тебя провожу. Какая ты молодчина, не побоялась за меня вступиться! Эти Бычков и Семёнов… Они и поколотить могут. А ты, значит, была в детдоме? А где твоя мама? С кем ты теперь живёшь?

Как это было приятно — кому-то обо всём рассказать! С гордостью Галя говорила о своём детском доме: там все дружат между собой, никого не дают в обиду!

— У нас большие ребята, знаешь, какие умные! А маленькие в дошкольном секторе — вот уж кого я люблю! Помню, раз у нас Маня с Валеркой поссорились, и как мы их мирили…

Разные случаи вспоминались Гале. В детском доме они казались совсем неважными, о них и не думалось. А сейчас так приятно вспомнить!

Тоня слушала очень внимательно, удивлялась, расспрашивала о подробностях.

Из школы они теперь возвращались вместе. Оказалось, что живут они в одном доме, только на разных этажах.

На следующий же день Тоня пригласила Галю:

— Ты непременно ко мне приходи! Пойдём сейчас?

— Ой, что ты! Я не могу…

— Почему?

— Меня тётя ждет…

Галя постеснялась признаться, что тётя Каля ей ни к кому не разрешает ходить.

Вскоре после переезда к Поликеевым, погуляв во дворе, Галя нерешительно спросила Калерию Дмитриевну:

— Можно, я пойду к Вере? Она меня зовёт.

— К какой Вере?

— Она в пятой квартире живёт. По третьей лестнице. Лицо Калерии Дмитриевны стало недовольным.

— Уже узнала? Я не один год здесь живу и не знаю жильцов… Так вот, Галя, я терпеть не могу, когда дети шатаются по чужим квартирам. И тебе запрещаю это делать. От этого хождения по соседям только сплетни. Ты достаточно видишь детей в школе и во дворе.

Ослушаться Галя не смела. На площадке второго этажа перед квартирой Поликеевых они с Тоней прощались.

Но вот однажды четвёртый класс отпустили раньше — не было последнего урока, физкультуры.

— Уж сегодня-то неужели ты не можешь зайти ко мне на минуточку? — упрашивала Тоня.

Поколебавшись, Галя решилась:

— Ну, только на одну минуточку… — Она сильно смутилась. — Я тёте Кале не скажу, она и не узнает.

— Всё-таки она у тебя очень-очень строгая, да?

— Не строгая, а так просто…

Впервые Галя поехала на лифте. И прямо на шестой этаж. За стеклом странно» сверху вниз, проплывали ступеньки лестницы. Вдруг что-то громко щёлкнуло, лязгнули чьи-то железные зубы. Галя вздрогнула.

— Не бойся! — сказала Тоня. — Это через этажи когда проходит, всегда так.

— Как зверь какой-то! — тихонько засмеялась Галя.

— Потому что техника, — успокоила её Тоня.

В небольшой комнате, куда вошли девочки, было не очень-то прибрано: на столе стояла грязная посуда, на стуле валялось полотенце.

— Мама утром торопится, ей, знаешь, как далеко ездить на работу. Я сейчас всё приберу, только покажу тебе что-то.

Откуда-то из-под письменного стола Тоня извлекла большую коробку и открыла её. На кушетку посыпались вырезанные из картона и раскрашенные человечки, кот в сапогах, карета… Оказывается, Тоня мастерит бумажный кукольный театр — вот молодец!

Спускаясь по лестнице в свою квартиру, Галя приготовилась рассказать, что после физкультуры их ещё немножко задержали в школе. Она позвонила с волнением, страхом и стыдом. Никак не могла придумать, зачем их задержали. Но ложь не понадобилась: тёти Кали не было дома. Открыв дверь своим ключом, Галя с облегчением прочла записку в кухне на столе: «Обедай одна. Я уехала по делу».

Лиха беда — начало, так говорит пословица. Тайком от тёти Кали Галя часто стала забегать к Тоне Серпуховской. Она ходила туда вместо прогулки во дворе.

Тонина мама работала счетоводом. Она была невысокого роста — долговязая дочка ей до плеча выросла, — худенькая, близорукая и такая же добрая, как Тоня. В их комнате можно было встать, сесть и даже лечь куда угодно: хоть на кушетку, хоть на коврик на полу. Никто бы не осудил. Робкая в школе, Тоня держалась дома как старшая. Со строгой заботливостью она выговаривала матери: «Опять вчера тёплое кашне не надела. А сегодня у тебя насморк. Беда мне с тобой!» Папа у Тони умер несколько лет назад, и Тоня с матерью были необыкновенно дружны.

Именно у Тони Галя стала понимать, что такое деньги. Поселившись у Поликеевых, она вскоре спросила задумчиво:

— А кто вам столько всего дал?

— О чём ты, Галя? — спросила Калерия Дмитриевна. И Павел Федотович смотрел с недоумением.

— Ну, всё это… Диван. И стулья. Большое зеркало…

— Как так «дал»? — с легким раздражением сказала Калерия Дмитриевна. — Мы всё это купили. На свои деньги.

— Купили? Где?

— В магазинах, конечно.

Павел Федотович стал объяснять Гале, что люди работают, за работу свою получают деньги, а потом на эти деньги покупают всё, что надо: еду, одежду, мебель.

— Ну что за наивность! — пожала плечами Калерия Дмитриевна. — Бесхитростность, простодушие… это даже приятно. Но такое уж слишком!

— Чего ты удивляешься? — отозвался Павел Федотович. — В детском доме ведь всё дают: ботинки, простынки… Откуда ей знать? Вот эта фарфоровая собачка, например, стоит тридцать рублей, — попытался он объяснить Гале.

— Как дорого! — ужаснулась Галя. — Ведь она такая маленькая.

— А за этот ковёр мы заплатили полторы тысячи.

— Мало за такой большой, — серьёзно заметила Галя. Павел Федотович расхохотался.

Тоня и её мама ничего Гале не объясняли. Но они при ней советовались, что купить, как истратить полученную зарплату, чтобы хватило до следующей получки. И Галя сама поняла, что заработанные рубли — это хлеб, и тёплая шапочка Тоне, и яблоки, и школьные тетрадки…

Вскоре она удивила своих опекунов, вдруг заявив:

— Дядя Паша, вы с тётей Калей уж очень много денег на меня тратите, вдруг у вас не хватит до конца месяца?

— Прогресс! — удивился Павел Федотович. — Не беспокойся, маленькая, хватит.

Однажды Калерия Дмитриевна подозрительно спросила вернувшуюся с прогулки Галю:

— Где ты гуляла? На улице дождь, а у тебя пальто сухое.

Галя вспыхнула.

— Я под аркой стояла, где ворота…

В это время зазвонил телефон. Калерия Дмитриевна занялась разговором с приятельницей и больше расспрашивать не стала: у нее было столько своих дел. Она жила своей жизнью, а Галя — своей. Тётя Каля приказывала, Галя подчинялась. Они приспособились друг к другу. И, может быть, так бы всё и шло мирно и гладко, если бы не лилии.

Сослуживец Павла Федотовича подарил Калерии Дмитриевне большой букет лилий. Он привёз их с юга, где проводил отпуск. Лилии прилетели в Ленинград на самолёте в продолговатом ящичке. Длинные стебли были засунуты в пробирки с водой, пробирки обложены сырым мохом, каждый цветок обёрнут тонкой папиросной бумагой. Так лилии упаковали в цветочном питомнике. Они прекрасно сохранились.

— Какая прелесть! — Тётя Каля была в восторге.

Лилии, и правда, были очень красивы. Белоснежные, причудливо изогнутые лепестки казались фарфоровыми. Вся комната стала нарядной от этого ослепительного букета.

Калерия Дмитриевна поставила лилии в свою любимую вазу из чешского хрусталя. Ваза красовалась на круглом тонконогом высоком столике. И так странно было видеть лилии на фоне окна: снаружи на подоконнике толстым слоем лежал снег.

Тетя Каля меняла воду в вазе, подсыпала туда немного сахарного песку и чуть-чуть аспирина. Прошла неделя, потом полторы недели, а лилии стояли всё такие же свежие.

А потом наступил тот день… Сколько бы ни прожила Галя на свете, она никогда его не забудет.

Немножко Галя простудилась, и в школу её не пустили. Часов в двенадцать дня тётя Каля уехала по своим делам. Перед уходом из дому она попросила Галю вымыть чайную посуду, не добавив всегдашнее: «Только, пожалуйста, осторожнее. Не разбей чего-нибудь!» И посмотрела она на Галю ласково. Галя подумала: «Всё-таки тётя Каля хорошая. Просто уж такой характер у неё… совсем другой, чем у дяди Паши. Чем же она виновата? Может, и сама не рада, что она не такая, как он…»

Тётя Каля так торопилась куда-то, что не успела заняться утренней приборкой. Чтобы сделать ей приятное, Галя по собственному почину осторожно смахнула воображаемую пыль с мебели, только не тронула безделушки на туалетном столике и на буфете. По столику, на котором стояла ваза со лилиями, она, чуть дыша, слегка провела тряпкой. Потом стала подметать щёткой пол.

Подметая возле окон, Галя посмотрела во двор.

Ребятишки играют. До чего смешные! Как неуклюжие медвежата! В зимних пальто руки поворачиваются плохо, торчат в стороны. На санках сидит Юрка; ему ещё трёх лет не исполнилось. А везёт санки Катенька, она на будущий год в школу пойдёт. Витьке-второкласснику неймётся. Весь снегом облеплен, на одной ноге конёк, лезет к малышам, толкает санки сзади. Ой, да он хочет их отнять!

Галя бросила щётку и постучала пальцем по стеклу. Нет, не слышат. Тогда она влезла на подоконник, распахнула широкую форточку, высунулась:

— Витя! Зачем маленьких обижаешь?

Чистый, холодящий воздух потёк в комнату. Запахло снегом, свежестью.

— Я не обижаю! — закричал Витька. — Они мои санки забрали!

Второй этаж невысоко, всё слышно, как в комнате.

— Ну и пусть поиграют! Жалко тебе, что ли?

Юрка сполз с санок, топтался на снегу, задирая голову: откуда Галин голос слышится?

Витька дёрнул санки к себе. Они подтолкнули Юрку. Тот качнулся и опрокинулся лицом вниз. Секунда тишины — и малыш зашёлся отчаянным рёвом.

— Поднимите его скорей! Он стукнулся! — испуганно закричала Галя.

Витька подхватил Юрку под мышки, доставил на ноги. Галя вскрикнула: всё лицо мальчика было залито кровью.

— Об конёк мой стукнулся! — громогласно сообщил Витька. — У меня на коньке кровь.

— Ой! Да что же это? Надо водой кровь остановить. Не смей снегом! — закричала она, видя, что Витька уже загрёб полную пригоршню снега. — Снег грязный! Не можете ничего!.. Витька, Витька! Тащите его сюда, ко мне!

Галя скорей-скорей спрыгнула с подоконника, опрометью кинулась в переднюю, отперла дверь. Витя волок ревущего Юрку. Катенька спешила за ними. Подхватив мальчика на руки, Галя сама внесла его в квартиру, положила навзничь на диван, схватила в ванной комнате первое попавшееся полотенце, намочила его под краном, прижала к Юркиной окровавленной щеке.

Витька и Катенька толклись в дверях столовой.

— А можно нам? — нерешительно спросил Витька. — Тебя не заругают?

— Пальто снимите, ноги оботрите, там тряпка в передней. И ничего не трогайте!

Наспех отдав эти приказания, Галя открыла буфет, достала из вазочки шоколадную конфету и вложила её в Юркин открытый рот. Крик прекратился, будто отрезали. Галя обмыла Юркины щёки.

Витя и Катя стояли у дивана, озирая столовую. Потом они осторожно двинулись вокруг стола, к буфету, к окнам.

— Собачка! Уточка! — Катенька радостно показывала пальцем на буфет.

Витьку фарфоровые безделушки не интересовали. Со всех сторон он разглядывал большой радиоприёмник.

Галя склонилась над Юркой. Внезапно она услышала стук, звон. Быстро оглянулась… Нельзя было поверить своим глазам!

Хрустальные осколки мутно блестят в луже на полу. Валяются белые осыпавшиеся лепестки. Одна лилия раздавлена. Оторопевший, с вытаращенными от испуга глазами, Витька стоит на ней своим оттаявшим в комнате валенком.

Галя в ужасе смотрела на размётанные по полу лилии. Надо подобрать, которые целые… От громкого вопля Галя задрожала. Как в тумане, она увидела в дверях высокую женщину в тёти Калином пальто. В первую секунду она не узнала свою приёмную тётку: покрытое красными пятнами лицо женщины было некрасиво. Рукой в перчатке она провела по лбу, сбив на затылок меховую шапочку:

— Ты… Ты… Да как ты смела, дрян-ная девчонка!

Громко заплакала испуганная Катенька. Оглушительно заревел Юрка.

Двухголосый рёв привёл Галю в себя. Дрожащими руками она вытерла Юрке шоколадный рот, обхватила его поперёк туловища, потащила в переднюю. Витька и Катенька бросились за Галей. Калерия Дмитриевна брезгливо отступила, когда дети просунулись мимо неё.

Галя молча помогла ребятам одеться. Они торопились, как на пожаре, оглядывались на дверь в столовую, от спешки не попадали руками в рукава.

Выпроводив ребят, Галя пошла в свою комнату и машинально села на стул у стола.

Что теперь будет? Лилии, ваза… На диване, кажемся, шоколад намазан… На полу наслежено…

В каком-то отупении, не смея шелохнуться, Галя просидела очень долго. В квартире стояла полная тишина. Стало смеркаться. Гале захотелось есть, потом пить. Но она продолжала сидеть неподвижно. Так она и задремала, склонив голову на сложенные руки.

Галю разбудил громкий возбуждённый разговор за стеной.

— Тряпки, цветы, стекляшки! — гремел голос Павла Федотовича. — Да пусть оно всё провалится! Наплевать на это, — понимаешь? Начхать, да и всё!

Что-то проговорила Калерия Дмитриевна.

— Да понимаю я, что не в этом одном твои интересы! Всё-всё знаю… Если бы не эта внезапная командировка! А так всё одно к одному… Но не выдумывай, что она плохо воспитана. Привела детей, так это как раз не доказывает… Ох, нескладица!

Всё затихло. Немного погодя раздались шаги у двери Галиной комнаты. Заботливо приглушённый голос спросил:

— Спишь, девочка?

Щёлкнул выключатель. Галя зажмурила глаза от яркого света.

— Ты за столом? — изумлённо воскликнул дядя Паша. — А тётя Каля сказала: ты спишь. А бледная! Галя, ты сегодня обедала?

Галя слабо мотнула головой.

— Боже мой! — пробормотал он. — Идём, покушаем! Я с голоду пропадаю.

Придерживая за плечи, он отвёл её в кухню, посадил за стол.

— Может, тут ввиду чрезвычайных событий и есть нечего? Ага! Суп и котлеты в духовке…

— Я не хочу есть, — чуть слышно промолвила Галя. — Я… позвала ребят… Витька разбил вазу с лилиями.

— Ну, и шут с ними — и с лилиями, и с вазой!

— Тёте Кале не шут с ними, — так же тихо, безжизненным голосом сказала Галя.

Он крякнул:

— Чуть не обжёгся! Тут с вами, пожалуй, спички зажигать разучишься!

— Юрка маленький поранил щёку об Витькин конёк, поэтому я и позвала их… — Галя закрыла лицо руками и горько заплакала.

На пустой сковородке шипело, пригорая, масло. Павел Федотович сидел у стола, держа Галю на коленях.

— Не плачь, маленькая моя дурочка! Эх, беда какая! — Он помолчал. — Галя!.. Ведь я уезжаю.

— Уезжаешь? Ты? — Она ещё всего не понимала вполне, но внутри у неё стало как-то пусто.

— В командировку посылают, Галенька! — Он привстал, шагнул к плитке, держа Галю под мышкой, повернул кран газовой горелки под сковородкой и снова сел. — Далеко посылают. Да и надолго. Может, на год, может, на два.

— А тётя Каля едет с тобой?

— Нет, не едет. Никто со мной не едет. Один еду. Так-то.

Галя молчала. Зачем, куда он едет, она не спрашивала — она уже знала от него, что военным таких вопросов не задают.

— Я буду тебе писать, — сказал Павел Федотович. — И ты мне обязана отвечать, — слышишь?

— Я не умею писать письма. Я никогда не писала!

— Да ну? Никогда, ни одного письма? — он по-детски удивился.

— Конечно, — серьёзно ответила Галя. — Кому же мне писать? У меня ведь никого-никого нет.

— А вот мне и будешь писать! — Он прокашлялся. — Галенька! Ещё хочу тебе сказать… Понимаешь, я когда ехал домой с вестью о командировке, думал: вот уеду — Кале будет не так одиноко с тобой. И вы вдвоём даже крепче сживётесь. А тётя Каля… говорит, что ей… это самое… трудно будет без меня… И что…

Прямо глядя ему в лицо, Галя перебила:

— А меня примут обратно в детский дом?

Он был удивлён и тронут её догадливостью и благодарен ей за то, что уже не надо говорить того, что сказать было так тяжело и трудно.

— А примут меня обратно? — повторила Галя. — Ты попроси Марию Лукьяновну. А то куда же я денусь?

И тут Павел Федотович сделал такое, за что ему от любой воспитательницы попало бы: он вдруг заморгал и высморкался в подол Галиного платья.

— Пусть попробует тебя кто-нибудь не принять! — проворчал он глухо.

Ни о разбитой вазе, ни о погубленных лилиях, ни о других бесчинствах Галиных гостей между Калерией Дмитриевной и Галей не было сказано ни слова.

Вечером накормленная дядей Пашей Галя сразу легла спать, а когда наутро она вышла в столовую, там и следа не осталось от вчерашнего разгрома: пол блестел, на диван была наброшена свежая декоративная ткань.

Тётя Каля поздоровалась с Галей спокойно, со всегдашней приветливой и прохладной вежливостью. Слова извинения застряли у Гали в горле. Калерия Дмитриевна озабоченно заговорила о том, что надо съездить в магазины купить всякие дорожные мелочи для Павла Федотовича, и момент для извинения был окончательно упущен.

Через открытую дверь Галя увидела в спальне два раскрытых чемодана, большой и поменьше.

«Для дяди Паши, — подумала Галя. — Уже собирают его».

Красивая квартира показалась ей совсем чужой.

Пока Павел Федотович ездил на службу — в этот день ненадолго — и ещё по каким-то делам, Галя читала в своей комнате. После обеда, необычно раннего, приготовленного наспех, тетя Каля сейчас же уехала, сказав «до свидания» мужу и Гале.

Посидев немного, Павел Федотович поднялся, сказал бодро:

— Ну, девочка, позвоню на автостанцию. Поедем и мы!

Галя поняла, что больше не увидит тётю Калю, и заволновалась:

— Ты скажи ей от меня «до свиданья»! Скажешь, дядя Паша? И что я прошу прощения за лилии. И за вазу.

— Будет исполнено! — Он сам обмотал ей шею шарфом, поправил шапочку, вытащил зажатую воротником косичку.

Опять Галя ехала в такси. И совершила тот же путь, только в обратном направлении.

Но на этот раз дядя Паша не объяснял, где они едут. Молча, о чём-то сосредоточенно думая, он посматривал на Галю с растерянной нежностью, и, чем дальше они ехали, тем всё больше мрачнело его доброе широкое лицо с седыми бровями. Галя сидела рядом, крепко вцепившись пальцами в рукав его шинели.

Когда такси остановилось у ворот детского дома, дядя Паша сказал:

— Постой! Погоди! — Он притянул к себе Галю и крепко расцеловал её в обе щёки. — Слушай, Галка! Ты всё равно моя родная племянница, — поняла? Я пришлю свой адрес, по какому мне писать. И если не станешь отвечать, пощады не жди! А вернусь — нагряну к тебе в гости! Ну, будь здорова, маленькая!

— Ты сразу напиши! — прижимаясь лицом к немножко колючему подбородку, сказала Галя.

Она проворно пошла к воротам.

— Галка, подожди! А чемодан?

Шофёр достал чемодан из багажника и поставил его на тротуар.

Галя обернулась.

— А зачем он мне?

— Как? Там твои платья, бельё…

— Ведь у нас в детском доме всё есть!

— Ещё книги твои.

— А, книги — это хорошо!

В вестибюль к ним сразу вышла Мария Лукьяновна.

— Здравствуй, Галочка!

Она ни о чём не спрашивала, и Галя поняла, что, неизвестно когда, дядя Паша обо всём ей рассказал.

Ещё раз Павел Федотович поцеловал Галю, и застеклённая тяжёлая дверь захлопнулась за ним.

На момент ей показалось, что всё — жизнь у Поликеевых, та другая школа, Тоня Серпуховская — ой! она с ней не простилась, какой ужас! — всё было сном. Будто никогда она из детского дома не уезжала. Такое всё вокруг привычное, своё: по обе стороны вестибюля — коридор, открытая дверь в кабинет директора, лестница, тишина в обоих этажах: сейчас время приготовления уроков. А ей, Гале, и уроки не заданы… Странно!

Какой-то мальчуган лет девяти, стуча каблуками, сбежал вниз по лестнице. Кто это, Галя не успела сообразить: спотыкаясь от торопливости, мальчик ринулся обратно наверх.

Как он успел так быстро сообщить о Галином появлении, не понятно. Но Мария Лукьяновна и Галя поднялись всего на несколько ступенек, а им навстречу со всех ног бежали девочки из Галиной группы:

— Галя! Наконец-то!

— Галочка, здравствуй! Как ты живёшь?

— И не стыдно было так долго не приходить?

Её стремительно обнимало сразу много рук. Кто-то целовал её в щёку, кто-то прижался к её плечу. Вон Света Корнева — значит, ещё не вернулись с зимовки её родители, — вон Люба Попова, и Жанна, и Таня… Все говорят разом:

— Не толкайтесь, девочки! Я тоже хочу к Гале!

— Да не отпихивай ты меня, Ленка! Вечно тебе больше всех надо!

— Давайте посадим её куда-нибудь, и пусть рассказывает!

Гурьбой девочки отвели Галю на диван в верхнем коридоре. Уселись вплотную, держа Галю за руки, обступили со всех сторон.

— За то, что ты так, совсем не приходила, мы тебя до самого спанья не отпустим! — весело пригрозила Света.

— А я и не уйду никуда! — нахмурив брови, сказала Галя. — Я совсем приехала.

Сразу стало очень тихо. Но неловкое изумлённое молчание длилось не больше полминуты.

— Почему совсем?

— Он уезжает, дядя Паша! Далеко и надолго…

— На войну, да? — у Саши Прохорова загорелись глаза. — Он ведь военный, этот твой, который тебя усыновлял.

— И не усыновлял, во-первых, а на опеку, — терпеливо объяснила Галя. — Он мой дядя. И не на войну, а просто в военную командировку.

— Да сейчас и нет войны! Скажешь тоже! — Жанна толкнула Сашу, тот свалился с валика дивана. Ребята засмеялись.

— А у него ведь жена есть. Она тоже в командировку уезжает? — спросила Таня Верхова.

— Нет… А Валерка где?

— Да, наверно, голубей побежал кормить. Он же теперь голубятник!

— Как любит их, знаешь!

— А нам комсомольцы с завода подарили три пары новых голубей!

— Сизых две. И коричневых. А вчера учительница заболела, новая пришла, молодая. Нам книжку читала.

Наперебой Гале стали рассказывать о последних новостях: к Новому году разучивают танцы и песни, Игоря Медникова взяла к себе тётка насовсем, поступили три новых мальчика и одна девочка, сбор одного отряда был прямо на заводе, в красном уголке; их группа ходила на экскурсию в Зоологический музей… Нет, Гали здесь долго не было: сколько всего наслучалось!

— Галя, ты что же не идёшь ко мне здороваться?

Галя вскочила с дивана.

— Здравствуйте, Софья Павловна.

Воспитательница обняла её:

— А ты поправилась. Хорошо выглядишь. Ну, мы все очень рады, что ты опять с нами. А вы все отправляйтесь уроки учить. Только начали и выскочили…

В групповой Галя увидела, наконец, Валерку. Она сгребла его в охапку. Её поцелуй пришёлся ему куда-то за ухом. Валерка хихикал сконфуженно, отворачивался, ёжился.

Приготовив уроки, он сразу убежал куда-то. К Гале и не подошёл, даже не взглянул в её сторону.

«Отвык», — подумала Галя, и ей стало грустно.

А на другой день в школе, в своём прежнем классе, Галя встретилась с Зиной Черенковой.

Изумлённая Зина ликовала, хлопала в ладоши, как маленькая.

— Какой случай замечательный, что ты вернулась! — восхищалась она. — Я так без тебя скучала, без конца, без конца думала, неужели я тебя больше никогда в жизни не увижу? И вот ты опять здесь! Знаешь, про тебя и Котька наш спрашивал: «А где эта девочка, вот что играть умеет?» Точно я не умею играть, ну, не дурак ли? Ты к нам придёшь непременно, обязательно, — слышишь?

Гале стало совестно: Зина так радуется, говорит, скучала очень, а сама она много ли о ней вспоминала? Кажется, нет…

Мария Лукьяновна с тревогой присматривалась к Гале Макушевой. Прежде живая, весёлая, общительная девочка стала замкнутой, сдержанной. Временами она пристально, насторожённо, с недетской серьёзностью и как-то отчуждённо вглядывалась в лица воспитательниц и ребят. Случалось, её заставали забившейся куда-нибудь в укромный уголок. Она сидела неподвижно, с выражением тоски на лице. Иногда её приходилось окликать по нескольку раз.

Однажды Софья Павловна пожаловалась директору на Галину грубость.

— Галя грубит? — Мария Лукьяновна поморщилась, как от боли. — Это так на неё не похоже.

— Конечно, не похоже, — согласилась Софья Павловна. — Бросила пальто на окне в гардеробной. Я ей говорю: «Что же ты раскидала? Прибери!» А она мне: «А не всё равно, где что лежит?» Резко так.

Мария Лукьяновна вздохнула.

— Пришлите ко мне Галю после ужина, — попросила она.

— Не везёт мне! Прямо ужас как не везёт! — возмущалась Зина.

Так ей хотелось дружить с Галей, после полуторамесячной разлуки — ещё больше, чем прежде. И любопытство её терзало. Хоть и неудобно приставать, всё-таки Зина пыталась расспросить Галю:

— Где же ты пропадала столько времени? Тебя усыновили, говорят? Где ты жила? У кого?

— У одних людей…

Галя отвечала нехотя. Болтушкой она никогда не была, а тут стала и совсем тихая, молчаливая, какая-то безучастная. Но Зина не теряла надежды всё разузнать.

И вот Галя не пришла в школу, снова исчезла.

— Опять её, что ли, усыновили? — с досадой спрашивала Зина у девочек из детского дома.

Но на этот раз никто Галю не удочерял и не брал на опеку.

Просто она заболела скарлатиной.

— Почему ты ничего не ешь? Температура спала. Теперь должна кушать! А то и не поправишься. Смотри, руки как спички стали…

Медицинская сестра садилась на табуретку возле кровати больной и сама протягивала к её губам ложку с супом.

Из вежливости Галя съедала две — три ложечки. Потом отворачивалась:

— Не хочу!

Если сестра или няня настаивали, Галя начинала беззвучно плакать. Из-под плотно закрытых век катились на подушку слёзы.

— Просто беда какая-то! — сестра со вздохом отходила от кровати. — Ну что ты с ней станешь делать?

А Галя повёртывалась лицом к стене. Она ничего не хотела: ни есть, ни разговаривать, ни смотреть ни на кого, ни причёсываться. Подумав, сестра остригла её.

Голове стало легко, прохладно и приятно. На кого она похожа теперь? На мальчика? Но уже через минуту Галя забыла о своей голове. Думать тоже не хотелось…

Ребята все учатся, — ну и пусть. И в школу не хотелось. Тоня Серпуховская где-то далеко-далеко осталась… Дядя Паша ещё дальше. Может быть, и забыл её уже? Нет, помнит, конечно. Но сам он так ужасно далеко, неизвестно где… Про маму даже Мария Лукьяновна не может узнать.

Галя начинала плакать, бессильно и неслышно. Она много спала, а то лежала просто так, с закрытыми глазами, тихо-тихо, делая вид, что спит. Лишь бы её не трогали.

Как-то днём до неё донеслось сквозь дрёму чьё-то хныканье и низкий голос няньки:

— Вот я тебя, сынок, укрою! Тёпленько будет, хорошо…

Галя открыла глаза. На пустую кровать справа от неё толстая няня укладывала нового больного. Это был мальчик лет трёх с половиной. Едва няня отошла, он сейчас же сел, жалобно хныча.

Всё лицо у него было красное, в слившейся скарлатинозной сыпи; белым треугольником резко выделялись нос и подбородок, чёрными пятнами — круглые глаза. Он испуганно таращил их по сторонам.

Неужели?! Сердце у Гали заколотилось. Она оперлась на локоть, вся подалась вперёд… Чудо какое!

— Мишенька! — изумлённо окликнула Галя слабым голосом.

Мальчик повернул голову.

Сделав усилие, Галя села и спустила ноги с кровати. Её немножко шатало.

— Ты не узнаёшь меня? Мишук! Маленький мой! Ведь это же я, твоя мама Галя!

— Мама Галя в детском доме живёт, — хрипло произнёс мальчик. Он помолчал. — У мамы Гали волосы. Вот!

— Волосы? — как эхо, повторила Галя. — Ах, да я же стриженая!

Она улыбнулась. Два колеблющихся шага — и вот она сидит на Мишиной кровати, обхватив его двумя руками. От радости Галя тоненько смеётся. Она счастлива!

— Это что за обнимки такие? — Толстая няня спешила к ним. — Ишь ты! Пластом лежала, ложку каши не заставишь проглотить, а тут — на тебе! Марш на свою кровать!

— Да она же его мама Галя! — вступилась рыжеволосая девочка.

Прижимая к себе Мишу, Галя оглянулась на неё с благодарностью. Как же она её прежде не замечала?

— Родные, что ли? — спросила няня.

— Нянечка! Это наш Мишенька! Он в нашем детском доме жил! — радостно объясняла Галя.

— Повстречались, значит? — одобрила нянька; — Экая вам благодать! А на постель свою, всё одно, отправляйся! Обход сейчас будет.

Врач, высокий, широкоплечий, светлоглазый человек, весело подмигнул Гале:

— Что, свечечка, поправляешься? А ты как, морковная рожица? — Он пощекотал Мишу под подбородком. — Глаза-то зачем в ваксу окунул?

Каким шутником оказался этот доктор! Ребята, сидя на своих кроватях, ему заранее в рот смотрели; чем он их рассмешит?

И другие врачи, сёстры, нянечки были просто замечательные люди.

— Иди, помощница, утешай Ниночку! — подзывала Галю дежурная сестра. — Сейчас ей укольчик будет.

Галя придерживала за плечи шестилетнюю белокурую Ниночку, распростёртую на животе, и приговаривала:

— И не больно! И не больно! Один миг! А зато поправишься быстро! Вот и всё, пожалуйста!

— Сказку расскажи за то, что я не кричала! — повернув к Гале залитое слезами лицо, требовала Ниночка.

Галя подолгу рассказывала сказки, читала вслух книги, которые нашлись в библиотеке скарлатинного отделения. Миша неизменно сидел у неё на коленях. Скарлатина у него была лёгкая, температура спала через два дня, но капризничал он много. Во время уколов отчаянно орал, вцепившись руками в Галю, не хотел есть.

Теперь Гале всё приходилось съедать. Оставь-ка хоть кусочек на тарелке — Миша закричит:

— А сама? А сама? Мне велишь! Какая!

— Ох, мама Галя, избалуешь ты молодца окончательно! — укоряли её сёстры.

Выписалась Галя из больницы позднее Миши, хотя поступила раньше. У неё вдруг распухли желёзки на шее. Пока не вылечили это осложнение после скарлатины, её не отпустили.

Завуч Екатерина Дмитриевна привезла Галю в детский дом. Едва они вошли, Екатерину Дмитриевну позвал зачем-то завхоз.

В знакомом вестибюле тишина: все ребята в школе. Как всегда, дверь в кабинет директора открыта. Галя никогда не задумывалась, почему дверь всегда открыта и прикрывается ненадолго, только когда приходят совсем посторонние посетители. Но это хорошо, что она бывает открыта…

Бесшумно Галя подошла к этой двери. Директор сидела за столом и что-то писала. Но вот она положила ручку, сняла очки и задумалась.

У Гали дрогнуло сердце: эта пожилая, полная женщина с усталым и добрым лицом — до чего она своя, близкая, родная!

Услышав шум шагов, Мария Лукьяновна подняла голову. Лицо её осветилось радостью. Она быстро встала, протянула руки навстречу.

Галя бросилась к ней, обеими руками обвила ее шею, прижалась.

— Вернулась? Наконец-то! Родная моя! — прошептала Мария Лукьяновна, целуя Галю. Она сняла с неё шапочку. — Стриженая! Ежик какой смешной! — Провела рукой по Галиной голове. — Как я беспокоилась о тебе, девочка моя! Теперь всё будет хорошо. Ты опять дома!

— Вы… — тихонько сказала Галя. — Вы — наша мама!

— Ну конечно! А ты не знала, глупенькая? Ну, как ты? Совсем хорошо себя чувствуешь?

— Совсем. Я там Мишеньку видела! Подумайте, мы в одной палате были!

— Да знаю я, знаю, — засмеялась Мария Лукьяновна. — Всё знаю…

— Сколько я в школе пропустила — ужас! — с тревогой сказала Галя. — Что же со мной будет? Хорошо хоть, что зимние каникулы были, никто не занимался…

— А я уже договорилась с Майей Владимировной. Знаешь, из института лаборантка? Она с Валериком Громовым и Петей Брошиным занималась, а теперь с тобой займётся.

И об этом подумала Мария Лукьяновна — что за человек!

А потом из школы пришли ребята… Уже к концу дня Галя, сначала только смеявшаяся смущённо, стала сердиться: все наперерыв ухаживали за ней. «Не устала ли ты? Может, отдохнёшь?», «Не толкай Галю, она ещё слабая!» В столовой дежурные кричали в окошко раздатчикам: «Гале Макушевой наложите побольше. Ей поправляться надо». «Ты не скачи зря, — говорила Софья Павловна, — не утомляйся». Мария Лукьяновна зашла в спальню: «Немножко отставьте от окна Галину кровать — не надуло бы».

На Марию Лукьяновну рассердиться Галя не могла, а на ребят накинулась:

— Да что вы обо мне, как о стеклянной? Вернулась в свой дом, а тут меня всякими заботами хотят извести! Опять заболею да в больницу попаду из-за ваших приставаний!

— А мы тебя никуда больше не отдадим — ни в больницу, никуда! — решительно заявила толстая Сима.