Книга донских историков М.П. Астапенко и Е.М. Астапенко посвящена нелегкой судьбе выдающегося поэта казачьего Зарубежья Н.Н. Туроверова (1899—1972). родившегося в донской станице Старочеркасской, прошедшего сквозь горнила Первой мировой. Гражданской и Второй мировой войн. Его поэзия служила и будет служить нынешним и будущим поколениям донцов, ибо в стихах Николая Туроверова с высоким поэтическим мастерством воспета героическая история казачества, неизбывная любовь к милому его сердцу благословенному Донскому краю.
Книга рассчитана на широкий круг читателей.
В формате a4.pdf сохранен издательский макет.
v 1.0 – Создание fb2 из издательского текста (Ruslan)
© Астапенко М. П., Астапенко Е. М., 2022
© Оформление ООО «Мини Тайп», 2022
Здравствуй, горькая радость возврата, Возвращенная мне, наконец.
Имя талантливого донского поэта, историка и журналиста НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА ТУРОВЕРОВА (1899–1972) сравнительно мало известно на его родине, на Дону и в России. А между тем это был видный русский поэт Зарубежья, и пять томов его произведений, а главное, поэтическая мощь и прелесть его стихов, говорят о масштабах его творчества и незаурядности самой личности Николая Туроверова.
Он появился на свет 121 год назад в старинной казачьей станице Старочеркасской 18 (30) марта 1899 года.[1] Сам Николай Туроверов по поводу своего происхождения писал в 1959 году своему другу, донскому казаку, историку и археологу М. А. Миллеру, что он «…казак Старого города (Старочеркасска), в котором, к моему глубокому сожалению, бывал в юности и мимоходом».[2]
Его родителями были «Войска Донского Старочеркасской станицы дворянин Николай Николаевич Туроверов и законная жена его Анна Александровна, оба православного исповедания».[3] При крещении (а крестили будущего поэта по какой-то причине в Евдокиевской церкви слободы Маньково-Березовской Донецкого округа Области Войска Донского) восприемниками его были «той же области Миусского округа гвардии штабс-ротмистр Василий Аполлонович Поздеев и вдова генерал-майора Юлия Петровна Грекова; крещение совершал священник Петр Долгополов с причтом».[4]
Родина Николая Туроверова станица Старочеркасская была основана в 1570 году как город Черкасск и с 1644 по 1805 годы являлась столицей донского казачества. В детские годы Николай Туроверов мог видеть зримые следы былого могущества и славы Старочеркасской: Воскресенский собор, отстроенный по инициативе и при участии Петра Великого, церковь Петра и Павла, где был крещен знаменитый «вихорь-атаман» Матвей Платов, Ратная церковь со старинным кладбищем, где покоились знаменитые донские роды Краснощековых, Платовых, Иловайских, Ефремовых, Мартыновых, Грековых, Яновых, Родионовых, Туроверовых.
Казаки Туроверовы жили в Черкасске издавна, а с XVIII столетия некоторые представители этого рода приобретают вседонскую и даже российскую славу. Так, походный атаман Семен Тимофеевич Туроверов (?–1769) активно участвовал в Семилетней войне с Пруссией 1756–1763 годов. В конце июня 1762 года он вместе с войсковым атаманом Степаном Ефремовым участвовал в возведении на российский престол Екатерины Второй, приняв участие в походе на Петергоф. Благодарная императрица пожаловала Семену Туроверову крупные земельные участки в Донецком округе, где предприимчивый полковник основал поселения с приписными малороссиянами.
Еще один Туроверов, Александр Васильевич (1833–1890), окончил юридический факультет Харьковского университета. С октября 1848 г. работал в канцелярии войскового правления, а потом войсковым есаулом и адъютантом при донском наказном атамане. За это время получил чин войскового старшины и ордена Святого Станислава и Святой Анны 3-х степеней. С 1861 по 1863 годы служил мировым посредником в Донецком округе и в октябре 1869 года был уволен в отставку в чине подполковника. В марте 1870 года он снова вернулся на службу и являлся «непременным членом областного по крестьянским делам присутствия». В мае 1887 года он получил чин генерал-майора, окончательно отойдя от дел, предавшись любимому занятию – стихотворчеству. Александр Туроверов был известен как автор сборника стихотворений «Казачьи досуги» (1858 г.), где помещены стихотворения «Конь боевой с походным вьюком» и «Много лет Войску Донскому», ставшие популярными в широких слоях казачества (первое стихотворение стало широко известной песней).[5] Этот родовой туроверовский талант к стихотворчеству передастся в дальнейшем и Николаю Туроверову.
Уроженец станицы Старочеркасской, Дмитрий Иванович Туроверов (1887–1978) прославился в дальнейшем как виртуоз-балалаечник. Находясь в эмиграции, он в 1930-х годах с успехом гастролировал по Европе, исполняя сольные концерты на балалайке. Мастерство его было столь виртуозным, что музыкальные критики назвали его «Паганини на балалайке». Его долгая жизнь завершилась в далеком бразильском городе Гоянии, где он скончался на 91-м году жизни и был похоронен на местном кладбище.
Раннее детство Николая Туроверова прошло в станице Старочеркасской, история и памятники которой оказали на его творчество огромное влияние. На всю бурную и переменчивую жизнь прикипела душа Туроверова к «низкой пристани Черкасска», к старинному войсковому собору, полынной степи вокруг древней казачьей станицы. Старочеркасску он посвятит затем не одно стихотворение, воспев его старину, свой род и предков своих и знаменитых уроженцев Старого Черкасска: Платова, Краснощекова, Ефремова. Обладая уникальным даром проникновения в прошлое, Туроверов точно увидит в своем стихотворении «Старый город» живописную картинку «средневекового Черкасска»:
История Черкасска манила, притягивала поэтическую натуру Николая Туроверова, он признаётся, что
И вспоминает свою «пробабку в лучшей шали», которую «зрел… в достойном блеске старочеркасский богомаз», а впечатления раннего детства сфокусировались на том, как
В четырехлетнем возрасте Николай Туроверов покинул родную станицу и вместе с семьей переселился в окружную станицу Каменскую. Здесь его отец Николай Николаевич, служивший «по судебному ведомству», вскоре занял должность судебного пристава по Донецкому округу Области Войска Донского.[6] В дальнейшем его карьера шла вверх, и к 1909 году Туроверов-старший стал губернским секретарем.[7]
Станица Каменская, куда переехала семья Туроверовых, в то время являлась центром Донецкого округа Области Войска Донского. Впервые этот населенный пункт упомянут в документах 1671 года как Каменский казачий городок; в 1684 году его основательно разорили азовские турки.[8] Первоначально городок располагался на левом берегу Северского Донца, из-за наводнений пять раз менял местоположение, пока в 1816 году не перешел на правый высокий берег. До 1745 года в станице Каменской действовала деревянная Покровская церковь, сгоревшая в том же году и отстроенная через три года.[9] В 1792 году в станице освятили каменный Покровский храм. Если в 1747 году в Каменской числилось 110 дворов с 610 жителями, то к 1800 году количество дворов увеличилось до 292-х, а жителей – до 3614 человек.[10] По данным донского историка Василия Сухорукова, в 1822 году население Каменской станицы составило 6166 человек; в ней имелись: училище, каменная церковь, 44 ветряные мельницы, 2 общественных и 541 частный дома.[11] «Станица сия есть наилучшая в Донецком округе, – отмечал Сухоруков. – В ней находится Донецкое сыскное начальство и приходское училище. …Улицы в ней правильные, местоположение красивое, большая часть домов изрядно устроены и имеют хороший вид; есть даже красивые дома, а особенно у чиновников».[12] В 1829 году в станице Каменской, на новом месте, был освящен прекрасный каменный храм во имя Покрова Пресвятой Богородицы.[13] К началу 1890-х годов станица Каменская делилась на 2 района: западный – «Кухтиновка» и «Кавказ» – и восточный – «Комаровка».[14] В станице имелось три православных храма: каменные Покровский и Алексеевский (построен в 1833 году на станичном кладбище вдовой полковника Алексея Машлыкина) и Христорождественский (освящен в 1886 году).[15] К началу XX столетия, когда Николай Туроверов уже проживал в Каменской, здесь насчитывалось около семи тысяч жителей.[16]
К лету рокового для России 1914 года в станице Каменской проживало около 25000 человек, действовали «управление окружного атамана и пр. властей, …мужская и женская гимназия, реальное и коммерческое училища, учительская семинария; … три больших ярмарки (в феврале, июне и сентябре), 2 маленьких чугунолитейных и механических завода, 2 пивных, свечные, мыловаренные, кожевенные и т. п. При железнодорожной станции элеватор (механическая ссыпка хлеба)».[17]
Вот в этой славной казачьей станице и прошла безоблачная юность Николая Туроверова. Вспоминая в эмиграции те безмятежные дни и годы на берегу Северского Донца, он писал:
Счастливые дни юности Туроверова закончились летом 1914 года, когда грянула Первая мировая война, сразу же названная «Великой войной»… Она круто изменила не только судьбы народов России, Европы и мира, но и личную судьбу Николая Туроверова.
Объявление войны германскому кайзеру в России было повсеместно встречено восторженными патриотическими манифестациями. Началась всеобщая мобилизация… Донские казачьи полки один за другим уходили на восток, горя желанием разгромить немцев и их союзников австрийцев и венгров. Вспоминая те дни, Туроверов писал в стихотворении «1914 год»:
Вскоре Николай поступил в Каменское реальное училище. Именно в Каменске, в журнале «К свету», издававшемся учащимися реального училища и правительственной женской гимназии, появилось первое известное стихотворение Николая Туроверова – «Откровения».[18] В начале апреля 1917 года Туроверов отправился служить в качестве вольноопределяющегося (в то время так называли добровольцев) в лейб-гвардии Атаманский Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полк.
Военная судьба бросила Туроверова на русско-австрийский фронт, под Волынь, в окопы. Февральская революция 1917 года уничтожившая самодержавие, заронила в народе надежда на окончание многолетней и малопонятной войны, измотавшей русских людей. Проклиная ее, они готовы были на тяжкие дела и поступки. Все это видел Николай Туроверов, тяжелые предчувствия томили его молодую душу:
Однако Временное правительство во главе с Керенским, вопреки явной воле народа, тупо следуя «верности союзническому долгу», решило продолжать войну до победного конца. Николай Туроверов принимает участие в летнем наступлении русской армии, завершившемся неудачей. Его личное мужество 1 сентября 1917 года было отмечено чином урядника.[19] Но буквально через день он направляется в Новочеркасск, где зачисляется в Новочеркасское военное училище в качестве портупей-юнкера.
Обстановка в Новочеркасске осени 1917 года была тревожной и непредсказуемой, а власть во главе с войсковым атаманом Алексеем Калединым – зыбкой и ненадежной. С приходом к власти в конце рокового октября 1917 года большевиков Дон раскололся на две враждующие силы: началась братоубийственная гражданская война. В Новочеркасск как оплот белых сил со всей европейской России стали стекаться известные политики, боевые генералы, царские сановники, церковные деятели. Казалось, вся прежняя Россия переместилась в те дни в столицу казачьего Дона. Известные в армии генералы Корнилов и Алексеев стали собирать добровольцев для борьбы с большевиками. Появилась надежда на победу над разрушителями отечества. «Вы помните эти ноябрьские дни в Новочеркасске? – писал он двадцать лет спустя в рассказе «Первая любовь». – Это были замечательные дни: Корнилов формировал Добровольческую армию, Каледин взывал к казачеству. Но казаки, вернувшись с фронта, были глухи к призыву своего атамана – война им надоела, – и мы – юнкера, кадеты, гимназисты, разоружив пехотную бригаду в Хотунке под Новочеркасском, пошли брать восставший Ростов. …Эти дни великолепного переполоха, когда все летело к черту и не успевшим попасть на фронт было разрешено стрелять и совершать подвиги у себя дома, это неповторимое время атамана Каледина я запомнил твердо и навсегда».[20]
После кровопролитных боев Ростов был взят калединцами. Атаман решил послать партизанский отряд во главе с полковником Василием Чернецовым на север Донской области, к станицам Каменской и Глубокой, дабы там установить свою власть. Николай Туроверов с младшим братом Александром 12 января 1918 года добровольно вступил в чернецовский отряд. Партизаны были разгромлены в районе Глубокой казаками во главе с Подтелковым и Голубовым, а сам Чернецов зарублен Подтелковым. Чудом спасшийся, Туроверов после нескольких дней скитаний добрался до Новочеркасска. За отличия в боях с большевиками он поочередно производится в хорунжие, сотники, а затем – в подъесаулы.[21]
В столице донского казачества царили панические настроения: красные наступали, а защищать её было некому. 29 января 1918 года от полной безысходности в Атаманском дворце покончил жизнь самоубийством войсковой атаман Каледин, а выбранный на его место атаман Назаров был расстрелян захватившими Новочеркасск красными казаками во главе с Николаем Голубовым. Войсковое правительство и остатки белого воинства во главе с походным атаманом генералом П. Х. Поповым покинули Новочеркасск, уйдя в так называемый «Степной поход» на восток Донской области. В составе изнуренной, потерявшей уверенность в победе армии ушел в зимнюю степь и Николай Туроверов. Вспоминая те дни, он писал:
А затем было апрельское победоносное возвращение в освобожденный от большевиков Новочеркасск, бои на севере области, чин подъесаула, пять боевых наград, в том числе и орден Святой Анны 4 степени «за храбрость».[22] В конце 1918 года Атаманский полк, в составе которого находился Туроверов, некоторое время базировался в Таганроге, откуда был отправлен на фронт. Кровопролитные бои шли с переменным успехом. За этот период Туроверов, находившийся в гуще боев, был трижды ранен: 20 января 1918 года под станцией Глубокая получил ранение в голову, но остался в строю, а на другой день там же получил осколочное ранение в левую сторону груди. 25 марта 1919 года в бою под Ореховым Туроверов был ранен в левую ногу.[23]
Осенью 1919 года красные войска погнали белых на юг. Вместе со всеми отступил на Кубань и Туроверов, под колокольный звон навсегда покидая Новочеркасск:
Потом был нелегкий путь к Новороссийску, катастрофическая эвакуация белых в Крым… Здесь наступила непродолжительная стабилизация и последний эпизод белой трагедии. Немногочисленная армия во главе с генералом Врангелем весь 1920 год сражалась против превосходящих сил красных. В этих боях участвовал и Николай Туроверов.
Нас было мало, слишком мало,
писал он в поэме «Перекоп», —
Ожесточенная борьба шла с переменным успехом, но судьба отвернулась от белых. Сплоченные дивизии красных раздавили ослабленные и деморализованные белые полки. Пришлось отступать… С горечью писал об этом Николай Туроверов:
В этих боях Туроверов был дважды ранен: 12 августа 1920 года – в левую руку во время конной атаки под деревней Щербаковка и 2 сентября того же года в ту же руку в конной атаке под Чернышёвкой. К этому времени он имел: Георгиевскую медаль 4 степени, ордена Святой Анны 4 степени «За храбрость», Святого Станислава 3 степени с мечами и бантом и Святого Владимира 3 степени с мечами и бантом.[24]
В холодные дни середины ноября 1920 года началась эвакуация остатков армии генерала Врангеля кораблями из Крыма. Вместе с братом Александром и супругой Юлией Александровной Грековой, с которой Николай познакомился в севастопольском госпитале, навсегда покидал Россию и Туроверов. Это была незабываемая трагедия, печать которой поэт носил в душе всю свою некороткую жизнь:
Так донской казак, уроженец Старочеркасской станицы, оказался на чужбине. Первые месяцы эмиграции Туроверов с женой и младшим братом прожили в русском лагере на греческом острове Лемнос, контролируемом французскими войсками. Этот остров площадью около пятисот квадратных километров на долгие полгода (ноябрь 1920 – апрель 1921 гг.) стал местом жительства Туроверова с семьей. Условия существования были ужасными. Спать приходилось в тесных палатках, которые промокали даже от небольшого дождя. Было сыро, холодно и голодно. Об этом «знойном архипелаге» Николай Туроверов писал в стихотворении «Лемнос» (1921 год):
В начале июня 1921 года Туроверов с женой и младшим братом перебрался в Сербию. Здесь жизнь была более спокойной и обеспеченной, чем на Лемносе, хотя добывать себе и семье на хлеб насущный ему пришлось, занимаясь нелегким трудом мукомола и лесоруба в районе Пожареваца. Но это был мирный труд, а годы боев и походов стали постепенно забываться. Об этом Туроверов писал в цикле стихов о Сербии:
И все эти гиблые годы Николай Туроверов находит время для стихотворчества. Его стихи читают на дружественных вечеринках, декламируют на полковых и войсковых праздниках. А первые свои публикации Туроверов увидел в газете «Казачьи думы», выходившей в столице Болгарии Софии. Он понимал, что главным его призванием является не военное ремесло, не труд мукомола или лесоруба, а труд литератора. Он рвется в Париж, в центр культурной жизни Европы, где осела самая большая колония русских эмигрантов.
В 1922 году Николай Туроверов ступил на гулкие улицы чудо-города Парижа, чтобы остаться здесь на всю жизнь и обрести покой после смерти. Работая по ночам грузчиком, днем Туроверов посещал занятия в знаменитом Сорбоннском университете. И все время слагал стихи, печатая их как в казачьих изданиях – «Родимый край», «Казачий сборник», «Казачьи думы», «Казачий сполох», «Казачий журнал», – так и в общеэмигрантских газетах и журналах: «Россия», «Возрождение», «Современные записки»… Наблюдая за эмигрантской жизнь своих земляков, Туроверов писал в 1928 году: «Здесь, в Европе, казаки, шалея от восьмилетней склоки и болтовни русской эмиграции, ладно пригнали к своей шее крахмальный воротничок, ловко приспосабливаются к чуждой жизни; но свои рестораны называют «Донскими волнами», голосят в них свои песни и ругают Запад».[27] В спорах с казаками-сепаратистами, считавшими, что казакам надо отделиться от России и создать своё собственное государство, Туроверов твердо отстаивал своё убеждение, что «без России и вне России у казачества не было, нет и не может быть дорог!».[28]
В 1928 году в Париже вышел первый поэтический сборник Туроверова, названный им «Путь». Лирические произведения о мирной жизни на Доне перемежались в сборнике с стихотворениями о недавно пережитой гражданской войне, о боли потерь, скитаниях и тоске по Родине. В поэме «Париж» Туроверов пишет:
С годами стихи Туроверова приобретают популярность не только в казачьей среде, но и в кругах общерусской эмиграции. Скупой на похвалы поэт Г. Адамович о стихах Туроверова сказал: «Это не плохие стихи. Мы даже решительно предпочтём их стихам более литературным… У Туроверова могут найтись читатели и поклонники, потому что в стихах своих он действительно что-то «выражает», а не придумывает слов для выдуманных мыслей и чувств».[29] Один из ведущих критиков русского Зарубежья Г. Струве так же положительно оценил поэзию Туроверова. «Стих Туроверова скупой и точный, в духе пушкинской традиции, – писал он в своей книге «Русская литература в изгнании». – Частый у него четырехстопный ямб ритмически богат. Он зорок и умеет увиденное сжато и верно изобразить. С той же четкостью, с которой он видит и изображает родную Донскую область, умеет он передать и впечатление от чужих земель».[30]
В 1937 в городе Безансон вышел второй поэтический сборник Николая Туроверова «Стихи». Одним из первых на него откликнулся Георгий Адамович. «Его стихи полны точных и метких определений, – писал он о сборнике Туроверова. – Он не устает описывать свои родные донские степи, вспоминать свою суровую, «жестокую юность с тускловатым блеском погона на хрупких, на детских плечах», но рассказы с размышлениями его никогда не сбиваются на исповедь. Стихи ясны и просты хорошей, неподдельной прямотой, лишенной нарочитого упрощения».[31] Весьма строгий и придирчивый в оценке поэтических творений своих собратьев Владислав Ходасевич назвал стихи Туроверова «добротными», отметив, что его «поэзия движима патриотизмом» и «отчётливо окрашена в цвета белой армии».[32]
В 1939 году увидела свет ещё одна книга туроверовских произведений – «Стихи»; а в 1942-м в поверженной гитлеровской Германией Франции вышел четвертый стихотворный сборник Туроверова с прежним названием – «Стихи».
В 1930-е годы Туроверов принимает активное участие в литературной жизни казачьей эмиграции, став в 1938-м одним из организаторов «Кружка казаков-литераторов» и год спустя выпустив иллюстрированный «Казачий альманах».[33] Состоял Туроверов и в числе основателей «Общества ревнителей русской военной старины». Сам Николай Николаевич являлся автором интересных работ по истории Дона: «Иностранные сказания о взятии казаками Азова», «Казаки в изображении иностранных художников», статей о Платове, Бакланове и других героях Дона. Исследуя отражение казачьей темы в творчестве русских писателей, Туроверов пришел к выводу, что «нет ни одного крупного русского писателя, который бы прошел мимо казачества. Гоголь, Пушкин, Толстой, Лермонтов черпали в казачестве темы для всех известных, ставших бессмертными, произведений. Они полюбили вольнолюбивый народ и вполне заслуженно могут быть зачислены в друзья казачества».[34] К его помощи обращались историки и писатели. Так, Туроверов помог французскому писателю-историку Г. Саванту в написании и издании книги «Le cosaques» («Казаки»).
Когда в 1930-е годы в Париж были доставлены чудом сохранившиеся после катастрофической Новороссийской эвакуации ящики с музейным имуществом лейб-гвардии Атаманского полка, Туроверов стал хранителем музея при созданном тогда же «Объединении атаманцев». При музее имелась уникальная коллекция русской книги и старины, собранная генералом Д. И. Ознобишиным и насчитывавшая свыше десяти тысяч томов книг и гравюр. Николай Николаевич в предвоенные годы организовал и открыл в Париже интересные по подбору экспонатов выставки «1812 год», «Суворов», «Казаки».
С началом в сентябре 1939 года Второй мировой войны Николай Туроверов, в отличие от генерала Петра Краснова, восторженно поддержавшего Гитлера, пошел сражаться против немцев в составе 1-го кавалерийского полка Французского Иностранного Легиона, командуя эскадроном. Этому периоду своей жизни Николай Николаевич посвятил поэму «Легион», где есть такие строки:
После окончания войны Туроверов возвращается в Париж, где возобновил свою работу созданный в 1926 году «Казачий Союз», секретарем которого Николай Николаевич первоначально работает. В победном 45-м году он издает в Париже маленькую поэму-былину о легендарном казачьем атамане – «Сирко». Помимо несомненных поэтических достоинств, ценность ее состояла ещё и в великолепных иллюстрациях художника П. М. Полякова. В 1947 году Николая Николаевича избирают председателем «Казачьего Союза», который он возглавлял до 1958 года. Казаки на чужбине снова сплотились и организовались вокруг своего «Союза». По инициативе Туроверова и под его редакцией с сентября 1950 года начинает выходить журнал «Казачий Союз», распространяемый немалым для такого типа издания тиражом в две тысячи экземпляров. Николай Николаевич являлся одним из основателей журнала «Родимый Край», начавшего выходить с 1954 года. А за три года до этого в Париже по инициативе исторического общества «Академия Наполеона» вышел сборник «Наполеон и казаки», составленный Н. Н. Туроверовым. Иллюстрации к нему выполнил донской казак Петр Михайлович Поляков.[36] Труд этот ныне является исторической и библиографической редкостью.
В 1950–1960-е годы стихи Туроверова появляются в сборниках русского Зарубежья: «На Западе» (Нью-Йорк, 1953), «Муза диаспоры» (Франкфурт-на-Майне, 1960), «Содружество» (Вашингтон, 1966).
Усилиями Туроверова и возглавляемого им «Казачьего Союза» в кафедральном соборе Парижа была установлена созданная казаками икона «Покрова Пресвятые Богородицы» как память о вынужденном пребывании донцов на чужбине. «Казачий Союз» помогал казакам устроиться на работу, получить нужные документы, переехать в другую страну.
Все это время (с 1928 года) Н. Н. Туроверов продолжал работать в одном из крупнейших банков Парижа «Диас». В 1958 году администрация банка организовала чествование Туроверова по случаю 30-летия его работы в банке, и Николай Николаевич был награжден медалью «За долгую и безупречную службу». «Уже тридцать лет на одном и том же месте во франц. банке, благодаря чему получил хорошую квартиру… – писал он своему другу профессору М. А. Миллеру, – …Но тесно. Боже мой, как тесно для книг, гравюр, для того «хлама», который мне так дорог; вдов уже 10 лет (жена Туроверова Юлия Александровна умерла в 1951 году – М.А., Е.А.).[37] В 1964 году он вышел на пенсию, но литературного творчества он не бросил. Его мысли снова уносятся в Россию, на берега Тихого Дона, в родную станицу Старочеркасскую…
В том же 1965 году в Париже вышла пятая книга стихов Николая Туроверова, куда вошли 188 стихотворений, поэм и отрывков за период 1915–1965 годов. «…Конечно, можно было бы сравнительно легко «отписаться» более или менее добросовестной рецензией, – писал критик, откликаясь на выход этого сборника в американском «Новом журнале» (№ 85 за 1966 г.). – Прочертить линию развития, указать влияния и даже «учителей» (ведь сам автор подсказывает: Лермонтов, Гумилёв) и т. д. Но вот, перечитывая… видишь, что всё это было бы «не то». Стихи Николая Туроверова уже давно притягивали внимание любителей поэзии, как-то минуя и т. н. «влияния», и «учителей». Притягивали непосредственно, ибо любитель поэзии чувствует и знает, что настоящая поэзия возникает вне официальной терминологии и вне выдуманной табели о рангах. В таких, сравнительно редких случаях, как отзыв о стихах Туроверова, рецензию хотелось бы оборвать дружеским советом читателю: просто обратиться к источнику, к книге и её автору…».[38]
«…Туроверов родился поэтом и посланный ему свыше талант в землю не зарывал», – говорилось в рецензии на книгу туроверовских стихов, опубликованную в 1969 году в парижском журнале «Возрождение».[39]
Два года спустя нью-йоркское издательство «Казачья старина» выпустило небольшой сборник песен всех казачьих войск, подготовленный Н. Н. Туроверовым, – «Казачьи песни».
Все чаще болезни укладывают его в больницы. «…Болезнь держит меня в лапах, – жаловался он своему другу поэту Н. А. Келину в марте 1966 года. – Работы у меня очень много, хотя работник я стал неважный. Задумал серию заметок о казачестве…». Все чаще посещают его мысли о смерти, о сборах в последний путь…
пишет он в одном из стихотворений.
Его желание – быть похороненным на Дону, в родной станице, это он ясно выразил в своем стихотворении в прозе: «Не с сложенными на груди, а с распростертыми руками, готовыми обнять весь мир, похороните вы меня. И не в гробу, не в тесной домовине, не в яме, вырытой среди чужих могил, а где-нибудь в степи поближе к Дону, к моей станице, к Старому Черкасску, на уцелевшей целине, меня в походной форме положите родного Атаманского полка. Кушак на мне потуже затяните, чтоб грудь поднялась будто бы для вздоха о том, что все на свете хорошо… И сыпьте землю, не жалея: земля к земле и к праху прах! Мне положите в головах все то, что я писал когда-то, – чем жил во сне и грезил наяву… И крест из камня дикого поставьте, курганчик новый крепко утоптав, чтоб Дон, разлившись полою водою, его не смыл, а только напоил. И по весне на нем веселым цветом начнет цвести лазоревый цветок, приляжет отдохнуть уставший от скитаний, бездомный чебрецовый ветерок.[40]
23 сентября 1972 года Николай Николаевич Туроверов скончался в парижском госпитале Ларибуазьер и был похоронен на русском кладбище в Сен-Женевьев де Буа в одной могиле со своей женой Юлией Александровной и поблизости от могил офицеров Атаманского полка генерала Каргальского и есаула Кумшацкого. «Похороны были торжественны, – писал один из очевидцев, – много народу приехало на кладбище отдать последний долг усопшему – весь сад перед кладбищенской церковью, в которой был совершен чин отпевания, был заполнен людьми несмотря на то, что похороны проходили в рабочий день. Было большое количество венков. Около гроба непрестанно сменялись почетные часовые из его сослуживцев, почитателей и родственников, они же несли его гроб до могилы».[41] Выступавшие у гроба называли Туроверова «великим и последним поэтом» казачьего Зарубежья, «истинным сыном казачества», и никто не видел в этом преувеличения, обычного при похоронах человека.[42]
«Поэтом талантливейшим», «любимым и… последним выразителем духа мятежной ветви русского народа – казачества» называли критики Н. Н. Туроверова, поэзия которого возвращается ныне на Родину: на Дон и в Россию…
13 октября 2007 г. в станице Старочеркасской в торжественной обстановке была открыта памятная доска Николаю Туроверову с надписью: «Туроверов Николай Николаевич. Крупнейший поэт казачьего и российского зарубежья XX века, донской казак. Родился 18(31) марта 1899 г. в станице Старочеркасской Области Войска Донского». Здесь проводятся «Туроверовские чтения», на которые приезжают ученые, музейные работники, журналисты, искусствоведы.
Зов
1.
Опять весна, опять иная,
Опять чужая синь небес;
Но ширяся и нарастая,
Влекущий лик родного края
Томит предчувствием чудес,
И не согнутся мои плечи
Под грузом жизненных доспех;
Для близкой неизбежной встречи
Таю любовь, мечты и речи
И тихий плач, и звонкий смех.
2.
Везде со мною неминучий
Призыв и дальний образ твой,
И пусть ведет безглазый Случай
Меня чужою стороной.
Пути лишений и скитаний
Не заглушат влекущий зов,
И знаю радостно, заране,
Увижу я знакомый кров.
И край родной мне будет тесен,
Когда забыв тоску дорог,
Воздвигну я из новых песен
Тебе сияющий чертог;
И ты, мой светлый и единый,
Мой друг извечный, мой отец,
Услышишь песни лебединой
Начало прежде, чем конец.
3.
«В скитаньях весел будь и волен,
Терпи и жди грядущих встреч;
Кто слаб душою – тот неволен;
Тому не встать, кто хочет лечь.
Простор морей, деревья пущи
И зреющий на ниве злак
Откроют бодрым и идущим
Мой радостный вселенский знак.
И пусть мешает ветер встречный,
Иди! И помни: Я велел».
Так говорил Господь, и Млечный
На темном небе путь блестел.
Вольница
Пройдя вдоль серых стен Азова,
Подняв косые паруса, —
Который раз глядели снова
Вы на чужие небеса?
Который раз в открытом море,
Пролив свою и вражью кровь,
Несли вы дальше смерть и горе
В туман турецких берегов?
Но возвращал домой немногих,
Кто в дальних схватках не погиб,
Средь берегов своих пологих
Реки медлительный изгиб.
Ковры Царьграда и Дамаска
В Дону купали каюки,
На низкой пристани Черкасска
Вас ожидали старики, —
Но прежде чем делить добычу,
Вы лучший слиток и халат,
Блюдя дедов своих обычай,
Несли к подножья Царских врат.
Манили вас степные дали,
Средь ковыля и полыня
Вы за татарином скакали,
Гоня горячего коня;
Иль, караваны обнаружив,
Делили пестрые шелка, —
Рвала мотки заморских кружев
Тяжеловесная рука.
Когда же на майдане, тесно
Столпясь, вы слушали послов,
Степное солнце жгло отвесно
Вас горячей горячих слов.
И если вам грозил Аллаха
Или Москвы крутой закон, —
В мешке бросали вы с размаха
Посла с зарею в Тихий Дон.
И прибавляли вновь к оправе
Икон рубин или алмаз,
Чтоб сохранить казачьей славе
Благую ласку Божьих глаз.
Как счастлив я, когда приснится
Мне ласка нежного отца,
Моя далекая станица
У быстроводного Донца,
На гумнах новая солома,
В лугах душистые стога,
Знакомый кров родного дома,
Реки родные берега.
И слез невольно сердце просит,
И я рыдать во сне готов,
Когда вновь слышу в спелом просе
Вечерний крик перепелов,
И вижу розовые рощи,
В пожаре дымном облака
И эти воды, где полощет
Заря веселые шелка.
Мы шли в сухой и пыльной мгле
По раскаленной крымской глине.
Бахчисарай, как хан в седле,
Дремал в глубокой котловине.
И в этот день в Чуфут-кале,
Сорвав бессмертники сухие,
Я выцарапал на скале:
Двадцатый год – прощай, Россия!
Майдан
Они сойдутся в первый раз
На обетованной долине,
Когда трубы звенящий глас
В раю повторит крик павлиний,
Зовя всех мертвых и живых
На суд у Божьего престола.
И станут парой часовых
У врат Егорий и Никола;
И сам архангел Михаил,
Спустившись в степь, в лесные чащи,
Разрубит плен донских могил,
Подняв высоко меч горящий.
– И Ермака увидит Бог
Разрез очей упрямо смелый,
Носки загнутые сапог,
Шишак и панцырь заржавелый;
В тоске несбывшихся надежд,
От страшной казни безобразен,
Пройдет с своей ватагой Разин,
Не опустив пред Богом вежд;
Булавин промелькнет Кондратий;
Открыв кровавые рубцы,
За ним, – заплаты на заплате, —
Пройдут зипунные бойцы,
Кто Русь стерег во тьме столетий,
Пока не грянула пора.
И низко их склонились дети
К ботфортам грозного Петра.
В походном синем чекмене,
Как будто только из похода,
Проедет Платов на коне
С полками памятного года;
За ним, средь кликов боевых,
Взметая пыль дороги райской,
Проскачут с множеством других
Бакланов, Греков, Иловайский,
– Все те, кто славу казака
Сплетя со славою имперской,
Донского гнали маштака
В отваге пламенной и дерзкой
Туда, где в грохоте войны
Мужала юная Россия, —
Степей наездники лихие,
Отцов достойные сыны;
Но вот дыханье страшных лет
Повеет в светлых рощах рая.
И Каледин, в руках сжимая,
Пробивший сердце пистолет,
Пройдет средь крови и отрепий
Донских последних казаков.
И скажет Бог: «Я создал степи
Не для того, чтоб видеть кровь».
«Был тяжкий крест им в жизни дан», —
Заступник вымолвит Никола:
«Всегда просил казачий стан
Меня молиться у Престола».
«Они сыны моей земли»! —
Воскликнет пламенный Егорий:
«Моих волков они блюли
Среди своих степных приморий».
И Бог, в любви изнемогая,
Ладонью скроет влагу вежд,
И будет ветер гнуть, играя,
Тяжелый шелк Его одежд.
Март
За облысевшими буграми
Закаты ярче и длинней,
И ниже виснут вечерами
Густые дымы куреней.
В степи туманы да бурьяны,
Последний грязный, талый снег,
И рьяно правит ветер пьяный
Коней казачьих резвый бег.
Сильней, сильней стяни подпруги,
Вскачи в седло, не знав стремян,
Скачи за выгон, за муругий
На зиму сложенный саман.
Свищи, кричи в лихой отваге
О том, что ты донской казак;
Гони коня через овраги,
За самый дальний буерак.
Пусть в потной пене возвратится
Твой конь и станет у крыльца;
Пусть у ворот ждет молодица
С улыбкой ясной молодца.
Отдай коня. Раздольно длинный
Путь утомил. И будешь рад,
Вдохнув в сенях ты запах блинный,
Повисший густо сизый чад.
Как раньше предки пили, пели,
Так пей и ты и песни пой.
Все дни на масляной неделе
Ходи с хмельною головой.
Но час пройдет. И ветер синий
Простелит медленную тень,
И в запоздалых криках минет
Последний день, прощеный день.
Сияй лампадами, божница,
В венке сухого ковыля,
Молиться будет и трудиться
Весь пост казачая земля.
Помню горечь соленого ветра,
Перегруженный крен корабля;
Полосою синего фетра
Уходила в тумане земля;
Но ни криков, ни стонов, ни жалоб,
Ни протянутых к берегу рук, —
Тишина переполненных палуб
Напряглась, как натянутый лук,
Напряглась и такою осталась
Тетива наших душ навсегда.
Черной пропастью мне показалась
За бортом голубая вода.
Серьги
Где их родина? В Смирнель, в Тавризе,
Кто их сделал, кому и когда?
Ах, никто к нам теперь не приблизит
Отлетевшие в вечность года.
Может быть, их впервые надела
Смуглолицая ханская дочь,
Ожидая супруга несмело
В свою первую брачную ночь;
Или, может быть, прежде чем кинул
Свою жертву под гребень волны,
Разин пьяной рукою их вынул
Из ушей закаспийской княжны,
Чтоб потом, средь награбленной груды,
Забывая родную страну,
Расцветали их изумруды
На разбойном, на вольном Дону.
Эх, приволье широких раздолий,
Голубая, полынная лепь, —
Разлилась, расплескалась на воле
Ковылями просторная степь.
И когда эту свадьбу справляли
Во весь буйный казачий размах,
Не они-ль над узорами шали
У Маланьи сверкали в ушах,
Не казачью ли женскую долю
Разделяли покорно они,
Видя только бурьяны по полю,
Да черкасских старшин курени?
Но станичная глушь миновала,
Среди новых блистательных встреч
Отразили лучисто зеркала
Их над матовым мрамором плеч.
Промелькнули за лицами лица
И, кануном смертельных утрат,
Распростерла над ними столица
Золотой свой веселый закат.
Днёвка
Июльский день. Овраг. Криница.
От зноя пересохший пруд.
Стреноженная кобылица,
Звеня железом крепких пут,
Бредет на жарком косогоре
В сухих колючках будяка,
И звону пут печально вторит
Ленивый посвист кулика.
О сонный полдень летней дневки!
И вспомню ль я иные дни,
Под грушей лежа на поддевке
В неосвежающей тени,
Когда зовет к глухим дремотам
Своим журчанием родник
И остро пахнет конским потом
На солнце сохнущий потник.
Прабабка
Мы плохо предков своих знали,
Жизнь на Дону была глуха,
Когда прабабка в лучшей шали,
Невозмутима и строга,
Надев жемчужные подвески,
Уселась в кресло напоказ, —
И зрел ее в достойном блеске
Старочеркасский богомаз.
О, как старательно и чисто
Писал он смуглое лицо,
И цареградские мониста,
И с аметистами кольцо;
И шали блеклые розаны
Под кистью ярко расцвели,
Забыв полуденные страны
Для этой северной земли.
…А ветер в поле гнал туманы,
К дождю кричали петухи,
Росли на улице бурьяны
И лебеда и лопухи;
Паслись на площади телята,
И к Дону шумною гурьбой
Шли босоногие ребята,
Ведя коней на водопой;
На берегу сушились сети;
Качал баркасы темный Дон;
Нес по низовью влажный ветер
Собора скудный перезвон;
Кружились по ветру вороны,
Садясь на мокрые плетни;
Кизечный дым под перезвоны
Кадили щедро курени;
Казак, чекмень в грязи запачкав,
Гнал через лужи жеребца,
И чернобровая казачка
Глядела вслед ему с крыльца.
Ах, Боже мой, жара какая,
Какая знойная сухмень!
Собака, будто неживая,
Лежит в тени; но что за тень
В степи от маленькой кислицы?
И я, под сенью деревца,
В рубахе выцветшего ситца,
Смотрю на спящего отца.
И жаркий блеск его двухстволки,
И желтой кожи патронташ,
И кровь и перья перепелки,
Небрежно брошенной в ягташ, —
Весь этот день, такой горячий,
И солнца нестерпимый свет,
Запомню с жадностью ребячей
Своих восьми неполных лет,
И буду помнить до конца.
О степь от зноя голубая,
О профиль спящего отца.
Родина
Я знаю, не будет иначе,
Всему свой черед и пора, —
Не вскрикнет никто, не заплачет,
Когда постучусь у двора.
Чужая у выгона хата,
Бурьян на упавшем плетне
Да отблеск степного заката,
Застывший в убогом окне.
И скажет негромко и сухо,
Что здесь мне нельзя ночевать.
В лохмотьях босая старуха,
Меня не узнавшая мать.
Не выдаст моя кобылица,
Не лопнет подпруга седла.
Дымится в Задонье, курится
Седая февральская мгла.
Встает за могилой могила,
Темнеет калмыцкая твердь,
И где-то правее – Корнилов,
В метелях идущий на смерть.
Запомним, запомним до гроба
Жестокую юность свою,
Дымящийся гребень сугроба,
Победу и гибель в бою,
Тоску безысходного гона,
Тревоги в морозных ночах
Да блеск тускловатый погона
На хрупких, на детских плечах.
Мы отдали все, что имели,
Тебе, восемнадцатый год,
Твоей азиатской метели
Степной – за Россию – поход.
В эту ночь мы ушли от погони,
Расседлали своих лошадей;
Я лежал на шершавой попоне
Среди спящих усталых людей.
И запомнил и помню доныне
Наш последний российский ночлег.
Эти звезды приморской пустыни,
Этот синий мерцающий снег.
Стерегло нас последнее горе, —
После снежных татарских полей, —
Ледяное Понтийское море,
Ледяная душа кораблей.
Флагами город украшен
В память победной войны.
Старая дружба без нашей,
Сразу забытой войны.
Да и нужна ли награда
Людям, распятым судьбой?
Выйду на праздник парада
Вместе с парижской толпой.
Увижу, как ветер полощет
Флаги в срывах дождя,
Круглую людную площадь,
Пеструю свиту вождя.
Запомню неяркое пламя
В просвете громадных ворот, —
Все, что оставил на память
Здесь восемнадцатый год.
Эти дни не могут повторяться, —
Юность не вернется никогда.
И туманнее, и реже снятся
Нам чудесные, жестокие года.
С каждым годом меньше очевидцев
Этих страшных, легендарных дней.
Наше сердце приучилось биться
И спокойнее, и глуше, и ровней.
Что теперь мы можем и что смеем?
Полюбив спокойную страну,
Незаметно медленно стареем
В европейском ласковом плену.
И растет и ждет ли наша смена,
Чтобы вновь в февральскую пургу
Дети шли в сугробах по колено
Умирать на розовом снегу?
И над одинокими на свете,
С песнями идущими на смерть,
Веял тот же сумасшедший ветер
И темнела сумрачная твердь.
Больше ждать, и верить, и томиться,
Притворяться больше не могу.
Древняя Черкасская станица, —
Город мой на низком берегу
С каждым годом дальше и дороже.
Время примириться мне с судьбой.
Для тебя случайный я прохожий,
Для меня, наверно, ты чужой.
Ничего не помню и не знаю!
Фея положила в колыбель
Мне свирель прадедовского края
Да насущный хлеб чужих земель.
Пусть другие более счастливы, —
И далекий неизвестный брат
Видит эти степи и разливы
И поет про ветер и закат.
Будем незнакомы с ним до гроба
И, в родном не встретившись краю,
Мы друг друга опознаем оба,
Все равно, в аду или в раю.
Над весенней водой, над затонами,
Над простором казачьей земли,
Точно войско Донское – колоннами,
Пролетели вчера журавли.
Пролетая, печально курлыкали,
Был далек их подоблачный шлях.
Горемыками горе размыкали
Казаки в чужедальных краях.
Франции
Жизнь не начинается сначала,
Так не надо зря чего-то ждать;
Ты меня с улыбкой не встречала
И в слезах не будешь провожать.
У тебя свои, родные, дети,
У тебя я тоже не один,
Приютившийся за годы эти,
Чей-то чужеродный сын.
Кончилась давно моя дорога,
Кончилась во сне и наяву, —
Долго жил у твоего порога,
И еще, наверно, поживу.
Лучшие тебе я отдал годы,
Все тебе доверил, не тая, —
Франция, страна моей свободы –
Мачеха веселая моя.
Не дано никакого мне срока, —
Вообще ничего не дано.
Порыжела от зноя толока,
Одиноко я еду давно.
Здравствуй, горькая радость возврата,
Возвращенная мне, наконец,
Эта степь, эта дикая мята,
Задурманивший сердце чебрец,
Здравствуй, грусть опоздавших наследий,
Недалекий последний мой стан:
На закатной тускнеющей меди
Одинокий высокий курган!
Звенит, как встарь, над Манычем осока,
В степях Хопра свистит седой ковыль,
И поднимает густо и высоко
Горячий ветер розовую пыль.
Нет никого теперь в моей пустыне,
Нет, никого уже мне не догнать.
Казачьи кости в голубой полыни
Не в силах я, увидя, опознать.
Ни встреч, ни ожидающих казачек:
Который день – станицы ни одной.
Ах, как тоскливо этот чибис плачет
И все летит, кружася надо мной.
Спешит, спешит мой конь, изнемогая.
Моя судьба, как серна в тороках, —
Последняя дорога роковая –
Наезженный тысячелетний шлях.
С каждым годом все лучше и лучше
Эти ночи весною без сна,
С каждым годом настойчивей учит
Непонятному счастью весна.
Все скупее, вернее и проще
Нахожу для стихов я слова;
Веселее зеленые рощи,
Зеленее за ними трава,
Голубее высокое небо,
Все короче положенный срок.
О, как вкусен насущного хлеба
С каждым годом все худший кусок.
Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня;
Я с кормы все время мимо
В своего стрелял коня.
А он плыл, изнемогая,
За высокою кормой,
Все не веря, все не зная,
Что прощается со мной.
Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою.
Конь все плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.
Мой денщик стрелял не мимо –
Покраснела чуть вода.
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.
Гражданские стихи
1.
Она придет – жестокая расплата
За праздность наших европейских лет.
И не проси пощады у возврата, —
Забывшим родину – пощады нет!
Пощады нет тому, кто для забавы
Иль мести собирается туда,
Где призрак возрождающейся славы
Потребует и крови и труда,
Потребует любви, самозабвенья
Для родины и смерти для врага;
Не для прогулки, не для наслажденья
Нас ждут к себе родные берега.
Прощайся же с Европою, прощайся!
Похорони бесплодные года;
Но к русской нежности вернуться не пытайся,
Бояся смерти, крови и труда.
2.
О, этот вид родительского крова!
Заросший двор. Поваленный плетень.
Но помогать я никого чужого
Не позову в разрушенный курень.
Ни перед кем не стану на колени
Для блага мимолетных дней, —
Боюсь суда грядущих поколений,
Боюсь суда и совести моей.
Над нами Бог, ему подвластно время.
Мою тоску, и веру, и любовь
Еще припомнит молодое племя
Немногих уцелевших казаков.
3.
Пусть жизнь у каждого своя,
Но нас роднит одна дорога.
В твои края, в мои края
Она ведет во имя Бога,
Во имя дедов и отцов
И нашей юности во имя,
Мы повторяем вновь и вновь
Сияющее, как любовь,
Незабываемое имя
Страны, вскормившей нас с тобой,
Страны навеки нам родной.
В холодном сумраке Европы
Мы жадно ищем наши тропы,
Возврата к ней – и только к ней –
Единственной на чуждом мире:
К родным полям твоей Сибири,
К родным ветрам моих степей.
4.
Так кто же я? Счастливый странник,
Хранимый Господом певец
Иль чернью проклятый изгнанник,
Свой край покинувший беглец?
И почему мне нет иного
Пути средь множества путей,
И нет на свете лучше слова,
Чем имя родины моей?
Так что же мне? Почёт иль плаха,
И чей-то запоздалый плач,
Когда в толпу швырнет с размаха
Вот эту голову палач.
Ах, все равно! Над новой кровью
Кружиться станет вороньё;
Но с прежней верой и любовью
Приду я в царствие Твоё.
5.
Не всё, не всё проходит в жизни мимо.
Окончилась беспечная пора.
Опять в степи вдыхаю запах дыма,
Ночуя у случайного костра.
Не в сновиденьях, нет – теперь воочью,
В родном краю курганов и ветров,
Наедине с моей осенней ночью
Я всё приял, и я на всё готов.
Но голос прошлого на родине невнятен,
Родимый край от многого отвык,
И собеседнику обидно непонятен
Мой слишком русский, правильный язык.
Чужой, чужой – почти что иностранец,
Мечтающий о благостном конце,
И от костра пылающий румянец
Не возвратит румянца на лице.
Закурилась туманом левада,
Журавли улетели на юг, —
Ничего мне на свете не надо,
Мой далекий единственный друг.
Только старый курень у оврага,
Побуревший соломенный кров
Да мой стол, на котором бумага
Ожидает последних стихов.
Конь
«Конь казаку всего дороже
И ты, мой сын, им дорожи».
А. Туроверов (1852 г.)
«Что, мой верный друг, не весел,
Что грустишь, моя краса?
Я в торбе тебе навесил
Золотистого овса.
Что не ешь его проворно
А, мотая головой,
Вкусно пахнущие зерна
Рассыпаешь пред собой?
Иль меня ты, друг, не слышишь
И заветный сахарок
Не берешь, а только дышишь
На протянутый кусок.
Не кусаешь в шутку руки,
Не балуешься со мной, —
Иль почуял день разлуки,
Мой товарищ дорогой?»
«Нет, хозяин, я не болен,
Рад служить я казаку;
Но рассеять ты не волен
Лошадиную тоску.
Для меня давно не тайна,
Что сегодня ты принес
Лишь с похмелья и случайно
Этот сахар и овес.
Обо мне ты забываешь,
Подъезжая к кабаку, —
Одного меня бросаешь,
Кинув повод на луку;
Долго жду тебя на вьюге
У заснеженных перил, —
Сколько раз мои подпруги
Отпустить ты позабыл,
А потом, хвативши водки,
Зря вихляясь на бока,
Ты меня к чужой молодке
Гонишь вскачь от кабака;
Запотелый круп дымится
В непогоде ледяной,
И смеется вся станица
Над тобой и надо мной».
Казак
Ты такой ли, как и прежде, богомольный
В чужедальней басурманской стороне?
Так ли дышишь весело и вольно,
Как дышал когда-то на войне?
Не боишься голода и стужи,
Дружишь с нищетою золотой, —
С каждым человеком дружишь,
Оказавшимся поблизости с тобой,
Отдаешь последнюю рубаху,
Крест нательный даришь бедняку,
Не колеблясь, не жалея – с маху,
Как и подобает казаку.
Так ли ты пируешь до рассвета
И в любви такой же озорной, —
Разорительный, разбойный; но при этом
Нераздельный, целомудренно скупой.
Стихи к дочери
Над ковыльной степью веет
Жаркий ветер суховей,
И донская степь синеет
С каждым часом горячей.
И опять в полдневной сини,
Как в минувшие века,
В горьком запахе полыни
Вековечная тоска.
Знаешь ты, о чем тоскует
Эта горькая полынь?
Почему тебя волнует
Эта выжженная синь?
И тебе, рожденной где-то
В европейском далеке,
Так знакомо это лето
В суховейном ветерке?
Почему счастливым звоном
Вся душа твоя полна,
Как полна широким Доном
Эта лёгкая волна?
Почему у перевоза
И песчаных берегов
Ты почувствуешь сквозь слёзы
Дочериную любовь
И поймёшь, моя родная,
Возвращаяся домой,
Что нет в мире лучше края,
Чем казачий край степной.
Бабье лето
Стали дни прозрачнее и суше,
Осыпаться начинает сад;
Пожелтели розовые груши,
Золотые яблоки висят.
От плодов, от солнечного света,
На душе спокойней и ясней,
И сюда теперь приходит лето
Из своих пустеющих полей, —
Там летят по ветру паутины,
Все хлеба уже давно в снопах.
Бабье лето! Первые морщины,
Первые седины на висках.
Посмотри: над присмиревшей степью,
Над грозою отшумевшей, над тобой
Радуга изогнутая цепью
Поднялась средь пыли дождевой.
Посмотри, не пропусти мгновенье, —
Как сияет радужная цепь.
Это с небом ищет примиренья
Бурей растревоженная степь.
Я шел по дороге, и рядом со мной
Кружился листок золотой.
Летел он по ветру, потом отставал
И снова меня догонял.
Не это ль твоя золотая душа
Решила меня провожать,
Напомнить, что близок положенный срок –
Осенний дубовый листок?
Потерявши все, ты станешь чище,
Будешь милосердным и простым,
И придешь на старое кладбище
Посидеть под дубом вековым.
Без стремлений пылких, без обмана.
Жизнь, как есть! Смиренье и покой.
Хорошо под сенью великана
Отдыхать смущенною душой,
Птицей петь в его зеленой чаще
И листочком каждым дорожить.
Жизнь, как есть! Но жизнью настоящей
Только дуб еще умеет жить.
Грузно поднимаясь в поднебесье,
Он вершинами своих ветвей
Ничего уже почти не весит
В вознесенной вечности своей,
И, уйдя в подземный мир корнями,
Над безмолвием могильных плит,
Над еще живущими, над нами,
Как он снисходительно шумит.
Равных нет мне в жестоком счастьи:
Я, единственный, званый на пир,
Уцелевший еще участник
Походов, встревоживших мир.
На самой широкой дороге,
Где с морем сливается Дон,
На самом кровавом пороге,
Открытом со всех сторон,
На еще неразрытом кургане,
На древней, как мир, целине, —
Я припомнил все войны и брани,
Отшумевшие в этой стране.
Точно жемчуг в черной оправе,
Будто шелест бурьянов сухих, —
Это память о воинской славе,
О соратниках мертвых моих.
Будто ветер, в ладонях взвесив,
Раскидал по степи семена:
Имена Ты их, господи, веси –
Я не знаю их имена.
Пролетали лебеди над Доном.
Тронулся последний лед.
Ветер голосом счастливым и влюбленным
Не шумит над степью, а поет.
Он поет: мне незнакома жалость,
Я не знаю, что такое грусть, —
Все на свете мне легко досталось,
И легко со всем я расстаюсь.
Было их с урядником тринадцать, —
Молодых безусых казаков.
Полк ушел. Куда теперь деваться
Средь оледенелых берегов?
Стынут люди, кони тоже стынут;
Веет смертью из морских пучин…
Но шепнул Господь на ухо Сыну:
Что глядишь, мой милосердный Сын?
Сын тогда простер над ними ризу,
А под ризой белоснежный мех,
И все гуще, все крупнее к низу
Закружился над разъездом снег.
Ветер стих. Повеяло покоем.
И, доверяясь голубым снегам,
Весь разъезд добрался конным строем,
Без потери, к райским берегам.
1917 год
Казакам вчера прислали с Дона
Белый хлеб, сузьму и балыки,
А двенадцать ведер самогона
Сами наварили казаки.
Не страшит очередная пьянка, —
Стал теперь я крепче и сильней,
И душа, как пленная турчанка,
Привыкает к участи своей.
Сколько раз она слыхала сряду
Эту песню про зеленый сад:
Рассыпались яблоки по саду,
А казак не возвращается назад;
Понависли по-над Доном тучи,
Разгулялся ветер низовой,
Не водою, а слезой горючей
Хлынет дождь из тучи грозовой…
И не пленницей душа моя отныне,
А любовницею станет у стихов
В этот синий вечер на Волыни
Среди пьющих и поющих казаков.
Знамя
Мне снилось казачье знамя,
Мне снилось – я стал молодым.
Пылали пожары за нами,
Клубился пепел и дым.
Сгорала последняя крыша
И ветер веял вольней, —
Такой же – с времен Тохтамыша,
А, может быть, даже древней.
И знамя средь черного дыма
Сияло своею парчой, —
Единственной, неопалимой,
Нетленной в огне купиной.
Звенела новая слава,
Еще неслыханный звон…
И снилась мне переправа,
С конями, вплавь, через Дон…
И воды прощальные Дона
Несли по течению нас,
Над нами на стяге иконы,
Иконы – иконостас;
И горький ветер усобиц,
От гари став горячей,
Лики всех Богородиц
Качал на казачьей парче.
Покидал я родную станицу,
На войну уходя наконец.
На шипы подковал кобылицу
У моста наш станичный кузнец.
По-иному звенели подковы,
И казачки глядели мне вслед,
И станица казалася новой
Атаманцу семнадцати лет.
Казаки, расставаясь, не плачут,
Не встречают разлуку в слезах.
Что же слезы внезапные значат
На веселых отцовских глазах?
Почему материнские руки
Так дрожат, холодея, как лед?
Иль меня уже смерть на поруки
Забрала и назад не вернет?
Ах, отцовские горькие думы!
В полумертвом спокойствии мать!
Я в свои переметные сумы
Положил карандаш и тетрадь.
Это ты – еще детская муза –
Уезжала со мною в поход.
И, не чувствуя лишнего груза,
Кобылица рванулась в намет.
Казачка
Нас все пытаются с тобою разлучить,
Мне с детских лет доверчивая муза:
Тебя – бесплодному томленью научить,
Меня – поэзии картавой и кургузой.
Но нам ли, от мамаевых костров, —
Сквозь сотни лет, – пришедших к Перекопу,
Довериться баюканью метро,
Склоняясь челом на сонную Европу?
Тебе ль, с жестоким словом на устах,
Нести другое – не казачье – знамя,
Когда лежат у вечности в ногах
И совесть оскудевшая, и память?
И не тебя ли Пушкин воспевал,
Держа свой путь на вольные станицы,
Когда в горах еще шумел обвал,
Чтоб и тебе, и Дону поклониться?
С тобою одною Лермонтов вдвоем
Пел песню колыбельную..
Такую,
Что до сих пор растет богатырем
Праправнук твой, о Родине тоскуя,
Ты все, как есть, смогла перестрадать, —
Казачий шлях, – что Млечная дорога:
Есть сыновья? О них поплачет мать,
И Гоголь их проводит до порога.
О, как любил тебя Толстой потом, —
(Ты на него тогда и не глядела), —
И он жалел, что не был казаком;
Но ты никак об этом не жалела!
Покров
Эту землю снова и снова
Поливала горячая кровь.
Ты стояла на башнях Азова
Меж встречающих смерть казаков.
И на ранней росе, средь тумана,
Как молитва звучали слова:
За Христа, за Святого Ивана,
За казачий Престол Покрова,
За свободу родную, за ветер,
За простую степную любовь,
И за всех православных на свете,
И за свой прародительский кров.
Не смолкало церковное пенье,
Бушевал за стеною пожар;
Со стены ты кидала каменья
В недалеких уже янычар
И хлестала кипящей смолою,
Обжигаясь сама и крича…
Дикий ветер гулял над тобою
И по-братски касался плеча:
За Святого Ивана, за Волю,
За казачью любовь навсегда!..
Отступала, бежала по полю
И тонула на взморье Орда.
Точно пьяная, ты оглянулась, —
Твой сосед был уродлив и груб;
Но ты смело губами коснулась
Его черных запекшихся губ.
Бунт
Качаясь на плотах, висели казаки,
Спускаясь вниз по Дону караваном
Судов, еще не виданных в степи.
Река несла их бережно.
В пустыне
Всё было тихо.
За Пяти-избянской
Плоты пошли быстрее.
По низовью
Встречали их достойно казаки
Церковным звоном.
На юртах Черкасска,
У берегов стоял большой майдан,
На все майданы непохожий.
Молча
Все разом опустились на колени:
Земной поклон плывущим казакам.
Новочеркасск
Меня с тобою связали узы
Моих прадедов и дедов, —
Не мне ль теперь просить у музы
И нужных рифм, и нужных слов?
Воспоминаний кубок пенный,
Среди скитаний и невзгод,
Не мне ль душою неизменной
Испить указан был черед?
Но мыслить не могу иначе:
Ты город прошлых тихих дней,
И новый вихрь судьбы казачьей
Тебе был смерти холодней.
1.
Жизнь шла размеренно, нескоро,
Не трудно, но и не легко.
И купол золотой собора
Кругом был виден далеко.
Зимой снега, разлив весною,
А летом ветер, зной и пыль;
Но не мечтал никто иною
Сменить сегодняшнюю быль.
Служилый город и чиновный
Один порядок жизни знал,
И даже мостовой неровной
Вид никого не оскорблял.
По воскресеньям привозили
К базару уголь и каймак,
И на восток глядел средь пыли
В кольчуге бронзовой Ермак.
2.
Зимою молодежь гранила
Московской улицы панель,
А летом в сад гулять ходила,
Где старой башни цитадель
И где в киоске продавщица,
Блестя огнем задорных глаз,
Глядела, как меняет лица,
Стреляя в нос, холодный квас,
И отставные офицеры
В воспоминаньях прошлых дней
Венчали путь своей карьеры
Прогулкой чинной вдоль аллей.
3.
Балы не редкостью бывали,
На них полковник и кадет,
Не уставая, танцевали,
Топча безжалостно паркет,
И иногда мелькал средь танца,
Мечтою институтских лет,
Лейб-казака или атаманца
Мундир, пленяющий лорнет.
В театре с лихостью играли
В антрактах долгих трубачи,
И у подъезда поджидали
Извозчики и лихачи.
4.
Был атаман главою края,
Слугой России и Царей
И, облачением сияя,
Служил в соборе архирей,
О думе спорили дворяне
И об охоте невзначай,
Купцы о дегте и тарани,
В прохладных лавках, сев за чай.
Блюли закон, моляся Богу;
Хулили злобу, блуд и месть;
Все казаки ходили в ногу
И отдавали лихо четь.
5.
Учили те, кто побогаче,
Своих детей, поря за лень,
И реалист носил казачий
Лампас с кантами и чекмень.
Дул ветер зимний или жаркий –
Спал мирно город до зари;
Сквозил пролет к вокзалу арки,
Где проезжали все цари.
Черед часов был тих и плавен,
Крепка была родная лепь, —
И все забыли, что Булавин
Дымил пожаром эту степь.
6.
Степная быль дышала сонно,
Был тверд загар казачьих лиц,
Как воды медленного Дона,
Текла простая жизнь станиц.
Весну встречали в поле, сея,
Скотину выгнав из базов;
Под Пасху ждали иерея
К лампадам темных образов;
Косили в зной, возили кони
Снопы на шумное гумно,
Желтей червонца на попоне
Лежало новое зерно;
Зимой же спали, песни пели;
Деды, хваля минувший век,
Хлебали взвар и с хлебом ели
Арбузный мед, густой нардек.
7.
Не к жизни бражной и беспечной
Взывал, спокойствием маня,
Средь вишняка дымок кизечный
Над мирным кровом куреня.
Страны померкнул образ древний.
Средь электрических зарниц
Никто не отличал деревни
От вольных некогда станиц.
Покоем грезили левады,
И стал казак с былым не схож,
Неся на чубе лоск помады
Под рип резиновых галош.
8.
Февраль принес с собой начало.
Ты знал и ждал теперь конца.
Хмельная Русь себя венчала
Без Мономахова венца.
Тебе ль стоять на Диком поле,
Когда средь вздыбленных огней
Воскресший Разин вновь на воле
Сзовет испытанных друзей?
Ты знал – с тобой одним расплата
За тишь романовского дня.
Теперь не вскочит пылкий Платов,
Тебя спасая, на коня.
9.
Давно оплеванный призывом
Серели мокрые листки;
С тоской кричали и надрывом
Внизу вокзальные свистки.
В тумане сумрачно темнели
Бульваров мокрых тополя,
А партизаны шли и пели:
«Увидим стены мы Кремля».
Гудели пушки недалеко,
И за грехи своих отцов
Шли дети к смерти одиноко
И впереди их Чернецов.
10.
Кружились вихри снеговые
Над свежей глиною могил.
Знал Каледин, кого впервые
Он на кладбище проводил.
Мела метель. Покорно ждали
Неотвратимого конца;
Но эти дни зачаровали
Снегами юные сердца,
И стало тесно и немило
В глухих родительских домах,
Когда свой знак нашил Корнилов
На партизанских рукавах.
11.
Зарю казачьего рассвета
Вещал речами мудро Круг,
Цвело надеждой это лето
И тополей кружился пух.
Несли к собору из музея
Знамена, стяги, бунчуки.
И, дикой местью пламенея,
Восстав, дралися казаки.
А там, где раньше были дачи,
Полков младых ковалась крепь.
Блестел собор с горы иначе –
Иной теперь вставала степь.
12.
И над дворцом зареял гордо,
Плеща по ветру, новый флаг;
Звучало радостно и твердо
И danke shoen, и guten Tag[43].
Открылись снова магазины.
Забыв недавнее давно,
В подвалах налили грузины
Гостям кавказское вино.
И все собою увенчала
Герба трехвековая сень,
Где был казак нагой сначала,
Потом с стрелой в боку олень.
13.
О эти дни кровавых оргий, —
Ты для себя сам стал чужим.
Побед минутные восторги
Летели прочь, как легкий дым,
И ты уверен был заране –
Не властны в эти дни вожди,
И пламя буйное восстаний
Зальют осенние дожди.
14.
Но вновь за мертвенной зимою,
В последний раз хмельна, красна,
Играла полою водою
Твоя последняя весна.
Молниеносные победы
Благословлял весенний дух,
И расцветали вновь обеды,
Молебны и речистый Круг.
15.
Британцы, танки и французы.
Как дань восторгов и похвал,
Надели английские блузы
И гимназист, и генерал.
Кто не был бодр, кто не был весел,
Когда на карте за стеклом
Осваг победный шнур повесил
Между Одессой и Орлом?
И все надежды были правы –
На север мчались поезда.
Была тускла средь белой славы
Пятиконечная звезда.
16.
Как был прекрасен и возвышен
Высокий строй газетных слов.
Казалось всем, что был уж слышен
Кремлевский звон колоколов.
Блестели радостные взоры;
Под громы дальних канонад,
Как порох, вспыхивали споры
Кому в Москве принять парад,
Кто устранит теперь препоны,
Когда еще повсюду мгла –
Орел двуглавый без короны
Или корона без орла.
17.
Дымилась Русь, горели села,
Пылали скирды и стога.
И я в те дни с тоской веселой
Топтал бегущего врага,
Скача в рядах казачьей лавы,
Дыша простором диких лет.
Нас озарял забытой славы,
Казачьей славы пьяный свет.
И сердце все запоминало, —
Легко рубил казак с плеча,
И кровь на шапке засыхала
Зловещим цветом сургуча.
18.
Тамбов. Орел. Познал обмана
Ты весь чарующий расцвет,
Когда смерч древнего бурана
Сметал следы имперских лет
И над могилою столетий
Сплелися дикою гурьбой
Измена, подвиги и плети,
И честь, и слезы, и разбой.
19.
Колокола могильно пели.
В домах прощались, во дворе
Венок плели, кружась, метели
Тебе, мой город, на горе.
Теперь один снесешь ты муки
Под сень соборного креста.
Я помню, помню день разлуки,
В канун Рождения Христа.
И не забуду звон унылый
Среди снегов декабрьских вьюг
И бешеный галоп кобылы,
Меня бросающей на юг.
Военщина
1.
Я из Африки принес
Голубую лихорадку,
Я в Париж к себе привез
Деревянную лошадку.
Иностранный легион.
Первый конный полк. Конечно,
Самый лучший эскадрон,
На рысях ушедший в вечность.
2.
Восемь строчек завещанья
К уцелевшим другам, чтоб
В неизбежный день прощанья
Положили мне на гроб
Синеглазую фуражку
Атаманского полка
И прадедовскую шашку
С лентой алой темляка
Станица Старочеркасская, казаком которой являлся Николай Туроверов
Каменское реальное училище (ныне педколледж), где обучался Н. Н. Туроверов
Дом в станице Каменской, где Н. Н. Туроверов жил с 4-х лет
Извещение Н. Н. Туроверову о зачислении его в университет. 1923 г.
Студенческая анкета Н. Н. Туроверова
Автограф Н. Н. Туроверова
Новогодняя открытка от Туроверовых. 1963 г
Студенческий билет Николая Туроверов
Николай Туроверов (справа), его жена Юлия Александровна с дочерью Наташей. Сербия
Николай Туроверов с женой Юлией
Николай (справа) и Александр Туроверовы
Н. Н. Туроверов
Николай Туроверов в Африке
Николай Туроверов (в первом ряду, в центре) в отряде Французского Иностранного легиона
Николай Туроверов – командир эскадрона 1-го кавалерийского полка Французского Иностранного легиона
Н. Н. Туроверов во время службы во Французском Иностранном легионе
Ирина Ивановна Туроверова
Дарственная надпись Николая Туроверова Ирине Поповой (Туроверовой). 1942 г.
Александр Туроверов – брат Николая Туроверова
Машинописный текст стихотворения Н. Н. Туроверова
Автограф Н. Н. Туроверова
Н. Н. Туроверов с племянниками Николаем и Иваном
Н. Н. Туроверов на отдыхе
Н. Н. Туроверов на службе в банке «Диас». Париж. 1950-е гг.
Николай Николаевич Туроверов: казак, воин, поэт. Париж (Франция). 1925 г.
Н. Н. Туроверов за работой над стихами. 1968 г.
Н. Н. Туроверов в своей квартире с обширной библиотекой
Сообщение в журнале «Военно-исторический вестник» о кончине Н. Н. Туроверова. 1972 г.
Памятник на могиле Н. Н. и Ю. А. Туроверовых на кладбище Сент-Женевьев де Буа под Парижем
Книга донских историков М. П. Астапенко и Е. М. Астапенко об Н. Н. Туроверове., вышедшая в 2008 году в ростовском издательстве «Странник»
Мемориальная доска в честь Н. Н. Туроверова в станице Старочеркасской. Открыта 13 октября 2007 года
Астапенко М. П. и Г. Д. у мемориальной доски Н. Н. Туроверову. 13.10.2007
Туроверовский праздник в Атаманском дворце станицы Старочеркасской. Март 2011 г.
Выступление фольклорного ансамбля Старочеркасского музея на Туроверовском празднике в Атаманском дворце станицы Старочеркасской. Март 2012 г.
Возложение цветов к мемориальной доске Н. Н. Туроверова на стене Атаманского подворья в станице Старочеркасской участниками Туроверовского праздника. Март 2012 г.
Племянники Н. Н. Туроверова Николай и Иван Туроверовы, проживающие в Париже, в станице Старочеркасской с писателем М. П. Астапенко. 29.9.2013 г. Фото И. М. Василенкова
Возложение в день 115-летия Н. Н. Туроверова: школьники Старочеркасской школы, атаман Аксайского юрта С. И. Марков, писатель М. П. Астапенко 31 марта 2014 г.
Здесь, у алтаря Донской церкви Свято-Донского мужского монастыря станицы Старочеркасской, под столетним дубом, Николай Туроверов будет перезахоронен с кладбища Сент-Женевьев де Буа под Парижем
// «Дон». 1992. № 1–2. С.80.
Хохульников К. Н. Всё отдал жизни, только лиру свою до гроба сохранил… В кн. Н. Н. Туроверов. Горечь задонской полыни… Составитель К. Н. Хохульников. Ростов-на-Дону, 2006. С.4.
Государственный архив Ростовской области (ГАРО). Ф.304. Оп.1. Д.6172. Л.2. Данные из ГАРО любезно предоставлены авторам издателем и главным редактором Международного еженедельника «МИР и ОМОНИА» Ингой Абгаровой.
ГАРО. Ф.304. Оп.1. Д.6172. Л.2.
Донцы XIX века. Т. 1. С. 447–449.
Юридический справочник для округа Новочеркасской судебной палаты. Сост. С. П. Осинский и А. Г. Шершевский. Ростов-на-Дону, 1914. С.74.
ГАРО. Ф.304. Оп.1. Д.6172. Л.2.
Сухоруков В. Д. Историческое описание Земли войска Донского. С.324.
// «Донские епархиальные ведомости». № 17. 1891. С.719.
// «Дон. епарх. вед.». № 17. 1891.. С.720.
Сухоруков В. Д. Статистическое описание Земли донских казаков, составленное в 1822–1832 годах. Новочеркасск, 1891. С.102.
Сухоруков В. Д. Статистическое описание Земли донских казаков, составленное в 1822–1832 годах. Новочеркасск, 1891. С.178.
РГИА. Ф.799. Оп.33. Д.397. Лл.31–35.
«Донские епархиальные ведомости». № 17. 1891. С.720.
Там же.
Там же. № 8. 1900. С.156.
Богачев В. М. Очерки географии Всевеликого Войска Донского. С. 117.
Хохульников К. Н. Всё отдал жизни, только лиру свою до гроба сохранил… С. 4–5.
Хохульников К. Н. Храня бессмертники сухие… // «Казаки России». Январь 2000 года. С.74.
Туроверов Н. Первая любовь. //«Казачий Круг». 1992. № 2. С.58.
Хохульников К. Н. Всё отдал жизни, только лиру свою до гроба сохранил… С.5.
Дробышев В. Певец донских степей… // «Литературная Россия». 27 апреля 2001 года. С.13.
Хохульников К. Н. Всё отдал жизни, только лиру свою до гроба сохранил… С.8.
Хохульников К. Н. Всё отдал жизни, только лиру свою до гроба сохранил… С.8.
Туроверов Николай. Стихи. Париж, 1965. С.10.
Туроверов Николай. Стихи. Париж, 1965. Туроверов Николай. Стихи. Париж, 1965. С.10. С. 18–19.
Казачество. Мысли современников о прошлом, настоящем и будущем казачества. Ростов-на-Дону, 1992. С.245.
Там же.
Адамович Г. Рецензия на книгу Н. Туроверова «Путь». // «Звено». № 5. 1928. С.281.
Струве Г. Русская литература в изгнании. Париж.,1984. С.353.
Адамович Г. Литературные заметки. // «Последние новости». 28 октября 1937 г.
Ходасевич В. Двадцать два. // «Возрождение». 28 июня 1938 г.
// «Русская жизнь». Сан-Франциско. 23 марта 1991 г.
// Общеказачий журнал. 1951 г. Октябрь.
Туроверов Николай. Стихи. Париж, 1965. С.84.
Хохульников К. Н. Художник П. М. Поляков. // Молот. 30 мая 1992.
Хохульников К. Н. Всё отдал жизни, только лиру свою до гроба сохранил… С.23.
Хохульников К. Н. Всё отдал жизни, только лиру свою до гроба сохранил… С.24.
Там же. С.25.
Николай Туроверов. Стихи. Кн. 5. Париж, 1965. С. 160.
Амочаев А. И. Поэт Николай Николаевич Туроверов. С. 6.
См.: Туроверов Николай. Двадцатый год – прощай, Россия! // Предисловие Виктора Леонидова. М., 1999. С.5.
Большое спасибо, доброе утро (нем.)