<p>Марина Крамер</p> <p>Вальс бывших любовников</p>

Девушка сидела на скамье у входа в кинотеатр. Обычная девушка – с каштановыми чуть вьющимися волосами, из-под расстегнутого оливкового плаща видно платье в мелкую черно-белую «лапку», черные колготки на слегка полноватых для стройной фигуры ногах, черные туфли на высоком каблуке. Странными были только солнечные очки, закрывавшие все лицо, – это в семь-то часов утра, да в сентябре, когда погода солнцем уже не так балует… Уместнее был бы какой-то зонт – сверху накрапывало.

Дворник, отложив метлу, подошел к девушке:

– Ты чего в такую рань, красавица? Кинотеатр с восьми работает.

Девушка не ответила, даже не пошевелилась, и дворник легонько дотронулся до плеча:

– Рановато, говорю… – и осекся, потому что девушка вдруг съехала влево, как тряпичная кукла, но даже после этого ничего не сказала. – Эй… эй, ты чего тут? – испуганно прошептал дворник, протянув руку и сняв очки, и тут же отпрянул назад – на него смотрели широко открытые мертвые глаза, а откуда-то вдруг раздалась мелодия вальса.

Кое-как вернув очки назад, дворник трясущимися руками вытащил из кармана оранжевого комбинезона телефон и набрал экстренный номер:

– Полиция? У кинотеатра «Мир» на лавке девушка мертвая сидит. Да… совсем, говорю, мертвая…

* * *

Из кухни пахло кашей, Лена поняла это, едва открыла глаза и, еще сонная, села в постели.

– Похоже, Горский сдержал обещание, – пробормотала она, откидывая одеяло и спуская ноги на пол. – Каша по утрам – что может быть хуже?

Филипп Горский вот уже полгода на правах законного супруга «перевоспитывал» Лену, заставляя завтракать по утрам. Он совершенно справедливо считал, что хотя бы эту трапезу Крошина должна соблюдать, так как пообедать, а иногда и поужинать при ее работе удается далеко не всегда.

Старший следователь Елена Денисовна Крошина раньше на такие мелочи внимания не обращала, но с появлением в ее жизни Филиппа вообще многое изменилось. Например, ее место жительства – со съемной квартиры муж перевез ее в свою не очень большую, но хорошую и расположенную гораздо ближе к зданию Следственного комитета, где Лена работала, – теперь можно было ходить пешком через сквер, а не трястись в трамвае.

Они на удивление быстро «притерлись» в бытовом плане. Два старых холостяка, как в шутку называла их подруга Лены актриса Юлия Воронкова, сумели подстроиться друг под друга и совершенно безболезненно начать существовать в одном пространстве. Самое же странное заключалось в том, что привыкшая брать на себя все заботы о мужчине Лена вдруг с удовольствием отказалась от этой привычки и принимала от мужа знаки внимания, которые прежде всегда оказывала сама, просили ее об этом или нет.

– Знаешь, это оказалось так здорово, – признавалась она Воронковой через месяц после того, как они с Горским съехались, – когда не надо думать ни о чем, не надо беспокоиться – за тебя все решают, тебя окружают заботой… Немного непривычно, конечно, но так здорово…

– Да наконец-то! – фыркнула со смехом Юлька. – Нашелся мужик, который объяснил тебе, что в отношениях должно быть наоборот – не ты бегаешь, а за тобой. И не заводи мне тут старую песню про «каждому свое», я ее наизусть знаю. А Фил – молодец.

– Да, – согласно кивнула Лена, – он не просто молодец. Ты не представляешь, какой он умный, Юлька. Я даже не думала, что в одном человеке может уместиться столько разных положительных качеств…

– Но-но, аккуратнее, – засмеялся вошедший в этот момент в комнату Филипп, – а не то могу решить, что я святой.

– О, тогда Крошина создаст алтарь и будет на тебя молиться, – захохотала в ответ Юлька.

Сегодня, стоя под душем, Лена вновь и вновь удивлялась тому, как быстро и легко она смогла довериться кому-то. И это оказалось вовсе не так страшно, как казалось ей раньше. Филипп оказался именно тем человеком, с которым ей было уютно и комфортно даже просто молчать, обнявшись перед телевизором за просмотром фильма, например.

Муж всегда внимательно относился к ее работе – в том смысле, что понимал, как порой бывает сложно женщине-следователю. Он не выспрашивал подробностей, но если Лена сама вдруг хотела поговорить о чем-то, Филипп оставлял все свои дела и выслушивал ее, порой даже давая какие-то советы.

– Лена, у тебя телефон разрывается, – постучал в ванную муж, и Крошина, высунувшись из-за шторки, спросила:

– Кто это?

– Андрей.

Майор Паровозников мог звонить в такую рань исключительно по делу, потому Лена, наскоро ополоснувшись, обернулась полотенцем и выскочила из ванной:

– Да, слушаю.

– Утро недоброе, начальница, – поприветствовал ее Андрей. – Машина у подъезда, собирайся быстрее.

– Труп?

– Ну нет, кофе с тобой попить хочу, нашел идеальный предлог, – разозлился вдруг оперативник. – Конечно, труп! Собирайся, говорю.

Лена положила мобильный на стол в кухне и метнулась в спальню к шкафу с одеждой. Горский, уже привыкший к таким утренним звонкам, взял с полки небольшой термос и принялся переливать туда свежесваренный кофе из медной джезвы.

– Я тебе бутерброды с собой положу, – громко сказал он, заворачивая в пакет несколько ломтиков ржаного хлеба с творожным сыром, огурцом и лососем.

– Спасибо, – откликнулась Лена, пытаясь попасть в рукав водолазки. – Я их в огнедышащую пасть Паровозникова буду кидать, чтобы он меня не сожрал по дороге.

– Что, злится?

– Да… видно, что-то из ряда вон…

Через пять минут Лена стояла в прихожей и выбирала между туфлями и кроссовками – спортивную обувь она не любила, но иной раз в ней было куда удобнее, чем на каблуках, потому что местом преступления могло оказаться что угодно – от свалки до берега реки. Вот и сегодня кроссовки победили.

– Все, Фил, я побежала. – Лена встала на цыпочки и чмокнула мужа в щеку. – Во сколько вернусь, не знаю…

– Я уже привык, – усмехнулся Горский, передавая ей пакет с термосом и бутербродами. – Но я тоже сегодня поздно буду, вечером совещание в главке.

– Ну… тогда встретимся ночью. – Лена еще раз поцеловала его и выскочила за дверь.

Андрей Паровозников, двухметровый красавец-блондин с чуть вьющимися волосами, напоминавший, скорее, викинга из скандинавских эпосов, чем майора полиции, курил у старенькой «Мазды» и нервно посматривал в сторону подъезда, откуда появилась Лена.

– Никак расстаться не могли? – мрачно спросил он, отправляя окурок в урну.

– Ты чего такой? – проигнорировала Лена, забросив пакет на заднее сиденье.

– Торчу тут, как влюбленный семиклассник!

– Ну не торчал бы – в чем проблема? Служебку не могли прислать?

– В следующий раз на служебке и поедешь. Садись, нас там ждут давно.

Лена забралась на переднее сиденье, пристегнулась и посмотрела на усевшегося за руль Паровозникова:

– Информация есть?

– Информации – хоть ложкой хлебай. Помнишь труп на лавке у кинотеатра в марте? И еще один – через два месяца после? – выезжая из двора, спросил Андрей.

– Опять Зритель? – Такое негласное прозвище дали убийце оперативники.

– Почерк тот же. Там начальство из кителя выскакивает – требует как можно скорее отчитаться о проводимых мероприятиях, в городе вот-вот паника начнется – журналисты раздувают. Оно и понятно – маячит третий «глухарь» с одинаковыми обстоятельствами за полгода. И неизвестно, последний ли. Смахивает на серию – не кажется? Вот тебя и дернули, дела объединяют, теперь это все – твое.

– Ну одно и так было у меня, – вздохнула Лена. – А еще одно – у Петьки Крашенинникова.

– Тогда вообще не о чем волноваться – тебе одним больше, одним меньше.

Крошина только головой покачала. Андрей всегда разговаривал с ней вот таким полушутливым тоном, в котором иной раз проскальзывало нечто похожее на легкую издевку. Он, конечно, границ приличия не переходил, но порой не отказывал себе в удовольствии поддеть Крошину.

«А вот сама виновата, – думала она в такие моменты. – Не надо было роман крутить на работе».

Роман был давно закончен, она даже успела выйти замуж, однако Андрей так и не перестал то и дело поддевать ее по поводу и без.

– Слушай… а кинотеатры ведь все разные, да? – спросила Лена, вынув из сумки блокнот и просматривая записи.

– Тонкое наблюдение! – фыркнул Андрей. – Жизнь с фээсбэшником сделала тебя проницательной.

– Так, хватит! – отрезала Крошина. – Оставь в покое моего мужа, ясно?

– Ну куда мне, я и так его не трогаю на всякий случай. Какой дурак будет связываться с человеком, из окна кабинета которого отчетливо виден Магадан? – хмыкнул Паровозников, сворачивая в переулок. – А как выглядит тюрьма ФСБ изнутри, я отлично знаю – благодаря ему, кстати.

– А о том, что благодаря ему ты оттуда вышел с абсолютно чистой биографией и восстановленной репутацией, конечно, элегантно умолчишь?

– Уела, – признал Андрей. – Ладно, хватит, в самом деле, закончили утреннюю зарядку. Кинотеатры все разные, и остался он в городе всего один – ну, в смысле, что только у одного еще трупов не находили. Возьми карту в бардачке.

Лена вынула потрепанную карту города, развернула и увидела красные отметки мест преступления, а также обведенное кружком название «Юбилей» в Северном районе.

– Получается, следующий труп надо ждать там, – пробормотала она.

– А ты оптимистка, Крошина, – снова фыркнул Паровозников. – И, главное, поразительно человеколюбива.

– Ну ты же понял, что я имела в виду.

– Я-то понял… Но знаешь… Зритель тоже вряд ли совсем дурак, он ведь не может не понимать, что мы его там будем ждать.

– Маньяки не изменяют ритуалу, для них крайне важно придерживаться именно той схемы, что возникла в голове.

– Получается, нам осталось дождаться у «Юбилея» чувака с трупом девушки на плече. И ждать, судя по всему, нам осталось не так долго – промежутки между обнаружением тел сокращаются, надо только понять, с какой периодичностью, но я в математике вообще деревянный.

– Погоди, – поморщилась Крошина. – Иногда твой похоронный юмор меня с мысли сбивает. Давай прикинем, что у нас вообще есть по этим трупам. Место обнаружения – лавки у кинотеатров. Солнечные очки на лицах. Черные колготки. – Лена заглянула в блокнот. – Да… плащи практически одинаковые, платья в «гусиную лапку» – слушай, он их, похоже, переодевает.

– И ты только сегодня это заметила?

– Заподозрила на втором трупе, но сегодня наверняка подтвердится, потому что это тоже ритуал. Что еще? Да – обе девушки шатенки с вьющимися волосами.

– Еще музыка, – подсказал Андрей. – Ну то, что Зритель – маньяк, стало понятно примерно на втором трупе. Вопрос в другом – как нам его вычислить? Не думаю, что ты очень хочешь спустя пару дней осматривать очередное тело у кинотеатра. – Паровозников припарковал машину за довольно старым зданием кинотеатра «Мир». – Пойдем посмотрим, что здесь.

Нырнув под полосатую ленту, чуть приподнятую для нее Паровозниковым, Лена двинулась к скамейке, возле которой уже вовсю работали эксперты.

В тот момент, когда она приблизилась, Николаев как раз снял с убитой темные очки, повертел в руках:

– Китай, штамповка, пучок за пятачок. Здрасьте, Елена Денисовна, утречко доброе.

– Куда уж добрее… – Лена наклонилась, всматриваясь в белое лицо мертвой девушки. – Что скажете, Алексей Никитич?

– А что тут сказать? Смерть наступила часов шесть назад, точнее скажу после вскрытия. Причина смерти, скорее всего, асфиксия, видишь, вот тут – заметные следы пальцев? – Он кончиком шариковой ручки очертил пару кругов в воздухе около шеи трупа. – И рука мужская, пальцы крупные.

– А на двух предыдущих ведь так же было?

– Так же. Но про отпечатки не спрашивай, в перчатках работали.

– А на одежде, на очках – ничего? Ведь должен же он был как-то одевать все это на труп? Тоже в перчатках?

Николаев посмотрел на нее почти с жалостью:

– Ты, Елена Денисовна, после замужества вообще нюх потеряла. Чего вопросы-то идиотские задаешь? Если бы что-то было, неужели бы я в отчете не указал, а?

– Вы сговорились, что ли? – возмутилась Лена. – Что вы меня замужеством попрекаете – и Паровозников, и вы?

– Ну Паровозников-то понятно…

– Алексей Никитич, может, хватит? Вы осмотр тела закончили?

Николаев покачал головой:

– Отойди пока в сторонку, мне еще минут пять – семь надо.

– А плеер?

– Вот он, – эксперт показал на лежавший на скамье рядом с телом дешевенький плеер, включавшийся как раз в момент, когда кто-то прикасался к телу.

Сейчас музыки не было, но Лена спросила:

– Опять вальс?

– Да, Дога, из «Мой ласковый и нежный зверь». Все, иди, не мешай.

Крошина повернулась и пошла к Паровозникову, который возвышался над приземистым дворником, опиравшимся на метлу и то и дело кашлявшим.

– … и вот, значит, говорю – мол, ты чего так рано, кинотеатр-то не работает еще… – говорил дворник глуховато. – А она молчит… я ее тогда за плечо… а она – раз! – и в сторону съехала… и музыка, будь она неладна… – Снова раздался кашель.

– А кто-то еще был рядом? Ну, может, мимо проходил, стоял где-то неподалеку? – спросил Андрей, переждав, пока дворник откашляется.

– Да не было никого… точно, не было. Здесь место такое – только днем многолюдно, а утром почти и не ходит никто, – объяснил тот. – Видите, какой парк заброшенный? Никому ничего не надо… – Он махнул рукой в сторону давно запущенного парка, который выглядел довольно зловеще – среди начавшей желтеть листвы торчали огромные старые ветки, совершенно сухие и похожие на причудливых чудовищ, кустарники разрослись настолько, что почти совсем перекрывали наполовину разрушившиеся старые асфальтовые дорожки, бывшие некогда аллеями. – Тут ведь даже фонаря ни одного целого нет.

– Управление зеленого хозяйства в большом долгу, – пробормотал Паровозников. – А что, отец, ты сам-то на работу во сколько приходишь?

– Да как… обычно-то в шесть подметаю уже, а сегодня вот еле встал… температура, будь она неладна, продуло, видно, на рыбалке вчера, – пожаловался дворник, вытирая вспотевший лоб стареньким полотенцем, висевшим на шее. – Так что сегодня я где-то в половине седьмого пришел.

– И пока инструменты доставал, никого тоже не видел?

– Так инструменты у меня в подсобке, во-о-он, видите, дверь коричневая? – он указал пальцем куда-то вправо, и Лена, переведя взгляд, увидела крашенную коричневой краской металлическую дверь, которая сейчас была распахнута настежь. – Вся площадка эта как на ладони.

– И вы оттуда девушку заметили? – спросила она.

– Заметил, – кивнул дворник. – Еще подумал – чего с утра-то сидит? А потом, как мести-то начал, гляжу – а она странно так сидит, не шевелится совсем… и очки еще эти – солнца-то и нет… – Дворник снова зашелся в кашле, стараясь отвернуть лицо от Андрея и Лены.

– Пойду похожу вокруг, – сказала Крошина. Паровозников напрягся:

– Далеко одна не шастай… погоди-ка… Левченко! Саша! – крикнул он, и откуда-то из-за здания появился лейтенант Левченко:

– Тут я, Андрей Александрович.

– Прогуляйся с Еленой Денисовной, она хочет окрестности осмотреть, а там даже фонарей нет, зато наверняка есть бомжи и собаки бродячие.

Вместе с Левченко Лена долго бродила по заброшенному парку и вдруг остановилась, глядя под ноги.

– Смотри… – Она указала пальцем на две нечеткие борозды. – Вот оттуда убийца тело принес. Вернее, притащил – следы волочения видишь? – Лена присела на корточки и вгляделась в еле заметные дорожки. – Надо туфли ее осмотреть, скорее всего, там на задниках остались следы или частицы почвы.

– Нет, Елена Денисовна, туфли на убитой абсолютно чистые, – вздохнул оперативник. – Все протерто.

– Надо же, педант какой… – пробормотала Крошина, вставая. – Но ты ведь видишь следы?

– Вижу, – кивнул Левченко. – Четкие дороги. Похоже, в заборе дальше есть дыра – глянем?

Они двинулись вдоль следов и уткнулись в огораживавший весь периметр парка забор из металлических прутьев, оканчивавшихся коваными завитушками. В одной из секций действительно не хватало нескольких прутьев, и Саша, осмотрев оставшиеся, уверенно сказал:

– Надо звать эксперта. Видите, вот тут… – Он, не касаясь рукой прута, очертил круг примерно на уровне Лениного уха.

Крошина присмотрелась и тоже увидела маленькое ржаво-коричневое пятно на облупившейся голубой краске.

– Интересно, чья кровь, – пробормотала она, вынимая телефон.

– Точно не убитой – высоко. Она же не на своих двоих пришла, он ее явно на машине сюда привез, втаскивал через эту дыру. Скорее всего, покачнулся, равновесие не удержал и оцарапался.

– Получается, убийца не очень высокого роста, да? – задумчиво протянула Лена, рассматривая пятно и держа у уха телефонную трубку, в которой раздавались длинные гудки. – След на уровне моего уха – что он мог оцарапать? Щеку?

– Ну почему? Плечо вполне мог.

– Только если был в майке. А погода, сам видишь… Алло, Алексей Никитич, вы с телом закончили? Тогда подойдите к нам, мы тут с Левченко кое-что нашли. Да, мы у забора в правой стороне от вас. И аккуратнее, там на траве следы волочения.

Спустя двадцать минут Николаев, осматривавший прутья забора, позвал Лену, и она, подойдя, увидела, как он указывает пальцем на довольно нечеткий отпечаток ноги на узкой полоске земли между забором и тротуаром.

– Следочек. – Николаев присел и коснулся правого края следа. – Следочек левой ноги, принадлежит, скорее всего, мужчине.

– Это почему?

– А размер не меньше сорок пятого, сама-то посмотри.

– Ну и что? А кровь на заборе в районе моего уха. Это может быть мужчина маленького роста? С таким размером? Не складывается.

Николаев поднял голову и посмотрел Лене в лицо снизу:

– Ну возможно… возможно ты и права… кровь-то на заборе действительно низковато… Получается, что мужичок ростом чуть выше тебя, Денисовна… или такого же примерно роста. Но размер… и руки немаленькие, если вспомнить расположение синяков на шее убитой…

– Алексей Никитич, – вдруг спросила Лена, – а ведь все жертвы одеты примерно одинаково, да? Но не всегда по сезону, вы заметили?

Эксперт поднялся, отряхнул руки и внимательно посмотрел на Крошину:

– А ведь правда… первый труп нашли в марте – и тоже был плащ, платье и туфли, вообще не по погоде…

– А второй, – подхватила Лена, воодушевленная тем, что внезапно нащупала какую-то общую нить между убийствами, – второй – в мае, в последних числах, но май в этом году был аномально жаркий, и плащ и колготки даже утром были явно лишними! И потом, вся одежда на жертвах очень похожа – как будто их выбирали специально…

– … или специально покупали эту одежду где-нибудь в недорогих магазинах, – выдал свою версию подошедший Андрей. – Или шили на заказ. Тебе же такая мысль в голову приходила?

Ответить Лена не успела, вмешался Николаев:

– Мне – нет. А с чего ты так решил?

Паровозников укоризненно посмотрел вдруг на Николаева:

– А у нас эксперт стал пропускать очевидные вещи. На платье сегодняшней жертвы либо подчистую срезаны этикетки в таких местах, где обычно женщины их не оставляют, либо их там изначально не было. Зато на плаще с изнанки есть наклейка с размером – пластиковая, с ней тоже никто не ходит, она непременно будет колоться. А на подошве туфли – ценник, и он, кстати, затоптан ровно так, как это можно сделать, только примеряя туфли в магазине. Если бы убитая в них хоть раз по асфальту прошлась, это было бы видно.

Николаев заметно побледнел – он был хорошим экспертом и никогда не пропускал мелочей, а здесь так очевидно прокололся.

– Не понимаю, как такое… – пробормотал он. – Надо посмотреть одежду с двух предыдущих тел… не может быть, чтобы я…

– Да ладно, Алексей Никитич, всякое бывает, – успокоила его Лена. – Сейчас закончим тут, поедем и все еще раз внимательно вместе посмотрим. Андрей, что насчет личности убитой?

– Документов нет.

– Ну это было бы слишком просто… Надо смотреть все материалы по двум предыдущим трупам, искать точки соприкосновения помимо одежды и мест обнаружения тел.

– Ну мы с тобой уже вроде сошлись на том, что все – шатенки с вьющимися волосами.

– Этого мало, тебе не кажется? – Она подняла голову и посмотрела в лицо возвышавшегося над ней Андрея. – Только типаж? И все? А кинотеатры почему тогда? И вальс этот?

– Может, типаж какой-то актрисы? – подал голос Николаев. – Из того же, например, фильма, что и музыка?

– Может, – согласно кивнула Лена. – В общем, работы полно, как всегда…

Вместе с Николаевым они тщательно осмотрели вещи с двух предыдущих трупов. Вещи так и остались лежать в бюро, упакованные в пакеты.

– Действительно, прокололся я, прав Андрей, – пробормотал эксперт, снимая очки. – Туфли новые, стирание этикеток на подошве соответствует только примеркам в магазине, не больше. На платье первой жертвы есть этикетки – ярлычок на воротнике изнутри и еще несколько в левом шве, а вот на платье второй уже ничего нет. И не похоже, чтобы срезано, скорее, сразу не было… – Выглядел теперь Николаев абсолютно расстроенным, Лене даже стало жаль его.

– А родственники убитых девушек вещи не опознали, если я верно помню, – заметила она, роясь в ежедневнике. – Да, точно. Никто из родственников второй жертвы вещи не узнал. Надо еще у Крашенинникова уточнить, как с его убитой было… Попробовать поискать, в каких магазинах продавали подобные платья и плащи?

– А если Зритель их через интернет покупает? И платье на сегодняшней жертве может быть и не из магазина, как и на второй.

– Н-да… это усложнит мне задачу, конечно. Представления не имею, за что взяться, – призналась Лена. – Придется по второму кругу родственников опрашивать, вдруг что-то общее все-таки найду.

– Общего у них, Елена Денисова, причина смерти, маньяк по кличке Зритель и вместо похоронного марша красивый вальс, – вздохнул Николаев. – Девушки задушены, причем без применения удавок – руками, что довольно странно, если этот Зритель имеет субтильное телосложение.

– А мы на этом зациклились, потому что кровь на заборе расположена низко? – спросила Лена. – Других-то данных за эту версию нет.

– Ну почему… – Николаев потер переносицу. – Руки мужские, но не огромные, кстати, почти как мои.

– А большой размер ноги? Мутант какой-то… А так вообще может быть?

– Вполне. Вот и думай…

Думать Лена направилась к себе в кабинет, заварила кофе и, усевшись за стол, подперла кулаком щеку.

«Что у меня есть? Три убитые девушки примерно одного типажа, после смерти переодетые в одинаковые вещи и усаженные на скамейки у кинотеатров. Вальс из советского кинофильма… Мне это почти ничего не дает. Отправить Андрея и Сашку хотя бы крупные торговые центры прошерстить? Ну да – их в городе четыре, но ведь много и мелких магазинов… Да и рынки никто не отменял. И интернет, как ни прискорбно, но тут Николаев прав. А ателье, если платья на заказ шились? Вот же черт…»

В дверь постучали, и на пороге показался следователь Крашенинников – молодой привлекательный парень с чуть взъерошенными волосами:

– Елена Денисовна, а я вам дело принес.

– Какое дело? – не сразу включилась Лена, все еще думая об объеме предстоящей работы.

– По убийству у кинотеатра «Октябрь».

– А-а… ну давай сюда. И заодно на словах расскажи, что там вообще.

Петя присел к столу, положил папку перед Леной и вздохнул:

– Да там мало что… Наталья Савина, двадцать лет, студентка факультета иностранных языков нашего университета, найдена на скамейке у кинотеатра. Причина смерти – асфиксия, на шее след от пальца руки. Была одета в черно-белое платье, черные колготки, туфли на невысоком каблуке и плащ, на глазах солнечные очки. Мать убитой сказала, что все эти вещи ее дочери не принадлежали и из дома она уходила совсем в другой одежде. В университете характеризуется положительно, по словам матери, ни с кем не встречалась, подрабатывала репетитором английского у ребенка восьми лет, семью работодателя я опросил – в день убийства Наталья как раз возвращалась после занятий с мальчиком, ушла вовремя, но домой не пришла. Мать забила тревогу, начала обзванивать подруг, до утра на телефоне провисела, в полицию, понятное дело, тоже позвонила, но там сами же знаете… – Петр махнул рукой. – Пока трое суток не прошло, никто и разговаривать не станет. В общем, утром Наталью нашел дворник, и в отделении кто-то вспомнил о ночном звонке матери, показали ей фото, ну и…

– А про вещи ты точно помнишь? – Лена просматривала материалы дела, но старалась больше слушать то, о чем рассказывал Петр, потому что прочитать успеет всегда, а живые впечатления – совсем другое.

– Конечно. Я еще уточнил – мол, как это не ее вещи, а мать говорит – Наташа таких никогда не носила, вообще, в тот день из дома в джинсах и кроссовках ушла. Мы все помойки облазили в том районе, надеялись хоть что-то найти, но нет. И ведь где-то же он должен был труп переодевать, правда? И куда-то потом прятать то, что было на девушках изначально?

– Я тоже об этом думала. Невозможно же разложить тело где-то на скамейке… Может, квартиру снимал?

– Каждый раз в разных районах? – с сомнением произнес Петя. – Сложноватая схема. Это ж надо тогда выслеживать жертву, подгадывать…

– Ты думаешь, выбор жертв спонтанный? Не похоже – они все одного типажа.

– Ну мог ведь увидеть, и – раз! – в голове щелкнуло.

– Нет, Петя, так это не работает, – вздохнула Лена, закрывая папку. – Всегда есть схема, модель поведения, ритуал, понимаешь? К убийству готовятся – надо вещи купить, например, потому что это точно какой-то триггер для Зрителя.

– Может, он оптом где-то отоварился, вещи-то практически одинаковые.

– Практически, но не совсем. И это только лишний раз говорит в пользу моих аргументов – вещи покупались в разное время, у плащей есть отличия по фасону, очки тоже не одинаковые, хотя форма похожа. Платья из разной ткани, только рисунок одинаковый, и два из них без следов этикеток, то есть, скорее всего, сшитые. Нет, Петя, не в один день все это покупалось. И девушки выбирались тоже не спонтанно. Надо попробовать опросить знакомых, может, кто-то в учебных заведениях заметил что-нибудь… или девушки родным жаловались…

– Хотите меня тоже привлечь? – с опаской поинтересовался Петя. – У меня так-то завал, потому вам это дело и отдают…

– Дело мне отдают потому, что таких случаев уже три, – опять вздохнула Лена. – Я бы, конечно, не отказалась от помощи, но раз ты занят…

У Крашенинникова, видимо, проснулось что-то типа совести, потому что он чуть покраснел и предложил:

– Могу заново университет, где Савина училась, отработать, я там со многими переговорил. Ну и с родителями… им, наверное, легче будет со мной говорить, чем заново все это переживать, рассказывая вам.

– Спасибо, Петя, ты бы мне очень этим помог. Мне еще по свежему трупу надо определиться, а потом уж начинать ворошить старое.

– Я поеду тогда? – Он поднялся и посмотрел на Лену вопросительно. – Мне как раз в сторону университета нужно, по делу о краже… Заодно и зайду.

– Хорошо. Если будут новости – звони.

Крашенинников кивнул и выскочил за дверь так проворно, словно боялся, что Лена нагрузит его еще чем-нибудь.

Она посмотрела на закрывшуюся дверь и поймала себя на мысли, не дававшей ей покоя уже примерно полгода. Петя Крашенинников изменился с тех пор, как она перетащила его сюда, в провинцию, из Москвы, и эти изменения Лену, скорее, огорчали. Первое время Петя вникал во все, лез буквально в каждое дело, старался работать как можно больше, очень нравился и операм, и сотрудникам Следственного комитета. Но… прошло какое-то время, и молодой следователь словно бы растерял весь пыл, с которым брался за дела сразу после переезда.

Нет, он по-прежнему работал хорошо, не упускал мелочей и доводил до суда почти все, над чем работал. Однако той искры, что была раньше и из-за которой Лена и позвала его сюда, уже в его глазах не было. Петя отрабатывал – не больше.

«Наверное, нельзя требовать от каждого так, как от себя, – со вздохом подумала Лена, возвращаясь к папке с делом. – Но а как иначе? Как не требовать? Мы работаем не только с трупами и бумагами, у нас и живые люди… Свидетели, потерпевшие, обвиняемые, в конце концов. Любая ошибка может человеку жизнь сломать. Нет, я все-таки к Петьке придираюсь. Он ответственный, серьезный… а что страсть пропала – так он просто повзрослел».

Оправдав в своих глазах следователя Крашенинникова, Крошина снова погрузилась в чтение материалов, которые он ей передал. Попутно Лена расчертила для себя лист на три колонки, написала в двух из них фамилии убитых девушек, а в третьей пока поставила знак вопроса – опера устанавливали личность, она ждала звонка от Андрея. Занеся в колонки все совпадения, имевшиеся на данный момент, она начертила еще такую же таблицу на другом листе и туда начала вписывать то, что расходилось. Но таких моментов было совсем немного, их можно было даже не принимать во внимание – разная ткань платьев, например, или не совсем схожая форма солнечных очков.

«Что мне это даст? – думала она, грызя кончик ручки. – Да ничего. А вот такое большое количество совпадений, пожалуй, надо раскручивать. Возможно, это действительно типаж какой-то актрисы, на которой у Зрителя свернуло голову. Хорошая версия… Надо попросить спецов по базам фотографии прогнать, вдруг хоть приблизительно что-то найдется. Хотя… Ну, допустим, я найду похожую актрису – и дальше что? Выясню названия фильмов, в которых она играла. А это что даст? Сюжеты. Ну и что? Мне нужен тот момент, который запускает в Зрителе желание убивать, и вот понять бы еще, как его найти…»

Паровозников приехал к вечеру, по-хозяйски налил себе кофе, устроился за столом и хмуро бросил:

– Ну что, Петька дело передал?

– Передал. Вы работали?

– Да. Но там ничего особенного не было – ну в том смысле, что от сегодняшнего не отличалось.

– А по сегодняшнему есть что-то? Личность установили?

– Пока нет. Да и что тебе это даст? Только родственников и знакомых?

– Может, пойму, что общего между всеми убитыми девушками, – вздохнула Лена. – Вдруг есть что-то еще помимо внешнего сходства?

– Пока имеем студентку и парикмахера, – буркнул Андрей, отхлебывая кофе. – И, насколько помню, вообще никаких точек соприкосновения, так ведь?

– Ну пока так, – вынуждена была признать Лена. – Они, похоже, даже по одним улицам практически не ходили, жили в разных концах города. Савина, первая убитая, студентка, подрабатывала репетиторством, свободного времени особо-то и не имела, судя по показаниям матери и подруг. Вторая, Инга Колосова, парикмахер-стилист, наоборот, была очень общительная, все свободное время проводила в компаниях, вела свой влог в интернете, выкладывала примеры работ, показывала несложные техники… – Лена вдруг посмотрела на Андрея и умолкла, словно пытаясь ухватить ускользающую мысль.

– Ну все верно, – кивнул Паровозников, неплохо знавший ее привычку вот так умолкать на полуслове, – давай-ка ее влог внимательно отсмотрим, вдруг что-то зацепим. Адрес же есть в деле?

– Адрес есть в блокноте, – автоматически отозвалась Крошина, шаря рукой по столу в поисках ежедневника. – Давай ко мне поедем, там и посмотрим.

Но Паровозников отрицательно покачал головой:

– Нет, начальница, смотреть будем здесь.

– Но уже семь часов…

– А у тебя теперь нормированный рабочий день? Муж отсчитывает время от трамвая до дома?

– Андрей, перестань. Дело не в этом… и потом – раньше ты не возражал против поездок ко мне, мы всю ночь сидели за работой, если было нужно.

Паровозников усмехнулся:

– Сейчас, согласись, будет довольно странно, если мы начнем засиживаться за работой всю ночь, в то время как в спальне дрыхнет твой муж.

– Так все дело в Филиппе?

– О, до тебя, наконец, дошло! – закатил глаза Андрей и поставил кружку на стол. – Ты не понимаешь, да? Я не хочу приходить в чужую квартиру и делать вид, что все в порядке. Так что работать будем там, где положено, то есть в комитете. Все. – Он слегка хлопнул ладонью по столешнице и встал: – Влоги будем смотреть завтра, а сейчас я поехал домой.

Лена проводила его взглядом и вздохнула. Ей и в голову не приходило, что с ее замужеством в рабочих отношениях с Андреем тоже что-то изменится. Раньше они действительно запросто засиживались допоздна в ее квартире, обсуждая какие-то версии или продумывая стратегию ведения дела, и ей казалось, что и с появлением Филиппа ничего не изменится – это ведь работа, ничего личного. Но Паровозников, оказывается, думал совершенно иначе, и это открытие почему-то было Лене неприятно.

Горского дома еще не было, но он часто задерживался, так что ничего необычного не случилось, Лена знала, что волноваться не стоит. Если вдруг происходило что-то срочное и важное, Филипп всегда звонил и предупреждал, это правило сложилось как-то само собой, и первое время Лена никак не могла привыкнуть – работа такая, надо задержаться, так задерживайся, к чему эти звонки, как будто отпрашиваешься? Но потом она поняла, что это всего лишь проявление заботы со стороны мужа – чтобы она не волновалась, не думала, где он и с кем. В общем, в жизни очень многое приходилось осваивать, ко многому привыкать, потому что одно дело быть одинокой и свободной, а совсем другое – жить с человеком, у которого тоже масса своих привычек, и с ними нужно как-то сосуществовать.

Но Лена всякий раз с удивлением обнаруживала, что ей абсолютно не приходится ломать себя или мириться с чем-то неприемлемым для нее раньше. То ли у Горского не было странностей, то ли она их просто не замечала, но совместная жизнь оказалась вполне комфортной. А ведь даже так горячо любимый ею некогда Никита Кольцов порой вызывал у Лены приступы раздражения своей излишней педантичностью, придирчивостью и практически застывшим на лице выражением не то брезгливости, не то недовольства.

С Филиппом же все как-то сразу стало просто и легко, как будто они жили вместе много лет, и Лена была очень благодарна мужу за это ощущение легкости и покоя.

– Ну что ж, значит, сегодня ужин на мне, – сбрасывая кроссовки и пристраивая на тумбе в прихожей сумку, пробормотала Лена.

С этим, кстати, тоже не возникало вопросов – Горский был весьма непритязателен в еде, а потому оба с удовольствием могли поужинать жареной картошкой и каким-нибудь салатом, и Лене не приходилось исполнять ритуальных танцев вокруг плиты, изобретая что-то изысканное. А жарить картошку она любила и сама, точно так же, как и уплетать ее с маринованным огурчиком, например.

Чтобы не терять времени, она принесла в кухню ноутбук, быстро нашла адрес влогового канала убитой Инги Колосовой и запустила первое видео, усевшись чистить картошку.

Инга при жизни была симпатичной девушкой с чуть вьющимися каштановыми волосами, стекавшими красивыми волнами ей на плечи. Девушка постоянно улыбалась и очень грамотно говорила, что Лену немного удивило – обычно те блогеры, на видео которых она натыкалась в интернете, имели очень замусоренную разного рода неологизмами и жаргонными словечками речь, а Инга производила впечатление человека, много читавшего и вообще работавшего над тем, что и как она говорит.

«А образование у нее всего-то профессиональный колледж, – отметила про себя Лена, орудуя ножом, из-под которого сползала в мусорное ведро длинная витая полоска очистков. – Интересно, она действительно где-то этому училась или от природы грамотная?»

Инга рассказывала о модных стрижках, демонстрируя свои работы, объясняла, как правильно ухаживать за волосами, – это Лена слушала впол-уха, нарезая картошку ровными брусочками.

«Если у нее весь влог такой, то это мало что мне даст – только время убью. С другой стороны – а о чем еще должна рассказывать парикмахер-стилист?»

Ей почему-то казалось, что искать связь между убитыми девушками нужно где-то в области кино – либо действительно они типажом напоминали Зрителю какую-то актрису, либо существовал какой-то фильм, где по сюжету у кинотеатров находили женские трупы.

«И понять бы еще, почему такая одежда, – думала Лена, переворачивая жарящуюся на сковороде картошку. – Ведь зачем-то он их переодевает? И, кстати, одежда довольно неброская, так можно в офис, например, одеться. Может, вся загадка не в кино, а как раз в одежде?»

– А чем это в нашем доме так вкусно пахнет? – раздалось из прихожей, и Лена вздрогнула от неожиданности – задумавшись, даже не услышала звука открывшейся входной двери. – О, картошечка! – На пороге кухни появился Филипп, потиравший руки в предвкушении ужина. – Привет, – он нагнулся и чмокнул Лену в щеку.

– Привет. Все в порядке? Ты поздно…

– Дело сложное, – коротко объяснил муж, направляясь в ванную.

Расспрашивать дальше Лена не стала, у них с первого дня было заведено не лезть в работу друг друга, чтобы не возникало неприятных моментов. Поэтому фразы «дело сложное» ей было вполне достаточно, чтобы понять, что муж устал.

Лежа в постели утром, Лена вдруг поймала себя на том, что боится открыть глаза или услышать звонок телефона.

«Почему мне кажется, что стоит только сделать это, как тут же выяснится, что обнаружен новый труп у кинотеатра?» – думала она, крепко зажмурившись и прислушиваясь к мерному дыханию еще спавшего Филиппа.

Но надо было вставать и ехать на работу, разбираться с уже имевшимися трупами и устанавливать личность последней убитой девушки. Лена очень надеялась, что Паровозникову за ночь пришло в голову хоть что-то дельное, раз уж она сама потратила половину вечера на бессмысленный просмотр видео.

Однако стоило ей открыть глаза, как мобильный на тумбочке тут же выдал трель, оповещая о входящем звонке.

– Ну нет… – простонала Лена тихонько, хватая телефон и выскакивая из спальни, чтобы дать мужу возможность подремать лишние двадцать минут, пока она будет в душе. – Ну, пожалуйста, только не это… Алло!

– Елена Денисовна, доброе утро, – раздался в трубке голос Пети Крашенинникова. – Я хотел предупредить, что на девять утра к вам вызвал мать убитой Натальи Савиной.

– Петя! Ну вызвал и вызвал! Я тут с утра как на иголках…

– Извините… я же не знал…

Но Лена уже взяла себя в руки:

– Это ты извини… У меня с этими кинотеатрами паранойя развивается… Спасибо, что предупредил, я скоро приеду.

– Я тоже зайду, вдруг в ходе разговора сам что-то вспомню из предыдущих допросов, можно?

– Конечно, заходи. – Она положила телефон на угол раковины и встала под душ, сделав воду похолоднее, чтобы как можно скорее прийти в себя и настроиться на работу.

Когда она вышла уже накрашенная, но в халате, Горский шумел в кухне, заправляя в кофемашину капсулу.

– Доброе утро, – обернувшись, сказал он. – Ты уже уходишь?

– Да, переоденусь и побегу, у меня на девять, оказывается, мать потерпевшей вызвана, спасибо молодому коллеге.

– Тогда я тебе с собой завтрак соберу.

– Я начинаю привыкать, – пошутила Лена, скрываясь в спальне и открывая шкаф.

Мать убитой Натальи Савиной оказалась моложавой полной женщиной с такой жуткой одышкой, что Лена забеспокоилась, как бы не пришлось вызывать «скорую». Но женщина, заметив выражение ее лица, отмахнулась:

– Не волнуйтесь… это давно… я таблетку выпила, пока поднималась…

– Ирина Григорьевна, – заглянув в записи, начала немного успокоенная ее словами Лена, – я понимаю, что вам тяжело, но для расследования дела об убийстве вашей дочери мне необходимо снова вас опросить.

– Я слышала, что убили еще одну девушку? После Инги…

– А вы знали Ингу Колосову?

– Нет, что вы… мы с ее матерью познакомились… после того, как… теперь иногда созваниваемся. Общее горе, понимаете? – Женщина всхлипнула. – Только… я вам вряд ли что-то новое расскажу кроме того, что прежнему следователю говорила.

– Скажите, а Наташа любила кино?

– Кино? Ну как… что-то могла с подружками посмотреть, а в кинотеатр почти и не ходила. Меня вот это и удивило, что она… ее… ну, что нашли у кинотеатра, – Савина порылась в сумке и, вынув носовой платок, промокнула глаза.

– А не могла Наташа пойти в кино с молодым человеком? На свидание, например?

– У нее не было молодого человека, я говорила об этом следователю, он тоже спрашивал.

– Но ведь вы могли об этом не знать, – заметила Лена.

– Нет, не могла. Наталья всегда и всем со мной делилась, я бы непременно знала, что она отправилась на свидание. Но в тот день она должна была после работы домой приехать, была годовщина смерти моего мужа… Наташиного отца, мы всегда поминаем его дома, за ужином… И когда Наташа не пришла ночевать, я сразу поняла, что случилось ужасное – она никогда не пропустила бы этот вечер…

Лена сделала пометку в ежедневнике. Складывалось впечатление, что Наташа Савина была домашней девушкой, не имевшей от матери секретов, но как тогда она оказалась на лавке у кинотеатра? Должен был быть кто-то, кто ее убил и принес туда, а для этого Наташа как минимум должна была с кем-то встретиться, столкнуться, быть похищенной – ну хоть что-то.

– А подруги? С кем-то Наташа дружила близко?

– Только со Светой Левиной, они в одной группе учатся… учились… – запнувшись, поправила себя Ирина Григорьевна. – Я давала ее номер следователю…

– Да-да, – раздалось с порога, и в кабинет вошел Петя. – Извините, опоздал. Добрый день, Ирина Григорьевна.

– Здравствуйте, Петр Анатольевич, – обернувшись, ответила Савина. – Я вот Елене Денисовне говорю, что Наташа только со Светой и дружила, с остальными так… студенческое общение.

– Я, кстати, с Левиной тоже разговаривал, – начал Крашенинников, присаживаясь к столу, но Лена покачала головой, давая ему понять, что обсуждать разговор с подругой убитой они будут без присутствия матери.

– Ирина Григорьевна, вы сказали, что на Наташе была чужая одежда.

– Да! – подхватила она, подавшись вперед. – Вот это вообще странно… Наташа редко носила платья, а плащей и вовсе у нее не было никогда, все больше куртки. Знаете ведь, как сейчас молодые одеваются – со спины парня от девушки не отличишь… А мне на опознании предъявили платье в черно-белую клеточку – такая ткань была очень модная в то время, когда я была немного постарше Наташи, еще называлась как-то… – она защелкала пальцами, вспоминая слово.

– «Гусиная лапка», – подсказала Лена, но Савина отрицательно замотала головой:

– Нет, по-другому… это у нас так называли – «гусиная лапка», а было еще название… Ну, в общем, это неважно. Так вот, у Наташи такого платья не было никогда, она бы такое никогда не купила, не ее фасон. Да и плащ… и туфли… Словом, это точно была не Наташина одежда. Я говорила Петру Анатольевичу, что из дома утром Наташа уходила в джинсах и куртке, а под ней была водолазка в синюю и белую полоску – как тельняшка. И кроссовки на ногах, новые, фирменные, она как раз недавно их купила, кажется, в первый раз и надела… – Ирина Григорьевна опять поднесла к глазам платок и зашлась в рыданиях.

Лена поняла, что больше ничего от нее не добьется – женщина снова окунулась в свое горе, пережить и забыть которое, конечно, вряд ли когда-то сможет.

Крошина подписала пропуск и попросила Петю проводить Ирину Григорьевну к выходу.

Когда Крашенинников вернулся, Лена читала материалы дела.

– А ведь ни одна из девушек не подвергалась насилию, – сказала она, поднимая голову и рассеянно глядя на вошедшего Петю.

– То есть мотив для убийства другой?

– Сексуального подтекста нет. Значит, стимулом служит не это, а что-то иное, но вот что?

– Это укладывается в версию с типажами актрис например, – подсказал Петя, усаживаясь за стол. – Зрителю не нужен сексуальный контакт, его заводит что-то другое, например внешний вид – вот он потому тела и переодевает.

Лена сжала пальцами переносицу:

– Вот это хуже всего… Я такие дела не люблю, с психическими отклонениями всегда трудно работать, потому что логика у таких людей странная. С одной стороны, у серийника всегда все по полочкам, а с другой – попробуй пойми, в каком порядке эти полочки в его голове установлены…

– Может, с психиатрами переговорить?

– Да, скорее всего, придется. А что там по подруге Савиной? – вспомнила Лена, отодвигая папку.

– По подруге… В общем, Наталья не все матери рассказывала, как вы, наверное, догадались, – сказал Петя, вытаскивая из рюкзака потрепанный блокнот на пружинке. – Молодого человека у нее действительно не было, но вот в последнее время – примерно за полгода до убийства – завелся приятель, с которым она иногда гуляла.

Лена насторожилась:

– То есть мужчина все-таки был?

– Все-таки был, – кивнул Петя. – Но, как сказала Светлана Левина, знакомить его с матерью Наталья не собиралась. А причиной этому являлся преклонный возраст поклонника – ему за сорок, понимаете?

– Вот спасибо, Петр Анатольевич, – усмехнулась Лена. – Мне как раз сорок, пора, видимо, отползать в сторону Никольского кладбища.

– Да я не то… – смутился Петя и покраснел, а Лена продолжила:

– А для мужчины, между прочим, это вообще самый расцвет. Да и кто сейчас смотрит на разницу в возрасте? Даже женщин перестали осуждать за романы с более молодыми мужчинами, а уж когда наоборот, так вообще… Но направление мне понятно. Молоденькая девушка начала встречаться с мужчиной намного старше себя, а мать, властная женщина довольно консервативных взглядов, этого бы явно не одобрила. Осталось выяснить личность Ромео и переговорить с ним. Каковы результаты?

– А вот тут как раз и не вышло ничего, потому что Левина о нем знала только со слов Савиной и никогда не видела. А Наталья не называла имени. Телефон ее исчез, результаты билинга ничего интересного не дали, что навело меня на мысли о том, что с поклонником Наталья связывалась как-то иначе.

– Очень странно для нынешних молодых людей, у которых вся жизнь в смартфонах проходит, тебе не кажется?

– Да, мне тоже так показалось. Но факт – по номеру Савиной никаких контактов с мужчинами, кроме одногруппника, но его я отмел сразу – молодой парень, а нам нужен мужчина в воз… ну, в общем, точно не одногруппник, – сбился Петя и снова покраснел.

– Что тогда остается? Домашний телефон?

– Но там ведь могла услышать мать.

– Вряд ли Ирина Григорьевна имела возможность постоянно контролировать дочь. Она же работает в частной клинике администратором, твоей рукой написано в деле – два дня через два с половины восьмого до девяти. И в те дни, когда она на смене, Наталья вполне могла созваниваться со своим знакомым, – возразила Лена, указав ногтем на строчку в деле. – Не запрашивал распечатку?

– Нет, но могу сделать сейчас, раз уж это мой недосмотр, – пообещал Петя.

– Да, пожалуйста… Нам бы только зацепиться, хоть какие-то приметы, координаты, ну хоть что-то – и можно уже строить более реальную версию, чем абстрактное «типаж актрисы»…

– Я тогда побегу? – бросив взгляд на часы, спросил Крашенинников и встал. – Как что-то добуду, сразу к вам.

– Хорошо.

Петя скрылся за дверью так поспешно, словно боялся, что Лена нагрузит его еще чем-то, и ей снова пришла мысль, что Крашенинников выгорел и работает больше по обязанности.

– Ладно, чего я прицепилась… – пробормотала она, открывая свой ежедневник. – Можно подумать, все обязаны гореть на работе. Не портачит – уже хорошо.

Крашенинников, к ее удивлению, вернулся буквально через полчаса, положил на стол распечатку телефонных звонков с домашнего номера Савиных и хмыкнул:

– Еле уговорил тамошнее начальство. Давно, говорят, было! – передразнил он кого-то. – Пришлось даже пригрозить, что начальник Следкома сам звонить будет. Тут за год, я взял с запасом, чтоб наверняка… – зачастил Петя, бросив взгляд на часы. – В общем, там немного номеров, вы уж, Елена Денисовна, сами тут, ладно? А то мне еще по другому делу съездить нужно…

– Да, конечно, Петя, спасибо, поезжай, ты мне и так сильно облегчил работу.

Когда за Петькой в очередной раз закрылась дверь кабинета, Лена, надев очки и вооружившись карандашом, придвинула к себе испещренные мелкими печатными строками листы. Но тут явился Паровозников – как обычно, с грохотом, ветром и недовольством:

– Ну и какого фига, спрашивается, я мотаюсь неизвестно куда и зачем?

– Это ты о чем? – не поняла Лена.

– У меня в глазах рябит от бабского шмотья, я в жизни столько магазинов не обходил, даже когда с Надькой жил!

– А-а… ты об этом… И никаких, конечно, зацепок?

– Конечно, никаких! – рявкнул Андрей, включая чайник и насыпая кофе прямо из банки в большую кружку. – На меня как на идиота везде смотрели.

– Слушай… – Она сняла очки и сунула дужку в рот. – А ведь ты же сам заметил, что там только одно платье было с этикеткой? То, что на Савиной. А на платьях второй и третьей жертв никаких уже этикеток не было. И это значит…

– Ни фига это не значит, только то, что ты меня сейчас по ателье пошлешь, да?! – снова разозлился Андрей и, отхлебнув из кружки, обжегся: – Да что за день-то, мать его…

– Выдохни, а? – попросила Лена. – Когда ты такой, у меня ощущение, что вот-вот убьешь током. Посиди, попей кофе нормально, успокойся – и обговорим.

На Андрея ее слова внезапно подействовали благотворно, потому что он послушно опустился на стул и сделал несколько вдохов и выдохов. В кабинете воцарилась тишина, и Лена, решив, что будет лучше пока Паровозникова не трогать, снова погрузилась в чтение распечатки.

Номеров действительно было совсем немного, они повторялись, Лена выписывала те, что встречались намного чаще других, и делала пометки – «г» и «м», что значило «городской» и «мобильный», так будет легче разбираться.

Наиболее повторяющимся оказался мобильный номер, заканчивавшийся четырьмя одинаковыми цифрами, и Лена вспомнила, что где-то видела рекламу компании, обещавшей своим абонентам за довольно приличную сумму «красивый» номер.

«Выходит, у Савиной или ее матери был знакомый, что мог себе позволить выложить довольно круглую сумму за такой вот ничего не значащий понт», – подумала она и потянулась к телефону:

– Алло, Саша? Здравствуйте, это Крошина. Вы не могли бы мне пробить номер? Да, срочно. Хорошо, записывайте, – она продиктовала номер. – Спасибо, жду, – и положила трубку.

– Левченко напрягаешь? – спросил Андрей, но она покачала головой:

– Нет. Это новый мальчик в отделе, очень хороший специалист.

– Странно… а я почему не знаю?

– Да вот и мне странно, – улыбнулась Лена. – Обычно ты таких спецов носом чуешь, а тут…

– Н-да, проморгал, – почесал затылок Андрей. – А чего это вдруг ты в телефонах копаешься?

– Да вот набрели с Петькой на какого-то таинственного мужчину первой жертвы – поклонник Шредингера, он вроде бы есть, но никто его не видел, хотя многие слышали. Решили домашний телефон пробить, потому что по мобильному поиск ничего не дал. Видишь, какой модный номер? – Она развернула листок и ткнула кончиком ручки в последние цифры. – Это стоило неплохих денег его владельцу.

– Ну и что? – пожал плечами Андрей. – Мало ли в мире понтовитых? И это не обязательно мужчина, кстати. Вполне могла быть и барышня, у них тоже случаются и задвиги, и большие лишние деньги.

– Паровозников! Вот вечно ты… – расстроилась Лена, которой такая мысль почему-то в голову не пришла. – И действительно, с чего я решила, что это непременно мужчина? Может быть и женщина…

– Да ладно, погоди рыдать, может, ты и права, – великодушно сказал Андрей. – Давай лучше решим, стоит ли дальше по вещам отрабатывать.

– У меня такое ощущение, что нет, – призналась Лена. – Что нам это даст, в конце концов? Вряд ли мы получим какие-то дополнительные сведения, да и Зритель мог ведь не сам это покупать или заказывать – это все-таки подозрительно, если мужчина в ателье платье шьет.

– Ну почему? Может, решил подарок сделать любимой женщине.

– Старомодного фасона и расцветки? Извращенец какой-то…

– Ой, сразу ярлыки вешать! Может, он косплеер…

– Андрей, ну не говори ерунды… Косплей – это совсем другое, при чем тут платье по моде девяностых? И как это вообще связано с кинотеатрами? Я уже мозг вывихнула, мне вон утром кошмар привиделся – как будто звонит кто-то и сообщает, что снова труп нашли на лавке, – пожаловалась она. – Я на Петьку наорала, когда он позвонил… И музыка эта в ушах постоянно…

– А вот почему мы на музыку совсем акцента не делаем? – поинтересовался Андрей.

– Не знаю… это очень известная мелодия, фильм снят по Чехову, году, кажется, в семьдесят восьмом, что ли… я смотрела очень давно, отцу он нравился. Музыка там чудесная, а этот вальс – ну просто до слез, с надрывом. И вот ума не приложу, как это связано с нашим делом, вернее, почему эта мелодия.

– А актриса?

– Ну она шатенка, конечно, но тоненькая, если я верно помню, как статуэтка, особенно в свадебном платье. Ничего общего с убитыми девушками. И, согласись, тогда убийце логичнее бы выбрать именно свадебное платье… – Лена посмотрела на Андрея жалобно. – Может, это у Зрителя что-то связано с этим вальсом, а фильм и актриса ни при чем?

– А кинотеатры тогда к чему? Почему не оставлять трупы у ночных клубов?

– А это тут при чем? – не поняла Лена.

– Ну или где сейчас танцуют?

– Паровозников, ну ты вообще… Кто сейчас вальс танцует, кроме профессиональных спортсменов-бальников?

– Э, нет! – замахал руками Андрей. – Даже не начинай! Танцоров я отслеживать не буду, не проси, с меня хватило сегодняшнего рейда по шмоточным магазинам! И вообще – я есть хочу, пойду-ка в буфет, – и он выскочил из кабинета так резво, что Лена не успела ничего больше произнести.

Она вздохнула и враждебно посмотрела на молчавший телефон, который вдруг, словно испугавшись ее взгляда, затрезвонил, заставив Лену вздрогнуть:

– Вот же черт… Алло. Да, Саша, я слушаю. Что?!

Паровозников, вернувшийся в кабинет в этот момент, открыл было рот, чтобы сказать что-то, однако увидел, с каким выражением Лена записывает информацию, и сдержался.

– Ну не может быть… – положив трубку, пробормотала Лена и закрыла рукой лицо. – Я когда-нибудь избавлюсь от него или нет?

– Что там такое? – спросил Андрей, заглядывая ей через плечо.

– Ты не поверишь… Знаешь, кем оказался так тщательно скрываемый ото всех мужчина Натальи Савиной?

– Неужели графом Дракулой?

– Да если бы… – вздохнула Крошина. – Это, к несчастью, Никита Кольцов собственной персоной.

Паровозников захохотал так оглушительно, что Лена поморщилась:

– Ну хватит! Мне, знаешь ли, не до смеха…

– Какой уж тут смех, подруга, – вытирая выступившие от хохота слезы, проговорил Андрей. – Действительно, Дракула был бы предпочтительнее в твоем случае…

– Я надеялась, что никогда больше не увижу его и даже не услышу. Безусловно, я ему очень благодарна за помощь, ведь именно он тогда помог оправдать тебя, именно его снимки доказали, что ты ни при чем. Но снова встречаться и разговаривать… Нет, это выше моих сил. – Она снова закрыла лицо рукой. – Вот за что мне все это, скажи? Я думала, что он уехал… Говорил же – не может жить здесь, хотел куда-то на острова, на Бали или черт их еще знает… И вот опять, опять!

– Да что ты истеришь-то, не могу понять? – удивился Андрей, усаживаясь напротив. – Ну бывший и бывший, подумаешь! И вообще, ты замужем давно, какие могут быть метания? Вызови его повесткой сюда, чтобы у него отпало желание говорить лишнее, надень форму, убери со стола все мелочи – словом, дай ему понять, что ты тут хозяйка положения, к тому же – при исполнении, вот и поубавится прыти у твоего… а как, кстати, Юлька его называла, я забыл?

– Дядюшка Ау, – машинально подсказала Лена, думая, что в совете Андрея есть рациональное зерно.

Встреча в официальной обстановке наверняка лишит Никиту желания упражняться в его обычных словесных шпильках. Хотя… это же Кольцов, он всегда считал себя умнее и выше остальных, а уж ее, Лену, вообще ни в грош не ставил.

– Ты, наверное, прав… Но одно хорошо – я не думаю, что Кольцов убийца. Все, что угодно, но не это. И значит, его допрос – простая формальность, – вздохнула она, глядя мимо Андрея в стенку.

– И из чего же ты такой вывод вдруг сделала? – изумился Андрей. – Только из того, что Кольцов твой бывший? Это, подруга, не алиби.

– Ты с ума сошел? Дело не в том, что он… – Лена запнулась, не в состоянии произнести слово «бывший», ей это почему-то было очень неприятно и даже стыдно. – Короче, наши прошлые отношения тут ни при чем. Просто я Никиту хорошо знаю, да, он отвратительный человек, заносчивый, эгоистичный, грубый, бестактный – но это совершенно не повод подозревать его в трех убийствах.

– А мы его пока и не подозреваем. Мы его вызываем как свидетеля – разве не так? Он может рассказать нам что-то такое об убитой Савиной, чего никто, кроме него, например, не знал, – резонно заметил Паровозников, и Лена кивнула:

– Ну да… если он захочет нам это рассказать.

– Крошина! – укоризненно покачал головой Андрей, наливая себе еще кружку кофе. – Ну ты старший следователь или кто? Заставь. И хватит уже чувствовать себя неловкой и неуклюжей девочкой, которая старается понравиться мужчине. Который, кстати, всегда был ее недостоин, если хочешь знать.

Лена удивленно уставилась на него, но Паровозников проигнорировал ее взгляд и пожаловался:

– В буфете-то сегодня санитарный день, я ж утром объявление читал. Умру голодным…

Домой она опять вернулась раньше Филиппа, но на плите обнаружила кастрюльку с картофельным пюре и стеклянный поддон с куриными рулетами.

– Надо же… это он до работы успел? – удивилась Лена, приподняв накрывавшую поддон сверху фольгу. – Вот что значит увлеченный человек…

На самом деле Филипп готовкой не увлекался, он просто привык делать все, за что брался, хорошо и на максимально возможном уровне, а еще ему нравилось слушать, как жена рассыпалась в комплиментах.

– Да, я тщеславен, – говорил Филипп, ничуть не смущаясь. – Но что в том плохого?

– Ты и на работе ждешь комплиментов? – язвила Лена.

– На моей работе, сама понимаешь, много не говорят. Но если начальство отмечает, тоже приятно.

– У меня, видимо, какие-то детские комплексы… Всегда смущаюсь, когда хвалят, как будто не заслужила, даже если знаю, что это не так.

– Придется мне научить тебя принимать похвалы так, как должно, – смеялся Филипп в ответ.

Рулеты восхитительно пахли, Лена почувствовала, как сильно проголодалась, и вспомнила, что сегодня вообще не ела, и тут же закружилась голова.

Наскоро вымыв руки прямо в кухне и даже не переодеваясь, она плюхнула в тарелку щедрую порцию пюре, два рулета и уселась за стол.

– И за что мне досталось такое счастье в виде самого заботливого и рукастого мужчины? – пробормотала Лена, отправляя в рот первый кусочек. – Ммм…

Расправившись с ужином довольно быстро, Лена заварила свежий чай и подошла к окну, посмотрела вниз. Их двор хорошо освещался, и она наблюдала за тем, как на специально выделенной и огороженной площадке в дальнем углу гуляют с собаками две женщины. Смешной коротконогий корги пытался взобраться на бревно по лесенке, но не мог осилить этого упражнения, зато поджарая овчарка с легкостью взмывала и на бревно, и на отвесную стену. Крошина вспомнила, что хозяйка овчарки – начальник кинологической службы в звании майора, очень опытная женщина, имевшая даже какие-то награды. Судя по тому, как реагировала собака на каждый жест хозяйки, между ними существовало абсолютное взаимопонимание.

«Бывает же такая безусловная любовь и преданность, – думала Лена, наблюдая за тем, как овчарка то и дело заглядывает в лицо хозяйки, словно ждет реакции. – Как будто ничего и никого вокруг не замечает, только своего человека. И корги этот лопоухий ей не интересен, и его хозяйка… Нет, люди на такое не способны».

Она так задумалась, что не услышала, как во входной двери повернулся ключ, как Филипп, раздевшись, вошел в кухню и даже что-то спросил, потому что, когда Лена вернулась в реальность, он произнес:

– Так я не понял – ты давно дома?

– Что? Ой, прости, я что-то… – Лена подошла к мужу, обняла его, потерлась носом о подбородок: – Устал?

– Нет, сегодня я бодр и полон сил, – усмехнулся Филипп, обнимая ее. – Засиделся, дело готовил в суд.

– Удачно?

– Да. Связал все концы, подобрал все хвосты – ну кому я это рассказываю? Ты поужинала уже? – кивнул он на тарелку в раковине.

– Да, прости, не вытерпела – так вкусно пахло, а я весь день не ела, – призналась Лена.

Муж только головой покачал:

– Я удивляюсь, как ты умудрилась дожить до такого возраста, в принципе. По всем данным, ты должна была умереть от истощения еще лет десять назад, – пошутил он, и Лена засмеялась:

– Да знаешь, как-то обошлась. Я же только на работе поесть забываю, дома-то меня от холодильника не оттащишь. Тебе салатик сделать к рулетам и пюре? – Она выскользнула из-под руки Филиппа и подошла к холодильнику.

– Да, порежь пару помидоров и огурчик, я пока переоденусь и руки ополосну.

Лена любила такие вечера, когда они сидели вдвоем в кухне и разговаривали о чем угодно, кроме работы. Непреложное правило – не тянуть домой то, чем занимаешься весь день, – соблюдалось с первого дня, да и тем для разговоров хватало и без того.

Сегодня Филипп вдруг заговорил о музыке, и Лена даже растерялась слегка – как будто муж подслушал ее мысли, потому что из головы никак не шел вальс из советского кинофильма.

– Тебя почему в музыкальную школу не отдали? – спросил Филипп, разрезая рулет ножом.

– Водить меня туда было некому, да и инструмент покупать, видимо, не хотели. Но, если честно, я и сама не рвалась. Зато, будешь смеяться, я занималась танцами на пилоне. Фил… ну, Фил, что ты смеешься? – слегка обиделась она. – Я не всегда была такой круглой…

– Ты и сейчас не круглая, не наговаривай… просто… – выдохнул Филипп, вытирая выступившие от смеха слезы, – как-то не вяжется у меня…

– Ну я ж не для коммерции, – тоже вдруг развеселилась Лена. – Так, для себя, время убить. Ох, мама злилась… А мне просто нравилось и все – да и физическую форму помогало поддерживать. А потом папа сказал, что в любой момент кто-то сделает пару снимков, и все, привет моей карьере. Вот я и ушла. Хотя зря, наверное, – там никто не знал, кем я работаю.

– Отец был прав, конечно. Мало ли кто мог тебя в лицо узнать, если видел в прокуратуре. Но вообще, ты, конечно, меня удивила… А я вот сам хотел в музыкалку, меня дед отвел. И я честно отучился.

– Ну да, – саркастично заметила Лена, – мы женаты уже почти полгода, а пианино как стояло, покрытое пылью, так и продолжает стоять – хоть бы кто крышку открыл.

– Да как-то случая не было, – смутился Филипп. – И, если честно, я давно уже не играл, все времени нет. А раньше, между прочим, даже был лауреатом кое-каких конкурсов.

– Ты у меня совсем как Штирлиц, – улыбнулась Лена.

– Эх ты, а еще кино любишь! – упрекнул муж, отодвигая пустую тарелку. – Штирлиц не играл на пианино, играла его радистка.

– Уел, – согласилась Крошина. – А к чаю нет ничего. Но в субботу я тебе обещаю торт, а ты за это будешь играть мне весь вечер, так что готовься. Кстати, а ты умеешь вальс Доги?

– Это из фильма? Умею, конечно. А почему именно его?

– Да так…

– Лена, ты врать не умеешь, – заметил муж, внимательно глядя ей в лицо. – Выкладывай.

– Фил, это по работе, я не хочу…

– Но тебя это беспокоит, я же вижу.

– Никак не могу понять, как все это связано – тела девушек, одинаковая одежда, кинотеатры и плеер с этим вальсом, – пожаловалась она. Филипп нахмурился:

– Так это у тебя в производстве дело Зрителя?

– У меня… а ты откуда… это же внутренняя кличка, опера так назвали…

– Лена, ну ты как маленькая, – покачал головой муж. – Такие вещи у нас тоже обсуждаются, но я даже не подумал, что ты ведешь дело.

– Только давай без подробностей, я тебя очень прошу! – взмолилась Лена. – Я весь день об этом говорю, музыка постоянно в ушах – ну сил нет, честное слово, и версий почти нет. Хуже того – я завтра вызвала на допрос Никиту Кольцова.

– А этот откуда выпал? – удивился Филипп, вставая из-за стола и убирая тарелку в раковину.

– Такой тесный город… Он, оказывается, встречался с первой убитой девушкой, хочу узнать подробности. Ты не думай… – начала она, но Горский тут же перебил:

– Лена, у меня нет причин тебе не доверять. Мало ли с кем приходится работать. Просто это странно.

– Более чем! – подхватила она. – Я сперва даже глазам не поверила, когда номер телефона пробили. Так и думала, что он в прошлом году уехал, собирался же вроде.

– Ну ничего, допросишь и забудешь. А хочешь, на неделе сходим в кино после работы? – предложил Филипп. – В кинотеатре рядом с нашей конторой снова ретроспектива старых итальянцев – пойдем?

– С удовольствием! – обрадовалась Лена. – Мы давно никуда не выбирались, нужен культурный отдых.

– Договорились. А пока… предлагаю отдых бескультурный, – он вдруг подхватил ее на руки и понес в спальню.

Форменный галстук никак не хотел лежать, как положено, Лена трижды перестегивала его, но становилось только хуже.

«Нервничаю, что ли? – удивленно думала она, глядя в зеркало. – Совсем с ума сошла… Из-за чего? Из-за встречи с Кольцовым? Все давно прошло, я о нем даже не вспоминала. И если бы не эти убийства, все бы так и продолжалось – никакого Кольцова в моей жизни. Что за человек… Как будто чувствует, когда у меня все наладилось, и мгновенно возникает, как черт из табакерки, чтобы снова это испортить».

– Да чтоб тебя! – тихо выругалась она, пытаясь одолеть взбунтовавшийся галстук.

– С утра бурчим? – Из спальни, потягиваясь, вышел Филипп. – О! А по какому поводу официоз?

– Допрос сложный, – коротко ответила она, не желая вдаваться в подробности. – Не поможешь?

– Разумеется. – Филипп ловко пристегнул галстук на место, и тот послушно улегся, перестав раздражать Лену. – Вот так… Позавтракала?

– Кофе выпила. Ты не торопишься сегодня?

– Почему, тороплюсь. Сейчас дверь закрою за тобой и начну метаться по квартире, – улыбнулся он. – Разбросаю тут все, чтобы тебе вечером было чем заняться, потому что у меня вечерний допрос, и я не знаю, во сколько вернусь.

– Горский… будь на моем месте другая, уже начала бы ревновать – еще года не женаты, а ты уже на работе до ночи сидишь, – рассмеялась Лена.

– Но мне повезло, и ты у меня не такая, мало того – сама любишь на работе допоздна сидеть. – Филипп легонько щелкнул ее по носу пальцем. – Из нас вышла идеальная пара. Совет – во время допроса не кусай нижнюю губу, это выдает, что ты нервничаешь, – шепнул он ей на ухо. – И Кольцов этим непременно воспользуется.

– А откуда… – начала было Лена, но тут же прикрыла рот ладонью: – Вот же… сама ведь вчера сказала.

– Эх ты, а еще старший следователь, – засмеялся Филипп и развернул ее к двери: – Все, Ленка, беги, а то я точно опоздаю, генерал не любит таких вещей.

В форме Лена всегда чувствовала себя более собранной, не зря Андрей, знавший ее давно и хорошо, подал ей идею одеться именно так для допроса Кольцова. Строгая одежда и погоны не позволят Лене-размазне взять верх над Леной-профессионалом, и она сама это хорошо понимала, что уж. Кольцов всегда действовал на нее, как удав на кролика, мог говорить любые гадости, вести себя оскорбительно и надменно, а Лена не находила сил противостоять ему. Форма же всегда давала какую-то дополнительную уверенность в себе, помогала отсечь то, что не должно мешать работе, и именно это сейчас и нужно было Лене.

В кабинете было прохладно, оказывается, она оставила открытой форточку, и за ночь помещение выдуло, а с подоконника снесло на пол коробку с чайной заваркой, и пакетики рассыпались по полу.

– О, черт! – простонала Лена, присаживаясь и собирая их обратно. – Ну почему сегодня? – До прихода Кольцова оставалось минут пять, и она не хотела, чтобы тот застал ее в какой-нибудь дурацкой позе или за неподобающим ее званию делом.

К счастью, она успела привести кабинет в порядок и даже сбросить в ящик стола все лишнее, как советовал Андрей, прежде чем в дверь постучали и раздался голос Кольцова – недовольный и раздраженный, каким Лена его и помнила:

– Елена Денисовна? Могу войти?

– Да, пожалуйста. – Она одернула китель, смахнула с рукава прицепившуюся нитку и выпрямилась, попытавшись сделать строгое лицо.

Никита вошел, и Лена, едва бросив на него взгляд, мгновенно поняла, что он совершенно не изменился, даже одежду носил прежнюю – нарочито мешковатые потертые брюки кирпичного цвета, высокие «мартинсы» с развязанными шнурками, какой-то кардиган блеклого брусничного цвета, надетый на белую футболку с растянутым горлом. Вещи были дорогие, но выглядели так, словно их никогда не стирали и не чистили. Лену всегда удивляло это странное свойство Никиты уметь приводить одежду и обувь в такое состояние. И борода…

Крошина мысленно вздрогнула, вспомнив, что никогда не видела, чтобы борода Никиты была аккуратно пострижена, расчесана – хоть как-то минимально приведена в порядок. Словно бы нарочитым пренебрежением к внешнему виду Кольцов демонстративно подчеркивал духовность и тонкую натуру эстета, как он это называл, хотя Лена не понимала, как могут соседствовать эти вещи.

– Хотелось бы услышать причину вот этого, – он бросил на стол повестку.

– Присаживайтесь, гражданин Кольцов, – официально произнесла Лена, отодвигая повестку на край. – У меня есть несколько вопросов, я их задам, получу ответы, и вы сможете уйти.

– Ах, даже так? Смогу уйти? – протянул Никита с сарказмом. – Это, конечно, в корне меняет дело! А позвольте все-таки поинтересоваться, на какую тему будем разговаривать?

– Присаживайтесь, – повторила Лена, старательно игнорируя попытки Кольцова вывести ее из себя.

Дернув ногой стул, он сел и сразу скрестил на груди руки, демонстрируя, что не намерен откровенничать.

– Никита Алексеевич, вы были знакомы с Натальей Савиной? – спросила Лена, положив перед собой лист протокола.

– С Наташей? – чуть удивился Кольцов и сразу нахмурился: – Ты к чему клонишь?

– Я бы попросила не тыкать мне, я при исполнении, – бесцветным тоном заметила Лена, не поднимая взгляда от листа, где записывала вопрос. – Так были или нет?

– Ах ты ж, боже мой, как все официально! – вконец разозлился Кольцов. – Меня что, обвиняют в убийстве Натальи? Ничего умнее не придумали, Елена Денисовна? – сделав упор на имени и отчестве, произнес он, еле сдерживаясь.

– Я не сказала, что обвиняю вас в чем-то. Я спросила о том, были ли вы знакомы – откуда такая реакция? – по-прежнему спокойно спросила Лена.

– Да, да! Был! Все?

– Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились?

– В университете. Я там читаю курс лекций на факультете изобразительного искусства.

– Но, насколько я знаю, Наталья училась на факультете иностранных языков.

– И что? В университете есть столовая например. Есть большой сквер. Чтобы с кем-то познакомиться, вообще не обязательно преподавать там, где кто-то учится, это вам в голову не приходило? – ядовито заметил Кольцов, но Лена снова пропустила это мимо ушей.

Ей вообще на удивление легко удавалось сегодня игнорировать все выпады Кольцова, как будто любая попытка задеть ее натыкалась на невидимый защитный барьер. Раньше она так не умела.

– Значит, вы познакомились в столовой?

– Нет, мы познакомились в сквере. Я увидел на скамье девушку с открытым лицом и ясными глазами – такие лица сейчас почти не встречаются, мне было интересно, как ее увидит фотокамера, сможет ли она передать то, что я увидел.

«Не сможет, – со вздохом подумала Лена, записывая ответ. – Потому что за камерой стоишь ты, а для тебя все люди мусор, недостойный твоего внимания, потому ты не умеешь снимать лица и ухватывать что-то скрытое внутри. Вот камешки на тропинке и роса на листиках у тебя выходят идеально, потому что ты считаешь их достойными своего внимания, а людей – нет».

– У вас были близкие отношения? – Ей необходимо было задать этот вопрос, но одновременно Лена опасалась делать это, понимая, что сейчас вызовет новую волну ядовитых комментариев и намеков.

Так и вышло:

– А что? Вам это интересно, Елена Денисовна?

– Мне это безразлично. А для следствия необходимо выяснить, насколько близко вы общались с убитой Савиной.

– Я с ней не спал, если вы об этом.

– Я спрашиваю не из любопытства. Если вы проводили вместе какое-то время, возможно, Наталья рассказывала вам о каких-то личных моментах? Возможно, ей кто-то угрожал, кто-то ее преследовал?

– Еще бы! – скривил губы Никита. – Ее истеричка-мать. Проходу не давала девчонке, контролировала, как пятилетнюю. Наталья мне даже номер мобильного не давала, потому что эта идиотка каждый месяц распечатку звонков заказывала.

– Ну, видимо, для этого была причина? – заметила Лена. – Ни с того ни с сего вряд ли мать стала бы так себя вести.

– Говорю же – истеричная идиотка! Хотела, чтобы дочь была под ее контролем, чтобы не смела какую-то свою жизнь иметь, должна была рядом крутиться!

– Наталья не пыталась как-то это изменить?

– Как?! Эта карга контролировала даже то, сколько денег она на проезд тратит, выгребала всю стипендию и зарплату до копейки! – опять скривился Кольцов. – Чтобы ко мне на съемку прийти, Наталья выбирала момент, когда мать на работе, мы созванивались только по городскому номеру – не понимаю, как карге не приходило в голову и там распечатку заказывать.

– То есть, чтобы отлучиться куда-то, Наталья вынуждена была врать матери?

– А что еще прикажете ей делать? У девчонки вообще никакой жизни не было, ничего удивительного, что, в конце концов, она кому-то настолько доверилась, что оказалась убитой!

– Не вижу связи, – заметила Лена.

– Ну это немудрено, – уцепился Кольцов. – У вас же все просто и прямолинейно, куда вам понять. А Наташа могла просто попытаться вырваться из-под этого пресса в виде мамаши, кто-то ей наобещал золотые горы, и все.

– Для рассудительной и умной девушки, как о ней в голос говорят все, это не слишком характерный поступок.

– А вы еще и психолог? Если я говорю, что так было, значит, у меня есть основания!

– Вы тоже не психолог. Так что поосторожнее со словами, Никита Алексеевич. Какие же основания у вас есть?

– Ты… вы мне что, угрожаете? – слегка сбился с тона Кольцов.

– Нет, – все так же ровно произнесла Лена. – Но советую рассказать подробнее обо всем, что вам известно о Наталье, потому что пока у меня есть основания подозревать и вас тоже.

– Что?! – взвился Кольцов, вскакивая, и Лена поморщилась:

– Успокойтесь. В ваших интересах сделать это как можно скорее, и наша встреча завершится, тем более что она неприятна и вам, и мне.

– Да? А почему вам так неприятна встреча со мной, Елена Денисовна? – Кольцов вдруг сменил тон и превратился в престарелого ловеласа, пытающегося заинтриговать молоденькую кокетку.

Лена смотрела на него и испытывала страшное разочарование в себе.

«Как, ну как я могла столько лет обманываться? Как могла не видеть, что он ничтожный, самовлюбленный и вообще никого ни во что не ставящий? Для него люди не существуют, он только себя видит и слышит, упивается собой. А я для него вообще не существую как человек – я только удобный матрас, комнатные тапки… И сейчас он искренне удивлен, что я вдруг сопротивляюсь, а не бегу по первому свисту на зов, как делала всегда».

– Я из тебя наконец-то выросла, Никита. Знаешь, как из одежды вырастают… И теперь ты мне настолько мал и неудобен, что я дышать не могу в твоем присутствии – как в тесном воротничке рубашки.

Кольцов удивленно на нее посмотрел:

– Что? Где ты набралась этих банальностей, в соцсетях таких же ограниченных дур?

– Хватит, Никита. – Лена слегка хлопнула ладонью по столу, и Кольцов дернулся от неожиданности. – Я больше не позволю тебе вытирать об меня ноги.

– А что случилось? – быстро взяв себя в руки, спросил он, словно признавая, что все годы так и происходило, и даже не стесняясь этого.

– Сказала же – выросла. И замуж вышла, кстати. – Последний удар Лена нанесла почти машинально, она вовсе не собиралась пользоваться этим аргументом, но вот вырвалось.

Правая щека Кольцова дернулась в нервном тике:

– Ну поздравляю. Нашла все-таки идиота? Надеюсь, он хотя бы хорошо зарабатывает.

– Не беспокойся, нам хватает. И давай продолжим наш разговор, мне необходимо найти убийцу девушки, а ты, похоже, единственный, кто может знать о Наталье что-то еще, помимо того, что она демонстрировала окружающим, я права?

Кольцов помолчал пару минут:

– Да, ты права. Наталья состояла в связи со своим работодателем.

– С кем? – удивилась Лена. – С отцом того ребенка, которому преподавала английский?

– Ну да, – раздраженно подтвердил Никита. – Я даже сделал им совместную фотосессию.

– С чего такой широкий жест? Как я помню, ты никогда не занимался благотворительностью.

– Разумеется. Он предоставил мне бесплатно большое хорошее помещение для проведения семинара, я бы такое финансово не потянул. Ну и Наташа мне очень помогала в организации.

– Интересно, когда? Если мать ее так жестко контролировала?

– Уходила с занятий.

– И тебя не беспокоило, что ты, возможно, мешаешь ей учиться?

– Ну почему я должен был об этом беспокоиться? Она взрослая, я ни о чем не просил, это был ее выбор.

– То есть за фотосессию ты приобрел и помещение, и бесплатную ассистентку? Н-да…

– Не только. Я позволял им встречаться в моей мастерской в то время, когда сам отсутствовал, – неохотно ответил Кольцов, и Лена быстро спросила:

– Твоя мастерская находится по старому адресу?

– Нет, я переехал.

– Я пришлю оперативников, они должны произвести осмотр.

– Это еще зачем?

– Никита, так нужно. И это в твоих интересах.

Кольцов недовольно замолчал, а потом вдруг поднял голову и как-то странно посмотрел на Лену:

– Послушай… а ведь этот ее Гарик вполне мог ее… того…

– Это почему?

– Очень неприятный тип.

«Ну я вообще не помню людей, которые бы тебе нравились, так что это не аргумент», – усмехнулась Лена про себя, а вслух спросила:

– Подробнее не расскажешь?

Кольцов смерил ее снисходительным взглядом:

– А есть выбор? В общем, у него какие-то странные увлечения. Мы даже фотосет делали, он Наталью в какой-то странный наряд одел…

Лена насторожилась:

– А чуть подробнее?

– Ну какой-то старый костюм, брюки-клеш из кримплена… ты хоть слово такое знаешь?

– Может, прекратишь? – устало спросила Лена. – Чем быстрее ты ответишь на мои вопросы, тем быстрее мы с тобой расстанемся, неужели непонятно?

– Понятно. – Губы Кольцова снова скривились в презрительной усмешке: – А говорят, счастливые женщины не бывают нервными.

– Ты, смотрю, тоже посещаешь соцсети и читаешь подписи в профилях банальных людей, – заметила Лена, и он отмахнулся:

– Ой, не начинай. В общем, на Наталье в тот день были эти брюки-клеш, пестрый нейлоновый батник с острым воротничком, а на ногах – туфли на толстенном каблуке и высокой платформе. А – еще очки, кажется, такие называли «тортиллы». Да и сам Гарик был примерно так же одет.

Лена все записала и спросила:

– И как часто ты потом виделся с этим Гариком?

– Никак. Я видел его дважды – в день фотосессии и когда забирал ключи от помещения. Возвращал их через Наталью.

– Понятно, – вздохнула Лена, протягивая ему протокол и чистый листок: – Прочитай и распишись, а на втором листе напиши, пожалуйста, адрес своей студии. Оперативники приедут сегодня, я получу ордер и отправлю их.

– Это что – мне сидеть и ждать, когда они соизволят явиться? – недовольно спросил Кольцов.

– Можешь дождаться их здесь.

– Еще не хватало! – заносчиво сказал он, размашисто подписывая протокол. – Только пусть поторопятся.

– Как получится.

Лена подписала пропуск и подвинула его Кольцову:

– Всего доброго. Более не задерживаю.

Он встал, сунул в карман пропуск и смерил Лену насмешливым взглядом:

– Не скажу, что был рад видеть.

– Я переживу.

Кольцов вылетел из кабинета, не забыв как следует хлопнуть дверью, Лена даже вздрогнула, хотя отлично знала, что так и будет.

«Ничего не изменилось, – подумала она, чувствуя странное облегчение. – Но какой же я была слепой, влюбленной дурой… Я ведь с Андреем порвала из-за него. У нас все было хорошо, но я надеялась, что Кольцов одумается и поймет, что ему без меня плохо. Как вообще после такого Андрей со мной разговаривает? Стыдобища… Столько лет унижаться перед, в общем-то, никчемным и ничтожным человеком, мнящим себя гением… Какое счастье, что это закончилось».

Лена взяла телефон и позвонила Паровозникову:

– Андрей, я сейчас получу ордер на обыск, надо съездить в студию к Кольцову и все там тщательно осмотреть.

– А без меня никак? – недовольно поинтересовался он.

– Ну поручи Левченко. Но сделать надо сегодня. Поищите все, что не принадлежит Кольцову, он будет там, поможет.

– Тогда тем более отправлю Сашку. Не хочу сталкиваться…

– Ну дело твое. Хотя… он, между прочим…

– Даже не начинай! – перебил Паровозников. – Даже это не заставит меня быть с ним терпеливым, я просто не сдержусь и вмажу в бородатую морду – оно тебе надо? Ну вот… – И Лена это чувство тоже поняла.

Осмотр фотостудии Никиты Кольцова принес неожиданную находку – заколку-автомат, такие были популярны в восьмидесятых годах, у Лены в детстве тоже была подобная. Она рассматривала вещицу, упакованную в пластиковый пакет, но почему-то никаких эмоций при этом не испытывала, как будто это была не улика по делу об убийстве, а какая-то ничего не значащая мелочь.

– Ну что скажете? – спросил Левченко, фиксируя что-то в протоколе осмотра.

– Скажу, что на первый взгляд вещь аутентичная, как раз из того времени. Сейчас их по-другому делают. Но надо, конечно, Николаеву ее отдать.

– Думаете, этот Гарик и есть Зритель?

– Это было бы хорошо, но слишком уж просто, – вздохнула Лена. – И потом… Ну докажем мы его связь с Савиной, это не сложно. А дальше? Как его привязать ко второй и третьей жертвам? Ее, кстати, установили, или так и идет как «третья жертва»?

– Пока так и идет, – кивнул Александр. – Заявлений о пропаже не поступало, я отслеживаю по городу. Обход близлежащих домов тоже не дал результатов, такую девушку никто не видел.

– Н-да… Ладно, надо ехать к подозреваемому.

– Я могу, наконец, быть свободен? – раздраженно спросил терпеливо молчавший до этого момента Кольцов, сидевший в кресле у окна. – Мне еще этот бардак придется убирать, господа полицейские.

– Какой бардак? – удивился Левченко, окидывая взглядом полупустую студию, где действительно было даже слишком чисто для только что проведенного обыска.

Но Лена отлично помнила мелочную педантичность Никиты, которого раздражала даже сдвинутая на миллиметр кофейная чашка, так что, по его понятиям, в студии царили настоящие бардак и хаос, выводившие его из себя.

– Мы приносим свои извинения за доставленные неудобства, – официально произнесла она. – Ребята, если закончили, сворачиваемся.

Когда все вышли, Лена еще раз окинула студию взглядом, задержалась на кофрах с аппаратурой, лежавших в углу, на стопке журналов на подоконнике одного из трех огромных витражных окон, на бежевом, крупной вязки кардигане, который Кольцов часто надевал во время работы и который теперь был небрежно накинут на спинку стула. Раньше она очень любила прижать этот кардиган к себе, уткнуться лицом в мягкую шерсть и ощутить запах Никиты, бывший самым родным и желанным на свете. А сейчас вдруг не почувствовала ничего, кроме брезгливости – висит на спинке старая, растянутая тряпка, выглядящая, как одеяние спившегося бомжа… А ее владелец считает себя богемой и интеллектуалом…

– Всего доброго, Никита Алексеевич, – попрощалась она, не глядя на Кольцова. – Если понадобитесь, я вас еще вызову.

– Буду счастлив, если этого не произойдет! – не сдержался Кольцов, но Лена уже вышла за дверь и окончания фразы не услышала.

Левченко курил у машины, водитель служебной машины копался под капотом, группа уже уехала.

– Вы в комитет, Елена Денисовна? – спросил Саша, метким щелчком отправляя окурок в стоявшую неподалеку урну.

– Нет. Поеду к этому Гарику, поговорю с ним в неофициальной обстановке.

Лена открыла ежедневник, где у нее были выписаны все телефоны и адреса людей, упоминавшихся в делах об убитых девушках, нашла номер Игоря Славогородского и вытащила свой мобильный.

Трубку долго не брали, Лена уже собралась сбросить звонок, когда услышала отрывистое:

– Алло!

– Игорь Андреевич Славогородский? Я старший следователь Крошина Елена Денисовна. Мне необходимо поговорить с вами о Наталье Савиной, прошу уделить мне несколько минут.

– Вы по телефону хотите говорить? – Голос сделался напряженным.

– Нет, я бы хотела встретиться лично. И, если можно, где-то на нейтральной территории, не хочу вызывать вас повесткой.

Это сообщение заставило ее собеседника смягчить тон:

– Да-да, разумеется… Когда и где вам будет удобно?

– Вы сейчас где находитесь?

– Я в офисе, это на пересечении улиц Мира и Первомайской.

– Прекрасно. Тогда я буду там минут через десять, жду вас на крыльце.

– Хорошо.

Лена убрала мобильный в сумку и посмотрела на Левченко:

– Торопитесь?

– Нет. Могу с вами.

– Отлично, тогда поехали.

Славогородский ждал их на крыльце – высокий, пухлый мужчина с начавшими седеть волосами до плеч, тщательно уложенными в волны при помощи укладочного средства. Это Лена заметила сразу, едва приблизилась к нему. На Славогородском был темно-синий костюм и голубая рубашка без галстука, ботинки ослепительно блестели, как будто их владелец вообще не касался асфальта при ходьбе.

– Игорь Андреевич? – Лена протянула раскрытое удостоверение.

– Да, это я. – Он вдруг заметно занервничал, бросив взгляд на подошедшего следом за Леной Сашу.

– Старший лейтенант Левченко, уголовный розыск, – представился тот, тоже показывая удостоверение.

– А… розыск зачем? – промямлил Славогородский, вытирая лоб платком. – Я же не убегаю…

– А у вас есть повод убегать? – спросила Лена.

– Нет-нет, конечно, нет! – заторопился он. – Это я так… пошутить, так сказать, для разрядки…

– Где мы можем поговорить?

– Давайте в кафе пойдем, тут два шага… мне бы не хотелось, чтобы сотрудники… ну понимаете же, как у нас относятся…

– К чему?

– Ну ко всякого рода полицейским визитам… начнут болтать невесть что…

– Мы пришли к вам как к свидетелю, – пожала плечами Лена. – Разве до этого с вами не беседовал следователь?

– И следователь, и оперативники… я им все рассказал, мне скрывать нечего…

– Так ли уж нечего? – Лена посмотрела в лицо Славогородского, и тот внезапно пошел красными пятнами:

– На что вы намекаете?

– А я не намекаю, я напрямую спрашиваю – так ли уж вам нечего скрывать, Игорь Андреевич, как вы говорите? У меня вот есть другая информация. Может, добровольно поделитесь? Или под протокол предпочитаете?

– Вот сволочь, все-таки сдал, – пробормотал Славогородский очень тихо. – Будете о Наталье спрашивать?

– Буду, – кивнула Лена. – Я за тем и приехала. Но разговор наш пойдет не о том, как она вашего сына английскому учила, а о том, чем занималась после того – или вместо того. Давайте, Игорь Андреевич, не будем воровать время друг у друга, раз уж я все равно все знаю, а вы знаете, что я знаю, – да?

– Идемте в кафе, дождь начинается, – буркнул Славогородский и направился вправо от здания офиса.

… – Да все совсем не так, как вы думаете. – Славогородский смотрел в стоявшую перед ним чашку кофе. – Никто ни к кому не приставал, никто не принуждал. Она мне сразу понравилась – хорошая девчонка, искренняя, добрая… К сыну очень хорошо относилась, он у нас проблемный, в коллективе ужиться никак не может, дерется постоянно, ни с кем не дружит. А Наташа… она к нему подход нашла, что-то такое сумела ему внушить, что у него впервые за все время появился друг. До этого никакие психологи не справлялись, в голос говорили – надо на домашнее обучение. А как это – в первом классе, что ли? А дальше что делать? А потом как он жить должен, если не сумеет приспосабливаться? – Славогородский аккуратно провел ладонями по волосам, стараясь не разрушить укладку. – А вот у Наташи получилось, понимаете? Жена моя почему-то не сумела, а двадцатилетняя девочка – запросто. Мы в кино стали втроем ходить, на спектакли, даже в развивающий центр снова Илью отдали, а из предыдущего нас попросили его забрать, потому что он и там со всеми дрался. И как-то само собой случилось, понимаете?

– Нет, не понимаю, – спокойно ответила Лена. – Но дело не в моем понимании. Ваша связь продолжалась долго?

– Это была не связь.

– Ну хорошо, пусть так. Долго?

– До того самого дня, как она… как ее… ну, в общем, как ее нашли на лавке у кинотеатра, – хмуро произнес Славогородский, не отрывая взгляда от чашки.

– А где вы были в этот момент?

– В каком смысле?

– Где вы провели вечер накануне и ночь?

– Я был сперва в офисе, это могут подтвердить сотрудники. Мы сдаем большой нежилой объект, ведутся последние работы, много согласований… в общем, задержались. Почти в половине двенадцатого приехал домой, поужинали с женой, легли спать. Утром позвонила Наташина мать, кричала, плакала, сказала, что Наташа не ночевала дома. Но я ее в тот день не видел, честное слово. Она приходила при жене, та с ней и расплачивалась, – Славогородский прижал обе руки к груди: – Я вам клянусь, мне не было никакого смысла убивать Наташу!

– Скажите, Игорь Андреевич, а почему вы заказывали фотосессию у Никиты Кольцова в таком странном образе? – Лена разложила перед Славогородским несколько распечатанных на принтере снимков, которые сделал ей Никита прямо в студии.

Славогородский, едва взглянув на листы, дернулся, как будто обжегся, сжал руки в кулаки и тяжело задышал.

– Так объясните?

Но он вдруг начал бледнеть и заваливаться на бок, пока не грохнулся со стула и не захрипел, раздирая пальцами грудь под рубашкой.

– Саша, бригаду! – сказала Лена, вскакивая из-за стола и присаживаясь на корточки рядом с хрипевшим Славогородским. – Так, граждане, не толпимся, здесь не цирк, человеку плохо! – попыталась она отогнать обступивших их столик посетителей, но сделать это смог только Левченко, успевший вызвать «скорую».

– Надеюсь, он не кофе захлебнулся, – услышала Лена над ухом голос администратора, тоже прибежавшего на шум. – Нам только иска не хватало…

– Успокойтесь, у него сердечный приступ, ваш кофе тут ни при чем, – сказала она, пытаясь посчитать пульс.

К счастью, «скорая» приехала очень быстро, Славогородского погрузили на носилки и вывезли из помещения кафе.

Лена записала номер больницы и посмотрела на Левченко:

– Как думаете, с чем связана такая бурная реакция?

– Что-то ему на снимках не понравилось.

– Но он же их уже видел, Кольцов сказал, что сделана фотосессия была в прошлом году. Ничего нового там быть не могло.

– Тогда выходит, что вы попали в какое-то чувствительное место.

– Да, еще бы знать, в какое, – вздохнула она. – Но на всякий случай охрану у палаты нужно посадить, вдруг, отлежавшись, решит в бега кинуться.

Шмелев не обрадовался новости.

– Ты когда научишься работать так, чтобы у тебя свидетели и подозреваемые в кардиологию не укладывались, а? Или ты там с заведующей соглашение заключила? – пробурчал он, подписывая требование на охрану.

– Мне что – у каждого справку о состоянии здоровья спрашивать? – слегка огрызнулась Лена. – Кто виноват, что они с таким слабым сердцем мнят себя молодыми ловеласами? С двадцатилетней девчонкой роман крутить он был здоров, а на вопросы о ее гибели отвечать – так его следователь довела…

– А ты считаешь, что он и есть Зритель?

– Я пока этого не исключаю, есть несколько невыясненных моментов, которые очень сильно меня смущают, – призналась Лена и вынула из сумки листы с отпечатками снимков. – Вот, посмотрите. Ничего не напоминает?

Шмелев водрузил очки на нос и принялся рассматривать пестрые картинки. По мере того как он добрался до последнего, лицо его сделалось совсем хмурым:

– Погоди-ка… Это ведь что-то вроде того костюмированного бала, что мы имеем в ходе следствия? И стиль похож.

– Ну стиль не то чтобы совсем уж… но тенденция прослеживается. Славогородский переодел Наташу в костюм времен своей молодости – или чуть раньше, когда он был еще ребенком, не суть. Но переодел ведь! Зачем?

Шмелев снял очки и по привычке сунул одну дужку в рот:

– А вот ты мне и скажи.

– Так вот я и не успела этот вопрос задать, как наш Игорь Андреевич под стол уплыл с сердечным приступом! – бросила Лена с досадой. – И меня теперь это мучает – а что, если действительно Славогородский и есть Зритель? Заколку еще нашли в мастерской – наверняка с этой фотосессии, я не успела ее предъявить Славогородскому. И надо отрабатывать пересечения с двумя другими жертвами, одна из которых до сих пор не опознана… Бардак, Николай Иванович…

– Бардак, – согласно кивнул Шмелев. – Ну так разгребай, пока на нас пресса не накинулась.

– Знать бы еще, откуда начать разгребать, – вздохнула она. – Крашенинников, кстати, из рук вон плохо поработал, половина свидетелей вообще в деле не фигурирует, не опрошена, – вдруг пожаловалась она, хотя совершенно не собиралась делать этого. – Можно было бы сейчас очень сильно время сэкономить, а я вынуждена кататься по адресам из старого дела, хотя могла бы уже и по новым что-то…

Шмелев вздохнул:

– Ты его, Ленка, не тронь сейчас. И пока не спрашивай, в чем дело, не могу сказать. Но Петьку не гноби, ладно? Потом поймешь.

– Да кто его гнобит-то? Я вынуждена двойную работу делать, вот и все.

– Ну ничего, не развалишься. Охрану Славогородскому приставим, вдруг действительно это он Зритель. Но ты шевелись, Лена, шевелись – столько времени нет результата.

«Ну, конечно! – думала она, шагая к себе в кабинет. – У Петьки драма какая-то, а я шевелись. Конечно, привыкли – на кого все сгрузить, конечно, на Крошину, у нее личной жизни нет, вот пусть и работает! А она у меня теперь есть, и сидеть тут ночами я тоже не обязана, я не единственный следователь в комитете, между прочим! Мало своих дел – так Петькино еще сгрузили, успевай, Лена, поворачивайся, а то результата нет! А что его нет с февраля, а дело у меня всего три дня – это кого волнует? Никого, правильно!»

– Ты колдуешь, что ли? – загрохотало рядом, и Лена приостановилась – ее нагнал Паровозников, в руке которого она заметила полиэтиленовый пакет с тремя большими маковыми булочками.

– Это что у тебя? – Она вдруг почувствовала, как проголодалась – опять не было времени даже на чай, не говоря уже о полноценном походе в столовую.

– Это взятка.

– Не поняла…

– Что тут непонятного? Отпирай кабинет, будем чай пить с булками, пока свежие. Это мне в пекарне через дорогу Равшана отвалила, – поднимая пакет повыше, сказал Андрей. – Я ей кота с дерева снял.

– А говоришь – взятка, – вставляя ключ в замок, заметила Лена. – Гонорар же.

– Ну мне гонорар, тебе – взятка, – подмигнул Андрей, и она быстро загородила уже открытую дверь кабинета:

– Э, нет! Не прокатит!

– Что, не любишь с маком? Раньше вроде любила.

– Да при чем тут мак… Просто, если ты хочешь что-то на меня перекинуть, сразу забудь. Я лучше голодная умру.

– Ты чего, начальница? – удивился Паровозников, мягко отстраняя ее с дороги и входя в кабинет. – Я ей булку свежую тащу, а она ругается… Что мне может быть нужно от замужней дамы, а? Совести у тебя нет совсем – в таком меня подозревать.

– Паровозников! Я тебя тоже сто лет знаю, если что. И знаю, что ты редко приходишь просто так, а уж когда приносишь что-то, это наверняка в качестве подмазки, – рассмеялась Лена, снимая плащ и набрасывая его на вешалку. – Но в этот раз говорю серьезно – не выйдет у тебя ничего. Я и так за Петьку работу делаю, Кольцова допрашиваю, обыск провожу, с подозреваемым в больницу мотаюсь! Так что ты обломишься.

Андрей меж тем уже включил чайник, положил пакетики с заваркой в две кружки, в свою еще и сахара насыпал, а булки выложил на тарелку.

– Злая ты, Крошина. А говорили, что замужем бабы добреют. Нет, ни фига, с тобой это не работает. Я действительно заскочил, чтобы булку тебе принести и чаю выпить. Ну могу еще послушать, как с бывшим пообщалась, если тебе страсть как некому это рассказать, – заметил он, наливая кипяток в кружки.

– Если не будешь называть Кольцова моим бывшим, то расскажу, – кивнула она, садясь за стол. – И еще пообещай не вставлять свои якобы смешные замечания.

– Якобы?! Якобы?! – возмутился Андрей, поставив перед ней кружку с чаем и тарелку. – А раньше ты считала их смешными! Фээсбэшный юмор какой-то другой, видимо?

– Оставь Филиппа в покое.

– Я ж не самоубийца. Ладно, рассказывай, что там с Кольцовым и где ты обыск проводила, – потребовал он, усаживаясь напротив и беря булку.

Умудряясь откусывать, запивать чаем и даже не говорить с набитым ртом, Лена вкратце рассказала о допросе и обыске у Никиты.

– Надо же… а я думал, что он любовник этой Савиной, – заметил Андрей. – Судя по фото, как раз в его стиле девчонка – наивная, хорошо бы лапшу заглатывала, которую бы он ей на уши вешал.

– Ну он, между прочим, не так глуп, как ты почему-то думаешь. С ним интересно… было.

– Ага! Но хочешь секрет? Знаешь, почему вы расстались?

– Ты что – специалист по расставаниям?

– По твоим – да, – серьезно кивнул Паровозников и глотнул чаю. – Ты его переросла, а он побоялся, что дальше не вывезет. Ему не женщина нужна, а обслуга с умением слушать и возносить его на пьедестал. И на такую роль годятся только простенькие молодые девочки с низкой самооценкой. А ты выросла и вдруг поняла, что за его трепом ничего умного и нет. Скажешь, не так было?

Лена почувствовала, что краснеет. Андрей произнес вслух буквально то, что она сама сказала Никите во время допроса. Она действительно переросла его и пошла дальше, а Кольцов так и замер на кочке, которую сам считал Эверестом.

– Слушай, Андрей, – вдруг произнесла она, вспомнив. – Я вот все думаю – куда нам привязать музыку эту, что всякий раз играет, когда труп находят?

– Отличный слив темы, зачет, – усмехнулся Паровозников, но не стал настаивать на продолжении. – Музыку, говоришь, куда прицепить? А черт ее знает. Я в машине весь день крутил, аж уши болят, а в голову ничего не приходит. Мелодия, конечно, популярная, много где использовалась после фильма. Но как связана с нашими убитыми – даже не знаю. На танцовщиц никто из них не тянет, фигуры не те. Может, что-то свадебное?

– Ну две точно не замужем были, а третью все никак не установим.

– Да и третья наверняка свободная была, – отмахнулся Андрей. – Я все-таки думаю, что тут и не в актрисе дело. Попытался сравнить с той, что в фильме играла – но кроме цвета волос вообще ничего общего.

– Если по платьям есть вариант, что это дело рук Славогородского, ну может такое быть, то с музыкой как-то пока глухо, – пробормотала Лена, рисуя на листе бумаги кружочки и стрелочки. – Надо, пока он в больнице отлеживается, попробовать отработать его связь с Ингой Колосовой – вдруг повезет?

– Он мог стричься к ней ходить.

– Вряд ли… там такая стилизованная укладка… – Лена покачала головой. – Убеждена, что он сам ее делает, минут по тридцать каждое утро тратит. И потом, Колосова – мастер женский, не универсал даже.

– Это ты с чего взяла?

– Так я несколько видео отсмотрела все-таки, и в одном она рассказывает о себе, четко говорит – женский мастер, никогда не работала с мужской прической.

Андрей разломил оставшуюся булку, протянул Лене половину, та машинально взяла, откусила:

– Почему вальс? Почему именно этот? Почему у кинотеатров? Вообще, в этом деле есть хоть один вопрос, на который бы имелся мало-мальски внятный ответ, а?

Паровозников пожал плечами:

– И так бывает. Пока у нас единственная зацепка – Славогородский и его странная прихоть переодевать любовницу в платья времен молодости ее бабушки.

– Ну не преувеличивай – там примерно конец семидесятых, не такой уж и бабушки. Сейчас, кстати, опять такое модно.

Андрей подозрительно посмотрел на нее:

– Ты не заболела? Откуда тебе-то знать, что сейчас модно, ты всегда равнодушна была к такого рода бабству.

– С ума сойти… – выдохнула Лена с возмущением. – Ты это серьезно?

– Конечно. Достаточно взглянуть на твой гардероб.

– Я ношу то, что мне удобно. Между прочим, приходится на трупы выезжать, там как-то не до современных тенденций.

– Вот именно! Но о моде рассуждаешь зато…

– И потом, – словно не заметив едкого замечания, продолжила Лена, – у меня еще подруга имеется, а вот она, если помнишь, звезда масштаба страны, и вот уж с ее мнением я считаюсь.

– Ну хоть что-то, – фыркнул Андрей. – Ладно, опять мы куда-то в сторону уехали. Так что делать-то собираемся?

Она не успела ответить – звякнул телефон, сигнализируя о пришедшем сообщении.

Лена открыла его – это оказался муж: «Освободился раньше, еду за тобой, идем в кино».

Она улыбнулась и отложила телефон:

– Так что ты спросил?

Паровозников покачал головой:

– Вечно что-то работать мешает, да? Делать, говорю, что мы дальше собираемся?

– Подождем, когда врачи разрешат допрашивать Славогородского. А пока будем искать возможные пересечения с другими убитыми. И установи уже, наконец, данные по третьей жертве, а? А то только меня цеплять горазд, – поддела Лена. – Которые сутки неопознанное тело в морге, а ты даже не…

– А у меня этим Левченко занимается. И я ему завтра наподдам, если ничего не принесет, – грозно пообещал Паровозников, вставая. – У тебя еще что-то есть сегодня? Доделывай, я пока кружки ополосну и потом тебя домой подкину.

– Меня Филипп будет ждать, мы в кино собирались.

– Что, прямо в погонах и пойдешь? – усмехнулся Андрей, собирая пустые кружки.

– Я своих чинов не стесняюсь, – пошутила она. – Все, иди уже, мне еще кабинет закрывать.

Насладиться просмотром итальянской киноклассики в компании мужа Крошиной не удалось. Прошло только двадцать минут фильма, а мобильный в сумке начал вибрировать, грозя выпрыгнуть. Она виновато посмотрела на Филиппа, и тот кивнул. Лена сунула руку в сумку и нашла телефон, к тому моменту уже замолчавший, но на экране светился пропущенный вызов от Паровозникова. Лена встала и, извиняясь, начала пробираться к выходу.

В фойе она набрала номер Андрея, очень надеясь, что звонок был по серьезному поводу, а не из желания сорвать ей редкий семейный вечер.

– Паровозников, предупреждаю, – сразу начала она, едва тот снял трубку, – если ты позвонил из вредности, я…

– Совсем головой поехала?! – рявкнул Андрей, даже не дослушав. – Мне твои романтические вечеринки неинтересны! Тут Кольцов твой позвонил, сказал, что нашел еще кое-что интересное на какой-то флешке. Я подумал, что ты сама захочешь посмотреть.

– Так срочно? – поморщилась Лена, которой перспектива снова увидеться сегодня с Кольцовым казалась совершенно отвратительной. – И почему он тебе позвонил, а не мне?

– Угадай с трех раз! Не горел желанием видеть тебя снова!

– Вот поверь – это взаимно, – вздохнула Лена. – Заберешь меня от «Юбилея»?

– От «Юбилея»? Серьезно? Да ты экстремалка, как я погляжу, – фыркнул Паровозников. – Или решила на живца ловить?

– Что? – не сразу поняла Лена. – В каком смысле?

– У-у-у… – протянул Андрей. – Похоже, романтический настрой выветрил из твоей головы все служебные дела…

– Черт тебя дери, Паровозников! Быстро приезжай, пока я не передумала! – разозлилась она. – Иначе будешь с Кольцовым фотографии наедине смотреть!

– Да, не переживу такого счастья, – захохотал он. – Все, жди, я недалеко, минут через семь буду.

Лена сбросила звонок и хотела написать сообщение Филиппу, но, повернувшись, увидела, что он сидит в массажном кресле, установленном напротив входа в кинозал.

– Извини… – виновато произнесла она, подходя. – Надо ехать, сейчас Андрей меня заберет. Срочные обстоятельства…

– Ну что ты оправдываешься? – спокойно спросил Филипп. – Я же понимаю, что это работа. Надеюсь, он тебя потом до квартиры проводит? Или мне подъехать?

– Не надо, Андрей довезет. Ты точно не сердишься?

– Пусть на тебя начальство твое сердится, – улыбнулся муж, поднимаясь.

– Фильм не досмотрели, жалко…

– Ну ничего, в другой раз. Идем, сдам тебя с рук на руки майору, – Филипп обнял ее за талию и повел к выходу.

Паровозников не подъехал – подлетел, взвизгнув тормозами, и Горский недовольно поморщился:

– Надеюсь, он не всегда так ездит?

– Не всегда, – улыбнулась Лена.

– А то я его живо без прав-то оставлю, будет пешком ходить. Вы бы, Андрей Александрович, скоростной-то режим не нарушали, все-таки тут не гоночная трасса, – сказал он, когда Андрей опустил стекло.

– А мы уже на вы, Филипп Андреевич? Или вы – о, ужас – при исполнении? – парировал тот.

– Нет, я выходной. Серьезно, Андрей, гонял бы ты потише, а? Я тебе, между прочим, жену доверяю.

– Твоя жена ездила со мной задолго до того, как… и никогда не жаловалась.

– Она и сейчас не жалуется, – открывая Лене дверку и помогая сесть, сказал Филипп. – А я прошу по-человечески.

– Ну как я могу отказать сотруднику таких структур… Обязуюсь свято соблюдать рекомендуемый правилами дорожного движения скоростной режим, товарищ майор! – рявкнул Паровозников, прикладывая руку к голове. – Кстати, с присвоением очередного звания вас!

– Спасибо, – проигнорировал шутку Горский. – До квартиры проводи ее потом, ладно?

– Слушаюсь!

– Завязывай! – негромко велела Лена. – И поехали, раньше освободимся.

Паровозников еще раз дурашливо козырнул, но с места тронулся спокойно.

– Вот что ты за человек, а? – укоризненно спросила Лена, когда они выехали на центральную улицу. – Тебе очень нравится задирать Филиппа?

– Ну он, смотрю, не очень-то реагирует.

– А тебе хочется, чтобы отреагировал? Он этого не сделает.

– Да, как же я забыл – «чистые руки, холодная голова и горячее сердце»? Или как там?

– Останови машину! – потребовала Лена и взялась за ручку.

– Это зачем еще?

– Поеду отдельно от тебя.

– Адреса не знаешь, он не в студии встречу назначил.

– Ничего, позвоню Кольцову, корона не свалится.

– Да ладно, Ленка, я пошутил, расслабься. Ты так серьезно относишься к моим словам, что ли?

– Тебе в голову не приходило, что мне просто неприятно? – резко развернувшись к нему, сказала Лена. – Филипп ничего плохого тебе не сделал, он меня любит, мне с ним хорошо – в кои-то веки, понимаешь? Я не виновата в том, что у нас с тобой не сложилось, так ведь бывает.

Паровозников вздохнул, но ничего больше не сказал, только сделал погромче музыку.

В молчании они добрались до района старой застройки, сплошь усеянного хрущевками. В этих домах когда-то получали квартиры в основном сотрудники бумажного комбината, который уже давно не работал и был превращен в торговый город с большим рынком, магазинами и цветочными лавками. Там же располагался ресторан французской кухни, что было довольно странным выбором, учитывая антураж и соседство. Именно там Кольцов и назначил встречу, объяснив, что будет на съемке.

– Он еще и еду снимает, что ли? – спросил Андрей, когда они вышли из машины. – Я всегда считал, что это разные направления.

– Он много еще что снимает. Но вот еда у него выходит, пожалуй, лучше всего, – буркнула Лена, – впрочем, как и остальные неодушевленные предметы.

– Талантище… – пробормотал Андрей.

– Я тебя очень прошу – хоть его не задирай, а? – взмолилась Лена, останавливаясь. – Я и так еле держусь, мне вторая встреча с ним за день хуже ножа, а тут еще ты со своими постоянными шуточками…

– Ладно, по просьбам дам гения не трону, – великодушно согласился Андрей и взялся за ручку двери. – Может, потом поужинаем, раз уж все равно в ресторан пришлось ехать?

– Твоей оперской зарплаты хватит только на кофе, и тот будет без молока и без сахара, – пошутила Крошина, входя.

– Ну тут, я слышал, хлебушек с маслицем бесплатно положен.

– Если заказ делаешь.

К ним сразу ринулся метрдотель, поздоровался, спросил, бронировали ли они стол.

– Нас ожидают, – Лена развернула удостоверение. – Где-то должна проходить фуд-съемка, нам нужен фотограф.

– А, да-да, Никита Алексеевич предупреждал. Проходите, пожалуйста. – Он провел их через зал в небольшой отдельный кабинет, где Кольцов с ассистенткой колдовал над стоявшим посреди стола на белоснежной скатерти изысканным блюдом. Щелчки камеры были слышны еще у порога, как и недовольный голос Никиты:

– Свет! Не загораживай свет, выше подними! Что, это так сложно? И помидор передвинь… да не так, пинцетом, идиотка…

– У-у, маэстро в своем репертуаре… – пробормотал Андрей и тут же хлопнул себя по губам, поймав недовольный взгляд Лены: – Все, молчу!

Лена на мгновение зажмурилась, сделала глубокий вдох и резкий выдох, пару раз сжала и разжала кулаки, словно готовилась к трудной битве.

«А ведь когда-то я при первых звуках его голоса начинала дрожать от счастья, надо же», – мелькнуло в голове.

– Добрый вечер, господин Кольцов, – официально сказала она и увидела, как дрогнула рука Никиты с камерой:

– Вы не могли бы подождать еще несколько минут? – все так же недовольно, хоть и на полтона ниже попросил он. – Я закончу буквально за десять кадров.

Лена повернулась спиной, чтобы даже не видеть, как Кольцов снова чуть согнул ноги в коленях, принимая удобную позу, как вскинул руку с камерой, наводя объектив на ярко освещенную тарелку.

Андрей вдруг почти незаметным движением взял ее руку и слегка сжал, а когда Лена подняла на него глаза, ободряюще кивнул – мол, я рядом, все в порядке, и она расслабилась. Разумеется, в присутствии Паровозникова Никита не осмелится разговаривать в своем хамском тоне, потому Лена надеялась, что все пройдет быстро и относительно спокойно.

– Может, все-таки кофе? – негромко предложил Андрей, но она отказалась:

– Правда, не хочется. Потом не усну.

Лена обвела взглядом полупустой зал ресторана – несмотря на вечернее время, посетителей тут было совсем немного, видимо, сказывалось и не совсем удачное расположение и действительно высокие цены в меню.

– Очень странное место владелец выбрал, тебе не кажется? – словно услышав ее мысли, спросил Андрей. – Ну кто из местных себе может позволить ужин в таком ресторане? Да и кухня эта авторская… Тарелку большую принесут, а на ней – кот наплакал, и ценник такой, что потом сам заплачешь.

– Да, я тоже об этом подумала. Нужно быть очень большим гурманом, чтобы ехать сюда, допустим, из центра даже. Но согласись, красиво все и со вкусом сделано.

Паровозников только рукой махнул:

– Я в этом мало разбираюсь. Мне в ресторане важна еда, а не то, чем сиденье у стула обтянуто.

Лена едва удержалась, чтобы не рассмеяться. Паровозников любил прикидываться этаким простаком, но на самом деле это было далеко не так. Он разбирался и в еде, и в винах, и сам неплохо готовил.

Наконец из кабинета появился Кольцов, державший в руках ноутбук:

– Я закончил, давайте присядем, – он направился к ближайшему пустому столику. – Вот, смотрите, – устроившись, он развернул ноутбук экраном к Лене и щелкнул клавишей. – Видите?

– Что? – не сразу поняла Лена, вглядываясь в снимок, на котором была изображена Наталья Савина в ультракоротком платье с пышными рукавами.

– Да не на центр, на правый угол смотри, – раздраженно велел Никита, и Паровозников предупреждающе покашлял. – В правом верхнем углу видна вешалка, а на ней платье – видишь?

Лена перевела взгляд на указанный Никитой фрагмент и действительно увидела на вешалке платье в мелкую черно-белую «лапку».

– А фотографий Натальи нет в таком? – еле переводя дыхание, спросила она.

– Нет. Платье было, а вот снимков в нем я точно не делал, иначе они сохранились бы в исходниках, я всегда удаляю их только через год. Если нужно, я сброшу на флэшку, сами смотрите. Но их точно нет.

– Да, сбросьте, – сказал Паровозников, вынимая из кармана видавшую виды флэшку. – Я на досуге разные мелочи поизучаю.

– Почему ты обратил внимание на это платье? – спросила Лена, и Кольцов дернул плечом:

– Потому что кругом только и разговоров, что об убитых девушках в таком же. Мне показалось, что я его видел, начал вспоминать, ну и вот. Надеюсь, у вас отпали подозрения в отношении меня? – Он все-таки не смог удержаться от колкости, но Крошина пропустила это мимо ушей:

– Я вас не подозревала. Спасибо за информацию.

Она развернулась и быстро пошла к выходу, не дожидаясь, что ответит ей Никита.

Паровозников догнал ее уже на улице, поймал за рукав:

– Ну куда разбежалась? Тормози, машина левее.

Лена вырвала руку и сделала еще пару шагов в сторону припаркованной машины. Она не могла понять, что с ней происходит – вроде бы ничего особенного не произошло, а ощущение неприятное.

– Тебя домой-то везти? Или тут останешься? – не отставал Андрей. – По-хорошему надо бы фотки эти посмотреть внимательно, – он покрутил в пальцах старенькую флэшку. – Может, быстренько метнемся ко мне?

– Еще чего… – пробормотала она, обхватывая себя руками. – Завтра в комитете отсмотрим, все равно Славогородский в больнице, куда он денется…

– Если только дуба не врежет…

– Покаркай еще! Поехали, одиннадцать часов уже.

Андрей уже открыл рот, чтобы выдать очередную шутку по этому поводу, но Лена так на него посмотрела, что майор умолк на полуслове и открыл ей дверцу машины.

Утром Лена вскочила так рано, что даже не сразу поняла, что будильник еще не звонил, а за окном совсем темно. Часы в кухне, куда Лена вышла на цыпочках, чтобы не разбудить спавшего Филиппа, показывали половину пятого. Она машинально нажала кнопку кофемашины – такой кофе пила только она, муж любил свежесваренный, в джезве, – открыла холодильник и замерла, задумавшись. Проклятое черно-белое платье всю ночь не давало ей покоя, словно преследовало, дразнило.

Закрыв дверку холодильника, Лена налила себе кофе, уселась за стол и снова погрузилась в мысли. Допросить Славогородского пока не удастся – врач сказал, что не раньше, чем через двое суток, но можно поехать к его жене и узнать, не ее ли это платье, например. Да и вообще, поговорить, попробовать выяснить, есть ли алиби у ее супруга на момент убийства как Натальи Савиной, так и Инги Колосовой и третьей не опознанной пока девушки.

Экран телефона, который она прихватила, уходя из спальни, беззвучно загорелся, сигнализируя о входящем звонке, и Лена напряглась – пять утра, что-то случилось.

Звонил, разумеется, Паровозников:

– Ленка, прости, что так рано… но меня самого с кровати сдернули. В общем, третья убитая, скорее всего, Покровская Полина Юрьевна, двадцать два года, актриса нашего театра драмы. Час назад мать принесла заявление о пропаже, девчонка четыре дня дома не появлялась. По приметам вроде как подходит. Надо предъявлять тело для опознания, я за тобой заеду.

– Вы там с ума все посходили? – шепотом возмутилась Лена. – Пять утра! В морге только дежурный! Нельзя хотя бы до семи дотянуть?

– Пока соберемся, пока доедем – вот уже и семь. Все, заканчивай пререкаться, одевайся и выходи, я через полчаса буду, – и Андрей бросил трубку.

Кофе пришлось проглотить залпом, даже не почувствовав вкуса, потом бежать в душ и наскоро приводить себя в порядок. Не хотелось будить мужа, потому вариант одежды оставался только один – китель, висевший на вешалке в большой комнате, Лена вчера забыла убрать форму в шкаф.

На ходу натягивая плащ, она спустилась пешком по лестницам и вышла во двор.

Было относительно тепло, даже дождя не предвиделось, это Крошину порадовало – в пасмурную погоду она чувствовала себя разбитой, даже если выспалась, а не как сегодня.

Машина Паровозникова влетела во двор минуты через три. Лена забралась на сиденье и посмотрела на Андрея – тот выглядел помятым, взъерошенным и откровенно не выспавшимся.

– Совсем не спал? – спросила она, и Паровозников неопределенно кивнул. – Ну, и к чему была такая спешка тогда? Мы трое суток не могли установить личность, что изменилось бы за пару часов?

– Там мать колотится в истерике, отказывается из отделения уходить.

– И у вас случился приступ человеколюбия?

– Все, Крошина, захлопнись, а то поругаемся, – вдруг зло отрезал Андрей, вцепившись в руль двумя руками. – И не отвлекай меня, и так не соображаю ничего, не хватало еще в аварию угодить, меня потом твой фээсбэшник с того света достанет.

От неожиданности Лена даже не нашлась, что ответить – Андрей не позволял себе обычно разговаривать с ней в таком тоне. Она отвернулась к окну и закрыла глаза.

Лена всегда болезненно переносила вот этот момент опознания, когда человек переступает черту между верой в лучшее и неизбежностью случившегося, до последнего надеясь на ошибку, на то, что тело под белой простыней принадлежит кому угодно, но не близкому. Особенно тяжело ей было смотреть на матерей, опознающих тела своих детей, потому что, наверное, нет ничего страшнее, чем пережить собственного ребенка.

Мать пропавшей Полины Покровской оказалась красивой моложавой женщиной лет пятидесяти пяти, ее лицо напомнило Лене кого-то, но она никак не могла вспомнить.

«Я ее определенно где-то видела, – думала она, исподтишка разглядывая женщину. – Но где?»

– Алиса Викторовна, – обратился к ней Паровозников, заглянув в блокнот, и Лена тут же вспомнила женщину.

Это была Алиса Покровская, декан актерского факультета института искусств, где училась Юлька Воронкова. И лет ей было гораздо больше, чем можно было дать на первый взгляд.

– Алиса Викторовна, – продолжал Андрей, – процедура малоприятная, но необходимая. Сейчас вам предъявят тело, вы должны внимательно посмотреть и сказать, ваша ли это дочь. Вы готовы?

Покровская медленно кивнула, выпрямилась и сделала глубокий вдох. Лена заметила, как трясутся ее руки, сжимающие платок, но лицо при этом стало вдруг сосредоточенным, собранным.

Санитар поднял простыню с лица убитой девушки, и Покровская, сделав шаг к носилкам, взглянула в него, тут же побледнев и хватаясь рукой за грудь:

– Боже мой… боже мой… что же я теперь скажу… что же я скажу… – Она упала на пол так стремительно, что ни Андрей, ни Лена не успели среагировать и поддержать.

– Вот же черт… – пробормотал Паровозников, присаживаясь на корточки. – Нашатырь дайте, – он протянул руку, в которую санитар вложил остро пахнущий тампон. – Накрывай, – велел Паровозников, осторожно водя тампоном у лица Покровской.

Санитар набросил простыню на голову трупа и откатил каталку к окну. Покровская между тем пришла в себя, села и обвела всех страшным, ничего не выражающим взглядом абсолютно пустых глаз:

– Как я теперь буду жить?

– Алиса Викторовна, примите наши соболезнования, – сказала Лена. – Вы можете сейчас разговаривать? Или мне вызвать вас позже?

– Нет-нет… – бесцветным голосом произнесла Покровская. – Зачем же… какая теперь разница… Поли нет больше…

– Давайте я помогу вам, – Андрей поднялся и протянул женщине руку. – Вот так… – подняв Покровскую на ноги, он тут же поддержал ее, потому что женщина покачнулась. – Пойдем на воздух, хорошо? Вот так… обопритесь на мою руку, – и он вывел ее из секционной.

Лена пошла следом, думая, как построить разговор с матерью, только что осознавшей, что ее дочь мертва. В такие моменты Крошина почти ненавидела свою работу, когда приходилось лезть в душу человеку, у которого вмиг рухнула жизнь.

К ее удивлению, Покровская сумела взять себя в руки и к моменту, когда они оказались в Следственном комитете, выглядела уже не такой разбитой.

– Хотите кофе? – предложила Лена, щелкая кнопкой чайника.

– Спасибо, нет, – отказалась женщина. – Я давно не пью кофе, это портит цвет лица. Господи, о чем я думаю… – осеклась она, прикрыв рот ладонью. – Поли больше нет, а я о цвете лица…

– Ничего, Алиса Викторовна, это такой способ самозащиты у мозга. Иногда лучше отвлечься на какие-то мелочи, так легче. Вы извините, но я вынуждена буду задать вам несколько вопросов…

– Да-да, конечно… конечно… – повторила Покровская, выпрямляя спину. – Если это поможет поймать ублюдка, который сделал это… я готова…

Лена вынула из стола фотографии с места преступления и разложила их перед Покровской:

– Алиса Викторовна, посмотрите, пожалуйста, на этих снимках ваша дочь в своей одежде?

Едва бросив взгляд на фотографии, Покровская зажмурилась и затрясла головой:

– Нет, нет! Конечно, нет! Это наверняка образ… для проб, понимаете? Полю пригласили участвовать в пробах на главную роль в фильме, специально из Москвы приехал ассистент режиссера и кастинг-директор…

Паровозников, тихо сидевший на диване и, как казалось Лене, дремавший, вдруг вскинулся:

– Из Москвы? А вы видели их?

– Нет, что вы… Поля переписывалась с ними, пару раз ей звонили. И в тот день, когда… когда она не пришла домой… она должна была встречаться с ними как раз для проведения проб.

– Но кто это был – мужчина, женщина?

– Ах, я не знаю… Поля не называла имен в разговоре, и мне не хотела ничего подробно рассказывать, пока не будет какой-то ясности… Я пыталась расспрашивать, но она боялась, что сглазит… мы, актеры, люди суеверные… ролей мало, а актеров, как вы понимаете, значительно больше… каждый боится конкуренции… И потом из провинции довольно сложно выбиться, это такая редкая удача…

– Ну почему же, – заметила Лена, – ваша ученица Юлия Воронкова, например…

– Ах, оставьте! – вдруг брезгливо поморщилась Покровская. – Воронкова обычная профурсетка, о чем там говорить? Улеглась в нужный момент в нужную койку, вот и все. Какая из нее актриса?

– Ну, видимо, не настолько плохая, если «Золотую маску» получила, – чувствуя вдруг неприязнь к Покровской, сказала Лена. – Но мы отвлеклись. Значит, точно сказать, кто и откуда были люди, предложившие Полине пробы, вы не можете?

– Нет. Но последние несколько дней Поля постоянно слушала вальс Доги – знаете? – И Покровская, плавно двигая в воздухе рукой, напела несколько нот.

Лена с Андреем переглянулись.

– У Полины были подруги? Такие, с кем она могла бы поделиться новостью? Ну те, что не из мира искусства? – спросила Крошина, по привычке перенося чужие отношения на собственные. Ей бы Воронкова рассказала о любом событии в своей творческой жизни, а уж о пробах-то непременно.

– Что вы… Поля была погружена в свой мир, она репетировала главную роль в театре, это требовало большой отдачи… А в театре подруг не бывает.

– А молодой человек? Какие-то поклонники?

– Тоже нет. У нее просто не было времени на эти глупости. Если хочешь сделать карьеру, нужно оставить все эти женские глупости.

– Но вы ведь как-то сочетаете…

Покровская вздернула брови:

– Что?! Я никогда не была замужем и не жалею об этом ни секунды. Поля не знает своего отца… не знала, – поправилась она и вдруг снова растеряла весь апломб и сникла: – Как вы думаете, я должна… сообщить ему?

– Алиса Викторовна, вы должны поступить так, как считаете для себя правильным.

– Я не хотела, чтобы они общались… он всегда помогал Поле материально, присылал деньги, хотя я ничего у него не просила. Наверное, он имеет право знать… да-да, конечно… нужно позвонить… нужно… пусть хотя бы на похоронах… – забормотала Покровская.

– Алиса Викторовна, я понимаю, что вам неприятно, но мне необходимо задать этот вопрос. Кто отец Полины? – спросила Лена. – Он имеет отношение к кино или театру?

– Что? – Покровская подняла голову. – А… нет, что вы… отец Поли не имеет никакого отношения к искусству, наоборот… но я бы не хотела называть его имя, это неудобно.

– Я спрашиваю не из праздного любопытства. Возможно, мне придется допросить и его.

– Я же сказала вам – они с Полей не были знакомы! – взвилась вдруг Покровская. – Этот человек никакого отношения к моей дочери не имел, кроме того что являлся биологическим отцом! Я обещала ему, что не побеспокою никогда, и сдержала свое слово! Поля выросла в уверенности, что ее отец умер!

– Вы только что сказали, что он материально помогал вам растить дочь.

– Это была его инициатива! Я никогда ни о чем его не просила! И не попросила бы, будьте уверены! – запальчиво произнесла Покровская. – Моя дочь была только моей! И даже сейчас я не уверена, что должна сообщать ему печальную новость.

Она снова сникла, как будто эмоции высосали из нее всю энергию, обмякла на стуле и закрыла руками лицо.

Лена записала все ответы в протокол и поняла, что пора отпускать Покровскую, больше она все равно от нее сейчас не добьется.

– Алиса Викторовна, прочитайте и распишитесь, если все верно, – развернув к женщине протокол, попросила она. – И последний вопрос – у Полины была подруга, хотя бы в школе?

– Была, – пробормотала Покровская, нашаривая ручку, которая откатилась на край стола. – Алена Галкина, они с первого класса с Полей дружили, потом, кажется, разошлись… У Поли совсем не было времени для общения…

– У вас случайно не сохранилось контактов Галкиной?

– Она до сих пор живет в доме по соседству с нашим… третий подъезд, второй этаж, дверь с лестницы направо, номера я не помню… – подписывая протокол, сказала Покровская. – Противная девица, я всегда была против их общения…

– Вы можете быть свободны, – сказала Лена, подписывая пропуск. – Если вдруг вспомните что-то, звоните, мои телефоны на визитке. Еще раз примите соболезнования.

– Я отвезу вас, – сказал Паровозников, мирно продремавший остаток разговора на диване, хотя выглядел при этом вовсе не спящим, Лена даже не сразу разглядела, что он спал с открытыми глазами. – Идемте, Алиса Викторовна. – Он помог женщине надеть плащ и, выпустив из кабинета, повернулся к Лене: – Я потом к Галкиной.

– Не надо, я сейчас сама. Ты телефон Покровской пробивай, вдруг что-то можно выудить.

– Хорошо. К вечеру забегу на доклад.

– Андрей! – вырвалось вдруг у Лены, когда Паровозников уже вышел из кабинета, и тот оглянулся:

– Что?

– Аккуратнее за рулем, ладно?

Он только хмыкнул и закрыл за собой дверь.

Одноклассница Полины Покровской Алена Галкина оказалась девушкой разговорчивой. Она работала редактором на местном телеканале, и Лена общалась с ней прямо на рабочем месте, в небольшой тесной комнатке телецентра, где стоял лишь стол и два стула, а стеллажи, помнившие еще девяностые годы, были завалены пыльными папками и коробками с видеокассетами, о существовании которых многие уже давно забыли.

Худенькая, с мелкими рыжеватыми кудряшками, остроносая Алена напоминала странную лохматую птичку, примостившуюся на одном из стульев, поджав под себя ногу в тяжелом коричневом ботинке на массивной подошве. Под расстегнутой клетчатой рубашкой виднелась белая футболка с надписью на английском «Я ненавижу всех». Однако внешность и дружелюбный тон Алены совершенно этого не предполагали. Она охотно отвечала на Ленины вопросы, давая внятные и развернутые ответы, но Лена все время ловила себя на мысли, что о гибели подруги Алена практически не сожалеет.

– Вы ведь давно дружили? – не выдержала она. – Неужели вам совсем ее не жаль?

– Ну почему же… конечно, жаль, такая ужасная смерть… Просто… – Галкина на секунду замялась. – Понимаете, не хотелось бы плохо про мертвую, да еще и про подругу, но… Давайте честно – Полька была не самым лучшим человеком. Конечно, за это не убивают, но…

– Что вы имеете в виду?

Вместо ответа Алена подергала свою футболку:

– Видите надпись? Так вот эта футболка лучше бы подошла Польке. И носить ее она могла бы, не снимая, чтобы не тратить время на объяснение своих поступков. Она действительно всех ненавидела.

– Но, видимо, у нее были для этого причины? Все-таки выросла без отца, даже не знала его…

– Что? – удивилась девушка. – Не знала? Да об этом даже весь класс знал, а потом и весь театр, не только сама Полька. Это мамаша ее сумасшедшая думала, что они не общаются, а Полька своего папашу нормально так доила. Он ей и квартиру купил тайком от матери, но Полька там не жила, продавать собиралась. Она в Москву хотела, все цеплялась к нему, чтобы устроил ее там в театр. Мол, с такими связями мог бы и подсуетиться, но папаша что-то не торопился ее в столицу перетаскивать. Она ведь сама его разыскала, ей лет тринадцать было. Нашла какие-то документы у матери в сейфе, а на каникулах мы классом в Москву поехали, так она вместо экскурсий болталась по городу, разыскивая своего папашу. И ведь нашла, прямо у здания Министерства и подкараулила. Тот сперва обалдел, конечно, а она ему документы показала. Прикинулась овцой, он ее пожалел, а потом уж Полька во вкус вошла, начала деньги из него тянуть, все шантажировала, что матери расскажет, а та закатит скандал до небес и карьеру подпортит.

– И что, Алиса Викторовна могла? – спросила Лена, и девушка фыркнула:

– Да больно ей это надо! Она ж не в себе, вся такая возвышенная! Но папаша-то Полькин этого не знал. Хотя мог бы тоже мозгами пораскинуть и понять, что уж если до сих пор жил спокойно, то и дальше может продолжать, Алиса Викторовна не стала бы затевать какие-то интрижки. Ну вот Полька и воспользовалась тем, что папаша от страха офигел, а мамаша просто безумная. Из него денежки тянула, а перед ней разыгрывала актрису не от мира сего – мол, ничем материальным не интересуется, только чистое высокое искусство. А сама побег готовила, так бы и свалила, если б не это…

Алена взяла сигарету, закурила и посмотрела на Лену:

– Слушайте, а не мог Польку папаша… того?

– В каком смысле? – не сразу поняла Лена.

– Ну не мог папаша кого-то нанять, чтобы прекратить эту дойку постоянную? А что, у него хватило бы и денег, и связей. Подсуетился, обставили все под маньяка…

– У вас хорошее воображение, Алена.

– А то! – с жаром откликнулась она. – Я ведь сценарии пишу. Правда, пока только в стол, но ничего… всему свое время.

– Алена, а Полина не упоминала имени отца? Или чего-то еще, кроме того что он работает в Министерстве здравоохранения? – спросила Лена, не особенно надеясь на ответ, и не ошиблась:

– Нет. Только и говорила, что он в Минздраве большая шишка.

– Полина не рассказывала вам о предложении пройти кинопробы к фильму?

– Что?! – округлила глаза Алена. – Пробы?! Да кому вообще могло в голову прийти Польку в кино позвать? Вы ее в театре видели хоть раз?

– Нет. А что?

– А то! – Алена ткнула сигарету в пепельницу, помахала рукой, разгоняя дым. – Она же абсолютно, стопроцентно, кристально бездарна. Это только Алиса Викторовна считала ее гениальной, а все вокруг понимали, что это не так, даже сама Полька.

– Но ей ведь дали главную роль в спектакле.

– Да – во втором составе, и то в качестве дублерши, – фыркнула Алена. – Практически шаги за сценой. Какой там фильм…

– Тем не менее Полина списывалась и созванивалась с кастинг-директором и ассистентом режиссера, ее мать это слышала неоднократно.

– И вы в это верите? Да Полька могла разыграть что угодно, если ей было нужно.

– Минуту назад вы сказали, что она бездарная актриса, – заметила Лена.

– Я не знаю, как вам это объяснить… – Алена защелкала пальцами. – Понимаете, играть чужое, то, что было написано кем-то, Полька не могла физически, как будто все в ней противилось этим ремаркам, словам… Но сама могла придумать что угодно и воплотить это в жизнь так, что все верили. Думаю, что и мать она просто за нос водила, разыгрывая спектакли с телефонными звонками.

– Но должна же быть цель.

– Конечно! Она собиралась уехать в Москву, для этого ей нужен был веский повод, вот она и выдумала эти пробы, я почти уверена!

Лена пожала плечами:

– К чему сложности? Она совершеннолетняя, могла просто взять и уехать.

Алена посмотрела на нее с иронией:

– Это вы просто Алису Викторовну не знаете. Вот уж у кого талант… Не зря она преподает в институте. Если бы Полька заикнулась об отъезде, там бы разыгралась драма не хуже «Анны Карениной». И поверьте – Алиса Викторовна могла и на рельсы улечься. Так что Полька наверняка все это выдумала, чтобы иметь легальный повод свалить в Москву, вот и все.

– Если бы не одно «но». Кто-то ее задушил.

С лица Алены моментально слетела ироничная улыбка:

– Да… я об этом как-то не подумала… Не могла же Полька такое инсценировать… Хотя… Слушайте, а это точно ее труп? – вдруг спросила она, и Лена вздрогнула:

– Вы что?! Мать опознала тело сегодня утром. Как вам вообще такое в голову пришло?

– Спокойно, – абсолютно ровным тоном ответила Алена. – Полька могла такое замутить… Но труп, чтобы вместо себя подставить, конечно, на рынке не купишь, вы правы… А версия неплохая, правда?

– Для дешевого сценария, вероятно, неплохая. Но в жизни практически неосуществимая.

– Как знать…

Лена поняла, что разговор зашел в тупик, ничего нового она уже не узнает, а слушать странные домыслы несостоявшейся сценаристки нет ни сил, ни времени.

Она встала:

– Спасибо за помощь, Алена Игоревна. Я вызову вас, если будет нужно. А вы, если что-то вспомните…

– Обязательно позвоню! – подхватила Галкина, тоже вставая. – Идемте, я вас провожу, а то у нас тут коридоры – как лабиринт Минотавра, можно насмерть заплутать.

Вернувшись в комитет, Лена обнаружила на столе распечатанную фотографию Натальи Савиной с черно-белым платьем на заднем фоне и записку от Левченко: «Андрей Александрович просил передать, вдруг пригодится».

Она повертела снимок в руке и решила поехать к жене Славогородского.

Жили они совсем недалеко от кинотеатра, рядом с которым и было обнаружено тело Натальи, это тоже наводило Лену на разные неприятные мысли. В том, что жена непременно составит мужу алиби, она не сомневалась и теперь раздумывала, в какой момент преподнести женщине неприятную новость о связи ее супруга с репетитором по английскому.

Дверь ей открыла очень красивая блондинка в аккуратном домашнем платье:

– Вы следователь? Проходите, пожалуйста, у меня там обед готовится, боюсь, как бы не убежало… Вы проходите! – крикнула она уже из глубины коридора, и Лена, закрыв дверь, двинулась следом.

– Вот мое удостоверение, – открыв корочки, сказала она, показывая документ Славогородской, но та даже не взглянула:

– Да я вам верю. Вы присаживайтесь. Может, кофе?

– Нет, спасибо. Евгения Владиславовна, я должна задать вам несколько вопросов.

– Это о Наташе? Такая трагедия… мы очень переживаем… убийцу не нашли еще?

– Ищем. Скажите, Евгения Владиславовна, в тот вечер ваш муж был дома?

– Игорь? – удивилась женщина, не переставая помешивать что-то в кастрюле. – Он пришел очень поздно, я уже сына уложила. А что?

– То есть в тот вечер он с Натальей в вашей квартире не встретился?

– Нет. Я сама с Наташей рассчиталась, она ушла около восьми, как обычно. А что?

– А Игорь Андреевич вернулся в котором часу?

– Игорь… – Она нахмурилась, вспоминая. – Около половины двенадцатого, кажется. Я не совсем точно помню, прошло много времени… да ведь я уже отвечала вашему коллеге… молодому такому, как его… – Женщина защелкала пальцами. – Петру Анатольевичу, вот! Он меня подробно расспрашивал и все записывал.

– Да, я знаю. Мне просто нужно уточнить кое-какие детали. – Лена полезла в сумку и вынула фотографию, где Славогородский был изображен в странном старомодном наряде. – На этом снимке ваш муж?

Вытирая руки полотенцем, Славогородская взяла снимок и удивленно посмотрела на Лену:

– Да, но… откуда у вас такая фотография? Это Игорек в вещах из своей коллекции, я даже не знала, что он в них снимался.

– В каком смысле – из своей коллекции? Насколько я знаю, ваш муж не модельер.

– Нет-нет! – рассмеялась Евгения. – Из коллекции в том смысле, что Игорь давно собирает одежду семидесятых-восьмидесятых годов, постоянно на всяких блошиных рынках и барахолках обитает. Это его хобби, понимаете? Да хотите, я вам покажу? У нас тут целая комната для этого выделена. Идемте!

Она буквально силой увлекла Лену в глубину квартиры, вынула из вазочки на большом трюмо в коридоре ключ и открыла дверь в небольшую комнату, сплошь уставленную напольными рейлами, полными пестрой одежды разных фасонов. В одном углу комнаты высилась стойка с солнцезащитными очками, в другом – полки с обувью на высоких платформах, как мужской, так и женской. Висели ремни, бусы, цепи – все то, что было модно как раз в то время, когда сама Лена была совсем маленькой.

– Видите? – обводя рукой все это богатство, спросила Евгения. – Игорек просто помешан, скупает везде, где видит.

– Тогда еще вопрос, – растерянно обводя взглядом комнату, сказала Лена и вытянула из пачки, что держала в руке, снимок с Натальей. – А вот такое платье имеется у Игоря Андреевича? – Она протянула снимок Евгении, указывая на задний план, но женщина вдруг насторожилась:

– Погодите… а почему тут Наташа? И почему на ней наше платье? – Она перевела непонимающий взгляд на Лену. – Погодите… – Она метнулась к одному из рейлов, перебрала быстрыми движениями несколько висевших там платьев и нашла то, что было на снимке. – Вот же оно! Но почему Наташа в нем на снимке? – повторила женщина, хмуря брови.

– Очевидно, Игорь Андреевич попросил ее сняться в этом платье, – пожала плечами Лена. – Не вижу другого объяснения.

– Игорь?! Попросил Наташу?! – удивленно переспросила Евгения. – Да он за все время двух слов с ней не произнес, кроме приветствий и прощаний! Он ее вообще не замечал! А уж чтобы позволить к его драгоценностям прикоснуться… Вы что! – Она натянуто рассмеялась, но Лена видела, что ей совершенно не весело, скорее, наоборот.

– Так все-таки давайте поищем вот это платье, что попало в кадр, – снова показала на клетчатое платье Лена, и Евгения, тряхнув волосами, отвернулась к ближайшему рейлу, принялась перебирать вещи.

– Вы знаете, нет. Я, если честно, не помню, чтобы такое было, и здесь его тоже нет, – сказала она, перебрав все вешалки.

– Но другие вещи на фото принадлежат вашему мужу, так? – не отставала Лена. – Как же могло попасть в кадр платье, которого у Игоря не было?

– Ну не знаю! – слегка раздраженно произнесла Евгения. – Может, это платье Наташи.

– К сожалению, нет. Это платье не принадлежало Наташе, хотя нашли ее именно в нем. Зато свидетель говорит, что видел это платье в руках вашего мужа, когда он привез вещи для съемки.

– Вещи для съемки? То есть… погодите. – Евгения наморщила лоб. – Вы хотите сказать, что Игорь организовал какую-то съемку с участием Наташи и ничего не сказал об этом мне?

– Видимо, так и было.

– Это невозможно! Игорь обсуждал со мной даже то, что касалось его работы… И при чем тут Наташа вообще… да, она похожа на его мать, но…

– Погодите, – насторожилась Лена. – Наталья Савина похожа на мать Игоря Андреевича?

– Да. Он сразу это отметил, едва она в нашем доме появилась. Так и сказал – надо же, просто вылитая моя мама…

– Он очень любит мать?

Евгения странно посмотрела на Лену и вздохнула:

– Он ее просто ненавидит.

Телефонный звонок застал Лену у двери кабинета заместителя начальника Следственного комитета Шмелева – она как раз вышла оттуда после порции «живительных пенделей», как называли подобные разносы у них в комитете.

– Алло.

– Ленка, у тебя там все в порядке? – даже не поздоровавшись, зачастила Воронкова.

– Да. А что не так?

– Ты можешь меня встретить вечером? Я уже в аэропорту, сижу в самолете.

– Случилось что-то? – забеспокоилась Лена. – Ты же должна на натуре быть?

– Да какая, к черту, натура… Так что – встретишь?

– Конечно.

– Тогда прилечу – поговорим, – и Юлька сбросила звонок.

Лена сунула телефон в карман и покачала головой. Она не любила таких внезапных визитов, «как снег на голову», особенно когда подруга не объясняла причину, а нагоняла туман и таинственность.

«Почему она спросила, все ли у меня в порядке? – думала Лена, шагая по узкому длинному коридору к себе в кабинет. – Что могло случиться? Раз спросила, значит, причина ее приезда – я. А у меня все в порядке. Странно… Что ж за день-то такой сегодня? Сперва Покровская, потом жена Славогородского, а теперь еще и Юлька летит – они сговорились, что ли?»

В своем кабинете она уселась за стол и уронила голову на скрещенные руки – страшно хотелось спать, глаза вдруг начали слипаться, и не было сил, чтобы открыть их.

«Я только на минуточку…» – подумала Лена, засыпая.

Стук по столешнице заставил ее поднять голову – на нее укоризненно смотрел лейтенант Левченко:

– Вы бы, Елена Денисовна, хоть дверь запирали. Там весь комитет ржет, что вы на рабочем месте спите без зазрения совести.

– Ох ты ж… – пробормотала Лена, выпрямляясь и поправляя сбившийся галстук. – Вы давно тут сидите?

– Да уж полчаса примерно, – хмыкнул оперативник.

– А… по делу или так?

– Вот распечатка с телефона Полины Покровской, как вы просили, – он положил несколько листов. – Я там красненьким обвел пару интересных номеров.

– И что в них интересного? – Лена подвинула листы ближе.

– Один из них принадлежит довольно высокому чину из Министерства здравоохранения, между прочим. А второй, не поверите, Кольцову.

– Что, опять?! – Лена закрыла лицо руками, чувствуя, что вот-вот заплачет.

– Ну, может, девушка ему фотосессию заказывала – актриса же.

– Я больше не могу… – простонала Лена, не отнимая ладоней от лица. – Такое впечатление, что кто-то задался целью свести меня с ума. Что, в этом городе перевелись фотографы?

– Я справочки навел – Кольцова считают лучшим исключительно потому, что у него в портфолио разные модные журналы, съемки известных личностей и какие-то престижные премии, – сказал Саша, откидываясь на спинку стула.

– А никто не сказал тебе, что все эти премии он получил вовсе не за съемки людей?

– Как это? – не понял оперативник, и Лена со вздохом объяснила:

– Он прекрасно снимает натуру – природу, веточки, камешки. За то и премии. А люди на его снимках все уроды, как один, не понимаю только, почему никто этого не видит.

– Может, вы просто предвзяты? – бухнул Левченко и тут же смутился: – Ой, извините, Елена Денисовна… я не то…

– Да ладно! – скривилась она. – Я уже привыкла, что моя личная жизнь размазана по всему комитету.

– Нет, правда… я не хотел…

– Все, Саша, закончили с этим, – отрезала Лена. – А о министерском чине есть информация?

– Да, есть немного, – оживился Левченко, довольный возможностью отойти от скользкой темы. – Образцов Юрий Львович, одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения, между прочим, местный, бывший главный врач третьей больницы. По специальности хирург. Около двадцати лет назад пошел на повышение, уехал в Москву, там быстро продвинулся и теперь занимает хороший пост в министерстве, курирует госзакупки оборудования для больниц. Интересно, что общего могло быть у юной девушки с таким возрастным дядей? Хотя… она же актриса…

– И что?

– Ну, как… – Левченко снова покраснел.

– Ой, Саша, какой вы стереотипный, – рассмеялась Лена. – Но тут другое. Скорее всего, этот Образцов и есть загадочный папаша нашей убитой актрисы. Во всяком случае, отчество совпадает, хотя это мало что значит, конечно… И вообще… у меня голова пухнет от сегодняшних событий, честное слово, – пожаловалась она. – То на одном месте топтались, а тут как повалило. Кстати, что-то врач не звонит из больницы, там наш Славогородский в себя не пришел, интересно? У меня появилась пара вопросов… Хотя нет, лучше бы не сегодня, а то я не выдержу. Мне еще в аэропорт ехать.

– А в аэропорт-то зачем? – удивился Левченко.

– Встречать настоящую актрису, – улыбнулась Лена.

– Понятно. Ну я тогда пойду? Мне еще по другому делу в одно место надо успеть. – Он посмотрел на наручные часы и вскочил: – И я уже опаздываю! До завтра, Елена Денисовна! – Это прозвучало уже из-за двери, и Лена только головой покачала.

– Однако мне тоже стоит поторопиться, – пробормотала она. – Еще за машиной надо заскочить, я даже не знаю, есть ли бензин в баке. Да и переодеться бы – второй день в погонах, да и в аэропорт не стоит в таком виде.

Появившаяся из зала прилета Юлька выглядела растерянной и даже напуганной, Лена крайне редко видела подругу в таком состоянии. Схватив Крошину за руку, она, опять даже не поздоровавшись, потащила ее к выходу.

– Ты с ума сошла?! – возмутилась Лена, пытаясь вырвать руку из цепких Юлькиных пальцев. – Может, хотя бы «здравствуйте» скажешь? Или за тобой опять папарацци гонятся?

– За мной?! – почти взвизгнула Воронкова и остановилась у скамьи, бросив на нее круглую дамскую сумку, а чемодан пинком направив с дорожки к стене, чтобы не мешал идущим из здания людям. – За мной, говоришь? А ведь им впору за тобой начинать бегать!

– А я-то им зачем?

– Крошина! Ты дальше своего курносого носа вообще что-то видишь?! – зашипела подруга, снова хватая Лену за рукав. – Твой дружок Голицын год назад очередной роман написал! Я случайно на днях купила, надо было время скоротать, я первую попавшуюся книгу с полки в магазине выдернула, а там…

Лена даже не сразу поняла, о ком и о чем речь. С писателем-детективщиком Павлом Голицыным она познакомилась несколько лет назад, расследуя убийство его невесты Жанны Стрелковой и ее отца. Павел позже даже пытался приударить за Леной, но романа у них не вышло, и Голицын вроде бы исчез из поля зрения Крошиной, и той вообще казалось, что он уехал из города и обосновался в Москве.

– Погоди, Юлька… какой роман? И я тут при чем?

– Роман – детективный. Серийный убийца мстит своей несостоявшейся невесте тем, что убивает похожих на нее девушек, а трупы оставляет у бассейнов!

У Крошиной внутри нехорошо похолодело. Сюжет романа практически укладывался в ее дело о Зрителе, разве что трупы находили у кинотеатров.

– Так, стоп, – попыталась взять себя в руки Лена. – Допустим. Но Голицын – писатель, он детективы пишет, ему придумать сюжет – пара пустяков. И я-то при чем тут, не пойму?

Юлька тем временем рылась в своей пижонской сумке с логотипами известного бренда, запустив туда обе руки, и наконец извлекла книгу дорожного формата в мягкой обложке:

– Вот! – торжествующе объявила она, сунув книгу Крошиной. – Смотри сама!

Лена повертела ее в руках, прочитала название – «Убийца любит плавать», хмыкнула и, открыв первую страницу, наскоро пробежала текст глазами. От прочитанного ей сделалось по-настоящему нехорошо – обрисованная в завязке романа картина места преступления один в один напомнила ей то, что она видела на днях у кинотеатра «Мир», где нашли убитой Полину Покровскую. Да, были нюансы в одежде и обстоятельствах обнаружения тела, но общая суть улавливалась мгновенно.

– Я не понимаю… – Она опустилась на скамью рядом с Юлькиной сумкой и посмотрела на подругу снизу-вверх. – Как такое может быть? Я больше сегодня не могу, честное слово… Горшочек, не вари… У меня в производстве сейчас дело о трех похожих убийствах…

Лицо Воронковой, закурившей сигарету, вдруг вытянулось и стало серым:

– Что?!

– А ты разве не это… – начала Лена, но потом поняла, что Юлька никак не могла иметь в виду такое совпадение просто потому, что не знала, над чем работает Крошина. – Погоди… тогда – что еще есть в этой книге? Ты ведь прочитала, раз так переполошилась?

– Прочитала, – затянувшись сигаретным дымом и нервно дернув плечом, отозвалась Воронкова. – Там главная героиня – следователь. Так вот это ее поклонник убивал всех этих девушек, понимаешь? Она раньше занималась плаванием, а этот идиот всюду за ней бегал, но она его не замечала. И вот так он решил привлечь к себе внимание.

– Подожди… а почему ты решила, что Павел главную героиню писал по моему образу?

– А ты книжку возьми и почитай на досуге! Там ведь даже твои привычки описаны, твои словечки использованы!

– Это как раз ерунда… а вот что убийства точь-в-точь как те, которые я сейчас расследую, меня очень настораживает, – пробормотала Крошина, перелистывая страницы и стараясь найти там что-то еще.

– А ведь это может быть Голицын, – вдруг произнесла Юлька, выбрасывая сигарету в урну.

– Что?!

– А ты подумай, – посоветовала подруга, застегивая молнию на сумке. – Вы с ним очень своеобразно расстались, он наверняка затаил на тебя обиду.

– Ой, брось! – поморщилась Лена. – У нас и отношений-то практически не было, и чувств никаких.

– Это у тебя. А что насчет Павла?

– Юля, это глупости, – решительно отвергла выдвинутую подругой версию Лена и встала. – Зачем Павлу убивать кого-то ради встречи со мной?

– Я так и знала, что с этим надо сразу к Паровозникову идти, – объявила Юлька.

– Ага, ему точно понравится. Но только поверь мне – это нелепо совершенно.

– Там посмотрим, – буркнула подруга и взялась за ручку чемодана: – Идем, что ли? Я успокоилась немного и теперь хочу есть. А книгу возьми, вдруг пригодится.

Воронкова категорически отказалась останавливаться у Лены, мотивируя это тем, что не хочет надоедать ее супругу, потому сперва они поехали в отель, где Юльку, конечно, узнали и мгновенно выдали карточку от «люкса».

– Есть преимущества быть «звездой», – фыркнула Воронкова, входя вслед за одетым в униформу молодым человеком в лифт.

– Простите, Юлия, а вы автограф дадите? – попросил он, смущаясь, и Юлька полезла в сумку за ручкой и небольшим календариком с ее изображением, которых, как успела заметить Лена, в сумке лежала пачка.

Подписав покрасневшему парню календарик, Юлька поправила волосы, мельком глянув в большое лифтовое зеркало, и лицо ее приняло то самое выражение, которое Воронкова в шутку называла «звездная физия». Лена едва сдерживала смех – она прекрасно знала, что на самом деле Юлька вовсе не чувствует себя такой уж «звездой», воспринимая свою известность, скорее, как очередную роль, которую она вынуждена играть на публике.

Оказавшись в номере, Юлька прошлась по комнатам, раздернула шторы, посмотрела вниз, на освещенную фонарями улицу, и пробормотала:

– Что-то я стала высоты бояться, может, надо было пониже этаж попросить?

– Тут «люксы» только на этом этаже. – Лена села в кресло, чувствуя, как ноют от каблуков ноги. – Ты переодеваться будешь?

– Буду, – кивнула подруга, расстегивая молнию на большом чемодане. – Хочу еще и умыться, чтобы не приставали.

– Кто к тебе приставать будет? Филипп? – рассмеялась Лена. – Мы же в ресторан не собирались вроде.

– Ну мало ли…

Пока Воронкова, скрывшись в ванной, смывала косметику и переодевалась в джинсы и просторную кофту с капюшоном, Лена вынула из сумки книгу и погрузилась в чтение. Определенно Юлька была права – Голицын сделал прототипом Лизы, главной героини-следователя, ее, Лену.

«Надо же, как много он обо мне помнит, – удивлялась она, читая. – И слова действительно мои, и привычки… И даже момент с посиделками в кафе – это ведь он меня туда водил…»

Но все это было почему-то очень неприятно, Лена не могла себе объяснить, почему, однако читать эти строки ей не нравилось – как будто Голицын постоянно подглядывал за ней, шпионил, вмешивался в ее жизнь. И очень настораживала дата выхода книги – всего за пару месяцев до первого убийства у кинотеатра.

– Ну что за чушь, – пробормотала она, закрывая книгу. – Я его не видела несколько лет, я даже не знаю, где он живет сейчас – в Москву ведь уезжал… – Поддавшись порыву, она вынула телефон и позвонила Паровозникову. – Алло, Андрей, это я.

– Ты не находишь, что это слишком очевидно – твой номер у меня подписан, – тут же укусил ее Паровозников.

– Я по делу, – проигнорировала его выпад Лена. – Ты не мог бы быстренько выяснить, где сейчас проживает Павел Голицын?

– Ого… – присвистнул оперативник. – Решила закрутить роман под носом своего фээсбэшника? Не советую, он тебя сразу раскусит.

«Боженька, дай мне сил не послать майора Паровозникова куда подальше», – мысленно попросила Лена и, сделав глубокий вдох и резкий выдох, продолжила:

– Тебе сложно? Я тогда…

– Нет, мне не сложно. Но не хочу потом объясняться с твоим Горским, когда он поймет, что я все знал.

– Это я беру на себя. Так узнаешь?

– Тебе срочно?

– Как сможешь.

– Перезвонить?

– Да. Тебе привет от Юльки.

– О, Воронкова прилетела? – оживился Андрей. – Класс!

– Ладно, я тогда жду информацию, да?

– Жди, – коротко отозвался он и сбросил звонок.

– Ты с кем там разговариваешь? – донеслось из ванной.

Лена встала из кресла и прошла к окну – огромному, почти от пола до потолка, стоять возле которого и видеть внизу лежащий под ногами город было действительно страшновато.

– Андрею звонила.

– И чего наш майор? – Юлька вышла в коридор и снова полезла в чемодан.

– Привет тебе передавал. Я попросила узнать, где Голицын сейчас живет, – призналась Лена.

– Ну хоть раз в жизни ты восприняла всерьез мои слова, – Юлька уже завязывала шнурки на белых кроссовках. – Все, я готова, можем ехать, – Надвинутая на глаза бейсболка с длинным козырьком довершила образ подруги, и Лена хмыкнула:

– Такое впечатление, что ты увлеклась вечерними пробежками.

Юлька серьезно кивнула:

– А это так и есть. Надо же форму поддерживать, мне уже не двадцать лет. Бегаю, в общем. Но, как ты понимаешь, не здесь и не сегодня.

– Очень надеюсь, – фыркнула Крошина. – Я-то в юбке и на каблуках, могу не угнаться.

– Ты и так бы не угналась. – Юлька показала ей язык и взялась за дверную ручку: – Поехали, я точно от голода умру.

Андрей позвонил, когда Лена парковала машину во дворе дома. Нажав кнопку громкой связи, она пыталась втиснуть свою машину между двумя другими и не задеть зеркала.

– Андрюша, привет! – весело поздоровалась Юлька, и голос Андрея заполнил салон машины:

– Привет, звезда! Как твое ничего?

– Да так же, как твое – совсем ничего! – рассмеялась она. – Ты что-то сказать хотел? Ленка паркуется, я уже седая вся.

– Ну так про Голицына же она спрашивала. Живет он здесь, снимает квартиру в комплексе «Патио».

Юлька присвистнула:

– Ого… неплохо, видимо, живет.

– Еще бы! Это самый дорогой жилой комплекс в городе сейчас. Элита, блин, – Андрей тоже хмыкнул. – А чего вдруг он Ленке понадобился, не знаешь?

– Знаю.

– А вы не обнаглели – прямо при мне сплетничать? – возмутилась Лена, уже заглушившая двигатель.

– А чего нам стесняться? – захохотала Юлька. – Мы тебя давно знаем, нам можно. Короче, Андрюша, похоже, что Голицын-то маньяк.

– Почему – похоже? Маньяк и есть, я когда еще говорил, что он мне не нравится, – отозвался Паровозников.

– Нет, я не про то… Я про эти ваши убийства.

– И ты уже знаешь? Откуда?

– У меня подруга – следователь.

– А, эта…

– Паровозников! – рявкнула Лена. – Ты совсем-то берега не теряй, я, в конце концов…

– Что, мужу пожалуешься?

Крошина закатила глаза и приложила ко лбу ладонь, показывая Юльке, что этот диалог у них не первый и надоел до крайности.

– По Голицыну все у тебя?

– У меня все. А у тебя?

– Завтра в девять в моем кабинете. Спокойной ночи, товарищ майор. – Лена нажала на отбой и жалобно посмотрела на Воронкову: – И вот так постоянно. Он меня буквально изводит после замужества.

– Ну, а что ты хочешь? Ревнует, понять можно.

– Ой, да брось! Мы давно расстались, и Филипп тут ни при чем.

– Филипп, может, и ни при чем, но замуж ты за него вышла, а не за Андрея.

– Андрей меня и не звал.

– Да ты бы и не пошла.

Крошина на секунду задумалась, потом махнула рукой:

– Ты права, не пошла бы. Все, идем, там Филипп, наверное, ждет давно.

Рассказывать мужу о новом повороте в деле Лена не собиралась. Ну, во-первых, они договорились об этом сразу – по возможности не приносить работу домой, а во-вторых, ей почему-то начало казаться, что Филипп не поймет и будет подозревать ее в связи с Голицыным, как будто мало было фигурировавшего уже в деле Кольцова. А книга, написанная Павлом, могла явиться доказательством такой связи хотя бы в прошлом – слишком уж ярко автор выписал привычки и разные другие мелкие особенности главной героини, и в том, что проницательному Горскому не составит труда узнать в ней собственную жену, Лена не сомневалась.

Но ее саму занимал другой вопрос. Послужил ли роман Голицына толчком для какого-то психопата или… неужели Воронкова может оказаться права и это сам Павел вдруг решил воплотить сюжет в жизнь?

«Нет, ну это совсем как-то глупо, – разговаривала Лена сама с собой, лежа в постели без сна. – Как будто у Голицына была такая сильная любовь ко мне, что, расставшись, он сошел с ума! Ну нет же – мы просто перестали встречаться, точно так же как и начали ни с чего. Никаких признаний, никаких бурных проявлений чувств, даже разговоров на такие темы не было. У Павла вообще нет повода считать меня в чем-то виноватой. Мы расстались так же ровно, как и сошлись, да и что там было-то вообще? Так – несколько раз встретились… Значит, имитатор? Еще одна версия, которую придется отрабатывать? Просто потому, что эта идея нравится мне больше возможной вины Голицына? И опять подозреваемый связан со мной – не многовато совпадений для одного-то дела? Это уже не настораживает, а пугает. Надо с Андреем обсудить…»

На этом она, наконец, заснула, однако всю ночь видела во сне Павла Голицына, почему-то в черных перчатках и дурацкой маске из какого-то фильма.

Паровозников хохотал, запрокинув голову, буквально трясся от смеха, даже слезы выступили на глазах. Лена, опираясь на подоконник, ждала, пока у майора прекратится истерика и он сможет соображать нормально.

– Ну ты даешь, подруга… – еле выдохнул Андрей, с трудом стараясь взять себя в руки. – Вот это сюжет… Подскажи Голицыну, пусть потом проработает – на зоне-то у него времени достаточно будет… Ох… – Он вытер мокрые от слез глаза. – Давно я так не смеялся, ей-богу…

– Все? – спокойно поинтересовалась Лена. – Ты исчерпал запас острот и смеха? Или есть что еще сказать? Так говори, не стесняйся, и вернемся к делу. У нас, если помнишь, три трупа.

– Ага – и толпа подозреваемых из твоих бывших! – снова закатился Паровозников.

– Ну не хватает тебя для полноты картины. Может, проверим на всякий случай? – предложила она без тени улыбки, и Андрей перестал смеяться:

– Ты это серьезно?

– А почему нет?

– Ну я, подруга, мордой не вышел – там все сплошь богема, люди творческие, куда мне, простому оперу.

– Так, может, ты на то ставку и сделал?

– Все, мне надоело! – мгновенно растерял всю дурашливость Андрей. – Это не смешно уже. Кроме того, мне не нравится тенденция – я ведь говорил, что убитые девчонки чем-то похожи на тебя? И, смотрю, есть пара подтверждений моей теории.

– Н-да… – пробормотала Лена, нахмурившись. – Сейчас мне перестало казаться, что ты не прав…

Она вытащила фотографии убитых девушек, разложила на столе и принялась внимательно вглядываться в лица. Андрей, следивший за ее манипуляциями, поднялся, обошел стол и встал у Лены за спиной, глядя через ее плечо на разложенные снимки.

– В целом, конечно, никакого сходства нет, – бормотала Крошина. – Но если посмотреть мельком, то вполне можно сказать, что все это один типаж и, к сожалению, он действительно мой. Что здорово осложняет нам дело, кстати.

– Это почему?

– А потому, что дело я сдам другому следователю – ты прав, в подозреваемых уже двое моих бывших мужчин, не думаю, что это понравится потом адвокатам.

– Бред это все, – решительно сказал Андрей, выпрямляясь. – В комитете каждая собака знает, что ты до такой дури честная, что никому и в голову не приходит тебя в чем-то заподозрить. И потом – ты замужем.

– Не аргумент, – вздохнула Лена.

– Да так и признайся, что боишься нарыть на кого-то из этих двоих, – вскипел вдруг Андрей.

– Что?! – удивилась она, но Паровозников продолжил:

– А вот то! Боишься, что либо Голицын, либо все-таки Кольцов и есть этот чертов Зритель! И боишься поймать его за руку, потому что потом остаток жизни будешь себя глодать за это! И еще за то, что раньше в нем этого не рассмотрела!

– Андрей… успокойся, ты что несешь-то? – попыталась остановить его Лена, но майор завелся не на шутку:

– Конечно, сдай дело, зачем тебе? Только-только начало что-то вытанцовываться, но тут вмешалось твое прошлое!

– Так, все! – Лена, совершенно вдруг озверев от несправедливых обвинений, схватила лежавшую на краю стола папку и изо всех сил хлопнула ее о столешницу.

Андрей на секунду умолк, удивленно глянул на Лену, и та выкрикнула:

– Ну-ка, вышел отсюда! Взял моду истерики закатывать, как баба ревнивая!

Паровозников постоял еще мгновение, ошарашено глядя на тяжело дышавшую от злости Лену, развернулся и молча вышел из кабинета.

Крошина, поняв, что наговорила, зажала руками рот, рухнула на стул и неожиданно для себя заплакала.

Нет, она не боялась того, о чем говорил Андрей, – даже если бы кто-то из этих двоих оказался виновен, Лена сумела бы вести себя как профессионал и сделать до конца то, что была должна. Но сейчас ей было очень обидно от того, что Андрей вообще мог так о ней подумать. Дело же она хотела сдать по правилам, так, как положено, чтобы не дать повода обвинить себя в предвзятости и ангажированности.

Зазвонил телефон, и она, наспех вытерев глаза бумажной салфеткой, взяла трубку.

– Елена Денисовна, приветствую, – это оказался эксперт. – А у меня новость для тебя.

– Надеюсь, что хорошая, плохих мне уже достаточно, – буркнула она.

– Откуда посмотреть. Короче, платье на убитой Савиной было старым, ношеным – там есть характерные признаки. А вот два других – действительно самопал, шиты из современных тканей, там даже состав от первого отличается.

– И что нам это дает?

– Ну я бы считал, что первое платье было для кого-то символом, а два вторых уже шились специально, повторяя первое. И еще. Жена моя сказала, что такую ткань продают на улице Первых пионеров, там большой швейный магазин. А уж моя-то жена в этом разбирается, сама знаешь.

Жена Николаева работала костюмером в театре. Когда Лена вспомнила об этом, то сразу подумала, что вот с ней можно и о Полине Покровской поговорить – вдруг что-то расскажет?

– Алексей Никитич, дорогой, а вы не могли бы жену свою попросить заскочить ко мне сегодня до вечера, а? – взмолилась она. – Очень надо!

– Повезло тебе, Елена Денисовна, она выходная сегодня, сейчас позвоню, скажу.

– Я тогда пропуск на проходную отправлю сейчас. Спасибо, Алексей Никитич, это была действительно хорошая новость.

«Значит, платье на Савиной действительно было старым, как я и предполагала, – думала Лена, наматывая круги по кабинету. – Тогда это все-таки вынуждает меня подозревать Славогородского, особенно учитывая его непростые отношения с матерью, на которую Наташа была похожа… Ох, как не вовремя он с приступом свалился… И врач не звонит…»

Она сама набрала номер ординаторской кардиологического отделения, но лечащий врач Славогородского ничего обнадеживающего сказать ей не смог, состояние больного было прежним, стабильно тяжелым, и ни о каком допросе речи идти не могло.

Положив трубку, Лена огорченно подумала, что нащупанная было ниточка вновь где-то завязалась в узел, который мешает вытягивать ее из клубка дальше.

– Хорошо, оставим пока это, – пробормотала она, снова берясь за телефон. – Потревожим гения. Алло, Никита? Добрый день. Извини, я снова по делу, – быстро произнесла она, едва услышав в трубке недовольный голос Кольцова. – Имя Полина Покровская тебе о чем-нибудь говорит?

– Ну допустим, – насторожился он. – А что?

– А что именно вас связывало, можешь сказать?

– Могу. Она заказывала у меня фотопробы для какого-то фильма, а почему тебя это интересует?

– Не говорила, для какого именно?

– Ты можешь нормально объяснить?! – взвился Кольцов. – Почему ты о ней спросила?

– Потому что ее тоже убили пять дней назад, Никита. И твой номер был в распечатках ее звонков.

Повисла пауза. Лена слышала, как тяжело дышит Кольцов, и даже представила, какое у него в этот момент лицо – растерянное, жалкое, он всегда так выглядел, если его заставали врасплох.

– Никита… ты ничего не хочешь сказать?

– Лена, – хрипло проговорил он, – Лена, поверь мне – я не убивал ни Наташу, ни Полину. Более того, Полину я видел всего дважды – когда она пришла на съемку и когда потом забирала флэшку с фотографиями. Я клянусь, что вообще ничего о ней не знаю, кроме того, что она актриса нашего драмтеатра и дочь декана актерского факультета. Она это рассказала во время съемки… Лена, ты веришь мне?

Крошина отметила, что тон Кольцова сделался испуганным, просительным, утратил все раздраженные нотки и надменность. Никита испугался, это чувствовалось в каждом слове, в каждом звуке его голоса.

– Лена… почему ты молчишь?

– А что ты хочешь услышать?

– Что ты мне веришь. Чем я могу доказать, что непричастен к этим ужасным убийствам? Хочешь, я привезу тебе снимки Покровской?

– Хочу, привози.

– Я буду через час.

– Пропуск спросишь на проходной.

Лена положила трубку и задумалась. Нет, она не верила в виновность Кольцова – он мог быть каким угодно мерзким типом, но убить трех девушек ради чего-то непонятного и выстроить мизансцену с музыкой у кинотеатров не мог бы точно.

«И мне как будто стало легче от этой мысли, – поняла она, включая чайник. – Как будто я рада, что это не он. Хотя… а почему бы мне не порадоваться? Да, Кольцов наверняка не Зритель – что в том плохого? Только то, что я снова ни на шаг не ближе к настоящему убийце».

Сегодня Никита Кольцов совершенно не выглядел собой прежним. Он как будто постарел, скукожился, движения его сделались суетливыми, а взгляд заискивающим. Это было так странно, что Лена во время допроса то и дело бросала на Кольцова изучающие взгляды, надеясь, что ей только кажется. Но нет, Никита был испуган не на шутку, даже желание отпускать обычные едкие замечания в адрес Лены у него сегодня пропало начисто.

– Понимаешь, я действительно видел эту девушку только дважды, – говорил он, сидя на краю стула. – Мне позвонила бывшая ассистентка, попросила сделать фотопробы для молодой актрисы – за деньги, разумеется. Я согласился. Эта Полина приехала, я спросил, что именно ей нужно, она сказала. У нее с собой был пакет с вещами, она дважды переодевалась. И знаешь, что было в ее вещах? Вот, смотри! – Он вынул из наплечной сумки конверт с распечатанными фотографиями. – Вот, где я видел это платье, а вовсе не на том снимке с Наташей. Я же помнил, что снимал кого-то в таком, вылетело просто… Видишь? – Он подтолкнул одну из фотографий Лене. – Полина принесла его с собой, сказала, что для роли нужно.

Лена взяла фотографию. Со снимка на нее смотрела чуть полноватая шатенка с вьющимися каштановыми волосами, обрамлявшими круглое не очень выразительное лицо. Платье в мелкую черно-белую «лапку» делало ее фигуру еще более приземистой, широкой, абсолютно ей не шло – или это просто Кольцов по традиции не мог найти хорошего ракурса, чтобы подчеркнуть достоинства модели и скрыть недостатки.

– Если бы мне не сказали, что Покровская актриса, я бы не догадалась, – пробормотала Лена, и Никита подхватил:

– Вот, и я так подумал! А она все про какие-то съемки в Москве рассказывала. Мол, пригласили чуть ли не на главную роль. Кому она там такая понадобилась, можно подумать, в Москве не хватает девиц с заурядной внешностью…

При упоминании о Москве Лена насторожилась:

– Скажи, а ты случайно с ее матерью не знаком?

– Нет. Полина упомянула, что ее мать декан актерского факультета, но я никогда с ней не встречался. А что?

– Да так… – отмахнулась Лена, подумав, что версия с выстраиваемым для матери алиби, о которой говорила Алена Галкина, провалилась – Кольцов не знал Алису Викторовну, какой смысл был Полине врать и ему тоже? – Вероятно, предложение все-таки было, надо теперь узнать, от кого и в какой форме. Хорошо… А когда она забирала готовые снимки?

Никита нахмурился, вспоминая:

– Выходит, что как раз в тот день, когда ее убили.

– Ничего не сказала о встрече с кем-то из съемочной группы например?

– Нет. Мы в тот раз вообще почти не говорили. Она посмотрела фотографии, попросила сбросить на флэшку исходники… Да, кажется, все.

– Тебе не показалось, что она взволнована?

– Я не приглядывался… Лена, с какой стати, я должен рассматривать каждую девицу, которой отдаю снимки? Работа сделана, оплачена – чем еще я должен интересоваться?

«Ну не настолько ты все-таки испугался, раз скатываешься в свой обычный желчный тон», – отметила Лена, записывая ответ.

– Спасибо, Никита, ты мне очень помог. Давай пропуск, я подпишу.

Он протянул ей листок:

– Я надеюсь, ты поняла, что я тут вообще ни при чем?

– Кстати, последний вопрос: Инга Колосова случайно не делала у тебя снимков?

Рука Кольцова, державшая пропуск, ощутимо дрогнула:

– А что?

Лена отложила ручку и откинулась на спинку стула:

– А присядь-ка обратно, пожалуйста.

Кольцов сделал шаг назад и мешком рухнул на стул:

– Это никогда не прекратится? Ты решила повесить на меня все нераскрытые убийства?

– А также квартирные кражи и разбойные нападения, – абсолютно серьезно кивнула Лена. – Прекрати, Никита, я пытаюсь поймать настоящего убийцу, а ты выдаешь мне информацию порциями и то после давления. Рассказывай о Колосовой. Кстати, а с чего ты решил, что ее тоже убили?

– А много надо ума? – скривился он. – В общем, эта девица пришла ко мне по чьей-то наводке, даже не скажу, кто именно ей меня посоветовал, кажется, опять кто-то из бывших ассистентов. Она парикмахер, и снимал я не ее, а ее моделей. Работали в ее студии – большая такая студия в центре, аренда дорогая явно. Было четыре девушки. Инга делала прически, я снимал – возились весь день. Она меня потом до дома подбросила на машине, я ведь с аппаратурой был. – Кольцов нахмурил брови, видимо, пытаясь вспомнить еще какие-то подробности.

– А не помнишь, когда это было?

Он вместо ответа полез в сумку и вынул ежедневник в коричневом кожаном переплете, пролистал:

– Да, вот… Девятнадцатого мая это было.

– А убили ее двадцать второго.

– Я двадцать второго был в Самаре, – как-то поспешно сказал Никита, и Лена удивилась:

– В Самаре?

– Да, там проходил большой ивент, меня приглашали. Могу предоставить, так сказать, все имеющиеся доказательства и свидетельства очевидцев – там народа было человек двести. Вернулся только двадцать пятого ночью.

Лена посмотрела в лицо Кольцова внимательным взглядом, поймав себя на том, что больше не боится и не смущается делать это. Раньше ей казалось, что она не должна вот так прямо рассматривать его, потому что Никита этого терпеть не мог, а она изо всех сил старалась не раздражать его ничем. Сейчас же она совершенно не беспокоилась о его чувствах, ей вдруг стало абсолютно все равно – нравится ему это или нет.

Кольцов, словно почувствовав что-то, снова немного сник, ссутулил плечи и пробормотал:

– Лена, я действительно был в Самаре в те дни.

– Никита, я в этом и не сомневаюсь. Просто слишком уж много совпадений, ты не находишь? Я должна проверить все. Еще вопрос – а у Колосовой ты не видел такого платья?

– Нет, – замотал головой Кольцов. – Вот у нее точно не видел.

– Ясно, – вздохнула Лена. – Больше вопросов нет.

Кольцов выскочил из кабинета так стремительно, словно боялся, что Лена вдруг передумает и снова начнет спрашивать его о чем-то. Она же залезла в интернет и набрала в поисковике «фотоивент в Самаре, май». Сразу же выскочило несколько ссылок, и, перейдя по первой, она наткнулась на портрет Кольцова в разделе «Приглашенные гости», а также на несколько снимков, где Никита был снят с другими гостями во время мероприятий и фуршетов. Даты под снимками тоже были, они совпадали с теми, что назвал Кольцов, и Лена закрыла ссылку.

– Ну, а что я хотела? Он действительно был там, и врать нужды у него не было. Он никого не убивал, я знала это сразу, – пробормотала она, вставая из-за стола. – Но что мы имеем теперь? Все три убитые девушки так или иначе были знакомы с Никитой. На двух он видел эти рябые платья, будь они неладны. И все девушки были убиты практически сразу или через несколько дней после контактов с Кольцовым. При всем этом – он их не убивал. Тогда – кто?

– Елена Денисовна, – раздалось из-за двери, – к вам можно?

Женский голос был Лене незнаком, она даже не сразу сообразила, что происходит, однако к двери подошла, открыла ее и увидела перед собой элегантную даму в длинном бежевом плаще и маленькой шляпке.

– Вы ко мне? – удивленно переспросила Крошина, и дама кивнула:

– Моя фамилия Николаева.

– Ох, простите, я заработалась совсем! – спохватилась Лена, впуская ее в кабинет. – Проходите…

– Элина Валентиновна, – представилась дама, расстегивая плащ, под которым оказался отлично сидевший на стройной фигуре ярко-красный костюм из длинной узкой юбки и приталенного короткого пиджачка.

Лена невольно засмотрелась на элегантный наряд и ботильоны на высоченных каблуках. Сама она такие никогда не носила, опасаясь из-за природной неуклюжести сломать лодыжку, даже не дойдя до машины.

– Муж просил зайти к вам, – сказала Элина Валентиновна, аккуратно усаживаясь на стул.

– Да, я бы хотела получить небольшую консультацию по поводу платьев, – Лена вернулась на свое место и протянула даме три снимка. – Вот…

Элина Валентиновна взяла фотографии, внимательно изучила каждую и, вернув их Лене, уверенно сказала:

– Одно из платьев сшито примерно в девяностых, два других – современная работа. Кстати, ткань для них была куплена в магазине на улице Первых пионеров, где работает продавцом одна моя знакомая. Когда муж спросил меня о ткани, я специально съездила и узнала – да, ее продавали, и последний раз было куплено все, что осталось, а именно четыре метра. Покупатель – женщина лет сорока, невысокого роста, с короткой стрижкой, волосы каштановые крашеные.

Лена удивленно уставилась на собеседницу:

– Как вы добыли столько сведений?

– Я же сказала – продавец моя давняя знакомая, я часто заказываю через нее нужные мне для работы ткани, фурнитуру, нитки. Мне не составило труда разговорить ее, – улыбнулась Элина Валентиновна. – Я даже привезла вам небольшой кусочек, – она открыла сумочку и вынула пакет, в котором Лена увидела черно-белый клетчатый кусочек материала размером с половинку носового платка. – В магазине принято помещать образцы в специальный альбом, записывая артикул и дату поступления, чтобы при необходимости можно было заказывать закончившуюся ткань. Я уверена, что Алексею не составит труда доказать, что два из трех платьев сшиты именно из этой ткани.

– Да, я в нем не сомневаюсь, – пробормотала пораженная Лена. – А как вы определили, что одно из платьев старое?

– Ну если бы я могла посмотреть на них поближе, то сказала бы более точно. Однако и на снимках видно, что лекало другое, и вырез горловины чуть иной, и форма юбки. Два совершенно одинаковых, а вот третье отличается.

– Я могу привлечь вас как эксперта? Дадите официальное заключение?

– Разумеется, – пожала плечами Элина Валентиновна. – По секрету скажу – Алексей очень переживал, что не увидел этих отличий сам, мне бы не хотелось, чтобы вы думали, будто он халатно отнесся к своим обязанностям.

– Да что вы! У меня и мысли такой не было, я не первый день с Алексеем Никитичем работаю, – заверила Лена. – Но ваше заключение будет очень кстати.

– Хорошо, но мне для этого нужно в лабораторию к мужу.

– Конечно. Я вам сейчас машину служебную дам, вас отвезут. Огромное спасибо, Элина Валентиновна!

Проводив супругу Николаева до машины, Лена задержалась на крыльце и, отойдя в сторону, чтобы не мешать входившим и выходившим, подставила лицо невесть откуда взявшемуся вдруг солнцу.

«Постояла бы такая погода в выходные, – подумала она. – Можно было с Филиппом в лес съездить, погулять… Мы давно никуда не выбирались, вон даже в кино вчера сходить, как люди, не смогли».

Мысли ее опять свернули к застопорившемуся делу. Допрашивать Славогородского нельзя, версию с платьем его матери придется пока отложить.

Начинать разрабатывать Голицына? Но пока Лена не могла придумать, с чем приехать к Павлу.

Книга? Ну и что.

«Надо связи попробовать поискать, – лениво думала она, совершенно не испытывая желания возвращаться в душный кабинет и опять оказываться один на один с множеством безответных вопросов. – Вдруг он с кем-то из убитых пересекался…»

И тут в памяти вдруг всплыл эпизод из просмотренного видео Инги Колосовой – девушка мельком показывала книжные полки, и там – Лена могла поклясться – было несколько книг Голицына, их обложки Крошина знала хорошо.

Почти бегом она вернулась в кабинет, зашла в интернет и отыскала канал Инги, просмотрела список просмотренных видео и нашла то, в котором ей померещились книги Павла.

Запустив ролик, Лена внимательно смотрела его, боясь пропустить момент, чтобы нажать на паузу. И ей удалось сделать это как раз в ту секунду, когда в объектив камеры попали книжные полки. Сделав скрин картинки, Лена вывела его на печать и, взяв лист, подошла к окну, чтобы лучше рассмотреть изображение.

– Ну, вот же они, конечно! – Знакомые обложки нашлись, Лена вернулась к столу и, взяв карандаш, обвела книги на снимке. – Поеду к матери убитой, расспрошу.

– Ой, что вы! Да Инга была очарована этим писателем! – Моложавая, ухоженная мать Колосовой поднялась с дивана и быстро вышла из комнаты, вернувшись через несколько минут со стопкой книг и небольшим альбомом с фотографиями.

Положив все это на стол перед Леной, она вернулась на диван и тяжело вздохнула:

– Инга не пропускала ни одной встречи, у них был фан-клуб, человек десять-пятнадцать, в основном девочки и женщины. И Голицын иногда приходил к ним в кафе, где они собирались. Там фотографии, автографы… У Инги даже был его мобильный телефон, но она никогда не злоупотребляла…

– А Голицын сам ей звонил? – Лена взяла альбом и, открыв, тут же увидела улыбающегося Павла, а рядом с ним – Ингу, прильнувшую к писателю.

– Этого я не знаю, а она не говорила. Но он никогда не отказывался прийти на встречу, если девочки его приглашали. У них такая драма была, когда Голицын уехал в Москву… – женщина покачала головой. – Я еще удивлялась – ну что такого, сейчас ведь век интернета, можно встречи проводить онлайн. Но Инга говорила, что это никогда не заменит живого общения. Зато уж когда он решил вернуться… Они праздник устроили, наряжались, Инга всем прически делала, кто-то плакаты рисовал – в общем, кумир вернулся. Это кажется смешным, наверное… Я, например, не очень понимала такую увлеченность, хотя книги некоторые мне нравятся. Но ведь одно дело – книги, а совсем другое – сам писатель. А Инга буквально цитировала его, взахлеб просто…

– А вы не думали, что у них мог быть роман? – спросила Лена, и женщина возмущенно замахала руками:

– Да что вы! Нет, конечно! Это было чисто платоническое увлечение. Молодая девушка любит творчество писателя, а тут еще выпал шанс познакомиться лично… Конечно, она была счастлива, но чтобы что-то серьезное… нет.

– Можно, я возьму вот этот снимок? – Лена вытащила из альбома фотографию, на обороте которой красной пастой было написано «Моему ангелу Инге от благодарного автора» и стояла размашистая подпись Голицына. – Я верну через несколько дней.

– Возьмите, если нужно. Вы знаете, а Павел приходил ко мне, когда узнал… – вдруг сказала женщина. – Он был очень расстроен, предлагал помощь, но… чем, как он мог помочь? Когда все уже случилось… – она всхлипнула. – Неужели этого ублюдка не найдут? Ну нельзя ведь, чтобы такие преступления оставались без наказания, правда? – Она с надеждой посмотрела на Лену. – Ведь должна же быть справедливость…

– Обязательно будет. – Лена встала. – Мне пора. Спасибо, Светлана Петровна, вы мне очень помогли. Фото я обязательно верну.

Выйдя из подъезда. Лена покрутила снимок в руках и сунула в сумку, висевшую на плече. Теперь у нее был повод навестить Голицына.

Паровозников не брал трубку, Лена набирала номер снова и снова до тех пор, пока не услышала сонное:

– Слушаю…

– Ты что, спишь посреди рабочего дня?! – изумилась она, но тут же вспомнила утренний измученный вид оперативника и немного сбавила тон: – Андрей, ты мне очень нужен.

– Что стряслось? – Голос майора сделался чуть более бодрым, Лена услышала, как заскрипели пружины – видимо, встал со своего ложа.

– Надо бы к Голицыну прокатиться, я тут кое-что интересное откопала. Ты сейчас где?

– Тебе официальную версию или ту, что ближе к правде?

– Вторую.

– Я дома. Мотался тут в районе и не удержался от соблазна, третью ночь ведь толком не сплю, уже соображаю плохо, – пожаловался он. – Давай прямо у дома Голицына встретимся, чтобы я через весь город не мотался.

– Хорошо, – вздохнула Лена, понимая, что рабочий день опять затянется до ночи.

Жилой комплекс «Патио» представлял собой большую территорию-колодец, образованную из четырех высотных домов. Первые этажи были отданы под объекты необходимой для жизни инфраструктуры, и теперь владельцы квартир в этом доме имели возможность получать все услуги, не покидая окрестностей. Имелась в комплексе и большая подземная парковка, на въезд в которую Лена сразу обратила внимание – он располагался таким образом, что машины не попадали внутрь двора, а въезжали и выезжали сразу на проспект.

– А давай-ка сперва охрану парковки допросим, – сказал стоявший рядом с ней Андрей. Он тоже смотрел в стороны въезда и, похоже, уловил ход Лениных мыслей.

– Да, идем. Голицын все равно не ждет нас раньше, чем через час, я с ним созвонилась.

– Да? И как он отреагировал?

Лена пожала плечами:

– Ну голос не изменился, особого удивления тоже не выказал. Я не стала ему тему разговора обозначать, сказала просто, что мне нужно поговорить.

Паровозников фыркнул:

– Возомнил, поди, что ты одумалась.

– Андрей! – Лена остановилась и резко развернулась к шедшему следом майору. – Я ведь просила тебя – прекрати. Ну невозможно стало работать!

Он только отмахнулся:

– Ой, да ладно! – И, обогнув Крошину, спустился по пологому съезду вниз. – Смотри, тут шлагбаума нет, но есть автоматические ворота, которые сверху вниз закрываются, как жалюзи, – он задрал голову и показал пальцем куда-то вверх. – Выходит, что до какого-то определенного времени парковка открыта, любой может попасть, а на ночь опускают эту фигню, и тогда только охранника будить. Это хорошо…

Охранник, высокий широкоплечий мужчина в песочного цвета комбинезоне с ярко-оранжевыми нашивками на рукавах и брючинах, уже спешил к ним откуда-то из глубины парковки, оказавшейся просто огромной и практически пустой:

– Вы к кому, граждане? Заблудились?

– Нет, – Лена вынула удостоверение. – Старший следователь Крошина Елена Денисовна.

– Майор Паровозников, – ткнул свои «корки» почти в самое лицо охранника Андрей.

– Квачков Борис Петрович, работаю тут охранником. А… вы что-то хотели?

– Да, у нас есть несколько вопросов, – сказала Лена. – Скажите, вы знакомы с Павлом Владимировичем Голицыным?

– Это с писателем-то? – почему-то часто моргая, переспросил Квачков. – Ну, как – знаком… Он живет тут, машину паркует, здрасьте – до свидания… такое… А что? Он что-то натворил?

– Почему сразу натворил… Вы какой-то учет ведете – кто во сколько заехал или выехал например?

– А зачем? У нас всюду камеры.

– Сколько хранится видеоматериал? – вмешался Андрей, и Квачков повернулся к нему:

– Владелец комплекса требует, чтобы полгода…

– А по факту?

– По факту, как когда… Пока вроде не удаляли ничего с января этого года.

– Прекрасно. Нам бы посмотреть записи по конкретным числам, – Андрей вынул блокнот.

– А санкция? – вдруг напрягся охранник, и Паровозников, который был выше его на голову, угрожающе придвинулся ближе:

– Давай-ка, друг, пока в добровольном порядке. Мы же не под протокол беседуем. А можем и под него… и ведь если я задамся целью, то наверняка найду в твоей богадельне кучу разных нарушений – правда? Как, например, «левые» машинки, запущенные на ночь за небольшую плату, верно?

Охранник покраснел:

– Да какие машинки…

– Так что – мне поискать?

– Не надо, – буркнул охранник. – Идемте в конторку.

Лена украдкой показала Паровозникову кулак, и тот отмахнулся. В небольшом помещении, где дежурили охранники, был установлен монитор, на который выводились все установленные на парковке камеры видеонаблюдения. Экран был заполнен небольшими квадратиками, на некоторых виднелись припаркованные машины, на других – только разлинованный пол парковки.

– Мало машин, – заметила Лена.

– Так еще рабочий день не закончился. Вот погодите, через час-полтора тут очередь будет, – объяснил охранник. – Так вам в какие дни нужно?

Андрей назвал дату первого убийства, в марте, и охранник, нацепив очки, принялся щелкать какими-то кнопками.

– Вот! – Он вывел поверх окон новое.

– Вы знаете, какая машина у Голицына? – спросила Лена. – Нам бы ее посмотреть.

– Так вот она, – Квачков показал пальцем на черный внедорожник.

Лена посмотрела в нижний угол экрана, туда, где было время.

– Можно перемотать на вечер? Где-то с десяти часов?

Охранник нажал на кнопку перемотки, и машина Голицына почти сразу исчезла, появившись через какое-то время. С датами в мае и пять дней назад что-то пошло не так. Машины не было ни на одном из кадров. Лена особенно тщательно всматривалась в свежую запись, но нет – парковочное место было пусто, только стаканчик из-под кофе метался, поднимаемый сильным сквозняком.

– Кто дежурил в этот день? – спросила она, отрываясь от экрана.

– Так я и дежурил, – ответил Квачков. – Обход делаю каждый час, вот и тогда ходил… где-то в половине двенадцатого. Не было Голицына, вы же видите – пустая парковка. Он вообще в тот вечер не приезжал домой.

– Понятно. Давайте быстренько оформим ваши показания, – Она достала лист, и Квачков вдруг занервничал:

– Это зачем еще?

– На всякий случай, – угрожающе произнес Андрей.

Оказавшись на улице, Лена поежилась – поднялся сильный ветер, взметавший вверх пыль и тащивший по дорожкам какие-то ветки и мусор. Андрей взял ее за руку и потянул в ближайшую арку:

– Давай-ка быстренько… Ты смотри, какой ветрина, аж с ног валит, – стараясь закрыть Лену собой, пробормотал он. – Какой адрес?

– Корпус два, квартира тридцать семь. Нам туда, – она показала в сторону самого дальнего от них дома.

– Ну конечно! Это же не мог быть вот этот дом, – кивнул Андрей на тот, рядом с которым они стояли. – Вечно все не как у людей…

– Ой, не ворчи, я, между прочим, тоже не высыпаюсь…

– Еще бы… все, молчу! – перехватив ее недовольный взгляд, согласился Андрей. – Ну что – побежали, а то унесет?

Голицын открыл практически сразу, однако сделал шаг назад, увидев, что Лена стоит на пороге не одна:

– Добрый день… – как-то растерянно произнес он. – Проходите… А я думал…

– Ну о чем ты думал, мы еще выясним, – отстраняя Голицына и входя в квартиру первым, сказал Андрей. – Где можем поговорить, пока ордер на обыск привезут?

Лена удивилась, поняв, что он и это успел провернуть, пока она писала протокол допроса Квачкова.

«Наверняка моим именем прикрылся, чтобы Шмелев побыстрее санкцию дал».

– Проходите сюда. – Голицын уже сумел совладать с растерянностью и удивлением и провел Лену в просторную кухню, обставленную белой мебелью. – Помню, ты любила в кухне время проводить, – чуть улыбнулся он, но Лена отрицательно покачала головой:

– Не стоит, Павел Владимирович. – Я не чаю зашла попить, у меня несколько вопросов.

– Я так понял, что не только – раз вы ордер на обыск ждете.

– Можете позвонить адвокату.

– У меня его нет.

– Самое время обзавестись, – заметил Паровозников, оглядывая кухню.

– Это в связи с чем же?

– А сам подумай.

В этот момент в дверь позвонили, и Голицын сделал движение в сторону коридора, однако Андрей остановил его:

– Ты тут посиди, это наверняка ко мне.

– Присаживайтесь, Павел Владимирович, – надевая очки, сказала Лена.

Голицын, тяжело плюхнувшись на табуретку, посмотрел уже не так приветливо:

– Значит, вот как будем играть? Вы следователь, а я кто?

– Выбирайте, – спокойно отозвалась она. – Есть два варианта. В первом вы невиновны, потому честно все рассказываете, я записываю, и мы уходим, даже извинимся напоследок, а во втором вы обвиняемый, молчите либо врете, и тогда после обыска мы все дружно едем оформлять вас в следственный изолятор.

Лицо Голицына вытянулось и побледнело:

– Что?! В каком смысле… обвиняемый, в чем?!

– Я пока не настаиваю на этом определении, Павел Владимирович. Давайте пойдем по порядку. Вам знакома Инга Колосова?

Щека Павла дернулась, он невольно прижал ее ладонью:

– Ах вот в чем дело… Да, я был знаком с Ингой.

– Насколько близким было ваше знакомство?

– Инга была участницей моего читательского фан-клуба, мы довольно часто виделись во время каких-то мероприятий. Но там были и другие женщины и девушки, так что я не могу сказать, что выделял Ингу как-то особо.

Лена вынула из ежедневника фотографию:

– Настолько, что звали ее своим ангелом?

Голицын взял снимок, повертел, пробежал глазами подпись:

– Ну это мелко, Елена Денисовна. Инга просто иногда оказывала мне услугу, вот и все.

– Какую именно?

– Готовила меня к каким-то мероприятиям, делала прическу.

– Колосова была женским мастером и в своем влоге говорила, что никогда не работала с мужскими прическами.

Голицын не растерялся:

– Да, она не работала со стрижками. Но уложить волосы мужчине для мастера ее уровня и таланта не составляло труда. Что тут укладывать? – Он взъерошил короткие волосы и тут же ладонью вернул прическу в прежний вид: – Ну, как? Много надо усилий? А Инга просто делала это более профессионально. Я всегда прибегал к ее услугам, если мне нужно было появиться на публике или на экране.

– И все?

– А что еще? – пожал плечами Голицын. – Ей двадцать два года, у нас было мало общего. И потом… ну, не в моих правилах заводить отношения с фанатками моих книг, понимаете? Зачастую ведь они влюбляются в книжный образ, а потом переносят его на автора, свято веря, что любого героя он пишет с себя.

– Да, особенно это забавно в случае с четырьмя убийствами, да? – заметил вернувшийся Паровозников. – Вот ордер, ознакомьтесь.

– С какими… четырьмя… – даже задохнулся Павел, мельком взглянув на протянутую Андреем бумагу.

– А с теми, что в вашем новом романе так здорово расписаны. В жизни, правда, вышло чуть иначе, но это просто бассейнов не хватило, да? Город-то не настолько велик, как столица нашей родины.

– Что вы несете?! – взревел Голицын, вскакивая, но Паровозников мгновенно выкрутил ему руку, заставив согнуться:

– Вот так. И на место сел, прыгучий. Не вынуждай наручники применять.

– Отпусти… руку… – прохрипел Голицын, покраснев от боли в вывернутом плече.

– Еще раз дернешься – пристегну к батарее, – пообещал Андрей, отпуская руку. – Мы, Елена Денисовна, с понятыми на обыск, да?

– Да. Мы сейчас закончим.

– Мы еще даже не начинали, – тихо произнес Голицын, потирая плечо.

– Ну так не тяните, Павел Владимирович.

– Я не могу понять, чего вы от меня-то хотите? Что за бред по поводу романа?

– Не такой уж бред. И Андрей прав – бассейнов у нас всего два, а вот кинотеатров действительно четыре.

– Ну это вообще ни в какие ворота, – развел руками Голицын и снова поморщился: – У нас теперь разрешены силовые методы допроса?

– Майор Паровозников вас не допрашивал. Где вы были пять дней назад?

– Весь день мотался по делам, ремонт хочу сделать, встречался с прорабом, ездил в магазин за плиткой. Потом приехал домой и на парковке получил по затылку, – буркнул Голицын.

Лена оторвала взгляд от протокола:

– Где?

– Говорю же – на парковке.

– Н-да… а говорили, что не врете. У меня вот совсем другие сведения имеются.

Голицын поморщился:

– Я говорю правду. Пять дней назад на парковке на меня напали. Было это где-то в районе половины двенадцатого, точнее сказать не могу. Я припарковался и вышел из машины, едва успел закрыть ее, как получил удар сзади по шее чем-то тяжелым, даже на ногах не устоял, на колени грохнулся.

– А потом? – Лена смотрела на Павла и не могла понять, говорит ли он на самом деле правду или на ходу выдумывает себе алиби. – Что было потом? Вы потеряли сознание?

– Нет. Я просто упал на колени, и на какое-то мгновение потемнело в глазах, вот и все.

– И что было дальше?

– Услышал, как хлопнула дверь машины, обернулся и увидел, как к выезду с парковки бежит человек в черной куртке с капюшоном и спортивном костюме, а в руках у него сумка.

– Сумка?

– Да. Моя сумка, в которой был ноутбук.

– Послушайте, Павел, – Лена подняла голову от своих записей, – мне кажется, что мы уже проходили это раньше. Помнится, что на вас несколькими годами ранее уже нападали и крали у вас блокнот с набросками нового романа. Вам не кажется, что использовать подобную отговорку второй раз нелепо и даже неприлично?

– Погодите… – Лицо Голицына сделалось растерянным, но всего на пару секунд. – Что вы хотите сказать этим, Елена Денисовна?

– Только то, что уже слышала эту историю – разве что с небольшими нюансами.

– То есть, по-вашему, я вру?

– По-моему, вы вводите меня в заблуждение. На самом деле у вас нет алиби на момент гибели Полины Покровской, и вы решили выдумать историю с нападением.

– Я даже не знаю никакую Покровскую! – дернулся Голицын, но Лена проигнорировала:

– И если мы начнем копать дальше…

– Лена…

– Елена Денисовна, – поправила Крошина, избегая смотреть Павлу в глаза.

– Елена Денисовна, я не могу поверить, что вы это сказали.

– А я сказала. У нас есть показания охранника с парковки, и он утверждает, что в период с половины двенадцатого до одиннадцати сорока он совершал обход территории и не видел ни вас, ни вашей машины, ни соответственно нападения на вас, – Лена вынула лист с протоколом допроса и положила перед Павлом. – Можете ознакомиться.

Голицын взял протокол, пробежал его глазами, отбросил назад и воскликнул:

– Чушь! Ну это же очевидное вранье! Не было никакого охранника в момент, когда я въехал на парковку! Я бы его видел!

– Вы паркуетесь всегда на одном месте?

– Да! – рявкнул Голицын, и Лена поморщилась:

– Не перегибайте с эмоциями, Павел Владимирович.

– Извините, – чуть остыл Голицын. – Да, я паркуюсь на одном месте, за квартирами закреплены пронумерованные площадки, соответствующие номеру квартиры. Моя тридцать седьмая.

– А если на жильцов одной квартиры приходится больше одной машины?

– Тогда к номеру добавляют букву. Я не понимаю, какое это имеет отношение…

– Никакого. Простое любопытство. Итак, вы утверждаете, что около половины двенадцатого ваша машина была припаркована на тридцать седьмом месте подземной парковки?

– Да. Но я не уверен, что это было ровно в половине двенадцатого.

– Я так и сказала – около половины двенадцатого, – кивнула Лена. – Но проблема в том, что охранник четко запомнил время – он совершал обход с одиннадцати тридцати до одиннадцати сорока и не видел ни вашей машины, ни нападения, вы ведь прочитали.

– Он врет, – тоном, не допускающим возражений, заявил Голицын. – Почему вы верите ему, а не мне, Елена Денисовна?

– Да хотя бы потому, Павел Владимирович, что это вы, а не он написали книгу, в которой все четыре убийства расписаны почти до мелочей. К счастью, четвертой потенциальной жертве повезло, она останется жива, потому что я сейчас здесь.

– Елена Денисовна, вы это серьезно? – растерянно спросил Павел. – Это всего лишь книга, детектив, выдумка!

– Как-то слишком правдиво вышло в этот раз, не находите? Но сильнее всего меня даже не убийства поразили, а следователь, которая их раскрывает. – Лена сняла очки и посмотрела Голицыну в лицо. – Такая странноватая женщина с моей внешностью, привычками и словечками, да? И даже роман с писателем вы не забыли упомянуть – хотя какой там у нас роман-то был? Так, пару раз встретились.

Голицын смотрел на нее в упор, и во взгляде его Лена отчетливо видела растерянность, непонимание, обиду – что угодно. Но вот никакого намека на то, что он раздосадован раскрытием своего замысла, не было и близко.

«А это ведь странно – я, по сути, приперла его сейчас, мог бы как-то отреагировать. Насколько я помню, Голицын очень эмоциональный, его вывести из себя просто», – подумала она, снова опуская глаза в протокол.

– Лена… простите, Елена Денисовна… ну вы ведь умная женщина, вы не можете не понимать, что художественный вымысел и реальная жизнь – это разные вещи. По-вашему выходит, что любой автор детективов рано или поздно берется воплощать свои фантазии в жизнь, да? Но это же абсурд! Мало ли что я придумываю для сюжета, это ведь не значит, что я на самом деле хочу или могу сделать это.

– Это прекрасный аргумент, Павел Владимирович, но нет алиби. У вас нет алиби ни на один из трех эпизодов.

– То есть дело в отсутствии алиби?

– Ну почти, – кивнула она.

– А еще? Вы сказали – почти, значит, есть что-то еще?

– Показания охранника. Вас не было на парковке в указанное время. Но где-то ведь вы были в этом случае?

– Если я не был на парковке, значит, я девушку задушил? Все, кто не паркуют машину, обязательно душат девушек? – Голицын начал нервничать, Лена отметила это про себя, но это была иная реакция, нежели та, которую обычно выдают припираемые фактами к стене люди.

«А он злится, потому что вся ситуация и мои аргументы кажутся ему глупыми и нелогичными, только и всего».

Но самое странное заключалось в том, что и ей самой эти аргументы казались малоубедительными.

– Зачем вы передергиваете? Я сказала только, что вы солгали относительно своего пребывания на парковке. Тогда – где вы были в это время? Расскажите, я это проверю, и вопрос будет снят, – предложила она.

Голицын вцепился в волосы и зажмурился:

– Как еще я должен объяснить, что был в это время там, где и сказал? Ну, вот на шее у меня сзади ссадина – это подойдет в качестве аргумента? – Он повернулся боком и оттянул горловину серой футболки – ссадина на шее действительно была.

– Вы могли получить травму где угодно.

– Хорошо… а ноутбук? У меня украли сумку с ноутбуком! Я такой удар получил, аж искры посыпались! В аптеку еще заходил, мне там девушка помогла перекисью рану обработать, чтобы кровь остановить!

– Не годится, Павел Владимирович, – покачала головой Лена.

– Да почему не годится-то?!

– Приметы нападавшего?

– Что? – не понял Голицын, и она повторила:

– Опишите того, кто на вас напал.

– Да я же вам сказал – напали сзади, ударили по шее, я упал, головой, видимо, ударился, потому что на какой-то момент вообще перестал видеть и слышать… И нападавшего видел только в спину, когда он убегал!

– Давайте, я угадаю – черная куртка с капюшоном, серый спортивный костюм и кроссовки?

– Ну, да… я же говорил… а что не так?

– Все, – вздохнула Лена, убирая протокол в папку. – Все не так, Павел Владимирович. И по этим стандартным приметам я хоть сейчас могу задержать на улице каждого третьего. Вы слишком взволнованы, чтобы выдумать более правдоподобную версию, это же очевидно. Поэтому задерживаю вас на семьдесят два часа до выяснения обстоятельств или до предъявления обвинения. Лейтенант, можете забирать, – обратилась она к скучавшему у двери в комнату парню. – Я позже подъеду.

Голицын не произнес больше ни слова, молча протянул руки, давая лейтенанту одеть наручники, и вышел впереди него из комнаты. Лена проводила его взглядом и тоже встала, однако на пороге появился Паровозников:

– Ленка, в квартире чисто, следов никаких.

– А каких ты ждал? Думаешь, он их тут душил?

– Но что-то все равно должно быть.

– Изымаем записи с камеры наблюдения на парковке.

– Зачем? Тебе же охранник все рассказал.

– Хочу убедиться лично.

– Попытаешься отмазать своего дружка?

– Не забывайтесь, майор Паровозников! – отрезала Лена жестко, и Андрей с удивлением захлопал ресницами:

– Ого… понял.

– Знаешь, что мне не дает покоя? – спросила она прежним тоном, совсем сбив Паровозникова с толку. – Голицын такого же роста, как ты. И руки у него среднего размера.

– Не понял…

– На заборе в парке у кинотеатра «Мир» след крови располагался слишком низко для того, чтобы это мог быть человек с параметрами Голицына. На уровне моего уха – помнишь? – Она подошла к Андрею вплотную и ребром ладони обозначила на его груди место. – Вот тут должен был оцарапаться тот, кто тащил тело. Сам видишь, в это время года это может быть только открытый участок тела. Шея, например. У Голицына, правда, есть на шее ссадина, но она сзади, ее невозможно было получить у забора в парке. Надо, конечно, экспертизу… Но я до конца не верю, что это мог быть он. И прекрати свои намеки, понял?

Паровозников отвел глаза:

– Да ладно, не обижайся… Но ты, похоже, права – он слишком высокий. И тело девушки мог легко донести, а не тащить волоком по земле, оставляя борозды.

– Тоже верно. В общем, я его отработаю, конечно, но думаю, что это впустую потраченное время, – вздохнула Лена. – Вы тут закончили?

– Да, все.

– Тогда опечатываем, изымаем записи с камеры и уезжаем.

Домой Крошина явилась почти в час ночи и, выбираясь во дворе из служебной машины, подняла глаза и заметила, что в кухне горит свет. Она вспомнила, что не позвонила Филиппу, и тот, наверное, не ложится, волнуется, хотя наверняка догадался, где она и почему. Но на душе стало очень тепло – наконец у нее был кто-то, кто ждал ее до ночи, беспокоился, и это значило, что сейчас на пороге ее не встретит ставшая привычной за долгие годы оглушающая тишина пустой квартиры.

Входная дверь распахнулась ровно в тот момент, когда Лена вышла из лифта и сунула руку в карман, чтобы вынуть ключи.

– Поздновато гуляете, – заметил муж, возникая в луче света.

– Прости, я замоталась, некогда было позвонить.

– Да уж я понял… Что, дела идут? – помогая ей снять плащ, спросил Филипп, и Лена устало кивнула:

– Идут, но в какую-то другую сторону, мне кажется…

– Ужинать будешь?

– Нет сил, – призналась она, садясь на обувную полку. – Слишком много впечатлений для одного дня.

Филипп присел на корточки перед ней, взялся за лодыжку, снял туфлю:

– Лена… тем более, надо поесть. Когда голова так интенсивно работает, ей непременно нужно помогать. Я понимаю, это сейчас выглядит нотациями и брюзжанием, но…

Лена закрыла его рот ладонью:

– Это выглядит заботой, и мне безумно приятно… знаешь, это, оказывается, так важно, чтобы тебя ждали дома и чтобы о тебе беспокоились… – В носу защипало, Лена зажмурилась и попыталась улыбнуться: – Ну, вот…

– Может, тебе поплакать? – совершенно серьезно предложил муж, снимая вторую туфлю. – Напряжение снимешь…

– Ага… – пробормотала Лена. – И завтра глаза будут как у кролика, к тому же еще и опухшие… Нет, Фил, слезы – не мой метод…

– А что – твой? – помогая ей подняться, спросил он.

– Спать, наверное… только умыться бы сперва, а сил совсем нет…

– Ты ложись, а я тебе принесу салфетки и что там еще, – подталкивая Лену в сторону спальни, сказал Филипп. – Косметику снимешь, а уж умываться будешь утром. Все, ложись, я быстро.

Назавтра с самого утра Лена крутила в кабинете изъятые записи с камер наблюдения на парковке в жилом комплексе «Патио». Почему-то ей еще не давала покоя ссадина на шее Голицына – ее форма и размер как раз укладывались в его рассказ о нападении. На всякий случай она еще раз просмотрела протокол осмотра тела Полины Покровской, пытаясь найти упоминания о результатах соскобов из-под ногтей, но там все было чисто. И это значило, что девушка ни с кем не боролась перед смертью, иначе непременно было бы что-то. Но сделала Лена это, скорее, для успокоения собственной совести – рана на шее Павла никак не соответствовала тем, что могли бы быть нанесены ногтями.

Она снова вернулась к видеозаписям. Что-то в них не давало покоя. Она пересматривала их одну за другой по кругу, до тех пор пока в глазах не начинало рябить, но найти ничего так и не могла. А ощущение не проходило – Крошина была уверена, что есть какая-то мелочь, которую она непременно должна здесь найти, но пока просто не может.

«Ну, вот что? Пустая площадка… разлинованные парковочные места… одно, второе, третье… темный асфальт… летит стакан от кофе… бьется в опору фонаря… Что меня здесь так напрягает?» – думала она, вновь и вновь вглядываясь в монитор.

– Тебе заняться, что ли, нечем? – прогремел над самой головой голос Шмелева.

– А? – Лена не сразу смогла переключиться и даже головой потрясла.

– Кино на рабочем месте смотрим?

– Да вы что, Николай Иванович! – возмутилась она. – Я запись с камер видеонаблюдения на парковке просматриваю…

– На какой еще парковке?

– Ну на той, где, по словам Голицына, на него кто-то напал.

– И как? – Шмелев снял очки и сунул дужку в рот, тоже глядя в монитор, где по-прежнему метался, подгоняемый ветром, пустой картонный стакан от кофе.

– Да никак, – вздохнула Лена. – Похоже, он все-таки врет, потому что в указанное им время – вот… – она ткнула кончиком карандаша в монитор. – Никого там не было.

– Охранника опросили?

– С него и начали, записи потом изымали. Он делает обход всегда примерно в одно время, но ничего и никого не видел и утверждает, что машина Голицына в ту ночь вообще на парковку не въезжала. Судя по номеру места, он не врет.

– Н-да… – Шмелев покачал головой. – Неужели все-таки писатель? Очень неожиданно… Зачем ему это?

– Вот и я об этом думаю, – призналась Лена. – Я ведь Голицына неплохо знаю, еще по делу Жанны Стрелковой, помните? Я с ним и достаточно неформально общалась… даже странно, что у меня дело не забрали из-за этого.

– Ой, Ленка, перестань, – отмахнулся Шмелев. – Ты в комитете самое неподкупное существо, это же все знают, у начальства вообще никаких сомнений в твоей непредвзятости не возникло, хотя я, признаюсь, возражал.

– Да? – удивилась она. – А почему?

– Да только потому, что сам понимаю, как это неприятно, когда подследственный – знакомый. И если их уже двое – то вообще, но дело не забрал вовсе не потому, что боялся твоей предвзятости.

– А я сейчас как раз эту предвзятость и ощущаю, – призналась Крошина, глядя в стол. – Ну не верю я в то, что Павел Голицын мог придумать… нет, не так – придумать, как раз, он мог, но вот осуществить… Это же нелепо, действительно – ну что, все авторы детективов рано или поздно начинают воплощать свои книжные преступления в жизнь? Это же абсурд, Николай Иванович!

– Кстати, а он почему-то отказался от услуг адвоката.

– Отказался, – не удивилась Лена. – Я еще вчера знала об этом, сразу сказал, что ему адвокат не нужен.

– Ленка, поговори с ним, пусть не дурит. Он не юрист, сам себя защитить не сможет, а тут еще и общественное мнение… Читала ведь, как уже упражняются в соцсетях?

– Мне, слава богу, некогда. А вот вы откуда..?

– Внук, – отмахнулся Шмелев. – Он на юрфаке учится, а из интернета в свободное время вообще не выкисает, лучше бы работу искал. Ну вот он мне и рассказал за завтраком. Официальные-то СМИ мы пока придерживаем, а вот разные блогеры… просто наказание, честное слово! Чего только не придумали уже…

– Н-да, этим мы рот не закроем, конечно… – пробормотала Лена. – Страшно подумать, что будет, когда окажется, что Голицын невиновен…

– Что? Да ничего не будет, – пожал плечами Шмелев. – Сделают вид, что так и надо, даже извиниться никому в голову не придет, ты ведь понимаешь. Найдут новую сенсацию, ее будут обсасывать, а как человеку жить после таких обвинений – кому это интересно? Такое время, такие нравы… – он махнул рукой, убирая очки в карман кителя. – Ладно, Лена, работай, я так забежал… проверить.

«Проверить он забежал, ага, – пробурчала Лена про себя, когда за заместителем начальника закрылась дверь. – В его-то годы с этажа на этаж по лестницам бегать… Хотел убедиться, что я на месте, вот и все. А я на этом самом месте уже отсидела пятую точку и мозг вывихнула дважды, а результата никакого. Вот почему мне кажется, что охранник врет, а? Ну вот ведь записи за несколько дней, я пересмотрела… И нигде там нет никаких нападавших, никакой машины Голицына нет тоже…

Стоп. А почему машины Голицына нет вообще ни на одной записи за две недели? – вдруг насторожилась она, снова запуская запись. – Павел сказал, что снимает квартиру в этом жилом комплексе больше года. Машина у него тоже не вчера появилась, парковочное место он оплачивает, все это опера проверили. И что же – ни разу за те две недели, за которые я просматриваю записи, эта машина не попала в кадр? Место как раз под камерой – и что же, ни разу Голицын не возвращался домой или не парковал машину? Очень странно…»

Она взяла карандаш, придвинула к себе лист бумаги и записала первую дату, от которой шла запись. Просмотрев ее на медленной скорости, не увидела машину Павла, парковочное место под номером тридцать семь было пусто. То же повторилось на следующий день, на следующий… И опять Лене показалось, что на некоторых кадрах что-то в буквальном смысле колет ей глаз, но что именно – так и непонятно.

Она взялась сверять время, указанное внизу кадра, и вдруг поняла, что именно ей так мешает. Летающий по парковке пустой картонный стакан из-под кофе. Он появлялся в кадре ровно в одно и то же время – в двадцать три тридцать две, как раз в то время, когда приблизительно Голицын приехал домой и подвергся нападению. И стакан этот злополучный летал четко по расписанию каждый день.

– На пятый день Зоркий Глаз заметил, что в сарае нет стены, – пробормотала Крошина, чувствуя, как покраснели щеки, как будто была в кабинете не одна, а кто-то мог видеть этот ее позор. – Да, Лена, внимательность к мелочам – это прямо твое, не поспоришь. Стакан! Да у них камера отключена, и охранник, чтобы его не подловили, просто крутит случайную запись, и все. И никому, как и мне, в голову не пришло обратить внимание на время. Ну, собственно, а кому оно надо? Значит, охранник все-таки врет, и видел он и Голицына, и машину, и драку. Покрывает того, кто дрался, или свою халатность, вот что надо выяснить… Одно дело, если просто спит на дежурстве, и совсем другое, если он знает, кто напал на Голицына.

Она быстро набрала номер Паровозникова:

– Андрей, привет. А ты территориально где?

– Шарю по кустам у «Мира», – буркнул оперативник.

– Ты не мог бы доехать до жилого комплекса, где Голицын квартиру снимает, и тряхнуть как следует охранника Квачкова?

– На предмет?

– Я сейчас записи с камер парковки до дыр просмотрела, и знаешь, что там? Там несколько раз в одно и то же время по парковке мотается пустой кофейный стакан! – торжествующе выпалила она. – Понимаешь? Камера не работала в тот день, когда Голицын с кем-то подрался. Вместо реальных записей нам подсунули старье, и этим приемом Квачков пользуется, судя по всему, не впервые. И вот хочу я узнать, что это – просто халатность и он спит на посту или же знает, кто напал на Павла?

– А вот это уже интересно, – оживился Паровозников. – Если охранник покрывает нападавшего, то мы имеем возможность подтвердить алиби Голицына на момент последнего убийства. А если очень повезет, то и нового подозреваемого получим.

– Ну это вряд ли… на Павла могли напасть с целью ограбления, – возразила Лена.

– Тогда чего Квачков так рвет пятую точку?

– Может, это его знакомый. Короче, Андрей, к чему гадать, когда можно все точно выяснить?

– Уговорила, начальница, я полетел. Как что нарою – сразу к тебе. Хотя… ты теперь не вечеруешь? – не смог удержаться Паровозников.

– Так, все, майор Паровозников, жду вас в комитете. – Лена бросила трубку и взялась за голову. – Ну это кончится когда-нибудь или нет? – простонала она. – Так и буду оправдываться за замужество? Нет, роман на работе – смертный грех, который потом ничем не искупишь…

Воронкова позвонила ровно в тот момент, когда вернувшийся из «Патио» Паровозников в красках расписывал момент опроса охранника Квачкова.

– … и ты оказалась совершенно права, этот хрен дрыхнет на работе! А потом монтирует в видео этот кусок, чтобы начальство не придиралось. И, прикинь, ни разу не допер, что там стакан этот летающий! – хохотал Андрей. – И в тот вечер на Голицына действительно напали, Квачков утром нашел кусок металлической трубы недалеко от выезда с парковки, а на трубе – следы крови. Ну он перепугался, трубу выкинул, а запись отрихтовал, как обычно.

И вот тут зазвонил Ленин телефон, она сделала Андрею жест подождать и взяла трубку:

– Да, слушаю.

– Ленка, привет! – полился голос Юльки. – Ты прости, я тут пропала на несколько дней, что-то совсем замоталась, меня в клочки рвут то поклонники, то местные журналисты.

Лена слегка покраснела – за эти дни она даже не вспомнила о том, что подруга приехала, не заметила, что с момента встречи в аэропорту они так больше и не увиделись.

– Юль… ты извини, я тут в работе по самые уши… – виновато произнесла она.

– Да я понимаю, сама вот только первый день никуда не бегу, хоть выспалась. Слушай, может, вечером увидимся? – Лена вдруг удивленно заметила, как энергично кивает Паровозников.

– Погоди-ка, – она прикрыла динамик рукой и негромко спросила: – Ты чего?

– Соглашайся, говорю, в ресторан сходим, посидим.

– Что-то новое, – пробормотала Лена. – Юлька… тут майор Паровозников сгорает от желания тебя увидеть.

– Можно было остановиться на фразе «сгорает от желания», – рассмеялась подруга. – Я не возражаю, давайте вчетвером посидим где-нибудь.

– Вчетвером? – переспросила Лена, и Андрей возмущенно покрутил пальцем у виска – мол, ты совсем уж… – А-а, ну да… Только надо узнать, свободен ли Филипп вечером, он сегодня раньше меня на работу уехал.

– Ну так договаривайтесь и пишите мне.

– Я за тобой заеду, – наклонившись к Лениной щеке, прокричал в трубку Андрей, и Юлька снова рассмеялась:

– Сделай одолжение. Все, тогда жду отмашки. Пошла лежать в ванну, – и она положила трубку.

– Эх, я бы тоже сейчас пошел в ванну… и лучше не один, – мечтательно произнес Андрей, усаживаясь на диван и закидывая руки за голову.

Лена смерила его недоуменным взглядом:

– Поправь меня, если я ошибаюсь…

– Не ошибаешься, – кивнул он, и у Крошиной в прямом смысле отвисла нижняя челюсть:

– Погоди… это что же…

– Ой, ну что ты прицепилась? Я уже взрослый мальчик, Юлька – совершеннолетняя. Может, мы лучше уже делом займемся?

– Нет-нет-нет, погоди… Это значит, я его тут жалею – мол, не высыпается, ночами не отдыхает, а он…

Паровозников насмешливо на нее посмотрел:

– А что я? Ну да, провел пару приятных ночей, это вроде не идет в разрез с законодательством. На работе, кстати, тоже не сказалось, все, что был должен, я сделал, добыл и тебе вон в клювике принес. А то, где и с кем я провожу нерабочее время, тебя, начальница, касаться не должно.

Но Лена никак не могла прийти в себя от потрясшей ее новости. Все, что угодно, она могла представить, но только не роман между ее лучшей подругой и бывшим любовником.

– Ты вообще хоть понимаешь, куда влез? – спросила она, глядя на Андрея в упор.

– Ленка, ну не зуди, а? Что мне теперь – умирать, раз ты замуж вышла? – насмешливо отозвался Андрей. – Все я прекрасно понимаю – и что не пара я ей, и что она опять в Москву свою улетит. Но пока она здесь – кому плохо от того, что мы время вместе проведем?

– Интересно, кто из вас инициатор…

– А вот подробностей не будет, – вдруг решительно отрезал Паровозников и перебрался к столу. – Все, закрыли тему. Давай работать.

И Лене ничего больше не осталось, как открыть папку с материалами и начать читать свежий протокол допроса охранника Квачкова.

В кабинет Шмелева Крошина шла, как школьники ходят в кабинет директора школы за нагоняем с последующим вызовом родителей.

«Ну хоть от последнего я застрахована, – угрюмо думала она, представляя, как Николай Иванович звонит ее матери и жалуется, что Лена из рук вон плохо работает. – Но орать он сейчас, конечно, будет…»

Однако, к ее удивлению, Шмелев воспринял информацию о том, что с Голицына сняты подозрения и теперь его нужно выпускать с извинениями, совершенно спокойно:

– Ну извинишься, корона не упадет, что же делать теперь.

– И… все? – с опаской переспросила Лена, уже приготовившая длинную аргументированную речь в свою защиту.

– Ну могу по-родственному еще по заднице отшлепать, – рассердился Шмелев. – Давай бумаги, я подпишу.

– Да что случилось-то? – подкладывая ему листы на подпись, осторожно спросила Лена.

– Из главка звонили. Отец убитой Покровской надавил там на кнопочки, велят нам шевелиться, сроку дали неделю. Кстати, по твоему запросу его тоже отработали на всякий случай, но алиби у него на все три убийства стопроцентные, не придерешься. Ну понятно, ему не понравилось быть подозреваемым, он и пошел куда повыше. А у тебя, как я вижу, конь не валялся, и единственный подозреваемый отпал, как лист от ветки.

Лена развела руками:

– Ну а что я сделаю? Охранник действительно проспал, травма Голицына соответствует заявленному механизму ее получения, Андрей, кстати, нашел свидетельницу – фармацевт из аптеки в жилом комплексе опознала Голицына и рассказала, что помогала ему рану обработать, даже время нашли на чеке, все совпадает. Так что по Покровской у него абсолютное алиби.

– А по остальным?

– Да и там чисто. С Савиной он знаком не был, в день убийства находился вообще в Москве, там выставка проходила, снимками весь интернет завален, он как раз на стенде издательства выступал, не успел бы вернуться. А Колосова была его фанаткой, иногда помогала готовиться к выступлениям, волосы укладывала, парикмахер же.

– И ты решила, что это алиби? – удивился Шмелев, по привычке сунув дужку очков в рот.

– Нет. В день убийства Инги Колосовой Голицын ужинал со своим московским агентом, с ним же потом поехал за город на своей машине, они два дня провели в пансионате «Верясово», я проверила, все совпадает до секунды. Вернувшись, он узнал о гибели Инги и сразу поехал к ее матери, предложил помощь, это слышали две участницы фан-клуба, они тоже там были. Так что Голицын вообще ни при чем. Да и по антропометрическим характеристикам он не подходит под составленный экспертом портрет. В Павле два метра роста, он как Паровозников примерно, а это значит, что поцарапаться о забор у «Мира» не мог. Да и группа крови не совпала, так что… – Лена снова развела руками. – Я опять там, откуда ушла. Вся надежда на Славогородского, но врачи все еще запрещают его допрашивать.

Шмелев бросил очки на стол и потер шею сзади. Посмотрел на часы и поморщился:

– Все, Ленка, иди, мне пора траву пить и обедать, будь неладен мой желудок. И это… с Голицыным сама разберись, ладно?

– Конечно, – вздохнула она и вышла из кабинета, плотно закрыв дверь. – Извиняться, разумеется, придется мне. Ну что ж…

Вызвав служебную машину, она поехала в следственный изолятор оформлять освобождение Голицына. В машине, стоя в пробке, почему-то вдруг вспомнила разговор с Андреем и снова удивилась – ну как могло случиться, что она даже не заметила, как он и Юлька в этот раз умудрились сойтись.

«Хотя… он ведь и раньше к ней хорошо относился, а Воронкова так вообще считала его идеальным. Но я-то думала, что она для меня его идеальным считает, а Юлька, выходит, просто внимательно присмотрелась. Жаль, что у них ничего серьезного не выйдет. А, собственно, почему я так думаю? – тут же одернула себя Крошина. – Потому, что знаю, как Андрей был влюблен в меня? Ну это ведь не приговор на пожизненное. Любил – разлюбил, что тут такого? Действительно, не умирать же ему теперь, раз я замуж вышла. И почему не Юлька? Она бы как раз вела себя так, как он хочет… Ой, кому я вру? Как они уживутся – актриса и опер? Она в Москве, он здесь? Кто чем должен пожертвовать? Нет, ничего у них не выйдет, кроме легкого романа, а жаль…»

– Приехали, Елена Денисовна, – обратился к ней водитель. – Вы надолго?

– Можете на обед съездить, у вас есть час, если что – я подожду, погуляю в скверике. – Она вышла из машины и направилась к входу для сотрудников и адвокатов.

Оформив все необходимые бумаги, Лена решила дождаться Голицына и выйти из изолятора с ним, попутно извинившись. Надо было, конечно, сделать это в присутствии представителя изолятора, чтоб уж как положено, но Крошина решила схитрить, понимая, что Голицын не из тех, кому нужны официальные извинения.

Павел показался у выхода минут через двадцать и сразу увидел Лену. Против ожидания, он быстрыми шагами подошел к ней, наклонился и обнял:

– Я знал, что ты во всем разберешься.

– Погоди… Паша, погоди, я должна… – отбивалась Лена, но Голицын не слушал:

– Мне не нужны извинения, я просто увидел, как ты делаешь свою работу. Я знаю, что ты умеешь признавать ошибки, Лена, потому и приехала сюда сама.

– Может, мы все-таки выйдем на улицу, а? – попросила она, заметив, каким взглядом смотрит на них выводивший Голицына конвоир. – А то про меня начнут лишнее болтать.

– Ах да… ты же теперь замужем.

– Откуда ты знаешь? – удивилась она, выходя на улицу и вдыхая свежий осенний воздух.

– Ты торопишься? Может, пройдемся немного? – предложил Голицын вместо ответа.

Изолятор располагался в старинном здании из красного кирпича прямо на берегу реки, и, перейдя проезжую часть, они оказались в недавно разбитом вдоль набережной сквере.

– Странное место, – заметил Павел. – Такая красота по соседству с тюрьмой.

– Так изолятор на этом месте располагается со дня постройки, то есть с конца девятнадцатого века, – объяснила Лена. – Ты не знал?

– Я внутри никогда не был, – усмехнулся Павел. – И вот там конец девятнадцатого века ощущается очень близким.

– Да, не санаторий… Паша… я должна сказать тебе, – снова начала Лена, но он опять перебил:

– Не нужно. Я, наверное, отработал карму.

– В каком смысле?

– Я не спросил у тебя разрешения на использование образа, – серьезно ответил Голицын. – А надо было дать тебе сперва прочитать, а потом уж агенту. Вот меня карма и догнала.

Лена рассмеялась:

– Ты это серьезно?

– Абсолютно, – подтвердил Голицын. – Нельзя делать людей героями книг без их на то разрешения.

– Слушай… а все-таки почему такой странный сюжет?

– А ты прочитала? – чуть оживился он, глядя на Лену сверху вниз.

– Да, – кивнула Крошина. – Мне Юлька книгу привезла аж из Москвы. И она же меня носом ткнула в то, что твоя следователь – просто один в один я.

– Ну это преувеличение. Ты совсем не такая, я утрировал твой образ, чтобы читателю было интереснее.

– Да ладно, не оправдывайся, я же не обижаюсь. А то вышло, будто я тебя из-за книги в изолятор упрятала, – рассмеялась Лена.

– А ведь правда! – фыркнул и Голицын. – Отсидел за придуманный образ – красиво… Журналисты бы вцепились.

– Вот я еще и об этом хотела тебя попросить, – мгновенно став серьезной, сказала Лена. – Тебя сейчас представители прессы одолеют, но я очень прошу – ничего ни с кем пока не обсуждай. Дело не закрыто, убийца не найден, то, что его мог вдохновить твой роман, мы тоже со счетов пока не сбрасываем. Не надо усугублять, хватит и трех трупов.

– Ты можешь на меня рассчитывать, – тоже серьезно отозвался Павел. – Если нужно, я дам подписку о неразглашении.

– Это лишнее, я тебе и так верю. Просто пока не общайся с прессой, хорошо? Совсем.

Голицын молча кивнул, давая понять, что принял ее слова к сведению. Они шли по аллее из желтеющих берез, и Лена вдруг почувствовала, что сегодня день вполне удался – выпустили невиновного, от этого стало хорошо на душе.

– Паша, а расскажи мне про Ингу подробнее, – попросила она, и Голицын удивился:

– Зачем?

– Понимаешь… у двух других девушек были какие-то секреты от всех, даже от матерей. А у Инги? Я, грешным делом, подумала, что она скрывает свой роман с тобой…

– Лена! – укоризненно покачал головой Павел. – Я же говорил – между нами ничего не было. Инга была хорошая девушка, хоть и довольно простоватая. Однако мне нравилось, что она много читает, и не только мои книги. С ней всегда было легко найти тему для разговора – почти любую. Даже странно, что она не стала учиться на каком-нибудь гуманитарном факультете, а выбрала парикмахерское искусство.

– Ну, наверное, лучше быть востребованным хорошим парикмахером, чем посредственным журналистом, например. Я смотрела несколько ее видео – ей действительно нравилась ее работа.

– Я не могу представить, кто и зачем мог ее убить, – негромко сказал Павел, глядя под ноги. – Придумал так много убийств сам, а в жизни так и не могу понять, чем руководствуются люди, думающие, что могут лишать жизни других. Это ведь патология какая-то?

Лена пожала плечами:

– По-разному бывает. Есть ведь и те, кто не хотел убивать, но обстоятельства сложились. Самооборона, например, или просто по неосторожности. Такие, как правило, казнят себя сильнее, чем это может сделать любой приговор суда. А есть и те, кому нравится думать, что они властны над всеми, в чем-то лучше, выше – потому им позволено все, что угодно, в том числе и убить. И тут ты прав, скорее всего, это психическое отклонение. Но не тех масштабов, что позволяют избежать наказания и отсидеться в спецклинике.

– И как ты думаешь, кто играет против тебя сейчас?

Лена слегка замедлила шаг, вскинула голову и удивленно посмотрела Павлу в лицо:

– Играет? Почему ты так думаешь?

– У меня такое ощущение, что я стал пешкой в чьих-то руках. Кстати, я вот что вспомнил… – Павел наморщил лоб. – Инга говорила, что ей предлагали работу, что-то связанное с кино.

– С кино?! И ты молчал?!

– Да я только что вспомнил… ассоциация пошла со словом «игра». Да, точно – незадолго до того, как это с ней случилось, Инга рассказывала, что ее пригласили попробовать себя в качестве парикмахера на каком-то фильме. Вроде что-то о девяностых, я так и не понял. Какая-то съемочная группа из Москвы.

– Давай присядем, – предложила Лена, увидев неподалеку скамью. – Из Москвы, говоришь? Это очень странно. Полине Покровской предложили кастинг на роль в фильме, который тоже должны были снимать москвичи. Она делала фотопробы у Никиты…

– У Кольцова? – переспросил Голицын. – Ну-ка, ну-ка… Инга упоминала что-то, связанное с ним, кажется, какую-то ассистентку. Жаль, что я слушал ее рассказы вполуха, сейчас бы пригодилось.

– Вот он мне тоже сказал, что Покровской его рекомендовала его бывшая ассистентка, но имени не назвал. А я прямо как ты – тоже не уточнила… Да… Но это, к счастью, легко исправить…

– А у Инги уже не спросишь. Упустили мы что-то, Лена.

– Плохо… и опять все вокруг кино крутится, очень меня это настораживает. А вальс Доги Инга не упоминала?

– Нет. Она музыкой не интересовалась, насколько я знаю. А что?

– Да так… Мне кажется, сейчас эта мелодия уже не популярна совсем, а когда я маленькая была, кажется, даже в какой-то телепередаче на заставке ее крутили, да и вообще… Точно помню, как на выпускном вечере в институте мы танцевали под нее вальс, а потом вроде бы я и не слышала ее больше, – задумчиво произнесла Лена.

– И с кем же ты танцевала? – чуть склонив голову, улыбнулся Павел.

– Да был один… Так, ничего серьезного. Хороший парень, очень увлекался кинематографом, а получил диплом юриста. Мы с ним в кино ходили по субботам, все новинки тогдашние смотрели, – призналась Лена, глядя на носки туфель.

– И что же – не сложилось?

– Нет. Да и не должно было сложиться, он мне просто нравился как приятель, собеседник. И замуж я в то время совершенно не собиралась, у меня же была цель – стать прокурором, – она откинула волосы за спину и улыбнулась: – Пока, как видишь, не сбылось. Но замуж вышла, как ни странно.

– Да, я об этом слышал.

– Ты так и не сказал, от кого.

– От подруги твоей Воронковой, – со вздохом ответил Павел. – Столкнулись в Москве на выставке, она там была на презентации книги, по которой сериал сняли. Кофе выпили, поболтали, она и сказала. Я за тебя рад.

– Спасибо…

У Лены в сумке зазвонил телефон – это оказался подъехавший с обеда водитель, который уже полчаса ждал ее у здания изолятора.

Лена поднялась со скамьи и протянула Павлу руку:

– Ну, до свидания, Паша. Извини, что так все вышло.

Он сжал ее руку в своих и улыбнулся:

– Это ты извини. Очень ошибся в романе… Ты действительно отличный следователь, я теперь на собственной шкуре это прочувствовал.

– Да уж…

Она высвободила руку и пошла к пешеходному переходу, стараясь успеть на зеленый сигнал светофора, который только что загорелся. Уже сев в машину, она бросила взгляд в окно и увидела, что Голицын так и сидит на скамье, глядя на медленно текущую внизу реку.

Созвонившись с Филиппом и договорившись, в какой ресторан пойдут вечером в компании Юльки и Андрея, Лена начала составлять план на завтрашний день. Подшила к делу экспертное заключение от супруги Николаева по поводу ткани и платьев, еще раз перечитала результаты экспертизы крови, обнаруженной на заборе у кинотеатра «Мир», и вдруг поняла, что просмотрела очевидную деталь – группа оказалась четвертой, самой редкой.

– Как же я это прошляпила, ворона, – расстроилась Крошина. – Чем заняты мои мозги, спрашивается? Ведь наверняка человек с такой группой состоит на учете в реестре банка крови, как я не подумала об этом?

Она быстро нашла телефон местного банка крови при городской больнице и позвонила, но, как всегда, забыла, что у других людей рабочий день имеет свойство заканчиваться вовремя, то есть до пяти вечера, как и было в банке. Пришлось отложить запрос на завтра. Лена сделала пометку на настольном календаре и выключила компьютер. До ресторана ей было недалеко, если воспользоваться такси, то и вовсе минут семь, так что можно было особенно не торопиться, все равно остальные едут из разных концов города.

Муж ждал ее на крыльце, Лена издалека, еще подъезжая, увидела его высокую подтянутую фигуру в светлом плаще. Она вышла из такси и быстрыми шагами пересекла дорогу, отделявшую территорию ресторана от парковки.

– Я не опоздала? – встав на цыпочки, она поцеловала Филиппа в щеку.

– Нет, я просто немного раньше освободился. Подождем ребят или внутрь пойдем? – обнимая ее за плечи, спросил Горский.

– Давай постоим, я сегодня весь день стараюсь дышать воздухом.

– Да? И где же ты умудрилась дышать во время рабочего дня?

– Проводила время с очередным бывшим, – засмеялась Лена. – Выпускала его из ИВС.

– Откуда? – удивился Горский. – Из ИВС? И кто, позволь спросить, его туда упек?

– Ну кто-кто… Елена Денисовна, – вздохнула она. – Какой-то кошмар у меня с этим делом Зрителя. Куда ни ткни, попадаешь в бывшего кавалера, и все, как ни странно, идеально на первый взгляд подходят на эту роль.

– Погоди, – поморщился Филипп. – Ничего не понимаю. Вроде бы с Кольцовым ты разобралась?

– Да.

– А из изолятора тогда кого выпускала?

– Так Голицына же.

– О господи… Я запутался, – пожаловался Филипп уже с улыбкой. – А писатель-то что натворил?

– Ну я же рассказывала – роман написал.

– За это не сажают вроде?

– Это у вас не сажают, и то не факт. А у нас, знаешь ли, такое бывает… Теперь вот думаю, что есть какой-то поклонник творчества Голицына и он инсценирует его новый роман, изменив только место обнаружения тел – вместо бассейнов усаживает их у кинотеатров. Так, все, я углубилась туда, куда вообще не хотела! – спохватилась Лена, поняв, что начала посвящать мужа в ход расследования.

– Это что же – «Убийца любит плавать»?

– А ты откуда…

– Да на тумбочке у тебя лежит, я еще вчера вечером обратил внимание, – объяснил со смехом муж. – Еще подумал – очень странный выбор книги, а потом фамилию увидел.

– Приревновал? – спросила Лена, заглядывая ему в лицо, и Филипп опять со смехом кивнул:

– А то! Ты видела, какое у него фото на обложке? Аполлон! – И они расхохотались оба.

Фото Павла на обложке было откровенно неудачным, красивый и эффектный в жизни Голицын на нем выглядел каким-то прилизанным и неестественным. И в этом, считала Лена, не было ничего удивительного – фото делал Никита Кольцов.

«Узнаю руку мастера», – пошутила она, когда увидела этот снимок, и Филипп, конечно, это запомнил.

– Что-то Андрей с Юлькой опаздывают, – заметила Лена, поежившись. – Очень это странно, Паровозников пунктуальный…

– Может, пока внутрь пойдем? Что стоим-то, как два тополя? – предложил Филипп. – У тебя вон уже и нос красный. Приедут – найдут, не маленькие же.

Их усадили за столик у камина, который, конечно, служил всего лишь предметом интерьера и никакой иной функции не имел. Горский долго рассматривал кованую решетку и наконец произнес:

– А ты никогда не думала о загородном доме?

– Я? – удивилась Лена. – Никогда. Я сугубо городской человек, мне эти дачные страдания непонятны.

– Я же не имел в виду грядки и теплицы, я про дом. Знаешь, такой, куда можно на выходные уезжать в любое время года, например… – мечтательно сказал Филипп, и Лена улыбнулась:

– Мы нормально вечер провести не можем с нашей-то работой, а ты на целые выходные замахнулся!

– Н-да, пожалуй, ты права… Ну подумаем об этом ближе к пенсии.

В этот момент в зале появился Андрей, начал всматриваться в сидевших за столиками посетителей, что-то спросил у подошедшего мэтра, тот кивнул и повел Паровозникова к камину.

– А вы чего одни? Юлька где? – удивленно спросил Андрей, протягивая руку Горскому.

– Так мы думали, она с тобой приедет, – ответила Лена, внезапно почувствовав какую-то тревогу.

– Я тоже так думал, заехал за ней в гостиницу, мне записку отдали – мол, просила передать… вот, – он вынул из кармана сложенный вчетверо листок и отдал Лене. – Там так и написано, что она с вами поедет.

– Ничего не понимаю, – протянула Лена, несколько раз перечитав записку и внимательно вглядываясь в почерк. – Такое впечатление, что она писала левой рукой – Юлька же левша, но ее в школе переучили, она редко левой теперь пользуется.

– Ну-ка, – Филипп сделал жест пальцами, призывавший Лену отдать записку ему. – Позвони ей, – велел он, и Лена послушно вынула мобильный, набрала номер подруги, но телефон был выключен.

– Это что еще за фокусы? – вдруг разозлился Паровозников. – Я ей мальчик, что ли? Привыкла в своей Москве!

– Погоди орать, – жестко сказала Лена. – И сядь, выступает тут… Юлька никогда себя так не ведет, чтоб ты знал. Если она обещала прийти, то придет, даже если сто раз пожалела о данном обещании. Давайте подождем, может, в пробке стоит.

– А телефон почему выключен? – не отступал Андрей, плюхнувшись на стул.

– Могла не заметить…

– Ленка! – перебил Паровозников. – Ну ерунду не говори – у нее смартфон, как его можно незаметно отключить?

– Так, не нагнетайте оба! – велел негромко Горский. – Сейчас позвоню ребятам, поставят на прослушку, как только включится – будем знать, где она.

Пока Филипп, отойдя к окну, с кем-то разговаривал, Лена, нагнувшись, шепотом спросила у Андрея:

– У тебя нет ощущения, что это неспроста?

– Не каркай, Ленка, – щека Паровозникова непроизвольно дернулась, он зажал ее ладонью. – Может, ты права, и Юлька застряла в пробке. Но зачем записку такую оставила? Чтобы я подергался?

– Ты можешь перестать думать о своем ужаленном эго? Не будет она тебя за нос водить, как влюбленного школьника, я же сказала – у Воронковой такой привычки отродясь не было.

– Готово, – вернувшись за столик, сообщил Горский. – Может, пока все-таки поедим? Вы ж оба тоже с работы?

Паровозников замотал головой:

– Что-то аппетит пропал у меня…

– Перестань, – Лена положила руку на его сжатый кулак. – Ничего не случилось, все в порядке. Приедет она, куда денется… – Но в голосе уже не было прежней уверенности.

До конца ужина Юлька так и не появилась, телефон по-прежнему был выключен. Лена то и дело поглядывала на Андрея и начала беспокоиться – давно не видела Паровозникова таким нервным.

– Андрей… возьми себя в руки, все будет нормально.

– Да? Вот мы тут сидим, два мента и чекист, и понимаем, что ничего не можем сделать – скажешь, не так?

– Не так, – сказал Горский, окинув Андрея жестким взглядом. – Все, что зависит от нас, мы сделаем. А ты действительно возьми-ка себя в руки, истерикой делу не поможешь.

Андрей уже хотел сказать что-то, как в его кармане зазвонил телефон. Выдернув его, он уставился на экран. Телефон продолжал надрываться, и Лена догадалась, что номер Андрею незнаком.

– Ответь! – зашипела она, вцепившись в рукав его рубашки.

– Да, слушаю, – отрывисто бросил Паровозников в трубку. – Что? Ты с ума сошла? Где ты? А что… Юля, ты вообще соображаешь? Юля, погоди, Юля! – рявкнул он, но, видимо, Воронкова уже бросила трубку. – Пробей номер, – попросил он, взглянув на Филиппа, и тот кивнул:

– Диктуй.

Пока Горский снова кому-то звонил, Лена спросила:

– Ну и где она?

– Сказала, что срочно за город уехала, какие-то знакомые позвали, – угрюмо отозвался Андрей, постукивая телефоном о край стола. – Что-то я не понял, если честно… Киношники, что ли, московские, раз в гостинице встретила?

– Вот и я не поняла… но словосочетание «московские киношники» за последние пару дней начало меня здорово нервировать, – задумчиво произнесла Крошина, наблюдая за разговаривавшим по телефону мужем. – И что-то мне подсказывает, что номер пробить не удалось, – она кивнула в сторону нервно заходившего вдоль окна Горского.

– Думаешь, так бывает?

– А то ты не знаешь… Левая сим-карта, позвонили и тут же выбросили, ищи-свищи. Не пойму только, зачем Юлька это сделала, сама ведь предложила встретиться, ты же слышал. Значит, никаких киношников в тот момент не намечалось. Позже встретились?

– Похоже, что так. Но записку такую зачем оставила? Могла написать честно – мол, поехала за город с приятелями, и все, я бы понял.

– Ты-то? – вздохнула Лена, и Андрей опять взвился:

– То есть я опять виноват?!

– Да не кричи ты! – огрызнулась она, в душе понимая, что Андрей сейчас иначе просто не может.

– Так, все, уважаемые, давайте расходиться, пока вы тут не подрались, – подошел к столику Филипп. – Номер этот левый, из тех, что раньше продавали без документов на вокзалах. Так что не пробьешь его. Но телефон Воронковой на контроле, как только в сети появится – я сразу буду знать. Пока больше ничего сделать не можем, надеюсь, господа менты, вам это понятно?

– Более чем, – кивнула Лена и встала. – Андрей, ну действительно поехали по домам, а? Вдруг она утром вернется?

– Я в гостиницу поеду, – тоном, не предполагавшим никаких возражений, заявил Паровозников. – В Юлькином номере переночую.

На том и разошлись.

Телефонный звонок застал Лену уже на пороге квартиры, она вышла на площадку и ответила:

– Слушаю, Крошина.

– Елена Денисовна? – раздался незнакомый женский голос. – Я заведующая кардиологическим отделением. Вы просили сообщить, когда можно будет поговорить с Игорем Андреевичем Славогородским.

– О, да-да, спасибо, – обрадовалась Лена. – Можно подъехать прямо сейчас?

– Да, приезжайте, но я предупреждаю – разговор займет не более пяти минут, состояние больного все еще не стабильно.

– Я вас поняла.

Лена бросила трубку в сумку и бегом понеслась по лестницам вниз, даже не став дожидаться лифта.

– Доброе утро, Иван Михайлович! – поприветствовала она водителя, протиравшего тряпкой фары служебной машины, припаркованной прямо у подъезда. – В больницу поедем сразу, хорошо?

– Вы не заболели?

– Нет, к счастью, еще держусь. Я там быстро человечка одного допрошу, и в комитет.

– Как скажете.

«Если сейчас я получу ответы на свои вопросы, у меня останется один – где Воронкова? – думала Лена, мысленно прикидывая оставшееся до больницы расстояние. – Мог ли Славогородский провернуть это, находясь в кардиореанимации? Вряд ли. Значит, есть сообщник. Стой, Ленка, не выдумывай. Это только в том случае, если Славогородский – Зритель. А если нет? И надо бы лучше настроиться как раз на это – на невиновность Славогородского. Да, рассказ его жены вызвал у меня кучу подозрений, но ведь не каждый, у кого все детство был конфликт с матерью, становится убийцей? Да, история знает немало таких примеров, но это ведь не правило, а ужасное, просто ужасное исключение. Как правило, таких матерей дети-жертвы обычно любят и носят на руках в старости. Ну ладно, допустим…»

Но что именно «допустим», Лена решить уже не успела – водитель припарковал машину на максимально близком от входа в больницу расстоянии, и она вышла, направляясь к крыльцу.

Дорогу к лифтовым площадкам ей шустро перегородила невысокая женщина лет шестидесяти в форме ЧОПа, сидевшей на ней довольно нелепо и мешковато:

– Вы к кому, дамочка?

Лена развернула удостоверение:

– Я тороплюсь.

– А я на дежурстве! – бойко отбрила охранница и принялась внимательно читать каждую строчку в документе. – Ишь ты… старший следователь…

Лена начала терять терпение. Ей всегда не нравились ситуации, в которых облеченный, пусть маленькой, но все-таки властью человек начинал строить из себя важную шишку.

– Я бы попросила вас не задерживать меня, я действительно спешу. Вы же убедились, кто я и откуда.

– Ну мало ли, где вы эту «корочку» купили.

– Хотите об этом поговорить? – Лена никогда не умела угрожать или пользоваться своей властью, ей всякий раз делалось неловко, если приходилось прибегать к подобным методам, но сегодня ей было не до расшаркиваний с противной теткой. – Вызывайте начальника охраны, я объясню ему лично, где и как я получила удостоверение, – она чуть толкнула в сторону женщины стоявший на ее столике телефонный аппарат.

– Вы полегче… – уже не таким уверенным тоном сказала женщина, но от двери отошла. – Проходите.

– Я вернусь через пятнадцать минут и хочу видеть начальника охраны, – бросила Лена, больше не взглянув на охранницу и направляясь к лифтам.

В отделение она поднялась, немного уже успокоившись и выдохнув. Такие инциденты с утра портили потом настроение на весь день, но у Лены не было сегодня ни сил, ни времени об этом думать.

Постучав в кабинет заведующей и получив от той подробные инструкции, как долго можно разговаривать со Славогородским и что делать, в случае, если тому вдруг снова станет плохо, Крошина отправилась в палату, находившуюся прямо перед постом дежурных медсестер.

Славогородский лежал на кровати у окна, на второй, установленной ближе к двери, лежал старичок, не подававший признаков жизни, и Лена с опаской покосилась на него.

– Ничего… он всегда такой… – хрипло объяснил Славогородский, пытаясь подняться повыше.

– Лежите, пожалуйста, Игорь Андреевич, – предостерегла Лена, садясь на стул возле кровати. – Доброе утро. Как себя чувствуете?

– Здравствуйте… я лучше… уже лучше… можем разговаривать…

– Игорь Андреевич, у меня всего пять минут, больше врач не разрешила пока. Давайте самое важное, если что-то вспомнили.

– Да… я не успел тогда… в кафе… Наташу пригласили работать в Москву…

– Кем? Она ведь только в следующем году должна была закончить обучение?

– Она все равно не хотела… по специальности… Ей нравилось другое совсем… Она очень хорошо организовывала мероприятия, ей это было интересно… к людям подход находила, ей никто не отказывал, если… если она просила… – чуть задыхаясь, негромко проговорил Славогородский. – Я очень испугался, что она уедет… Но я не убивал ее! Она… она ведь и мне помогла, не только сыну…

– В чем именно?

– Понимаете… – Наверное, мужчине это стыдно говорить. – Дело в моей маме…

«Та-ак… – удовлетворенно подумала Лена, записывая каждое слово. – Вот мы и вышли на мать. Интересно, его версия совпадет с тем, что мне жена его рассказала?»

– Мама очень строгая была… всегда меня очень жестко воспитывала… я ее боялся. Так сильно, что даже с годами… с годами не прошло. Вот она позвонит, скажет, что заедет ко мне, а я до ее приезда успеваю всю квартиру вылизать, все вещи разложить, понимаете? Даже если до этого было чисто… Женя не понимала, смеялась… А мама, стоило ей грязную чашку в раковине увидеть, – сразу в крик, в скандал… И я, взрослый, состоявшийся мужик, всякий раз себя чувствовал мальчиком…

– И как же вам помогла Наталья?

– Она… она предложила ролевую игру… нет-нет, вы только не подумайте, ничего такого! – поспешно заверил Славогородский, заметив, видимо, как вытянулось лицо у Крошиной, ожидавшей услышать неприятные подробности. – Наташа надевала мамино платье, а я высказывал ей все, что чувствую, когда она меня обижает… И мне становилось легче после таких сеансов. Я даже лицо Наташино в тот момент не видел. Только это платье…

– Платье в черно-белую «гусиную лапку»?

– Да… эта клетка называлась «гленчек», мама привезла это платье откуда-то из Болгарии, кажется, в самом конце восьмидесятых. Очень модное было платье, я его потом в свою коллекцию у нее выпросил. Вот Наташа его и надевала…

Славогородский откинулся на подушки, и Лена испуганно взяла его за руку:

– Игорь Андреевич, может, врача?

– Нет-нет… все хорошо, я устал просто… Вы поймите – я не мог Наташе вред причинить, я бы тогда совсем с ума сошел, я же без нее не справился бы. И вдруг я узнаю, что ей работу предлагают… администратором в какой-то киногруппе…

«Ну не может быть… – мысленно простонала Крошина. – Опять эти неуловимые киношники? Выходит, они на самом деле есть, только их никто не видел?»

– А как они на нее вышли? Как связывались?

– Этого я не знаю… честное слово… Но Наташа очень вдохновилась…

– Последний вопрос, Игорь Андреевич. Где сейчас платье, в котором Наташа изображала вашу маму?

– Как где? Так у вас же… ее в нем и убили. Найдите того, кто это сделал, Елена Денисовна…

– Я постараюсь. Выздоравливайте, Игорь Андреевич, я еще заеду, если будут вопросы. Всего доброго, – Лена поднялась и пошла к выходу, по пути опять с опаской взглянув на неподвижно лежавшего старичка.

«Что мне делать со всем этим добром?»

Крошина сидела в кабинете, взявшись за голову, и смотрела на разложенные по столу снимки. От платья рябило в глазах, Лена начала испытывать тошноту, как при морской болезни.

«Меня укачало от этого рисунка. Но как все это связано с кино, убей бог, не понимаю… Все три убитые девушки так или иначе получили странные предложения от неких московских киношников – административная работа, парикмахер-стилист и актриса на главную роль. Что в столице закончились молодые наивные девочки, так и грезящие попасть в мир кинематографа? Ни за что не поверю! Особенно парикмахер и администратор нужны из нашего города, тут же просто гнездо… Ох, как не вовремя Юлька запропастилась куда-то… Сейчас бы хоть с ней это обсудила, она все-таки лучше разбирается в киношной кухне. Да и могла бы кому-то в Москву звякнуть, узнать…»

Лена попыталась снова дозвониться до подруги, но телефон той молчал по-прежнему.

– А зайдем с другого конца, – придвигая к себе городской телефон и телефонный справочник, решила Лена и начала обзванивать все имевшиеся в городе гостиницы с единственным вопросом – не останавливались ли там гости из столицы, имеющие отношение к кинематографу.

Занятие было нудное, долгое и, как чувствовала Крошина, совершенно бесперспективное, но для успокоения совести решила все-таки отработать и эту версию до конца.

Через полчаса, положив трубку после финального звонка, Лена вздохнула и признала поражение.

– А ведь вполне могло быть, что никакой группы и нет. Да кто угодно мог представиться киношниками – в чем проблема? С чего я решила, что все эти предложения – чистая правда, а не просто предлог, чтобы заманить девчонок… Вот куда, кстати? Мы же так и не выяснили, где Зритель переодевал тела – и тела ли это были, может, они и сами переодевались? – бормотала Лена, откинувшись на спинку кресла и гладя в потолок. – Ну вот с Покровской точно прокатило бы – кастинг же, образ… А что было с Колосовой и Савиной? Их-то ничем к переодеванию не замотивируешь, какая разница, в чем работают администратор и парикмахер? Нет, что-то здесь не то…

Она со стоном опять опустила голову на столешницу, усыпанную снимками. Создавалось ощущение, что в ходе расследования она не продвинулась вообще никуда, хотя работы провернула немало. Горький привкус поражения уже чувствовался. Лена представляла себе, как у нее образуется такой громкий «глухарь», который будет на ее биографии огромным черным пятном. Но хуже всего были люди… Матери девочек, с надеждой просившие найти убийцу, Славогородский, буквально моливший с больничной койки о том же, даже Павел Голицын, которому тоже непременно хотелось, чтобы убийца был пойман и наказан… Как быть с этим дальше, Лена не представляла. Но такое чувство было у нее впервые за все годы работы. Это действительно оказалось первое дело, в котором она никак не могла разобраться и даже не видела перспективы как-то положение исправить.

– Не с кем посоветоваться… Паровозников сейчас вообще не опер, вот же угораздило его так не вовремя роман закрутить… К Шмелеву пойти? Орать будет, приступ язвы заработает… Ох, вот это я попала…

– Елена Денисовна, вы у себя? – раздался мужской голос в коридоре, и Лена быстро выпрямилась, постаравшись принять сосредоточенный вид:

– Да, входите.

Это оказался дежуривший на проходной сержант:

– Вам тут конвертик принесли, торопился человек, просил отдать. Да вы не бойтесь, мы прозвонили – там бумага, – успокоил он, заметив, что Лена слегка отпрянула. – Что ж я, совсем дурак – тащить в здание что ни попадя?

– Ну надеюсь… Спасибо, товарищ сержант, свободны.

Он козырнул и ушел, оставив белый конверт на краю стола. Лена же все никак не могла найти в себе силы протянуть руку и взять его, как будто чувствовала, что ничего хорошего внутри не обнаружит.

– Ну что, так и будем в гляделки играть? – спросила Лена у конверта, как будто он мог ей ответить. – Что у тебя там, не скажешь? Вряд ли ответ на все мои вопросы, правда?

Она перегнулась через стол и взяла конверт, повертела, понюхала – пахло почему-то машинным маслом, хотя никаких следов внешне заметно не было. Конверт был тщательно заклеен, пришлось воспользоваться ножом для бумаги. Сверху оказался сложенный вчетверо лист белой бумаги, явно мелко исписанный изнутри, а вот под ним…

Под ним Лена нашла фотографию. Распечатанный на принтере снимок – связанная по рукам и ногам Воронкова, сидящая на стуле в каком-то почти заброшенном помещении. Рот у Юльки был заклеен куском черного скотча, и вся ее поза говорила о том, что подруга испытывает весьма ощутимую боль от впившихся веревок. Но главный ужас заключался в другом. На Юльке было платье в мелкую черно-белую «лапку», черные колготки и черные туфли, и это на секунду выбило пол у Лены из-под ног, она даже ухватилась пальцами за столешницу.

– Черт тебя возьми, Юлька! Доигралась? – вполголоса произнесла Лена, глядя на снимок подруги с ужасом и жалостью. – Вот что мне теперь делать?

«Письмо читай, дура!», – прозвучал в голове резкий Юлькин голос, и Лена встрепенулась, как будто только этого и ждала.

Отложив снимок, она осторожно, стараясь как можно меньше хвататься за лист, одними ногтями развернула его и, нацепив очки, принялась читать, без труда разбирая мелкий, но очень четкий и правильный почерк.

«Ну, здравствуйте, старший следователь Крошина Елена Денисовна, – начиналось письмо. – Наконец-то появился шанс встретиться. Хотя о чем это я? Не будет никакой встречи, вам просто не по способностям узнать и понять, кто я. А я есть, я рядом. Но вы слишком высоко вознеслись, чтобы замечать хоть кого-то вокруг. Вам понравилась моя задумка, правда? Все очень красиво – и одежда, и музыка… В этом мире нет ничего, что я ненавижу сильнее, чем эту мелодию. Ничего. Даже вас я ненавижу не так сильно. А сейчас меня переполняет гордость за себя – вы, такая умная, успешная, правильная, никак не смогли меня вычислить и остановить. А самое приятное в этом то, что вы будете удивлены, когда все закончится, и вы, наконец, поймете, кто я. И удивлению вашему не будет предела, уж поверьте. Очень жаль, что Воронковой так не идет рисунок платья. Но, думаю, это не будет беспокоить ее после смерти, правда? Если, конечно, вы не сумеете угадать, кто я. Но я все еще помню, как вас считали самой умной, самой способной, так что не теряю надежды на встречу. Вы ведь примените все свои способности, чтобы вычислить место, где сейчас так некомфортно проводит время ваша подруга? И придете туда за ней. Итак, у вас есть ровно сорок восемь часов, Елена Денисовна. Сорок восемь – ни секундой больше. Иначе со своей подругой вы встретитесь только на лавке возле кинотеатра «Юбилей». Если же вам все-таки удастся каким-то образом догадаться, кто я, то вы сможете найти ее раньше, чем я закончу, и она останется жива. Не обольщайтесь – меня при этом вы все равно не поймаете и не посадите. И я так и останусь вашим нераскрытым делом. Будете помнить меня всю жизнь – так, как помню вас я. Откланиваюсь. Время пошло с 15.00 сегодняшнего дня. Сорок восемь часов, Елена Денисовна, сорок восемь часов…»

На этом письмо обрывалось. Лена совершенно обмерла от охватившего ее ужаса, не могла ни пошевелиться, ни дышать, словно ее парализовало.

«Я даже близко не представляю, кем может оказаться этот урод, – думала она, стараясь справиться с паникой. – Кем угодно… Тем, кого я когда-то посадила. Тем, кого подозревала беспочвенно. Кем угодно. И я должна найти его, иначе погибнет Юлька».

Сумев кое-как справиться с собой, Лена снова взяла фотографию, пытаясь рассмотреть как можно тщательнее каждую деталь. Ничего не наталкивало ее на мысли о хотя бы приблизительном месте расположения этого странного помещения. Стул, к которому была привязана Воронкова, выглядел очень старым – такие уже давно в лучшем случае увезли на дачи, а то и просто выбросили. Вдоль стены виднеются какие-то полки, но назначение их непонятно, они пусты, местами поломаны. Остатки противопожарного щита – именно остатки, на уцелевшем крюке конусообразное ведро, рядом лопата с отломанной ручкой. На полу кирпичи – целые и битые, как будто что-то разбирали и сваливали их в кучу, чтобы потом отсортировать.

– Не за что зацепиться… – Лена отложила фотографию, спрятала на секунду в ладонях лицо, снова, убрав руки, посмотрела на снимок – такое упражнение иногда позволяло ей взглянуть на картинку под иным углом и найти то, что раньше «попадало между глаз», как называл это Паровозников, знавший об этой ее привычке.

Пришлось идти к Шмелеву. В его кабинете Лена молча положила на стол письмо и фотографию, отошла к окну, обхватила себя руками и терпеливо ждала, пока за спиной раздастся хоть какой-то звук, выдающий реакцию Николая Ивановича на произошедшее.

И дождалась:

– Не вздумай соваться куда-то одна!

Она повернулась:

– В каком смысле?

– Да в прямом! Тебе назначили встречу, значит, Зритель уверен, что место ты узнаешь рано или поздно и полезешь туда, так вот я запрещаю тебе…

– Это смогу сделать только я.

Лена по-прежнему стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела вниз.

Шмелев, сняв очки, потер переносицу:

– Даже не думай. Это не твое дело, ты следователь, а не оперативник. Шевели мозгами, вычисляй – остальное сделают те, кто должен.

– Дело не в этом, Николай Иванович. – Лена подняла голову и посмотрела на заместителя начальника. – Он ведь ясно дал понять – ждет меня лично, то есть его цель – я, он не подпустит никого другого. Я не имею права, просто не могу подвергать риску жизнь Юльки, понимаете? И дело даже не в том, что она моя единственная подруга… хотя и в этом, конечно, тоже… Но если что-то случится по моей вине с Воронковой, я не смогу ни работать, ни жить. Да, это звучит как в кино, будь оно неладно, но это так и есть, – предвосхитила она реплику Шмелева, который при этих словах дернулся так, что уронил на пол ручку. – Только я смогу достать этого психа, только со мной он пойдет на контакт. Вы ведь понимаете – он уже устал, он сам готов к тому, чтобы его поймали, остановили, наконец. И сделать это могу только я, потому что Зрителю это почему-то очень важно. Вам придется это принять, потому что я все равно сделаю по-своему. Это моя игра.

– Я подам рапорт, Крошина.

– Хоть два, – спокойно отозвалась она. – Если настаиваете, я подам рапорт сама, но только после того, как задержу этого ненормального.

Шмелев раздраженно отбросил очки, и они покатились по столу, зацепились за какую-то папку.

– Лена… Я понимаю твое беспокойство за жизнь подруги. Мы постараемся сделать все, чтобы с ней ничего не случилось. Но ты в операцию не лезь, твое дело – понять, где искать, я повторяю.

– Вы меня не услышали, Николай Иванович? Эту операцию буду разрабатывать я вместе с оперативным отделом. Они меня и подстрахуют. Если так волнуетесь – будьте на связи, чтобы подстраховать, если что. Но разговаривать со Зрителем, когда найду его, буду я сама.

Шмелев больше не сказал ни слова, сгреб очки и быстрым шагом покинул собственный кабинет, напоследок, однако, очень громко хлопнув дверью, что являлось крайней степенью его раздражения.

Лена вернулась к себе, как-то машинально заварила кофе, уселась за стол и, обхватив кружку обеими руками, уставилась на противоположную стену, где висели большие бело-черные часы. Большая стрелка с наконечником в виде заостренного копья двигалась от цифры к цифре, издавая неприятный звук – Лена вдруг подумала, что никогда прежде не замечала этого.

«Как будто отсчитывает время, через которое уже ничего нельзя будет сделать» – эта мысль испугала и разозлила одновременно. Лена сделала глоток кофе и взяла телефон.

– Алло, Андрей? Ты далеко от комитета? Можешь зайти ко мне как можно скорее? Нет, не по телефону. Да, есть кое-что… и мне нужна твоя помощь.

Паровозников приехал минут через сорок, к этому времени Лена уже начала накидывать план будущей операции. Она понимала, что должна максимально раскрыть Зрителя, надавить на все его больные точки, чтобы он проявился – и тогда его легче будет разговорить. Он уже действительно созрел для того, чтобы завершить свою миссию, он хочет огласки, хочет, чтобы все узнали, кто он.

«Вот-вот, кто он… – Лена мучительно напрягала память и никак не могла представить никого из своих знакомых в этой кошмарной роли. – А ведь я должна его знать, он же сам об этом написал – «ты удивишься, узнав, кто я». Значит, мы не просто пересеклись мимолетно, мы были знакомы. Но кто? Одногруппники? Я перебрала всех, ничего интересного. Одноклассники? Ну тоже сомнительно… У нас и парней-то в классе было кот наплакал, и троих давно нет в живых… Ах, если бы Юлька… вот же черт, ну как я могла проморгать ее? Как вообще получилось, что она пошла на эту встречу? И я ведь даже не знаю, с кем она встречалась… И Андрей едва душу не вытряс из сотрудников гостиницы, а все равно никаких зацепок. Ее видели в холле гостиницы, сидела с кем-то, но с кем – точно никто сказать не смог, потом попросила лист бумаги и ручку на стойке регистрации, вернулась за столик, там написала записку, отдала дежурной с просьбой передать Андрею, потом вышла – и все, пропала, как будто растворилась… И опять никого рядом с ней не видели, ну странно же».

Лена снова вынула из конверта фотографию, на которой была привязанная к стулу Воронкова, и, взяв лупу, принялась рассматривать каждый миллиметр снимка, пытаясь обнаружить хоть что-то, из чего можно сделать вывод о месте, где Юльку держат.

За этим занятием ее и застал Андрей:

– Это что мы тут так пристально рассматриваем? Ты сейчас похожа на ученую сову, – заметил он, ногой выдергивая стул и садясь.

Вместо ответа Лена придвинула ему фотографию, и Паровозников, едва взглянув, сразу оставил свой дурашливый тон:

– Это откуда?!

– Принесли утром. Письмо и фотография.

– Так чего ж ты лапаешь все это голыми руками, Ленка? Надо же на пальцы отдать.

– Бесполезно, Андрей. Конверт держал в руках, как минимум, дежурный, курьер и еще бог знает кто. Письмо же пришло не по почте, его принес парнишка, отдал дежурному сержанту, попросил, чтобы передали мне. Запись с камеры я посмотрела – скорее всего, парень просто решил заработать небольшую сумму за непыльную просьбу. Он не скрывал лица, он никуда не торопился, приехал на самокате, вошел в здание, вышел и поехал так же спокойно по своим делами. Курьер, которого использовали вслепую.

– Сделать снимок курьера кто-то додумался?

Лена придвинула ему увеличенное изображение лица молодого человека, действительно спокойно смотревшего в камеру – как будто он и не знал, что она есть.

– Надо попробовать найти. – Андрей сложил снимок пополам.

– Бесполезно, неужели ты не понимаешь?

– У тебя муж где работает? – загремел Паровозников. – Вот его и попросим!

– Я не буду втягивать Филиппа в мои служебные дела.

– А и не надо. Я сам его втяну, без твоего участия! Это не криминал – прогнать фото по базам!

– Андрей…

– Так, все, Ленка, хватит! Это касается не только тебя, но и меня, если помнишь! – отрезал он. – С этим решили. Что еще?

– Письмо, – она протянула ему сложенный вчетверо листок.

Нахмурившись, Андрей читал неровные строки и делался все мрачнее. Пальцы левой руки барабанили по столу, в другое время Лена непременно бы сделала замечание, но сегодня это казалось совершенно незначительным, даже не отвлекало.

– Н-да… – протянул Андрей, закончив чтение. – Это кому же ты так насолила, дорогая?

– Представления не имею, – призналась Лена, вздохнув. – Я вывих мозга заработала, перебирая знакомых, и ничего…

– Но, похоже, ты должна его неплохо знать, раз он считает, что ты удивишься, когда поймешь, что это именно он убил всех этих девчонок. Ленка, – вдруг изменившимся тоном произнес Паровозников, – а ведь искать надо все-таки в том времени, когда тебе двадцать или около того… Я понял! – Он возбужденно вскочил и заходил по кабинету. – Я понял, Ленка! Ведь все эти девочки действительно чем-то похожи на тебя, как я и говорил, понимаешь?! Ты только внимательно в этот раз посмотри… где фотографии?

Ничего еще не понимающая Лена вынула из ящика пачку снимков, и Андрей принялся раскладывать их на столе.

– Вот! – ткнув пальцем в ближайшую, сказал он. – Смотри. Овал лица, волосы, тип фигуры – это же все твое! Ну вот какого черта ты от этого столько времени отмахивалась?

– Я и сейчас этого не понимаю…

– Да что тут непонятного? Если до сегодняшнего дня еще были сомнения, то теперь, когда Воронкова пропала, все вообще становится ясно, как божий день! Нужны твои фотографии в возрасте двадцати лет! – решительно заявил Андрей. – Наверняка же у тебя что-то есть, с каких-то вечеринок, мероприятий?

– Есть, – вздохнула Лена, – но они у мамы. Я ничего не забирала, тем более альбомы с фотографиями. Возможно, мама их вообще выбросила.

– Да ну! – возразил Паровозников. – Люди ее поколения относятся к таким вещам с трепетом. Ну что ты сидишь? Поехали!

– Куда?

– К Наталье Ивановне!

– Да я у нее не была лет сто… мы же не разговариваем, ты забыл?

– Вот и поговорите! – решительно отрезал он, сдергивая с вешалки Ленино пальто. – У нас времени, как я понял, в обрез совсем, шевелись давай!

Лена действительно не общалась с матерью несколько лет. Это исходило от Натальи Ивановны, которая так и не могла простить дочери смерть Дениса Васильевича Крошина, в которой ее и обвиняла. Лена пыталась объяснить матери, что старые дела отца все равно всплыли бы в ходе расследования нового убийства, по которому она работала, но Наталья Ивановна была непреклонна – пусть бы этим занимался кто угодно, но не родная дочь.

Недолгое время Лена, уйдя из прокуратуры, работала в адвокатском бюро матери, но атмосфера там сложилась такая, что выдержать это Лене оказалось не под силу. К счастью, ее позвали в Следственный комитет, и она согласилась. Отношений с матерью это не улучшило, и со временем Лена перестала предпринимать попытки, сведя все к дежурным поздравлениям с днем рождения, отсылаемым по электронной почте. Даже о том, что вышла замуж, она сообщила матери письмом, на которое так и не дождалась ответа. И теперь перспектива ехать в родительскую квартиру и о чем-то просить мать казалась ей мучительной. Правда, Паровозников пообещал, что постоянно будет рядом, и это немного успокоило Лену. Разговор с матерью обычно ни к чему хорошему не приводил.

Им пришлось сперва заехать в адвокатское бюро – у Лены не было ключей от квартиры, да и предупредить мать о том, что зайдет, она тоже была должна. Звонить не захотела – надеялась, что при своих сотрудниках Наталья Ивановна будет держать себя в руках.

Мать совсем не постарела, казалось, стала выглядеть даже лучше, чем раньше – более ухоженная, холеная, подтянутая, даже не скажешь, что ей уже за шестьдесят. Лену это обрадовало – значит, Наталья Ивановна не страдает, у нее есть время заниматься собой, она неплохо себя чувствует.

– Здравствуй, мама, – проговорила она, войдя в кабинет и остановившись на пороге.

– Здравствуй, Елена, – ровным тоном отозвалась Наталья Ивановна. – Ты по делу?

– Да. Мне нужно попасть в нашу квартиру и взять там кое-что.

Идеальные брови Натальи Ивановны удивленно приподнялись:

– Через столько лет тебе понадобилось что-то из родительской квартиры?

– Мама, мне нужны мои старые фотоальбомы. Ты ведь не выбросила их?

– Нет.

– Если ты не трогала, то они в антресолях в моей комнате.

– Из твоей комнаты я сделала гардеробную, но вещи перевезла в гараж. Можешь поискать там.

Лена почти физически ощущала тот холод, который исходил от матери, и понимала, что не сможет преодолеть его, не сможет сделать несколько шагов и обнять мать, как раньше. Этот холод был стеной, отгораживавшей Наталью Ивановну от дочери, и сделать с этой стеной ничего невозможно, хотя в душе Лена вдруг почувствовала желание как-то это изменить.

– Я дам тебе ключи, но ты должна вернуть их до вечера, чтобы мне не пришлось бросать машину у подъезда. – Наталья Ивановна встала и взяла с полки шкафа свою сумку. – Постарайся не устроить там бардак, хорошо?

Ключи она не передала Лене в руки, а толкнула по столу так, что они упали на пол, и Крошиной пришлось нагнуться, чтобы поднять связку.

«Даже тут не удержалась, чтобы не унизить», – с горечью подумала Лена и, чтобы не расплакаться от нахлынувшей обиды, развернулась и молча вышла из кабинета в приемную, где на диване сидел Андрей с каким-то журналом в руках.

– Поехали отсюда, – процедила Лена сквозь зубы, чувствуя, что, если проведет в помещении бюро еще хотя бы две минуты, неизбежно расплачется.

Андрей молча пожал плечами, бросил журнал на столик и вышел следом за Крошиной. Та почти бежала по длинному коридору к выходу, словно боялась, что мать догонит ее, окликнет, заставит остаться.

На улице Лена остановилась, набрала воздуха в грудь и резко выдохнула – такое упражнение помогало справиться с первыми проявлениями панической атаки, которые начали возникать у нее еще со времен работы в этом адвокатском бюро. Потом вроде все прекратилось, но, оказывается, дело было в матери – и именно отсутствие близкого общения позволяло Лене держать себя в руках.

– Ты, подруга, к психологу с этим не хочешь сходить? – как бы между делом поинтересовался Паровозников, открывая дверцу машины.

– С чем именно?

– Ленка… ну ты мне-то хоть не ври, а? Я тебя давно знаю. И о твоих отношениях с матерью тоже неплохо осведомлен. Ты из кабинета вылетела вообще без лица – что она сказала тебе?

– Да ничего особенного, – пожала плечами Лена, уже успевшая немного успокоиться. – Я, видимо, сама себя так негативно настраиваю каждый раз, потому и реагирую…

– Ты подумай про психолога все-таки.

– Ой… ну как я буду разговаривать об этом с посторонним человеком? Мне не пятнадцать лет, чтобы жаловаться кому-то на отношения с матерью, – поморщилась Крошина, садясь в машину. – И все, хватит об этом, очень тебя прошу. Поехали, никто не знает, сколько мы в гараже провозимся.

– Почему в гараже? – удивился Андрей, выруливая с парковки.

– Потому что все мои вещи там. Не спрашивай! – предостерегающе подняла она руку, заметив, что Андрей уже открыл рот для очередного вопроса, отвечать на который у нее не было ни желания, ни душевных сил.

Паровозников кивнул и молчал всю дорогу до гаражного массива, находившегося за рядом пятиэтажек, в одной из которых жила Наталья Ивановна Крошина.

Лена выбралась из машины, открыла гараж и ахнула – по бокам тянулись ряды полок, которых не было при отце, и на каждой из них стояли подписанные коробки с вещами. Лена увидела надпись «Бумаги Дениса» и почувствовала, как в носу защипало – мать вывезла сюда даже отцовский архив.

«Понятно, что с моими вещами она поступила точно так же. Удивительно, что вообще на помойку не отправила. Могла бы хоть позвонить, спросить, не хочу ли я их забрать», – подумала она, медленно двигаясь вдоль полок слева и вчитываясь в надписи на коробках.

– Тебе помочь? – Андрей, притулившись боком к косяку открытой двери, курил и наблюдал за Леной, совершенно растерявшейся и деморализованной увиденным.

– Помоги. Ищи надпись с моим именем.

Андрей выбросил окурок и шагнул в гараж, потянулся и принялся разглядывать коробки на полках по правой стене.

На поиски ушло довольно много времени, Лена начала злиться, понимая, что мать нарочно засунула все ее вещи так далеко, чтобы не натыкаться на них взглядом, когда приходила за машиной.

– Есть! – радостно воскликнул Андрей, стягивая с верхней полки в углу тяжелую коробку с надписью «Лена». – Может, на улице посмотрим? Тут темно совсем.

– Ну вообще-то щиток рядом с тобой, мог бы и выключателем воспользоваться, – буркнула Крошина, обходя смотровую яму и присаживаясь на корточки рядом с коробкой.

Открыв ее, она поморщилась – прямо сверху лежала большая фотография – портрет, сделанный, кажется, классе в девятом, для выпускного альбома. Лена терпеть не могла эту фотографию, но она почему-то нравилась отцу, и он повесил ее в своем кабинете. А мать, выходит, даже не положила ее к вещам отца, настолько была до сих пор зла на дочь.

– Хорошая фоточка, – взяв потрет в руки, сказал Андрей.

– Ничего в ней хорошего, – буркнула она и отобрала фотографию. – Мы тут не для того, чтобы фотографии рассматривать.

– Да? – удивился Паровозников. – А мне казалось, что как раз для этого.

– Ну ты ведь понял, что я имела в виду. И вообще… Смысл рыться в коробке, давай ее просто заберем, и все. В конце концов, это мои вещи. – Лена поднялась, поправила юбку. – Неси, в общем, в машину, дома разберу.

– Я думал, ты побыстрее хочешь.

– А альбом – вот он, – Лена выудила стоявший вертикально у стенки коробки толстый альбом в красно-коричневой кожаной обложке. – У меня не так много фотографий, так что с этим управимся и в комитете, а коробку я у тебя потом возьму, когда машину буду с парковки забирать – ты не против, если она в багажнике поездит?

– Да пусть ездит, места не жалко, – пожал плечами Андрей, убирая коробку в багажник. – Тогда запирай тут все, и поехали, нам ведь еще ключи завозить, а время дорого.

Малодушно сунув ключи секретарю матери с просьбой передать их владелице, Лена вернулась в машину, где Андрей с хмурым лицом разговаривал с кем-то по телефону.

– Поехали, – шепотом сказала Лена, но Паровозников показал пальцем на трубку и отрицательно покачал головой – мол, сперва договорю.

Лена открыла альбом, чтобы не терять времени, и принялась рассматривать фотографии в самом конце – там, где были уже студенческие снимки. У них подобралась очень дружная группа, и они все вместе много времени проводили и вне стен университета, ходили в походы с палатками, зимой ездили на турбазу кататься на лыжах, однажды летом даже устроили настоящий сплав по горной речке в соседнем регионе. Так случилось, что большинство одногруппников уехали из города, работали кто где, и с некоторыми Лена связь не поддерживала.

Сосредоточиться следовало на парнях, Лена думала, что это логично – три женских трупа… Но под имевшиеся в ее распоряжении предположения о комплекции и телосложении преступника никто из них не подходил.

– Ты не то смотришь, – раздалось над ухом, и Лена вздрогнула:

– Обязательно надо пугать меня?

– Я же не виноват, что ты так задумалась, – примирительно произнес Андрей. – Ты не те фотографии, говорю, смотришь. Ищи те, где есть сама в возрасте лет двадцати и чуть больше.

– Я просто подумала, что если это кто-то из моего окружения, то фотографии меня могут натолкнуть на мысль… Но пока не складывается. А вот я, смотри, – она развернула альбом так, чтобы Андрею было видно, но он твердо сказал:

– Я за рулем, если заметила. Давай не будем подвергать опасности окружающих, – и Лена положила альбом на колени:

– Ты иногда отвратительно правильный.

– Мы с тобой сотрудники правоохранительных органов, дорогая, потому сами должны в первую очередь соблюдать то, что положено, – назидательно произнес Паровозников, и Лена не стала напоминать ему о постоянных претензиях Филиппа по этому поводу.

Она снова принялась листать альбом, с грустью думая о том, что самые беззаботные годы уже давно позади. Сейчас на многие вещи нет ни сил, ни времени, а зачастую – и желания тоже. А раньше, в студенчестве, стоило кому-то кинуть клич, мол, айда на выходные в поход или на каток, и все, оставалось только быстро собрать вещи или найти коньки, а настроение и желание появлялись сами по себе.

Лена не особенно любила кататься на коньках, чувствуя себя неуклюжей, однако никогда не пропускала походов с группой, чтобы не отрываться от друзей, да и весело это было – кататься гурьбой наперегонки, падать, подниматься, потом греться горячим чаем в раздевалке…

«Неужели кто-то из них вдруг сошел с ума и начал убивать? – думала Лена, вглядываясь в счастливые лица одногруппников на снимке. – Как я не хочу верить в это… И главное – почему объектом выбрана я, если Андрей вдруг прав и дело во внешнем сходстве между мной и убитыми девушками? У меня особо-то и не было поклонников среди сокурсников, я считалась недотрогой и «слишком умной» для мимолетного романа, а серьезных отношений в нашей группе между собой как-то не заводили. Да и на курсе я такого не припомню, если честно. Но тогда в чем причина?»

– Елена Денисовна, до крыльца-то ножками придется, – опять громыхнул над самым ухом Андрей. – Пять минут стою уже – ты что, сама дверку открыть не можешь?

– Ты меня сегодня бесишь, – сообщила Лена. – И давай как-то проберемся мимо кабинета Шмелева, не хочу с ним столкнуться, он меня с утра так отчитал – аж уши горели.

– То есть ты ему про письмо доложила?

– А выбор был?

– Иваныч, небось, ОМОН предложил?

– Разумеется. Но ты ведь понимаешь, что этого совершенно нельзя допустить, если мы не хотим еще труп? – Она посмотрела Андрею в глаза, и тот кивнул:

– Не волнуйся, сделаем все, чтобы Юлька осталась в порядке. Погоди… – вдруг остановился Паровозников у самой входной двери и тут же получил удар в плечо от выходившего сотрудника. – Извините… – Он посторонился, пропуская того, и снова посмотрел на Лену: – Зритель знал Воронкову, потому и умыкнул ее.

– Ну и что? – Лена обогнула Андрея и вошла в здание, показав пропуск дежурному. – Юльку знали все мои однокурсники, собственно, как и меня знали те, кто учился с ней. Такое, знаешь, перекрестное опыление – получилась одна большая актерско-юридическая компания.

– И вот это меня пугает, – заметил Андрей, увлекая Лену за собой на лестницу запасного выхода. – Ну что? – перехватив ее удивленный взгляд, спросил он. – Хотела же мимо кабинета Шмелева не идти, тогда нам сюда.

– Нет, я не об этом. Почему тебя пугает новость о нашей с Юлькой общей компании?

– Круг подозреваемых становится в два раза шире, – снисходительно объяснил Паровозников. – Сама-то не доперла? Работы непочатый край, а времени всего двое суток, сама же сказала. И полдня мы уже бездарно профукали, не кажется?

– Ну почему профукали? – не согласилась Лена, поднимаясь вслед за Андреем по узкой лестнице. – Мы сейчас фотографии отсмотрим, вдруг что-то найдется. Там наверняка есть снимки и с совместных вечеринок, у Юльки в группе, помню, учился парень… как же… а, Сергей Лосев, точно… он с фотоаппаратом не расставался.

– Погоди-ка… Лосев – это не тот шоумен, что ведет утреннее шоу на третьем канале?

Лена хлопнула себя по лбу:

– Ах ты, черт… ну конечно же!

– Ты такая рассеянная стала, подруга, что меня это пугает, – без намека на шутку сообщил Паровозников, открывая дверь запасного выхода на нужном этаже. – Может, тебе к врачу?

– Ой, да хватит, к какому еще врачу? Просто не сопоставила два факта. Но ты молодец, мы ведь можем к этому Лосеву подъехать, вдруг у него сохранилось больше фотографий, чем у меня?

– Погоди, Ленка. Ты напрасно сбросила со счетов мою версию о том, что именно твоя персона интересует Зрителя, именно под твой типаж он этих девчонок и подобрал. И нам нужны твои снимки тоже.

– Я ничего не сбросила, просто это кажется мне маловероятным, хотя отработать тоже нужно. А где Левченко у нас? – вспомнила Лена, открывая дверь кабинета и воровато озираясь по сторонам, словно боялась, что Шмелев выскочит из-за любой двери в длинном коридоре.

– Левченко у нас по другому делу работает сегодня, но часам к четырем уже освободится.

В кабинете Андрей сразу направился к подоконнику и включил чайник:

– Не возражаешь, если я кофейку хлебну? Соображалка отказывает, я с шести на ногах и в бегах.

– Тебе повезло, что мой муж не только умный, но еще и заботливый, – Лена показала на небольшой контейнер рядом с чайником. – Открывай, пользуйся.

– А там что? – с опаской спросил Андрей, пытаясь рассмотреть содержимое контейнера через полупрозрачный пластик.

– А там кесадилья с курицей. Ешь, говорю, и будем дальше думать.

Пока Паровозников расправлялся с куском кесадильи, Лена снова открыла альбом. Ей страшно не хотелось думать, что кто-то из ее старых приятелей мог превратиться в хладнокровного убийцу, но письмо Зрителя не оставляло шансов на ошибку. Зритель абсолютно точно был знаком с Леной раньше, слишком много мелких подробностей он знал о ней и ее жизни.

– Ух ты, а это что за Аполлон? – Андрей потянул альбом к себе и ткнул пальцем в снимок, на котором Лена сидела на краю плота, опустив ноги в воду, а рядом с ней сидел высокий красивый парень с темными вьющимися волосами, одетый в тельняшку с закатанными рукавами и спортивные брюки. В руках он держал гитару, а смотрел при этом на Лену и чуть улыбался.

– Это? – Крошина почувствовала, что краснеет. – Максим Дягилев, одногруппник мой. А что?

– А то, что уши красные у тебя, – весело заметил Паровозников. – Кавалер, небось?

– Ну как… не то чтобы кавалер, гуляли вместе… ничего серьезного…

– Врать ты так и не научилась. Совсем не контролируешь свое тело, оно тебя с потрохами выдает. Колись давай, сейчас каждая мелочь на вес золота.

Лена потрогала щеки ладонями:

– Ну что ты пристал? Говорю ведь – серьезного ничего не было. Он за мной бегал, а мне было не до того, я училась, мне красный диплом был нужен. Меня же с первого дня все считали умной, целеустремленной, никто не сомневался, что я все знаю, ни на одном экзамене никогда не провалилась. А Макс… ну, он мне нравился, конечно, ты сам же сказал – Аполлон, кому бы он не понравился… Но я, честное слово, вообще ни о чем серьезном не думала.

– А потом?

– Потом он уехал куда-то в Заполярье, мы больше не виделись. С собой меня звал, жениться хотел, – снова покраснев до корней волос, призналась Лена. – Прямо после выпускного… А я отказалась, и он уехал один. Но слухи доходили, что он не женат и никогда не был.

– А ведь могли бы и пожениться, – заметил Андрей, возвращая Лене альбом. – Ты тоже вон сколько лет одна куковала.

– Так, давай-ка прекратим этот разговор. Мы не о моей личной жизни должны думать, а о том, что у нас часики тикают, а мы не продвинулись даже на полшага, – отрезала Лена, взглянув на часы.

– То есть подумать в эту сторону ты не хочешь?

– Что Дягилев мог начать убивать девушек, потому что они ему меня напоминали? Ты с ума-то не сходи. Нет, это совершенно исключено, – помотав головой, ответила она. – Исключено, понимаешь?

Андрей пожал плечами, допил кофе и, отставив кружку, пообещал:

– Я потом схожу помою. Ну свои фотки нашла?

– Да. Вот, вот и вот. – Лена открыла одну за другой три страницы, на которых оказались те снимки, где рядом с ней никого не было. – Это мне как раз примерно лет девятнадцать-двадцать.

Андрей долго рассматривал фотографии, потом, не отвлекаясь, защелкал пальцами, и Крошина, умевшая понимать его и без слов, вынула из стола несколько снимков потерпевших.

Паровозников разложил их на столешнице и, вынув одну из Лениных фотографий, положил под тремя другими.

– Вот! – Он ткнул пальцем в ее снимок. – Сама-то теперь видишь? С некоторыми нюансами, конечно, но это точно твой типаж. И потому я настаиваю – давай искать какого-то неудачливого Ромео.

– Андрей, ну не было никакого Ромео! – воскликнула Лена, вставая из-за стола. – Понимаешь – не было! И с Дягилевым мы расстались абсолютно по-дружески, потому что и не встречались особо!

– Ты, Крошина, так ничего до сих пор и не поняла, – покачал головой Андрей. – Вот хочешь, я тебе как потерпевший скажу? Невозможно расстаться по-дружески с женщиной, которую любишь. Да – ей можно сказать, что так и есть, но в душе-то ты знаешь, что все вранье. Нельзя дружить с той, кого любил и которая тебя отвергла, понимаешь? Это так обидно и больно, что иной раз хочется на стену лезть.

Он отвернулся к окну, а Лена, потрясенная его внезапным признанием, боялась даже пошевелиться – ей казалось, что любое шевеление воздуха в кабинете причинит Андрею физическую боль. Ей действительно никогда не приходило в голову, что мужчины могут страдать от расставания, что им тоже свойственны вот такие душевные порывы, когда уже нет сил носить в себе чувства.

«Какая я дура, – подумала Крошина, испытывая жгучий стыд за себя и свои слова. – Какая я жестокая, бессердечная дура… И неудивительно, что столько лет была одна – ну кому я нужна такая… Ведь я действительно могла точно так же не замечать чувств Максима – как теперь считаю Паровозникова просто своим хорошим другом. Нет, не девочки эти должны сидеть мертвыми на скамейках, точно не девочки…»

– Ладно, хорош. – Паровозников хлопнул ладонями по подоконнику и снова повернулся к Лене. – Пусть все было так, как ты сказала. Но запрос по Дягилеву надо отправить, – настаивал Паровозников. – И быстро, чтобы ответ дали в течение часа. Посиди-ка. – Он выскочил из кабинета так стремительно, что Лена не успела ничего сказать.

Она подошла к окну и посмотрела на улицу. Пошел дождь, она вспомнила, что опять ушла без зонта, придется просить Андрея, чтобы довез до дома.

Мысли свернули к Дягилеву.

«Нет, это пустышка, зря Андрей так возбудился. Я совершенно уверена, что Максим за эти годы даже не вспомнил обо мне ни разу. Я ведь тоже не вспомнила – до сегодняшнего дня, а если бы что-то серьезное было… Но ведь не было. Ходили в кино, гуляли, в походах он мой рюкзак таскал… ну целовались, конечно, но разве это отношения? Нет, Дягилев ни при чем…»

Лена снова вернулась за стол, принялась перелистывать страницы альбома. Со старых снимков на нее смотрели люди, о существовании которых она давно забыла. А вот и Юлька – в обтягивающих шортиках, в полосатой футболке, открывавшей тонкую талию и безупречный пресс. Она чему-то беззаботно смеется, запрокинув голову.

«Только бы ничего не случилось… Это мой единственный близкий человек из старой жизни… Я не могу потерять ее».

Вернулся Андрей с хмурым лицом, открыл окно и высунулся почти наполовину, закурив.

– Хочешь, чтобы меня оштрафовали за курение? – спросила Лена, но Паровозников отмахнулся:

– Ой, не зуди. Короче, ты, похоже, была права – твой воздыхатель работает в Следственном комитете, никуда не отлучался в последнее время, даже отпуск не брал уже три года. Я бы, конечно, поговорил с ним на всякий случай…

– Самое время! Хочешь командировку в Заполярье?

– Не хочу. Но если мы ошиблись…

– Да успокойся ты. Ни при чем тут Максим.

– А кто тогда при чем? – не отступал Паровозников. – Какая версия была красивая…

– Красивая, но беспочвенная. Нет, тут другое что-то… Почему кинотеатры? Почему такая странная одежда на жертвах? У меня никогда не было такого платья или плаща, даже подобного ничего не было. А музыка? В то время мы совсем другое слушали… Единственный, кажется, раз, когда я слышала этот вальс не во время просмотра фильма, был наш выпускной в университете. Но что именно натолкнуло Зрителя именно на такой антураж, ведь что-то же он означает? – Лена жалобно посмотрела на Андрея. – Паровозников, я тупею, ты прав…

Андрей помотал головой и ободряюще похлопал Лену по плечу:

– Не наговаривай, подруга. Нормально все. Просто мы тут в тупик зашли, надо выбираться. Давай отвлечемся от твоего кавалера и перекинемся на других парней. – Он притянул к себе альбом, открыл наугад и ткнул пальцем в первое же фото: – Вот это, к примеру, кто?

Лена вздохнула и посмотрела на снимок:

– Это как раз Юлькин одногруппник Никита Славушкин. Он в нашем театре работает, заслуженный артист, кстати. Но фактура… Рост, руки – видишь?

– То есть мы все-таки опираемся на теорию нашего эксперта, да? Хорошо, давай посмотрим, – Андрей вгляделся в черно-белый снимок и изрек: – Рост высокий у парня, руки довольно средние. Вычеркиваем?

– Да. Мне до сих пор перед Голицыным неудобно – задержали, допрашивали… А человек был вообще ни при чем.

– Ой, да ладно, пережил твой Голицын, – отмахнулся Андрей. – Будет о чем в новом романе написать. А заодно пусть научится думать головой, когда списывает своих героинь с реальных женщин. Пусть спасибо скажет, что у нас рукоприкладство вне закона, а то я бы…

Лена внимательно посмотрела на разошедшегося вдруг Паровозникова:

– Тормози-ка, а то сейчас договоришься опять.

– До чего? – не унимался он. – Нет, ну серьезно – хоть бы разрешения спросил!

– А ты чего возмущаешься, я не пойму? Твою персону никто не трогал вроде.

– Ну за такое я б ему точно ребра посчитал.

– Так, все, Андрей, хватит – отдохнули, пора за работу, – отрезала Лена, которой хоть и было приятно негодование Паровозникова по поводу «коварства» детективщика, но одновременно грызло самолюбие – героиня романа Павла Голицына показалась ей довольно примитивной, почти глупой. И вдвойне неприятно было понимать, что основные черты Павел взял у нее, Лены.

– Злая ты, – буркнул Андрей и снова взялся за альбом. – Твои студенческие кенты будут мне сниться еще пару ночей… А вот это кто? Что за несуразный юноша с веслом?

Лена перевела взгляд на то место, куда указывал палец Андрея, и засмеялась:

– Это не юноша, это Нина Колодина.

– Да ладно! – не поверил Андрей и склонился над снимком, рассматривая изображение. – Ну ведь чистый пацан – плечищи как у борца, а си…, пардон, груди нет совсем.

– Она с детства занималась академической греблей, потому и плечи такие, – объяснила Лена. – Вообще, не знаю, почему она решила в юриспруденцию податься, училась еле-еле, хотя зубрила больше нас всех, вместе взятых. Ночами сидела с учебниками и конспектами, а как экзамен – все, Нинка белая, как стенка, мямлит еле слышно. Потом выйдет из кабинета и весь билет оттарабанит, а с преподавателями никак не могла. Я даже не знаю, если честно, где она теперь работает. Но точно не по специальности – пересеклись бы когда-то.

– Может, переехала, – теряя интерес, пробормотал Андрей. – Пошли дальше. Вот это кто?

Так они перебрали всех людей на всех групповых снимках, занося их в список и тут же вычеркивая под разными предлогами – то рост, то переезд после окончания университета в другой город или даже страну. В итоге весь список оказался перечеркнутым, и Лена приуныла – за окном начало темнеть, а они не приблизились к разгадке ни на шаг.

– Пустышку тянем, – огорченно произнесла она.

– Н-да. – Андрей взлохматил волосы. – Похоже, где-то мы просчитались, подруга. Может, поедем к этому фотографу… как его?

– К Лосеву? А зачем?

– Может, у него больше снимков.

– Но на них вряд ли больше людей, – заметила Лена. – Все, с кем я общалась, есть и здесь. Мы только еще пару лишних часов потратим.

– Тогда Левченко пошлем, – настаивал Андрей. – Пусть поспрашивает и вообще…

Лена только рукой махнула – ей эта идея не казалась верной, и посылать оперативника к Лосеву для пустой болтовни, теряя время, она не считала правильным, однако спорить с Паровозниковым всегда было делом бесполезным.

– Уже поздно, – только и сказала она, но Андрей отмахнулся:

– Большое дело! Сашка только снимки возьмет, если они есть.

Пока он звонил Левченко и подробно объяснял, что нужно сделать, Лена позвонила мужу.

Филипп уже собирался домой, предложил заехать, но она со вздохом призналась:

– Фил, я, похоже, сегодня тут заночую.

– Дежуришь?

– Нет… просто… в общем, дело приняло совершенно неуправляемый оборот, пропажа Воронковой связана как раз с этим, меня шантажируют. И есть всего двое суток, вернее, сейчас уже намного меньше, а я никак не могу разобраться…

– Я могу чем-то помочь? – спросил муж, и Лена уже собралась отказаться, как Паровозников, слышавший последнюю фразу, выхватил у нее трубку:

– Алло, Горский, это я. Помочь можешь. Я тебе сейчас скину фото с камеры наблюдения, пробей по базам, в наших не оказалось. И еще пробей такого следователя Максима Дягилева, данные тоже сброшу… Да не мотай ты головой, лишним не будет, – заметил он, глянув на Лену. – Жена твоя возражает, но ты все равно сделай, пожалуйста.

– Хорошо, сейчас попробую, – спокойно ответил Горский. – Может, вам поесть привезти?

– А было бы неплохо, – обрадовался Паровозников, и Лена отобрала у него трубку:

– Спасибо, Филипп.

– Пока не за что. Как что найду – подъеду.

Положив телефон на стол, Лена подперла голову руками и устремила взгляд на заваленную снимками столешницу:

– Никогда не думала, что спустя столько лет начну подозревать кого-то из приятелей в серии убийств.

– Ты не сама это начала. Тебя к этому подвели. И неплохо бы понять, почему именно тебя. А тут годится только одна версия – твои бывшие поклонники, как ни крути.

– Слушай… – вдруг оторвавшись от рассматривания снимков, проговорила Лена. – Слушай, Андрей… а ведь Зритель плавно подсунул мне всех моих бывших – ты заметил? Кольцов, Голицын… мне кажется, ты на самом деле прав и причина во мне. То есть я являюсь триггером для Зрителя, эти инсценировки для меня…

Паровозников закатил глаза, давая понять, что он-то давно об этом догадался, просто кто-то не хотел замечать совершенно очевидные вещи.

– Вот я и говорю – давай искать того, с кем был роман, но закончился неудачно.

– Еще раз для непонятливых – у меня не было никаких романов в университетское время. Максим Дягилев не в счет, я тебе говорю честно – кроме поцелуев, вообще ничего не было, только прогулки и походы в кино. Какой это роман? Так, платоническое юношеское увлечение… – устало проговорила Лена, устраивая голову прямо на снимках и закрывая глаза. – Можно, я сейчас усну, а когда проснусь, то никакого дела Зрителя не будет, а? – жалобно попросила она. – И девушки эти будут живы… и Юлька никуда не пропадала…

Паровозников перегнулся через стол и погладил ее по волосам:

– Увы, подруга… так не работает. Но мы ведь справимся, не в первый раз.

Лена открыла глаза и посмотрела в лицо Андрея:

– Ты думаешь, все будет хорошо?

– Я в этом уверен, – твердо заявил он. – Мы его вычислим, найдем и посадим. А с Юлькой ничего не случится, я не могу этого позволить.

Через полчаса приехал Горский, привез целый пакет еды из доставки и установочные данные на парня, принесшего письмо. Андрей тут же уехал на адрес, захватив с собой почти половину пиццы, а Лена, которой кусок в горло не лез, предложила Филиппу ехать домой:

– Тебе выспаться нужно.

– А тебе – нет? – улыбнулся он, устраиваясь на диване.

– У меня слишком мало времени осталось, – вздохнула она. – Ой, Саша! – обернувшись на звук открывшейся двери, Лена с надеждой посмотрела на вошедшего Левченко. – Ну как?

– Да так себе… Здравия желаю, товарищ майор, – заметив сидевшего на диване Горского, поздоровался он. – В общем, Лосев удивился, но выдал мне вот это, – Саша плюхнул на стол коробку со следами пыли. – И еще вот… – из кармана появилась видеокассета. – У вас же где-то был видак? Не выкинули?

– К счастью, нет, но я абсолютно не умею подключать технику, – сказала Лена, вертя кассету в руках.

– Для этого у тебя есть я, – Филипп поднялся. – Показывайте, что и где.

– У Шмелева в кабинете, – вздохнула Лена, беря телефон.

Через несколько минут они уже шли на другой этаж, получив разрешение у Николая Ивановича и ключи у дежурного. Видеомагнитофон стоял в шкафу, обернутый каким-то мешком, и при попытке извлечь его Филипп поднял облако пыли. Отчаянно чихая, он взял протянутую Леной пачку салфеток, которые мнительный Шмелев всегда держал на столе в огромном количестве и протирал поверхности после каждого посетителя, и хмыкнул:

– Да у вашего начальства паранойя.

– Что поделаешь…

– А провода есть? – подал голос Левченко, и Горский кивнул:

– Да, все есть, сейчас к телевизору подключим.

– Давно я такого не видел, – заметил Саша, крутя кассету в руках.

– Лишь бы запись не была повреждена, неизвестно же, в каких условиях хранилась, – пробормотал Филипп, возясь с проводами и пытаясь подключить видеомагнитофон к телевизору.

– Ну хранилось в каком-то шкафу с ячейками, там каждая подписана, дата проставлена, чистота-порядок, – отчитался Саша. – Вот снимки в коробках лежали, да, а кассеты – рядочками, ровненько.

– Ну будем тогда надеяться на лучшее. Все, готово, можно запускать, – Филипп вытянул из пачки очередную салфетку и принялся оттирать пальцы от пыли.

Левченко вставил кассету, и Лена вдруг почему-то испытала неловкость, как будто до нее только что дошло – сейчас на экране появится она, большой кусок ее жизни, и кто знает, что там вообще запечатлел Лосев… Но выставить из кабинета оперативника она не могла, как и просить мужа оставить их одних.

– А что смотреть-то будем? – поинтересовался Горский, закончив оттирать руки.

– Не уверена, что ты оценишь, – пробормотала она. – Там должны быть всякие видеозаписи из студенческих лет. У нас была большая компания из юристов и актеров, мы много путешествовали…

– Я не понял… – Муж удивленно посмотрел на нее. – То есть ты осталась ночевать на работе, чтобы предаваться воспоминаниям?

– Ага, как раз для этого, – кивнула Лена серьезно. – И буду благодарна, если ты посидишь молча, мне нужно сосредоточиться.

Горский только головой покачал, но спокойно уселся поодаль, закинул ногу на ногу. Лена махнула Левченко, приглашая его присоединяться, и Саша подтащил стул к телевизору.

– Что мы ищем?

– Если бы знать… В общем, обращай внимание на все, что тебе покажется странным, ладно? Саш, ну не спрашивай, я сама не знаю! Был бы Паровозников, он бы лучше объяснил.

Щелкнув кнопкой «Пуск», Лена сразу вздрогнула – на экране появилась Юлька, грациозно склонившаяся над большим котелком, в котором что-то варилось.

– Звезда моя, не сыпь соль прямо из банки! – раздался за кадром мужской голос, и Юлька, развернувшись к говорившему, рассмеялась:

– Не волнуйся, все под контролем. – И в этот момент с пластиковой банки слетела крышка, а соль вывалилась прямо в котелок.

Лицо Воронковой сделалось на мгновение испуганным, она даже рот ладонью прикрыла, а за кадром раздался хохот:

– Ну я же говорил! Ребята, обеда не будет, Юлька суп пересолила!

Дальше видео оборвалось, по экрану пошла рябь, но почти сразу появилось изображение озера, большой поляны, на которой установлены палатки, сушатся матрасы, на расстеленных покрывалах загорают несколько девчонок в бикини. Среди них Лена увидела и себя, мгновенно подумав: «Вот идиотка, как можно было с моей фигурой такой купальник напяливать?»

Рядом с ней сидел красивый парень в полосатых шортах и читал книгу.

– А это кто? – спросил Горский, и Лена дернула плечом:

– Фил, я ведь попросила… это Дягилев.

– Тот самый Дягилев, что сейчас работает следователем в Заполярье?

– Ну да… А что ты так нервничаешь? – Лена собралась уже огрызнуться, но увидела, с каким любопытством наблюдает за ней Левченко, и сдержалась: – Ты меня сбиваешь.

Филипп поднял руки:

– Все, молчу.

На экране меж тем Максим поднялся и подал Лене руку, помогая встать, и они, так и держась за руки, побежали к озеру. В этот момент камера в руках оператора дернулась, и в объектив попала невысокая широкоплечая девушка в закрытом спортивном купальнике, сидевшая чуть поодаль от всей компании. Ее взгляд был устремлен куда-то вперед, губы плотно сжаты.

– Мягко выражаясь, не красавица, – пробормотал Левченко. – Надеюсь, не актриса?

– И, кажется, теперь даже не юрист, – ответила Лена. – Моя одногруппница Нина Колодина.

– Плечищи какие…

– Наверняка какой-нибудь спорт в анамнезе, – снова не сдержался Горский.

– Да, академическая гребля.

– А куда она смотрит?

– Не знаю… тут не поймешь.

– Так смотрят только на объект ненависти, – заметил Филипп, и Лена помотала головой:

– Да брось ты. Нинка была очень хорошая, всегда всех выручала, если что. Мне кажется, она и слова такого не знала – ненависть.

– Наука физиогномика с тобой бы поспорила. Останови-ка, – попросил Филипп, и Лена нажала на паузу. – Вот… – Он подошел к телевизору и ручкой, выдернутой на ходу из металлического стакана, обвел губы и подбородок Нины. – Смотри, как плотно сжаты губы. И глаза прищурены, но не от солнца, она в тени сидит, на нее даже не светит. Она смотрит на кого-то впереди, и этот кто-то ей очень не нравится.

– Ну и что? – возразила Лена. – Мало ли, куда она смотрит, мы не это ищем.

– Да ты сама не знаешь, что ищешь, – уличил Филипп, садясь обратно.

– Ты прав… Где, в конце концов, Паровозников? Это была его версия…

– Так он же вроде куда-то на адрес поехал, – подал голос Саша.

– Знаю я… Фил, а парнишка-курьер далеко живет?

– Отсюда недалеко, буквально в двух автобусных остановках.

Лена посмотрела на часы:

– Тогда странно, что Андрея нет так долго. О чем можно столько времени разговаривать с человеком, который просто принес конверт? Я почти уверена, что это тоже пустой номер.

– Я не совсем в курсе… – начал Филипп, но Лена покачала головой:

– Фил, не надо, не сейчас. Это долго объяснять.

– Так я тоже не в теме, – вмешался Левченко. – Вы коротенько расскажите, чтобы понять, в какую сторону думать.

Лена скороговоркой выпалила содержимое полученного утром письма, попутно объяснив, что Паровозников теперь совершенно уверен, что Зритель посвящает свои «подвиги» именно ей, Лене.

Горский, отойдя к окну, покачивался с носка на пятку, заложив руки за спину, и, казалось, вообще не слушает. Однако стоило Лене умолкнуть, как он повернулся и попросил:

– Ты не могла бы принести письмо?

– Зачем?

– Хочу посмотреть сам, ты наверняка не дословно передала суть.

– Давайте я сбегаю, – предложил Саша, вставая. – Только скажите, где взять.

Лена протянула ему ключ от кабинета:

– Правый верхний ящик, там копия. Оригинал мы экспертам отдали, Андрей настоял.

Левченко ушел, а Лена виновато посмотрела на Филиппа:

– Вот потому я и не хотела об этом разговаривать…

– Лен, ты что? – удивился муж. – Это работа, а психов не выбирают. Никто не застрахован.

– Но в этом деле и так слишком много моих бывших фигурировало…

– А за это я бы и зацепился. Зритель подсовывает тебе версию – ищи среди тех, с кем были отношения.

– Ты хочешь сказать, что Зритель тоже из них? У меня было не так много мужчин, Фил, чтобы я их не помнила. И всех, кого могли, мы уже отработали. Не подозревать же мне Паровозникова…

– Эта версия не хуже остальных, – произнес Горский, и Лена ахнула:

– Да ты что?! Неужели ты думаешь…

– Я только сказал, что эта версия ничем не хуже остальных.

– Нет! – решительно сказала Лена. – Даже обсуждать не хочу. Паровозников – человек, у которого нет второго дна, он всегда говорит, что думает, и вообще не умеет скрывать чувства. Неужели ты этого так и не заметил?

– Да отчего же, как раз заметил, – захохотал муж. – У него всегда и все написано на лице. Но меня учили отрабатывать все версии.

Лена уже открыла рот, чтобы возразить, но тут вошел Левченко с письмом в руке:

– Вот. Я на ходу пробежал – даже не знаю, за что зацепиться. Но Андрей Александрович прав, этот человек давно и хорошо вас знает. – Он протянул письмо Лене, но Горский перехватил:

– А ну-ка… – По мере чтения лицо его делалось все более хмурым. – А с чего, уважаемые, вы вдруг решили, что это мужчина?

– Как? – не поняла Лена. – Потому что…

– Письмо написано в настоящем времени, ни одного окончания, указывающего на половую принадлежность, – «я знаю», «я помню», «я хочу». С чего, повторяю, вы сбросили со счетов какую-нибудь ревнивую даму? Хотя бы вот эту, – Фил кивнул в сторону телевизора, где во весь экран застыло хмурое лицо Нины Колодиной.

Лена перевела взгляд на экран и задумалась. Муж в чем-то был прав, и из письма действительно не следовало, кто именно его написал, просто они с Андреем автоматически считали Зрителя мужчиной – ну а как иначе? Задушить жертву, перетащить ее на лавку – разве женщина способна на такое? Да и мужской след в парке у кинотеатра «Мир»…

Пока она в голове складывала все имевшиеся сведения, Филипп снова запустил запись. Камера с Нины перешла опять на лежащих на покрывалах девчонок, к которым присоединились двое парней.

– Лосев и Махоткин, актер и юрист, – машинально прокомментировала Лена. – Махоткин уехал в Германию десять лет назад.

– А Лосев имеет непробиваемое алиби на все три убийства, – сказал Саша. – Один раз вел корпоратив, два других – прямые эфиры на канале.

– Едем дальше, – сказал Филипп, нажимая на перемотку.

В кадр снова попала Нина, но уже стоявшая, прислонившись к стволу дерева. Взгляд ее снова был направлен куда-то далеко, она даже руку козырьком приложила ко лбу, чтобы солнечные лучи не мешали.

– Нинка, дыру прожжешь, – сказал оператор, и девушка вздрогнула:

– Отстань, Сидоркин.

– Идем лучше на берег, ты меня обещала научить управлять байдаркой, – не унимался оператор.

– Клади тогда свою аппаратуру, там не до съемки будет. – Нина убрала руку от лица. – Ну хватит, Серега! Перестань!

Оператор, видимо, отскочил назад, потому что изображение затряслось, камера скользнула вниз, и в кадр попала нога в темно-синем сланце.

– Это чьи ж такие ласты? – удивился Левченко, глядя на экран.

– Нинкины.

– Да ладно – это мужская же нога, – вмешался Горский. – Там не меньше сорок пятого.

– Он и есть, – кивнула Лена. – У Нинки была самая настоящая драма по этому поводу – ростом она не выдалась, примерно с меня была, а размер ноги… В мужском отделе приходилось обуваться, вот она и ходила в брюках и кроссовках, чтобы это меньше в глаза бросалось.

– Бедная девка, – посочувствовал Филипп.

У Лены зазвонил мобильный, она взяла трубку:

– Да, Андрей, я слушаю. А мы у Шмелева в кабинете, Саша привез видеокассету, смотрим. Да, спускайся. Андрей приехал, – сказала она, отложив телефон, – сейчас к нам присоединится.

Паровозников появился через пару минут, вошел и удивленно уставился на сидевшего перед телевизором Горского:

– А мы с куратором работаем?

– Перестань! – попросила Лена. – Лишняя пара глаз не повредит.

– Подписку дам о неразглашении, – без тени шутки сказал Филипп, но Андрей поморщился:

– Вы бы, Филипп Андреевич, своими делами занимались, а тут уж мы сами как-то.

– То есть адреса пробивать по закрытым базам я тебе вполне подхожу?

– Вполне, – совершенно не смутился Паровозников. – Спасибо, кстати, за адресок. Только вот там вышла какая-то лажа опять. Юноша мамой клянется, что ему конверт не мужчина отдавал, а женщина, хоть и переодетая мужиком.

– Как – переодетая? – не поняла Лена.

– Да вот так! Куртка, шапка, брюки, обувь – все мужское, а в голосе парню что-то женское почудилось. Я и так его, и этак, а он уперся – нет, говорит, тетка это была, и все. И походка у нее женская, мужики так бедрами не виляют, говорит.

Лена перевела взгляд на Филиппа и увидела, что он указывает пальцем на экран телевизора, где по крутому склону спускалась Нина с веслом на плече, а за ней, так и не выпустив камеры из рук, Сергей Сидоркин.

– Сюда смотрите, господа сыщики, – предложил Горский. – Обратите внимание, как она идет. Тяжело, по-мужски, а бедра все равно туда-сюда.

Паровозников присел на корточки перед телевизором и начал вглядываться в происходившее на экране.

– Слушайте, а чекист дело говорит, – вдруг произнес он. – И размер ноги у нее…

Лена почувствовала, как закололо в ладонях, как будто она ухватилась за что-то горячее. В этот момент в кадре снова появились они с Дягилевым, выходившие из воды, и камера в ту же секунду выхватила лицо Нины – оно было злым и несчастным одновременно.

– А ты, Нинка, веслом его огрей, – со смехом предложил снимавший Сидоркин, – или Ленку, – но Нина, развернувшись, бросила весло ему под ноги:

– Да пошел ты! – рявкнула она и, развернувшись, побежала куда-то по берегу.

– Идиотка, – пробормотал Сидоркин.

– Что у вас тут? – спросил, подходя, Дягилев, и Сергей пожаловался:

– Фанатка твоя головой поехала. Чуть веслом меня не убила! Психическая…

– Перестань, Серега, – Лена услышала собственный голос, показавшийся ей каким-то противно-писклявым. – Не обижайте Нину, что вы к ней цепляетесь вечно?

Горский нажал на паузу и посмотрел на жену:

– И теперь ничего не хочешь сказать?

– А что я должна сказать? – пожала плечами Лена, все еще разочарованная звуками своего голоса. – То, что Нинке нравился Максим, не было тайной – он многим нравился. Но именно над ней вечно по этому поводу подшучивали. А она обижалась…

– Все еще настаиваешь, что Зритель – мужчина? – спросил Филипп, постукивая пальцами по столешнице.

– Этого не может быть… – пробормотала Лена, не отрывая взгляда от замершего на экране изображения.

– А что нам мешает проверить? – поднялся Паровозников. – Если она – не Зритель, то и ладненько.

– А если мы ошибемся и потеряем время? – возразила Лена, чувствуя, что вдруг начала дрожать, как в ознобе. – Если это не она?

– Лена, Андрей прав, нужно это проверить, – сказал Филипп, обнимая ее за плечи. – Лучше перестраховаться. Ведь если вы пойдете не в ту сторону, а Нина окажется Зрителем, то время тоже будет упущено. Пятьдесят на пятьдесят, верно?

– Ты не понимаешь, что на кону Юлькина жизнь? Юлька должна стать четвертой жертвой, я в этом уверена…

– Тогда у нас очень сужается круг поисков, – произнес Паровозников. – Кинотеатр «Юбилей» и его окрестности, потому что только там мы еще трупов и не находили.

– Замолчи! – вдруг шепотом заорала Лена, которую охватил ужас при одной только мысли, что вскоре она запросто может осматривать сидящий на скамье труп Воронковой в дурацком платье, плаще и очках. – Замолчи, слышишь?!

Андрей пожал плечами:

– Да я-то замолчу, не проблема. Только Юльке ты этим не поможешь. Поехали к этой девахе.

– Адрес нужен.

– Дайте мне пять минут, – сказал Горский и вынул мобильный, на ходу набирая номер и открывая дверь кабинета.

Лена снова взяла фотографию, на которой была привязанная к стулу Юлька, и принялась рассматривать ее заново, как будто увидела в первый раз.

«Какое-то странное помещение, – думала она, водя пальцем по снимку. – Не комната, не склад, не подвал… Такое впечатление, что большие потолки, а окна либо маленькие и под потолком, либо их вообще нет. Свет как-то странно падает… И вот это в углу – что такое? – Она приблизила снимок к глазам, пытаясь рассмотреть темное прямоугольное нечто справа от Воронковой. – Сумка… да, похоже, что это сумка – мужская».

– Послушайте, – обратилась она к мужчинам, переворачивая фотографию так, чтобы им было видно. – А вот этот предмет в углу на что похож?

– На мужскую сумку, – сразу сказал Андрей, едва бросив взгляд на снимок. – В таких раньше носили большие ноутбуки.

– Та-ак… – протянула Лена. – Не исключено, что это сумка Голицына, у него из машины ноутбук как раз в сумке и украли. И если этот ноутбук включали…

– … то ничего нам его ай-пи адрес не даст, – угрюмо буркнул Левченко. – Давно все на динамичном сидят.

– Но попытаться… – начала Лена, однако Паровозников перебил:

– Мы не станем тратить время, которого нет, на версию, которая заведомо тупиковая.

– А я вас сейчас огорчу, господа сыщики, – произнес Горский, отложив телефон. – Колодина Нина Николаевна в нашем городе давно не проживает.

– Как это?! – развернулась к мужу Лена.

– А вот так. Сразу после выпуска из университета она продала квартиру и куда-то уехала. И вот куда именно – пока неизвестно. Но в городе она не прописана – точно.

– А пригороды?

– Человек работает, – коротко сказал Филипп.

– То есть ехать нам некуда? – глуповато уточнила Лена и поморщилась: – Да, знаю, я капитан Очевидность… Может, вы посмотрите пока снимок? Мне кажется, надо понять, что это за помещение, тогда можно будет подумать, где оно расположено. Видите – это точно не квартира и не подвал, – она ткнула пальцем в фотографию. – Высокие потолки, какие-то стеллажи, явно очень старые, из досок, некоторые переломаны – то есть какая-то заброшка, да?

Андрей повертел фотографию и бросил на стол:

– Ленка, по таким приметам мы никогда ничего не найдем.

– Но что-то надо делать? Или будем сидеть и ждать… чего?

– Все, Лена, не пугай себя и нас, – попросил Горский, садясь за стол напротив нее. – Давайте подумаем, сложим все, что имеем, проговорим вслух – может, так что-то более четкое нарисуется.

– Вот, значит, как у чекистов мозговой штурм устроен, – пробормотал Андрей, вытягивая стул и усаживаясь рядом с Филиппом, но тот словно пропустил его слова мимо ушей:

– Молодой человек, и вы присоединяйтесь, – обратился он к замершему у телевизора Левченко.

– Зовите меня Сашей, товарищ майор, меня все так зовут.

– Хорошо. Так вот, Саша, держите листок и ручку, будете записывать, – Горский протянул севшему напротив него Левченко чистый лист. – Умеете писать быстро?

– А то, – усмехнулся лейтенант. – Товарищ майор иной раз как начнет диктовать – попробуй не успей…

– Ну и отлично. Значит, что мы имеем? – Филипп посмотрел на Лену, и та начала:

– Три женских трупа в практически одинаковой одежде, очевидное внешнее сходство, типаж, как мы выяснили, мой. Найдены у кинотеатров, рядом всегда плеер с мелодией из кинофильма по произведению Чехова.

– Я ночью перечитал, – подал голос Андрей. – Никаких аллегорий, девушка вышла замуж за мужчину намного старше… Та-ак… – он посмотрел на Лену: – Кольцов?

– Нет, вряд ли. Мы не были женаты. Фу, – поморщилась Крошина. – Мы что, так и будем теперь трясти тут моей прошлой личной жизнью?

– Увы, – улыбнулся Филипп. – Когда нужно для дела, еще не то приходится…

– Горский, ты меня пугаешь, – подозрительно начала она, но муж покачал головой:

– Сейчас эту тему развивать не будем, нет времени. Итак… Фильм и музыка из него, дальше?

– На одной из жертв старое платье, принадлежавшее матери ее любовника. На двух других платья современные, сшитые кустарным способом, но очень напоминающее первое. Все три девушки так или иначе общались с Никитой Кольцовым – с первой он познакомился в университете сам, вторая и третья попали к нему по рекомендации его бывшей ассистентки. Сам Кольцов с этой ассистенткой не работает очень давно, девушки звонили ему и называли ее имя. Наина Клочкова проживает в частном секторе в районе железнодорожного вокзала, это по информации Кольцова, но найти ее не удалось, в настоящий момент она в длительной поездке по стране – работает ассистентом фотографа-документалиста, так ее соседка сказала. – Лена перевела дыхание. – Дальше… У Кольцова алиби на момент совершения всех трех убийств, все проверено, достоверно. Теперь Голицын. С первой и третьей жертвами не был знаком, нигде не пересекался. Вторая – участница его фан-клуба, они поддерживали приятельские отношения, девушка иногда помогала Павлу в подготовке к мероприятиям. На момент всех трех убийств тоже имеет стопроцентное алиби. Есть еще загадочная киногруппа из Москвы, и все три девушки так или иначе были с этим связаны – Инге Колосовой предложили ставку парикмахера-стилиста, Полине Покровской – пробы на главную роль, Наталье Савиной – место администратора.

– Волшебная фраза: «Девочка, хочешь попасть в кино»? – спросил Филипп, и Лена кивнула:

– Ну выходит, что так. И всех зацепили как раз тем, что им было интересно. Савина не собиралась работать педагогом, ей больше нравилось устраивать какие-то мероприятия, у нее это очень хорошо получалось, она умела договариваться с людьми. Инга была отличным мастером, быстро училась и могла повторить любую стрижку или прическу. Ну а Полина актриса местного театра, хоть и не хватала звезд с неба. Кроме того, ей очень хотелось уехать в Москву, и повод со съемками подвернулся как нельзя кстати, он давал ей возможность не врать матери, а уехать отсюда легально. Я обзвонила все гостиницы – никакой московской киношной братии в данный момент в нашем городе нет, да и пять месяцев назад не было тоже.

– И что из этого следует? – спросил муж.

– Только то, что Воронкову никакие киношники никуда не звали. Ее просто выманили прямо из гостиницы, знать бы только, под каким предлогом. Не представляю, чем таким особенным можно было уговорить ее встретиться с незнакомым человеком…

– Стоп! – перебил вдруг Андрей. – А с чего ты решила, что человек незнакомый? Она ведь звонила мне, значит, в тот момент опасности еще не было? Да, не со своего телефона, но мало ли, что могло произойти. Уронила, утопила, разбила, потеряла – что угодно?

– Повтори дословно, что она говорила, когда позвонила? – попросила Лена, и Паровозников, наморщив лоб, ответил:

– Сказала «привет», потом «я тут с приятелями за город поехала, не теряй меня и не сердись, что так получилось, встреча важная». Кажется, все.

– С приятелями? – сделав упор на последний слог, переспросила Лена, и Андрей с сомнением в голосе кивнул:

– Кажется, да… хотя… погоди, нет! – вдруг оживился он. – Нет, Ленка, не так было! Она сказала – с приятельницей! Точно – с приятельницей, женщину имела в виду, как я не расслышал?!

– Та-ак… – протянула Лена. – Еще интереснее. Она вообще ни с кем здесь давно не общается, кроме меня. Вот с тех самых пор, как в Москву окончательно перебралась, так и все. Приезжает ко мне, больше ни с кем даже по телефону не говорит – и вдруг едет куда-то за город с приятельницей?

– Вернемся к списку однокурсников? – предложил Филипп.

– Нет смысла. Юлька близко дружила только со мной, с институтскими всего лишь приятельствовала, у них же, у актеров, понятие дружбы не существует, они все конкуренты, им это так и внушают, та же Покровская-старшая прямым текстом об этом говорит. Нет, ребята, что-то здесь не так.

– Очень тонкое наблюдение, дорогая начальница! – фыркнул Паровозников. – Только нам мало чем поможет. Где искать Юльку?

– Андрей, я все понимаю, ты беспокоишься, у тебя личный интерес… Но давай все-таки рассуждать здраво и логично…

– Здраво и логично?! – перебил он. – Вот эти свои словоблудия ты считаешь здравыми или – не дай бог – логичными?!

– Майор Паровозников, возьмите себя в руки! – негромко и жестко произнес Горский, глядя на Андрея в упор.

– А тебя тут вообще не должно быть! И не распоряжайся, ты мне не начальник! Мне вон Ленка может приказания отдавать, а ты – нет!

Лена сжала ладонями виски и попросила:

– А не пошли бы вы оба в коридор ругаться, а? Один истерит, второй железом в голосе бряцает – надоели! Не можете помочь, так не мешайте, мы с Сашей сами справимся!

Левченко слегка покраснел, польщенный таким доверием:

– Елена Денисовна, а ведь, мне кажется, вы зря одногруппников сбрасываете со счетов. Ну знаете, как бывает – столкнешься нос к носу, нахлынут какие-то воспоминания, и айда…

– Не знаю, как это происходит у мужчин, но женщины максимум кофе могут вдвоем выпить, а не ехать куда-то за город, на ночь глядя, – возразила она, пристально глядя на мужа, который, натянув отсутствующее выражение на лицо, просматривал что-то в смартфоне, в то время как Паровозников метался по кабинету туда-сюда, то и дело натыкаясь на стулья и вполголоса чертыхаясь. – Давайте все-таки наведаемся к этой таинственной бывшей ассистентке Кольцова, осмотрим комнату, а?

– Прекрасно! – саркастично бросил Андрей, останавливаясь перед столом. – Ночью и без санкции – то-то нам обрадуются…

– Зачем ночью? В семь утра нормально будет. Пока давайте все-таки подумаем, что вот это за помещение, – ткнув кончиком карандаша в фотографию, предложила Лена.

– Там вообще невозможно предположения строить, – подал голос Горский, не отрывая взгляда от телефона. – Может быть ангар, складское что-то, большой гараж, заброшенный автосервис или шиномонтажка – полки вдоль стены вполне пригодны для хранения колес, например. А теперь прикинь, сколько таких мест за городом и даже в его черте. Есть у нас столько времени? Ну вот…

Лена встала, разминая затекшую спину кулаками:

– Вас послушать – так вообще ничего нельзя сделать, только сидеть тут и ругаться между собой. А я знаю, что выход всегда есть. И чаще всего он там, где был вход.

– Ага – осталось его найти, этот вход, – заметил Паровозников, присаживаясь на край подоконника.

– Возможно, Саша прав, надо опять пробежаться по списку Юлькиных одногруппников, – задумчиво произнесла Лена. – Может, это я такая неправильная, что выпила бы с кем-то только кофе, а Юлька всегда была более общительная, чем я, могла мыслить, как Левченко – позвали, она и поехала.

Андрей молча взял лист с вычеркнутыми именами, на котором сверху значилось «Актеры», и начал просматривать его, пытаясь разобрать сделанные Леной рядом с каждой фамилией пометки. По мере того как его палец приближался к концу списка, лицо Паровозникова мрачнело, и в конце концов он бросил лист обратно на стол и вздохнул:

– А выходит, уважаемые, что ни с кем из своих Юлька никуда поехать не могла. У них в группе было десять человек – пятеро парней и пятеро девушек. И все четыре дамы сейчас физически здесь оказаться не могли. Смотрите – вот эта работает на Сахалине, эта иммигрировала с мужем в Канаду, эта вообще умерла, а последняя уже два года как отдыхает в психиатрической лечебнице.

– Что мешало явиться канадке? Или той, что на Сахалине? А та, что в психушке, вообще самый перспективный кадр в плане разработки, – сказал Филипп, и Андрей резко повернулся в его сторону:

– Почему это?

– Да потому. Ты серьезно думаешь, что выйти из психбольницы такая проблема? Да и все зависит от диагноза. Если это, к примеру, шизофрения, ее вполне могли выпустить под наблюдение.

– К сожалению, у нее диссоциативное расстройство идентичности, – вздохнула Лена. – Видишь же, там стоят буквы ДРИ… Ей такой диагноз поставили еще на последнем курсе, она лечилась вроде, а два года назад что-то случилось, и ее родственники в стационар упрятали.

– Ты об этом откуда столько знаешь? – удивился муж.

– В прошлый Юлькин приезд случайно встретили мать, она сказала.

– Так это вообще подарок – явила врачам вторую сущность и вышла.

– Фил, перестань, ну не до шуток! – попросила Лена. – Если не веришь – сделай запрос утром, тебе это быстрее удастся.

– Ладно, сдаюсь, – признал Горский. – Но две другие-то легко могли приехать, сейчас выясним, – он снова взялся за телефон и вышел в коридор, а Паровозников посмотрел на Лену:

– И это называлось «не хочу втягивать мужа»?

– Это ты его попросил курьера установить. И потом – сам видишь, лишняя помощь пригодится, раз сами не можем ничего толкового изобрести.

Вернулся Горский, и по его лицу Лена поняла, что Андрей оказался прав, и ни одна из бывших Юлькиных одногруппниц в город не приезжала. Запрос по аэропорту и железнодорожному вокзалу ничего не дал.

– Ну, убедились? – почти торжествующе произнес Паровозников. – Она не могла ни с кем встречаться!

– Не пойму, чему ты радуешься, – буркнула Лена, возвращаясь за стол. – Мы опять там, где были, то есть нигде. Может, вы домой поедете?

– Это что еще за фокусы? – возмутился Андрей. – Куда это мы поедем? А ты?

– А я останусь и буду думать в тишине, потому что вы меня постоянно отвлекаете своей грызней.

– Когда мы грызлись? – скорчил удивленную мину Паровозников и выразительно посмотрел на Филиппа.

Тот кивнул:

– Даже не знаю. И вообще… время к семи, может, уже кто-то поедет на адрес к этой Клочковой, попутно запросив санкцию у Шмелева? Можно по дороге к нему заскочить, он же недалеко от вокзала живет.

– Все-то ты знаешь… – протянул Андрей. – Саша, давай-ка метнись, а Ленка пока Иванычу наберет. Зуб даю – он давно не спит.

– Угу, примерно с того момента, как я у него ключи попросила от кабинета, – кивнула Лена, набирая номер Шмелева.

Переместившись в свой кабинет, Лена почувствовала, что очень устала, а глаза слипаются. Горский уехал на службу, попросив держать его в курсе, Паровозников тоже убежал по делам, и Крошина ждала новостей от Левченко в полном одиночестве, борясь с соблазном прилечь на диван и уснуть.

Пришел ответ на запрос в реестр банка крови, и Лена, позевывая, просматривала список, который запросила аж со времен студенческой юности – на всякий случай.

Фамилия Нины Колодиной там была, но напротив стояла ремарка о том, что донор выехал в другой регион.

«Пустышка», – в очередной раз зевнула Крошина, откладывая список и направляясь заваривать кофе.

Допивая очередную чашку напитка, от которого уже горчило во рту, Крошина по-прежнему смотрела на снимок с изображением Воронковой. Что-то в позе подруги казалось ей неестественным, как будто Юлька сидит не сама, а ее поддерживают веревки, иначе она давно завалилась бы на пол.

«Как будто спит, – подумала Лена, невольно зевнув, и тут же одернула себя: – Просто я сама спать хочу, вот и мерещится… Так, стоп, а что вот это? – Она вдруг уцепилась взглядом за какой-то странный фрагмент, торчавший возле Юлькиного правого локтя. – Как будто руки чем-то фиксированы, как упавшее с плеч коромысло… – Лена взяла из ящика лупу и увеличила заинтересовавший ее кусок. – Ох ты черт… а ведь это весло… Да, черт возьми, кусок весла, та его часть, которой гребут! Филипп был прав, это Нинка! А место – заброшенная гребная станция, ее развалили в начале нулевых!»

Вскочив, Лена бросила в сумку телефон и фотографию и выбежала из кабинета, забыв, что должен вернуться Левченко.

Ее машина была припаркована на загороженной стоянке для транспорта сотрудников, второй день стояла там, и Лена возблагодарила себя за лень – теперь ей не придется рассказывать обо всем Шмелеву, теряя драгоценное время.

Сев за руль, она выехала на улицу, свернула в ближайший переулок, а оттуда выбралась на проспект, с которого затем можно будет съехать на загородную трассу.

«Как я сразу об этом не подумала, когда Фил начал меня буквально носом тыкать в Нинкин размер ноги! И руки… Ну конечно – она с детства греблей занималась на этом самом канале, у нее хватка была мужицкая, она же как-то в походе на спор с парнями дрова рубила и выиграла… С одного удара раскалывала чурку, никто не мог… И пальцы… она узлы из веревки так вязала, что потом распутать не могли, поэтому ей и не давали палатки крепить. Господи, Нинка… Но почему? Зачем? В голове не укладывается… И Филипп сказал, что она больше в городе не прописана – как такое могло быть? Вернулась, чтобы… чтобы – что? Убить трех девчонок и нарядить их в дурацкие платья? Для чего? Опять одни вопросы…»

Проезжая пост ГИБДД, Лена вдруг подумала, что надо позвонить Андрею, потому что она никому не сказала, куда и зачем уехала, а мало ли что может случиться. И еще не факт, что она права…

Но телефон все-таки вытащила и, укрепив на магнитном держателе, набрала номер Паровозникова и нажала кнопку громкой связи:

– Андрей! – затараторила она, едва голос Паровозникова зазвучал в машинных динамиках. – Андрей, я, кажется, знаю, где Юлька! Не перебивай, выслушай! В общем, Горский, похоже, прав, это Нина Колодина, моя одногруппница. Моя, не Юлькина! И Юлька могла пойти на контакт с ней, потому что никому в голову бы не пришло подозревать Нинку в чем-то… А та просто увезла ее на старую гребную станцию. Канал имени Ленинского комсомола знаешь? Ну вот там.

– Погоди… – вклинился все-таки в ее словесную реку Андрей. – Станция на канале Ленинского комсомола? Да она уже на молекулы разложилась, ее как закрыли в конце девяностых, так и все!

– Так в том и дело! Я фотографию разглядывала и увидела у Юльки за спиной весло! Понимаешь?! А полки эти – для байдарок же! И Нинка на этом канале греблей занималась с самого детства!

– Я ни фига не понял, но еду туда, – решительно заявил Андрей.

– Погоди! Сперва туда должна зайти я! Андрей, послушай… У Нинки какой-то зуб на меня, похоже, и ей нужна я, уж не знаю, зачем. Я должна оказаться там раньше всех, иначе… Ну не тебе рассказывать, да?

– И не тебе рассказывать, что с тобой сделает Шмелев, когда узнает, что ты поперлась на задержание одна! – рявкнул Паровозников. – Одна, черт тебя дери! Не вздумай соваться без меня, слышишь, Ленка?!

– Ага, сейчас, – спокойно сказала она и сбросила звонок, убрала громкость, понимая, что теперь Паровозников оборвет телефон. – Я все равно раньше тебя успею, мне и надо-то – поговорить, понять.

О том, что надо бы позвонить и мужу, Лена почему-то даже не вспомнила. Ее мысли были заняты только тем, что и как она будет говорить Колодиной. Ее не покидала мысль о том, что она никак не может понять причину.

До станции было довольно далеко – сперва по трассе, затем через поселок и еще несколько километров по лесной дороге, а затем пешком. Раньше спортсменов возил специализированный автобус, теперь же, конечно, его не было, но Лену это не интересовало. Больше занимал вопрос о дороге – сохранилась ли она, раз станцию давно забросили.

«Не хотелось бы застрять на полпути, обидно будет», – думала она, сворачивая в последний переулок поселка.

Асфальта хватило еще примерно на километр, а когда он кончился, Лена поняла, что дороги почти нет – кочки, выбоины.

«Хорошо еще, что дождя нет, тут бы вообще, – думала Крошина, напряженно всматриваясь в дорогу. – А до меня туда кто-то ехал… вон следы протектора… Неужели я не ошиблась? Хотя – что это значит «неужели»? Я не ошиблась, Юлька должна быть там! Потому что иначе я потратила драгоценное время, а его у меня совсем нет».

Она едва успела нажать на педаль тормоза, потому что сразу за поворотом дорогу перегородило огромное старое дерево, разлегшееся поперек.

– Замечательно! Приехали! – пробормотала Лена, выходя из машины. – Вот чует мое сердце – это неспроста… Может, Андрея подождать? – Она бросила взгляд на часы. – Нет… в городе пробки, пока он выберется, уже стемнеет. Я потом вообще побоюсь идти одна по лесу, и так-то страшно, аж не могу…

На всякий случай она прихватила из бардачка фонарик, еще раз посмотрела карту и убедилась, что идти до станции осталось еще довольно прилично, но хотя бы по прямой и никуда не сворачивая, закрыла машину и, перебравшись через упавшее дерево, пошла по дороге вперед.

Ощущение было неприятное – как будто кто-то невидимый преследует ее, но, обернувшись по инерции несколько раз, никого, конечно, Лена за спиной не обнаружила.

«Почему такое чувство возникает, даже когда идешь с кем-то, пусть и в городе? И даже днем, между прочим. А самое странное, что появилось оно у меня где-то в студенчестве, в школе так не было. А потом – идешь-идешь, а сзади словно кто-то в затылок тебе дышит… И оглядываться иногда так страшно… Ой, нельзя произносить слово «страшно» даже мысленно, а то и в самом деле… Надо отвлечься как-то…»

Однако никаких веселых мыслей в голову не приходило, Лена ускорила шаг, чтобы быстрее выйти хотя бы из леса, где нависавшие над дорогой деревья усиливали неприятное ощущение. Она то и дело смотрела под ноги, убеждаясь, что не так давно здесь шла машина и не возвращалась, потому что след от протектора был только в одну сторону.

«Если это действительно Нинка, то она, конечно, там. Физически я с ней не справлюсь, это даже не обсуждается, выход один – обхитрить. Надо быстренько вспомнить, что я о ней знаю такого, на чем ее можно подловить…»

В памяти возник образ, который ночью она видела на экране телевизора – невысокая, кургузая широкоплечая фигурка с длинными руками и огромными ступнями.

Лена пыталась вспомнить лицо, но оно словно скрывалось за дымовой завесой – вроде бы вот нос, рот, глаза, а целостной картины не получается, все размыто, нечетко. Тонкие белесые волосы, висевшие всегда какими-то жалкими сосульками, что бы Нина ни делала с ними… И походка – действительно мужская, но бедра из стороны в сторону…

– Странно, что я вообще не могу ее целиком представить, надо же… А ведь видела сегодня на записях… – бормотала Лена. – И еще ведь у нее какой-то диагноз, кажется, был, что-то связанное с алкоголем… Точно! Фетальный алкогольный синдром! На психологии разбирали, так она из кабинета выскочила, потому что преподаватель в нее указкой ткнул – мол, вот Колодина подошла бы для фото в учебнике. Мы еще тогда всей группой на него пожаловались в деканат, потому что Нинка два дня на занятия не ходила. У нее действительно был диагноз, она потому и не могла связно мысли выражать перед комиссией. Знала все, а рассказать нормально не могла.

Лена вспомнила, как ходил слух, будто Нинку взяли в университет как сироту, по квоте, даже не особо разбираясь, сможет ли она там учиться. У нее был приличный школьный аттестат, и каким-то образом она ухитрилась недобрать на вступительных всего два балла, потому и смогла воспользоваться квотой. Жила Нина с теткой, сестрой отца, та чем-то тяжело болела, и Нинке приходилось не только зубрить круглыми сутками, но еще и ухаживать за теткой. Она никогда не приглашала никого к себе в гости, но ребята и не настаивали – по Нинкиной одежде всем было понятно, что живут они не очень хорошо и она просто стесняется. Но тем не менее относились к ней все нормально, всегда приглашали в компании, в походы – там Колодина была вообще незаменима, так как умела многое из того, что не давалось даже парням. Греблю она бросила на втором курсе, не смогла совмещать тренировки и учебу, но умения, приобретенные там, не растеряла.

– Вот и оно, – вздохнула Крошина, обходя валявшийся на пути камень. – И этими руками, похоже, она девчонок и душила. Что с ней могло случиться? На пустом месте людям такие идеи в голову не приходят… Она ведь психически была нормальная, не то что Юлькина одногруппница, которая в психушку угодила… Ну там понятно было, что с головой беда, хотя первое время все принимали это за недюжинный актерский талант… Но Нинка?

Она наконец вышла из леса и оказалась на открытом пространстве – видимо, раньше здесь было поле, но сейчас просто росла трава, уже начавшая желтеть. Канал был впереди, Лена уже видела воду, оставалось понять, как преодолеть это разнотравье, где некоторые растительные особи превосходили Лену ростом. Присмотревшись, она увидела след протектора и двинулась по нему, стараясь на всякий случай наступать на примятую траву.

«Интересно, змеи тут водятся? – думала она, напряженно вслушиваясь в звуки вокруг. – Или они осенью в спячку впадают? Наверное, рано еще… Только змеи мне не хватало… Правда тогда я от страха доберусь до места раза в три быстрее».

Поле закончилось на горе, это было довольно неожиданно, но Лена увидела машину – белый старый джип, что-то вроде древних моделей «Мицубиси», которые наводнили их город в конце девяностых. Стараясь ступать как можно аккуратнее, она приблизилась к машине и присела на корточки, осматривая колеса. Кузов джипа проржавел, пороги сгнили – вообще удивительно, как эта колымага преодолела такое расстояние и довольно непростую дорогу по непримятой траве.

Попытавшись открыть дверку, Лена бросила взгляд в салон – там лежала черная ветровка с капюшоном. Ничего интересного она больше не обнаружила, а машина оказалась заперта, и Лена двинулась по склону вниз, отметив, что тут довольно высоко, а значит, где-то раньше наверняка имелась лестница.

Здание гребной станции было разрушено почти до основания, уцелела только часть, где, видимо, раньше хранились байдарки и прочий инвентарь.

«Похоже, мне туда», – подумала Лена и пошла к зданию, пытаясь сообразить, где находится вход.

Осторожно двигаясь вдоль стены, она пыталась заглянуть в окна, но они были расположены высоковато, а лезть по кирпичам не совсем спортивная Крошина все-таки опасалась.

Дверь нашлась в торце – калитка в огромных воротах, явно заржавевших намертво.

«Заскрипит сейчас», – зажмурившись, подумала Лена, берясь за ручку, и в этот момент что-то обожгло ей шею сзади, и сразу пропало все вокруг – запахи, звуки, даже закрытая дверь.

Очнулась Крошина от резкого запаха и боли в руках, которые почему-то были вывернуты назад. Она затрясла головой, чихнула пару раз так, что из глаз выкатились слезы, и попыталась освободить руки, но тщетно.

– Ты не дергайся, а то еще сильнее затянешь, – посоветовал спокойный женский голос, и Лена открыла глаза.

Перед ней на корточках сидела женщина лет сорока с забранными в жидкий хвостик белесыми волосами. Огромный лоб, чуть нависшие надбровные дуги, короткий, словно обрезанный нос с широкими ноздрями, тонкие губы, стесанный подбородок…

– Так вот ты… какая стала… Нинка Колодина… – с трудом выдохнула Лена, пытаясь перевернуться на бок.

– Да и ты, Ленка, изменилась, – так же спокойно произнесла Нина. – Вроде как похудела, да?

– Где… где Юлька? – спросила Лена, пытаясь вытянуть шею и рассмотреть то, что находится за спиной у Нинки.

– Да не бойся, тут она, где ж ей быть-то. Погоди-ка…

Нина поднялась и пошла куда-то в глубь ангара, где Лена, присмотревшись, действительно увидела тот самый стул и привязанную к нему Юльку, которая по-прежнему, как на фото, выглядела недвижимой и безучастной. Колодина что-то вынула из валявшейся рядом со стулом большой спортивной сумки, подошла к Юльке и на несколько минут перекрыла Лене обзор, а когда отошла, Крошина заметила в ее руке использованный шприц.

– Вот так… а то проснется еще, орать начнет, поговорить не даст, – по-прежнему спокойно, вообще без всяких эмоций произнесла Колодина, убирая шприц в целлофановый пакет, где Лена заметила еще несколько таких же. – Ну что, Крошина, ты пока на правильном пути, – усаживаясь в раскладное походное кресло, сказала она. – Вычислила, значит… Ну не все так плохо, да. Скажи честно – удивилась, когда поняла, кто я?

– Удивилась, – подтвердила Лена. – Только… может, ты меня хотя бы посадишь? Невозможно разговаривать, лежа на спине.

– Если надеешься освободиться, то зря.

– Интересно, каким образом? Ты же мне руки замотала до локтей.

– И то верно, – кивнула Нина, вставая и рывком усаживая Лену так, чтобы она спиной оперлась о стеллажи для байдарок. – Ну, нормально?

– Да… спасибо. Ты обещала, что отпустишь Юльку, если я тебя найду.

– А не многовато просьб для одного раза? Я не обещала ее отпустить, я обещала, что с ней ничего не случится, – ну так она в порядке.

– И что будет в твоей пьесе дальше? Или ты предпочитаешь называть это сценарием? Ведь почему-то ты представлялась этим девочкам ассистентом режиссера и кастинг-директором?

Колодина посмотрела на нее без всяких эмоций, равнодушно, как будто речь шла не о ней:

– Ну ты не знаешь, что ли, что это самый рабочий способ заманить любую девицу куда угодно, не вызывая у нее подозрений? Сладкое слово «кино».

– Не понимаю… При чем тут кино и я? Загадки эти, платья, музыка? Не вижу связи.

– Выходит, я права, и ты не такой уж блестящий следователь, если не смогла увидеть очевидное и слегка заглянуть в свое прошлое.

– Всю ночь его рассматривала, прошлое это, – сказала Лена, пытаясь понять, что делать дальше.

– И что – никаких мыслей?

Этот равнодушный вид и безразличный тон оказались самым действенным средством для запугивания, Крошина вдруг четко это осознала. Она не понимает, что движет этой женщиной, а та не показывает ничего вообще, и ждать от нее можно чего угодно.

«А ведь это могут быть и наркотики», – почему-то подумала Лена, но вспомнила глаза Колодиной, которые видела довольно близко всего несколько минут назад, и они были совершенно обычными.

– Да-а… А ведь я всегда знала, что совершенно зря тебя преподаватели так превозносили, Крошина. Хотя… папа-мама, конечно. Династия, не то что у некоторых. У некоторых только больная тетка была, куда им…

– Мои родители не имели отношения к моей учебе.

– Давай, расскажи мне, а я послушаю, – кивнула Нина, перекидывая ногу за ногу. – Давно не слышала баек про то, как дети известных адвокатов «все сами-сами».

– Будь это так, я бы тоже в адвокатуру пошла, а не моталась бы в поисках убийц, например, – чуть с вызовом ответила Лена.

– Ты мне еще про процент раскрываемости расскажи, – все так же без эмоций отозвалась Колодина. – Ты же элементарную логическую цепочку выстроить не смогла. А все было так просто…

– Ты наверняка расскажешь, да? Просто паузу выдержишь – как в кино.

– Да что ты к кино-то прицепилась, оно там вообще ни при чем, – отмахнулась Колодина.

– А что – бассейнов не хватило?

– Каких бассейнов? – не поняла Нина, и Лена объяснила:

– Тех, возле которых находили трупы в книге Голицына.

– Ах, это… нет, бассейны мне не были нужны, а Голицын только символ твоей глупости, вот и все. Они все – символы твоей глупости, Крошина. Кольцов этот, напыщенный себялюбивый придурок, Голицын, настолько повернутый на своих книгах, что сует туда все, что вокруг видит. Как ты могла быть с такими мужиками, Ленка? После Максима…

И вот тут у Крошиной все сложилось, вернее, она поняла, за какую нитку дергать, чтобы вывести Колодину на эмоции.

– Так все дело в Дягилеве? – как можно небрежнее произнесла она, и глаза Нины вспыхнули, а голос чуть дрогнул:

– Не произноси его имя вообще!

– Что – больно? – глядя на нее в упор, спросила Лена, не совсем отдавая себе отчет, что может запросто получить опять удар чем-нибудь по голове и все закончится.

Но соблазн узнать всю правду был велик, а имя Максима Дягилева так очевидно выводило Нинку на эмоции, что отказать себе в этом Крошина не смогла.

– Он же тебе нравился, правда? С первого дня… Согласись, он красавец был? На курсе никто рядом не стоял…

– Замолчи! – предупредила Колодина, сжав пальцами подлокотники кресла. – Я не хочу, чтобы ты его упоминала.

– Но ты ведь посвятила эту постановку ему – так почему мне нельзя о нем говорить?

– Потому что я имею на это право. А ты – нет.

– И как же мы будем разговаривать, не вспоминая о Максе?

– И не называй его Макс, он не кот и не собака, у него есть красивое человеческое имя – Максим.

Лена видела, что всякий раз, произнося это имя, Колодина теряет душевное равновесие, голос дрожит.

«Что же случилось у нее с Максимом, что она его так боготворит, аж дышать не может?»

В голове зашевелилось что-то такое… какие-то воспоминания, а потом вдруг совершенно четко Лена увидела взгляд с экрана в кабинете Шмелева. Нинка смотрела с ненавистью на них с Максимом, хотя в кадре их не было. И ненависть эта была направлена на нее, Лену, а вовсе не на Максима, потому и шутка про «долбани веслом» так взбесила ее тогда. Кому-кому, а Дягилеву она не причинила бы никакого вреда.

И внезапно, как будто в клубке спутанных, казалось, намертво ниток нашелся кончик, потянув за который, можно будет их размотать. Лена стала вспоминать мелкие эпизоды из студенчества.

Вот они группой сидят в столовке, все за одним столом, и Нинка обязательно оказывается напротив Макса. Субботник, все с метлами, носилками и лопатами вычищают выделенную их группе территорию, и Нинка опять рядом с Дягилевым.

«Давай я понесу с тобой носилки, – словно услышала Лена ее голос и за ним – легкий смешок Максима и его фразу: – Мне же придется идти вприсядку».

На картошку в ближайшее хозяйство их всегда возили автобусами на несколько дней, и Нинка всеми правдами и неправдами сидела если не на одном сиденье с Максимом, то непременно через проход, вызывалась подкапывать те кусты, которые не выдернул картофелеуборочник, чтобы идти по борозде рядом с Дягилевым – опять.

«Как странно… а раньше я об этом не думала. Надо же. Казалось, что все это в порядке вещей – вот Макс, рядом Нинка, так повелось с первого дня. И никому в голову не приходило, что она влюблена в него. Нинка – влюблена в Макса, первого красавца курса, Нинка, дочь алкоголиков, еле-еле тянущая на «тройки», Нинка, которую за глаза звали Квазимодо…»

– Ты, Крошина, всегда была высокомерная дура, – сказала Колодина снова равнодушно. – Что он в тебе нашел, я до сих пор не понимаю. Как меня бесило, что ты все время рядом с ним, вернее – что он с тобой… Вы же вообще не расставались почти. И он, наивный, думал, что ты его интересы разделяешь…

– Что? Какие интересы?

– Ты даже этого не знаешь? Пустая, эгоистичная дура… Ничего никогда вокруг не видела… А я же таскалась за вами на каждый чертов киносеанс, потому что Максим любил кино! Сидела в темном зале, грызла кулак, чтобы не плакать, и понимала – где-то тут, в этой душной темноте, он обнимает тебя за талию, ты кладешь ему голову на плечо… А ведь он тебе совсем не был нужен! Совсем! А я могла бы дать ему все, чего он заслуживал, я бы его так любила, что он бы даже не замечал, какая я уродливая! У меня душа зато была красивая! – выкрикнула вдруг Нина, свободной рукой размазывая слезы по щекам. – А Максим этого не видел, ему ты почему-то нужна была… И я ходила за вами следом, как хвост, но вы этого никогда не замечали! Максим был занят тобой, а ты своими мыслями о красном дипломе! Ну как – помог он тебе? Нет, не помог – потому что ты бездарность! Я знала в сотни раз больше тебя, в тысячи! Я все время учила, читала, зубрила! Но в том, что моя мать была алкоголичкой, моей вины не было – как ее не было в том, что я родилась с такими пороками! Я не могла связно выражать мысли, которые в голове роились! Вот там я произносила длинные, аргументированные речи – с упоминанием всех статей, всех обоснований! И никогда, ни разу не смогла сделать этого на экзамене! Все сдавала только с третьего раза, и то потому, что преподаватели смотрели листы для подготовки к ответу и видели, что я все знаю, все! И ставили эти проклятые «тройки»! Все понимали, что я никогда не стану блестящим адвокатом или прокурором, мой потолок был – должность юриста в какой-нибудь конторе, где особо не надо в суде выступать! А я не этого хотела, не этого! Ты все у меня отняла, Крошина! Даже мою мечту!

– Нина… – осторожно вклинилась Лена, когда та умолкла, переводя дыхание и пытаясь остановить поток слез. – Ты ведь умная, я это знаю… я всегда это знала, правда. Давай найдем способ, как помочь тебе сейчас. Я знаю, у тебя нервный срыв, это ведь практически аффект…

– Кто, ну кто, какой идиот дал тебе красный диплом, Крошина?! – снова выкрикнула Нина, и лицо ее пошло бурыми пятнами. – Ты что – серьезно это говоришь? Какой аффект, я троих девчонок задушила совершенно осознанно, я готовилась, понимаешь? Готовилась! Предумышленное убийство одного и более лиц! Назвать номер статьи?

– Не надо, я знаю этот номер. Нина…

– О да! – с сарказмом отозвалась она, уже совершенно овладев собой и вытерев непрошеные слезы. – Теперь ты повторяешь мое имя – а в универе не называла никак! Вы все меня никак не называли, лишь изредка – Нинкой, и все!

– Это неправда, – вдруг вспомнила Лена. – Максим звал тебя Нинулей – ты забыла?

Колодина вздрогнула, как от удара:

– Что?!

– Ты вспомни, – настаивала Лена, как будто от этого что-то могло измениться. – Он всегда так к тебе обращался – Нинуля.

– Я все равно ему не нравилась! Ты не представляешь, Крошина, какое унижение я пережила после выпускного, – вдруг сказала Нина совершенно другим голосом. – Я же слышала, как ты ему во время танца отказала… вы как раз мимо меня двигались, и ты произнесла так небрежно, будто нехотя – «Нет, Макс, у нас ничего не получится. И в Заполярье я с тобой не поеду, извини. Давай останемся друзьями». Ох, как у меня чесались руки тогда врезать тебе, чтобы ты очухалась и поняла, что растаптываешь человека, который тебя любил! У него же лицо мертвое сделалось, а ты даже не заметила! Друзьями она предложила остаться, как же… И, главное, сама в это поверила! А нельзя дружить с тем, кого ты любил и кто отверг тебя, так не бывает!

«Вот и Паровозников так говорил, – пронеслось у Лены в голове. – Но как я действительно не заметила этого всего?»

– Ты, Крошина, тогда домой ушла – Максим проводил тебя, а я за вами по привычке кустами кралась. Ну за тобой подъездная дверь захлопнулась, и я увидела, как он сел на лавку и лицо руками закрыл. И вот тогда я решилась – сейчас или… и вышла к нему, села рядом. Он покосился, но ничего не сказал, даже не спросил, откуда я там взялась… А я взяла его за руку и чуть от счастья не умерла… Пойдем, сказала, ко мне. И он встал и пошел, представляешь? Пошел так, словно только этого и ждал! – Колодина чуть задохнулась, перевела дыхание и, помолчав минуту, продолжила: – А ведь хоть в чем-то я тебя уделала, Крошина. У тебя с Максимом ничего не было, а у меня вот – было… И это, наверное, самое лучшее, что со мной случилось за всю жизнь. И я всегда об этом помню. – Ее лицо в этот момент стало совсем иным – мягким, светлым, даже миловидным, но буквально через минуту это выражение исчезло, сменившись прежним – злобным и пугающим. – Утром я ему завтрак готовила и была так счастлива… Он проснулся, не сразу понял, где находится… Я так не хотела, чтобы он уходил, мне казалось, что теперь мы всегда должны быть вместе. Но он ушел. Я уже на пороге предложила вечером в кино пойти, он кивнул и ушел, убежал по ступенькам, а я еще долго на пороге квартиры стояла, как идиотка, прислушивалась и улыбалась. Это было такое счастье… А вечером я пошла на свое первое в жизни настоящее свидание с человеком, которого любила больше жизни. Надела выпускное платье – вот такое, как сейчас на Воронковой, – кивнув в сторону неподвижно сидящей на стуле Юльки, сказала Нина. – У меня другого-то и не было, вечно в брюках… К вечеру собрался дождь, я плащ прихватила. Туфли у меня были одни-единственные, на заказ тетка помогла сшить, где на мой-то размер женскую обувь в то время было брать… Я эти лодочки берегла пуще глаза, только по особым случаям доставала. Ну а куда уж было ждать случая более особого, чем этот… И вот я сидела на лавке у кинотеатра, а Максима все не было… уже сеанс начался, все в кинотеатр зашли, а его все не было, не было… Я досидела до утра, вымокла насквозь и, когда поняла, что все, он точно не придет, почувствовала, как задыхаюсь и вот-вот умру. Умру – потому что он меня предал. Обнадежил, воспользовался – и бросил, не пришел. Потому что я ни в какое сравнение не шла с тобой. Мне никогда было не стать такой, как ты. И Максим со мной поэтому и не остался. И я сидела на этой лавке – мертвая внутри, задохнувшаяся от этой боли. А на моем месте должна была быть ты. Вернее, тебя больше не должно было быть – за то, что ты со мной сделала.

Колодина наклонилась к сумке, вынула из нее термос, отвинтила крышку и налила себе чай – запахло лимоном и чабрецом, Лена хорошо знала этот аромат, Горский любил добавлять в чай разные травы.

«Горский… – подумала она с тоской. – Представляю, как он сейчас нервничает, если узнал, что я пропала… Надо было слушаться Шмелева, брать группу захвата, пусть бы сразу накрыли эту ненормальную… Если Паровозников не поймет, как сюда добраться, нам с Юлькой каюк, это точно».

– А ты не спросишь, с чего все это началось? – вдруг поинтересовалась Нина, снова удобно устраиваясь в кресле и сжимая обеими руками крышку термоса. – Ладно, не спрашивай, сама расскажу. Тетка умерла через неделю после выпускного – легко умерла, во сне, наверное, безгрешная совсем была. Спасибо соседям, помогли схоронить. И что мне было делать? Я одна осталась, на работу тут устраиваться я не хотела. Хотела сперва вслед за Максимом в Заполярье рвануть, да вовремя вспомнила, как сидела на лавке, мокрая, замерзшая и униженная, так и передумала. Уехала на Урал, там на завод устроилась в юридический отдел. Оттрубила почти пятнадцать лет и устала, уволилась. Хорошо, денег накопила – куда мне их было тратить, жила в общаге, на еду много не надо. Ну покаталась на эти денежки по миру и вернулась. А когда летела обратно на Урал, в порту столкнулась с Дягилевым. А он меня сперва не узнал, представляешь? – грустно усмехнулась она. – Как такое могло произойти – что меня, такую, кто-то не узнал, да? А вот Максим… и когда я назвалась, у него в глазах даже тени не промелькнуло, как будто между нами и не было тогда ничего. Ждали рейсов своих, сидели в кафешке – и он весь час только о тебе и талдычил, как ты да что ты. Интересовался, не знаю ли я каких подробностей. А я уже и думать о тебе забыла, и если бы не эти его вопросы… Меня, значит, не узнал, а о тебе не забывал ни на секунду. Странно, что не вернулся и не женился. Хотя… он ведь тоже гордый, помнил, видно, как ты его на выпускном отшила. И вот лечу я в самолете, а в голове так и звучит вальс этот чертов, под который ты Максима на выпускном отбрила, так и звучит… И понимаю я, что не на Урал мне надо, а сюда, домой, хоть и нет тут никого у меня.

Она сделала большой глоток, умолкла, глядя куда-то перед собой. Лена чуть пошевелилась – затекли спина и руки, она совершенно не чувствовала пальцев, хоть и пыталась шевелить ими.

– Сказала же – не дергайся, затягиваешь сильнее, – бросила Колодина, разглядев ее манипуляции. – И вот вернулась я сюда… Жить негде, денег уже мизер. Сняла комнатуху, благо, хозяин документы не спросил, я ему сверху чуть-чуть накинула. Соседка попалась тихая, хоть и пьющая. Но она швея, зарабатывала. В общем, сошлись мы с ней, можно сказать. И начала я за тобой везде ходить… – Она снова умолкла, а Лена вдруг поняла, откуда взялось это постоянное ощущение чужого взгляда за спиной – это Нинка всю жизнь практически провела за ее плечом. – Эх, ты не представляешь, как я хохотала, когда увидела тебя с Кольцовым… После Максима – с этим старпером бородатым… Однажды в кафе услышала, как он тебя унижает, как разговаривает с тобой, как с мусором – аж на душе стало тепло. Максим тебя на руках носил, а этот обшарпанный козел вытирал ноги. Ей-богу, Ленка, мне полегчало.

Крошина почувствовала, что к щекам прилила кровь. Сколько же еще людей становились свидетелями вот таких ее унижений в общественных местах, когда ей даже в голову не приходило, что надо просто встать и уйти насовсем, никогда больше не подпуская Никиту близко?

«Как хорошо, что все закончилось…»

– И знаешь, что я тогда придумала? Я устроилась к нему на работу, – продолжала Нина, снова отхлебнув чай. – Он, конечно, и меня доставал, но я представляла ту сцену в кафе и дорисовывала то, о чем не знала – и пропускала его слова между ушей, потому что понимала, что тебе хуже. С тобой он наверняка вообще не стесняется в выражениях.

– Очень рада, что мои непростые отношения хоть немного залечили твои раны, – усмехнулась Лена, хотя ей было очень неприятно это произносить.

Словно не услышав ее, Колодина мечтательно посмотрела в потолок и сказала:

– Я, правда, продержалась у Кольцова всего около семи месяцев, больше не смогла. Зато у меня были его контакты. А однажды я увидела, как он в сквере у института клеится к девчонке. Я сперва глазам не поверила – она очень напоминала тебя, я даже следом за ней походила пару дней. И вот тогда-то и увидела и любовника ее, а главное – платье… Точно такое же платье, как было у меня на выпускном. Он ее в этом платье куда-то на машине увез, я так хорошо видела распахнувшиеся полы пальто и этот материал… У меня долго в глазах стояла опять скамейка у кинотеатра, а на ней я… в платье и промокшая… К тому времени ты уже успела с Голицыным шуры-муры покрутить, с оперком этим… снова к мудаку Кольцову вернулась, потом ушла от него окончательно, а я все думала – как, ну как мне тебя наказать за то, что у меня в жизни не сложилось? И как раз девки эти – Наташка, потом парикмахерша эта Инга… ну и актрисуля Полиночка, как без нее. Вот они меня и натолкнули на мысль. А роман твоего Голицына, как я и говорила, был ни при чем, хотя очень помог, когда ты вдруг взялась его подозревать – я-то иначе задумывала.

– А ноутбук зачем у него из машины украла?

– Чтобы подумали, будто из-за ноутбука все. Вон он валяется, кстати, – носком кроссовки Нина указала на лежавшую в углу сумку. – Не стала включать, побоялась, что засечете. А я так тщательно все продумывала, обидно было спалиться на ерунде.

– Ну, кровь-то свою редкой группы ты на заборе у кинотеатра «Мир» все-таки оставила, – заметила Лена, и Колодина отмахнулась:

– Все равно тебе бы данные из реестра ничего не дали, я ж для них уехала давно. Ухо поцарапала, когда актриску через дыру в заборе запихивала, там машину было вплотную не подогнать.

– А машина чья?

– Колымага эта? Соседки моей, она уже и не на ходу почти была, пришлось повозиться, найти толкового механика, чтобы подлатал.

– И платья наверняка тебе шила соседка, да?

– Угадала. Она швея от бога, только вот пьет как не в себя, дура. Ненавижу алкашей! – Нина передернула плечами и скривилась: – Ну у этой хоть ума хватило детей не рожать.

На стуле зашевелилась Юлька, застонала, и Колодина быстро сделала ей еще укол, снова вернулась в кресло:

– Что, Крошина, хороший вышел сценарий? И ты в главной роли, муза, можно сказать, моя.

– Ну так и убила бы сразу меня, зачем было такой спектакль разыгрывать? – равнодушно спросила Лена, глядя на пьющую чай Нину в упор.

– Так не торопись, – так же равнодушно отозвалась та. – Кто, ты думаешь, будет четвертой жертвой? Ну не Воронкова же. Эта курица смешная мне всегда нравилась. Я и сериал ее с удовольствием смотрела, гордилась даже знакомством. Воронкова твоя – безвредная, чего ей погибать ни за что? Она очнется потом и даже не поймет, что произошло.

– Что ты ей вводишь? – спросила Лена.

– Снотворное, осталось от тетки. Доза большая, но ты не переживай, я все контролирую. Мне ее убивать нет нужды.

– А девчонок тех – была?

– Ну там только парикмахершу было жалко, да и то не слишком – уж очень она к писателю этому клеилась, так и липла, я все гадала, когда же в постель к нему залезет. Но он – кремень, конечно, уважаю. А эти две шалавы – что актриска эта, что репетиторша… Одна с женатым мужиком путалась прямо у жены под носом, а вторая из отца деньги тянула, как пылесос, да матери врала постоянно. Вот скажи, Крошина, почему те, у кого все есть, постоянно хотят чего-то еще? – вдруг спросила Нина, навинчивая крышку обратно на термос. – Мало им, что ли? И ведь тянет их вечно в какое-то дерьмо… Да вот хоть репетиторшу возьми. Переодевалась в платье матери своего любовника и устраивала цирк… это же она в мужике Эдипов комплекс подогревала, надо же…

– Он так не считал. Ему эти игры помогали избавиться от страха перед матерью.

– Ой, да брось! Ты сама-то веришь в это? Элементарное извращение – хотел мамочку наказать, но не мог, потому с девкой этой…

– Ты ошибаешься…

– Да и фиг с ними, – отмахнулась Колодина. – Буду я еще голову этим забивать. В общем, никого из них мне не жалко. И тебя не жалко, кстати.

– Ну это мне понятно, – вздохнула Лена, чувствуя, как сильно занемели пальцы связанных рук. – Только ты ведь не успеешь инсценировку свою провернуть, не дадут тебе.

– А это уже не важно, дорогая. Я тебя здесь на стуле оставлю – какая разница? И будешь ты сидеть в платье, в плаще и очках… и плеер у меня готов, то-то обрадуются твои полицейские приятели. Под музыку будут осматривать.

– И что – у тебя с собой еще одно платье?

– Конечно, – кивнула Нина, показывая пальцем на сумку. – Все там, и платье, и плащ, и колготки с туфлями. И даже очки. Как любил говорить наш препод по психологии – маньяк никогда не отступает от сценария! – Она откинула назад голову и захохотала. – Видишь, как мне знания пригодились? А ты, выходит, своими не сумела правильно воспользоваться, раз здесь сидишь, а не в изоляторе меня допрашиваешь.

– Ну и тебе полегчает, когда ты увидишь меня мертвой в этом… платье? – заставив себя проглотить рвавшееся с губ слово «дурацком», спросила Лена. – Или, может, Дягилев приедет из своего Заполярья и женится на тебе? Что произойдет хорошего в твоей жизни после моей смерти? Тебя же поймают рано или поздно.

– Не поймают, раз до сих пор этого не сделали. А я успокоюсь, – наклонившись над сумкой и что-то там разыскивая, прошипела Колодина. – Успокоюсь! Тебя больше не будет. А Максим… ну, что Максим? Он ни разу обо мне не вспомнил, раз в аэропорту не узнал. Вы ведь оба даже встречи однокурсников игнорировали. Ну он-то понятно… ехать далеко, то-се… А ты? Слишком гордая? Или слишком высоко взлетела?

– Ну ты ведь отлично знаешь, где и кем я работаю. Ни особых звезд на погоны не приобрела, ни начальственной должности. Расследую – и все. А что на встречи не ходила… А какой в этом смысл? Ну вот ты там была – и что?

– Да в общем-то, наверное, ты права, ничего, – пожала плечами Нина, вытаскивая из сумки перчатки и натягивая их. – Все стали какие-то старые, девки обабились, мужики обрюзгли… Пьют, хвастаются чем-то… Да я и была-то один раз всего, так, из любопытства, посмотреть, что стало с Максимом. Тебя-то я часто вижу, все о тебе знаю.

– Ну еще бы – умудрилась всех моих мужчин к делу приспособить. А с Андреем что же – побоялась?

– Да опера твоего только и спасло, что роман с этой звездой, – мотнув головой в сторону неподвижной Воронковой, улыбнулась Нина. – Я уже все придумала, еще бы чуть-чуть, и оперок влип бы, но надо же было их на улице встретить… И так они целовались под фонарем, что стало мне его жалко – ты-то знатно ему нервы потрепала, а тут… Ну, думаю, повезло тебе, парень, скажи Воронковой спасибо. Нет, все-таки подруга у тебя ангел, вот и спасла своего любовника от очередных подозрений. Жаль, что они об этом не узнают, но что уж… Зато оба будут живы и на свободе.

Лена еле заметно перевела дыхание – она все сильнее убеждалась, что Юльке на самом деле ничего не угрожает, кроме, пожалуй, возможной небольшой передозировки снотворным. Но это не так страшно – если сейчас она придумает, как им выбраться, то все будет хорошо, отвезут Юльку в больницу, подержат сутки-двое на капельницах, и порядок. Но для этого нужно, чтобы их нашли.

– Погоди… а где ты тела переодевала-то? – вдруг спросила Лена, испытывая желание все-таки заполучить один из последних кусочков пазла, даже сама не понимая, как ей это пригодится в случае гибели.

– Так в машине. Видела же, какой гроб на колесах? Я этих дурочек предлагала до дома подвезти после разговоров о будущей карьере в кино, – чуть улыбнувшись уголком губ, сказала Нина, натянув перчатки. – Ну задушить оказалось просто, а вот с одеждой повозиться приходилось. Хорошо, что последняя актриса была, я ей сразу велела в образе прийти, так что хоть с ней не возилась. Ладно, Крошина, надеюсь, все я тебе объяснила.

Она встала, и Лена поняла, что разговор закончен, Паровозников не успел, а ей осталось жить меньше пары минут.

«А умирать-то страшно, – мелькнуло в голове. – Так страшно, оказывается…»

– Может, я тогда тоже переоденусь? – равнодушно спросила она, стараясь не смотреть ни на Колодину, ни на Юльку.

– Сильно умная? Нет уж, как-нибудь управлюсь, торопиться мне некуда, здесь искать не станут.

– Откуда ты знаешь? Может, со мной группа захвата приехала и сигнала ждет?

– Да не валяй ты Ваньку, Крошина, – подходя к ней вплотную, прошипела Нина. – Никто с тобой не приехал, я же ждала, вон у меня и аппаратура стоит на окне, – она махнула головой вправо, и Лена увидела, что там, на небольшом окне под самым потолком, укреплена стойка с каким-то прибором. – Это датчик внешнего движения, сигнальчик прямо на телефон идет, так что нет с тобой никого.

Когда руки в резиновых перчатках плотно обхватили шею, Лена поняла, что совсем ничего не испытывает – ни ужаса, ни боли, ни даже просто прикосновения. Закружилась голова – и только.

«Еще пара минут… пара минут… и все…»

Но тут какой-то глухой звук разрезал тишину, и она, не успев понять, в чем дело, мешком упала на пол.

Вой сирены бил по ушам так, что казалось, вот-вот лопнут перепонки. Крошина с трудом разлепила веки и увидела белый потолок, который почему-то трясся из стороны в сторону.

– Где… – прохрипела она, не узнавая собственного голоса. – Где… я?

– Лежите спокойно, Елена Денисовна, – раздался строгий женский голос, и Лена попыталась повернуться на его звук, но не смогла – ее тело не слушалось. – Не надо шевелиться, мы вас к носилкам фиксировали. Вот сейчас масочку наденем кислородную, вдыхайте глубже… – к лицу поднесли что-то прозрачное, Лена сделала глубокий вдох и снова потеряла сознание.

Очнулась она уже в больнице, в палате с монитором, подключенным к электродам на ее груди. С трудом сунув руку под одеяло, Лена обнаружила, что лежит в одном белье. В палате горел только небольшой ночник, жалюзи на окнах были закрыты, и она не могла разобрать, какое теперь время суток.

Очень пересохло во рту, хотелось пить, но даже дотянуться рукой до тумбочки Лена не могла, хотя сквозь какую-то пелену в глазах видела укрепленную там кнопку.

«Наверное, если нажать, придет кто-нибудь», – думала она, но рука слушалась плохо. Очень болело горло, саднило так, словно она выпила что-то жгучее.

Дверь в палату приоткрылась, и на пороге Лена с трудом рассмотрела мужской силуэт. Почему-то стало страшно – как будто она осталась совсем беззащитной и незнакомец может сделать все, что ему заблагорассудится.

– Лена… Леночка, ну как ты? – заговорил вошедший очень знакомым голосом, и Лена, с трудом сумев сфокусировать взгляд на его лице, узнала мужа.

Из глаз хлынули слезы, словно внутри не выдержала преграда, сдерживавшая их, и теперь они свободно текли по щекам, падая на шею.

– Ну что ты… – Филипп сел на край кровати и взял ее руку в свои. – Теперь-то что плакать… Все, слава богу, хорошо, ты жива, Юлька жива… Андрей молодец, конечно, успел… Не плачь, моя хорошая, больше бояться некого.

– А… Нина? Нина… что с ней? – с трудом прохрипела она.

Горский только махнул рукой, давая понять, что сейчас говорить об этом не намерен.

– Почему… почему у меня такой голос?

– Она тебе чуть трахею не сломала, такие ручищи сильные… Ты молчи, тебе сейчас надо как можно больше молчать, иначе так и останется. – он наклонился и поцеловал ее. – Как ты меня напугала, Ленка… Когда Паровозников позвонил, я в первый момент даже не понял, о чем речь. Хорошо еще, что он не такой авантюрист, как ты, сразу Шмелеву доложил, группу захвата вызвали. Только Андрей все равно чуть раньше приехал, как почувствовал. Еще бы минута – и тебя не спасли бы… – Горский судорожно вздохнул. – Ох… до сих пор не могу поверить, что все обошлось.

– Где… Юлька?

– В соседней палате, на детоксе. Там такая доза снотворного – лошадь бы упала. Ничего, откапают за пару дней, все будет в порядке.

– А… я? Со мной… как?

– А ты сперва будешь лежать тут, а потом, когда выпишут, мы поедем в наш ведомственный санаторий, мне генерал лично пообещал и путевку, и отпуск. Будешь гулять, есть, спать и молчать, как рыба, – легонько щелкнув ее по носу, рассмеялся Филипп. – И даже не вздумай возражать! Тут на ушах все ходят, вокруг больницы журналисты дежурят, все хотят твое интервью.

– Удачный момент, – просипела Лена, хватаясь за горло. – Больно…

– Сказал же – молчи. Паровозников спрашивал, когда к тебе можно зайти, он там на станции все закончит с группой и подъедет.

– Пусть сразу, как приедет… хотя нет, он же к Юльке должен… тогда после нее.

– И учти – с ним тоже разговаривать запрещено! Я его предупрежу.

– Блокнот тогда… принеси…

– Все я принес, и блокнот, и ручку, и пижаму, – показывая на брошенный на пол пакет, сказал Филипп. – Твердую пищу тебе пока нельзя, придется все через блендер пропускать.

Лена поморщилась. Но горло болело так, что она даже не сомневалась – выполнять предписания врачей придется.

Она взяла протянутый мужем блокнот и ручку, раскрыла его и быстро написала: «Ты не сказал, что с Нинкой?»

Показав страницу Филиппу, она вопросительно посмотрела ему в лицо.

– Дело завтра закроет Шмелев.

«Почему???»

– В связи с гибелью обвиняемой при задержании.

«Что?! Как это случилось?!»

– Лена, – снова взяв ее за руку, проговорил Горский как можно мягче. – У Андрея не было даже трех секунд на принятие решения, он сделал то, что показалось ему единственно возможным в той ситуации. Если бы он не выстрелил, тебя было бы не спасти уже.

«Я ее расколола уже, расколола… Не понимаю, почему не хватило буквально пары минут…»

Филипп, прочитав это, только вздохнул:

– Этого не объяснишь. Тебе надо написать подробный рапорт, когда сможешь, Шмелев просил передать. Но я бы не стал делать этого сейчас. Отлежись пару дней, отдохни, обдумай все. Торопиться теперь некуда, Юлька вне опасности, убийств больше не будет. Так или иначе, вы ее остановили, Колодину эту.

«Прости, что я сразу к тебе не прислушалась, – написала Лена, чувствуя, что просто обязана дать мужу об этом узнать. – Ты был прав, ты ее сразу заподозрил, а я еще полдня маялась дурью, пока весло это не рассмотрела на снимке».

Филипп помолчал, но Лена видела, как уголки его губ немного дрогнули, складываясь в подобие улыбки.

– Ничего… все ошибаются. Особенно тяжело, когда сталкиваешься с теми, кого знал близко, и оказывается, что они по другую сторону теперь. Ты просто не хотела верить, что кто-то из твоих институтских друзей может быть в этом замешан, а я человек непредвзятый, они мне никто. Ничего, Лена, это не важно уже. Все закончилось.

«Все закончилось».

Лена так часто повторяла про себя эту фразу, что начала верить в нее. Три дня к ней не пускали никаких посетителей, кроме мужа, хотя, как рассказывал Филипп, рвались все – и Паровозников, и почти совсем пришедшая в себя Юлька, и даже Шмелев вместе с Сашей Левченко. Но врач настаивал – больной нужен покой и полная тишина, никаких разговоров.

– Успеешь еще наболтаться, – смеялся муж, когда она в письменном виде жаловалась ему на врачебный запрет. – Теперь ты вообще идеальная жена, мечта любого мужика!

«Не дождешься!» – шутливо писала Лена, рисуя рядом с фразой какую-нибудь рожицу.

В день своей выписки Воронкова все-таки прорвалась к ней в палату, воспользовавшись статусом «звезды» и раздав попутно кучу автографов.

Заперев дверь палаты, она уселась на краю Лениной кровати, обняла подругу и выдохнула:

– Слава богу, что ты есть, Ленка! Я до последнего верила, что ты меня найдешь.

«Как все случилось?» – написала Лена, и Юлька, слегка покраснев, призналась:

– Да я сама дура, не поверишь. Увидела Нинку в холле отеля – рассопливилась… А она как будто и не изменилась, все такая же забитая, одета кое-как, волосенки эти… И так мне ее что-то стало жалко. Сели чаю выпить, а она вроде как между делом и говорит – мол, а поехали в одно место посидим, там здорово. Я говорю – у меня встреча, а она – так ты вернешься до того времени. Я прикинула – успею, если недалеко, а если что – вам позвоню, чтобы забрали. Ну, оставила Андрею записку на рецепшн, что с вами доеду, села в Нинкину колымагу и даже не поняла, как отрубилась. Похоже, она мне в чай что-то подлила. Пока я к администратору за стойку ходила бумагу и ручку попросить.

Лена взяла блокнот и быстро написала: «То-то я твой почерк не сразу узнала – как будто левой рукой снова пишешь».

– Нет, я нормально писала, правой, – вернув Лене блокнот, сказала Юлька. – Видимо, начал препарат действовать, я же за столик вернулась записку писать, чаю отхлебнула сперва. Да еще и телефон в номере забыла, он на зарядке стоял, а я всегда перед тем, как вилку в розетку сунуть, отключаю аппарат – фобия у меня такая, что ли… Потому я и звонила Андрею с Нинкиного. Ну, короче, очухалась я, а понять ничего не могу – руки не шевелятся, ноги привязаны, а на мне платье это в «лапку» и колготки черные. Я чуть прямо там дуба не врезала от страха. И ведь даже не сразу поняла, что это Нинка меня так упаковала. А она ходит по помещению этому и прикидывает что-то, и вид такой, знаешь… как будто ей все равно, она просто работу делает. Вот где жуть… – Юлька вся передернулась, обхватила себя руками за плечи: – Давно я так не пугалась, честное слово. Оказывается, психи – это жуть ужасная…

Лена снова взяла блокнот и написала размашисто: «Да нормальная она. Просто очень долго была несчастна, одинока…»

Воронкова бросила взгляд на надпись и фыркнула возмущенно:

– Крошина, ты сама не в себе, что ли? Мы с тобой тоже долгое время были одиноки – и что? Ни ты, ни я не кинулись молодых девчонок душить, правда?

«Юля, поверь, ей было за что меня ненавидеть. Я же не знала… Мы ведь как к ней относились? Ну Нинка и Нинка, всегда с нами, своя вроде в доску. А она же по Дягилеву с ума сходила, любила его, как сумасшедшая», – написала Лена и сунула блокнот Воронковой.

Та замотала головой:

– Да брось ты! Дягилев же никогда на нее внимания не обращал! Ты вспомни – это же он ее Квазимодо первым назвал. Ну хорошо еще, что не в глаза, она бы раньше с катушек съехала.

«Я этого не помню. Мне казалось, Максим не мог так поступить…»

– Вечно ты всех идеализируешь, Ленка! Да он постоянно над ней посмеивался, а она не замечала. Мы-то думали, просто привыкла за всю жизнь, что над ней вечно прикалываются, вот и не реагирует, а она, вишь ты, влюбилась.

«Юлька, перестань! Ты ведь так не думаешь, я знаю. Что она – не человек? Не могла влюбиться? В Макса полкурса было влюблено, и даже актрисы твои тоже. И Нинка живая… что поделать, если не повезло родиться такой, как ты?»

– Крошина, да ты точно больная! Ты ее еще и оправдываешь?! Она трех девчонок убила, тебя чуть на тот свет не отправила, а ты адвокатствуешь здесь? – изумилась подруга, подняв красиво очерченные брови.

«А ты знаешь, что Андрей ее застрелил?»

Юлькины губы дрогнули, она умолкла и посмотрела на Лену как-то испуганно:

– Это… правда?

«Это работа. И если бы он не успел выстрелить, нас с тобой в живых бы не было. А еще я знаю, как он сейчас переживает, потому что застрелить человека при задержании – не бог весть какой подарок. На моей памяти у Паровозникова это третий случай, и я видела, что с ним творилось после первых двух, а тут еще и женщина, какая бы она ни была».

Написав это, Лена возмущенно посмотрела на подругу. Юлька сидела, опустив голову, и о чем-то думала, Крошиной даже показалось, что она вот-вот заплачет.

– Знаешь, Ленка… – сказала Воронкова, не поднимая головы. – А ведь я, кажется, влюбилась по-настоящему…

Лена толкнула ее в плечо и показала большой палец, но Юлька покачала головой:

– Нет, это не круто. Мы не сможем быть вместе, разве ты не понимаешь? Я – там, он – тут… Кто должен поступиться карьерой? Я свою слишком долго и трудно строила. И Андрей… Я не могу просить его уволиться и уехать со мной, это просто нечестно.

«А ты у него спроси. И не решай за него – ты ведь всегда мне об этом говорила. Не решай за мужчину».

– Ну решить что-то за Андрея у меня вряд ли получится, – грустно улыбнулась Воронкова, поправляя на груди футболку. – Но и за себя я сейчас решить не могу, потому что только-только получила то, чего очень хотела.

«Ну и не нагнетай пока. Если оно твое, то все непременно как-то устроится. И наверняка именно так, как надо. Ну вспомни меня и Горского – кто мог сказать, что мы поженимся, да еще так быстро? Но мы женаты, все хорошо…»

– Не хочу загадывать, – зажмурилась Воронкова. – Обжигалась уже, ученая, не хочу больше. Пусть действительно идет как идет. Куда-то да выйдет…

«Ты когда домой поедешь? В Москву, я имею в виду?» – спросила Лена, и Воронкова вдруг беззаботно рассмеялась:

– Пока торопиться некуда! Тут поживу, подожду, пока тебя выпишут.

«Где поживешь – в гостинице?»

– Ну что мне, пожить негде? – подмигнула Юлька. – У Андрея и поживу, он не против.

Паровозников тоже навестил Лену до того, как ее выписали, и по его лицу Крошина поняла, что зря волновалась за психологическое состояние друга.

Андрей не выглядел убитым, вел себя спокойно, но первое, с чего начал разговор, было:

– Ну, погоди, Крошина, вот выйдешь отсюда, и я тебе задам все-таки, даже чекиста твоего не побоюсь! Я же седой весь стал, пока доехал и нашел эту чертову станцию! Там же еще пешком было почти три километра, как ты дошла-то одна? Я, когда машину твою увидел перед деревом поваленным, все молитвы вспомнил, каких никогда не знал. Ну, думаю, все, живой уже не увижу. А тут еще Левченко звонит – мол, в комнате у соседки этой Клочковой Наины нашел обрезки ткани, из которой два платья сшиты. И что соседка клянется, что платьев сшила ровно четыре, а не два. Ну одно-то на Юльке было, а вот второе для кого? Тут меня совсем на части раскидало… Хорошо еще, что пацаны из СОБРа меня догнали, компанией-то веселее пошло, они дерево с дороги убрали – и айда. – Андрей переместился на подоконник, уселся на него и глянул вниз: – Дождь прошел. В общем, долетели мы до места, машину этой Клочковой нашли. Кстати, а почему Клочковой, не знаешь? Она ж Колодина вроде?

«Она так представилась хозяину квартиры и потом Кольцову, все равно никто документов не спрашивал. А она подумала, что не стоит настоящее имя светить, ей же еще отсюда уехать нужно было», – написала Лена и показала Андрею.

Тот кивнул:

– А-а… Все продумала, ты смотри. Короче, я к двери первым подобрался, открыл – а там… У меня, Ленка, выхода не было, если бы я не выстрелил… – он покачал головой и вдруг потер ладонью левую сторону груди. – Не поверишь, до сих пор страшно. Как ты столько времени смогла ее на разговоры разводить?

«Да она хотела выговориться. Для того и заманила меня туда, чтобы все в деталях рассказать. Знаешь, я всегда считала, что вот эти длинные монологи злодея перед смертью выдумывают плохие сценаристы. Но, оказывается, в жизни все точно так и происходит – им нужно, чтобы их слушали».

– Да, наверное, ты права, – прочитав, согласился Андрей. – В общем, за сделанное я отписался, к психологу схожу, но на фиг он мне сдался. Юлька вот у меня пока осталась, – Лене показалось, что он покраснел, но Паровозников быстро отвернулся к окну и рявкнул: – Совсем сдурели! Ты иди глянь – там Шмелев приехал с таким букетом, как будто из роддома тебя забирает!

Лена не поверила, подошла к окну и действительно увидела на парковке Николая Ивановича с большим букетом цветов, который ему помогал вытаскивать из машины водитель.

Переглянувшись с Паровозниковым, они засмеялись, Андрей приобнял ее за плечи, чуть прижал к себе:

– Ленка, я так рад, что с тобой все в порядке… Не представляю, как бы… Тут с Петькой такое, если бы еще и ты…

Лена вопросительно уставилась на него:

– Что?! – прошептала она, холодея от ужаса. – Что с Петькой?!

– Нашли у него серьезное заболевание почек, пересадка требуется, – вздохнул Андрей. – Иваныч ему в Москву предлагает ехать, а тот ни в какую, молодой балбес. Там, говорит, папа с мамой замучают, лучше тут буду лечиться, а у нас же пересадок не делают. В общем, надавили мы на него всем комитетом, уговорили взять бессрочный отпуск, прооперироваться, а дальше будет видно. Он вчера уехал, просил перед тобой извиниться, что работу по Савиной так халтурно сделал.

– Вот дурак! – прошипела Лена. – Нормально он все сделал, а Кольцов бы ему все равно ничего толкового не сказал!

– Так, все, Крошина, умолкни давай, а то меня твой Горский закопает где-нибудь, – велел Андрей, увидев, как она хватается за горло. – А у меня, может, только личная жизнь начала налаживаться.

Лену выписали через неделю, и Филипп, как обещал, повез ее в санаторий ФСБ.

Осень на юге сильно отличалась от той, к которой Лена привыкла, и они много гуляли по набережной, дышали морским воздухом. Лена проходила лечение, Филипп все время был рядом, читал ей вслух, а однажды даже сыграл на стоявшем в холле пианино обещанный вальс Доги. И Лена вдруг поняла, что больше ее эта музыка совершенно не будоражит так, как было всего полтора месяца назад. А главное – музыка не вызывала воспоминаний. Лена действительно не вспоминала больше ни погибшую Нину Колодину, запутавшуюся в своих чувствах, обиженную на весь мир и оттого еще более несчастную, чем была, ни кого-то из своих бывших, с которыми она вынуждена была общаться снова, ни первые отношения с Максимом Дягилевым, который даже не знал о том, что произошло.

– Нельзя идеализировать человека, я поняла это, только оказавшись одной ногой в могиле, – сказала она однажды Филиппу, гуляя по набережной. – Тогда, в юности, я думала, что Максим очень добрый и порядочный, а вот Юлька сказала, что это было не совсем так. Он-то видел, как Нинка к нему относилась, все понимал – и подшучивал, подсмеивался. А потом и вовсе воспользовался ей и сбежал. Противно…

– Ты, Ленка, вроде взрослая, а все как девочка – в романтику веришь.

– Еще скажи, что все мужики одинаковые…

– И скажу, – кивнул муж, обнимая ее. – Все мы одинаковые, когда влюбляемся – никого, вокруг не видим. Вот и Дягилев твой никого, кроме тебя, замечать не хотел. Слава богу, хоть у Андрея глаза открылись, – вдруг рассмеялся Филипп.

– Думаешь, у них что-то получится?

– Поживем – увидим, – сказал Горский, увлекая ее за собой с набережной в ближайшее кафе. – Идем, шторм начинается.