Можно ли повернуть время вспять? Таинственный амбициозный мистификатор Гаустин считает, что можно. С этой целью он открывает первый в мире центр «Возвращение прошлого». Данное учреждение предлагает необычный метод лечения пациентов с болезнью Альцгеймера. Каждый этаж здания с точностью воспроизводит то или иное десятилетие, позволяя людям воскресить воспоминания, казалось бы, навсегда утраченные.
Будучи помощником Гаустина, рассказчик охотно включается в игру, принимаясь собирать достоверные обломки прошлого — от мебели 1960-х годов, пуговиц и рубашек 1940-х до вызывающих приступ ностальгии духов. Но чем более убедительной становится инсценировка, тем больше здоровых людей начинает обращаться в клинику, чтобы вырваться из тупика повседневной жизни, — будущее уже никого не привлекает, все хотят вернуться в прошлое.
События стремительно приобретают неконтролируемый масштаб. Не обернется ли смелая задумка настоящей катастрофой, когда государства однажды решат переписать историю?
Этот роман о том, как выжить в условиях неопределенного будущего. Пронзительное и трагикомичное повествование о временном убежище, которое мы ищем в прошлом, когда настоящее нам не подвластно.
Моим матери и отцу, которые до сих пор бродят по земляничным полям юности.
Все персонажи в этом романе выдуманы, и только выдуманные — подлинны.
Никто еще не придумал противогаз и бомбоубежище для защиты от времени.
А каким органом мы воспринимаем время? Ты можешь его назвать?
Человек — единственная машина времени, которой мы располагаем.
Если бы не было дней, где б мы жили…
Oh, yesterday came suddenly…
Будто улица — время, и он — в конце улицы…[1]
И это наше вечное вчера, вчера, вчера…
Роман появляется неожиданно — с зажженными огнями и включенными сиренами.
…И Бог воззовет прошедшее…
Прошлое существенно отличается от настоящего тем, что никогда не течет в одном направлении.
Однажды в детстве она нарисовала какое-то животное, которое невозможно было распознать.
«Что это?» — спросил я.
«Иногда акула, иногда лев, а иногда облако», — ответила она.
«Ага, ну а сейчас это что?»
«А сейчас это убежище».
Итак, тема романа — память.
Темп — анданте, переходящее в анданте модерато, sostenuto (сдержанно).
Возможно, подошла бы сарабанда с ее суровой торжественностью и удлиненной второй долей для начала. Скорее Гендель, чем Бах. Строгая повторяемость и в то же время медленное продвижение вперед. Сдержанно и торжественно для начала. Потом все может — и должно — рассыпаться.
Однажды решили вычислить, когда именно была создана Земля. В середине XVII века ирландский епископ Ашер определил не просто конкретный год, но и дату: двадцать второе октября 4004 года до Рождества Христова. Пришлось на субботу (разумеется!) Как утверждают некоторые, Ашер указал даже точный час: около шести пополудни. В субботу пополудни — кто бы сомневался! В какое другое время скучающий Создатель стал бы строить мир и искать себе компанию? Ашер посвятил этому всю свою жизнь. Сочинение насчитывало две тысячи страниц латинского текста. Вряд ли многие потрудились прочитать его от корки до корки. Но тем не менее оно стало очень популярным — может быть, не столько сочинение, сколько само открытие. Все Библии на острове с тех пор выходили с датами и хронологией согласно Ашеру. Теория молодой Земли (а по-моему, молодого времени) широко распространилась по всему христианскому миру. Нужно отметить, что такие ученые, как Кеплер и сэр Исаак Ньютон, также называют конкретные годы Божьего деяния, придерживаясь теории Ашера. Но самым изумительным, как мне кажется, является не конкретный год, а конкретный день.
Двадцать второе октября 4004 года до нашей эры, около шести пополудни.
Однако где-то в декабре 1910 года человеческий характер изменился. Так, по крайней мере, утверждала Вирджиния Вулф. И легко можно представить тот декабрь 1910 года, вроде как похожий на другие — серый, холодный, пахнущий свежим снегом. Но именно тогда что-то перещелкнуло, только очень немногие это поняли.
А рано утром первого сентября 1939 года наступил конец человеческого времени.
Спустя годы, когда многие воспоминания разлетелись во все стороны, словно испуганные голуби, он все еще не забыл то утро, когда бесцельно бродил по улицам Вены и увидел на тротуаре освещенного ранним мартовским солнцем бездомного с усами, как у Маркеса, — тот продавал газеты. Внезапно подул ветер, и несколько газет взмыли в воздух. Он бросился на помощь, успел схватить две-три газеты и вернул их бездомному. «Оставьте себе одну», — сказал ему тогда Маркес.
Гаустин — назовем его так, потому что он и сам прятался за этим именем, словно под шапкой-невидимкой, — спрятал газету и протянул продавцу довольно крупную банкноту. Тот растерянно повертел банкноту в руке и сказал: «Но у меня… не будет сдачи». Это прозвучало настолько абсурдно на фоне раннего венского утра, что оба, не сговариваясь, рассмеялись.
Гаустин любил бездомных и в то же время боялся их. «Любил» и «боялся» — эти слова всегда звучали вместе и всегда в такой очередности. Он любил и боялся бездомных так, как боятся тех, кем уже были, или ожидают, что когда-то ими станут. Он знал, что рано или поздно вольется в их ряды (если использовать знакомое клише). На секунду представил себе длинные шеренги бездомных, марширующих по Кертнерштрассе или Грабенштрассе. Да, он был как они, хотя и несколько особенный. Бездомный без определенного времени жительства, так сказать. Просто по стечению обстоятельств у него водились деньги, не много, но вполне достаточно, чтобы отодвинуть превращение метафизического неудобства в физическое страдание.
Он тогда работал психиатром-геронтологом. Это была одна из его профессий. Я подозревал, что Гаустин тайком использовал истории своих пациентов, чтобы удобно расположиться в них и хоть ненадолго занять чье-то место в прошлом. В его голове беспорядочно перекликалось столько периодов, голосов и мест, что он, не раздумывая долго, просто должен был отдать себя в руки своих коллег-психиатров, пока не совершил нечто такое, из-за чего им придется его прибрать, ибо не останется выбора.
Гаустин взял газету, немного прошел вперед и уселся на скамейку. На нем был темный плащ, из-под которого виднелся высокий ворот свитера, голову прикрывала борсалино, на ногах — старые кожаные ботинки. В руках он держал кожаную сумку благородного неброского красного цвета. Гаустин напоминал прибывшего из какого-то другого десятилетия человека, который только что слез с поезда. Он мог бы сойти за тайного анархиста, стареющего хиппи или проповедника из не очень известного ордена.
Итак, он сел на скамейку и прочитал название газеты: «Аугустинер», издание бездомных. Часть материалов писали именно они, остальное — профессиональные журналисты. На предпоследней странице, внизу в левом углу, в самом незаметном месте — это знают все газетчики — было сообщение. Взгляд Гаустина сразу упал на него. Тонкая улыбка, в которой читалось больше горечи, чем радости, раздвинула его губы. Ему снова придется исчезнуть.
В то время, когда имя господина Альцгеймера упоминалось только в анекдотах (например: «„Какой диагноз тебе поставили?“ — „Не помню. Какое-то мужское имя, но я его забыл“».), в небольшой газетенке появилось короткое сообщение — из тех, которые читало не больше пяти человек, причем четверо из них тут же забывали новость.
Речь шла вот о чем.
Некий врач, д-р Г. из Венской гериатрической клиники в Винервальде, страстный почитатель The Beatles, решил обставить свой кабинет в стиле шестидесятых. Он раздобыл старый бакелитовый патефон, обклеил стены плакатами с изображением битлов и обложки знаменитого «Сержанта Пеппера». Купил на барахолке старый шкаф и расставил на полках всякие безделушки, характерные для того времени: мыльца, сигаретные пачки, целую серию игрушечных мини-«фольксвагенов», розовых «кадиллаков» и «мустангов», а также повесил афиши с кадрами из фильмов и портретами актеров. В статье упоминалось, что кабинет буквально завален старыми журналами, а из-под белого халата доктора торчит высокий ворот водолазки. Разумеется, фотографии не было, весь материал состоял всего из тридцати строчек. Интерес представляло упоминание о том, что, по наблюдениям доктора Г., пациенты с нарушениями памяти подолгу оставались в кабинете, становились разговорчивыми, иными словами, чувствовали себя комфортно. При этом было отмечено, что значительно сократилось количество побегов из этой знаменитой клиники, а ведь до тех пор это происходило довольно часто.
Статья была редакционной, имя автора не упоминалось.
Надо сказать, эту идею я лелеял долгие годы, но кто-то меня опередил. Правда, я замыслил роман, не клинику, но это не имеет значения.
Я всегда старался при случае покупать эту газету. С одной стороны, испытывал симпатию к ее издателям (особая история из другого романа), а с другой — был уверен (личное суеверие), что только таким образом, через газету, ты узнаешь о том, о чем так или иначе должен узнать, ибо в один прекрасный момент оно непременно бросится тебе в глаза. И это чувство меня никогда не подводило.
В статье говорилось, что клиника расположена в Винервальде. Я проверил ближайшие гериатрические центры: там находилось по крайней мере три. И нужный мне, как водится, оказался последним. Я представился журналистом: по сути, не особо солгал, ведь у меня было удостоверение, которое я получил в редакции одной газетенки, чтобы бесплатно посещать музеи. Иногда я даже писал для нее. Но, в сущности, мое занятие писательством имело много общего с журналистикой, но было более безобидным, неопределенным и труднодоказуемым.
Тем не менее я все-таки попал к директору клиники, если честно, не без труда. Когда она поняла, что меня интересует, ее тон тут же стал неприветливым и холодным.
— Человек, которого вы разыскиваете, со вчерашнего дня здесь не работает. Почему? Увольнение по соглашению сторон, — ответила она, используя сухие выражения скользкого чиновничьего языка.
— Его уволили? — искренне удивился я.
— Я вам сказала: по соглашению сторон. Почему вы им интересуетесь?
— Неделю назад мне попался в газете интересный материал… — Еще не закончив говорить, я почувствовал, что совершаю ошибку.
— Тот материал, в котором упоминается о попытках бегства из клиники? Мы подали опровержение.
Я понял, что здесь мне больше нечего делать, а также догадался и о причине увольнения «по соглашению сторон». В дверях я обернулся:
— А как звали того врача?
Но директор уже говорила с кем-то по телефону. Я не сразу покинул клинику: отыскал крыло, где находились кабинеты, и увидел, как рабочий снимает со стены табличку с именем врача. Разумеется, это было именно то имя. Я с самого начала не сомневался.
Напасть на след Гаустина, менявшего десятилетия, как мы меняем самолеты в аэропортах, — такой шанс выпадает единожды в сто лет. Гаустина, которого я сначала придумал, а потом встретил сотканного из плоти и крови. А может быть, наоборот? Не помню. Незримый друг, более реальный и видимый, чем я сам. Гаустин из моей молодости. Гаустин из моей мечты стать другим, обитать в другом месте, другом времени, в других комнатах. У нас с ним имелась общая обсессия, связанная с прошлым. Разница была небольшой, но довольно существенной. Я везде оставался иностранцем, а он прекрасно себя чувствовал во все времена. Я стучался в двери разных лет, а он уже был там, открывал мне, впускал внутрь, а потом исчезал.
Впервые Гаустин мне понадобился, чтобы написать три строчки, которые возникли в голове просто так, словно из другого времени. Долгие месяцы я мучился, пытаясь добавить к ним что-то еще, но так и не смог ничего сочинить.
Однажды я увидел во сне надпись на кожаной обложке: «Гаустин из Арля, XIII век». Помнится, уже тогда я сказал себе: это то, что надо. А потом появился и сам Гаустин, хочу сказать, тот, который походил на него и которому я дал это имя.
Это случилось в конце восьмидесятых.
Я где-то храню эту историю.
Именно так мне хочется вам его представить.
Впервые я увидел его на традиционном литературном семинаре, которые обычно проводят на море в начале сентября. Однажды вечером мы удобно расположились в прибрежном ресторанчике, все до одного — двадцати-двадцатипятилетние, пишущие, неженатые и еще не издавшие свои первые книги. Официант не успевал записывать, мы заказывали ракию и всевозможные салаты. Когда наконец все перечислили и умолкли, молодой человек, который сидел в конце стола и не успел сделать заказ, вымолвил:
— Будьте любезны, принесите мне порцию сметаны.
Он произнес это с небрежностью человека, заказавшего по меньшей мере утку по-пекински или «Блю Кюрасао».
Наступила тишина. Слышно было только, как прилетевший с моря ветерок катал по земле пустую пластмассовую бутылку
— Что вы сказали? — изумленно переспросил официант.
— Пожалуйста, принесите порцию сметаны, — повторил молодой человек с тем же сдержанным достоинством.
Мы изумленно помолчали некоторое время, но вскоре разговоры возобновились и за столом вновь стало шумно. Вскоре вся скатерть была уставлена тарелками и рюмками. Наконец официант принес небольшую тарелочку с голубой каемкой. В центре тарелочки изящно, как мне показалось, высилась горка заказанной сметаны. Молодой человек с явным удовольствием, не спеша, принялся есть сметану, и ему хватило ее на весь вечер.
Это была наша первая встреча.
Уже на следующий день я попытался сблизиться с ним, и вскоре мы совсем забыли о семинаре. Мы оба не отличались разговорчивостью, так что чудесно проводили время, гуляя и плавая, прекрасно понимая друг друга во взаимном молчании. Все-таки мне удалось узнать, что он живет один: отец давно умер, а мать месяц назад с третьей попытки, смогла нелегально уехать в Америку. Он очень надеялся, что на этот раз у нее все получится.
Я также узнал, что он иногда сочиняет истории, посвященные концу прошлого века, — именно так он выразился, и мне с трудом удалось сдержать любопытство, сделав вид что я считаю это вполне естественным. Прошлое как-то особенно интересовало его.
Он любил осматривать заброшенные, необитаемые дома, рылся в развалинах, расчищал чердаки, изучал содержимое старых сундуков и собирал всякую ветошь. Иногда ему удавалось сбыть что-нибудь в антикварных лавках или кому-то из знакомых — так он умудрялся обеспечивать себя. Я подумал, что его скромный заказ в тот вечер доказывал, что вряд ли он полностью мог рассчитывать на этот бизнес. Поэтому когда Гаустин, как бы между прочим, небрежно сообщил, что у него имеются три пачки сигарет высшего сорта известной марки «Томасян» 1937 года, я, как заядлый курильщик, поспешил заявить, что давно мечтаю попробовать столь знаменитые сигареты. Он тут же помчался в свое бунгало, а потом с нескрываемым удовольствием смотрел, как я небрежно прикуриваю от оригинальной немецкой спички производства 1928 года. Коробок он мне подарил вдобавок к сигаретам.
— Ну как тебе дух тридцать седьмого? — спросил он меня.
— Что-то горчит, — ответил я. Сигареты и вправду были крепкими, без фильтра, и страшно дымили.
— Это, наверно, из-за бомбардировок Герники в том же году, — тихо промолвил Гаустин. — А может, из-за дирижабля «Гинденбург», самого большого цеппелина в мире, который взорвался тогда же, кажется, шестого мая, не долетев до земли всего ста метров. На борту было девяносто семь человек. Тогда все радиорепортеры плакали навзрыд прямо в эфире. Думаю, такое оседает на табачных листьях…
Я поперхнулся дымом. Погасил сигарету, но ничего не сказал. Он говорил как очевидец, которому стоило немалых усилий превозмочь боль от случившегося.
Я решил резко сменить тему и впервые спросил, как его зовут.
— Зови меня Гаустин, — сказал он и улыбнулся.
— Очень приятно, Ишмаэль, — представился я, как бы подхватывая шутку.
Но он словно не услышал и заявил, что ему очень понравилось стихотворение с подписью Гаустина. Признаться, мне было приятно.
— Кроме того, — продолжил он совсем серьезно, — там сочетаются мои два имени: Августин-Гарибальди. Родители так и не смогли договориться, как меня назвать. Отец настаивал на имени Гарибальди — он был его страстным почитателем. Мать, кроткая умная женщина, три семестра изучала философию в университете, почитала святого Августина и настояла на том. чтобы к моему имени добавить имя святого. Так и получилось, что отец до самой своей смерти звал меня Гарибальди, а мать, объединив имена раннего богослова и позднего революционера, ласково звала Гаустином.
Вот, в общем-то, и вся информация, которой мы обменялись в те пять-шесть дней, что оставались до конца семинара. Конечно, было еще несколько особенно важных моментов обоюдного молчания, но их трудно пересказать.
Ах да, в последний день состоялся еще один короткий разговор. Из него я узнал, что Гаустин живет в небольшом городке в подножии гор Стара-Планина.
— У меня нет телефона, но письма доходят, — сказал он.
Тогда он показался мне бесконечно одиноким и каким-то… непринадлежащим. Именно это слово пришло мне в голову в тот момент. Не принадлежащий никому и ничему на свете, или, точнее, этому миру. Мы наблюдали красивый закат и молчали. Позади нас из прибрежных кустов поднялось целое облако мошкары. Гаустин проследил взглядом за их полетом и задумчиво сказал, что для нас это обычный закат, а для мошек-однодневок — конец жизни. Или что-то вроде того.
— Очень глупо, — сказал я, — какая-то затертая метафора.
Он удивленно взглянул на меня, но ничего не ответил. И только спустя несколько минут тихо промолвил:
— Они не используют метафоры.
…В ноябре случились события, которые всем известны и уже подробно описаны. Я дни напролет проводил на запруженных радостными людьми площадях и не связывался с Гаустином, хотя и часто вспоминал о нем. Были другие дела: я писал свою первую книгу, к тому же женился. Конечно, это все глупые оправдания. Однако и он не писал мне.
Первое послание от Гаустина я получил второго января 1990 года — рождественскую открытку с черно-белым изображением Снегурочки, которую дополнительно раскрасили. Она напоминала Джуди Гарланд. В руках Снегурочка держала подобие волшебной палочки, которой указывала на крупную надпись: «1929 год». На обороте был адрес и лаконичное поздравление, написанное чернилами по правилам тогдашней орфографии — со всевозможными ятями, юсами и твердыми знаками в конце слова. Послание заканчивалось словами: «Смею называть себя твоим. Гаустин». Я тут же ответил ему: поблагодарил за приятный сюрприз, подчеркнув, что оценил его изящную мистификацию.
Ответ пришел на той же неделе. Я осторожно вскрыл его и достал два листка бледно-зеленого цвета с водяным знаком. На них только с одной стороны изящным почерком с соблюдением старой, если я не ошибаюсь, омарчевской орфографии двадцатых годов прошлого века было написано, что он никуда не выходит, но чувствует себя отлично. Подписался на ежедневную газету «Зора», очень объективно представляющую все события, которую издает господин Крапчев, а также на журнал «Златорогъ», чтобы иметь реальное представление о литературном процессе. Спрашивал, как я отношусь к временному прекращению действия конституции и роспуску парламента югославским королем Александром, о котором писала «Зора». Письмо заканчивалось постскриптумом: Гаустин извинялся за то, что не понял, что я имею в виду, говоря об «изящной мистификации».
Я несколько раз перечитал письмо, повертел его в руках, даже понюхал в надежде обнаружить какой-то признак иронии. Но увы. Если это была игра, то Гаустин приглашал меня принять в ней участие без уточнения правил. Ладно, я решил принять вызов. Так как я ничего не знал о проклятом 1929-м, следующие три дня мне пришлось провести в библиотеке, изучая старые подшивки «Зоры». Я перечитал внимательно все, что касалось короля Александра. На всякий случай бросил взгляд на предстоящие события: «Троцкий изгнан из СССР», «Немцы приняли пакт Бриана — Келлога», «Муссолини подписал соглашение с папой», «Франция отказала Троцкому в политическом убежище». А спустя месяц: «Германия отказала Троцкому в политическом убежище». Я дошел вплоть до двадцать четвертого октября, узнав о крахе на Уолл-стрит. Еще в библиотеке написал короткий и, как мне показалось, холодный ответ Гаустину, где сообщил свое мнение (подозрительно точно совпадавшее с мнением издателя господина Крайнева) о событиях в Югославии, и попросил его прислать материал, над которым сейчас работает, надеясь, что он поможет мне разобраться в том, что происходит.
Следующее письмо я получил спустя полтора месяца. Гаустин извинялся, что болеет какой-то коварной инфлюэнцией и ничем не может заниматься. Между делом спрашивал, как я думаю, примет ли Франция Троцкого. Я долго размышлял, не пора ли прекратить всю эту историю и написать резкое письмо, которое отрезвит его, но, поразмыслив, решил подождать еще немного.
Я дал ему несколько советов по поводу инфлюэнции, которые он и без того прочитал в «Зоре», порекомендовал не выходить на улицу и делать ежевечерние горячие ванночки с добавлением соли. Я также написал, что очень сомневаюсь, что Франция предоставит Троцкому политическое убежище, как, впрочем, и Германия. Когда пришло следующее письмо, Франция действительно отказалась принять Троцкого, и Гаустин восхищался моим колоссальным политическим нюхом. Письмо было длиннее предыдущего из-за еще двух восторженных излияний. Одно касалось только что вышедшего четвертого номера «Златорога» и новой подборки стихов Елисаветы Багряны, а второе — радиоприемнику марки «Телефункен», который Гаустин в данное время пытался починить. Для этой цели он просил прислать ему радиолампу «Вальво» — ее можно найти на складе Джабарова по адресу: улица Аксакова, дом пять. Он подробно описывал демонстрацию в Берлине двенадцатилампового аппарата доктора Рейсера. Этот аппарат принимал на коротких волнах. «С его помощью можно будет слушать концерты из Америки, представляешь? Ты веришь в это?»
На это письмо я решил не отвечать. И он тоже больше мне не писал. Я ничего не получил от него ни на следующий Новый год, ни через год. Постепенно эта история поблекла. И если бы не те несколько писем, которые я все еще храню, то, наверно, я и сам бы в нее не поверил. Но судьба распорядилась иначе. Спустя несколько лет я вновь получил послание. У меня появилось плохое предчувствие, и я не торопился распечатывать конверт, раздумывая, изменился ли Гаустин спустя столько лет или все усугубилось. Я вскрыл конверт только вечером. Там было всего несколько строчек. Привожу их дословно:
Извини, что беспокою тебя, ведь прошло столько времени. Но ты сам видишь, что происходит. Ты регулярно читаешь газеты, и с твоим политическим нюхом наверняка уже давно предугадал бойню, которая предстоит. Немцы стягивают войска к польской границе. До сих пор я не говорил тебе, что моя мать по крови еврейка (ты же знаешь о том, что произошло в Австрии в прошлом году, да и о Хрустальной ночи в Германии тоже). Этот ни перед чем не остановится. Я предпринял все необходимое и завтра рано утром отправлюсь на поезде в Мадрид, потом — в Лиссабон и уже оттуда уеду в Нью-Йорк. На этом прощаюсь.
Сегодня первое сентября.
Утром первого сентября 1939 года Уистен Хью Оден проснулся в Нью-Йорке и сделал в своем дневнике такую запись: «Голова раскалывается. Спал плохо, снилось, что Ч. мне изменяет. В газетах пишут, что Германия напала на Польшу…»
Вот тебе и начало: ужасные сновидения, воина и головная боль.
Эта запись в дневнике Одена попалась мне на глаза, когда я работал в Нью-Йоркской библиотеке. Вообще его дневник хранится в Лондоне, но по счастливой случайности тогда он находился в Нью-Йорке вместе с архивом поэта.
Только дневник может объединить личное и историческое. Мир изменился: Германия напала на Польшу, началась война, болит голова, а этот идиот Ч. имеет наглость изменить мне во сне. Сегодня во сне, а завтра наяву (интересно, думает ли он об этом?). Если вспомнить, Шахрияр в «Тысяче и одной ночи» приказал казнить каждое утро по одной из жен, узнав об измене. Давал ли себе отчет Оден, как много информации в тех двух строчках, насколько они точны и циничны? Всего две строчки о самом важном дне века.
В тот же день, когда головная боль несколько поутихла, он написал:
Здесь все: пивнушка на Пятьдесят второй улице, головная боль, измена и плохой сон, нападение на Польшу в пятницу первого сентября — уже история. Стихотворение так и будет названо: «1 сентября 1939 года».
Как банальное ежедневие становится историей?
Постойте, та самая часто цитируемая строчка «We must love one another or die»[3] в финале стихотворения, которая не нравилась Одену, и он часто убирал ее вообще, — не связана ли она именно с изменой, которая ему приснилась?
Разве хоть кому-то хочется помнить подобные кошмары?
Мне бы хотелось узнать все о том дне, об одном осеннем дне 1939 года. Сидеть с людьми на кухне в разных частях света, пить кофе, жадно читать в газетах обо всем: от войск, собранных на немецко-польской границе, до последних дней летних распродаж и новом баре «Чинзано», который распахнул двери в Нижнем Манхэттене. Осень уже на пороге, проплаченные заранее рекламные заголовки в газетах теперь соседствуют с краткими коммюнике о последних часах Европы.
Первого сентября, но уже в другое время я удобно расположился на траве в Брайант-парке. Пивнушки на Пятьдесят второй улице уже давно нет. Я только что приехал из Европы и чувствую себя совершенно разбитым. В конце концов, душа тоже страдает от смены часовых поясов. Сейчас буду смотреть на лица людей. У меня с собой томик Одена. После целого дня, проведенного в библиотеке, чувствую «неуверенность, страх». Я плохо спал, измена мне не снилась. А может быть, и снилась, но забыл… В мире все так же нестабильно. Местный правитель и правитель одной далекой страны угрожают друг другу. Для этого используют «Твиттер». Достаточно нескольких символов. Никакой прежней риторики, никаких учтивых фраз. Чемоданчик, кнопка и… конец рабочего дня для всего мира. Чиновничий апокалипсис.
Да, нет уже прежних пивнушек, нет старых мастеров. Та война, которая еще только надвигалась, тоже уже закончилась, как закончились и другие войны. И только общая тревожность осталась.
«I tell you, I tell you, I tell you we must die»[4], — доносилась откуда-то песня The Doors, и вдруг мне показалось, что ведется какой-то тайный разговор, что Джим Мориссон фактически спорит с Оденом. Именно этот припев, эта реплика словно старается погасить колебание в той нелюбимой Оденом строчке «We must love one another or die».
У Mориссона нет сомнений, он категоричен: «I tell you we must die».
Позднее мне удалось установить, что, по сути, текст этой песни был написан еще в 1925 году Бертольдом Брехтом и положен на музыку Куртом Вайлем. В 1930 году он лично исполнил его. Успех был умопомрачителен… Но все запуталось еще больше. Оден позаимствовал строчку у Брехта и, в сущности, завел с ним разговор. Так Брехт в 1925-м и Мориссон в 1969-м отправились вслед за смертью. «Говорю тебе, мы должны умереть». На их фоне Оден не столь категоричен, он все еще дает шанс: «Мы должны любить друг друга или умереть». Только перед войнами, даже непосредственно накануне, человек склонен надеяться. Первого сентября 1939 года мир, вероятно, еще можно было спасти.
Я приехал в Нью-Йорк второпях, как обычно приезжал в этот город — убегая, в поисках чего-то другого. Я убежал с континента прошлого туда, где, как говорят, прошлого там нет. Хотя между делом его и там поднакопилось. Со мной был желтый блокнот, и я разыскивал одного человека. Мне очень хотелось рассказать обо всем, пока не изменила память.
Несколькими годами ранее я приехал в город не знавший 1939 года. В этом городе прекрасно жить, но еще прекраснее — умирать. Этот город спокоен, как кладбище. «Ты не скучаешь?» — спрашивают меня по телефону. Скука — символ этого города. В нем скучали Канетти, Джойс, Дюрренматт, Фриш и Томас Манн. Как-то неловко сравнивать свою скуку с их скукой. «Нет, не скучаю», — отвечаю я. Кто я такой, чтобы скучать? Хотя, честно говоря, где-то в глубине душе мне очень хочется испытать роскошь скуки.
Прошло достаточно времени с тех пор, как я потерял следы Гаустина в Вене.
Я очень надеялся, что он даст мне знак, напомнит о себе. Я просматривал страницы самых непопулярных газет, но он явно стал очень осторожным. В один прекрасный день я получил почтовую открытку без обратного адреса: «Привет из Цюриха. Я задумал кое-что необычное. Если получится, непременно напишу».
Это мог быть только он. В следующие месяцы от него ничего не приходило, но я поторопился принять приглашение приехать ненадолго в их «Дом литературы».
Таким образом, у меня был целый месяц. Я гулял по пустынным воскресным улицам, радовался солнцу, которое зависало над холмом, и можно было на закате наблюдать, как далеко-далеко фиолетовая тень постепенно укутывает вершины Альп. Теперь я понимал, почему под конец жизни все старались перебраться именно сюда. Цюрих очень хорош для того, чтобы здесь стариться. И умирать тоже. Если существует какая-то возрастная география, то она, по-моему, должна распределяться следующим образом: Париж, Берлин и Амстердам со всей их неформальностью, запахом травки, пивом на лужайке Мауэрпарка, блошиными рынками по воскресеньям и фривольностью секса — для молодости. Потом их следует менять на Вену или Брюссель. Замедленный ритм жизни, удобство, трамваи, действующие медицинские страховки, учебные заведения для детей, карьера, еврочиновники… Для тех, кто еще не готов стареть, существуют Рим, Барселона, Мадрид. Качественная еда и теплые послеобеденные часы компенсируют шум, постоянное движение и легкий хаос. Для поздней молодости я еще прибавил бы Нью-Йорк. Да, я считаю его европейским городом, по стечению обстоятельств оказавшимся за океаном.
Цюрих — город для старения. Мир замедлил бег, река жизни уютно устроилась в озере, поверхность уже не идет рябью, все неспешно, спокойно, стала доступна роскошь скуки, а солнце стоит над холмом, согревая старые косточки. Время пребывает в своей относительности. Нет ничего случайного в том, что два явления XX века, связанные с временем, возникли именно здесь, в Швейцарии: теория относительности Эйнштейна и «Волшебная гора» Томаса Манна.
В Цюрих я приехал не умирать, совсем наоборот. Мне нужно было закончить роман, который я забросил как раз посередине. Мне была очень нужна эта пауза. Я бродил по улицам Цюриха, размышляя над романом и надеясь встретить Гаустина. Просто вот так, неожиданно, на мини-поезде, идущим в Цюрихберг, или на кладбище Флунтерн, на могиле Джойса. Я провел там несколько дней, сидя после полудня рядом с курящим Джойсом, положившим ногу на ногу, с книжкой в правой руке. Он только на секунду оторвал взгляд от книги, словно дожидаясь, когда растает дым от сигареты, застлавший строчки на странице. Глаза за стеклами очков чуть прищурены. И ты ожидаешь, что вот сейчас он посмотрит на тебя и что-то скажет. Этот памятник я считаю одним из самых живых надгробий, которые мне доводилось видеть. Я посещал многие кладбища в разных городах, как любой, кто боится смерти или процесса прощания с жизнью (кто знает, чего мы больше боимся: самой смерти или процесса умирания), кто хочет увидеть логово своего страха, дабы убедиться, что это место тихое и спокойное и создано все-таки для людей, для их вечного покоя… Все равно с таким местом надо свыкнуться, хотя это и невозможно. Разве не странно, сказал мне однажды Гаустин, что всегда умирают другие, а не мы…
Итак, мне не повезло встретить Гаустина ни на кладбище, ни на Seilbahn[5] на Цюрихберг. Мое пребывание в Цюрихе подходило к концу. Мы сидели с одной болгаркой в кафе «Рёмерхоф» и болтали, не боясь, что нас кто-нибудь поймет. В этом преимущество нераспространенного языка — уверенность, что окружающие не разберут, о ком или о чем ты сплетничаешь. Мы смело обсуждали посетителей кафе и некоторые швейцарские странности, а также сетовали по поводу того, как неудобно быть болгарином. Эта благодатная тема способна заполнить любую паузу в разговоре. Для болгарина жаловаться — это как для англичанина беседовать о погоде: всегда к месту.
Но вдруг к нам повернулся достолепный, красиво постаревший господин, который до этого спокойно пил кофе за соседним столиком, и мягким голосом произнес по-болгарски (вообще-то слова «мягкий» и «болгарский» обычно не сочетаются):
— Простите, что я вас невольно подслушал, но мне трудно заставить себя не делать этого, когда звучит красивый болгарский язык.
Некоторые голоса тут же выдают свое происхождение: этот принадлежал представителю старой эмиграции. Удивительно, как им удается говорить по-болгарски без акцента, лишь изредка гласные выдавали язык пятидесятых-шестидесятых годов, как бы покрывая его легкой патиной.
Неловкость, которую мы испытали, будучи застигнутыми врасплох, быстро рассеялась. Все-таки этого господина мы не обсуждали.
И завязалась беседа, обычная для случайно встретившихся соотечественников. Мне досталась роль скорее слушателя. Прошел час, но что такое час в сравнении с годами разлуки. Наша дама, извинившись, ушла. Мы уселись за один столик и продолжили.
— Пожалуйста, наберитесь терпения, — попросил мой визави. — Я только закончу свою историю и оставлю вас в покое.
Разумеется, терпения мне было не занимать.
Когда мы только завели разговор, солнце спокойно дремало в витринах кафе и на циферблате, показывающем три часа дня. Потом тени от бокалов начали понемногу удлиняться, наши тени тоже вытянулись. Становилось прохладно, но вечер не спешил наступать, милостиво дав возможность закончить историю длиной в пятьдесят лет.
Мысль моего собеседника работала беэупречно, временами он делал паузу, соображал, как лучше выразиться:
— Нет, нет, сейчас перевожу с немецкого, подождите немного, я соображу, как сказать… Ах да, вот нужное слово… — И продолжал беседу.
Он был сыном ныне забытого болгарского писателя и дипломата и провел детство накануне войны в посольствах Европы. Мне доводилось слышать имя его отца, и моего собеседника это явно обрадовало, хотя он и не подал виду.
Потом началась классическая болгарская история. После 1944 года отца уволили с работы, судили. Он прошел через концлагерь Белене, вернулся напуганный и сломленный. Квартиру конфисковали и отдали «правильному» писателю, а их семью отправили жить куда-то на окраину.
— Отец никогда не рассказывал о лагере, — произнес мой собеседник, назову его господин С. — Помнится, однажды мать сварила картошку и извинилась, что, кажется, не доготовила. «Ничего, — обронил отец, — я и сырую ел, помнится, рылся в земле, как кабан». — После этих слов господин С. умолк, как человек, сказавший больше, чем нужно.
Он и сам, как полагается, отсидел в тюрьме пятнадцать месяцев — сначала как сын своего отца, а потом на всякий случай, после венгерских событий. Через какое-то время жизнь вроде стала постепенно налаживаться. Он решил не думать о тюрьме, о слежке, которая продолжалась, но однажды ночью, ожидая последний трамвай, вдруг заметил на остановке какую-то совершенно пустую витрину и засмотрелся в нее. Витрина слабо освещалась одной-единственной лампочкой, которая одиноко покачивалась на шнуре. Больше там ничего не было.
Лампочка, шнур и пустая витрина.
Он не мог отвести взгляд. Словно во сне услыхал скрежет трамвая, который остановился, открыл двери, подождал немного и уехал. Стоял и смотрел на висящую на шнуре лампочку в пустой витрине.
— И тогда, — сказал он, — в голове молнией вспыхнула мысль, которой я всегда боялся и скрывал даже от самого себя: нужно бежать отсюда. Да, именно вспыхнула молнией, — повторил он и засмеялся. — Это случилось семнадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Мне тогда было тридцать три.
С тех пор он не мог думать ни о чем другом, у него созрел план. Нужно было сменить работу, попытаться попасть в качестве наемного рабочего в Восточную Германию. И попрощаться со всеми, но так, чтобы никто ничего не понял.
Сначала с лучшим другом, потом с женщиной, с которой состоял в близких отношениях. Не сказал никому ничего, даже домашним. Когда собрался уезжать, отец крепко обнял его, задержав дольше обычного. А мать набрала ковшик воды и, по старому болгарскому обычаю, плеснула за порог на удачу. Прежде она никогда так не делала… Больше они не виделись.
Он купил билет на поезд, идущий в ГДР, но сошел в Белграде — вроде купить сигарет — и растворился в толпе. Чемодан остался в поезде. Отец до войны был послом в Белграде, здесь господин С. провел первые годы жизни. И еще он помнил, как узнал о войне: первого сентября 1939 года пришла телеграмма дипломатической почтой.
— В детстве я думал, что именно так и начинаются войны — приходят телеграммы. С тех пор я их не люблю, — сказал господин С.
Когда спустя несколько месяцев мытарств и перипетий он добрался до Швейцарии, его встретил старый приятель отца. Именно в этот день на этом самом месте он пил с ним первый свой кофе в Цюрихе. И тогда тоже светило жаркое солнце. С тех пор он всегда старается приходить сюда в этот день.
А колебания, тоска? Хотя бы вначале.
— Нет, — быстро ответил он, словно заранее готовился к ответу. — Нет, никогда, никогда. Этот мир всегда мне был интересен, вызывал во мне любопытство, я жил в нем ребенком, говорил на его языке. В конце концов, там, откуда я сбежал, меня пятнадцать месяцев держали в тюрьме. Я сбежал из тюрьмы. — Мой собеседник произнес все это слишком быстро, и я усомнился, что он перестал думать об этом.
Господин С. рассказал, как обедал в Лондоне с другом Георгием Марковым за три дня до того, как его убили. Эта история явно продолжала будоражить моего собеседника и вызывала ужас.
— Я был на машине, и Джерри — так мы его называли — хотел поехать со мной. У него были какие-то дела в Германии. Но он мог только через три дня, а мне нужно было срочно возвращаться. Мы отправились к его шефу в офис Би-би-си, Джерри хотел спросить, не отпустят ли его раньше. Ему поставили условие найти себе на это время замену, но он махнул рукой и отказался от затеи. Я уехал один. В Германии я провел несколько дней, потом отправился в Цюрих. На вокзале купил газету, открыл ее и увидел фотографию Джерри. Тот, с кем мы обнялись на прощание неделю назад, был мертв…
Разговор постепенно перешел на другие темы. Стало совсем темно, и мой собеседник вдруг спохватился, что забыл позвонить жене. Когда мы прощались, он неожиданно сказал:
— Знаете, я знаком, даже дружу с одним нашим соотечественником. Он, как и вы, интересуется делами давно минувших дней. Я ему немного помогаю, он создает клинику «Лечение прошлым», так он ее называет…
— Гаустин?! — почти выкрикнул я.
— Вы его знаете? — удивился господин С.
— Его никто не знает, — немного помолчав, ответил я.
На этот раз Гаустин выбрал способ явиться мне в кафе «Рёмерхоф» в Цюрихе под видом случайной послеполуденной встречи с господином С., эмигрантом из Болгарии.
Я храню блокнот с записью беседы с господином С. Короткие заметки я набросал уже после встречи. Впоследствии мне некоторое время не давал покоя вопрос, почему он так быстро перестал тосковать по своему болгарскому прошлому. Я записал, что, наверно, если хочешь уцелеть на новом месте, нужно отсечь прошлое и бросить его на съедение собакам. (Я так не смог.) Ты должен быть беспощадным к прошлому. Потому что и прошлое беспощадно. Это просто какой-то ненужный орган, аппендикс, который со временем может воспалиться и доставить массу неприятностей. Если можно без него, лучше избавиться раз и навсегда. Если нельзя, то сиди смирно и терпи. Интересно, думал ли об этом господин С., когда в ту софийскую ночь стоял перед пустой витриной с одной лампочкой? Просветление наступает по-разному.
Старый господин С. прожил долгую жизнь и свои последние дни собирался провести в клинике «Лечение прошлым», той самой, которую помог создать Гаустину. Мне кажется, он ушел из жизни счастливым, пребывая в каком-то только ему известном воспоминании.
Мы с Гаустином стояли у его кровати. Господин С. попросил ломтик поджаренного хлеба. Правда, ему уже целый месяц ставили капельницы, и он совсем не мог есть, но одного запаха было достаточно.
Он снова ребенок. Отец возвращается домой с гонораром за какой-то перевод. На все деньги накупил в магазине масла и варенья. Через несколько дней им придется сидеть на одной картошке. Но сейчас отец подсушил большой ломоть хлеба, густо намазал маслом и вареньем. Им хорошо вдвоем, они весело смеются. Отец, обычно скупой на ласку, сажает его на плечи. Так они расхаживают по комнате, останавливаются, и маленький С. в упор разглядывает светящуюся лампочку, до которой достает головой…
На следующий день прямо с утра я отправился на Гелиосштрассе — господин С. дал мне адрес. Легко нашел персиковый дом на западном берегу озера. Дом стоял на холме, несколько в стороне от других построек, массивный и вместе с тем светлый. У него было четыре этажа и еще один — мансардный. На втором этаже имелся общий балкон, а на остальных — небольшие балкончики. Все окна смотрели на юго-запад что до бесконечности продлевало световой день, и последние синеватые отблески уходящего дня изо всех сил старались подольше задержаться в нем. А светло-синие деревянные крылья ставен мягко контрастировали с бледно-персиковыми стенами.
Поляна перед домом была усыпана незабудками, кое-где вспыхивали пионы и крупные маки. Мелкие синие незабудки выделялись на фоне швейцарского зеленого (я убежден, что такой цвет существует, и удивляюсь, как до сих пор никто его не запатентовал). Интересно, можно ли считать шуткой тот факт, что поляна перед геронтопсихиатрическим центром засажена незабудками? Я поднялся на последний этаж, где находилась клиника Гаустина (аренда была оплачена на несколько лет вперед господином С.), нажал на звонок, и Гаустин собственной персоной в своей неизменной водолазке и больших круглых очках открыл мне дверь.
— Разве ты не уехал в Нью-Йорк в тридцать девятом? — спросил я небрежно. — Когда вернулся?
— После войны, — невозмутимо ответил он.
— И что мы сейчас будем делать?
— Комнаты разных периодов. На первое время…
— Комнаты для лечения прошлым? Звучит как название.
— Да, комнаты для лечения прошлым. Клинику «Лечение прошлым». Или город… Останешься?
Я недавно развелся с женой. Хотел попробовать жить на средства от выдуманных историй. Мне очень нравились шестидесятые, я легко увлекался любым прошлым. Разумеется, какие-то периоды я предпочитал другим… Так что мне ничто не мешало остаться здесь ненадолго, на несколько месяцев, не больше. (Я вспомнил Ганса Касторпа и его желание побыть на Волшебной горе всего три недели…)
Гаустин занимал одну из трех квартир на третьем этаже. Самое маленькое помещение у входной двери — кладовка, как он его определил, хотя вряд ли оно когда-нибудь исполняло такую функцию, — служило ему кабинетом. Остальные три комнаты, как и коридор, находились в другом времени. Открываешь дверь и попадаешь прямиком в XX век, в середину шестидесятых. В прихожей — портманто, облицованное «вафельками» темно-зеленого цвета, типичное для того времени — у нас дома был такой. Нужно сказать, что, хотя я родился в конце шестидесятых, помню этот период от начала и до конца, он — часть моего болгарского детства. И это не связано с мистикой, хотя я продолжаю верить, что воспоминания передаются по наследству по прямой линии: воспоминания родителей становятся твоими. Причина тривиальная: шестидесятые, как и все остальное у нас, немного запоздали и появились в Болгарии где-то уже в семидесятые.
На вешалке висело короткое светло-зеленое пальто с двумя рядами деревянных пуговиц. Помнится, я тем утром, когда впервые вошел в квартиру, буквально остолбенел. Это было пальто моей матери. Вот сейчас откроется дверь в гостиную, блеснет типичное рельефное стекло, и появится она — молодая, двадцати с лишним лет, намного моложе меня нынешнего. Хотя когда твоей матери всего двадцать, ты тут же становишься ребенком и в этот момент удивления и радости не знаешь, что делать: обнять ее или просто небрежно произнести: «Мам, я вернулся, пойду в свою комнату». Все это продолжалось секунду… или минуту.
— Добро пожаловать в шестидесятые, — сказал Гаустин, пряча улыбку при виде оцепенения, настигшего меня в прихожей данного десятилетия.
Мне не хотелось расставаться с этой волшебной метаморфозой, поэтому я тут же свернул в детскую. Две кровати, стоящие под углом, покрытые желтой накидкой из мохнатой синтетической ткани. Между кроватями — небольшой комод для постельных принадлежностей. Кровати утыкались в этот комод. Я взглянул на Гаустина, он кивнул, и я бросился на кровать как был — в пиджаке и ботинках. И мое пятидесятилетнее тело тут же стало восьмилетним, утонув в щекочущих волокнах покрывала…
Обои… Как я мог забыть… Обои были настоящим откровением. Их рисунок здесь — за́мок и зеленые лианы — очень напоминал рисунок обоев в моей комнате: светло-зеленые ромбы, вьющиеся растения. Только вместо замка на берегу озера стоял домик. Стократно повторяющиеся зеленые лесные домики у зеленого озера. Пока я засыпал, переносился в домик на обоях, но утром неприятный звон будильника вырывал меня из сна и вышвыривал в квартиру панельного дома. Я невольно взглянул в сторону письменного стола: да, будильник был там, но не тот же самый, а… как бы сказать поточнее… более пестрый, какой-то западный, с Микки-Маусом на циферблате. И вот тут начинались различия. У мальчика, которым я не был, имелась целая коллекция блестящих машинок цвета «метализе» (так мы его называли), как у настоящих машин. У них были открывающиеся дверцы и резиновые колеса. Здесь присутствовали и «форд-мустанг», и «порше», и «бугатти», и «опели», и «мерседесы». Обнаружился даже маленький металлический «роллс-ройс»… Я знал все об этих моделях. Знал, какую скорость они развивают. Сколько километров в час (самое важное — за сколько секунд разгонятся до сотни) и прочее. У меня была такая же коллекция, только на вкладышах от жвачек.
Я встал с кровати и взял со стола машинку. У одного моего одноклассника была точно такая же, ему привез ее из заграницы отец, работавший дальнобойщиком. О, как здорово было иметь отца-дальнобойщика или дядю — водителя фуры, который постоянно ездит в непонятную страну Заграницу и привозит оттуда настоящие джинсы «Левис», шоколадки-пирамидки «Тоблерон» — я их, кстати, никогда не любил, — поющие и светящиеся венецианские гондолы, которые использовались в качестве ночников, пепельницы в виде Акрополя и так далее.
Обязательно полагался и старый номер журнала «Неккерман», по сути немецкий каталог товаров, которыми ты никогда не сможешь обладать, так что каталог сразу терял свое торговое предназначение, становясь всего лишь украшением интерьера. И эротики — добавил бы я с высоты своих малых лет, особенно когда речь шла о разделе дамского белья. Я хорошо помню, что у моего одноклассника журнал лежал в гостиной на маленьком столике с мраморной столешницей, рядом с телефоном, который когда-то тоже служил украшением. Но подлинным сокровищем был не телефон, а «Неккерман». Я отлично понимал, что никогда не смогу иметь все эти блестящие вещи из каталога, но мне важно было знать, что где-то существует мир, в котором они есть.
Плакаты на стенах этой комнаты тоже отличались. Команду «Левский» сезона 1976/77 года в моей детской, которую я вырезал из какой-то газеты, заменил «Аякс» 1967/68 года. Огромный красочный плакат с автографом самого Йохана Кройфа, кумира моего отца, что означало, и моего кумира тоже. Я был Кройфом, а мой брат — Беккенбауэром.
У меня на стене висел плакат The Beatles, самая ценная моя западная вещь, которую я выменял у одноклассника, сына дальнобойщика, за восемнадцать стеклянных шариков. У мальчика из зеркального западного мира плакаты на стене были развешаны беспорядочно, но при ближайшем рассмотрении они могли составить целый роман о его переходном возрасте. Здесь были и Бэтмен, и Супермен (которые отсутствовали в моем восточном детстве, их заменяли Виннету и Марко Королевич), рядом красовался «Сержант Пеппер». На него посматривала кукольная черно-белая Брижит Бардо из какого-то фильма Роже Вадима, идущая по пляжу с развевающимися волосами, еще три мощные красотки, которые были мне незнакомы, наверное, какие-то модельки шестидесятых, и Боб Дилан в кожаной куртке и с гитарой. У меня был Высоцкий.
— Да, совершенно мальчишечья комната, — заметил я.
— У нас есть и девчачья, если хочешь лицезреть Барби и Кена. Идем дальше.
Дальше была гостиная — просторная и светлая. В углу рядом с окном — филодендрон и камыш в высокой керамической вазе на фоне фотообоев, они снова перенесли меня в детство. Я вспомнил, как мы протирали листья филодендрона (какое название!) и фикуса тряпкой, смоченной пивом. Кто-то сказал, что так нужно, и во всех гостиных тогда воняло пивом. Но подлинным откровением и вместе с тем неприкрытым китчем были фотообои. Нам их привез друг отца, дальнобойщик. На них был изображен осенний лес с проглядывающим сквозь деревья солнцем. У моего одноклассника на фотообоях раскинулся гавайский пляж с красивой девушкой на переднем плане. Стену гостиной тоже украшал бесконечный пляж и закат над океаном. А что еще повесить на стену в Швейцарии? Уж точно не Маттерхорн и Альпы…
А вот и маленький квадратный телевизор на четырех ножках.
— «Опера»? — вопросительно смотрю на Гаустина.
— Нет, «Филипс», — отвечает он. — Узнай, кто у кого слизал.
И действительно, форма и все остальное — одно к одному, отдел технического шпионажа республики не дремал. Но вот эти кресла «Тюльпан» — кто знает, почему наши не украли идею, — я видел только в фильмах и в каталоге «Неккерман». Изящные, аэродинамические, какие-то космические, на одной ножке, скорее стебле, с темно-красной обивкой. Конечно, я тут же уселся в одно из них. И сразу захотелось взять со стола шоколадную конфету в блестящем фантике.
Я протянул было руку, но остановился.
— А конфеты какого времени?
— Свежие, — усмехнулся Гаустин, — из шестидесятых.
Интересно, у прошлого есть срок годности?
Гостиная была огромной. Раздвижные двери отделяли восточную часть, превращенную в нечто вроде кабинета и библиотеки. На высоком столике стояла небольшая пишущая машинка красного цвета марки «Оливетти Гермес Беби» с заправленным внутрь листом белой бумаги. Мне вдруг захотелось — я ощутил это желание пальцами — что-нибудь напечатать. Почувствовать сопротивление клавиш, услышать звоночек в конце строчки и повернуть металлический рычажок. Желание из того времени, когда все эти действия требовали физических усилий.
— Кабинет — моя придумка, — признался Гаустин. — Мне всегда хотелось иметь свою комнату, небольшой кабинет с книжными полками и такую пишущую машинку. Не совсем в стиле шестидесятых, тогда книги хранили повсюду, где придется: на столе, на полу… Но должен тебе признаться: пишущая машинка пользуется огромным успехом. Все умиляются, заправляют бумагу, стучат по клавишам.
— Что пишут?
— Чаще всего свое имя. Людям нравится видеть свое имя напечатанным. Разумеется, это относится к тем, кто находится в ранней фазе болезни. Другие просто бьют по клавишам.
Я вспомнил, что именно так и поступал с машинной матери, и получался какой-то особенный текст
ЖГМЦЦЦРТ №№№№ ККТРР-
ПХ ГГФПР 111111111....
ВНТГВТГВНТГГГГ777РРР_
Возможно, это был какой-то код который мы никогда не разгадаем.
— Почему именно Швейцария? — спросил я Гаустина, когда мы сидели в гостиной шестидесятых.
— Считай, все дело в моем сентиментальном отношении к «Волшебной горе». Я пробовал и в других местах, но здесь нашелся тот, кто поверил в меня и вложил деньги. Здесь достаточно людей, готовых заплатить за возможность умереть счастливыми.
Удивительно, насколько Гаустин иногда бывает циничным.
— Тогда сохраним наше сентиментальное отношение к «Волшебной горе», — сказал я.
По правде говоря, я считал Швейцарию идеальной страной из-за нулевой степени времени. Страна без времени может быть заполнена всевозможными временами. Ей удалось преодолеть все, в том числе и XX век, без особых потрясений, которые обычно надолго привязывают тебя к определенным годам.
— Работы много, — сказал Гаустин, протирая стекла очков. — Здесь ты видишь шестидесятые среднего класса. Былое обходится очень дорого, поэтому не все могут себе его позволить. Но ты наверняка догадываешься, что далеко не у каждого прошлое и молодость были такими. Нужно располагать шестидесятыми рабочих, а также студенческими комнатами… Также шестидесятыми живших в Восточной Европе, то есть нашими шестидесятыми… Если дела пойдут хорошо, — продолжал Гаустин, — мы откроем такие клиники в разных странах. Прошлое есть и у маленьких поселений. Повсюду построим дома разных лет, объединим их в кварталы. У нас будут маленькие города прошлого, может даже целое государство. Специально для тех, кто теряет память, страдает Альцгеймером, разными деменциями. Для тех, кто уже живет только в настоящем своего прошлого. И для нас, — помолчав, продолжил он, выпуская длинную струю дыма. — Я считаю, что люди, теряющие память, попадают в клинику неслучайно… Они тут для того, чтобы сообщить нам что-то. И поверь, очень скоро многие сами начнут уходить в прошлое и терять память по своей воле. Наступают времена, когда все большему количеству людей будет хотеться спрятаться в пещере времени, вернуться назад. Впрочем, не от хорошей жизни. Мы должны подготовить своеобразные бомбоубежища, чтобы можно было укрыться в прошлом. Если хочешь, назовем их укрытиями или убежищами во времени.
Тогда я не понял, что он имеет в виду. Точно так же, как никогда не понимал, когда он шутит и шутит ли вообще.
По мнению Гаустина, для нас прошлое уже ушло, и даже когда мы попадаем туда, дверь остается открытой, можно легко вернуться назад. Для потерявших память эта дверь навсегда захлопнулась. Для них прошлое — родина, а настоящее — чужбина. Единственное, что можно сделать в этом случае, — создать пространство, совпадающее с их внутренним временем.
— Если внутри я сохранил шестьдесят пятый, когда мне было двадцать и я снимал чердачное помещение где-то в Париже, Кракове или недалеко от Софийского университета, — сказал Гаустин, — нужно устроить его хотя бы в рамках одной комнаты. Кто знает, оказывает ли это лечебное воздействие, восстанавливает ли нейроны. Но люди получают право на счастье, на воспоминание о счастье, если быть точным. Мы предполагаем, что воспоминание о счастье — счастливое воспоминание, но кто знает. Вот увидишь, как люди начнут вспоминать, рассказывать, притом что некоторые из них молчали многие месяцы.
— О, я помню этот абажур: он висел в гостиной, потом брат попал в него мячом, а потом… Откуда у вас наш диван?.. Его нужно немного подвинуть, вот так, поближе к стене…
Я попросил сигарету, а ведь бросил курить пять лет назад, но сейчас, черт возьми, мы в другом времени до того, как я от них отказался. Даже до того, как начал курить, если быть точным, но это уже детали. Мы молча курили, глядя, как сигаретный дым из шестидесятых закручивается под круглым абажуром. На столике лежали небрежно брошенные номера Time и Newsweek 1968 года. Всю последнюю страницу занимала реклама «Pall Mall Gold», с длинным фильтром. Надпись гласила: «Because it’s extra long at both ends»[6].
Я вспомнил, что, когда мы давным-давно впервые встретились с Гаустином, он предложил мне сигареты «Томасян» 1937 года. Все-таки мы продвинулись на тридцать лет. Я хотел ему напомнить об этом, но сдержался: мелькнула мысль, что он просто странно посмотрит на меня, как будто ничего подобного не происходило, и промолчит.
— Знаешь, — он закурил новую сигарету, как бы немного откладывая следующее предложение (я помню этот трюк из фильмов шестидесятых-семидесятых годов: глубоко затягиваешься, потом пауза, потом задерживаешь дым в легких и долго выдыхаешь, прищурившись), — мне понадобится твоя помощь.
Предложение, от которого невозможно отказаться, как говорили в моей любимой сцене одного фильма. Но я продолжал делать вид что сержусь.
— В таком случае мог бы дать знак. Ведь я нашел тебя совершенно случайно.
— Иначе и быть не могло. Ведь это ты меня придумал, — ехидно хмыкнул он. — Я время от времени читаю твои книжки, слежу за интервью, которые ты даешь. Кроме того, ты в каком-то смысле мой крестный, иначе меня до сих пор звали бы Августином-Гарибальди, забыл?
И правда, никогда не знаешь, когда Гаустин шутит.
— А что пили в шестидесятых? — спросил я.
— Всё пили, — сказал он, достал из бара бурбон «Четыре розы» и разлил его по хрустальным стаканам. — Ты же понимаешь, что со всеми этими диванами, столиками, абажурами, настольными лампами и бурбоном, с музыкой и поп-артом шестидесятых мы справимся, но прошлое больше, чем декорация. Нам понадобятся разные истории. Много историй. — Гаустин погасил сигарету и тут же взял следующую (я и забыл, как много курили в шестидесятые). — Нам понадобится масса сведений о быте, ежедневном быте, запахах, звуках, молчании, лицах людей — тех сведений, которые активизируют память, mixing memory and desire, как говорил сам знаешь кто. Ты же знаешь о капсулах времени, которые зарывали когда-то. Ну, что-то вроде того. Путешествуй, собирай истории и запахи: нам нужны истории разных лет, с «предчувствием чуда» — так вроде я выразился в одном твоем рассказе? — засмеялся он. — Разные истории — большие и маленькие, светлые — пусть на этот раз они будут более светлыми. Все-таки для некоторых из прибывающих сюда они станут последними.
Снаружи неожиданно стемнело. Облака над озером быстро сгустились, и полил дождь. Гаустин встал и закрыл окно.
— Интересное совпадение, — сказал он, глядя на календарь Pan Am Airlines с изображениями моделей с разных континентов, — в шестьдесят восьмом году сегодняшняя дата тоже приходилась на четверг. Помнишь, тогда тоже шел дождь.
Я поднялся. Прежде чем мы распрощались, он сказал как бы между прочим:
— Это неправда, что прошедшее нельзя повторить. Можно. Именно этим мы и займемся.
Итак, мы с Гаустином создали первую клинику «Лечение прошлым». По сути, создал ее он, я выступал лишь в роли помощника, собирателя былого. Не могу сказать, что все далось легко. Нельзя просто кому-то сказать: это твое прошлое 1965 года. Нужно знать истории, а если нельзя их заполучить, придется просто сочинять. Необходимо располагать всей информацией о каждом конкретном годе. Какие прически тогда носили, насколько острыми были носки туфель, как пахло мыло — требовалось хорошо разбираться в запахах. Какая выдалась весна: дождливая или сухая, какие температуры отмечены в августе. Какие эстрадные песни пользовались популярностью. Какими были самые важные события, и не просто новости, а слухи, городские легенды. Усложняло дело то, что ты не знал, какое именно прошлое тебе необходимо: восточное, если ты жил по ту сторону стены, или, наоборот, то, в котором тогда было отказано, а тебе хотелось им пресытиться, вроде недоступных бананов — они снились всю жизнь.
Прошлое — это ведь не только то, что с тобой случилось, но и то, что ты всего лишь себе придумал.
Был такой случай с Мирчей из Турну-Мэгуреле. Он помнил только то, чего с ним никогда не случалось. И ничего из соцвремен. Он не помнил, как вкалывал на заводе, не помнил бесконечных собраний, банкетов, демонстраций и холодных цехов. Все это он стер из памяти, когда мозг его еще работал. Когда память потихоньку начала бледнеть, остались только вещи, о которых он грезил (ничего не поделаешь, так он выразился). Уже тогда он знал все об Америке и боготворил ее. Говорил, что всегда чувствовал себя американцем. Один из его друзей сбежал в Нью-Йорк, и они иногда обменивались письмами. Друг постоянно жаловался: и то ему не нравится, и се, и это не по душе… Наконец Мирча не выдержал и написал ему: «Дурень, и чего ты торчишь там, только место занимаешь… Давай, возвращайся, поменяемся местами. Судьба отпустила один-единственный случай на весь Турну-Мэгуреле, и он достался такому мудаку, как ты. Чего ты все время ноешь?»
Сын привез Мирчу в клинику, и тот чувствовал себя здесь как дома. Среди всех этих плакатов, диванов, стульев и пластинок… В прошлом, которое в действительности ему не принадлежало. Малейшие его детали он помнил, а вот из жизни в Турну-Мэгуреле — ничего. Выдуманное им, но не принадлежавшее ему навсегда запечатлелось у Мирчи в памяти, а настоящее ушло, растаяло. Он продолжал ходить по улицам, которые знал только по книгам и фильмам, сидел допоздна в клубах Гринвич-Виллиджа, со всеми подробностями описывал знаменитый концерт Саймона и Гарфункеля, который прошел в 1981 году в Центральном парке, куда его нога никогда не ступала, или рассказывал о женщинах, с которыми ни разу не встречался. Здесь, в клинике, он был белой вороной, впрочем, в свое время такой же вороной он был и в своем румынском городке…
Все случившиеся истории похожи друг на друга, каждая неслучившаяся не случилась по-своему.
Эта работа была идеальной для меня. В конце концов, я всегда занимался чем-то подобным — фланировал по событиям прошлого. (Втайне от Гаустина скажу, что создал его именно ради того, чтобы он придумал для меня это занятие.) Я мог путешествовать, гулять вроде как бесцельно, записывать самые незначительные события и отмечать мельчайшие подробности. Собирать гильзы 1942 года или подробно рассматривать, что осталось от потрепанного, но такого важного для всех нас 1968-го. Прошлое быстро улетучивается, выветривается подобно духам в открытом флаконе. Но если у тебя хорошее обоняние, ты всегда можешь ощутить его легкий запах. «У тебя нюх на прошлое, — сказал однажды Гаустин, — нюх на другие времена. Он мне нужен».
Так я стал кем-то вроде охотника на прошлое.
Спустя годы я понял, что оно прячется в послеполуденном времени (свет в эти часы ложится особенным образом) и в запахах. Учитывая это, я и расставлял капканы.
«То, что я задумал, не шоу, — говорил Гаустин, — во всяком случае, не „Шоу Трумана“, не „Гудбай, Ленин“ и не „Назад в будущее“… — (Некоторые критики пытались протолкнуть и такие версии.) — Никаких камер, никаких телетрансляций, по сути, никакого шоу. Меня не интересует мнение тех, кто утверждает, что я поддерживаю чью-то иллюзию, будто социализм продолжается. Никакой машины времени тоже нет. Так или иначе единственная машина времени — человек».
Однажды, гуляя по Бруклину, я впервые ясно ощутил, что свет исходит из другого времени. Даже с точностью определил: из восьмидесятых, приблизительно из начала десятилетия, возможно, из позднего лета 1982 года. Свет как на полароидном снимке: неяркий, мягкий, рассеянный, тающий.
Прошлое откладывается во второй половине дня, ибо время тогда видимо замедляется, дремлет по углам, словно кот, который жмурится от света, проникающего сквозь тонкие шторы. О чем бы я ни вспомнил, все всегда происходило после полудня. По крайней мере, у меня. Все зависит от света. Благодаря людям, занимающимся фотографией, я узнал, что свет во второй половине дня предпочтителен для экспозиции. Утренний свет еще молодой, резкий, нетерпеливый. После полудня — старый, замедленный и усталый. Подлинную жизнь человека можно описать, рассказав о нескольких днях и свете в послеполуденные часы, которые вместе с тем являются и послеполуденными часами мира.
Я ни за что не узнал бы свет 1982 года, если бы вместе с ним на меня не нахлынул запах, особый запах, идущий из того же десятилетия и из моего детства, надежно упрятанный в том участке мозга, который отвечает за самые ранние воспоминания. Это был резкий запах асфальта, размягченной на солнце смолы и жирный, именно жирный запах нефти. Бруклин услужливо подсунул мне этот запах — может, дело было в жаре, а может, где-то поблизости ремонтировали уличный настил или шла стройка в квартале и грузовики сновали туда-сюда. А возможно, из-за всего, вместе взятого. (Сюда также добавлю запах пропитанной машинным маслом упаковочной бумаги от моего велосипеда «Балкан», который однажды вечером принесли мне родители. Запах нетерпения, чего-то нового, склада и магазина, запах радости.)
Можно попытаться сохранить свет, заснять его. Или, как Моне, писать один и тот же собор в разное время суток. Он отлично знал, что делает. Собор — всего лишь фокус, капкан для поимки лучей. Но что касается запахов, это невозможно. Нет фотопленки, записывающего устройства или чего-то такого, что могло бы зафиксировать аромат. За тысячи лет человечество так и не удосужилось изобрести прибор, способный сохранять запахи. Человечество просто проспало! Разве не странно, что до сих пор нет такого устройства? Хотя нет, есть одно-единственное, появившееся задолго до развития технологий, старое, аналоговое. Конечно, язык. Нет другого средства, поэтому приходится улавливать запахи и отмечать их особенности в очередном блокноте. Мы помним только тот аромат, который успели описать или сравнить. Интересно, что даже названий запахов не существует. Господь Бог или Адам просто не сделали свое дело как полагается. С цветом совсем иначе: когда говоришь «красный», «синий», «желтый», «фиолетовый», сразу понятно… Нам не дано прямо назвать запах: всегда в сравнении, всегда описательно. Пахнет фиалками, печеным хлебом, водорослями, дождем, мертвым котом… Но это все не названия запахов. Какая несправедливость! Или эта невозможность скрывает какое-то другое знамение, которого нам не понять…
Так что я ездил, собирал запахи и послеполуденный свет, составлял каталог. Нужно было точно и подробно описать, какой аромат какие воспоминания возвращает, какой человеческий возраст пробуждает прежде всего, какое десятилетие мы можем оживить с его помощью. Все это я подробно описывал и отправлял Гаустину, чтобы, если понадобится, запахи могли быть воссозданы в клинике. Даже делались попытки законсервировать молекулы. Хотя по мне, так Гаустин переусердствовал. Намного легче было поджарить ломтик хлеба или растопить немного асфальта.
Я узнал о Гаустине и клинике, когда только приступил к созданию романа о тайном чудовище прошлого, его мнимой невинности и о том, что может произойти, если мы начнем возвращать былое с терапевтической целью. Работа в клинике и написание романа напоминали сообщающиеся сосуды. Я даже иногда переставал понимать, что из этого реально, а что нет. Фрагменты одного перетекали в другое. Однако так или иначе, главной задачей в обоих случаях было воссоздание прошлого.
Придет ли снова Он, пожалеет ли его окоченевшее тело, остановившееся сердце и бледное лицо, произнесет ли: «Восстань, Лазарь»? И тогда замедлит ли прошлое свой ход, потечет ли вновь кровь по жилам, порозовеет ли бледная кожа лица, начнут ли двигаться застывшие члены, будут ли слышать уши, а глаза — видеть?
Или пока мы Его ждем, разные лжепророки, искусители и сумасшедшие доктора будут продолжать свои опыты над трупом прошлого и каждый раз получать чудовище вроде Франкенштейна? Можно ли оживить прошлое или хотя бы вновь собрать его? Нужно ли это делать? И сколько прошлого может взвалить на себя человек?
Человек, которого я назову господином Н., сидит у себя в комнате, пытаясь воскресить в памяти то, что безвозвратно утеряно. Память потихоньку оставляет его, как оставили все друзья, когда он впал в немилость. Теперь у него нет друзей, его близкие умерли. Ему некому позвонить. А если о нас никто не помнит, существуем ли мы вообще?
Иногда случайные люди рассказывают ему какие-то истории, в которых он тоже присутствует. Но ничего такого господин Н. не помнит, ему кажется, все это выдумки и случилось с кем-то другим. Порой ему попадаются тексты, под которыми стоит его имя. Наверно, он был достаточно известен, а потом его стерли. Ему советуют пойти посмотреть свое досье, но в нем тоже почти ничего не осталось. Однако он узнаёт (ему нашептали), кто за ним следил.
И тогда он вынужден позвонить агенту, который им занимался. Тот сначала отказывался встречаться, но господин Н. сумел убедить его, что не намерен мстить. Даже извинился за беспокойство и сообщил, что хочет увидеться совсем по другому поводу. Что стал терять память и, прежде чем покинет этот мир, хотел бы собрать детали своей жизни. А агент оказался последним человеком, связанным с его прошлым.
«Вы знаете все подробности моего прошлого лучше, чем кто-либо, даже лучше меня самого. Прошу, не отказывайтесь, давайте встретимся…»
И они начинают встречаться. Говорят подолгу, не торопясь, каждый день после обеда. Оба уже скоро покинут этот мир, или, по крайней мере, оба уже давно не в той системе, где они были молоды и были врагами, самыми близкими врагами.
Некоторые истории оставляют господина Н. совершенно равнодушным, будто не имеют к нему никакого отношения. Другие, наоборот, открывают в его памяти давно забытые двери. Агент бесцеремонно сообщает, что каждый четверг в три пополудни к господину Н. приходила женщина. Очень красивая женщина. Супруги тогда дома не было.
Господин Н. пытается воскресить этот факт в памяти и не может. Да, вроде были такие послеполуденные эпизоды в его жизни Можно восстановить и легкое чувство вины перед супругой, и возбуждение от предстоящего. Но что это за женщина и почему она исчезла? Она явно была очень смелой, раз решилась с ним связаться. Наверняка знала, что за ним следят. Для человека с его прошлым это было неизбежно. Как она выглядела? Агент описывает ее в мельчайших подробностях. Как она шла по улице, как старики оборачивались ей вслед (прямо по Гомеру), женщина двигалась свободно, раскованно, не похожая на местных женщин, которые вечно спешили с хозяйственными сумками в рунах. Волосы развевались в такт ее шагам.
Впервые агент ведет себя раскованно, забывается, говорит много и возбужденно, пока они бредут в прозрачной тени городских каштанов по городу, буквально вымершему от жары. Преследователь и его жертва наконец вместе.
Спустя полтора года после нашей с Гаустином встречи в Цюрихе открылся болгарский филиал клиники. Он разместился на просторной вилле — постройке тридцатых годов прошлого столетия в дачной зоне города Костенец, что недалеко от Софии. Я люблю приезжать сюда. Здесь я вроде наблюдателя, но врачи и персонал прекрасно справляются со своими обязанностями и, честно говоря, не особо во мне нуждаются. Я наблюдаю за своим болгарским прошлым, которое потихоньку исчезает вместе с этими людьми, что поселились здесь в конце жизни. Старики мне всегда были интересны, я жил с ними ребенком, ибо нас обычно растили бабушки и дедушки. С ними можно было говорить о чем угодно, а вот с поколением родителей мы разминулись. Сейчас, когда я, так сказать, перехожу в их полк, меня интересует и другое. Как человек меняется перед лицом предстоящей смерти, все больше и больше отдаляясь от жизни? И как спасти то, что в принципе спасти невозможно? Даже как воспоминание. И куда потом девается это личное прошлое?
Привязанность здесь особенно болезненна, ибо понимаешь, что привязываешься к тому, кто очень скоро покинет тебя. Господин Н. (вероятно, он страдает ретроградной амнезией) мне особенно близок. Он появился в клинике недавно, и агент не оставляет его, навещает дважды в неделю. Наверно, он привязался к господину Н. или по какой-то причине чувствует необходимость с ним общаться, потому что приезжает из города и проводит здесь всю вторую половину дня. Сначала мы отправляли за ним машину, но потом он от нее отказался и стал приезжать на своей. Мне думается, что людям, даже таким, как он, необходимо выговориться. Прежде он не мог. А теперь, когда может, это никому не интересно. И вдруг нашелся кто-то, кто внимает каждому его слову. И этот кто-то готов выслушать, готов узнать все истории того времени. Человек, за которым агент следил, теперь терял память и тем самым оказался дважды зачеркнутым в жизни.
Расскажи мне, кто я такой.
Агент чувствует себя человеком, способным манипулировать. Благодаря профессии он всегда обладал такой властью, но гораздо меньшей, чем сейчас. Он властен придумать жизнь человеку, который уже почти ничего не помнит. Ему можно подсунуть полностью выдуманные воспоминания. Да, но все-таки нужно учитывать опорные точки памяти, которые еще оставались у господина Н. К тому же никогда не знаешь, когда всплывет какая-нибудь утерянная деталь, и тогда забытые лица или фразы придут обратно по шаткому мосту из нейронов. Однако, по крайней мере пока, у господина А. (так мы его назовем) нет таких намерений. Ему просто тоже хочется вернуться в теплую пещеру прошлого.
— Однажды, — рассказывает он господину Н., — вы уселись за мой столик. В кафе «Под плющом», недалеко от вашего дома, на той же улице. Я всегда там сидел и смотрел, кто входит в ваш подъезд и кто оттуда выходит. И в один прекрасный день после обеда вы вышли из дома и направились к кафе. Войдя внутрь, вы осмотрелись по сторонам и уселись за мой столик. Там имелись свободные столики, кафе было полупустым, но вы подсели ко мне, даже не спросив. Я перепугался, подумал, что вы меня раскрыли. Сидел и ждал, что вы скажете, обдумывал всякие варианты. Заказал водки, тогда все пили водку. Даже водку с кока-колой. Кока-кола раньше продавалась в таких красивых стеклянных бутылках. Да… Пил я свою водку и ждал, когда вы выложите карты. Но вы молчали. Прошли мучительные полчаса. Время от времени вы бросали на меня взгляд. Я чувствовал себя полностью разоблаченным. До сих пор задаю себе вопрос: вы знали, что я за вами слежу? Обычно люди ощущают это. Знали?
— Я не помню, — беспомощно пожимает плечами господин Н.
Господин Н. всегда ожидал этих встреч с большим нетерпением. Мне казалось, что он живет только для того, чтобы услышать всю историю о себе. Я люблю подсаживаться к нему. Иногда мы обмениваемся парой фраз, а потом молчим. Я не знаю, что происходит в его голове, но, кажется, он помнит гораздо больше, чем показывает. Может быть, тоже играет в какую-то свою игру, изображая из себя забывчивую жертву, которая разрешает рассказчику манипулировать собой, демонстрируя полную амнезию. Таким образом он усыпляет его бдительность, вынуждая рассказывать все подробно, раскрывая детали, о чем раньше и не мыслил.
— Расскажите мне, — говорит господин Н., — какие рубашки я носил, какую обувь, смеялся или мрачно молчал, как ходил по улице — глядя себе под ноги или по сторонам, сутулился или нет… Я был счастлив? — наконец задает он неожиданный вопрос, которым ввергает агента в ступор.
Агент может подробно описать рубашки, пиджак, плащ, рассказать о сигаретах, пиве и водке, которые заказывал себе объект наблюдения, но… Нет человека, который сумел бы ответить на последний вопрос, если он не касается его самого. Даже жены и любовники постепенно забывают об этом. И только тайный агент знает подробности. Попробуем понять ситуацию, в которой он находится. Агент должен наблюдать и описывать то, что видит. А видит он очень мало. Ну что такого может произойти за день с мужчиной лет пятидесяти в те времена?
Вот господин Н. выходит, идет по тротуару. Останавливается. Достает из кармана коробок спичек. Закуривает сигарету, прикрывая ее руками от ветра. Какие сигареты он курит? «Стюардессу», какие же еще. Как он одет? В серую рубашку, рукава закатаны. Брюки, туфли… Ого! Туфли итальянские, остроносые, дорогие… Это надо отметить. Кроме того, голова прикрыта борсалино. Не так уж много людей носят борсалино. И это отметить… Если кому-то придет в голову издать тысячи страниц, написанных в пятидесятые, шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы разными агентами, наверное, получится увесистый болгарский роман о том периоде. Точно такой же убогий и бездарный, как и сам период.
Во всех древних эпических произведениях у героя всегда есть сильный противник, с которым нужно сражаться: Небесный Бык для Гильгамеша; Грендель и его мать для Беовульфа, а позже и дракон, нанесший ему, уже состарившемуся, смертельную рану; все чудовища, быки и прочая живность в «Метаморфозах» Овидия. Вы, конечно, вспомните и циклопа в «Одиссее» Гомера… Все эти чудовища исчезли из современных произведений вместе с героями. Если нет чудовищ, то и герои не нужны.
Чудовище, однако, существует, одно чудовище, которое поджидает всех. Вы, конечно, скажете: смерть. Да, смерть — его сестра, но истинное чудовище — старость. И битва с ней — это подлинная (заранее проигранная!) битва. Без блеска, без фейерверков, без использования меча со спрятанным в нем зубом святого Петра, без волшебной брони и неожиданных помощников, без надежды, что певцы будут слагать о тебе песни, без ритуалов…
Эпическая битва, не описанная в эпических произведениях…
Длительные одинокие маневры, скорее окопная война, когда приходится залегать, прикрываться, продвигаться перебежками, выжидать на поле боя «между часами и кроватью» — так назвал один из своих предсмертных автопортретов старик Мунк. Между часами и кроватью… Кому придет в голову воспеть такую смерть и такую старость?..
Господин А. хорошо помнит, как трудно ему было придумывать разную чушь, которую приходилось писать в донесениях. Так что в известной степени он пережил муки творчества. Надо сказать, что агент ожидал от своей профессии чего-то большего, того, что знал из фильмов и книг. Таинственных посетителей, бешеных гонок, объектов наблюдения, которые выскакивают из окна посреди ночи, преследований…
Ему нужна фабула, хотя он не знает этого слова. А фабулы нет. Жизнь — не кинематограф. Ничего интересного: утром выходишь из дома, вечером возвращаешься. Даже близкие друзья объекта наблюдения перестали посещать его, так как боятся неприятностей. Исключение составляет любовница, которая навещает его по четвергам. Все это, разумеется, задокументировано. Но не бог весть какое приключение. У кого сейчас нет любовницы или любовника!
— Иногда я не знал, что писать, — признается господин А., — ничего интересного не происходило.
Господину Н. неудобно, что господину А. приходилось испытывать муки творчества из-за того, что жизнь подопечного была настолько скучной, что он не знал, что записать. Господину Н. следовало совершить что-то из ряда вон выходящее — например, застрелиться в присутствии агента. Это сразу бы позволило тому заполнить по крайней мере две странички. С другой стороны, господин Н. интересуется (или я так думаю, потому что сам интересуюсь) банальным ежедневием, жизнью во всех ее подробностях. Именно это он хочет вспомнить. Он намеренно стер из памяти любую исключительность, если этим словом можно описать арест, допросы в подвале на улице Московской, дом 5, издевательства, общую камеру в Пазарджинской тюрьме, где стояла невыносимая вонь, запрет на свидания и переписку. Все это безвозвратно вычеркнуто из памяти. Но в то же время, очевидно, исчезло и все нормальное, то, из чего мы сделаны. Подробное описание повседневной жизни господина Н. до тюрьмы изъяли при обыске, потом, правда, вернули, но господин Н. к нему больше не прикасался. Две черно-белые фотографии с детских лет, одна со времен службы в армии, небольшой альбом со свадебными снимками (после развода остался у него), фото, на котором он идет по бульвару: полы плаща развеваются, господин Н. смеется и машет рукой тому, кто фотографирует. И все. Фотографии женщины, приходившей к нему по четвергам, разумеется, нет.
В один прекрасный день господин А. приносит несколько писем. Это письма господина Н. той женщине.
— Как они к вам попали? — спрашивает Н.
Агент, не таясь, удивляется наивному вопросу. Господин Н. открывает конверты. Письма короткие, и он вынужден признать, что ничего из них не помнит. С любопытством читает, будто не сам их писал. И, чего греха таить, письма ему нравятся. Хороший слог — он нашел точные слова, в меру романтичные, без излишеств.
В некоторых предложениях он настойчив и довольно смел. Это что-то новое, он считал себя скорое нерешительным и робким. В последнем письме господин Н. предупреждает, что ей лучше не приходить, поскольку за ним явно следят. Какой-то коротышка в кепочке дни напролет проводит в кафе напротив их дома. Господин Н. смущенно поднимает взгляд.
— Ничего, ничего, — успокаивает его господин А. — Я не обижаюсь.
Господин Н. кладет письма в центр стола. Он не знает, может ли оставить их себе или должен вернуть. Господин А. снисходительно кивает: они для вас. Они продолжают обращаться друг к другу на «вы», хотя в настоящий момент у них обоих нет никого ближе собеседника.
Мало-помалу женщина, приходящая по четвергам, все больше занимает мысли господина Н. Но, неизвестно почему, это его скорее пугает, чем радует. Постепенно ее образ всплывает из глубин памяти, становясь все более отчетливым, как будто изображение проявляется на фотобумаге. Женщина собирает волосы в хвост, у нее седая прядь в челке. Вначале ему очень хотелось воскресить ее образ, но теперь он боится. Причина проста: он подозревает, что эта женщина способна пробить брешь в мощной плотине, которую он возводил в течение многих лет, и тогда неудержимым потоком хлынет то, что ему не хочется возвращать. Он просто не уверен, что выдержит. А с другой стороны, раз его когда-то любили, значит, он тоже существовал, вел активную жизнь, хотя многого и не помнит.
Наличие человека, которого он любил, служит доказательством собственной наличности. Но что же произошло потом?
В следующий раз господин А. преподносит еще один сюрприз. Из маленькой черной сумки он достает аккуратно завернутую в бумагу фотографию и протягивает ее господину Н. На черно-белом снимке — безлюдная улица. Под деревом стоят господин Н. и женщина. Стоят совсем близко друг к другу. Может, она хочет сказать ему что-то на ухо или поцеловать его. Непонятно. Тень от листьев рябью покрывает ее платье.
— Самая красивая женщина в Софии, — помолчав, говорит господин А.
Это признание повисает в воздухе — неуместное и несвоевременное.
— Она нравилась очень многим. Эта женщина была одним из источников ваших проблем. Хотя основная причина — ваши разговоры в кафе и книги. Особенно после событий шестьдесят восьмого. Но и она тоже. Она была дочерью одного писателя, который вас не выносил. Старый номенклатурщик. Многие шутили, что дочка — его единственное стоящее произведение. Она отдавала себе отчет, что у вас не может быть общего будущего. Ибо у вас самого не было будущего. Думаю, именно потому вас и любила.
Снова будущее. Господин Н. вспомнил бы, если бы мог, что никогда не думал о будущем. Слыша в компаниях разговоры о будущем при коммунизме, он усмехался и иронизировал. Космическое будущее было неясным и вызывало подозрения. Новый строй, новый мир, новые люди — все это казалось далеким и пустым. Однажды он сказал, что мысль о светлом будущем вызывает у него изжогу (это, разумеется, сразу же было записано). Позднее Бродский скажет красивее: «Мои расхождения с советской властью не политического, а эстетического свойства». Но я предпочитаю все же слова господина Н.: его несогласие с системой было физиологическим.
Существует мертвое, забальзамированное прошлое.
У всех людей моего поколения первое воспоминание о трупе одинаковое. Говорят, тогда существовал приказ министерства просвещения (и наверняка так оно и было на самом деле!), в котором говорилось, что ученики младших классов обязаны посетить мавзолей Георгия Димитрова. Учителям тоже следовало поклониться вождю, который очень любил детей и часто фотографировался с ними, несмотря на напряженный рабочий график. Полагалось отдать дань уважения герою Лейпцига, который смело поджег немецкий Рейхстаг. Так заявил один мой одноклассник, чем разгневал учителя. Вызвали родителей, объявили выговор и пр. «Геббельсу не удалось осудить Димитрова, а ты будешь называть его поджигателем?» — кричала на моего бедного одноклассника разъяренная классная руководительница.
Первая встреча со смертью осталась в памяти на всю жизнь. Мавзолей обеспечил эту встречу, так сказать, вживую. В дальнейшем при виде покойника в памяти сразу всплывало тело вождя. Мы знали, что нам неимоверно повезло. Что в мире не так уж много мавзолеев и препарированных тел. Об этом мы шептались, прежде чем войти в мавзолей, и хорошо, что нас никто не слушал, потому как нам здорово досталось бы. Мы ехали всю ночь с другого конца Болгарии на самом медленном пассажирском поезде. Рано утром нас, еще не совсем проснувшихся, повели в мавзолей, где пришлось долго ждать в ноябрьском тумане, так как еще было закрыто. Страх появился, когда подошло время посещений. Мы миновали гвардейцев у входа — они стояли навытяжку и не шевелились. А может, их тоже препарировали? Внутри полутемные коридоры освещались светильниками в виде факелов. Было зябко, как в холодильнике. Ну конечно, ведь мавзолей — холодильник. Подобие морозилки, куда наши матери прячут свиные отбивные и кур, чтобы не портились.
Приближаемся к залу с телом, уже видна стеклянная крышка гроба. Мой друг Демби шепчет: если присмотреться внимательно к закрытым глазам, можно увидеть, что ресницы легонько подрагивают. Так ему сказал брат, который уже бывал здесь.
Усопший казался пластмассовым, его пиджак и брюки выглядели более живыми. На лацкане пиджака я увидел ордена, усы вождя напоминали одежную щетку. Медленно проходя мимо головы, я за одну сотую секунды успел заметить совсем ясно, как левое веко слегка дрогнуло — раз, два… Я еле сдержался, чтобы не заорать. Вождь словно давал мне знак, подмигивая под стеклянной крышкой. «Ведите себя хорошо, потому что товарищ Димитров все видит», — строго говорила наша классная, угрожающе поднося указку к портрету вождя. «Да, да, видит, как бы не так», — сомневался я, и вот теперь он подмигивал, как бы желая наказать меня за сомнения. Еще и вправду окажется, что он вечно живой, как нам постоянно твердили.
Хорошо, что рядом был Демби, который спас меня от раннего метафизического страха. Я сомневался, что он заметил подмигивание (или это был знак только для меня?), но, как любитель биологии, проштудировавший все учебники старшего брата, друг все мне объяснил на примере опытов с мертвой лягушкой, описанных в книгах. Если лягушку, даже дохлую, подвесить с выпрямленными лапами, а потом пропустить через нее ток, она начнет дергаться, словно живая. «Мы будем делать такие опыты в шестом классе, — сказал Демби. — В общем, он мертвый, как лягушка, и никогда не встанет, но некоторые из его мускулов дергаются».
Обычно я прибегаю к этому объяснению, когда страхи становятся слишком метафизическими.
— И все-таки как она пришла ко мне? — спрашивает господин Н.
— Она была женой вашего друга. Потом он стал сотрудничать с нами. Были у него грешки, и мы его прижали. Надо сказать, он особо и не сопротивлялся. Именно он являлся нашим главным источником, но вы всегда подозревали других. По крайней мере, так вы сказали по телефону.
— Вы прослушивали мой телефон?
Гэсподин А. оставляет вопрос без ответа.
— В тот день, когда ваш друг стал партийным боссом, она впервые к вам пришла. Это случилось после полудня в четверг. Первый из всех последовавших за этим четвергов.
Господин Н. внимательно слушает, и постепенно в его мозгу возникает образ женщины: длинные волосы с седой прядью в челке, небрежная летящая походка. Когда она шла по улице, все оборачивались ей вслед. Один известный режиссер был от нее без ума, даже поставил о ней спектакль. И актриса была под стать: длинные волосы забраны в хвост, а в челке седая прядь… Все поняли, кого она играет. Пьесу тут же запретили, режиссера перевели в другой театр, его брак был разрушен.
— Эта женщина приносила только несчастье, — сказал господин А.
Почему же секретный агент А. продолжал приходить? Вначале, наверно, он это делал из любопытства и страха, что его станут шантажировать. Но очень скоро понял, что такой опасности не существует. Однако существует другое. Если господин Н. не помнит ничего или почти ничего, то с господина А. вина снята. Он не может четко сформулировать, но инстинктивно чувствует, что если никто не помнит, то все возможно. Тот факт, что никто не помнит, равносилен утверждению, что Бога нет. Как говорил Достоевский: «Если Бога нет, все позволено». Бог, в конце концов, окажется не чем иным, как собранной в одном месте огромной памятью. Памятью о грехах. Облаком с неизмеримым количеством мегабайтов. Бог, все забывающий. Бог, страдающий Альцгеймером, мог бы освободить нас от всех обязанностей. Нет памяти — нет преступления.
Но почему господин А. приходит и обо всем рассказывает? Вероятно, потому, что человеку очень трудно жить с тайной. Как видно, это свойство сформировалось позже прочих в процессе эволюции. Ни одно животное в мире не может хранить тайну. Только человек. Если бы пришлось определить физическую структуру тайны, то, по всей вероятности, она оказалась бы комком неоднородной, зернистой фактуры.
Но в случае господина А. это не метафора. Комок реален. Несколько месяцев агент пытался не замечать его, но три недели назад пошел к врачу, и все прояснилось. Серьезная болезнь освобождает его от многого, но и заставляет торопиться. Теперь уже гонитель просит жертву выслушать его. Старость уравнивает. Сейчас они братья по оружию, они в лагере проигравших, по одну сторону битвы с заранее известным концом. Господин А. теперь может рассказать абсолютно все. И господин Н. наконец может услышать о себе весь рассказ.
— Что с ней произошло? — спрашивает господин Н., хотя он все меньше уверен, что хочет узнать это.
Господин А. мог бы увернуться от ответа, для этого имеются тысячи способов. «Объект не представлял оперативного интереса» — самая расхожая дежурная фраза. Еще одно оправдание: дело отдали другому агенту. Но господин А. лишь молча закуривает сигарету. Руки у него дрожат. Господин Н. впервые обращает внимание, что за последние месяцы господин А. заметно постарел. Лицо осунулось и как-то пожелтело. А две-три недели назад позвонил и сказал, что не сможет прийти, так как ему предстоят какие-то исследования.
И тогда господин А. во всем признается. После ареста господина Н. она все рассказала мужу, предупредив, что бросит его, если он ничего не сделает для своего друга. А на следующий день взяла чемодан и ушла. Принялась сама ходить по инстанциям, стучалась во все двери. Просила о свидании с заключенным, но ей каждый раз говорили, что господин Н. отказался от свиданий с ней. Наконец она добралась до господина А. Однажды вечером явилась к нему домой и попросила, чтобы он сказал, где находится господин Н. и не может ли господин А. устроить с ним свидание Сказала, что готова на все.
И вдруг господин Н. отчетливо представляет себе эту сцену. В комнате двое. Обнаженная женщина посреди комнаты. Тело молодое и прекрасное. А напротив нее господин А., но такой, какой сейчас — омерзительный старик, мешок с костями… И вдруг желудок господина Н. начинает бунтовать. Отвращение, которое он испытывает, отнюдь не метафизическое, оно имеет реальные физические свойства, даже физиологические. Желудок корчится от боли, словно туда влили уксус.
— Мне очень жаль, — говорит господин А. Он замер, ожидая реакции господина Н. Но что бы тот ни сказал, эта история уже закончилась.
Господин Н. ничего не сказал. Его тошнит, желудок выворачивает от изжоги. Тело все вспомнило и корчится от отвращения. Он берет фотографию, поднимается и уходит. Когда подобные ситуации показывают в кино, во время титров на пустом экране обычно звучит выстрел…
В мире наступил полдень. К тому же сейчас август, официальная сиеста года. Человек идет по улице, по тенистой стороне. Солнечные лучи просачиваются сквозь листья деревьев, отбрасывая на плиты тротуара ажурные узоры. На улице безлюдно. Раскаленные стены домов излучают жар, откуда-то из раскрытого окна доносится музыка — кто-то забыл выключить радио.
Эта сцена похожа на кадр из фильма. Навстречу идет женщина. Она подходит к мужчине и останавливается. Оба стоят в тени. (Каким-то таким и должно быть совершенное прошлое — сиеста мира, укрытие в тени дерева.) Чуть поодаль спрятался мужчина, он их фотографирует. Двое его не замечают. Фотография сделана мастерски: ажурная тень листьев на безлюдном тротуаре и на фигурах, женщина слегка подалась вперед. Все, что должно произойти, еще не произошло.
Мужчина с фотографии держит в руках изображение — себя и женщины. Теперь из пары поддеревом остался только он. А рядом — фотограф, он до последних дней своих не забудет ту сцену. Ибо история, которую он вновь пережил, рассказывая, — единственное яркое воспоминание в его бесцветной жизни. Женщина, тоже единственная (кстати, она исчезла при невыясненных обстоятельствах), с тех пор преследует его вместе с человеком, который стоит здесь, сейчас — беспамятный. Такое навязчивое преследование некоторые называют совестью. Но, как и большинство в подобной ситуации, господин А. так и не находит нужных слов.
За год до этой истории с господином Н. дела в цюрихской клинике пошли хорошо, мы даже не ожидали такого. Гаустин занимал верхний этаж здания уже целиком, и там можно было устроить разные варианты шестидесятых. Спустя некоторое время нас попросили наладить подобную терапию и в отделениях «Геронтопсихиатрии», центра, в котором Гаустин разместил свою клинику. Так что теперь мы фактически располагали всем зданием. Мы открыли комнаты для лечения прошлым и небольшие клиники еще в нескольких странах, в том числе и в Болгарии.
Все больше людей страдало болезнью Альцгеймера и потерей памяти. Согласно статистике, каждые три секунды в мире у кого-то обнаруживается деменция. Только зарегистрированных случаев — пятьдесят миллионов, а через тридцать лет эта цифра возрастет втрое. С увеличением продолжительности жизни это неизбежно. Все старели, пожилые мужчины приводили в клинику жен, или, наоборот, старушки в бриллиантах приводили своих спутников, которые с неловкой улыбкой спрашивали, в каком городе они сейчас находятся. Иногда сын или дочь привозили обоих родителей — те держались за руки и не могли вспомнить лиц своих детей. Они приезжали на несколько часов в квартиру своей молодости, как правило, во второй половине дня, заходили, как к себе домой. «Здесь обязательно должен быть чайный сервиз, я всегда держу его именно здесь…» Они садились в кресло, рассматривали альбомы с черно-белыми снимками, внезапно узнавали себя на некоторых из них. Иногда сопровождающие привозили их собственные альбомы, и тогда мы заранее оставляли их на столике. Порой пациенты вставали, гуляли по комнате, но потом снова возвращались на середину, точно под люстру.
Часто приводили старика, который очень любил прятаться за занавеской. Стоял там, как состарившийся мальчик, играющий в прятки, но игра, как видно, затянулась, и другие дети уже давно ушли домой, состарились. И никто его не искал. А он все еще стоял за занавеской, лишь иногда осторожно выглядывал и удивлялся, почему никто не приходит. Самым страшным в этих прятках было понять, что тебя уже никто не ищет. Мне кажется, он никогда этого не поймет, и слава богу.
В сущности, наше тело по природе милостиво — под конец оно награждает амнезией, а не анестезией. Память, покидая нас, все же оставляет нам возможность хоть немного, хоть еще раз поиграть на полях детства. И, как когда-то перед домом, мы просим всего пять минуточек, прежде чем нас призовут в последний раз…
Вот так прошлое вместе с Гаустином постепенно занимало все этажи клиники. Необходимо было обустроить комнаты сороковых и пятидесятых. Мы начали с шестидесятых, словно бессознательно желали подготовить комнаты для себя. Но пациенты девяностых тоже хотели получить свою долю детства и юности. Поэтому Вторую мировую решили расположить на первом этаже. Это было удачное решение. Во-первых, не нужно было подниматься по лестнице. И во-вторых, подвал можно было использовать как бомбоубежище, что позволяло добиться абсолютной аутентичности. Для большинства людей то время неразрывно связано с воспоминаниями о том, как они прятались от бомбардировок.
Нужно ли пробуждать страх, память о страхе?
Классическая реминисцентная терапия настаивала на позитивных воспоминаниях. Но Гаустин считал, что любые воспоминания важны. Страх мог оказаться самым сильным толчком, самой действенной отмычкой памяти, и нужно было это учитывать. Разумеется, бомбоубежище использовалось редко, но всегда давало результат. Люди возвращались оттуда взволнованные, испуганные, хотя и живые.
Выше расположились пятидесятые. Здесь царили Элвис Пресли, Фэтс Домино, Диззи Гиллеспи, Майлз Дэвис, звучала удивительная смесь джаза, рок-н-ролла, поп-музыки и уже устаревшего Фрэнка Синатры. Здесь были «На север через северо-запад» Хичкока, Кэри Грант, «Ночи Кабирии», Феллини, Мастроянни, Брижит Бардо, «Диор»… Мир потихоньку приходил в себя после страшной войны, хотелось жить… Одной части света это удавалось легко, а для другой предназначалась отдельная зона в конце коридора — несколько квартир в стиле восточных стран. Одна квартира — из пятидесятых Восточной Европы, другая — из советских пятидесятых (кстати, они неплохо финансировались). Подобным образом обособились и пятидесятые Китая. Ведь прошлое, помимо всего прочего, и финансовый проект тоже. Кубинской революции и Кастро не досталось отдельной хасиенды, но зато половина гуляющих в этой части были одеты в футболки с портретом Че Гевары и часто останавливались перед портретом команданте. Коридор между Западом и Востоком посередине был разделен железным занавесом — массивными деревянными воротами, которые запирались на ключ, и только персоналу позволялось проходить там. Никогда не знаешь, что придет в голову тем, с другой стороны.
Достаточно вспомнить побег из восточного коридора: пациент попытался перелезть через стену (между ней и потолком оставалось полметра пустого пространства), но упал и сломал ногу. После этого случая в коридоре всегда дежурил санитар, одетый в старую военную униформу. Он обычно курсировал на восточной стороне.
Потерей памяти страдало все больше молодых людей, поэтому росла необходимость в помещениях семидесятых — под них отвели четвертый этаж, с которого на третий спустились шестидесятые. Для восьмидесятых и девяностых, если вдруг в них возникнет потребность, предназначался чердак.
Он не помнит ни лиц, ни имен.
— Откройте рот. Ах-ха, вы тот человек с пульпитом шестого зуба слева. Вас зовут Кирчо, не так ли?
Вероятно, по пломбам и материалам можно определить конкретное десятилетие.
— О, — говорит мой стоматолог, — ваши зубы — краткая история девяностых: тогдашний хаос, кризис, увлечение металлокерамикой, массовое умерщвление зубов, криво вставленные штифты — кошмар!
Если бы зубные врачи были археологами…
В стоматологической клинике города, где я провел свое детство, в коридоре, кто знает почему, висели портреты всех членов Политбюро. Слово «политбюро» мы знали с малых лет, что само по себе отвратительно. Некоторые лица мне были знакомы: портреты висели повсюду — тех, кто был на них изображен, показывали и по телевизору. Сидишь, бывало, в коридоре с мраморными стенами и одинаковыми белыми дверьми и дрожишь от страха, слушая скрежет бормашины. Время от времени изнутри доносится чей-то сдавленный вопль. А сверху на посетителей смотрят равнодушные, безразличные лица…
Такими же были и семидесятые: мрамор и старческие безразличные лица, которые в моей памяти играют роль собаки Павлова. Стоит услышать звук бормашины, как тут же появляются образы этих безразличных святых боли. И наоборот. Стоит увидеть их портреты в какой-то архивной газете, и сразу начинает ныть зуб.
Каждое утро я просматриваю прессу. Журнал «Тайм», выпущенный на второй неделе января 1968 года. На Бродвее играют трагикомедию Стоппарда «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». В кино премьера фильма Лукино Висконти «Посторонний». И почти в каждой рубрике — the War. Можно подумать, Вторая мировая еще не закончилась или вспыхнула снова. Разумеется, речь идет о Вьетнамской войне. Сверху в маленьком квадратике цифра. Это количество убитых в 1967 году американских солдат: 9353. Затем две колонки посвящены событиям в Чехословакии, впрочем, события еще впереди, а заголовок «Повод для надежды» связан с избранием Дубчека. Повода очень скоро не станет, но сейчас начало 1968-го и еще ничего не известно. История пока только новость.
Вдруг на глаза попадается сообщение о том, что в Болгарии двадцатью процентами машин на дорогах управляют нанятые шоферы, то есть в машинах ездят бюрократы и начальники разного калибра. Без особой связи с этой статьей, хотя кто знает, на соседней страничке расположилось изображение красного «понтиака», широкого, как улица. «Понтиак-бонневиль» 1968 года. В том же году на второй неделе января 1968-го сельский зеленый джип (кстати, служебный, так что «Тайм» не врет), с кабиной из брезента, трясется по разбитой дороге, направляясь в родильный дом, который находится в соседнем городе. В джипе моя мать и я — у нее внутри. За рулем — мой отец. Меня везут, чтобы я родился…
«Тайм» утверждает, что в селе якобы нет других автомобилей, и эта статистика касается меня лично. Может быть, отец не смог найти машину, чтобы отвезти мать в родильный дом, так что снял с книжки все накопления, взял кредит и купил подержанную «Варшаву», чем резко увеличил процент личных автомобилей в селе. «Варшава» — мощная, широкая, тарахтящая, не такая, как тот красный «понтиак». По мнению нашего соседа, она стоит на воинском учете, что дает право ее национализировать при мобилизации. Тогда на нее спереди установят легкое орудие, что автоматически превратит ее в танк, а шофера — в танкиста. Это очень беспокоит отца, потому как на дворе месяц май, в Праге уже весна, а тот самый сосед (мы так и не поняли, кто он — шутник или агент) утверждает, что нам придется освобождать чешских братьев. «От кого освобождать?» — наивно спрашивает мой отец. «Как от кого? — удивляется сосед. — От них самих». И отец уже видит себя в Праге на мобилизованной «Варшаве».
Знал ли журнал «Тайм» о тревогах моего отца и о моем рождении (случившемся на пути в роддом в колхозном джипе), рассуждая о надеждах Праги и о дефиците частных легковых автомобилей в Болгарии? Знал ли мой отец о журнале «Тайм»? Вряд ли. Но несмотря на это, все взаимосвязано: джип, «понтиак» и Дубчек.
Чтение газет и журналов сорока-пятидесятилетней давности. То, что тогда вызывало тревогу, уже не беспокоит. Новости стали историей. Срочные новости потеряли свою остроту. Бумага пожелтела, а от глянцевых страниц веет влагой. Но что с рекламой? Та, из-за которой мы чувствовали досаду и старались пролистывать, ныне приобрела совсем другое значение. Она вдруг стала подлинным источником важных новостей того времени. Входной дверью в него. Воспоминанием о ежедневии, которое быстрее всего портится и покрывается плесенью. Конечно, объектов рекламы уже не существует. Но тем они ценнее. Возвращается ощущение мира, который развлекался, ездил на «понтиаках», носил белые брюки и шляпы с полями, пил «Чинзано» и гулял по Сент-Тропе. Того самого мира, что в 1939 году стоял в очереди за радиоприемниками, на которые обещали скидки, чтобы слушать новости о предстоящей войне… Как будто речь шла о бейсбольном матче…
В 1939 году спрос на радиоприемники резко возрос. Именно с их помощью будет распространяться информация о ходе войны. По радио будут передавать военные сводки, будут транслировать концерты солдатам на фронт, вся пропаганда разместится на длинных и коротких волнах, на тех же волнах будут умалчивать об отступлениях и потерях и взахлеб кричать о победах… И все с нетерпением будут ждать новостей, собираясь у деревянного ящика.
Куда ушло все это? Что случилось с радиоприемниками и людьми возле них? Со всеми цветными приложениями в журналах? Русая девочка из рекламы детского радиочаса, наверно, уже состарилась, лежит в каком-нибудь хосписе и даже не помнит своего имени…
Было подлинным откровением увидеть в полуоткрытую дверь, как пожилая дама с абсолютно невыразительным лицом без всяких эмоций и пустым взглядом внезапно оживилась, заметив большой деревянный радиоприемник, на шкалу которого были нанесены разные города, и стала вслух читать:
Лондон, Будапешт, Варшава, Прага
Тулуза, Милан, Москва, Париж София, Бухарест…
— О-о-о, София, — сказала она, — София…
Я не мог не подойти к ней. Нужно было деликатно разговорить даму, услышать ее историю, натолкнуть на воспоминания. Она оказалась эмигранткой из Болгарии. Отец, немецкий инженер, женился на ее матери, они жили в добротном доме с ухоженным двором в каком-то селе близ Софии, у подножия горы… она не помнила названия. Ее племянник, который стоял рядом, не верил своим ушам, слушая взволнованную речь тети.
— Я предполагаю, что это ее родной язык, болгарский, — вымолвил он изумленно.
Для человека, который молчал столько лет на каком-то языке, она говорила очень хорошо. Разумеется, история прерывалась белыми страницами в памяти, в речи, но потом продолжалась. Дама вспоминала, как по вечерам они собирались у радиоприемника и слушали музыкальные передачи. Новости отец и мать слушали одни. Но поздравительные концерты для солдат на фронте и концерты классической музыки — всегда вместе. Женщина рассказывала о какой-то мигающей лампочке на радио, о том, как читала вслух названия городов на шкале, словно считалку, и фантазировала, что могло бы означать каждое из названий.
Я вспомнил, что делал в детстве то же самое, и эта шкала была для меня первой Европой. Я почему-то думал, что у каждого города свой звук, и если повернуть колесико, можно услышать шум парижских улиц или разговор людей на лондонской площади. Почему-то мне всегда казалось, что в Лондоне кто-то ругается… Мир был закрыт, и названия городов являлись единственным доказательством того, что где-то там, по ту сторону звуков, которые порой исчезали или специально заглушались, эти города существуют, и там возле радио сидят люди, в том числе и дети. И если я навострю уши, то услышу, о чем они говорят по вечерам…
А женщина рассказывала, рассказывала…
— И тогда… по радио приказали: шнель, шнель, нужно бежать… Русские войска… Мне было всего девять… Синяя кофта… мама… красные пуговицы… зайчик вот здесь… — Она указывает, где на кофте был вышит зайчик. — Нужно бежать… Папа — немец, немец, его убьют… Бабушка говорит: бегите, бегите… здесь плохо… успеть на последний поезд и шнель… Аэропланы летят, стреляют, кр-р-р, кр-р-р… Поезд останавливается, выходим… бросаемся в траву… Трава… трава…
Трава…
Длинная пауза, нить разговора как будто теряется…
Трава…
Снова молчание, но потом воспоминание возвращается, пикирует, словно самолет у нее над головой… Лицо искажается от страха, она поднимает руки вверх…
(Мне кажется, что я откуда-то знаю эту женщину, неужели такое возможно?..)
Племянник обнимает ее, сильно прижимая к себе. Я не уверен, что она его вообще замечает, ибо он отсутствует в тех воспоминаниях, дама сейчас находится в 1944-м…
Речь становится еще более отрывистой. Болгарские слова чередуются с немецкими… Ахтунг… В поезде едут последние немецкие служащие, беглецы… семьи… Самолеты сыплют бомбы, поезд останавливается, приходится спрыгивать и ложиться на землю. Запах земли, пули вокруг вспарывают землю, тело матери рядом… Ничего не говорит об отце… Но появляется какая-то корова. Она направляется к ним, оглядывается, останавливается, снова бежит, испугавшись стрельбы и бомбежки… Ей машут: уходи, уходи, тебя убьют, но корова явно не слышит или обезумела от страха, только мычит и несется к девочке… И тогда шрапнелью ее задевает сзади, она начинает хромать, но не останавливается… Коровка, коровка… Девочка поднимается, хочет побежать к корове, но мать рывком опускает ее назад… Куда ты, куда? Му-у-у, му-у-у… Коровка, ты не умрешь, я спасу тебя… Корова лежит напротив и качает головой… А из глаз у нее катятся слезы…
— Она плачет, — говорит постаревшая девочка, — она плачет, плачет…
И девочка тоже плачет…
— Танте, танте, — обращается к ней по-немецки племянник, ему явно неловко от разыгравшейся сцены, — успокойся… Сделайте же что-нибудь, — обращается он ко мне испуганно. — Она плачет…
— Она вспоминает и потому плачет, — говорю я ему.
Хильде! Неожиданно ее имя всплывает у меня в голове.
— Хильде! — громко произношу я и хватаю женщину за руку.
Ее племянник ошеломленно смотрит на меня: откуда я знаю имя его тети, ведь они здесь впервые. К тому же я ничего не записываю. Во взгляде женщины читается вопрос. Нет, она не узнаёт меня. Лет двадцать назад я сидел у нее в гостиной во Франкфурте, нам с женой пришлось провести в ее доме две ночи. Нас связала с ней одна приятельница. Тогда я написал что-то вроде: «Хильде, которая спасла Германию». Она не узнаёт меня. Я держу ее за руку, что-то говорю по-болгарски, соглашаюсь, что вижу эту корову, вижу, как она пасется по правую сторону от Бога. По крайней мере, корова не была одна, когда умирала, видела девочку, которая разговаривала с ней… Это счастливая смерть. Другие коровы умирают одинокими, оставленными людьми, а эту обнимали, сейчас с ней все в порядке, ей хорошо. Я ловлю себя на мысли, что говорю это не пожилой даме, а той девятилетней девочке. И она затихает, сидя на диване, откидывает назад голову и засыпает.
Хильде, которая…
«Я вас буду ждать на аэропланище», — говорит Хильде по телефону. Голос у нее светлый, звонкий, из сороковых. Некоторые слова могут открывать портал в другое время.
На миг у меня возникает сомнение: в каком году мы увидимся в аэропорту Франкфурта, который и вправду аэропланище, — в 1945-м или в 2001-м — году, когда и происходит разговор. В любом случае, с этого момента «аэропланище» будет для моей памяти той самой «мадленкой», которая связала меня с Хильде. И еще две вещи, о которых речь пойдет дальше: кастрюля и обыкновенная буханка хлеба.
Разумеется, точно в указанный час Хильде ждет меня в аэропорту. Она прекрасна, несмотря на то что уже перешагнула за семьдесят. За рубежом стареют медленнее и красивее, старость там более милостива.
Хильде родилась в Болгарии, и ее семья успела сесть в последний поезд прежде чем в страну вошла Красная армия. Они не хотели уезжать, но ее отца, немецкого геолога, успели предупредить, что ничего хорошего их здесь не ждет. Они с матерью и маленьким братом уехали. Отец остался дома, чтобы закончить кое-какие дела, и собирался последовать за семьей спустя неделю. Но на следующую ночь его убили…
Они ехали почти неделю. Поезд непрерывно бомбили. Хильде ясно помнит, как пахла трава и земля, когда они лежали вдоль рельсов. Мы сидим в гостиной, и она рассказывает мне об этом. Обстановка в комнате из шестидесятых: потертые кресла с деревянными подлокотниками, старый торшер. В этот момент я вспоминаю, что привез ей хлеб, о котором она просила, — обычный хлеб, выпеченный на государственном хлебокомбинате. Признаюсь, мне пришлось обойти несколько магазинов, прежде чем я его нашел. Кто сейчас покупает такой хлеб? Хильде взяла его, внимательно осмотрела и вышла в коридор, явно стараясь скрыть от меня свое волнение. Вернувшись в комнату, сказала, что с детства помнит вкус этого хлеба. Затем отрезала два ломтя, посолила и один протянула мне. Я никогда в жизни не видел, чтобы кто-нибудь с таким удовольствием ел простой хлеб с солью.
Потом она отвела меня на кухню, чтобы кое-что показать. Открыла нижний шкафчик буфета и достала оттуда огромную тяжелую кастрюлю. Она выглядела так, будто была изготовлена из металла, полученного из переплавленного танка. Помнится, я сказал это вслух, на что Хильде усмехнулась и заметила, что я даже не подозреваю, насколько прав. Такие кастрюли разгромленное немецкое государство дарило каждой семье как нечто ценное и очень нужное. Всем по одной, сделанной из переплавленного орудия. «Эта кастрюля помогла нам уцелеть, — сказала Хильде. — В ней можно варить даже камни».
Я представил себе молодую Хильде в разрушенной послевоенной Германии, расчищающей с другими женщинами руины в надежде найти уцелевшие кирпичи. Она строила, шила одежду своему брату, стояла в очереди за несколькими клубнями картофеля. Стояла в темноте, потому что электричество экономили. Не жалуясь, не сетуя на жизнь, терпела как человек, которому выпала судьба поднимать из пепла разрушенное до основ государство.
Мы сидели в скромной квартирке, я слушал ее рассказ и думал, что непременно должен когда-нибудь поведать ее историю. Историю Хильде, которая спасала Германию, сама того не подозревая. С тяжелой чугунной кастрюлей и воспоминанием о заводском хлебе с солью.
Понемногу клиника Гаустина приобретала известность и последователей. В течение нескольких лет в разных местах появились комнаты или дома для лечения прошлым. Например, в датском городе Орхусе для этого стали использовать этнографический комплекс, где были собраны постройки из разных веков. Их перенесли туда давным-давно и проводили экскурсии для школьников и туристов, рассказывали, как жили их предки, как выращивали гусей, овец, коз и лошадей. Гуси, лошади, овцы и козы, разумеется, были не из XIX века.
Мне стало любопытно. Я воспользовался возможностью отправиться в Данию на литературный фестиваль и, приехав на несколько дней раньше, сел в поезд до Орхуса. Предварительно я попросил одну приятельницу-датчанку позвонить туда и сказать, что меня, как писателя и журналиста, интересует этот социальный проект. Приятельница выполнила мою просьбу, и когда я приехал, меня уже ждала очень милая девушка, которая стала моим гидом.
В сущности, это место мало походило на клинику Гаустина — все же музей оставался музеем. Но дважды в месяц посетителей выпроваживали пораньше и в оставшиеся до закрытия часы водили группы из домов престарелых, преимущественно страдавших деменцией. В зависимости от воспоминаний кто-то отправлялся на ферму, где кормил уток и коз, поливал цветы или просто сидел на солнце во дворе. Кто-то, кого не интересовали подобные занятия в силу отсутствия воспоминаний о селе или домашней живности, шел в квартиру, которая сохранилась в том же виде, в каком была в 1974-м. Мне понравилась эта работа с конкретным годом, хотя непонятно, была ли эта квартира такой же в 1973-м или, скажем, в 1975 году. Кухонный стол, холодильник или диван в гостиной вряд ли завянут за год, словно тюльпаны. Конечно же, это все мои придирки…
Девушка была очень симпатичной и терпеливой, спокойно, по-северному принимала все мои сомнения, вопросы и южные шуточки.
— В квартире женщины обычно сразу направляются в кухню, — рассказывала она. — Автоматически включается какой-то скрытый комплекс. Те, кто с трудом ориентируется в собственной квартире, здесь инстинктивно справляется — условный рефлекс, превратившийся в инстинкт. Их привлекает запах специй. Они бросаются открывать баночки с базиликом, гвоздикой, мятой, розмарином. Нюхают их, так как не помнят названий, смешивают, но не знают, что это на самом деле. Потом их привлекает запах свежемолотого кофе. У нас имеются запасы популярных в пятидесятые-шестидесятые сортов. Обычно женщины сами мелют, очень любят это делать и долго вертят ручку кофемолки уже после того, как кофе смолот.
Я подумал, что воспоминание о запахе кофе, наверное, последним выветривается из пустеющей шкатулки памяти. Возможно, потому что обоняние — одно из главных чувств, поэтому и уходит последним, подобно зверьку, который убегает, опустив голову и принюхиваясь ко всему на своем пути. Я представил себе этих женщин, что до бесконечности вертят старые квадратные деревянные мельнички для кофе или высокие, цилиндрические, из потемневшего серебра, с медными ручками. Это могло бы стать сюжетом картины кисти старых голландцев — Вермеера, Хальса или Рембрандта — точный реализм в деталях и возвышенное ежедневие одновременно. Бесконечное верчение ручки кофейной мельнички, запах, который будоражит обоняние… Некоторые вещи не меняются веками. Я представил, как перемалываются годы, сезоны, дни и часы, подобно кофейным зернам.
— Пока они вертят эти мельницы для кофе, — сказала Девушка с жемчужной сережкой (так я ее назвал), — можно подумать, что они и вправду переместились в иное время. У нас есть и небольшая библиотека с книгами, изданными в шестидесятые и семидесятые, но для большинства из этих дам буквы уже ничего не значат. Иногда они рассматривают детские книжки, радуются цветным картинкам, только и всего…
Как оказалось, именно в начале XVII века голландец Питер ван ден Броке привез в страну через несколько морей кофейные зерна и вырастил первый побег. Его другом был не кто-нибудь, а сам Карл Линней, которому очень понравились эти растения, и в дальнейшем он взял на себя заботу о них. Но, состарившись, Линней стал быстро терять память. Тот, кто составил наиболее удачную классификацию растений и животных, вдруг начал забывать их названия. Представляю, как он сидел с какой-нибудь незабудкой в руке и пытался вспомнить латинское наименование цветка, им же и придуманное.
Мы миновали дома других времен и зашли на почту 1920 года, чтобы зафиксировать конец целой индустрии ожидания, отложенной радости от получения сообщения, которое путешествовало много дней. Проходили мимо аристократов из прошедших веков, мимо молочников и пастухов без овец, приветливо кивали сапожникам, сидевшим у своих будок. Дети в кепках и коротких штанишках на подтяжках играли в чехарду, а на маленьком перекрестке какой-то бездомный сидел в надежде на подаяние, положив на землю рваную шапку.
— Большинство из них волонтеры, — пояснила моя сопровождающая, — в основном студенты-историки или пенсионеры. Они работают бесплатно, но с каждым годом их становится все больше и больше. Порой приходят и бездомные.
— Интересно, кого они изображают? — тут же оживился я.
— Мы даем им чистую теплую одежду из какой-нибудь эпохи. Но большинство из них не желает переодеваться. Просто хотят остаться такими, какие они есть. Говорят: «Бездомные существовали всегда… Из какого века вам нужны?»
Да, по большому счету, они правы, думаю я. У бездомных нет истории, они, как бы это выразиться поточнее, вне истории, не принадлежат ей. В некоторой степени таким был и Гаустин.
Наконец мы уселись в кафе популярной в семидесятые сети, где прямо на месте выпекали пирожные, безе и круассаны с лимонной цедрой, корицей, ванилью и другими ингредиентами, характерными для того времени. Их готовили в печах и духовках с использованием форм и глазури той эпохи, как подчеркнула Лоте. Мы пили горячий шоколад популярного тогда сорта из фарфоровых чашек с золотой каемкой. Нас обслуживали официантки из семидесятых. В них было что-то такое, что вернуло меня в прошлое. Одно из моих первых почти эротических воспоминаний связано с высокими белыми ботинками. Точно такие же были на ногах официанток.
— Лоте, — спросил я у своего гида без обиняков, — а какое десятилетие выбрали бы вы: шестидесятые, семидесятые или восьмидесятые?
Она немного помолчала и ответила так же, как ответил бы и я. И более правильного ответа не выдумаешь.
— Любое, где мне было бы двенадцать.
Да, эксперимент в Орхусе был успешным, но все же оставалось ощущение музея, нечто сродни посещению Диснейленда в воскресенье. Эксперимент имел другую цель.
— Давай спустимся в шестьдесят восьмой, — сказал Гаустин, когда я вернулся.
Эти слова — «давай спустимся в шестьдесят восьмой» — мне понравились. Как будто Орфею предложили спуститься в подземное царство. Дело в том, что шестидесятые располагались на нижнем этаже. Там мы уселись в кресла лимонно-желтого цвета. Гаустин купил их на распродаже имущества какого-то местного подражателя Уорхолу, заплатив, как мне кажется, бешеные деньги.
Он вынул из кармана сигареты, на этот раз «Житан», закурил и выпустил ядовитый дым, который медленно разнесся по комнате. Затем открыл бутылку джина («Extra dry, — как его рекламировали на последней странице „Ньюсуик“ — с вас маслинка, а с нас все остальное»).
— Ну, рассказывай, — нетерпеливо произнес он. — Дания все еще тюрьма?
Я ответил, что ее скорее можно назвать музеем, и подробно рассказал о домах разных эпох, о квартире 1974 года, о еще нескольких комнатах, которые показала мне Лоте, сохранившихся такими, какими они были, когда в них жили обыкновенные люди, — с их историями, альбомами, чемоданами, одеждой на вешалках, хлебницей и вазой с искусственными цветами на холодильнике. Одна из квартир принадлежала турецким эмигрантам, гастарбайтерам — мужчине пятидесяти лет и его сыновьям лет двадцати. В пепельницах было полно окурков, и запах еще не выветрился. Мне даже стало любопытно, меняют ли их когда-нибудь.
— Проблема в том… — продолжил Гаустин, медленно проговаривая каждое слово, как бы собираясь с мыслями.
Не помню, упоминал ли, что он страдает бессонницей? Когда я оставался ночевать в клинике, то слышал, как он ходит по комнате, останавливается, заваривает чай или курит снаружи. Он напоминал Фунеса памятливого. Однажды я заметил, что, если мы сумеем повторить форму облаков, которые были в небе, скажем, тридцатого апреля 1882 года, можно считать, что мы достигли совершенства. «Ну да, — тут же включился в игру Гаустин, — а также если узнаем, как выглядел профиль собаки в четырнадцать минут третьего пополудни…»
Он полагал, что временное пребывание в режиме реминисценции, посещение прошлого с двух до пяти пополудни, потом выход из него прямиком в нечто другое, в уже незнакомое настоящее болезненно отражается на человеке. Это все равно что открыть портал между двумя сезонами и из лета сразу шагнуть в зиму. Или непрерывно перемещаться из темного в светлое пространство, из молодости в старость, резко, без промежуточной адаптации. Пребывание в каком-то состоянии в течение всего нескольких часов открывает окно в прошлое на слишком короткое время.
Гаустин налил себе еще джина 1968 года и сказал, что пора сделать следующий шаг, попробовать что-то более радикальное. И предложил построить целый город. Но город настоящий, не фикцию, состоящую из одной улочки и нескольких домов из стеклопластика. Начнем, например, с 1985-го. Я возразил, что не помню, чтобы в тот год случилось нечто необыкновенное, не считая того, что мы окончили школу и нас сразу забрили в солдаты. Оставался еще год до Чернобыля, потом тишина, радиоактивные дожди, дефицит йода, который мы добывали тайком…
— Но совсем необязательно, чтобы было что-то необыкновенное, — ответил Гаустин. — Время обитает не в экстраординарном, а в тихом, спокойном и уютном гнездышке. Если ты обнаружишь следы иного времени, то это случится неприметным днем после полудня, когда ничего особенного не происходит, кроме самой жизни… Не помню, кто это сказал, — засмеялся он.
— Ты же и сказал, — ответил я.
— Только и ждешь, чтобы приписать мне все, что тебе придет в голову. Но вполне возможно, именно эту мысль ты взял у меня. Итак, город начнется с восемьдесят пятого, — вновь оживился Гаустин. — Нужно вывернуть наизнанку этот год выпотрошить, как тогда говорили. С Горбачевым, Рейганом и Колем мы как-нибудь справимся, там остались четкие следы. Но нужно узнать, какие жаргонные словечки использовали, какие плакаты вешали, каких артистов боготворили, какие журналы читали дома; телепередачи, погода; необходимо достать подшивку «Огонька» за этот год. Сколько стоили брокколи и картошка, «лада» на Востоке и «пежо» на Западе. Отчего люди умирали и о чем спорили по вечерам в спальнях. Мы должны перепечатать день за днем все номера газет за тот год. Потом проделать то же самое с восемьдесят четвертым.
— Разве дальше идет не восемьдесят шестой? — спросил я.
— Не знаю, — ответил он, — может, все-таки лучше вернуться назад. Теряя память, наши пациенты будут попадать во все более раннее время и все чаще вспоминать ушедшие события. За восемьдесят пятым годом последует восемьдесят четвертый, затем восемьдесят третий и так далее. Я знаю, что тебе не нравятся восьмидесятые, но уж как-нибудь потерпишь. Реставрируешь их, наполнишь историями. О чем грустили в то время? Разумеется, мы можем оставлять подольше один и тот же год, как бы растягивать его или периодически повторять. Позже оформим и семидесятые, но уже в другом районе.
— Да, но станут приходить новые пациенты, для которых и девяностые будут прошлым, — возразил я. — Скорее всего, нам придется оформлять все десятилетия. Прошлое нарастает как снежный ком.
— До семидесятых мы уже дошли, — ответил Гаустин. — Там как-то радужнее, ярче, у тебя уже имеется опыт. Правда, клиника покажется тебе игрушкой по сравнению с городом. Там люди будут проводить круглые сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году. Они станут общаться, участвовать в разных событиях. Мы не знаем, как пойдет. Дальше — район шестидесятых, вот там ты развернешься. Можем растянуть шестьдесят восьмой на два-три года, если настаиваешь, — засмеялся он. — Некоторые годы тянутся гораздо дольше. Доберемся и до пятидесятых. Вот здесь особенно важно, какую сторону истории ты принимаешь. Хотя, надо сказать, эти годы были аскетичными для всех.
— А как поступим с сороковыми? — спросил я. — С войной?
Гаустин подошел к окну, постоял молча и сказал:
— Не знаю, правда не знаю.
О том, что он чего-то не знает, Гаустин говорил примерно раз в сто лет. Гаустин знал все. Или, по крайней мере, никогда не признавался в обратном.
Тогда, в послеполуденное время 1968-го или 2020 года — впрочем, никакой разницы, — Гаустин набросал план того, чему предстояло произойти. Выглядел этот план довольно логично и в то же время был лишен всяческой логики. Невинно и вместе с тем опасно. Опасность исходила от так называемого исторического порядка…
Он положил перед собой блокнот на спирали и увлеченно принялся рисовать планы городов и государств, записывать их названия, годы и хронотопы. Дымился «Житан», иногда Гаустин прикуривал сигарету, забыв погасить предыдущую. Глаза у меня слезились от дыма — я абсолютно убежден, что именно от дыма. Над будущим или прошлым, все равно, как мы его назовем, над тем, что рисовал Гаустин, угрожающе сгущались серые тучи. Конечно, это всего лишь метафора, подумал я тогда, пытаясь отогнать предчувствие…
Зачем ему был нужен этот эксперимент, почему он хотел расширить поле прошлого? Он добился того, что другим даже и не снилось. Одним из первых ввел понятие «лечение прошлым». В разных странах повсеместно открывались центры, которые использовали его опыт. Гериатрические клиники наперебой старались связаться с ним, заполучить его в консультанты, работать вместе. Он никогда ни в чем не участвовал лично, в основном посылал меня, чтобы я передал его отказ, всегда очень любезный, но категоричный. И хотя Гаустин чуждался публичности и отказывался давать интервью, его имя всегда упоминалось с уважением и трепетом, так обычно говорят о гении и эксцентричной личности, увидеться с которой удавалось очень немногим, что лишь упрочивало его статус легенды.
Я назвал его Одиноким бегуном на длинные дистанции. В свое время все зачитывались одноименной сердитой книгой английского писателя Силлитоу. Признаться, я так и не прочитал ее, но название врезалось в память. В последнее время я помню больше заглавий книг, которые не читал, чем тех, что успел прочесть. Я не считаю это недостатком, воспринимаю как что-то неслучившееся.
Он действительно был бегуном на длинные дистанции — здоровый, крепкий, бывший спортсмен, о чем тело, похоже, отказывалось забывать. Живой, любопытный, болезнь как будто съела последние тридцать-сорок лет его жизни, но иногда он удивлял нас внезапными воспоминаниями. Лекарства должны были замедлить процесс, мы пытались вернуть ему время, которое он помнил. (Мы четко понимали, что вылечить его невозможно, но человек имеет право быть счастливым и в болезни, как любил повторять Гаустин.) Это была битва за прошлое, за каждое воспоминание.
Вероятнее всего, спустя два-три года силы покинут Бегуна, память мускулов ослабеет, щелочка, через которую просачивалось время воспоминаний, еще больше сузится или исчезнет совсем. Но сейчас он все еще был в форме, даже в подозрительно хорошей форме. Жил у нас в поселении больных Альцгеймером, в районе семидесятых, и чувствовал себя счастливым. Мы с Гаустином шутили, что Бегун зачислен в полк семьдесят девятого.
Каждый день он ходил в небольшую библиотеку, чтобы прочитать свежий номер газеты 1979 года. У нас была целая подшивка этой газеты, и мы ежедневно пускали в употребление очередной номер. Только прогноз погоды не всегда совпадал, но метеорологам и без того нельзя верить, так что это никого не смущало. Бегун много читал и всегда принимал все близко к сердцу. Его волновало каждое событие. Он был меломаном, до сих пор не мог пережить распад The Beatles и неизменно оставался на стороне Леннона. Его интересовало все: падение режима Пол Пота, первое посещение папой римским Иоанном Павлом Вторым Мексики. Январь семьдесят девятого начался благополучно. Потом некоторое время Бегун выглядел угрюмым, ходил как в воду опущенный — так его расстроило сообщение о нарушении Китаем границ Вьетнама. Он радовался как ребенок первому снимку кольца Юпитера, которую сделал «Вояджер». Ему хотелось поговорить с нами о том кольце, почему он такого цвета. А вдруг там случайно обнаружат какие-то формы жизни… Я пытался разделить его ожидания и предвкушение чуда, как сказал бы Гаустин, и испытать такое же волнение.
Но больше всего Бегуна волновал Леннон. В то время весь мир увлекся группой ABBA и диско, что, несомненно, было признаком падения. Бегун же искал в газетах и журналах любые новости о Ленноне, следил за каждым его шагом. Писали, что Джон заделался домоседом, много времени проводит дома, печет хлебцы и занимается трехлетним Шоном. Бегун не видел в этом ничего плохого, и когда в другой газете появились язвительные подковырки Синтии, первой жены Джона, что он, мол, целыми днями сидит перед телевизором, наш пациент страшно разозлился. Однажды он пришел ко мне со свежим номером «Лайф», если не ошибаюсь, где прочитал, что в последнее время Леннон работает над автобиографией и уже записал на магнитофон свои первые детские воспоминания о доме на улице Пенни-Лейн «Жду не дождусь, когда смогу прочитать эту книгу», — воодушевленно повторял Бегун.
Однажды он неожиданно пришел ночью, плотно закрыл за собой дверь, но сесть отказался. «Джона Леннона убьют, — быстро произнес он. — Причем очень скоро. — Он был настолько взволнован, что не смог объяснить, почему так думает, может, ему что-то приснилось. — Его застрелит какой-то псих, я даже видел его лицо. Вечером, когда Джон будет возвращаться домой, у входа в „Дакоту“. Нужно сообщить об этом в полицию. Леннон должен оттуда убраться».
Я не знал, как реагировать. Был ли это внезапный проблеск памяти (значит, терапия работала!) или вброс информации извне? Я пообещал, что утром позвоню в полицию. Мы немного поговорили, и я проводил его в комнату.
А на следующее утро Бегун исчез.
Надо сказать, что в поселении имелась немногочисленная, но очень надежная охрана. Не то чтобы в ней была необходимость, просто больные с деменцией зачастую теряли ориентацию и вне охраняемой территории легко становились жертвами происшествий. Бегун все еще сохранял форму, потому как охрана сообщила, что кто-то видел, как он перелез через ограду и исчез.
Бегство пациента всегда чрезвычайное и очень неприятное событие. Прежде всего из-за угрозы его жизни. В нашем случае они преодолевали не только ограду, но и временной отрезок в тридцать-сорок лет. И никто не знал, как отразится на пациенте столкновение с другой реальностью. Помимо этого, побег мог привести к расследованию и закрытию поселения, к очередному скандалу в медицинском сообществе и возобновлению споров о целесообразности подобной терапии, о том, имеем ли мы право осуществлять так называемую синхронизацию между внутренним и реальным временем и так далее.
Мы предупредили о случившемся всех полицейских в регионе и попросили отнестись к Бегуну очень внимательно — как к пациенту, который живет в другом времени.
Пока я обходил улицы соседнего городка, в моей голове разыгрывались разные сценарии. Я представлял, как Бегун останавливает первого встречного полицейского и взволнованно сообщает, что нужно срочно предупредить ФБР и полицию Нью-Йорка о том, что Джона Леннона собираются убить и что, возможно, убийца уже в пути. «Вот как, — скажет полицейский с характерным для людей этой профессии чувством юмора, — тебе не кажется, браток, что ты немного опоздал?» — «Как же так! — в отчаянии воскликнет Бегун. — Неужели его уже убили?! Никогда себе не прощу!»
Мне не хотелось, чтобы ему причинили боль.
Слава богу, все закончилось быстро и лучшим образом для Бегуна, которого с тех пор мы стали называть Беглецом. Несколько часов он мотался по улицам соседнего городка (я боялся, что он решит искать аэропорт и прямой рейс в Нью-Йорк). Потом набрел на полицейское управление, где уже знали об инциденте, и попросил о встрече с начальником. Тот внимательно его выслушал, все записал и сказал, что немедленно задействует систему. Набрал номер телефона и сообщил, что собирается поговорить с ФБР. Затем предложил Бегуну отправиться обратно в поселение на полицейской машине…
Я не знал, как себя вести с Беглецом. Фактически он вернулся из другого мира, смешав времена. Теперь, наверно, ему следовало прекратить терапию и покинуть клинику. Может, он сам захочет это сделать. Я представил, как он рассказывает всем постояльцам, что настоящее время там, за стенами клиники, а здесь их погружают в какое-то прошлое.
Приезжая в поселение, пациенты (по крайней мере, те, кто был на раннем этапе заболевания) и их родственники знали, что именно в этом и заключается суть терапии. И все-таки для успеха мероприятия лучше не допускать, чтобы частицы другой реальности проникали в поселение. Среда должна оставаться асептической по отношению и примесям из другого времени.
Того, что сделал Беглец после своего возвращения, не ожидал никто. После ужина он всем рассказывал, что в городе проводится какой-то эксперимент. Разыгрывают какое-то будущее, уроды. По улицам ходят люди со шнурками в ушах и небольшими телевизорами в руках, от которых не отрывают глаз… Вообще не смотрят по сторонам. Явно или снимают какой-то неимоверно дорогой фантастический фильм, или пытаются представить, что будет лет через пятьдесят… Именно такой вывод сделал публично Беглец. Сказал, что не так давно в «Тайм» опубликовали какие-то прогнозы и начали экспериментировать. Но все выглядит настолько неестественно, что никто не воспринимает эти эксперименты всерьез. «Хорошо, что нас от них отделили», — закончил он.
«Вы не беспокойтесь, — сказал мне позже Беглец. — Я никому снаружи не сказал, какой сейчас год чтобы не мешать эксперименту».
Потом он извинился за доставленные неприятности и спросил, верю ли я, что полицейские сдержат слово и уберегут Джона.
Немного подумав, я ответил утвердительно.
До того момента, когда газеты опровергнут мои слова, оставался еще целый год.
— Видишь, куда катится мир? — сказал как-то утром Гаустин. — По-моему, это полный провал. Все, чего мы ожидали в следующие двадцать-тридцать лет, не сбылось. И надо сказать, да ты и сам это знаешь, что за провал по большей части несет ответственность медицина. Мир стареет, и каждые три секунды кто-то теряет память.
Новой навязчивой идеей Гаустина стала статистика. Он постоянно следил за данными, изучал растущую кривую роста разных заболеваний мозга, связанных с памятью, сравнивал данные Всемирной организации здоровья, Европейского и нескольких крупных национальных центров. Например, данные из США приводили в ужас: свыше пяти миллионов с деменцией, еще пять с половиной миллионов с болезнью Альцгеймера.
— Сейчас в мире только зарегистрированных больных более пятидесяти миллионов, — утверждал Гаустин. — Это целое государство, больше Испании. Через семь-восемь лет их будет семьдесят пять миллионов, и опять же только тех, кому поставлен диагноз. Например, в Индии более девяноста процентов больных деменцией вообще не зарегистрированы, а в Европе таких более половины. Более половины только в Европе, представляешь? Если удвоить известные нам цифры, приходишь к выводу, что вокруг нас полно людей, для которых курок уже взведен, но они не знают этого. Мы с тобой тоже можем входить в их число… Ты когда-нибудь проверялся?
— Нет.
— Я тоже. Грядет какая-то глобальная деменция.
Гаустин знал, как вызвать у меня страх. Даже если тот глубоко спрятан. В последнее время мне стало казаться, что ежедневно от меня уходят, тихонько исчезают, подобно ласке, имена, события, истории.
— Помимо прочего, это самые дорогие болезни в мире, — продолжил он сыпать цифрами. — Американцы подсчитали, и то еще пять лет назад, что на них тратится двести пятнадцать миллионов в год: лекарства, социальные работники, врачи, сопровождающие… Представляешь, сколько нужно сопровождающих?.. Некоторые политики очень скоро все поймут и оседлают недовольство людей. Никто не захочет платить огромные деньги психически больным, которые будут в тягость обществу, неизлечимо больным, нуждающимся в легкой смерти. Они потребуют более радикальной политики в области медицины, реальной политики — тебе знакомо это понятие. Риторика была разработана и применялась еще в тридцатых годах прошлого века.
«Хорошо, что нам не пришлось восстанавливать тридцатые», — подумалось мне. Но я туда заглядывал. В памяти всплыла обложка журнала «Нойес фольк» 1938 года, издания национал-социалистов. Там была фотография человека, под которой стояла подпись: «Неизлечимо больной». И дальше: «Шестьдесят тысяч рейхсмарок — во столько обходится обществу год содержания этого человека, страдающего генетическим заболеванием. Дорогой соотечественник, это и твои деньги тоже!»
Наши пациенты оказались в первых рядах черных списков. Именно с них все и началось — с психиатрических и гериатрических клиник.
Однажды в клинику привели пожилую женщину, госпожу Ш., которая наотрез отказывалась войти в ванную, и с ней начиналась истерика даже при виде душа. Такое иногда случается. На тяжелой стадии заболевания люди становятся агрессивными, своевольными и упрямыми, словно дети, которые отказываются от самых обычных прежде вещей. В таких случаях мы стараемся предоставить мыло и другие моющие средства, характерные для другого времени, сохранившие аромат, полотенца с монограммой, зеркала с костяной ручкой, деревянные гребешки… Все, что могло бы сделать ванную узнаваемой и приятной… Но в случае с этой женщиной ничего не помогало. Она вырывалась из рук сестер и просила ее пощадить. И тогда мы с Гаустином подняли архивные документы, отыскали живых родственников этой дамы и всё поняли (при этом я должен признаться, что первым догадался Гаустин). Госпожа Ш. была в Освенциме. Она явно постаралась забыть об этом и никому ничего не рассказывала. Но теперь, когда болезнь вошла в позднюю стадию, то, что женщина всегда старалась вытравить из памяти, снова ворвалось в ее жизнь, как несущийся навстречу поезд. И ей негде было спастись, она не могла укрыться в других воспоминаниях, в другом времени. В одной из своих книг итальянский писатель Примо Леви говорит, что лагерь — это неизбежная реальность, в которой рано или поздно тебя выдергивают из сна жизни. И это ощущение не проходит с годами.
И вдруг вечные утренние вопросы госпожи Ш. о том, нашли ли мы ее мать и живы ли ее братья, получили объяснение. Мы поняли, почему она собирает в столовой объедки и корочки хлеба и прячет их в своем шкафчике. Следовало избегать всего, что могло пробудить память: душа, звука каблучков сестер в коридоре (мы заменили их обувь мягкими тапочками). Ночные лампы были приглушены. Часть помещения столовой мы разбили на уютные отсеки, дабы уменьшить пространство и избежать присутствия больших групп людей. Невольно отдаешь себе отчет, как много вещей в клинике потенциально содержат в себе приметы скрытого насилия, как сказал бы Фуко. Как оказалось, все таит в себе опасность: душевая, столовая, газовая плита, врач в белом халате, который должен поставить тебе укол, освещение, лай собак снаружи, резкий голос, некоторые немецкие слова…
Это был один из редких случаев, в которых Гаустин был готов отказаться пробуждать память.
В одном швейцарском селе произошел случай: отец вернулся домой и застал там незнакомцев — женщину и двух молодых людей, которые сидели и спокойно разговаривали. Он быстренько запер их снаружи и позвонил в полицию. Полицейский патруль оцепил дом.
«Отец, что с тобой?» — кричали изнутри сыновья.
Некоторые считают, что участившиеся случаи потери памяти вызваны чем-то вроде вируса, который достигает гиппокампа, разрушает клетки мозга и блокирует нейротрансмиттеры. Таким образом мозг, это высшее творение природы, всего за год превращается в бесформенную массу. Несколько всемирно известных ученых забили тревогу, приводя в пример пчел и их таинственное исчезновение, утверждая, что так называемый коллапс пчелиных колоний по сути и есть механизм Альцгеймера, только применимый к людям и их семьям.
Однажды, пробудившись после ночного кошмара, молодые мужчина и женщина обнаружили странные перемены.
Время перескочило, как перескакивали когда-то пластинки. Вечером они, как всегда, легли спать, а проснулись спустя двадцать лет. Ночью им снились беспокойные сны, а проснувшись, они почувствовали, что с их телами не все в порядке: они были скованны и болели; пара чувствовала себя кем-то вроде членистоногих. В комнату ворвались какие-то незнакомые дети и закричали, что пора вставать, что они и так весь день проспали.
— Вы кто? — спросили их взрослые. — Подождите немного снаружи…
— Что с моими волосами, черт возьми? Что мы пили вчера на тусовке?.. Ты помнишь, что тебе снилось?
— Нет, полный провал в памяти…
— И я ничего не помню.
— Гм… Подожди, подожди… Были какие-то люди, с чем-то меня поздравляли… потом все теряется… Попробуй ты вспомнить.
— Мне нужно было домой, я как раз сдала экзамен за третий курс…
— Мы ведь в одной группе?
— Да, и мне нужно было позвонить родителям, предупредить, что я не приду ночевать. — Смотрит на часы. — Может, сейчас позвонить… Постой, какой сейчас год?
— Нуда, к черту, делись мои волосы? — Он снова проводит рукой по лысой голове.
— Мы встречались с тобой несколько месяцев. Вечером, когда мы напились, ты сделал мне предложение.
— Каких только глупостей не наговорит человек, когда напьется…
— Но мы это явно сделали…
— Ничего не помню. Это не та квартира!
— Наверно, мы все-таки поженились. Где-то работали. Возможно, у нас были друзья. Ничего не помню, ничегошеньки. Может, мы ездили на море?.. Наверно, ездили… Ты знаешь, как зовут детей?
— О чем ты говоришь? Я вообще без понятия.
— Нужно сходить к врачу.
— К какому врачу? И что мы ему скажем?
— Скажем: мы сегодня проснулись, и оказалось, что прошло двадцать лет, а мы ничего не почувствовали.
— Ты смотрела на календарь?
— Да, смотрела. Сейчас две тысячи двадцатый.
— Но это же другой век!
— Подожди, когда мы были на третьем курсе? В каком году это было? Когда случилась та вечеринка?
— Кажется, в девяносто восьмом…
— Именно. Мы тогда после экзамена напились… Черт, не помню, по какому предмету был экзамен… И ты осталась у меня. Было что было… а потом мы уснули. Но тогда мне было двадцать три и на голове у меня были волосы…
— И у тебя не было столько… Я хочу сказать, ты был худым.
— Да ты тоже выглядела по-другому…
— И что скажем врачу? Этим утром мы проснулись, и последнее, что помним, это то, что легли спать в июне тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Ужасно, но мы проспали двадцать лет. «А кто вас заставлял спать двадцать лет? — спросит врач. — На что жалуетесь?»
— Я оплешивел, — скажу, а ты посетуешь, что постарела. Мы ничего не помним. Абсолютно ничего…
Они укрываются с головой и снова засыпают в надежде, что на этот раз время потечет вспять и они проснутся снова в той квартире…
Следующим шагом стало решение Гаустина открыть двери клиник для лечения прошлым и для родственников пациентов. Потом появились желающие жить в конкретных годах, не будучи сопровождающими. Люди, которым было неуютно в настоящем времени. Наверное, кто-то из них испытывал ностальгию по своим счастливым годам, а кто-то чувствовал, что мир неудержимо катится вниз и будущего просто нет. Вокруг витала какая-то тревожность: казалось, вздохнешь поглубже и ощутишь ее тонкий аромат.
Я не мог для себя решить, насколько безопасно практически здоровому человеку находиться в клинике. Допустимо ли такое смешение? Или же право на прошлое священно, как утверждал Гаустин, и им могут пользоваться все без исключения? Если не дать людям возможность воплотить желаемое здесь, они найдут способ получить это где-то еще. Так называемые «гостиницы прошлого» стали появляться как грибы после дождя.
Гаустин не испытывал моих колебаний и постепенно разнообразил работу клиник. Человек, чьей навязчивой идеей было прошлое, с радостью расширял поле деятельности, но очень осторожно. Я не уверен, что у него имелась какая-то определенная стратегия или что он жаждал обогащения (хотя, возможно, такая мысль его и посещала). Думаю, он стремился к чему-то неизмеримо большему, чем солидный чек. Ему хотелось проникнуть в часовой механизм самого времени, подтолкнуть какое-то колесико, замедлить ход, попытаться вернуть стрелки назад.
Этим идея Гаустина не ограничивалась. Очень сложно прийти, словно на фитнес, всего на несколько часов, а остаться на… он не сказал «навечно»… на неделю, месяц, год. Просто остаться жить в этом месте. Говорю о «месте», но вижу, что слово совершенно неподходящее. По сути, Гаустин хотел открыть время для всех. Именно об этом и шла речь. То, что другие измеряли пространством, квадратными метрами или сотками, он измерял годами.
Наш эксперимент заключался в том, чтобы создать защищенное прошлое, или защищенное время. Убежище во времени. Нам хотелось открыть окошко во времени, чтобы там могли жить не только больные, но и их родственники. Дать шанс никогда не разлучавшимся пожилым парам остаться вместе. Дочерям и сыновьям, скорее дочерям, которые хотели провести с матерью или отцом еще хотя бы месяц или даже год, прежде чем все окончательно рухнет. Но так, чтобы они не просто сидели возле постели больного в стерильной белой палате. Нужно было, чтобы они остались в одном и том же году, встретившись в единственно возможном «месте» — в году, что все еще тлеет в гаснущей памяти родителя.
Теплым июльским вечером 1978-го я шел по улице. Откуда-то долетало: «…such a lovely place, such a lovely place, such a lovely face…» В тот год песня «Hotel California» группы Eagles звучала повсюду. Мрачная и завораживающая, она буквально гипнотизировала слушателей. Музыкальные издания пророчили ей блестящее будущее, но спустя тридцать лет из всех альбомов группы в памяти сохранилась только эта песня.
«…Some dance to remember, some dance to forget…»
В ресторане на центральной улице все столики были заняты. По телевизору транслировали финальный матч мирового первенства по футболу, проходившего в Буэнос-Айресе. Нидерланды против Аргентины. Европа против Латинской Америки. Я не мог отвести взгляда от экрана старенького телевизора. Я знал результат: это был первый матч, который мы с отцом смотрели вместе сорок лет назад. Аргентинцы жульничали, так что мы болели за голландцев, но те явно проигрывали. На девяностой минуте Роб Ренсенбринк после длинного паса примет мяч, но пробьет в штангу. Мы поставили на команду, которая проигрывала. Ничего удивительного, ведь Болгария всегда проигрывает, даже когда играют другие. Но человек привыкает с трудом. А играют Нидерланды прекрасно. «Это нечестно, — бью я кулачком по столу, — ведь хорошие всегда побеждают». Я пытаюсь злиться сильнее отца. А он поворачивается ко мне и произносит: «Понимаешь, старик, — он всегда меня так называл, — жизнь больше одного проигрыша».
Некоторые вещи остаются в памяти навсегда. В то время отцы, и мой в том числе, никогда не говорили с детьми как со взрослыми. Поэтому эта реплика показалась мне совершенно необычной. Наверно, это был отцовский завет. Я так и не понял, что он хотел сказать: то ли что жизнь состоит из множества потерь и этот проигрыш — всего лишь первая из них, или что жизнь всегда больше, чем любая потеря. А может быть, и то, и другое…
Ресторан переполнен, все возбужденно обсуждают каждый шаг. За дальним столиком сидит худощавый мужчина лет восьмидесяти с совершенно седой головой и светлыми глазами. Он не отрывает взгляда от телевизора, но всеобщее волнение его как будто не трогает. Во всяком случае, создается такое впечатление. Он не шевелится и не мигает. Я пробираюсь к его столику и усаживаюсь рядом, спросив, не занято ли. Не повернув головы, он бросает на меня взгляд, губы его едва заметно шевелятся. Второй тайм приближается к концу, счет равный. Стадион кипит. Удар в штангу еще впереди. Будет и дополнительное время. Все скандируют имя Кемпеса. Наступает девяностая минута. Красивый удар, мяч летит по параболе, народ за столиками замирает. Болельщики Нидерландов привстали, готовые заорать, мяч угрожающе летит к воротам Аргентины, попадает к Ренсенбринку, удар… А-а-а-а… Штанга. Крик, который готовился для гола, превращается в протяжный вздох разочарования…
Я бросаю взгляд на мужчину рядом. По сути, я слежу за ходом игры его глазами. Во время удара Ренсенбринка он крепко сжимает ладонь в кулак. Значит, все же волнуется. Счет остается прежним, напряжение возрастает, комментатор уже охрип. Несколько минут перерыва, во время которого болельщики заказывают еще пива. Я вглядываюсь в лица людей. Все ли смотрят этот матч впервые? Или кто-то из них все-таки знает, помнит — сопровождающие уж точно. Но какое это имеет значение? Какая разница? Лица у всех напряжены. Результат матча, который закончился сорок лет назад, неизвестен. Я тоже стараюсь смотреть его, словно в первый раз. А вдруг на этот раз случится чудо?! Все возможно, все предстоит снова…
Завтра все газеты раскупят еще утром, появятся первые анализы матча, снимки. Те же самые, сорокалетней давности, просто напечатанные на новой бумаге, еще пахнущей краской. Разговоры о матче не стихнут целый месяц, люди будут обсуждать гол Кемпеса в дополнительное время. Высказывать свое мнение о решении голландцев не участвовать в награждении, об отказе Кройфа играть в национальной сборной Нидерландов, что предопределило результат первенства, о грязной игре аргентинцев, задержавших матч из-за гипсовой повязки на руке одного из голландских футболистов… Обо всех тех деталях, из которых складывается история.
Но сейчас история меня не интересует, интересует только биография. Люди не торопятся расходиться, допивают пиво, комментируют, злятся. Даже те, кто болел за аргентинцев, не смеют ничего сказать, не смеют радоваться. Я продолжаю сидеть за столиком рядом с мужчиной. Темнеет. Народ постепенно разбредается. Поднимается холодный ветер. Я беру мужчину за руку и тихо, но отчетливо произношу:
— Понимаешь, старик, жизнь больше одного проигрыша.
Он медленно поворачивается. Смотрит на меня, но я не знаю, что он видит, что творится в его опустевшей памяти. Ведь прошло сорок лет с того дня, когда мы вместе смотрели этот матч.
А вдруг меня нет в его памяти, вдруг меня там не существует?
Проходит минута. Губы его шевелятся, и он произносит — беззвучно, только одними губами, но я понимаю, потому что это пароль, два слога:
— Ста-рик…
Это наш последний разговор. Он больше не узнаёт меня, болезнь прогрессирует со страшной скоростью. Мозг сдался, хотя некоторые части тела бунтуют. Я забрал его поближе к себе, в селение, только что открытое Гаустином.
Разумеется, я сначала проверил, как обстоят дела в моей родной стране. Заведение, которое я посетил под видом родственника больного, привело меня в отчаяние. Большинство пациентов были привязаны к койкам, чтобы не буйствовали. Они смотрели обезумевшими глазами и тихонько подвывали, словно животные, — их голоса охрипли от крика. Это было самое ужасное, что мне довелось видеть в жизни, а повидал я, надо сказать, всякое. «Чему вы удивляетесь, — заметил проходящий мимо санитар. — Их тридцать, а я один, мне со всеми не справиться… Хорошо хоть, мучиться им недолго».
Я выскочил наружу. Закрывая входную дверь, заметил напечатанную на обычном белом листе рекламу похоронного агентства с несколькими телефонами. Запомнил название: «Мементо мори».
Несмотря на протесты отца, я привез его в клинику Гаустина. Человек имеет право умереть по-человечески. Последние три года, когда сознание к нему возвращалось, он то и дело заявлял, что хочет уйти. На его языке это означало просьбу помочь ему умереть. Он писал об этом на каждом листочке, даже на обоях в своей комнате. Пока еще мог писать.
Спустя десять месяцев я сдался и решил узнать о возможности эвтаназии. Просто узнать.
Прежде мы даже не подозревали, что потеря памяти может быть смертельно опасна. По крайней мере, я особо не задумывался, всегда воспринимая это как метафору. Человек вдруг осознает потенциал своей памяти — вольно или невольно, на всех уровнях. Воспроизводство клеток тоже происходит благодаря памяти. Какой-то телесной, клеточной, тканевой памяти.
Что случается, когда память вдруг начинает гаснуть? Сначала забываешь отдельные слова, потом тают лица, исчезают комнаты, ты ищешь туалет в собственном доме. Забываешь выученное. Его не так уж много, и очень скоро оно себя исчерпает. И тогда уже в темной фазе, как называет ее Гаустин, исчезнет то, что накапливалось до тебя, что твое тело знало от природы, инстинктивно, не подозревая об этом. И это неминуемо приведет к смерти.
Под конец ум уже не знает, как говорить, рот — как жевать, горло — как глотать. Ноги забывают, как ходить… Черт возьми, как же я это делал? Кто-то вместо нас помнил, как поднять одну ногу, согнуть ее в колене, описать полукруг и поставить перед другой ногой. Потом поднять другую ногу и проделать с ней то же самое. Сначала ставишь пятку, потом всю ступню, наконец переходишь на пальцы. И снова поднимаешь ногу, которую отставил назад, сгибаешь ее в колене.
А в это время кто-то гасит лампы в комнатах твоего собственного тела.
В нашей клинике не было пациентов с последней стадией болезни, но здесь тоже умирали. Большинство перемещались в хосписы, еще некоторое время люди проводили там подключенными к аппаратам, несмотря на то что тела подавали разные сигналы, отказывались поддерживать жизнь, что постепенно все в них отмирало — часть за частью, орган за органом клетка за клеткой. Телам это становилось в тягость. Они уставали, просили покоя.
В мире существует всего несколько мест, где готовы услышать, чего хочет тело. Швейцария — рай не только для живых, но и для желающих умереть. Несколько лет подряд Цюрих занимает второе место в мире в рейтинге лучших городов для жизни. Вероятно, он также лучший и для умирания. Удивительно, что еще никто не составил такой рейтинг, по крайней мере официально: «Лучшие города для умирания». Разумеется, лучшие для тех, кто может себе это позволить. Умирать стало дорого. Но разве смерть была когда-нибудь бесплатной? Использовать таблетки накладно, пистолет — сложно: попробуй его раздобудь. Однако есть гораздо более простые и совершенно бесплатные способы: утопиться, броситься вниз, повеситься. Одна знакомая мне сказала: я бы прыгнула с крыши, но как только подумаю, что испортится прическа, помнется и испачкается юбка, то да се, становится стыдно, и я отказываюсь от этой мысли. Ведь люди будут фотографировать, смотреть, обсуждать…
Это значит, что тело здорово: оно стыдится, предвидит, думает о будущем, даже после смерти, оно суетно. Телу, которое жаждет смерти, суета чужда.
Одним словом, если ты в состоянии себя обслужить, сможешь умереть бесплатно. Но как быть, если у тебя не осталось сил покончить с собой, к тому же ты успел забыть, как это делается. Как мне уйти из этой жизни? Блин, где вы спрятали дверь? Ты что, ни разу не пытался, ну хотя бы разок-другой? (По сути, трагедией является именно попытка самоубийства, в то время как успешное осуществление — всего лишь процедура.)
«Как же покончить с собой, черт возьми, — мечется угасающий мозг, — как там писали в книгах? Что-то там с горлом, что-то с ним… Воздух… Да, да… нехватка воздуха… или вода проникает внутрь, заполняет тело, как бутылку… или что-то острое режет… Кажется, речь шла о веревке, но что мне с ней делать, с этой веревкой?»
Вот тогда и приходит черед ассистируемого суицида (подумать только, какой термин!) Тебе настолько плохо, что самому уже ничего не сделать, даже не умереть.
И вот в такой безнадежной ситуации тебе предлагают услугу. Если ты в состоянии самостоятельно ее заказать и оплатить, считай себя счастливчиком. Если же нет, придется взвалить расходы на самых близких тебе людей и заставить их принять трудное решение. Не будут ли они, оплачивая твой, по сути, суицид, чувствовать себя убийцами? О, человеческая цивилизация шагнула далеко вперед в вопросах оправдания убийства. И слово красивое нашлось. Эв-та-на-зия. Звучит как имя какой-то древнегреческой богини. Богини доброй, красивой смерти. Я представляю ее себе с тонким шприцем в руке вместо жезла. «Эвтаназия — это смерть, причиненная человеку для его же блага». Вот она, неловкость языка, который не знает, как оправдать этот акт, и корчится изо всех сил, подбирая нужные слова. Убиваю тебя ради твоего же блага, вот увидишь (что, по сути, невозможно), тебе станет лучше, и боль уйдет.
Думаю, эту услугу здесь предлагали еще со времен Второй мировой войны. Эвтаназия удивительно подходит Швейцарии. Сначала ее делали нелегально, потом полулегально. Все закрывали глаза, давая возможность частным клиникам принимать устремившихся к смерти людей из Европы. Из одной части Европы, если быть точным. Тем, кто жил в другой, в моей части, в этом было отказано. Смерть при коммунизме — это тебе не баловство на шелковых простынях. Да тебе никто бы и не дал паспорт и визу, чтобы ты покинул страну с билетом в один конец без гарантии возвращения. Уезжаешь, умираешь и автоматически становишься невозвращенцем, и тебе выносят смертный приговор. Заочно и посмертно.
Швейцария как эвтаназия. Switzerland as eutanasiland. Если вы ищете лучшее место, чтобы умереть, мы вам поможем! Странно, что этот смертельный бизнес до сих пор официально не вошел в туристические справочники. Все путеводители мира основаны на иллюзии, что человек жив и путешествует. Это аксиома! В них не рассматривается возможность смерти. Какое упущение!
А когда приходит время тронуться в обратный путь? Почему до сих пор не издали путеводители для таких странников? Или они уже есть? Кто знает…
Sterbetourismus. Суицидальный туризм. Я абсолютно убежден, что это слово выдумали специально для Швейцарии. По статистике, более тысячи иностранцев в год, преимущественно немцев, но и англичан тоже, прибегают к этой услуге. И не только те, кто обречен. Пожилые пары, которые заранее решили уйти из жизни вместе, если один из них окажется неизлечимо больным. Я представляю, как они приезжают, смирившись с мыслью о скором конце, неловко держась за руки. Так, держась за руки, они пройдут всю процедуру. Они не хотят потеряться на безбрежных Елисейских полях, не имея возможности заранее договориться о месте и времени встречи.
Цена. Какова же все-таки цена? Листаю сайты. Около семи тысяч франков за подготовку. С соблюдением всех формальностей и похоронами — десять тысяч франков. Нанять убийцу точно выйдет намного дороже. При этом никакого комфорта.
Может, для пар сделают скидку? Но семь тысяч франков для этой страны не такая уж большая сумма. Значит, они зарабатывают на количестве. Цена жизни падает, в то время как все остальное дорожает. Хотя в истории человечества смерть никогда не ценилась очень высоко, а уж в XX веке она безбожно подешевела. Да, да, конечно, они рассчитывают на оборот.
А с другой стороны, что там может стоить дорого? Пятнадцать граммов порошка пентобарбитала? Его можно достать в Мексике у любого ветеринара: достаточно сказать, что хочешь усыпить своего старого пса.
Внимательно штудирую сайт одной из этих организаций. В рекламе говорится, что она некоммерческая. Сайт оформлен в зеленом цвете, довольно-таки простенький. Я никогда не воспринимал зеленый как цвет смерти. Сверху на сайте логотип: «То live with dignity, to die with dignity» («Жить с достоинством и умереть с достоинством»), который вызывает ассоциации разве что с самурайством, что, впрочем, не лишено смысла. Общее фото коллектива вызывает тихий ужас: широкие белоснежные улыбки и распахнутые объятия. Сколько их там? Двенадцать, как апостолов. Вряд ли они рассчитывали на такой эффект. В 2005 году один из них оказался Иудой и вынес на всеобщее обозрение всю внутреннюю информацию, назвав организацию хорошо оплачиваемой машиной смерти. Но никакой обратной связи быть не может, так что рекламации исключены.
«This process is absolutely risk-free and painless» («Этот процесс не содержит рисков и абсолютно безболезнен»), — написано в медицинской брошюре, которую мне вручили. А разве он не опасен для жизни? Что они хотят сказать? Что не будет проблем с желудком, привыкания, что кровяное давление не упадет до критического предела?
В летние месяцы предлагаются скидки. Большинство явно предпочитает умирать зимой. Интересно, эти скидки побуждают людей решиться на такое? В конце концов, если уж собрался это сделать, нечего экономить, можно себе позволить роскошь напоследок. Наверняка посредники и менеджеры смерти (возможно, есть и такие, притворяющиеся турагентами) воспользуются предложением. Длинный черный лимузин — чтобы помещались носилки, если вы лежачий больной, — повезет вас по дорогам Европы. Если пациент пожелает и в состоянии, может остановиться на ночлег в Австрии, а потом, уже после обеда, на Цюрихском озере. А на обратном пути лимузин превратится в катафалк и отвезет урну с прахом назад уже без остановок.
Суицидальный туризм — для людей зажиточных. Бедные не прибегают к эвтаназии.
После мясорубки Второй мировой войны и фабрик смерти в европейских лагерях очень трудно предлагать удобную кончину. Поэтому нейтралитет естественным образом превращает Швейцарию в деликатного монополиста. Как сказал бы Гаустин, к чему бы ты ни прикоснулся в современной Европе, оно неизбежно приведет ко Второй мировой. После 1939 года все стало другим.
Я решил посетить дом, где совершается ритуал, или процедура. Он имел совершенно невзрачный вид. Скорее походил на большой двухэтажный барак с пластмассовой облицовкой. Внутри обстановка тоже была скромной, если судить по снимкам на сайте. Кровать, тумбочка, картина на стене и два стула. Несколько окон выходило на озеро.
Я старался читать отстраненно, не вникая в подробности, чтобы не отвлекаться. Странно, но я постоянно представлял себя, а не отца. Процедура ясна, но как справиться с чувством вины? Отец, похоже, почувствовал это и деликатно мне помог. Всю жизнь родители жертвуют собой ради детей абсолютно незаметно. Он сам ушел из жизни. В последние часы я сидел рядом, держал его за руку и размышлял, что бы он хотел снова почувствовать оставшимися клетками памяти, если таковые были. Я закурил «Стюардессу» со склада восточных запасов семидесятых. Отец курил очень красиво, как никто другой. Когда я тайком курил, старался ему подражать. Сейчас я затянулся «Стюардессой» вместо него и заметил, что отец отреагировал: его ноздри слегка расширились, веки дрогнули. Потом все замерло.
Ушел последний человек, который помнил меня ребенком, сказал я себе. И только тогда безутешно зарыдал.
Откуда эти навязчивые воспоминания о прошлом? Почему они постоянно тянут назад, как тянет вниз нутро колодца? Почему в памяти всплывают лица людей, которых, я точно знаю, уже нет? Что там осталось, что я не успел взять? Что ждет меня в пещере прошлого? Могу ли я вымолить себе возможность вернуться один-единственный раз, не обладая даром Орфея, а только испытывая желание? И не убью ли, оглянувшись, тех, кого выведу оттуда?
Все чаще обращаюсь к «Одиссее». Я всегда считал эту книгу приключенческой. И только недавно понял, что она в том числе и о поисках отца. И, разумеется, о возвращении в прошлое. Итака — это уже прошлое. Пенелопа тоже. И покинутый дом остался где-то там, в прошлом. Ветер, раздувающий паруса Одиссея, — это ностальгия. Прошлое — не абстрактная величина, оно состоит из множества конкретных мелочей. Когда после семи лет безоблачной жизни нимфа Калипсо предложила Одиссею остаться с ней навсегда и обрести бессмертие, тот отказался. Меня это всегда удивляло, да и признайтесь честно, мало кто отказался бы от такого. На одной чаше весов бессмертие, вечно молодая подруга, все радости мира, а на другой — возвращение туда, где вряд ли тебя кто-то помнит, грядущая старость, окруженный разбойниками дом и уже не юная супруга. Какую чашу ты выберешь? Одиссей выбрал вторую. Да, ради Пенелопы и Телемаха, но еще и ради чего-то, на первый взгляд незначительного: он вспоминает о дыме очагов родного дома. Увидеть бы его еще хотя б разок (или умереть дома, чтобы развеяться подобно дыму очага). Вся сила непреодолимого желания вернуться сконцентрирована в этой детали. Ни тело Калипсо, ни соблазн стать бессмертным не могут затмить дым родного очага. И невесомый дым перевешивает чашу весов — Одиссей отправляется назад.
Сразу после 1989 года один политический эмигрант, невозвращенец, заочно осужденный на смерть, возвращается в свой родной город. Его здесь не было сорок лет. Первое, что он хочет увидеть, конечно, родной дом, построенный еще его дедом. Большой красивый дом в центре Софии национализировали. Одно время в нем размещалось китайское посольство, которое потом перевели в другое место.
И вот этого человека проводят по всем этажам, он припоминает комнату за комнатой, но сердце его молчит. На следующий день он рассказывает, что в комнатах его ничего не тронуло: все было чужим. Он просит отвести его в погреб, в семье его называли ледником — там хранились разные продукты. «Я глубоко вдохнул, — делится он впечатлениями, — и все запахи детства обрушились на меня, я разрыдался. Вот тогда-то и понял, что вернулся домой. Ледник словно разморозил мое сердце».
Чего бы я только не отдал, чтобы узнать, как жил Одиссей после возвращения на Итаку — спустя месяц, через год-другой, когда восторг от того, что он наконец дома, прошел. А любимый пес, единственное существо, которое сразу его узнало (абсолютная любовь и память!), умер. Вспоминал ли Одиссей с сожалением о ночах на груди у Калипсо на том острове, обо всех чудесных приключениях на протяжении долгого пути? Я представлял себе, как он встает с семейного ложа, которое сам когда-то соорудил, тихонько, крадучись, чтобы не разбудить Пенелопу, выходит наружу, садится на пороге и начинает вспоминать. Двадцатилетнее отсутствие стало прошлым, и луна этого прошлого притягивает его все сильнее, словно во время прилива. Прилива прошлого.
Однажды ночью постаревший и немощный, теряющий память Одиссей тайно покинул свой дом, где все ему опостылело, решив отправиться в путешествие и в последний раз увидеть места, женщин, чудовищ которых он встретил давным-давно. Он хотел наполнить опустевшую память воспоминаниями о том, что когда-то происходило и кем он когда-то был. Потому как по иронии законов старости Одиссей стал Никем — именно так он представился циклопу Полифему…
Телемах нашел его вечером в ста метрах от дома: Одиссей лежал у лодки и не помнил, что он там делал и куда отправился.
Его принесли в дом к какой-то женщине, которую он как будто никогда раньше не видел.
И все-таки как обкрадывает нас жизнь (и время тоже), а? Подобно самому беспощадному разбойнику с большой дороги, нападавшему со своими подельниками из засады на мирные караваны. Их интересовали только кошельки и золото. Но если ты без сопротивления отдавал то, что они хотели, тебе оставляли жизнь, память, сердце и пр. А этих разбойников — жизнь или время — интересует все. Они отнимают у человека память, сердце, слух и так далее, даже не выбирая. Что придется. При этом еще и насмехаются: у жертвы провисают груди, искривляется позвоночник, слабеют мускулы, редеют и седеют волосы, уши зарастают волосами, на теле появляется россыпь родинок, а на руках и лице — старческие пятна. К тому же они заставляют молоть всякую чепуху или молчать как пень, потому как человек поглупел или ничего не помнит, ибо у него украли все слова. Эта подлая тварь жизнь (время или старость — все едино, одна и та же шайка, одним миром мазаны) вначале хоть немного старается быть любезной, забирает в меру, словно ловкий карманник, незначительные, мелкие вещички: пуговицу, носок, три снимка из альбома, две диоптрии, лицо той… Как же ее звали? Пару раз ощущаешь покалывание в груди слева, словно напоминание о чем-то. И ты закрываешь дверь, прекращаешь встречи, начинаешь глотать витамины горстями, вдруг открываешь для себя волшебную пользу глубоководных водорослей, растущих в озерах… (как же они назывались?!), ведь доказано, что они возвращают молодость… Наступает черед кальция из маленьких рачков, которые водятся в экологически чистых северных морях, вспоминаешь о фантастических свойствах болгарского кислого молока или розового масла… На медленном огне варишь говяжьи кости, чтобы добыть костный мозг, источник коллагена, столь необходимый для соединительной ткани, внимательно следишь за лунным циклом, соблюдая злаковую диету, потом все глубже зарываешься в дебри духовные. Наступает черед Дона Хуана, Дынова, Блаватской, древних учений, Ошо… Пытаешься (безуспешно) переродиться и начать обратный отсчет, учишься правильно дышать в каком-то спортзале, где с тоской поглядываешь на шведскую стенку, брусья и гимнастического коня или козла, пока тебе монотонно бубнят об обмане физического тела и открывают тайны астрала. А ты видишь снаряды, на которых тебя мучили на уроках физкультуры в школьные годы, и старательно убеждаешь себя в преимуществе старости: тебя уже никто не заставит ходить по бревну и карабкаться по шведской стенке (у астрального тела другие заботы!). А потом, с трудом выпрямляясь, убеждаешься в том, что все тела тебя уже покинули, кроме собственного, физического — тела хромого дряхлого осла, на которое уже никто не польстится во мраке ночи на старой разбитой дороге.
Мы непрерывно генерируем прошлое. Мы — фабрики для его производства. Живые машины для производства прошлого. Питаемся временем, превращая его в прошлое. Даже смерть ничего не меняет. Человека уже нет, но все, что с ним происходило, осталось. Куда исчезает прошлое каждого человека? Скупает его кто-то, собирает или выбрасывает? Или же ему суждено перекатываться по улицам, словно чертополох, подгоняемый ветром. Куда деваются все начатые и незаконченные истории, прерванные связи, которые не перестали кровоточить, все отрезанные, покинутые любовники? Слово «отрезанный» здесь не случайно, это безжалостное, убийственное слово.
Интересно, может ли прошлое разлагаться, или, подобно полиэтиленовым пакетам, оно остается практически нетронутым и постепенно отравляет все вокруг? Не пора ли открыть фабрики для переработки прошлого? И можно ли из прошлого сделать что-то, кроме прошлого? Способно ли оно превратиться в какое-то будущее, пусть даже и уже бывшее в употреблении? Вот вопросы, которые не перестают меня занимать.
Природа полностью уничтожает прошедшее время или перерабатывает его, как деревья — углекислый газ. Тридцатилетняя война не коснулась ледников на Северном полюсе. Но ими все было подробно записано, запечатано во льду и вечной мерзлоте. Таяние обнажает труп мамонта прошлого, и он выходит на поверхность. Времена и эпохи непременно, смешаются. Где-то в Сибири уже начали прорастать семена, пролежавшие в вечной мерзлоте тридцать тысяч лет. Земля рано или поздно откроет свои архивы, только не ясно, найдутся ли для этих архивов читатели.
С наступлением антропоцена черепаха, винная муха, гингко билоба и дождевой червь впервые почувствовали, что в человеческом времени что-то изменилось. Мы — тот самый мировой апокалипсис и наш личный апокалипсис тоже. Какая ирония: антропоцен, первая эра, названная в честь человека, вероятнее всего, окажется для него и последней.
Гаустин начал меняться. Прошлое для него превратилось в белого кита, и он его преследовал со страстью капитана Ахава. Шаг за шагом рушились какие-то принципы, преграды, которые могли помешать великому свершению. Но все же нельзя отрицать двух вещей. Во-первых, Гаустин осознавал это и пытался преодолеть. А во-вторых, он следовал не какой-то непомерной амбиции, а несколько старомодной и романтической идее (если революцию можно назвать старомодной и романтической) повернуть время вспять, отыскать слабое место и с его помощью «приручить» прошлое — именно это слово он использовал.
После первой встречи и своего исчезновения в 1939 году (согласно его собственному летоисчислению) Гаустин специализировался по психиатрии и расстройствам памяти, словно для того, чтобы усовершенствовать собственную навязчивую идею. Действительно, нынешний Гаустин выглядел совершенно нормальным. Только иногда во взгляде, в случайно оброненных фразах или непроизвольных жестах мелькало что-то из другого времени. Однако мне показалось, что в последние месяцы ему все чаще удавалось преодолеть это, как и взять верх над наукой, которой он огородился, чтобы обезопасить себя. Я видел, как он сопротивляется, как изо всех сил пытается (хотя и с большим трудом) сохранять спокойствие человека, живущего здесь и сейчас, делать вид что прошлое — всего лишь проект, вид реминисцентной терапии, которую он довел до непредсказуемых высот.
Пару раз я попытался напомнить ему о нашей первой студенческой встрече у моря, а также о письме накануне первого сентября 1939 года, но Гаустин менялся в лице и торопился сменить тему. Создавалось впечатление, что тогда я встречался с кем-то другим или что у него случилась временная потеря рассудка, которую он сумел преодолеть, но ему было неприятно об этом вспоминать. Я попытался представить, как он просыпается утром, сотканный из множества времен, и еще в постели, до того, как выпить кофе, пытается настроить нынешний мир и себя в нем: год такой-то, место такое-то, я психотерапевт, специалист по расстройствам памяти, работаю в клиниках, где лечат прошлым, которые я сам создал, сегодня суббота, надо не забыть и год…
Любая обсессия превращает нас в чудовищ, так что Гаустин был чудовищем, может не самым страшным, но все-таки чудовищем. Ему уже не хватало клиники, где лечат прошлым, со всеми ее комнатами и этажами, ему не хватало селений разных периодов, которые непрерывно разрастались и множились. Я представил, как в один прекрасный день целые города сменят свой календарь и вернутся на несколько десятилетий назад. А что, если это захочет сделать целое государство? А несколько государств? Я записал эти мысли в блокнот и сказал себе, что из этого может получиться по крайней мере небольшой роман.
В чем же дело? Что носилось в воздухе? Жажда раздоров, придирчивость и раздражительность, возмутительная нетерпимость. Какая-то общая склонность к ядовитым пререканиям, к вспышкам ярости, даже дракам. Ожесточенные споры, крикливые перебранки вспыхивали каждый день между отдельными людьми и целыми группами…[7]
И тогда прошлое стало завоевывать мир. Оно передавалось от человека человеку, словно болезнь, словно юстинианова чума или испанка. «Ты помнишь испанский грипп тысяча девятьсот восемнадцатого года?» — спрашивал меня Гаустин. «Лично я — нет», — отвечал я ему. «Знаешь, как было страшно? — говорил Гаустин. — Люди замертво падали на улицах. Заразиться можно было от чего угодно. Поздороваешься с кем-нибудь на улице, и на следующий вечер ты уже покойник».
Да, прошлое заразно. Зараза распространилась повсюду. Но самым страшным было не это, не эпидемия, а какие-то быстро мутирующие штаммы, приводящие к срыву иммунитета. Европа, которая после нескольких случаев сумасшествия в XX веке вроде как выработала устойчивость к определенным обсессиям, национальным безумствам и пр., по сути, сдалась одной из первых.
Конечно, никто не умирал (по крайней мере, вначале), но вирус действовал. Было непонятно, передается ли он воздушно-капельным путем. А вдруг кто-то выкрикнет: «Германия (Франция, Польша…) превыше всего!», «Венгрия для венгров!», «Болгария на три моря!» — и брызги слюны передадут вирус?
Быстрее всего вирус передавался через уши и глаза.
Появление людей в национальных костюмах на улицах какой-нибудь европейской страны поначалу воспринималось скорее как экстравагантность: предполагали, что начался какой-то праздник, карнавал, или, скажем, думали, что это новое веяние моды. Граждане смотрели на таких людей с улыбкой, проходя мимо, приветствовали, иногда задевали, шутили или шушукались. Но постепенно все больше горожан начали носить национальные костюмы. И вдруг стало как-то неудобно ходить в джинсах, куртках или костюмах. Официально никто не запрещал брюки и вообще европейскую одежду. Но чтобы избежать косых взглядов и презрительных реплик, а позднее и кулаков, лучше было натянуть пеструю жилетку, тирольские кожаные штанишки или что-то еще в зависимости от местожительства — так называемая мягкая тирания любого большинства.
И вдруг однажды в национальном костюме вышел президент одного центральноевропейского государства. Узкие штаны, расшитая безрукавка, кожаные сапоги, небольшой черный бант на белой рубашке и черная шляпа с красным цветком герани. Президент в этой одежде выглядел как звезда чардаша, некогда очень известный, но уже отпустивший животик, хотя и вечно готовый вскочить при звуках музыки на чьей-то свадьбе. Неожиданно его внешний вид оценили и народ, и телевидение, и президент стал так ходить каждый день.
Европейские депутаты быстро подхватили новое течение, и вскоре заседания Европарламента уже напоминали немецкую новогоднюю передачу восьмидесятых годов, как выразился журналист «Евроньюс», упомянув «Пестрый котел», который выходил на телевидении ГДР, — общее воспоминание, объединяющее несколько поколений жителей Восточной Европы.
Вице-премьер одного юго-восточного государства тоже надел крестьянские штаны из грубого сукна с вышивкой, затянул талию широким красным кушаком, а на голову водрузил меховую шапку, украшенную, кто знает почему, попкорном. Министр туризма, в свою очередь, нарядилась в тяжелый красный сарафан и вышиванку с широкими рукавами. Грудь украсила несколькими низками фальшивых золотых монет. Монеты блестели, как настоящие, и сразу разнесся слух, что министр носит на шее фракийское золото, которое должно храниться в банке. Постепенно все министры облачились в национальные костюмы, и заседания кабинета министров стали напоминать сельские посиделки. «Посиделки окончены, расходимся», — начал говорить премьер-министр вместо традиционного «Заседание окончено». Некоторые почувствовали себя неловко, когда министр обороны появился верхом на коне в повстанческом мундире: сабля на боку, за поясом наган с серебряной рукоятью. Коня привязали у Совета министров рядом с черными «мерседесами» — там он и простоял целый день. Местному полицейскому вручили мешок овса и велели убирать навоз, чем тот и занимался весь день. Несколько сайтов попытались высмеять произошедшее, но на фоне всеобщей эйфории их голоса звучали так тихо и даже раздражающе, что они быстро умолкли. Начиналась новая, постановочная жизнь.
Однажды перед клиникой на Гелиосштрассе остановились две бесшумные «теслы», из которых вышли трое мужчин в темно-синих костюмах и проследовали к Гаустину. Один из них уже встречался с Гаустином насчет своей матери. Потом он приезжал еще несколько раз, и они вели длинные разговоры. Его приезды обычно не афишировались, мужчина сохранял инкогнито. Это был один из «трех великих» из Союза.
Итак, в тот вечер прибыл триумвират. Гаустин пригласил их в свой любимый кабинет в стиле шестидесятых. Посетители провели там всю ночь, то повышая голоса, то понижая их до шепота.
Прошлое оживало повсюду, наливаясь кровью и набирая силу. Нужен был радикальный шаг, неожиданный и упреждающий, чтобы остановить центробежное развитие. Время любви закончилось, наступало время ненависти. Если бы ненависть была валовым внутренним продуктом, рост благосостояния в некоторых странах скоро взлетел бы до небес. Мне кажется, трое мужчин в синих костюмах собрались тем вечером, чтобы обсудить, как замедлить процесс, растянуть его еще хотя бы ненадолго, выиграть время. Говоря об Альцгеймере, амнезии и потере памяти, мы, как правило, упускаем кое-что очень важное. Больные не просто забывают о том, что было, они совершенно не способны строить планы даже на ближайшее будущее. По сути, первое, что исчезает при потере памяти, это представление о будущем.
Задача заключалась в следующем, выиграть хоть немного времени при остром дефиците будущего. Самый простой ответ: вернуться немного назад. Если и существует что-то незыблемое и надежное, то это прошлое. Полвека назад — это надежнее, чем полвека вперед. Возвращаясь назад на два, три, пять десятилетий, ты столько же выигрываешь наперед. Да, это уже прожитое, бэушное будущее, но тем не менее будущее. Оно все-таки лучше, чем грядущее ничто. Раз Европа будущего уже невозможна, нужно выбрать Европу прошлого. Это же так просто: если нет будущего, голосуешь за прошлое.
Способен ли Гаустин помочь?
Он мог создать клинику, построить улицу, квартал, даже небольшое селение прошлого. Но вернуть в прошлое целое государство или континент? Так медицина превратится в политику. И, судя по всему, время для этого пришло.
Способен ли Гаустин остановить их?
И хочет ли?
Я не уверен. Подозреваю, именно этого он и желал, думаю даже, прошу меня простить, что как бы между прочим подбросил эту идею собеседнику в синем костюме. Не могу знать. Ну или могу, но не хочу. По сути, эти трое ждали совета, экспертного мнения, возможно, каких-то инструкций, но, судя по всему, решение уже было принято. Да и Гаустин не располагал эксклюзивными правами на прошлое. По крайней мере, на всем континенте.
В сущности, идея казалась не такой уж и плохой, к тому же и невооруженным глазом было видно, что другого выхода нет. Прошлое и без того напирало, пытаясь просочиться через все возможные щели. Следовало сделать упреждающий ход, который помог бы овладеть ситуацией, упорядочить ее, придать ей форму. Ладно, раз уж хотите прошлое, вот вам прошлое, но только давайте проголосуем и выберем его вместе.
Референдум о прошлом.
Именно об этом должны были говорить тем вечером. Или именно об этом я бы написал, сидя в коридоре с блокнотом в руках.
Я наблюдал, как оживился Гаустин в своем кабинете шестидесятых годов. Разумеется, вслух он не произнес ни одной речи. Но в словах, которые изрекали трое мужчин в синем, можно было уловить и его голос, и слова и интонации знаменитых речей разных исторических личностей — от Сократа до Мартина Лютера Кинга.
Мне кажется, в этот проект каждый инвестировал свои мечты.
Поэтому в конце концов он мог осуществиться.
И поэтому же мог и с треском провалиться.
Все прежние выборы касались будущего.
На этот раз дело обстояло иначе: впервые предстояло провести Референдум о выборе прошлого.
«Призыв к возвращению», «Европа выбирает прошлое», «Европа — новая утопия», «Евротопия», «Европейский союз общего прошлого» — такими заголовками пестрели все европейские газеты. Если на то пошло, Европе всегда удавались утопии. Да, континент был опутан прошлым: две мировых войны, сотни других разного масштаба — Балканских, гражданских, тридцатилетних, столетних… Но сохранилось также немало воспоминаний о союзах и жизни в добрососедстве. Сохранилась память об империях, которые веками объединяли необъединяемые на первый взгляд народы. Люди не понимали, что любая нация сама по себе — крикливый сосунок, который притворяется библейским старцем. Было ясно, что на этом этапе договориться о едином континентальном прошлом не удастся. Поэтому, как и ожидалось, в традициях старого либерализма (хотя выбор прошлого — консервативный акт) решили, что каждая страна-участник проведет свой референдум. Процедура была нова, поэтому, чтобы не терять время, помимо ответа на вопрос о необходимости возвращения в прошлое, проголосовавшим «за» предлагалось выбрать десятилетие или год, в который они хотели бы вернуться. После этого предстояло договориться о конкретных временных альянсах, а в дальнейшем — проголосовать и за единое европейское время. Все приняли Меморандум о ближайшем прошлом, определявший порядок проведения референдума в странах Союза.
Все произошло быстрее и легче, чем ожидалось.
А после этого предстояло обговорить разные… прошлые. (Гм, оказывается, это существительное не употребляется во множественном числе, надо же… Прошлое существует только в единственном.)
Пока я пишу эту книгу, признаков возвращения прошлого становится все больше и больше. Оно уже близко.
На Кубе запретили убирать с тротуаров старые автомобили, потому что туристы приезжают именно ради них. Некоторые страны буквально завалены прошлым. Советские «москвичи» и американские «бьюики» ржавеют бок о бок, краска сходит с бортов, машины на глазах разваливаются, омываемые дождем и высушенные беспощадным карибским солнцем (совсем как тот обглоданный голубой марлин в «Старике и море» Хемингуэя).
Интересно, если когда — нибудь наступит конец времен, воскреснут ли старые автомобили?
В сегодняшних газетах сообщили, что в некоторых наиболее секретных отделах государственных органов Германии стали вновь использовать пишущие машинки, чтобы избежать утечки информации после шпионского скандала, который случился несколько лет назад. Ведь пишущую машинку невозможно взломать и украсть из нее данные. Я считаю, что эта новость знаковая. Добро пожаловать в прекрасный аналоговый мир…
В Великобритании возвращаются молочники. Все больше людей заказывают молоко в стеклянных бутылках, которые оставляют по утрам перед дверью.
Новый номер «Нью-Йоркера» вышел со старой обложкой 1927 года. Это случилось впервые! А что будет, если все газеты и журналы решат выпустить в один и тот же день старые издания с одной и той же датой, выходившие пять-шесть десятков лет назад? Интересно, это как-то повлияет на время?
Появилась радиостанция, которая транслирует программы, передававшиеся в какой-то конкретный день других десятилетий, причем в полном объеме: новости, беседы, развлекательные программы — в точности как тогда.
Само определение ближайшего прошлого стало предметом оживленных споров, поэтому государства пошли на компромисс: договорились придерживаться рамок XX века, хотя и в относительно гибких границах.
В самом решении о проведении подобного референдума сквозила некая романтическая обреченность, особенно после Брекзита. Но в конце концов люди сами должны были решить, где им жить. Все, что спускалось сверху, не действовало и вызывало раздражение. Референдум был наименее удачным решением, но другой процедуры, как говорится, еще никто не придумал.
«Мы должны попытаться в последний раз, пока будущее не стало невозможным, — сказал председатель в синем костюме. — Мы должны выбрать одно из двух: жить вместе в общем прошлом, как когда-то, или разойтись и уничтожить друг друга — тоже как когда-то. Оба варианта легитимны. Вспомните великое стихотворение Одена: „We must love one another or die“. — Он немного помолчал и повторил, нарочно понизив голос: — „We must love one another or die“», — отлично сознавая, что произнес лозунг, который завтра подхватят все СМИ.
За каждым словом я слышал Гаустина. Эти люди наконец-то научились говорить, вернее, слушать.
Как утверждает Платон в своем «Кратиле», некоторые слова правильны от природы. Этимология слова «референдум», если рассматривать латинский корень слова refero, — «возвращать, уносить назад».
Возвращение заложено в самом слове, но никто не догадался об этом… Референдум о выборе прошлого. Иногда игра слов и их этимология говорят больше, чем мы догадываемся. А разве тревожные фанфары тавтологии не провозглашают начало апокалипсиса?
Несколько лет назад отделилась первая страна, та, которая всегда сомневалась, является она частью континента или нет. Великобрекзитания, как ее стали теперь называть.
— Во всем виновата литература, — сказал я однажды Гаустину.
— Как всегда, — засмеялся он в ответ.
— А конкретно «Робинзон Крузо». Именно Дефо вселил в нас уверенность в том, что на острове можно найти все необходимое для выживания, сносного существования и так далее. Справлюсь и сам, повторяет Робинзон, со мной Бог. Да, справимся и сами, утверждают его наследники, Боже, храни королеву, но мы и без нее справимся.
— Да, — согласился Гаустин. — Лучше бы вместо Дефо читали Джона Донна.
И вдруг голосом из XVII века (клянусь, хоть и понятия не имею, откуда это знаю) на английском именно того времени он принялся говорить о том же, о чем нам известно благодаря роману Хемингуэя:
— No man is an Hand, intire of it selfe; every man is a peece of the Continent, a part of the maine; if a Clod bee washed away by the Sea, Europe is the lesse, as well as if a Promontorie were, as well as if a Mannor of thy friends or of thine owne were; any mans death diminishes me, because I am involved in Mankinde…[8] В этом-то и проблема: Дефо победил Донна, — сказал тогда Гаустин с тоской, способной потопить весь британский флот.
Мы помолчали какое-то время, а потом он повторил голосом из XVII века:
— Смерть каждого человека умаляет и меня…
Странно, что мы всегда пропускали название: «Обращение к Господу в час нужды и бедствий». А ведь час нужды и бедствий и правда уже настал.
И вот теперь снова Великобритания. Согласно Брекзиту она не должна была участвовать в голосовании. Но на острове поспешили основать проевропейское движение и потребовали допустить Великобританию к Референдуму о возвращении в общее прошлое, так как во время этого прошлого она была частью Европы и Союза. Любая нация, как и любой человек, может испытывать временные умопомрачения, заявляли участники движения. Пусть ей будет дан еще один исторический шанс выхода из этого умопомрачения. Тезис о втором историческом шансе упоминался как преамбула в меморандуме. Но в Брюсселе устали от британских фокусов последних лет и заняли твердую позицию. Отказали.
Пока велись переговоры, случилось чудо. Швейцария, которая всегда считалась чем-то вроде укромного островка внутри Европы, вдруг изъявила желание участвовать в Референдуме о выборе прошлого. Это было настолько неожиданно, что в Брюсселе не знали, как реагировать. Появились разные домыслы, почему это Швейцария так легко решилась нарушить собственные традиции. Может, обнаружила в проекте тоненькую трещину, изъян, которым решила воспользоваться? В конце концов было подписано дипломатичное соглашение с несколькими дополнительными пунктами, которое позволило Швейцарии участвовать в референдуме. Швейцария была не только своего рода островом, но также и Европой в миниатюре. В каком другом месте можно увидеть собранные воедино Германию, Италию и Францию? Так что, если отбросить подозрения, можно признать ее желание попробовать, при некоторой автономности, включиться в референдум совершенно естественным.
Для болезни в острой форме характерна резкая сдавливающая боль в разных частях тела, из-за чего трудно поставить точный диагноз. Многие пациенты жалуются на приступы по второй половине дня, где-то между 15:00 и 18:00. Чаще всего приступ сопровождается затрудненным дыханием. Одна домохозяйка пятидесяти трех лет призналась: «Не хватает воздуха. Нет ни сил, ни желания вдохнуть. Выдыхаю и не уверена, нужно ли снова вдыхать… Я перестала покупать календари на следующий год».
«Внезапно возникающее чувство бесполезности всего, что происходит. Обычно оно появляется, когда я сижу на диване» — вот наиболее точное описание приступа, данное пациентом. Провалы в памяти, пустота при попытке вспомнить то, что когда-то приносило радость. Обычно именно здесь фотолента засвечена (по словам одних пациентов), словно выключили электричество (по словам других). Кроме индивидуальных диагнозов, наблюдается склонность к коллективному страху или отказу от будущего, футурофобия.
Последствия синдрома — меланхолия, безразличие или сильная привязанность к прошлому, идеализация событий, случившихся когда-то или вообще никогда не происходивших. По сравнению с прошлым настоящее резко обесцвечивается, бледнеет, пациенты утверждают, что видят все черно-белым, в то время как их воспоминания о прошлом всегда цветные, хотя и в пастельных тонах. Очень часто пациенты пребывают в выдуманной, альтернативной обстановке.
Да, Референдум о выборе прошлого был радикальной идеей, и каждый лелеял собственные надежды, связанные с ним. Конечно, для Гаустина это была страсть. Выглядело все очень просто. То, что в клинике касалось конкретного человека, теперь распространялось на каждого, на все общество, если еще возможно пользоваться этим понятием.
Для его гостей в синих костюмах оставались считаные секунды, прежде чем начнется цепная реакция распада.
А для остального мира? Если референдум состоится и дело пойдет, опыт можно будет использовать, если же нет, то так им и надо, европейцам, и без того слишком надменно они себя вели последние двадцать веков…
Европа перестала быть центром Вселенной и была достаточно умна, чтобы это понять. Подобное прозрение, независимо оттого, с кем происходит — с человеком, государством или континентом, — всегда по-своему трагично. Кроме того, оно наступает достаточно поздно, когда уже нет сил усердствовать. Но по крайней мере, можно попытаться.
Однажды Гаустин позвонил и попросил меня прийти в клинику.
Я шел по Гелиосштрассе. Мягкое апрельское солнце грело еще не в полную силу. На некоторых деревьях уже распускались почки. Легкий запах земли и навоза окутал город. Так пахло в селе, когда мой дед вытаскивал из хлева навоз и разбрасывал его в огороде возле дома. Я больше нигде не ощущал этого запаха: везде использовали искусственные удобрения, почва пахла пенициллином. И вот сейчас запах навоза вернул меня лет на сорок назад и на две тысячи километров на восток. Швейцария была образцом идеального болгарского села из моих детских фантазий, которого никогда не существовало.
На лужайке перед клиникой цвели гиацинты — розовые и синие; легкий ветерок, долетавший с озера, покачивал нежные головки нарциссов. Я люблю это затишье накануне мая, прежде чем вспыхнет буйство красок, заголосят птицы и зажужжат насекомые.
Но заметнее всех здесь были разбросанные по лужайке незабудки. (Надо сказать, я с некоторым огорчением узнал, что латинское наименование этого цветка совсем не романтичное: myosotis, что означает «мышиное ухо». Я предпочитал легенду о том, как богиня весны, цветов и плодов Флора раздавала имена растениям, но пропустила этот скромный синий цветок и вдруг услышала у себя за спиной тихий голос: «Не забудь про меня! Не забудь про меня!» Флора посмотрела на цветок и назвала незабудкой, наделив способностью возвращать людям воспоминания. Где-то я читал, что незабудки прогоняют тоску. Иными словами, имеют свойства антидепрессанта. Кроме того, семена этих цветов могут пролежать в земле тридцать лет и прорасти, только когда появятся благоприятные условия. Этот цветок помнит себя тридцать лет.
Я вошел в клинику. Гаустин пригласил меня в сороковые, что на первом этаже. Он пил кальвадос и курил трофейные немецкие сигареты. На стене висела старая фронтовая карта, где флажками было отмечено передвижение разных армий. На темно-вишневом массивном столе красовалось несколько экземпляров искусно сделанных моделей моноплана «Спитфайр», быстрого и выносливого, любимого истребителя Королевских военно-воздушных сил. Компанию ему составляли «Мессершмитт» и «Хоукер Харрикейн». Они изящно расположились на подставке, словно только что вернулись из боя. Гаустин был одет в зеленую рубаху с закатанными рукавами. Он походил на английского офицера, отвечающего за высадку десанта в Нормандии, который только что узнал, что метеоусловия неожиданно изменились. Я впервые видел его в военной форме. Разумеется, это объяснялось тем, что нельзя было нарушать атмосферу десятилетия.
Мне показалось, что ему трудно сосредоточиться, он словно пытался выйти из реки другого времени (мне и прежде доводилось замечать подобные усилия с его стороны).
До референдума оставалась всего неделя. Гаустин знал, что я собираюсь в Болгарию, — он сам настоял на этой поездке. Сказал, что хочет ненадолго отойти от дел и понаблюдать со стороны. Он вдруг снова превратился в того молодого человека, которого я встретил тридцать лет назад: к нему как будто вернулось прежнее ощущение времени и непринадлежности. Мне даже показалось, что Гаустин постепенно движется к своему 1939 году, в котором он тогда исчез. Мы обменялись несколькими репликами, договорившись встретиться, когда все закончится.
— В шесть часов вечера перед войной, — пошутил я. Не знаю, почему я сказал «перед» — солдат Швейк говорил «после».
Гаустин резко обернулся и некоторое время смотрел на меня.
— Да, да, именно в шесть перед войной, — повторил он, делая акцент на слове «перед».
— Я не уверен, что следовало… — робко вымолвил я.
— А ты никогда не уверен, поэтому я тебе и нужен, — нервно прервал меня Гаустин. — Должен же кто-то делать то, на что ты не решаешься.
— Да, тебе легко. Как только припечет, ты просто меняешь время, а я остаюсь…
— Но я борюсь за любое время, словно оно единственное, а ты в своем единственном ведешь себя так, словно располагаешь еще сотней других…
Черт возьми, а ведь он же прав, прав…
— А ты… ты просто проекция, мономаньяк, только серийный мономаньяк, не помнишь своих прежних маний и не можешь играть с прошлым. Ты помнишь свои прежние проекты? Кино для бедных, где мы должны были рассказывать о фильмах, которые не смотрели, за полцены… И нас чуть не побили за это… А проекции на облаках?.. А фабрика пощечин?.. Все было обречено… Ты просто принц провалов…
— Хватит, — холодно вымолвил Гаустин, — не мы придумали референдум.
— Но мы и не помешали…
— А разве нужно было? — быстро произнес он, когда я уже направился к двери.
— Не знаю, сэр. — Я постарался произнести это сухо, чтобы соответствовать его сороковым и зеленой рубашке с закатанными рукавами.
Гаустин не засмеялся. Мы холодно пожали друг другу руки, и я ушел. Мне показалось, что я его снова теряю.
Утопии оказались гораздо более осуществимыми, чем казалось раньше. И теперь стоит другой мучительный вопрос: как избежать окончательного их осуществления?
В самолете тихо звучит народная музыка. Перед взлетом стюардессы расхаживают в стилизованных народных костюмах, волосы заплетены в косы, сарафаны не прикрывают колен. Единственный стюард выглядит смешно в крестьянских суконных штанах «потури» и вышитой безрукавке. Из радиорубки звучит голос пилота: «Добро пожаловать на борт болгарского национального перевозчика. Мы гордимся, что вы выбрали нашу авиакомпанию…»
Небольшие изменения в формулировке. До недавнего времени говорили: «Мы рады приветствовать вас…»
Откуда взялась эта гордость? Авиакомпания точно не входит в число ведущих, ни для кого не секрет, что ее собираются внести в черный список.
Самолет выруливает на взлетную полосу, стюардессы начинают проводить уже порядком надоевший инструктаж по технике безопасности. Я затыкаю уши берушами и наблюдаю. Без звука движения бортпроводниц напоминают странный заклинательный обряд похожий на шаманский ритуал. Странно, что его все еще исполняют. Нет данных о том, что кому-то удалось спастись во время авиакатастрофы, надев автоматически падающую маску, достав спасательный жилет из-под сиденья и дунув в свисток. Возможно, в такой ситуации полезнее сообща помолиться.
Самолет больше похож на маршрутное такси. Не удивлюсь, если вскоре в салонах появятся стоячие места. Несколько лет назад я уже такое видел, когда летел из Белграда в Черногорию. Я стоял, как в автобусе, держась за металлический поручень. Шофер, пардон, пилот находился от меня на расстоянии вытянутой руки. Дверцы в кабину не было, нас разделяла застиранная занавеска. С одной стороны она оборвалась, и мы могли переговариваться. В какой-то момент пилот закурил сигарету, я молил Бога, чтобы ему не пришло в голову открыть иллюминатор и стряхивать пепел наружу, наплевав на герметизацию.
Чем старше я становлюсь, тем больше боюсь летать, этот страх накапливается вместе с милями и часами, проведенными в воздухе. Жалко, что его нельзя возместить, как возмещают мили. Было бы здорово иметь карточку Fears and More.
После инструктажа самолет довольно плавно взлетает, вероятно, благодаря заклинаниям стюардесс. Я осматриваюсь. Обшивка кресел старая, сетки на сиденьях впереди местами порваны, рекламные журналы измяты нервными пальцами множества пассажиров. Корпус самолета время от времени поскрипывает. Знак с сигаретой указывает на возраст летательного судна, явно из той эпохи, когда внутри еще разрешалось курить.
Вдруг надо мной, как раз рядом с кнопкой вызова, садится муха. Муха в самолете. (Как-то один друг, зная о моем особом отношении к мухам, прислал мне стихотворение точно с таким названием. Оно оказалось пророческим.) Мое отношение к этим неприятным для многих созданиям и вправду особое, так что присутствие мухи обрадовало меня. Не знаю, болгарская ли она, вполне возможно, так как самолет выполнял обратный рейс. А может, это какая-то заблудившаяся швейцарская муха (впрочем, есть ли в Швейцарии мухи?)? Если она перепутала рейс, то так и останется всю жизнь иностранкой в темной стране, назвавшей себя Швейцарией на Балканах.
Интересно, есть ли у мух национальность? Есть ли у мух какие-то национальные особенности? Испытывают ли они ностальгию, способны ли развить какую-то низшую форму патриотизма? И что можно увидеть, если рассмотреть национализм под микроскопом естественной истории?
Муха и нация — вот серьезная тема. Если рассматривать нацию в рамках исторического или природного времени, она окажется не больше пылинки, микроскопической частицей эволюционных часов, гораздо менее живучей, чем муха. Во всяком случае, во времени муха опередила появление наций в сотни, тысячи раз. Как бы выглядел гомо националистикус, проберись он в таксономию живых существ?
Род: гомо… сапиенс… Боюсь, что уже на этом уровне националист встрепенется: как это так, гомо? Куда ты меня засунул, урод?
С чего мы начали? С мухи. И куда пришли? К слону национализма.
В этот момент моя соседка встревоженно вскрикнула: «Муха!», назвав объект своим именем и указывая на очевидное, и тем самым прервала стройную эволюционную систему, только что выстроенную в моей голове…
Быстро прибежала стюардесса:
— Я могу вам чем-то помочь?
— На борту незарегистрированный пассажир, — говорю я. — Но он только что улетел.
Муха, однако, сделав круг, доверчиво возвращается на прежнее место. «Убирайся скорее», — безмолвно кричу я. Но стюардесса неожиданно быстрым движением руки ловит ее. Их что, специально этому обучают?
— Прошу вас, отпустите ее, — неожиданно произносит дама на соседнем кресле, которая непроизвольно выдала муху.
— Да, да, я тоже хотел бы попросить вас об этом, — присоединяюсь к просьбе моей соседки.
Ситуация на грани иронического и серьезного.
— Она с вами? — озабоченно спрашивает меня стюардесса, принявшая условия игры. Боже, если у стюардесс, этих непробиваемых существ, сохранилось чувство юмора, не все еще потеряно в этом мире.
— Да, со мной, — отвечаю серьезно. — В качестве домашнего питомца. Вы ведь не возражаете?
— В таком случае она должна сидеть в клетке или на коленях у хозяина, — говорит стюардесса и осторожно разжимает решетку своих длинных пальцев.
— Спасибо, что защитили ее, — немного помолчав, произносит моя соседка, женщина лет пятидесяти, с голубыми глазами и россыпью веснушек на лице.
— О, я самый большой друг мух и кто-то вроде исследователя их истории, — небрежно отвечаю я.
Она улыбается, пытаясь определить, кто же я все-таки — маньяк или человек с особым чувством юмора. И, кажется, все же склоняется ко второму варианту.
— Я не знала, что у них есть история.
— Кстати, она намного длиннее нашей. Мухи появились за несколько миллионов лет до человека.
— Странно видеть муху на такой высоте, — говорит соседка.
— А что тут странного? Первым живым существом, которое отправили в космос, была именно муха. Дрозофила обыкновенная — имя больше ее самой. Сразу после войны на трофейной ракете «Фау-2».
— А я думала, это была собака Лайка.
— Все так думают. В этом-то и кроется несправедливость. До Лайки были другие собаки, обезьяны, улитки… О них никто не знает. Как и о бедной мухе, пожертвовавшей собой. Но проблема в том, что у мух нет имен. А если у тебя нет имени, значит, ты выпадаешь из истории.
— Но почему именно муха? — спрашивает моя спутница.
— Хороший вопрос. Наверно, потому, что они живут недолго. Ракета летела всего несколько часов на высоте сто километров, впрочем, на самой границе с космосом. И понадобилось животное с быстрым жизненным циклом: чтобы успело родиться, развиться, достичь половой зрелости, зачать, произвести потомство и умереть… На это способна обычная дрозофила. Кроме того, смерть нескольких мушек как-то легче принять, чем смерть собаки, обезьяны или коровы, не так ли? На людей очень влияет размер субъекта.
Я осматриваюсь по сторонам: обсуждаемый нами объект благоразумно спрятался.
В это время начинают раздавать влажные салфетки с надписью «Болгарская роза» — многолетняя традиция, о которой я помню с моего первого полета. По салону разносится аромат розового масла. Самолет заходит на посадку. В иллюминатор виде гора Витоша и София — вначале кварталы с панельными многоэтажками, потом храм Александра Невского, зеленый прямоугольник Борисова сада и лента Царьградского шоссе. Там внизу, в квартале под названием «Молодость» когда-то жил я. В какой-то иной жизни. И вдруг женщина рядом со мной — мы так и не обменялись именами, — глядя в окошко, тихо заплакала, спокойно, без истерики.
— Извините. Я не была здесь семнадцать лет.
Самолет плавно снижается, пассажиры награждают экипаж обязательными аплодисментами. Иностранцы не привыкли к такому ритуалу и недоуменно вертят головами. Женщина на соседнем кресле также присоединяется к аплодисментам.
— Будьте осторожны, командир может принять это за бис и снова взлететь, — шучу я.
По радио говорят, что нас с гордостью приветствуют на болгарской земле, сообщают температуру воздуха и включают песню «Болгарская роза» в исполнении Паши Христовой, которая, впрочем, погибла в авиакатастрофе на этом же аэродроме, когда летела рейсом этой же авиакомпании.
Толчея перед окошками паспортного контроля все та же, что и раньше. Багаж выдадут с запозданием, потом шофер такси оставит без внимания твое приветствие и тронется с места сердитый на весь мир, когда ты продиктуешь адрес, который, вопреки его ожиданиям, не окажется на другом конце города. Он включит музыку погромче и обязательно закурит сигарету.
И тем не менее на этот раз меня ждет неожиданное новшество. Шофер, к которому я направился, одет в белую рубашку с расшитой безрукавкой. Талия затянута широким красным кушаком, совершенно не подходящим его бермудам, за пояс засунут широкий нож. Жизнь поистине ушла вперед (или назад в данном случае). Я подумал, что этот наряд скорее подошел бы извозчику, управляющему телегой или фаэтоном, а не водителю корейского «дэу» в девяносто лошадиных сил, пусть даже и бэушного. В последний момент я отказываюсь от такси (никогда не питал слабости к шоферам с ножом за поясом) и направляюсь к другой стоянке. По крайней мере, там водители одеты нормально. Открываю дверцу первого же такси и спрашиваю, свободно ли.
— Свободно, садитесь, — смеется шофер и, пока я усаживаюсь, рассказывает мне анекдот об учившемся в Софии кубинском студенте, который любил открыть дверцу такси и спросить, свободно ли. Получив ответ, что свободно, он провозглашал: «Да здравствует свобода!» — и уходил. Я смеюсь и говорю, что слышал об этом.
С машиной не все в порядке, но я это понимаю, только когда водитель пытается ее завести. Ему удается со второго раза. Пока мы неспешно покидаем территорию аэропорта, я замечаю, что все автомобили на стоянке — времен социализма.
— «Москвич»! — почти выкрикиваю я, и в моем голосе слышатся одновременно вопрос, сомнение, искреннее удивление и недоумение.
— «Москвич», — гордо подтверждает водитель. — Ни много ни мало — сорок годков, ровесник мой, хорошая машинка. Сейчас такие уже не делают.
В салоне страшно воняет бензином, с изоляцией явно что-то не так, причем давно.
У моего дяди по отцовской линии тоже был такой «москвич». Дядя произносил это название с ударением на первом слоге. Ему казалось, что так звучит по-советски. Если у наших тел есть память, то сейчас мое тело 1975 года с точностью вспомнит жесткое бугристое сиденье, запах бензина и содержимого моего желудка — я всегда держал а руках полиэтиленовый пакет не всякий случай, и даже сейчас стоит об этом подумать, как тошнота тут же подступает к горлу.
Над зеркалом замечаю фотографию Сталина.
— Это моего напарника дяди Динко, — поясняет водитель, заметив, куда я смотрю. — Он фанат пятидесятых.
Я вспомнил, что когда-то все салоны авто украшал портрет Сталина — и до, и после культа. Даже позднее, в восьмидесятые, грузинские усы выглядывали из-за цветных прелестей Сандры и Саманты Фокс.
— А вы помните Саманту Фокс? — неожиданно спрашиваю я.
— A-а, да, кажется, у меня где-то есть зажигалка с ее портретом. Я коллекционирую зажигалки. — Водитель роется в бардачке и достает с десятой разных зажигалок и еще столько же спичечных коробков. — Это моя любимая. — Он протягивает мне «Зиппо» с выгравированным портретом Че. — Но и эти девушки ничего, стоящие.
Он отогнул козырек, и с обратной стороны на меня взглянули «золотые девочки» семидесятых, которые были частью нашей собственной, постоянно подавляемой юношеской сексуальной революции.
Наш тарахтящий «москвич» покидает аэропорт, и последнее, что я успеваю заметить, это огромный баннер с рекламой ведущего мобильного оператора: предлагается патриотический пакет услуг с тысячью тремястами бесплатными минутами, доступ ко всем болгарским историческим фильмам и переносной складной флажок, который легко помещается в несессере.
Каждый раз, когда я сюда возвращаюсь, на душе становится грустно. Раньше грусть была светлой, подобно прогулке в разреженном лесу, где поблескивают невидимые паутинки. Я очень любил бродить в центральном парке, в верхней его части, возле озера с лилиями. Время, которое я проводил там в какой-то иной жизни, много лет назад, безвозвратно ушло, растаяло, как дым, без следа. Может, свет остался тот же? Опавшие с деревьев листья, что шуршали под ногами, когда я бродил здесь с одной девочкой, успели смениться с тех пор раз тридцать. Тогда стоял октябрь. Интересно, что я помню только осень. А у предметов есть память? Это было бы хоть каким-то утешением. Лягушки в озере и лилии помнят о нас? А вода в озере сохраняет где-то наше отражение? А наше прошлое, мы сами… Не превратились ли мы с тех пор в лягушек и лилии?
Я не смог найти ответы на все вопросы. Мешали поздняя, но терпимая грусть и холодный апрельский воздух. Мне вдруг захотелось позвонить той девочке. Но потом я представил себе: у нее двое детей и муж, а наше общее прошлое пылится где-то на верхней полке кухонного шкафчика, среди баночек со специями, рядом с маминой тетрадкой с рецептами. И в самом деле, зачем мне это? Восстановить отношения? Вспомнить? Что я хотел вспомнить? Цвет ее глаз? Или мое желание было более эгоцентричным: чтобы она рассказала мне, что с нами случилось, два-три воспоминания, не больше, чтобы удостовериться, что я присутствовал когда-то в ее жизни. Вернуть в мою память прогулки, слова, то, над чем мы тогда вместе смеялись. Сувенир из прошлого. Темные подъезды, в которых мы прятались. Парк. Однажды за памятником… Кому был тот памятник? Город вдруг изменился, теперь у влюбленных совсем иная топография. Мы придумали себе квартиру, которой не существовало. Представили, чем там занимаемся, как туда возвращаемся. «Вчера я заскочила туда, — написала она в моей старенькой „Нокии“, — и забыла свитер. Пусть он там лежит. Будет напоминать тебе обо мне. Ты полил орхидею? Они ведь очень капризные. Ты где? Мы с котом одни. Приходи…»
Сможет ли человек собрать себя вот так, по частям? По воспоминаниям других? И что из этого выйдет, какой новый Франкенштейн, сотканный из прошлого? Нечто склеенное из совершенно несовместимых воспоминаний и представлений большого количества людей.
…Ты тогда все время смеялся Был таким букой, иногда днями из тебя слова не вытянешь… Это уже моя жена, ее голос…Ты был таким милым, романтичным. Мы лежали на скамейке и представляли себе, что нам по сто лет, как черепахам, и мы снова вместе, в домике с голубыми ставнями, у моря…
…Боже, как ты ругался, когда выходил из себя, в такие минуты лучше было держаться подальше от тебя… Тощий, тощий… Сейчас заматерел… Я все тебя просила, чтобы ты не шел так быстро… Ты прихрамывал… Был высокий, как жердь… Сгорбленный… А как гляну в твои голубые глаза… зеленые… Они меняли цвет в зависимости от сезона… Та красная куртка… Та зеленая кожаная куртка… Вечно забывал имена… И всегда в руке зажженная сигарета… Не могу себе представить, что ты когда-то курил… Было несколько слов, которые ты никак не мог запомнить, и каждый раз, когда запинался, рассказывая что-то, я тебе их подсказывала… Рассеянный, ужасно рассеянный… Человек, который не любит терять время… Тогда ты увидел книгу на постели… Еще в первый вечер, как раз мы раздевались… Повернулся и сказал, что уходишь, потому что не можешь спать с человеком, который читает Коэльо… Но книга была другого писателя, португальца, с очень похожей фамилией… Помню, мы тогда долго смеялись… Ты был нежным… Нетерпеливым в постели… Потом мы так хорошо разговаривали…
Неужели все это я?
Есть что-то такое, какая-то грусть-тоска, которая с годами только усиливается, вместо того чтобы ослабевать. И это, наверно, связано с ускоряющимся темпом освобождения помещений в моей памяти. Вот так, открывая дверь за дверью, переходя из комнаты в комнату, надеешься и в то же время боишься встретить в одной из них самого себя — там, где ты был еще целым.
А может быть, тоска по прошлому, в конце концов, это не что иное, как попытка добраться до безопасного места, и безразлично, насколько оно далеко, до места, где все в целости и сохранности, где пахнет травой, где можно рассматривать розу и лабиринт ее лепестков. Я говорю «место», но это время. Место во времени. Хочу дать один совет, никогда, никогда не возвращайтесь после долгого отсутствия туда, откуда уехали, будучи ребенком. Это место изменилось, время покинуло его, там пусто и призрачно.
Там. Ничего. Нет.
Человек мечтает собрать себя заново и отправляется в места, где он был ребенком, где рос. Находит адреса всех девочек и женщин, в которых был влюблен еще с детсадовского возраста. Ему ничего от них не нужно, он просто хочет увидеть их, сказать, что всю жизнь не забывал, что они всегда были в его памяти (хотел сказать, в сердце, но это слишком сентиментально) и только они там и остались. Врачи дают два-три месяца, не больше. И он скрупулезно разбивает их на дни и часы, как разменивают крупные монеты на мелочь. У него есть еще три месяца, то есть по крайней мере девяносто один послеполуденный отрезок дня (он очень любит послеполуденное время). Если умножить на двадцать четыре, получается две тысячи сто восемьдесят четыре часа. Но ему и этого мало, поэтому он умножает на шестьдесят. Итого более ста тридцати одной тысячи минут. Вот так уже хорошо, никогда прежде он не чувствовал себя настолько богатым. Он все это может потратить, все, до последней минуты. Садится в автобус и весь день едет в город. Дома, где он прежде жил, уже не существует. Большинства знакомых адресов уже не существует. Девушки давно стали женщинами, вышли замуж за других, какой ужас! Кто знает, почему он думал, что они так и остались страдать, брошенные им в разгар романа, и все так же мечтают о нем, подобно героиням Чехова.
Наконец ему все же удается встретить одну из своих возлюбленных. Им тогда было по четырнадцать. Они даже понарошку поженились. Он стащил у матери кольцо (та потом с ног сбилась, пытаясь его отыскать). Это была высокая стройная девушка с мечтательным выражением лица. Немного похожая на молодую Роми Шнайдер.
Во дворе знакомого дома он видит пожилую женщину, которая несет таз с бельем. Бросаются а глаза редкие волосы, завязанные узлом. «Нет, — говорит он себе, — это не она. Наверно, они поменяли адрес».
Но это она.
От той девушки ничего не осталось. Он не знает, что сказать, но называет себя. Я, говорит, такой-то. Она не может вспомнить. С тех пор прошло несколько жизней. Подумав немного, называет другое имя. Потом в памяти что-то проблескивает. Но тут из дома выходит старик в майке, ее муж. Видит, что жена разговаривает у забора с незнакомым мужчиной.
— В чем дело? — спрашивает, сжимая палку в руке. — Что вам надо?
Он не находит что сказать, не может объяснить, что ему надо. Она тоже молчит.
— Ничего, — выдавливает из себя наконец, — скупаю старые вещи: фотографии, гобелены, часы, радиоприемники — одним словом, старье.
— Иди себе, — говорит старик, — иди своей дорогой, давай, давай… Нету нас ни новых вещей, ни старых…
Женщина так и стоит молча, словно памятник, даже таз не опустила на землю. Мужчина переходит улицу и прячется в тени. Откуда-то по радио доносится сводка об уровне воды в Дунае в сантиметрах — совсем как в детстве. Ага, значит, три часа пополудни, даже нет необходимости сверяться со временем. Он медленно идет по улице. От жары асфальт плавится и подметки липнут к тротуару. Из карманов падают на асфальт и звенят, подобно монетам, все (уже ненужные!) минуты, которые у него остались…
То, чего я не смею сделать, станет историей.
Однажды во второй половине дня я решил съездить в город, где жил когда-то. Я часто туда возвращаюсь, хотя знаю, что ничего не сохранилось с того времени; ни парк, ни маленькая площадь возле крытого рынка, ни улица, на которой я вырос, уже не помнят моих шагов.
На стволе каштана рядом с почтой вижу прикрепленный четырьмя кнопками лист бумаги, на котором написано следующее:
МЕНЯЮ
Большой телевизор LCD
32 дюйма работает безупречно 8 лет
За 30 литров ракии
Ямбол, тел. 046…
15.02
В задумчивости стою перед этим объявлением: подлинной запиской, взятой с древа жизни, а точнее, приколотой к дереву четырьмя кнопками.
Это часть болгарского эпоса, мистерия болгарского голоса, тихого, ненавязчивого, неожиданно решившего вслух выразить свою мечту.
Ракия взамен телевизора.
Мечта и ужас… мечта и ужас… Написано в феврале. Только в феврале может раздаться этот жалобный зов, со всем его трагизмом… Ракия закончилась, а зима продолжается. Вот краткий экзистенциальный роман целого народа. Старый разболтанный джип с брезентовой крышей, впрочем, нет, «москвич» твоей жизни застрял в конце зимы… Сгущается темень, воют шакалы, а бензин в баке закончился… Мать твою, что за жизнь… Мать вашу… И ракию мою забрали! (Да никто ее не брал, ты сам ее выпил, но здесь испокон веков говорят, что кто-то у тебя забирает или, наоборот, дает.)
И сидишь ты посреди ничего в джипе или «москвиче» своей жизни. И решаешь: стыдно, не стыдно, но дам-ка я объявление… Терпеть уже мочи нет. Берешь листок бумаги, а точнее, письмо из банка, в котором тебя предупреждают, что если ты не заплатишь проценты до… У тебя ракия закончилась, а они с каким-то процентами пристают, уроды! Ищешь ручку и на чистой стороне листка начинаешь писать. Сначала хочешь попросить сына, потому что он напишет и красивее, и правильнее. Но потом тебе становится стыдно. Кстати, только перед ним тебе бывает стыдно. Садишься и пишешь сам с ошибками и пропущенными запятыми. Набрав в горсть кнопок, отправляешься в другой район — опять же от стыда. И что ты предлагаешь взамен ракии? Телевизор. Ракия или телевизор — вот вопрос. Мера за меру, смысл за смысл. Телевизор — это трансценденция, разумеется фальшивая, но все-таки мечта о другом. У бабки твоей была икона, у матери — портретик Ленина, а у тебя телевизор. Но зачем тебе телевизор, если нет ракии? Телевизор всего лишь разбавляет жизнь, все равно что в ракию налить воды… Вот и электронные сигареты уже появились, завтра вы мне предложите и электронную ракию, мать вашу электронную… Телевизор, электронная ракия… Не нужен он мне, возьмите его обратно… Тридцать два дюйма экрана за тридцать литров ракии, по литру за дюйм, куда уж дешевле… Тридцать литров ракии — это еще месяц жизни, да даже и полтора месяца, если экономить.
Только ракия тебя не обманет. Она не врет, как телевизор, не пускает пыль в глаза, не болтает глупости, черт подери. Ударяет в нос, прогревает горло, а потом и все остальное, что давно уже остыло. Ракия — это болгарский сюблим, возвышенное, в конце концов — телевизор!
Интересно, что сталось с этим человеком? Долго думаю, в уме одни нецензурные выражения. Может, стоит позвонить, узнать, как дела? Ведь это не просто объявление, это зов о помощи. Сейчас конец апреля. Ни один из отрезков с телефоном не оторван…
В тот же день после обеда я возвращаюсь в Софию.
Звонить некому, и я слоняюсь по улицам Софии, продуваемым ветром вдоль и поперек. Мое внимание привлекает витрина зоомагазина.
На первом курсе университета друг предложил мне купить в подарок на день рождения нашей однокурснице пару попугаев. «Но они целыми днями будут верещать», — пытался возражать я. «Да какая тебе разница, — уговаривал меня друг. — Тебя же рядом не будет». День рождения выдался ужасный: вспыхнул скандал, потом кто-то с кем-то подрался, бывший парень нашей однокурсницы колотил в дверь… В общем, 1990-й… Отлично помню, что, уходя, я подумал: «Никогда бы не стал жить с такой». Всего год спустя я в этой комнате менял воду попугайчикам, которые ужасно орали. По утрам мы накидывали на клетку старое полотенце, чтобы они подумали, что еще ночь, и дали нам еще хоть часок поспать. Самку мы назвали Эмма Бовари (как раз в это время в университете проходили Флобера), а самца окрестили непонятно почему Печориным. Самка вечно нападала на бедного Печорина, и он, покоривший саму княжну Мэри (!), сидел заклеванный и грустный, вжимаясь изо всех сил в железные прутья клетки.
Сейчас я прихожу к выводу, что у меня никогда не было столько друзей, сколько тогда. Дверь однокомнатной квартиры практически не закрывалась. Помню, как однажды ночью, где-то часам к четырем, когда уже всё выпили и съели, к тому же и сигареты закончились, на нас напал зверский голод. Холодильник стоял пустой — это были самые голодные девяностые. Мы с двумя друзьями пошли добывать еду (как будто в пустом городе можно застрелить зайца или косулю!). Было темно, пустынно и неуютно, только стаи собак носились по улицам. И вдруг — о чудо! Рядом с ближайшим магазинчиком остановился «ниссан», шофер быстро выгрузил три ящика простокваши и умчался. Вообще мое поколение с детства терпеть не могло простоквашу, потому что нас ею кормили каждое утро. Воровато оглядевшись по сторонам, мы схватили по две баночки, оставили мелочь, сколько было в карманах, и рванули домой. Там нас уже ждали умирающие с голоду. Никогда не забуду этой картины: на столе пустые бутылки и стаканы, перед нами одинаковые металлические мисочки, нам по двадцать, а кому-то даже больше, но мы с блаженной, ангельской улыбкой шумно хлебаем простоквашу. Я не знаю, пьют ли ангелы простоквашу, но нас я запомнил именно такими: невинными и счастливыми, с белыми молочными усами…
Вскоре после этого мы расстанемся, охладеем друг к другу, забудем друг о друге, бунтари успокоятся и займут ассистентские места в университете, заклятые холостяки и отчаянные гуляки пойдут толкать детские коляски и усядутся перед телевизором, а длинноволосые хиппи станут постоянными клиентами местной парикмахерской. Попугай Печорин однажды утром чуть не умер, отчего Эмма Бовари принялась истошно вопить и неистово метаться по клетке. Она не смогла бы прожить без него и недели. Со своей девушкой Эммой (да, ее тоже так звали!) я расстался спустя несколько месяцев. Никто из нас и не подумал умереть с горя. Я начал писать первый роман, чтобы было куда возвращаться, когда становилось тошно. Роман о бездомных.
В сущности, уже никому из тех ангелов нельзя было позвонить, даже Эмме. Особенно ей. Увы, я никак не мог их забыть и (в чем никогда бы им не признался!) мне их очень не хватало. Я как-то выпал из того общего с ними времени…
На последнюю неделю перед референдумом запланированы два больших митинга представителей главных сил. Движений, которые борются за разные десятилетия, полно. Требования выдвигаются всякие: от бесплатной медицинской помощи до вкуса помидоров и бабушкиного жаркого в то время. Сомневаюсь, что референдум может вернуть вкус жаркого. Но все равно некоторые свято верят, что, вернув ближайшее прошлое, автоматически обретут возраст того времени. Зажигается красная лампочка — и тебе снова пятнадцать или двадцать семь.
Конечно, все дело в агитации. Большинство социологических исследований указывало на то, что два основных движения значительно опережают остальные. Первое из них — Движение за социализм (ДС), больше известное как Соцдвижение, — ратует за возвращение во времена зрелого социализма, конкретно в шестидесятые и семидесятые годы. Возглавляет его Социалистическая партия, хотя членов в нем намного больше, чем в самой партии, чьи ряды редеют с невиданной скоростью. В этом смысле партия скорее пытается влить в свои вены свежую кровь.
Другое движение, почти не уступающее первому по результатам исследований, официально называется «Болгарские молодцы», а фамильярно неофициально — просто «Молодцы». Им трудно указать, в какое конкретно время или десятилетие должна вернуться нация — мифу не подходит наше распределение по годам. Согласно их речам, Великая Болгария — несбыточная мечта и вместе с тем реальность. По условиям референдума самый ранний период — начало XX века, но они пренебрегли этим ограничением и выбрали идеальное позднее Болгарское возрождение, вершиной которого было Апрельское восстание в конце XIX века. Что, если провалившееся восстание таким образом станет великим и знаковым? А какое еще может быть великим, если не провалившееся? Ведь только то, что имеет реальный шанс случиться, можно описать так, как нам этого хочется, призвав на помощь историческую память и собственное воображение. Разве нет? Здесь далеко не у всех получалось так, как должно было получиться, из-за того, что они родились не в то время или не в той семье.
Мне интересно, за какую из соломинок — за «Соц» или за «Молодцев» — ухватился бы наш человек с ракией.
Между этими Сциллой и Харибдой изо всех сил пытаются уцелеть лодки остальных маленьких движений.
Прежде я приезжал сюда по делам клиники практически анонимно, но на этот раз решаю поговорить с кем-нибудь о создавшейся ситуации. Звоню одному университетскому другу, который уже стал профессором. Мы не виделись несколько лет, я даже не уверен, что он не сменил номер телефона. Долго никто не отвечает, и я уже собираюсь повесить трубку, когда мне сонно ответили: «Алло».
В голосе друга звучало не только удивление, но и некоторая радость. Надо сказать, здесь не принято выражать радость по отношению к тому, кого давно не видел и не слышал. Помню, как в первые годы, встречая на улице друга или просто знакомого, я бросался его обнимать, но натыкался на недоуменный взгляд и слова типа «А, привет, какими судьбами?». Но К. сам предложил мне встретиться в ресторане на крыше так называемых «Архивов» сегодня же вечером. Здесь все еще возможно назначить встречу на сегодня.
В конце восьмидесятых К. был младшим ассистентом. Мы любили его, так как он отличался от других. Его прозвали Кафкой. Младший ассистент Кафка. Он знал об этом и, подозреваю, не имел ничего против. Он всегда был (и остался) вспыльчивым, горячим, любил разложить все по полочкам, что шло на пользу нашему хаотичному, беспорядочному сознанию, где царил полный сумбур от бессистемно прочитанных книг. Беседы с К. часто перерастали в острые споры, и он зачастую выходил из себя, взрывался, перебивал, язвил, мог оскорбить. В общем, академический драчун. Но это придавало ему некое очарование. Мы не были близкими друзьями, но пили и спорили до хрипоты в многочисленных заведениях и на семинарах в девяностые, которые потом уже никогда не повторились. Все наши встречи начинались с благожелательного внимания с его стороны и после долгих разговоров заканчивались скандалом. Обычно через неделю он звонил и с удивлением спрашивал: «Куда ты пропал? Чего не звонишь?» — «Но мы же поругались», — отвечал я. «Да, да, конечно, как раз повод увидеться, чего-нибудь выпить в знак примирения».
Скандалы были всего лишь поводом к новой встрече, что неминуемо вело к новому скандалу, потом к следующей встрече и так далее. Обычное дело в прекрасные бурные девяностые.
Может, именно поэтому я и позвонил ему сейчас, тайно надеясь, что остался хоть кто-то, способный все разложить по полочкам и сформулировать проблему с категоричностью протестантского пастора. Я никогда не любил категоричность суждений и не прибегал к ней, возможно, именно поэтому мне всегда не хватало такого человека рядом. Наверно, оттого его и не любят. Но я люблю тех, кого не любят. (В сущности, наша первая встреча с К. произошла на том самом семинаре на море в конце восьмидесятых — там же я познакомился и с Гаустином. И должен отметить, что К. был единственным человеком, кроме меня конечно, кто заинтересовался Гаустином. Он стал приглашать его на свои встречи, но Гаустин, разумеется, ни разу там не появился.)
Мы сидим на крыше «Архивов». На Софию постепенно опускается вечер, и видно, как вдали Витоша укрывается фиолетовым одеялом «в час голубого тумана»[9]. «Льет поток лунно-серебряной воды»[10], — подхватывает К., как будто прочитав мои мысли. Этот город, несомненно, для меня стал скорее литературой, я знаю его только из книг, и только поэтому он все еще привлекает. Я считаю, что его расцвет пришелся на тридцатые и сороковые. В 1931-м где-то здесь поблизости зажглась первая неоновая реклама французских авиалиний. Тогда же неон буквально ворвался в городскую поэзию. Я представил, как человек, который привык любоваться звездами и луной, впервые увидел светящиеся буквы. Вспышки неоновых реклам на фоне тусклых уличных фонарей, наверно, были волнующим зрелищем, но быстро стали обыденностью. Когда-то, в другой жизни, мне приходилось заниматься рекламой, кинематографом и радио того периода, и я изучал иллюстрированные еженедельники, киножурналы и справочники по сборке радиоприемников. В поэзии тех времен взахлеб восхвалялись конденсаторы, антенны, неон, реклама компаний «Байер» и «Филипс», «Лаки Страйк» и «Уайт Хорс», названия фильмов и лев на логотипе «Метро Гэлдвин Майер».
Я втягиваюсь в разговор, хотя пришел не за этим. А помнишь… А это… А вот то…
— Красиво, как в раю, цвели рекламы «Байер», «Филипс»… — На секунду К. задумывается, а я по-детски радуюсь, что он чего-то не знает.
— Говори, кто?
— Ранний Богомил Райнов, — радостно выкрикиваю я. — Прежде, чем превратился в сатрапа.
Если бы я участвовал в Референдуме о выборе прошлого, предпочел бы тридцатые из-за литературы того времени (несмотря на все то, что должно было случиться потом), хотя, возможно, задумался бы и о шестидесятых — о них у меня остались довольно подробные воспоминания.
Спрашиваю К., какое десятилетие выбрал бы он. К. не торопится с ответом, словно должен принять решение именно сейчас. Мы заказываем еще ракии, и как только официант уходит, К. медленно произносит:
— Колеблюсь между двадцатыми и пятидесятыми, хотя, по мнению социологических агентств, у них самый низкий рейтинг.
— Ну, это нормально, — говорю я. — На долю и тех, и других выпало слишком много кровавых событий.
Мне знаком труд К. о поэзии двадцатых. В это десятилетие отметилось несколько поистине гениальных поэтов. Лучший из них заплатил в буквальном смысле слова головой, пробитой шрапнелью на фронте, а потом собранной по кусочкам в Берлине. Спустя шесть лет поэта арестовали, и он бесследно исчез. В пятидесятых годах его тело было обнаружено в безымянной братской могиле. О том, кому оно принадлежало, определили по стеклянному глазу[11]. Хорошо известно, что родная полицейская власть во все эпохи питала слабость к писателям и поэтам и всегда стремилась уничтожить самых талантливых. Выжить могли только бездари. Я понимаю, почему К. выбрал двадцатые. Истории литературы хочет вернуться к своей теме.
— Но почему пятидесятые? — спрашиваю без обиняков. — Ведь там все мрачно, беспардонно, террор, лагеря… грубая эстетика, приверженцы Тодора Павлова…
— В пятидесятых мой отец оказался в Белене, — начал свой рассказ К. — Из лагеря он вышел совсем другим и никогда не рассказывал о том времени. В школе меня тут же записали в неблагонадежные. Когда говорили о врагах народа, учителя указывали на меня пальцем. Я служил идеальным примером того, насколько великодушна народная власть, которая разрешает таким, как я, жить и учиться вместе с остальными.
Однажды в дверь позвонили. Мне тогда исполнилось семь. Я посмотрел в глазок и увидел какого-то страшного бородатого грязного человека. Быстро повернул ключ еще на один оборот. Сердце чуть не выскочило из груди от страха. «Открой мне», — сказал человек за дверью, назвав меня по имени. «Незнакомым не открываю!» — выкрикнул я. «Неужели ты не узнал меня? Я твой отец», — он произнес эти слова тихо, словно боялся, что его услышат соседи. Я снова посмотрел в глазок, и мне показалось, что незнакомец плачет… «Нет, это не мой отец, — сказал я себе, — но раз он плачет, значит, не бандит». Но все равно не открыл. Мать была на работе. Она трудилась на фабрике и должна была вернуться через два-три часа. Мужчина так и стоял на лестничной площадке, цвет его одежды сливался с грязно-бежевым цветом стен. Я спросил, может ли он доказать, что он мой отец… Кажется, этот вопрос добил его… Он ответил, что на левой брови у меня шрам — он остался у меня после того, когда я однажды зимой поскользнулся и упал. Потом он предложил мне открыть шкаф. Там должна висеть шинель с металлическими пуговицами Он оставил ее, когда его увели на допрос. Сказал, что я постоянно просил его рассказать о фронте. Это все было правдой, но мой отец выглядел по-другому — он был молодым и красивым. Я так и выпалил это незнакомцу. Он уселся на ступеньки, и теперь я мог видеть только верх мятой фуражки.
Лишь теперь я осознал, насколько несправедливо и жестоко поступил. Тогда я снова сказал себе: «Нет, это не мой отец, но раз он плачет, значит, хороший. И если мать узнает, что я держал такого хорошего человека на ступеньках, мне здорово влетит». И открыл ему… Он вошел, сразу понял, что я ему не поверил, даже не попытался обнять меня — наверно, чтобы не напугать, и сказал, что пойдет в ванную. Он знал, куда идти. Потом я услышал звук льющейся воды. Слава богу, вернулась мать. Ей сказали, что выпустили заключенных по амнистии, и она отпросилась пораньше.
Мы немного помолчали, и К. продолжил:
— Поэтому я вернулся бы в пятидесятые, ради отца. Ведь год спустя его не стало. Мы даже толком не успели поговорить. Он ничего мне так и не рассказал.
Пока К. говорил, я смотрел на него.
Он как-то разом постарел, от его язвительности и отстраненности не осталось и следа, казалось, даже острый профиль как-то обмяк. К. вдруг превратился в своего отца, которого описывал… Рано или поздно мы все превращаемся в своих отцов.
Потом К. встрепенулся, осознав, что слишком расчувствовался, подозвал официанта, и мы заказали еще по одной порции шопского салата, этого удачного изобретения «Балкантуриста» конца шестидесятых.
— Да, хитро придумано, — замечаю я, чтобы сменить тему. — Белое, зеленое, красное… Способ напомнить иностранцам о цветах болгарского флага…
Вечер уже окутал землю. Всего тридцать лет назад справа от нас на Доме партии загорелась бы пятиконечная звезда. Напротив — здание Болгарского народного банка. Его строгий неоклассицизм тридцатых соседствует со сталинской архитектурой прежней гостиницы «Балкан» и здания Совета министров. Там, где когда-то стоял мавзолей, суетятся рабочие.
— Интересно, что они там делают? Неужели снова мавзолей возводят?
— В некотором смысле, — говорит К. — Завтра здесь намечается митинг приверженцев сил «Соца». Так что не удивлюсь, если мавзолей снова построят.
— Надеюсь, без тела внутри…
— Кто знает, — грустно усмехается К.
Я заказал «Тройку с гарниром» — из-за названия, которое пробудило во мне воспоминания о поездках к морю. Тогда отец гордо заказывал нам с братом общую порцию: три жареные колбаски-кебапчета с гарниром. Это было своеобразным признанием: тебя уже считают взрослым.
— Как когда-то, — заговорщицки склоняется ко мне официант, принеся заказ.
— Надеюсь, все же посвежее, — в тон отвечаю я.
К. с сарказмом смотрит на мою тарелку и спрашивает:
— По социализму соскучился?
— Пересолили немного, — отвечаю ему, откусывая от одной колбаски из грубого фарша. Как и когда-то, попадаются косточки, из-за которых можно лишиться пломб.
Святая троица традиционного гарнира: лютеница, вареная фасоль и пережаренный картофель.
К. заказывает какой-то кебап в винном соусе. Невкусно, но порция поражает своими размерами.
— Ты, наверно, уже понял, что выбор стоит между национализмом и социализмом, — говорит К. — Вот до чего мы дошли. Если ты меня спросишь, что из этого наименьшее зло, — честно, не знаю. К тому же национализм поднимал голову уже в последние годы социализма.
Постепенно он входит в свою любимую роль преподавателя, и стол превращается в кафедру. В какое-то время в ход идут и тарелки: моя «Тройка с гарниром» олицетворяет Движение за социализм, а его кебап в винном соусе становится «Молодцами». К. говорит о том, что в свое время мы не объяснили молодым суть коммунизма со всеми его ужасами и лагерями и поэтому целое поколение считает его стилем жизни.
— Прекрати, — прерываю его в какой-то момент, — а то так недалеко и до вечного «Мы в свое время так и так, а эти сейчас…». Молодежь по всему миру бунтует против стариков, а здесь старики пытаются бить молодых. Совсем как Тарас Бульба: «Я тебя породил, я тебя и убью…»
— Может быть, и так, — соглашается он. — Мы ничего не смогли сделать, ничегошеньки… Именно здесь, в доме номер пять по Московской улице, где мы сейчас сидим, находилось здание органов госбезопасности. Внизу, под нами, в подвале со стороны улицы Малко Тырново, располагались пыточные. Там сначала били по-страшному, обрабатывали, так сказать, щуплых ребят, а потом приказывали: давай, снимай штаны, не снимая обувь. Если не получается, значит, брюки уже, чем полагается. Раз так, отправляйся на Московскую за справкой. Били по почкам, чтобы не оставалось следов. Если пронесет, считай, повезло. «Чем вам мешают мои штанины, уроды? Свиньи, что такого, что брюки заужены, что плащ у меня желтый, как лимон, а пальто с деревянными пуговицами, ублюдки?..» — К. уже почти кричит в гневе. Люди за соседними столиками начинают оборачиваться в нашу сторону.
— Послушай… — пытаюсь я его прервать.
— Подожди-ка, — говорит вдруг К. — Разве ты не был среди тех, кто хотел создать музей госбезопасности? Именно здесь, в подземелье… И где ваш музей?
— Нашу идею одобрили, мы на пятидесяти страницах подробно изложили, что и как надо сделать. Появились восторженные статьи в газетах… И всё. Сначала рассказывали, будто негде. Вот был бы мавзолей, сделали бы там, но теперь бла-бла-бла… Вдруг в Софии не оказалось места. И тогда мы вспомнили о подземелье на Московской. Ты знаешь, какое там эхо? Сохранилась какая-то акустическая память, ведь столько людей прошло через это подземелье, столько кричало. И вроде уже все было на мази, но вдруг застопорилось, а потом все ушли в сторону, вроде как сейчас не время, не надо разделять народ… Одним словом, ничего. Нельзя сделать музей чего-то, что еще живо.
Некоторое время мы молчим. Столики постепенно пустеют, становится прохладно. Потом К. продолжает. Говорит о том, что людям надоели партии, глобализация и политкорректность…
— И чем им не нравится глобализация? — спрашиваю я. — И о какой политкорректности ты говоришь здесь, где тебя запросто могут обматерить, это им как поздороваться.
— Видишь ли, — К. не любит, чтобы его прерывали, — несправедливость во всем, и люди это чувствуют. А мы отошли в сторону, и никто не хочет рисковать и говорить о наболевшем.
— Именно что рисковать, — отвечаю я. — Точнее и не скажешь. Но ты говоришь как человек, который готов помочь слабому. Но ведь слабые — мы с тобой, пойми же, наконец. Все переменилось. И бритоголовым плевать на то, что какие-то там очкарики снизошли до беседы с ними.
— Ты не живешь здесь постоянно и не можешь так говорить, — обрывает меня К.
Кажется, назревает скандал. Совсем как в старые добрые времена.
— Подожди, подожди… А если нас не хотят слушать, тогда как?.. Или ты имеешь в виду либеральный дискурс… Но ведь они просто рассмеются тебе в лицо, сорвут с тебя очки, раздавят их и отправят одного по темным улицам… Это в лучшем случае. Или будут молотить тебя дискурсом по голове, пока ты ищешь на земле очки. — Я понимаю, что утрирую, может даже перебарщиваю.
К. умолкает, невольно поднеся руку к лицу, словно желая проверить, на месте ли очки. Таким ом меня не знает, но во мне скопилось много молчания плюс несколько рюмок ракии.
— Что дает национальное государство? Уверенность в том, что тебе известно, кто ты, что у тебя есть место среди других, тебе подобных. Они говорят на том же языке и помнят то же, что и ты: от хана Аспаруха до вкуса печенья «Золотая осень». И в то же время у вас общая деменция по отношению к другим вещам. Я уже не помню, кто это сказал, что нация — это группа людей, которые договорились помнить и забывать одни и те же вещи.
— Ренан сказал, еще в девятнадцатом веке, я читал вам лекцию о нем, — перебивает меня К.
— Ладно, не спорю. Ну а что, если Европу разделить на разные периоды? Так или иначе, национализм — явление территориальное, территория — это святое. Что произойдет, если выдернуть из-под ног этот коврик? Общей территории не будет, ее место займет общее время.
— Вопрос в том, готовы ли мы сделать выбор, — бурчит К. — Впрочем, а что вообще ты думаешь по поводу этого референдума? — Он неожиданно смотрит на меня поверх очков, смотрит по-особенному, как умеет только он.
Вечерний ветер разворачивает салфетки. Стол уставлен бокалами и грязными тарелками. И на фоне всего этого беспорядка неизвестно почему в голове вдруг возникает воспоминание о том далеком вечере в конце восьмидесятых, семинаре на море, словно из другой жизни (К. тогда тоже сидел за столом). И маленькая фарфоровая тарелочка, проплывшая у нас над головами, с горкой сметаны для Гаустина.
— Не знаю, — говорю я. — Уже не знаю.
— Я тоже ничего не понимаю, — признается К.
Я вдруг осознаю, что никогда не слышал от него этих слов. Явно не все так гладко, если самый категоричный, не допускающий возражений человек из всех, кого я знаю, растерянно качает головой.
Где-то прямо у нас за спиной слышатся выстрелы, и в ту же секунду как раз у нас над головами расцветают бело-зелено-красные узоры.
— Репетируют завтрашнее, — говорит К. — Пошли отсюда.
Мой старинный друг, младший ассистент, а ныне профессор Кафка. Чувствую, что мы близки как никогда. Такую близость обычно ощущаешь с человеком, случайно оказавшимся рядом во время неожиданного бедствия.
Звезды над нами сияют по-кантиански холодно, нравственный закон где-то затерялся. Рабочие продолжают возводить мавзолей Георгия Димитрова из каких-то легких материалов, и завтра наверняка он будет готов. (Все-таки в 1947 году его построили из крепкого, непробиваемого цемента всего за шесть дней. В 1992-м понадобилось семь дней, чтобы его разрушить.)
Мы проходим мимо, и К. (не удержался!) кричит:
— Ребята, а кого внутрь положим?
Некоторые рабочие обернулись, грозно посмотрели на него, но промолчали. Мы уже прошли, когда кто-то из них громко сказал нам вслед:
— Смотри, чтобы это не был ты.
На следующее утро я проснулся с головной болью Одена, которую тот испытывал первого сентября 1939 года. Было воскресенье, первое мая. Идеальный день. Для Движения за социализм это был День труда, а для «Молодцев» — начало Апрельского восстания 1876 года Два митинга двух самых значительных сил всего за неделю до референдума.
Я решил, что стоит принять участие в обоих митингах, причем посмотреть на них, что называется, изнутри, качестве сторонника и участника, чтобы понять и потом обо всем рассказать Гаустину. Мне не составило труда найти костюмы. Костюмы служили одновременно пропуском, паспортом, партийным билетом. Оба движения открыли собственные прилавки и продавали униформу со скидкой. Вообще производство униформы в стране было поставлено на широкую ногу и превратилось в очень прибыльный бизнес.
Портные всегда были привилегированным классом. Я даже помню, как во времена социализма, когда частный бизнес был запрещен, в подвальных помещениях только нашего района по вечерам светились окна нескольких портновских мастерских. Матери водили нас туда, чтобы снять мерку для костюма. Портной (лысый, словно с рождения, с остатками жидких волос на затылке, усатый, в круглых очочках и с нарукавниками, настоящий буржуазный тип) накидывал на меня ткань, чиркал по ней мелом два-три раза, а на второй и третьей примерке я видел, как ткань превращается в рукава и штанины, которые висели на моем тощем теле, соединенные булавками. Я ужасно боялся этих булавок. «Ты словно Иисус на Кресте, — смеялся мастер, делал шаг назад, прищурившись, осматривал меня и говорил: — Ну-ка выпрямься, не горбись, каким прекрасным хлопцем станешь!»
Вот так мы и росли, потихоньку входя во взрослую жизнь. Но у меня навсегда осталось недоверие к портным с их буржуазностью, набожностью и острыми булавками.
Я снова увлекся, простите, но прошлое изобилует темными улочками, подвальными помещениями, коридорами и мастерскими. А также новыми подробностями относительно вещей, которые раньше считались неважными, но потом мы начинали понимать, что именно в этом неважном гнездилась и высиживала яйца птица прошлого.
Вот так без труда и по хорошей цене я приобрел оба костюма. Сначала надел соцкостюм. Их митинг начинался на час раньше другого. Социализму всегда были милее ранние пташки. Революции, перевороты, убийства обычно происходят спозаранку, до восхода солнца. Мы тоже вставали рано, еще затемно, правда не ради революции, а в школу. Невыспавшиеся и кислые, завтракали, слушая по радио передачу «Болгария: дела и документы» и детскую песенку «Радостно часы стучат, просыпайтесь, дети». Долгие годы мне слышалось: «Радостночасыстучат…»
В полвосьмого подхожу к подземному переходу у бывшего Дома партии — сборному пункту демонстрантов. Костюм мышино-серого цвета с чуть заметными полосками и карманами с клапанами сидел на мне мешковато. Но зато я был в галстуке — красном, ниже пупа и расширенным книзу. В качестве подарка к костюму я получил настоящий носовой платок — матерчатый, с синим кантом, а также небольшую расческу, которую кладут во внутренний карман. Должен признаться, они продумали каждую деталь. Мне пришло в голову, что, если они победят, придется возрождать производство носовых платков и карманных расчесок. И вообще всей дребедени тех времен. И слов, вышедших из употребления. С возвращением предметов возвращается и язык. Туфли начищены до блеска, темно-зеленые (непонятно почему) носки, наверно, взяты с какого-то армейского склада. На всякий случай в руках я держал кепку.
Несмотря на ранний час, площадь стала заполняться симпатизантами. Отовсюду доносилось: «Товарищ, товарищ…» Сначала я думал, что это какая-то шутка, настолько непривычно звучало это забытое обращение, но потом понял, что все всерьез. Мне вдруг вспомнилось, что когда-то на улице я слышал, как кто-то издалека звал моего отца: «Господин! Госпо-ди-и-ин!» Окружающие тогда впадали в ступор. Дело в том, что отца звали Господин Господинов. Какой-нибудь бдительный гражданин обязательно считал своим долгом сделать замечание: «Какой он вам господин?» Но ведь и «товарищ Господинов» тоже звучало смешно.
Какой-то старик с белой бородой, присевший отдохнуть на камнях перед Археологическим музеем, пытался встать, но ему никак не удавалось. В одной руке он сжимал флажок, а в другой у него была палка. Он не догадывался, что можно положить флажок и опереться о камни. Я подошел к нему, чтобы помочь.
— На митинг собрался, дедушка?
— На митинг, сынок. Всю свою жизнь состоял в Отечественном фронте. В то время мне порядком доставалось, слишком языкастый был, но сейчас хочу, чтобы все вернулось. Социализм — это мое. Наверно, всякое бывало, но я знаю его подноготную. Он меня обманет, я его обману — так и договоримся, а новое время смотрит тебе в глаза и лезет в карман… Переедет через тебя, как скорый поезд, не остановится… Фиу-у-у — прощай… Ты теперь никто, с тобой никто не считается… — Он отряхнул брюки от пыли и посмотрел на меня, прищурившись: — Как ты считаешь, если вернуть время назад годочки мои тоже возвратятся? Пусть меня снова бьют, лишь бы быть двадцатилетним и…
Я засмеялся и похлопал его по плечу, а дед Матейко (так я его прозвал) поблагодарил меня за помощь и побрел к месту сбора своего района.
Ко мне подошла пожилая женщина с повязкой на рукаве с надписью «Дежурный» и красным блокнотом «Партиздата».
— Товарищ, вы из какой партийной организации?
Вот те раз… Провалиться в самом начале мероприятия…
— Из какого вы района?
— Из Ленинского, — машинально отвечаю, ожидая, что сейчас женщина позовет милиционера, который дежурит поблизости (да, отыскали старую милицейскую форму для охранников), и прикажет ему вывести меня с площади.
Но, вопреки ожиданиям, она просияла, понимающе кивнув:
— Люди уже позабыли, как тогда назывались районы. А я из Кировского. Как мне вас записать?
Я пробормотал что-то вроде «Гаустинов», и женщина прилежно записала в блокнот.
— Можете взять красный флажок и бесплатные гвоздики во-он на тех столах. — Она показала, куда идти, и мы расстались.
Эту картину я видел сотни раз и всегда прятал в дальних уголках сознания, но сейчас она предстала передо мной, словно призрак, но призрак из тех, которые из плоти и крови и не исчезают, если до них дотронуться. А если они настоящие, то тогда призрак — ты сам.
Мужчины, женщины, толпа, народ… Мужчины в таких же костюмах, как у меня, мышиного цвета, но встречаются темно-синие или черные пиджаки. Большинство женщин в бежевых плащах. Если мне не изменяет память, они были в моде в конце семидесятых. Такое чувство, что дом моды «Валентина» и Центр новых товаров и моды «Яница» вновь открыли производство. Впрочем, я бы не удивился. Некоторые женщины выделялись из толпы. Они были одеты иначе, более элегантно, наверно жены первых лиц в партийных комитетах. Кроме того, чувствовался почерк внучки первого лица соцгосударства, которая была модным дизайнером и, как взахлеб писали левые СМИ, «настоящим модным диктатором». Многие женщины сделали пышные прически, обильно полив их лаком, подражая Валентине Терешковой. Надо сказать, фены в салонах удивительно напоминали скафандры первых советских космонавтов. Я бы не удивился, если бы при сигнале тревоги клиентки парикмахерских улетели бы в космос. Манифестанты общались между собой, женщины обнимались, целовались, а потом стирали другу дружки помаду со щек. Мужчины курили. Все они были выбриты, пахли одеколоном и исподтишка бросали взгляды на своих спутниц.
Должен признать, царило радостное оживление.
Я был один как перст, без флажка и гвоздик, поэтому решил в срочном порядке отправиться к прилавку с цветами.
— Очень жаль, но цветы кончились, товарищ, — беспомощно развела руками продавщица. — Обещали еще подвезти…
Боже мой, как же все это было мило и знакомо!
Наверно, у меня на лице отразилось отчаяние, потому что какой-то мужчина в очереди у меня за спиной протянул мне пачку сигарет и предложил закурить.
— «Стюардесса»! — восторженно воскликнул я, вспомнив о первой сигарете в девять лет и одновременно — о первой краже (отцовских сигарет!), о первом обмане, первом ощущении себя мужчиной, первом бунте — сколько скрыто в табаке всего лишь одной сигареты!
Человек явно ошибочно истолковал мое восклицание и достал из внутреннего кармана другую пачку — «НВ» из валютного магазина.
Я засмеялся и только сейчас посмотрел на мужчину. У него был галстук ядовито-желтого цвета, да и пиджак особенный, что отличало его от окружающих. И вдруг в лице мужчины мелькнуло что-то очень знакомое. Он тоже узнал меня. Последовал привычный ритуал узнавания, известный нам еще с времен Одиссея: «Ты ли это?.. А ты… Я думал, ты за кордоном… Да, за кордоном, но не на том же свете… Из заграницы люди возвращаются».
Мой одноклассник Демби. Он еще недолго учился со мной в университете, вовремя понял, что филология не стоит того, чтобы на нее тратить время, и пропал где-то в параллельном мире в начале девяностых.
Мы не виделись лет тридцать. Чем он только не занимался: был риелтором, продавал запчасти для самолетов, открыл сеть кафе «Роза Белла». Именно в такой очередности.
Однажды Демби позвонил мне и попросил придумать рекламный текст для его кафе. Мол, сделай, пожалуйста, тебе ведь ничего не стоит, ты же поэт. Разумеется, никаким поэтом я не был, студент-филолог второго курса, к тому же бедный ровно настолько, насколько требовалось, чтобы соответствовать специальности и курсу. Поэтому я сразу согласился и сочинил что-то вроде: «Пирожные наши — страсти ваши». Демби пришел в восторг, а я получил свой первый гонорар в шестьдесят левов — тридцать банкнот по два лева. Купюры липли к рукам, и я не мог отделаться от ощущения, что их только что вынули из кассы кафе: они были перепачканы масляным кремом.
Мы с Демби участвовали во всех школьных выходках — все знали этого пройдоху, одного из самых симпатичных мошенников, которых только можно встретить.
Мы оба удивились, встретив друг друга здесь. Но тут послышался сигнал трубы, и все поспешно стали строиться в шеренги. Демби вдруг засуетился, быстро сунул мне в руку визитку, объяснив, что сюда его привели служебные дела, предложил встретиться в более спокойном месте и исчез в толпе. Я взглянул на визитку, прежде чем убрать ее в карман: «Деян Дембелиев, телефон…» Только имя и телефон. Подобные визитки, как правило, делали или слишком известные, или слишком скромные люди. Демби не входил в число вторых.
Вдруг площадь преобразилась, и жужжащее множество как по сигналу начало строиться. Явно возникла какая-то проблема с техникой: оператор смачно выругался, и это услышала вся площадь. Но тут же, чтобы исправить ситуацию, включили «Интернационал»: «Вставай, проклятьем заклейменный…» Впереди на электрокарах была установлена платформа с гимнастами, готовыми по сигналу соорудить живую пирамиду. Рядом со мной девушки с газовыми шарфиками и флажками в руках репетировали композицию, при этом некоторые из них присели на корточки, выложив из флажков лицо, которое должно было походить одновременно и на Ленина, и на Димитрова. Я вдруг вспомнил, как моя тетя всю жизнь гордо рассказывала за столом перед гостями о том, как в 1968 году участвовала в церемонии открытия Фестиваля молодежи и студентов в качестве усов Ленина перед сорока тысячами собравшихся на Национальном стадионе. Вы не представляете, как она волновалась. Каждый раз, слушая историю, я еле сдерживал смех и убегал в детскую, чтобы не заработать от матери подзатыльник. Моя бедная тетя говорила, что всю жизнь мечтала стать актрисой, но главной ролью в ее жизни оказались усы Ленина.
Идея провести демонстрацию сама по себе представлялась неплохой, но имелись и недостатки: пространство было ограничено. Метров двести — двести пятьдесят, и люди оказывались на площади между мавзолеем и Национальной галереей, которая когда-то была царским дворцом, а во времена турецкого ига — резиденцией турецкого правителя. Голос диктора грохотал из громкоговорителей. Непонятно, специально разыскали старые колонки, чтобы постоянно слышался треск и звук был плохой, как раньше? Если так, значит, во главе движения стояли толковые люди и вложения сделали немалые. Деньги, разумеется, — это было тайной, известной всем, — шли из России, которая постепенно превращалась в Советский Союз, возвращая себе посредством референдумов утраченные территории.
Над площадью зазвучал глубокий взволнованный голос диктора. Организаторы митинга пригласили старого актера, умевшего говорить с патетикой того времени. Слушаешь — даже мурашки бегут по ноже. Все те же слова о пролитой крови тысяч героев, о трудном, но единственно верном пути к светлому будущему, оптимизм и вдохновение, жизнерадостность и дерзновение…
Люди вокруг, как и когда-то, вряд ли вникали в смысл сказанного, да это и не было возможным, но тон диктора, интонация и пафос были именно той красной лампочкой, которая могла заставить выделяться желудочный сок прошлого.
Я пристроился с краю блока Отечественного фронта и увидел деда Матейко. Мы приветливо кивнули друг другу.
Колонны тронулись. Впереди шел духовой оркестр, за ним следовала группа мажореток. Я так и не понял, когда при социализме разрешили эту откровенную эротику, наверное, это произошло с согласия похотливых стариков из Политбюро где-то в восьмидесятые. Те же, кто когда-то приказывал клеймить бедра девушек в коротких юбках и отправлял их на Московскую, 5, вдруг признал этих лолит, одетых как повстанцы.
За ними следовала подвижная платформа, на которой гимнасты выстроились в живую звезду, потом шли рядом девушки, которые флажками должны были изобразить голову Ленина/Димитрова. Затем несколько электрокаров везли огромные пенопластовые конструкции и портреты. И наконец, шагали обычные трудящиеся с гвоздиками и флажками (я так и не успел обеспечить себя хотя бы одним атрибутом). Я оказался в самом конце колонны, рядом с галереей, откуда мог наблюдать всю картину происходящего. И прежде всего оценить мавзолей. Можно сказать, что это было гвоздем программы — вновь возведенный, целехонький. По колоннам словно прокатился электрический заряд. Люди испытали настоящее волнение, когда остановились напротив мавзолея. Рабочие, возводившие его накануне вечером, справились отлично. Новехонький мавзолей сверкал белизной и выглядел совсем как настоящий. Гвардейский караул перед ним исполнил ритуал. По сигналу люди трижды прокричали: «Слава! Слава! Слава!» Странно, когда они успели отрепетировать, такого синхрона невозможно добиться просто так. Я же пропустил репетицию, и мой голос немного выбивался из стройного хора, но мы, Отечественный фронт, и без того пятая спица в колеснице. В этот момент на трибуну мавзолея стали подниматься официальные лица, приветствуя собравшихся точно так же, как когда-то. Здесь тоже все было отработано. Я подумал, что не прочь познакомиться со сценаристом. Вдруг площадь затихла и голос диктора призвал: «Встречаем нашего вождя и учителя, товарища Георгия Димитрова…» Я подумал, что в сценарий закралась ошибка. Почтить память — куда ни шло, но чтобы встречать… В наступившей тишине запели фанфары, затем крыша мавзолея раскрылась и две плоскости разъехались в стороны, а изнутри начало подниматься ложе Димитрова, точно таким я видел его в детстве: с красной плюшевой плащаницей поверх ложа, цветами вокруг воскового тела и… само восковое тело вождя. Саркофаг завис над трибуной. Какая-то женщина, стоявшая на ней, быстро перекрестилась. Площадь замерла. Я на секунду испугался, что фигура вождя покатится и упадет прямо на головы официальных лиц. Думаю, они тоже этого боялись. Потом две половинки крыши соединились, вождь поднял руку, правда только ладонь, и помахал ею. Чуть-чуть, почти незаметно. Несколько старушек схватились за сердце, и их быстро вывели из толпы. Включили и голос Димитрова — явно какую-то старую запись. Он говорил о том, что путь, который мы избрали, не ровная дорога перед Народным собранием, а
Должен признаться, что у меня прихватило сердце. Когда запись кончилась, вперед выступила лидер движения, женщина лет пятидесяти, в типичном для этой категории дам сильно приталенном костюмчике, с красным шарфиком на шее и красной гвоздикой в петлице. Она сделала знак толпе и громко произнесла: «Дор-р-р-р-рогие товар-р-рищи…» Этот многократно произнесенный звук «р» был особым социалистическим сигналом. Чем больше «р», тем легче завести толпу. Неслучайно бытует мнение, что клички собак должны содержать этот звук, он якобы заставляет их беспрекословно выполнять команды.
Чем больше общество забывает, тем больше кто-то производит эрзац-память, продает ее и так заполняет освободившиеся ниши. Этакая отрасль легкой промышленности. Прошлое, изготовленное из легких материалов, пластмассовая память, как будто распечатанная на 3D-принтере. Память, отвечающая потребностям и спросу. Новое лего: разные модули устанавливаются на точно определенное опустевшее место.
До сих пор нет четкого понимания, является ли то, что мы описываем, диагнозом, или это экономический механизм.
Я не стал ждать окончания речи, произносимой с мавзолея. Мне нужно было еще успеть на митинг «Молодцев», который как раз начинался в полукилометре отсюда — в Борисовом саду. Я выбрался из толпы позади здания бывшего царского дворца, ныне Художественной галереи. Моя квартира, которую я снимал, была неподалеку. Я сходил туда, быстро сменил пиджак и брюки на потури и вышитую безрукавку, но белую рубашку оставил — белые рубашки всегда в чести. Накрутил на талии красный матерчатый пояс, водрузил мохнатую шапку на голову — и вот я уже молодец-повстанец Остроносые кожаные постолы и накрученные до колен онучи оказались не слишком удобными, зато ногам стало легче после некомфортной жесткой обуви. Наконец я направился к зданию Софийского университета, обошел его и быстро проследовал через Княжеский сад с памятником Советской армии. В последнее время его круглосуточно охранял кордон левых добровольцев из-за участившихся случаев вандализма. По ночам осквернители памятника с помощью баллончиков с краской превращали каменных советских солдат в бэтменов и суперменов. Надо сказать, это далеко не худшее из того, что могло произойти с памятником.
Я прошел мимо стадиона и очутился в дебрях Борисова сада, который не так давно назывался парком Свободы, а еще раньше, до войны, был известен как Пепиньера или Рассадник.
Здесь каждое место раньше называлось по-другому.
Я бывал в Борисовом саду. Если бы кто-нибудь из собравшихся патриотов потрудился прочитать, что на этом месте когда-то располагался турецкий гарнизон, а потом было разбито турецкое кладбище, то наверняка они бы выбрали другое место для сборного пункта. Но у природы нет памяти, у людей тоже, поэтому в Борисовом саду гремели патриотические песни — почти что в полдень, или, как сказали бы когда-то, в двенадцать часов по турецкому времени Когда я проходил мимо озера Ариана, одна онуча размоталась, и я чуть не упал.
— Ты как, бачо, тебе нужна помощь? — наклонился ко мне какой-то молодой человек.
— Спасибо, брат, со мной все в порядке, благодарствую, — в тон ему ответил я.
Это филологическое упражнение меня порадовало. «Бачо» — так раньше обращались к тому, кто старше тебя… Там — «товарищ», здесь — «бачо»… Язык терпелив, он все сносит, не бунтует. Ибо все помнит, все, что было до нас. А может, дело в том, что у него нет памяти?
Мимо проходят нарядные красавицы. У каждой за ухом цветок. Ожерелья из монет сверкают на солнце, серебряные застежки на поясах отражают свет. Девушки одеты в национальные костюмы всех областей Болгарии. Красные сарафаны-сукманы и расшитые черные фартуки — у представительниц Фракии, черные платья-фустаны — у жительниц западных областей, расшитые атласные безрукавки — у тех, кто обитает в Родопах… Множество производителей мужской и женской одежды без остановки шили из домотканого шерстяного сукна потури, безрукавки, сарафаны и форму повстанцев, в том числе и для детей, словно готовилось новое Апрельское восстание.
День был прекрасный, приветливо светило нежное майское солнце, и казалось, что даже деревья вырядились в национальные одежды, чтобы не отставать от происходящего. На обширных полянах Борисова сада сидели компании. Некоторые уже разложили скатерти и достали еду, кто что принес: яйца, жареных цыплят, лютеницу.
Здесь было много мужчин разных возрастов — юноши, мужчины средних лет (с солидным брюшком) и белобородые старцы. Последние вызывали во мне особую симпатию. Некоторые из них были настолько старыми, что, казалось, и знать не знали о европейской одежде. При себе каждый из них имел или саблю, или самодельный кинжал, или перочинный нож. Многие нарядились в суконные потури с вышитыми узорами из черных гайтанов. Штаны между ног свисали почти до колен, из-за пояса торчали пистолет и нож с костяной рукояткой. Почти у каждого было старое ружье. Мелькали берданки, кремневки, ружья времен Русско-турецкой войны XIX века, иногда попадались карабины «Шаспо» той же эпохи. Те, кто был не настолько опытен, пришли с пневматическими винтовками, выкрашенными в цвета национального знамени. (Надо же, как в определенных условиях в голове неожиданно всплывают, казалось бы, уже напрочь забытые слова и понятия.)
Справа, почти у самого стадиона, расположился небольшой «летучий отряд», точная копия отряда, описанного в «Записках о болгарских восстаниях» Захария Стоянова, а точнее, показанного в их экранизации. На трех десятках коней гордо восседали повстанцы в шапках с пером, кажется индюшиным. Один из всадников, видимо сам Бенковский, оставил коня на привязи и откровенно флиртовал с девушкой, державшей в руках зеленое гайдуцкое знамя.
Мне хотелось влиться в какую-нибудь компанию, послушать, о чем говорят. Любопытство мое разгоралось, а ирония потихоньку улетучивалась. Это было мое Отечество, которое национализм у нас украл, как сказал бы К. Я вспомнил, как в детстве приходилось потеть под меховой шапкой, сдавливавшей голову, как жесткое сукно в кровь раздирало шею и потом целую неделю ее смазывали свиным жиром. Каждое утро вместо зарядки мы танцевали на школьном дворе народные танцы. Меня ставили в конце шеренги, но я все равно ухитрялся напутать. Да. это так, но все-таки мне втайне хотелось хоть на час стать таким, как все, громко смеяться, почувствовать сопричастность к себе подобным, с которыми у меня должна быть общая память, общая история…
И разве сейчас они здесь не для того, чтобы ты побыл с кем-то, кто так же растерян, но испытывает гордость, ненавидит турок и цыган с той же страстью, с которой обожает суп из рубца, имам-баялды, кофе по-турецки и песню «Восстань, восстань, герои балканский» или «Белой розой я себя украшу», преклоняется перед величием болгарских ханов. Любит подремать после обеда, вечером выпить с друзьями по стопочке ракии, включить телевизор, смачно выругаться, позвать жену из кухни и строго спросить, куда она засунула солонку. Любит, чтобы дома было чисто и прибрано, поэтому собирает окурки в полиэтиленовый пакет, а потом кидает его через балкон во двор, чтобы утром, проходя мимо, наступить на него или на собачьи какашки и поцокать языком: «Что за свиньи здесь живут!» И выругаться матом. Кто-то сказал, что ругаться матом — это болгарское сатори, болгарский дзен, озарение, просветление, кратчайший путь к возвышенному…
Слава богу, пронзительно запели волынки и выдернули меня из черных раздумий… Люди вскочили и приготовились плясать хоро. Я отошел в сторону. Неподалеку под деревом расположился старик, здешний дед Матейко, точно как тот, с другого митинга, утреннего. Я направился к нему. Даже усомнился, а не тот ли самый. Чтобы раскурить трубочку с помощью огнива, он безуспешно пытался высечь искру. В этом жесте было что-то из болгарской литературы и народных сказок.
— Можно мне присесть рядом? — спрашиваю его.
— Садись, сынок, тень, она для всех, — отвечает старик, не поднимая глаз.
— Наверно, сердце подпрыгнуло, когда услышал волынки, а?
— Сердце-то подпрыгнуло, да только ноги не идут, — посетовал старик. — Сердце подначивает: давай, давай, а ноги не хотят и слышать. И уши оглохли, и глаза не видят, — засмеялся старик. — Годы как турки — все отобрали. Даже не спросили. Я когда-то песни сочинял, но гусли сгорели, так сейчас играю на грушевом листе. Но и груш уже не осталось. Могу тебе спеть Ботева и Вазова от начала и до конца. Я родом из Балдеева, слышал о таком?
Я знал о Балдееве и балдеевских нищих, которые были потомками солдат армии царя Самуила. Их жестоко ослепили по приказу царя Василия II после сокрушительного поражения Самуиловых войск. Они разбрелись по всей земле и стали добывать хлеб песнями и игрой на гуслях. Пели о несчастных ослепленных воинах, о победах и поражениях Самуиловой армии. Старик очень обрадовался, что кто-то слышал об этом.
— Ну так я их потомок, — сказал он. — Даже со временем ослеп, как воин царя Самуила.
— Есть кому тебе помогать? — спросил я его.
— Есть, есть, меня сюда внучка привела, она, наверно, сейчас хоро пляшет. Пусть попляшет, потом домой пойдем. Только не по душе мне вся эта суматоха, шум, крики и то, что бабахают постоянно…
Добрый, кроткий человек, очень похожий на моего деда. Хорошо, что еще сохранились такие старцы.
А хоро и вправду гремело, шеренга танцующих увеличивалась с каждой минутой. Она начиналась на верхних аллеях, огибала озеро с лилиями и спускалась к озеру Ариана и входу в парк. Но и там ей было тесно, и она вырвалась на Орлов мост. Не знаю, имелось ли разрешение у организаторов митинга перекрывать центральную артерию города — Царьградское шоссе, но кто бы решился остановить их? Было что-то сакральное в том, что опустело шоссе, ведущее к когдатошней болгарской мечте — Константинополю, Царьграду, который осаждала армия Симеона, но безуспешно. Только шум стоял великий у Босфора. Но даже этого хватило исстрадавшейся болгарской душе. А сейчас Стамбул каждый день осаждают наследники царя Симеона, чтобы отовариться на Капалы чарши. И зачем завоевывать этот город когда его можно купить?
А участников хоро становилось все больше и больше. Повернув на Орловом мосту, шеренга снова вливалась в Борисов сад.
И-и-ху-у-у-иху-хо-о-о… Если бы сейчас кто-нибудь скомандовал: «Вперед! На Царьград!», думаю, хоро направилось бы туда, словно извивающийся змей, на восток, по шоссе, по шоссе и, переправившись через Босфор, обойдя городские стены со всех сторон, встало бы перед Царьградскими палатами…
А потом, стянув обруч вокруг города, заведут протяжную мелодию волынки… И осада, и вместе с тем пламенный танец… И что? Неужели город не падет после этого? Да он не только падет, но и присоединится к танцующим хоро. Хоро — вот тайная болгарская армия, болгарский троянский конь! «Молодцы», переодетые в танцоров, пляшущих хоро, с пистолетами, спрятанными за поясом. Вот она, хитроумность Одиссея в действии! Одновременно Хитрый Петр и Одиссей.
Вдруг в небе над Борисовым садом послышался шум и большая тень накрыла деревья, хоть на небе не было ни облачка. Все как по команде подняли головы вверх. Над собравшимися летело болгарское знамя: как потом объявили в новостях, его несли триста дронов. Самое большое болгарское знамя, достойное быть занесенным в Книгу рекордов Гиннесса (здесь подошел бы вагнеровсний «Полет валькирий», но организаторы решили ограничиться песней «Вышел Дельо-гайдук»).
Происходящее казалось чем-то странным, напоминало постапокалиптический фильм, в котором смешались все времена. Торжественно жужжали дроны, тянущие знамя без конца, без края. Внизу вооруженные люди в одеждах XIX века бросали в воздух шапки и кричали: «Ур-ра-а-а!» Дроны растянули знамя над всей площадью парка и зависли над головами ошеломленного народа.
«Небо будто бы из шелка, это родина моя…» — затянул кто-то на импровизированной сцене, но его никто не поддержал, и человек умолк. Тогда один из лидеров движения взял в руки мегафон и прокричал: «Бол-га-ры! Ге-рои!» Этот своеобразный некий пароль тут же был подхвачен собравшимися, он отразился от холмов и долин, ударился о стены зданий на Царьградском шоссе и вернулся к деревьям в Борисов сад «Бол-га-ры-ы… Ге-рои-и…» — скандировали люди, подняв глаза к небу, словно приветствуя дроны.
Один парень неподалеку от меня, видимо, не смог сдержать переполнявших его чувств и начал палить в воздух из ружья. Он явно видел, как это делают в фильмах, когда радуются чему-то. «Ты что, продырявишь знамя», — тут же отругал его товарищ постарше, должно быть сотник дружины. Парень смутился и опустил ружье, но сигнал уже был дан, и в разных местах стали палить из ружей и револьверов (когда-то писали: «леворверов». Как хорошо звучит!). Кто-то успел подстрелить несколько дронов, и они свалились прямо в толпу. Слава богу, обошлось без жертв. Странно было наблюдать за убийством дрона. Как будто выстрелили в летящего гуся. Перьев нет, но ощущение такое, что прикончили птицу.
Вдруг словно по сигналу (никто так и не понял, это было по плану или из-за внезапной стрельбы) дроны все как один раскрыли прищепки и улетели на запад, а знамя осталось парить в воздухе. Повисев немного, оно начало плавно снижаться, медленно, словно в задумчивости, обволакивая деревья, кусты, детские горки и каменного слона, озеро с лилиями, скамейки, беседки, бюсты поэтов и генералов, летучий отряд Бенковского и мужчин с ружьями. Те, кто был с краю, успели отбежать в сторону, некоторые женщины и дети тоже испуганно бросились прочь, но большинство остались на месте. Там, где росли высокие сосны и каштаны, появилось нечто вроде гигантской палатки или циркового купола, на склонах и открытых полянах шелк плотно лег на землю, обозначив прижатые к земле тела. Почти сразу послышались жалобные крики — людям нечем было дышать. Пришлось разрезать священную материю ножом. Борисов сад покрывало гигантское знамя. Можно было подумать, что его упаковал Христо Явашев — Кристо, которого, впрочем, «Молодцы» недолюбливали.
Слава богу, я оказался неподалеку от развесистого каштана, под которым сидел дед Матейко, так что воздуха было предостаточно, только раздражал запах ткани и мокрых салфеток. Оказалось, что знамя опрыскали розовой водой, и весь Борисов сад сейчас напоминал Долину роз, к ужасу задыхающихся и кашляющих под полотном людей. Наконец в ход пошли ножи и сабли, чтобы освободить страдающий народ. Вокруг раздавались крики, кашель и крепкая ругань. Выкрикивали имена потерявшихся. Все это помешало осуществить задуманное в качестве кульминации события: Апрельское восстание, которое должно было вспыхнуть, так и не вспыхнуло. Пушка из ствола черешни, как это было когда-то, не выстрелила, кстати, она и прежде не всегда стреляла, а теперь, под знаменем, могла и покалечить. От конницы отбилось несколько обезумевших коней, которые кружили, рискуя затоптать упавших на землю всадников. С холма, изображавшего Шипку, откуда, по сценарию, оборонявшиеся должны были бросать камни и бревна, доносились глухие стоны и голос диктора, льющийся из колонок.
Восстание явно провалилось, что, по сути, случилось и на самом деле. И это делало историческую реконструкцию абсолютно достоверной.
Майский сумрак стыдливо пытался прикрыть следы послеполуденного бунта: обрывки знамени на ветках каштанов в Борисовом саду, пустые бутылки, газеты, коробки… Не знаю, кто убирает мусор после революций.
Я направлялся к Докторскому саду, двигаясь по улице Кракра. Возвращаться не хотелось, и потому решил завернуть в архитекторское кафе, где когда-то проводил почти все послеполуденные часы. Кафе располагало маленьким уютным двориком — идеальное место для чтения и размышлений, разумеется, если не наткнуться на болтливого приятеля. Достав телефон, я попытался набрать номер Гаустина в клинике. Мне очень захотелось рассказать ему о сегодняшнем дне. Долго никто не отвечал, и я нажал отбой, решив, что лучше написать. Он, кстати, не любил телефоны. Вспомнив о Демби, я достал его визитку и набрал номер. Снова никто не ответил. Тогда я написал ему и предложил встретиться. Буквально через секунду пришел ответ. Демби извинялся, что сегодня никак не сможет, так как у него был ужасно тяжелый день, и предложил увидеться завтра утром за чашечкой кофе у него в офисе в Центральной бане.
В архитекторском дворе было довольно тихо. После целого дня митингов и восстаний здесь все выглядело так, словно ничего и не происходило. За большим угловым столом собралось несколько пар аристократического вида, они что-то праздновали: юбилей, бриллиантовую свадьбу или просто то, что все еще живы. Неподалеку от меня целовались парень с девушкой. «Вот вещи, которые никогда не меняются», — подумал я, стараясь не смотреть в их сторону. Интересно, как будет выглядеть это кафе с уютным двориком, если «Молодцы» победят. Приволокут ли они сюда свою черешневую пушку, чтобы установить ее у входа? Поменяют ли стеклянные бокалы на керамические стаканы? Застелят ли столы красными вышитыми скатертями в национальном стиле? Наверно, эту симпатичную, слегка рассеянную официантку заставят облачиться в национальный костюм, надеть на шею ожерелье из монет, а голову повязать пестрым платком. Тихий джаз сменится народной музыкой. И придет ли им в голову оставить несколько мест для уставших от истории граждан?
Может, вместо этих прекрасных цветов, хаотично растущих во дворе, посадят бело-зелено-красные тюльпаны нового сорта «националь»? Я читал, что какому-то садоводу после многочисленных усилий удалось вывести такой сорт. Ввести зеленый в бутон цветка было насилием над природой, которая и без того сохранила зеленый цвет стебля и листьев, пожалев чашечки.
Человек убежден, что природа никуда не денется, что бы ни случилось. Что всегда будут весна, лето и осень, которую сменит зима, а потом снова придет весна. Но теперь даже это не точно. Впрочем, если верить кельтам, одним из первых признаков апокалипсиса является смешение сезонов.
Вдруг где-то поблизости послышалась стрельба. После целого дня шума, криков, неразберихи и хаоса я, наверно, не обратил бы внимания, но мне показалось, что прозвучала автоматная очередь, а сирены машин скорой помощи и полицейских автомобилей подтверждали: что-то случилось. Показательные убийства в центре Софии регулярно происходили не только в двадцатых и девяностых годах двадцатого века, но были характерны и для конца девятнадцатого. Одного премьер-министра уложили на бульваре Царя-освободителя, другому рассекли голову на ул. Раковского…
Я расплатился и пошел к выходу. На сегодня хватит эмоций. Дома я включил телевизор и узнал из новостей, что у памятника Советской армии произошло столкновение между участниками обоих митингов. Двое «Молодцев» получили тяжелые ранения. Как уточнил репортер, по ним, вероятно, стреляли из пистолета-пулемета Шпагина времен Второй мировой войны. Памятник оказался как раз наличии соприкосновения двух митингов. Телевидение опередило машины скорой помощи, и раненые тихо стонали, демонстрируя кровоточащие раны в репортаже с места событий.
На другой день спозаранку я отправился в Центральную баню. Ночью прошел дождь, и холодным майским утром город выглядел совсем иначе, чем вчера. Тротуары напоминали минные поля, плитки проваливались под воду, опрыскивая брюки грязью. Передвигаться было неимоверно трудно. Требовалось точно рассчитать, на какую плитку ступить, подпрыгивать, искать обходные пути, маневрировать. Так перебежками, проклиная все на свете, я добрался до места.
Центральная баня, разумеется, уже давно утратила первоначальную функцию, но оставалась одним из красивейших зданий в Софии: легкий, изящный фасад в стиле Сецессиона и византийские закругленные формы. В настоящий момент в Центральной бане разместился Музей города, но по привычке все продолжали называть его по-старому. Время от времени появлялось очередное гражданское объединение, которое во что бы то ни стало хотело вернуть зданию прежнее предназначение — городской купальни с двумя просторными бассейнами, большим в мужском отделении и поменьше в женском. Мне пришлось пройти через музейный отдел мимо золотой кареты в стиле Людовика XVI и не менее массивного секретера, подаренного нашему Фердинанду самим Бисмарком.
Офис Демби находился на верхнем этаже, в самом конце коридора. Просторное помещение, уставленное предметами разных стилей и эпох, словно естественное продолжение музея.
— Что будешь пить? — спросил Демби, едва я переступил порог.
— А что есть?
— Все — от кофе до кумыса.
— Кумыс? — воскликнул я — Кобылье молоко?
— Да, с закуской древних болгар, — ответил Демби. — В последнее время пользуется огромным спросом. Пшенная наша, вареный булгур и тонко нарезанная бастурма. Попробуй. — Он убрал салфетку с перечисленных яств, которые уже стояли на соседнем столике.
— Мясо, высушенное под седлом коня, — заметил я, взяв кусочек.
— Да, так пишут, но я не могу гарантировать достоверность этого утверждения… Впрочем, в последние годы коней стало больше, чем овец, здесь их почти столько же, сколько и коров. Должен тебе сказать, что патриотизм оказался весьма эффективным.
Я недоверчиво положил в рот тоненький кусочек и стал медленно жевать. Мясо оказалось жестче, чем я ожидал, и вкус у него был какой-то очень неприятный, сладковатый.
— Ах да, я забыл сказать: бастурма из конины.
Я еле сдержался, чтобы не выплюнуть кусок на салфетку…
— Ну да, — продолжил Демби, — протоболгары не выращивали свиней и коров, конь им служил для всего. Впрочем, должен заметить, бастурма очень полезна, в ней вдвое меньше холестерина и жиров, чем в другом мясе, плюс она содержит много цинка. — Все это он выпалил скороговоркой, словно в радиорекламе. — Кстати, это, можно сказать, новинка. Называется «Хан Аспарух». — Демби указал на фирменный календарь на стене. Хан Аспарух величественно сидел верхом на коне и задумчиво жевал кусок бастурмы. Было такое чувство, что он только что отрезал его от этого самого коня. Вкус Великой Болгарии. А ниже мелкими буквами написано: «Из болгарского мяса». Я поежился: звучало как-то слишком неоднозначно.
— Сделай, пожалуйста, кофе, — попросил я. — И, если можно, без кобыльего молока.
Я выпил кофе залпом, чтобы прогнать отвратительный сладковатый вкус. Потом Демби предложил мне сок из свеклы и сельдерея. Пока жужжала соковыжималка, я осмотрел комнату. На стене справа от двери висела большая карта Великой Болгарии. Признаться, я не помню, когда она существовала. Почти вся Европа на карте была болгарской плюс еще два куска, отрезанные, словно бастурма, от Азии На полках небольшого шкафа позади письменного стола виднелись четыре довольно странных потира. Я подошел поближе и понял, что это, по сути, искусно сделанные бокалы в виде черепов с металлическим ободком
— Сервиз называется «Черепушки Никифора», — крикнул Демби из своего угла.
На стене висело несколько старых ружей. Не знаю почему, но при виде ружья на стене в голове у меня всегда возникают слова Чехова. Рядом с ружьями — старый деревянный радиоприемник с небольшой сеточкой вверху и ваза ручной работы, сделанная из бутылки для моющего средства, с букетиком искусственных ландышей внутри. Ничто не оживляет воспоминаний лучше, чем китч.
— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — вдруг сказал Демби, — но моим клиентам нравится.
Я понимающе махнул рукой и продолжил осматривать комнату.
Вдруг взгляд упал на банку с красной звездой на крышке: внутри плавал в формалине мозг, словно украденный из кабинета биологии.
— Это мозг Георгия Димитрова, — небрежно обронил Демби. — Его сохранили при бальзамировании.
В конце этой выставочной стены я увидел небольшой макет мавзолея на подставке, выполненный из спичек с детальной точностью.
— Между прочим, это огнеопасно, — не сдержался я.
— Кстати, как тебе вчерашняя манифестация? Должен признаться, вся постановка — дело рук моей компании, — скромно добавил он.
Ах вот, значит, чем занимается мой старый друг Демби!
— Хочешь сказать, ты срежиссировал происходившее на площади? — Я не был уверен, что слово «режиссировать» в данном случае уместно.
— Да, этим я зарабатываю на хлеб. Моя компания занимается историческими реконструкциями, это главный мой бизнес Я всегда любил театр, хотя когда-то меня и не приняли в ВИТИЗ.
Я вспомнил, как впечатлили меня во время манифестации несколько моментов, и сказал об этом Демби. Тот явно обрадовался.
— Треск в колонках был в тему, — заметил я. — Он был запланирован?
— А ты как думаешь? Как и заминка с техникой, и мат оператора. Знаешь, удивительно, но люди запоминают такие вещи. Будь уверен, что из всех соцманифестаций запомнились именно просчеты. И если повторить такой эпизод, он вернет их к этому моменту. А что скажешь насчет появления Димитрова? Deus ex machina. Я предварительно спустился в подземелье мавзолея. Ты бы видел, что там творится! Когда его решили убрать, взрывали, взрывали, долбили, долбили, но смогли снести только наземную постройку. А внизу все искорежено, арматура висит, стены в трещинах, но залы нетронуты. Помещение, где лежала мумия, я называю его гримерной, целехонько, подъемник тоже, вместе с платформой, на которой покоилось тело. Да, поржавела немного, но цела. И работает. Его каждый вечер опускали вниз, в огромный зал с трубами, где клали в морозильную камеру. Потом гримировали, мазали тем-другим и снова поднимали в верхний мир. И так — начиная с сороковых. Ему тоже было нелегко — вверх-вниз, между тем и этим миром. Так и мотали туда-сюда.
— Когда он помахал рукой, мне показалось, что этот жест слишком театрален, — заметил я, отпивая сок.
— А ты чего ожидал? Я устраиваю театральное представление, а не революцию, — обиделся Демби. — Мне вообще плевать на их тупые движения. Мне платят, а я делаю, что умею. Это новый театр под открытым небом, с толпами людей, которые даже не подозревают, что они массовка. Трагикомедия дель арте. Хотя кое-кто знает, так как мы специально их вызываем. Я обеспечиваю статистов для митингов и революций, так сказать.
— Статисты для революций? Это уже серьезно, — заметил я. — Может, восстание «Молодцев» тоже твоих рук дело?
— Вообще не хочу об этом говорить, — засуетился Демби. — Мне позвонили в последний момент, нужно было их спасать… Будут знать, как раздавать ружья дебилам, испортили и дроны, и вообще все…
В этот момент зазвонил телефон, и, к моему большому изумлению, звук шел из коробки, которую я считал декоративной. Она походила на маленькую телефонную станцию: деревянная подставка прямоугольной формы с резными краями и тяжелой бакелитовой трубкой. Два ряда кнопок, а наверху круглый диск — номеронабиратель.
— Звонят по вертушке, — заговорщически подмигнул мне Демби, поднимая трубку.
Вертушка — мифическая секретная телефонная связь для вышестоящих. Параллельные телефоны, параллельные места питания, параллельные дачи, рестораны, парикмахерские, шоферы, больницы, массажисты, может, и параллельные девушки для развлечений. Наверняка всегда существовало два параллельных государства.
— Извини, — сказал Демби, — но я должен взять трубку. Дай мне десять минут, и мы с тобой выйдем на воздух.
«Вот они, дилеры прошлого», — подумал я.
Демби был одним из них, по сути, весьма успешным торговцем, если судить по тому, что он мне рассказал впоследствии. Впрочем, работал он совершенно легально и брался за всевозможные заказы, не обращая внимания на политические пристрастия. Его заказчики из шестидесятых и семидесятых хорошо платили, к тому же он чувствовал себя своим среди них. Старался ко всему подходить с иронией. «Вертел ими как хотел», как он выразился. Мне думается, так считал только он, и это служило ему оправданием.
Демби с детства был пухлым. В школе ему всегда все удавалось. Он сидел на последней парте и почти все время рисовал на последних страницах тетрадой голых баб, от которых потом сам возбуждался и бежал в туалет мастурбировать. В то время в книгах, посвященных сексу (а их было всего две: «Мужчина и женщина. Интимные отношения» и «Половые болезни»), мастурбация описывалась как опасное занятие, вызывающее заболевания, из которых я запомнил только слепоту. Свои рисунки Демби давал и нам — за десять стотинок, так что мы тоже уверенно шли к слепоте, постепенно увеличивая диоптрии. Рисунки совокупляющихся пар в «Интимных отношениях» скорее напоминали поперечный срез автомобильного двигателя со всякими поршнями. В старших классах гимназии Демби устроил на чердаке импровизированную фотостудию. Хорошо помню плотную занавеску на окошке, красную лампу, ванночки с проявителем и фиксажем. В то время появление одной фотографии было творческим процессом, работой, прямо скажем, маленьким чудом (там, где господствует темень, всегда дремлет чудо). Окунаешь фотобумагу в одну ванночку, потом в другую. Чуть задержишь, и силуэты перегорят, словно жареные хлебцы, вынешь раньше — будут бледными, размытыми.
Я играл роль помощника и осветителя. Приспосабливал старый белый зонтик Дембиной бабки, держал прожектор с батарейками. В студию приходили наши одноклассницы. В какой-то момент Демби предлагал мне удалиться, потому что я якобы смущал модель. И они оставались одни в темной комнате. Иногда появлялась местная красавица Лена, которая была старше нас. Тогда Демби задерживался на чердаке подольше. Время от времени он сдавал студию за почасовую оплату знакомым, жившим по соседству, которым срочно нужно было уединиться со своей пассией.
Я вдруг вспомнил об этом, потому что Демби, в сущности, делал невероятные снимки. Он с аптекарской точностью угадывал, как поставить свет, играл с тенью, умел заставить человека расслабиться и выглядеть более раскованным. Естественная неловкость так называемых моделей придавала фотографиям эротичности. Когда ему срочно нужны были деньги, он продавал снимки жаждущим голой натуры комсомольцам из гимназии или соседних домов. Он говорил, что больше всего такие фотографии покупали комсомольские секретари. Темы дефицита эротики во времена позднего социализма, раннего развращения молодежи и первичного накопление капитала могли бы представлять интерес для студентов экономического факультета.
Демби можно обвинить во всем, но одного у него не отнимешь: он был чертовски талантлив. К своему таланту Демби относился с щедрой небрежностью и не собирался его развивать, показывать результаты своих съемок и вступать в общество фотографов. «Зачем мне это надо, — говорил он тоном итальянского мафиози. — Делаю что хочу, зарабатываю достаточно, и лучшие женщины нашего района — мои». Думаю, он до сих пор придерживается этого принципа. Мне даже приходило в голову, что он в глубине души мечтает бросить бизнес и заняться искусством. Я даже спрашивал его об этом. Но получил предсказуемый ответ: я-де все тот же, не от мира сего. Он же в один прекрасный день накопит достаточно денег и полностью посвятит себя искусству. А сейчас записывает все свои идеи в блокнот. Я так и не понял, он говорил серьезно или тайком посмеивался надо мной.
Мы перешли бульвар Дондукова и проследовали мимо здания Президентства. Вдали рабочие разбирали временный мавзолей. Желтая плитка на площади перед мавзолеем все еще была усыпана гвоздиками, обрывками лопнувших шариков и прочим мусором… Дождь закончился, и небо понемногу прояснялось. Мы прошли мимо собора Святой Недели. Шестнадцатого апреля 1925 года Болгария стала абсолютным мировым рекордсменом: в храме Святой Недели в Софии был совершен самый кровавый на ту пору террористический акт. Двадцать пять килограммов взрывчатки, заложенной под главным куполом, и бутыль с серной кислотой, чтобы сработало наверняка, стали причиной смерти ста пятидесяти мужчин, женщин и детей, пришедших в церковь. Эта акция была осуществлена представителями радикального крыла партии, которая возглавляла теперь Движение за социализм. Так что, если кто-то очень захочет вернуться в двадцатые годы прошлого века, ему придется разбираться и с этим событием.
Пока мы шли, Демби не переставая говорил о том, как идеологии прошлого изменили профиль рынка, возвращая забытые профессии: надомных портных, оружейников и так далее. Возникали и новые, ранее неизвестные (вероятно, он имел в виду своих статистов для революции). Рынок труда был поистине огромен. Например, многочисленная армия безработных лицедеев, прозябавшая в провинциальных театрах, наконец-то дождалась своего звездного часа. Костяк каждой реконструкции составляли именно профессиональные актеры. То и дело требовались фракийский царь, богиня плодородия, скуластый протоболгарский хан; блондинки превращались в славянских наложниц в длинных белых рубахах. Ролей хватало для всех: османы, янычары, разбойники… Безработица в театральном секторе исчезла. Теперь театры могли вообще не ставить спектакли, а просто сдавать в аренду реквизит: старое оружие, златотканые одежды и дамасские сабли — и так обеспечивать себе безбедное существование.
Все безработные парни и старики, убивающие время в городских и сельских кабаках, вдруг превратились в резервных артистов. Они по-прежнему просиживали штаны в забегаловках, но теперь мечтали, надеялись, что их пригласят на роль повстанца, или турка, или партизана. Правда, заметил Демби, люди в селах перестали обрабатывать землю. Зачем вкалывать в поле под палящим солнцем, если влегкую можно заработать за день двадцать, тридцать, да даже и пятьдесят левов. Меньше всего за реконструкцию платит местная администрация, хотя даже тогда, как говорится, с паршивой овцы… Двадцать левов все-таки на дороге не валяются. Но если какой-то местный феодал вдруг захочет на своей тусовке показать освобождение закованных в цепи рабов Марко Королевичем или битву при Клокотнице, бабок отвалят прилично, при этом работы, в сущности, никакой, особенно если ты изображаешь закованного в цепи раба.
— Пойдем, я тебе кое-что покажу, — вдруг сказал Демби.
Мы как раз дошли до перекрестка улицы Ангела Кынчева и бульвара Патриарха Евфимия и оказались напротив места, где когда-то находился культовый, как тогда считали, «Кравай» — там собирались едва вылупившиеся панки, звучал ироничный хриплый голос Милены… Если выберут восьмидесятые, это место необходимо будет восстановить, дабы вернуть легенду…
— Идем в НДК, — безапелляционно заявил Демби.
— Нет ли места поприятней? — попытался возроптать я.
Гигантская бетонная черепаха Национального дворца культуры, тоже построенного в восьмидесятые, заслоняла гору Витоша. Здание возводилось наскоро к 1300-летию государства. Там был огромный зал, где проводились съезды партии, а также десять залов поменьше, разбросанных по всем этажам. Какое бы культурное мероприятие там ни устраивали, концерт или театральную постановку, все странным образом превращалось в бледное подобие партийного пленума. И все овации, которые предназначались артистам, звучали как «бурные и несмолкаемые аплодисменты и крики „слава“», как когда-то писали в газете «Работническо дело».
Мы попали в здание через боковой вход со стороны пилонов. Охранник приветливо кивнул нам, потом Демби магнитной картой открыл какую-то дверь, и мы спустились в подвальное помещение. Я здесь никогда не бывал. Мы шли по холодным коридорам, словно в бомбоубежище. Не удивлюсь, если окажется, что именно для этого они и были созданы. И неожиданно уперлись в стеклянную дверь, которая вела в зал с низким потолком. Окон не было. Внутри происходило нечто среднее между гимнастической тренировкой, обучением гвардейцев и репетицией манифестантов Около полусотни молодых мускулистых мужчин и женщин совершали самые разнообразные движения. Вдруг выбрасывали вверх правую руку, сжав кулак, и по невидимой команде выкрикивали: «Слава! Слава! Слава!» Я вспомнил, что вчера на манифестации меня впечатлила синхронность скандирования: такое трудно сымпровизировать, если как следует не потренироваться. Будто прочитав мои мысли, после следующей команды строй вдруг распался и воцарился хаос (хорошо отработанный, кстати). Команды отдавал низкорослый мужчина в форме десантника — его почти не было видно с того места, где мы стояли. Вдруг кто-то выкрикнул: «Отставка!», и постепенно, вначале нарочито нестройно, к нему присоединились остальные. Со стороны и вправду могло показаться, что все происходит спонтанно. На миг на лицах участников отразился гнев. Потом один из них наклонился, поднял с земли невидимый камень и запустил его в невидимое здание. Этот жест повторили и остальные. Вскоре все дружно бросали камни в невидимую цель. Я вздрогнул, услышав звон разбитого стекла, но Демби взглядом указал на колонки. Спустя минуту, похоже, вмешалась полиция, потому что так называемые гимнасты принялись имитировать ответные действия. Они пытались на корточках выбраться из окружения, потом достали заранее приготовленные шесты, и какое-то время казалось, что у них тренировка по айкидо. Командир сурово отдавал команды вперемешку с матом: «Козел, разве так надо… Бей по яйцам, тебе говорю, падай и кричи, вопи, твою мать, реви, камеры работают…» Он обращался к женщине, которая лежала на земле и верещала что было сил… Вероятно, действие переходило в другую фазу — фазу жертв. Вдруг появился седой мужчина с разбитой головой — раньше я его не замечал. Кровь (краска) стекала у него по виску и капала на футболку. Он провел ладонью по лицу и поднял руку вверх, демонстрируя всем окровавленные пальцы… Словно по сигналу остальные заревели: «У-у-у… У-у-у-убийцы… У-у-у-убийцы-ы-ы… У-уби-ийцы-ы…»
— Подними руку повыше… Пробирайся вперед… Камеры должны тебя поймать, — командовал гном в униформе. — Растопырь пальцы, покажи, что ты в шоке, ведь тебе разбили голову… Иди к полицейским… Так, хорошо, хорошо… Дразни их, дразни… Надо вывести их из себя, чтобы они попытались тебя ударить, войти в кадр…
Демби показал взглядом, что, если я захочу, можем уйти. Стало душно.
— Это мои люди, — сказал он, выдыхая дым короткой сигарки с ароматом черешни. Потом приосанился и с пафосом произнес: — Самые лучшие артисты в мире, могут сыграть что угодно: трагическую роль, комическую, историческую, идиллическую, идиллическо-комическую, историко-идиллическую, трагико-историческую, трагико-историко-мифо-идиллическую — с соблюдением триединства и любую другую. Для них не существует сложных задач, им по плечу и тяжелый Сенека, и легкий Плавт. Они на «ты» и с литературным слогом, и со свободной развязной речью. Уверяю тебя, им нет равных! «Гамлет», второе действие, третья сцена… Я знаю ее наизусть, с ней я пытался поступить в театральный… Неудачно… Но теперь у меня собственная школа. Время от времени я приглашаю профессоров читать им лекции. Тех самых, что когда-то меня срезали… Даю им хлеб, так сказать.
— Значит, это и есть статисты для революции? — вымолвил я.
— Некоторые из них. Это была репетиция протестной группы, но есть и много чего другого… Много чего…
Я подумал, что с помощью сотни таких обученных статистое можно серьезно расшатать власть, устроить международный скандал, попасть в срочные новости, и сказал об этом Демби.
— Знаю, — ответил он. — Но зачем мне это? Кто придет после? Я могу разрушить и перевернуть все вверх ногами, но поддерживать новую структуру или систему мне не под силу. Те, кто придет после такого фейкового переворота, сметут и нас. Подобие государства, которое все-таки поддерживает хоть какой-то порядок, нас вполне устраивает. Мы работаем в этой питательной среде. Мы нечто вроде вируса в теле государства. Когда тело слабое, дряхлое — нам классно, но если его не станет, исчезнем и мы. У меня нет никаких политических амбиций. Впрочем, таким образом я пытался осуществлять и социальные проекты.
— И?..
— И ничего, все впустую… Пшик. А ведь проект был на все сто… — махнул рукой Демби.
Время клонилось к обеду. Мы решили зайти в ресторанчик под названием «Солнце и луна», что у Малых пяти углов. На первый взгляд там ничего не изменилось, даже название осталось прежним. Официант, принесший нам меню, впечатлял своей хипстерской бородой и был похож на Христо Ботева (здесь все хипстеры похожи на Ботева). Он скороговоркой сообщил нам обеденное меню: болгарский йогурт, болгарский ягненок в мятном соусе, яйца по-панагюрски от освобожденных (он именно так и сказал) кур, телячий холодец с брюссельской капустой и болгарскими специями, лепешка из лимеца по старинному болгарскому рецепту и на десерт черешневый торт «Апрельское восстание» или крем-брюле по-самоковски. На выбор. Мы быстро заказали по порции болгарского ягненка. В отличие от меня, на Демби меню не произвело впечатления.
— Это был потрясающий проект, — начал он рассказывать. — В городах и селах полно старых людей, дети которых свалили за бугор. Некоторые еще в девяностых, другие позднее. Они годами не приезжают сюда. Там уже родились дети их детей. А рядом со стариками никого. Тяжкое одиночество — болезнь, которую обычно нигде не регистрируют, но, на мой взгляд других серьезных причин для такой высокой смертности просто нет. Когда пошло дело с реконструкциями, я постоянно ездил по стране и много чего повидал. Да что старики, страдают и люди нашего возраста. Например, жена отправилась в Испанию или Италию ухаживать за больными. Присылала домой деньги, так как муж потерял работу. Сначала приезжала каждые два-три месяца, но потом перестала. Во-первых, дорого, а во-вторых, нашла себе другого… Где-то еще муж уехал на заработки — та же история. Один посылает деньги, другой смотрит за детьми. Конечно, если есть дети. Целое поколение видит матерей только по скайпу. Целое поколение со скайп-матерями. И я себе сказал: а почему бы раз в неделю, в субботу или воскресенье, не нанять себе супругу, с которой можно было бы сварить куриный супчик, сесть на балкончике, выпить по чашечке кофе, поговорить. Чтобы дети тоже почувствовали женскую руку. Женщина не обязательно должна быть похожей на их мать, я не искал двойников, ведь для сирот каждая женщина — мать, а каждый мужчина — отец. Я и отцов предлагал. Цены были бы минимальные, я не искал выгоды, мог себе это позволить.
Люди решили, что это полный абсурд, они вообще не поняли, в чем смысл. Для них гораздо легче было найти себе кого-то на одну ночь. А ведь в мой проект секс вообще не входил. Правда, в самом начале произошло несколько инцидентов: попытались изнасиловать двух женщин, нанятых в качестве субботних супруг… Это было пять-шесть лет назад. Насколько я знаю, в Японии сейчас тоже есть такой проект. Значит, идея витает в воздухе.
— Идея потрясающая, — сказал я абсолютно искренне. — И я знаю человека, который по достоинству ее оценит. — Конечно, я имел в виду Гаустина.
Демби скептично усмехнулся:
— Во всяком случае, сдается мне, нас всех ждет одиночество.
Крем-брюле, которое мы заказали, ничем не отличалось от крем-брюле в любой другой стране.
— А почему по-самоковски? — спросил я хипстерского Ботева, когда мы расплачивались.
— А наша повариха из Самокова, — ответил молодой человек.
Демби вернулся на работу. В предвыборный период день год кормит, сказал он на прощание. Я заверил его, что непременно еще зайду, у меня есть идея.
— Ладно, Джо, вытащи меня отсюда, когда уж слишком припечет, — крикнул он уже издалека.
Джо… Я совсем забыл, что меня так стали называть в школе после того, как показали «Лимонадного Джо». Был такой чехословацкий ковбойский фильм. Мы, как и герой фильма, приобретали суперсилу, напиваясь лимонада. Я смотрел, как удаляется Демби, и мне в очередной раз с тех пор, как я приехал, стало ужасно одиноко. Я чувствовал себя, как супергерой, который вдруг растерял свою силу. Как тот, кто оказался в будущем, а все, кого он прежде знал, умерли. Как ребенок, который потерялся в незнакомом городе, как это случилось однажды со мной в сумерках, — все спешат домой, и никому нет дела до тебя.
У каждого рано или поздно наступает момент, когда вдруг осознаешь, что резко начал стареть. И тогда ты панически пытаешься угнаться за последним вагоном прошлого, чтобы успеть запрыгнуть в него, а он уходит все дальше и дальше. Это желание вернуться характерно как для людей, так и для государств.
Мне неудержимо захотелось лимонада.
После обеда я уселся с компьютером на балконе съемной квартиры. Она находилась в красивом доме начала прошлого века, одном из первых совладельческих домов в Софии, а если верить табличке внизу, так и вовсе первом. Качественная европейская постройка — такие встречаются в Праге, Вене или Белграде. Балкон выходил во внутренний двор, явно общий с другими домами, если судить по степени запущенности. После всего, что открылось мне в последние дни, а также после того, что показал мне Демби, я хотел разобраться, как далеко зашла битва за прошлое.
В Сети царил хаос. То, что я знал из новостей и видел на улицах, множилось на сайтах и в социальных сетях. Большинство агентств сообщало почти равное количество голосов, отданных за оба движения, разница составляла какие-то десятые процента, что было в границах статистической погрешности. Разумеется, здесь речь не шла о социологических исследованиях самих движений, но интересным был факт, что и те, и другие писали, что на восемь процентов опережают соперника. Движение разума, куда входили интеллектуалы и университетские преподаватели, осталось далеко позади. К. был в их числе. В том же положении было и Молодежное зеленое движение, которое шутники прозвали «Молодыми и зелеными». Надо сказать, оба движения попытались создать коалицию, которую еще до объявления результатов окрестили «Умными и зелеными». По сути, они выступали за то, чтобы оставаться в настоящем, хотя противоречивые высказывания их лидеров озадачивали.
Я ввел запрос «молодцы», и эта половина Болгарии открылась передо мной как на ладони. Разные группы, организующие исторические реконструкции, патриотические объединения, маленькие и большие сообщества, пропагандистские сайты, фабрики, где шьют знамена, ателье, предлагающие разнообразную народную одежду, спортивные костюмы с вышитой надписью «Свобода или смерть», футболки и белье с лозунгом «Болгария на три моря», патриотические тату-салоны… Я вспомнил, как Демби сказал мне в офисе: «Я не важная персона, но эти самые важные персоны часто обращаются именно ко мне, потому что все, что я делаю, нестандартно и на высшем уровне. И если выпадает халтурка, то эта халтурка тоже будет высшего уровня».
Сообщества в соцсетях пользовались необычайной популярностью. На своих фотографиях в профиле все гайдуки демонстрировали татуировки на бицепсах и груди, а у некоторых на спине красовалось изображение Шипкинской эпопеи.
Самыми многочисленными были клубы исторических реконструкций — в них состояло до нескольких сотен участников — постоянных членов и добровольцев. Их вооружение — кремневки, ножи, ятаганы, секачи, пистолеты и карабины, — собранное вместе, наверняка превосходило вооружение действующей армии. В некотором смысле такие клубы могли бы стать (а может, и были) настоящими боевыми отрядами под прикрытием.
Бросался в глаза тот факт, что все эти сообщества поддерживало государство, да оно не особенно это и скрывало. На странице сообщества «Гайдуки» был пост о том, как однажды несколько вооруженных до зубов гайдуков с ножами и пистолетами за поясом ворвались в класс, до смерти перепугав детей. Вероятно, это случилось во время урока патриотического воспитания, не так давно включенного в школьную программу, потому что учительница в синем национальном сарафане и с венком на голове восторженно рассматривала нож самого кровожадного гайдука. Потом все дети получили возможность прикоснуться к аутентичному оружию, как сообщалось в подписи под снимком. На другой фотографии какой-то мальчуган восьми-девяти лет целился в классную доску, держа револьвер обеими руками. Другой молодец пытался вытащить из ножен ятаган. На снимках виднелись улыбающиеся лица гайдуков. Хотя нужно официально запретить вход на территорию школы с оружием. На сайте была размещена благодарность в адрес бизнесменов-патриотов, которые не жалели средств на воспитание болгарских детей.
На другой странице клуб исторических реконструкций решил наглядно показать историю героя народной песни Балканджи Йово. Тот запретил своей сестре Яне выходить замуж за сына турецкого бея и таким образом принять турецкую веру, и турки устроили жестокую расправу — расчленили его. Для этой цели использовали манекен в народном костюме. Насколько я понял, представление прервали, потому что несколько детей потеряли сознание. Еще я прочитал, что в планы клуба входили также реконструкции повешения народного героя Басила Невского и Батакской резни.
Солнце катилось за гору Витоша подобно голове гайдука. С наступлением вечера сильно запахло печеным перцем — самый болгарский и любимый с детства аромат. Если я и патриот чего-то, то именно его — запаха печеного перца вечером. Где-то на другом этаже жарили котлеты, что-то бормотал телевизор… Жизнь продолжалась со всеми своими запахами и суетой. Стало прохладно. Я накинул на плечи куртку и снова уселся за компьютер, чтобы быстренько ознакомиться с информацией о Движении за социализм.
Активисты этого движения быстро освоили новые СМИ, или, скорее, завладели ими, как они сами бы выразились. Призрак коммунизма бродил в Сети, старые эмблемы и сувениры вновь становились символами. Когда же случилось все это? Вот, например, сайт «Вернем социализм, друзья» — наполовину на русском языке. Сразу включилось видео: архивная запись, на которой дети поздравляют с Новым годом генерального секретаря и старцев из Политбюро в правительственной резиденции Бояна. Действие происходит где-то в конце семидесятых. Члены Политбюро похлопывают детей по плечам и пытаются каждого поцеловать. Какая-то девочка брезгливо вытирает лицо рукавом, и камера тут же меняет ракурс.
Бросается в глаза, что на сайте полно плохо написанных лозунгов. Рифмы слабые, содержание — уровня пожеланий, которые школьники пишут друг другу в так называемых тетрадках-лексиконах. Много фотографий Живкова, Брежнева и Сталина, а также кадры Второй мировой войны, снимки автомобиля «лада».
Левацкий миф с самого начала отличался скудостью. Чтобы идти вперед чтобы работали скрепы мифа, надо забыть о многом. Надо забыть теракт 1925 года в соборе Святой Недели, забыть тех, кто был убит и похоронен в общих могилах сразу после переворота, кого били и топтали сапогами, кого ссылали в лагеря, не помнить о тех, за кем следили, кого обманывали, разлучали, унижали и запрещали. Забыть о них. И забыть о том, что они забыты. Но просто так взять и забыть невозможно, над этим нужно работать. Нужно непрерывно напоминать себе о том, что ты должен что-то забыть. Наверно, это касается любой идеологии.
Мне захотелось покурить. Причем именно крепких сигарет, как когда-то. Желание оставаться дома пропало, и я решил прогуляться. Я пересек скверик перед собором Святой Софии и очутился позади сравнительно нового памятника царю Самуилу. По задумке скульптора, в глаза царя вмонтировали две диодные лампочки, к ужасу прохожих и бродячих котов. К счастью, спустя два месяца лампочки перегорели и никто не озаботился их сменить.
Если что-то и может спасти эту страну от обрушившегося на нее китча, то только лень и разгильдяйство. То, что работает против нее, ее же и убережет. В государствах, где процветают нерадивость и лень, ни зло, ни китч надолго не задерживаются, потому что им тоже нужны поддержка и усердие. Это была моя оптимистическая теория, но подлый внутренний голос шепнул, что, к несчастью, человек способен победить свою лень.
Я шел по улице, а в голове у меня продолжали спорить гайдуки и коммунисты из Сети. Холодный воздух немного привел меня в чувство, и я понял, что существует две Болгарии и ни одну из них я не могу назвать своей.
Я присел на скамейку неподалеку от памятника со светящимися глазами, которые больше не светились. Мне было грустно и одиноко. Я чувствовал себя раздавленным, совсем как в том анекдоте: «„Простите, вы писатель?“ — „Нет, я просто с похмелья“».
Мимо прошла компания подвыпивших парней. Один из них крикнул, обращаясь ко мне: «Дядя, нечего его охранять, он и так не убежит». И отправились себе дальше, заливаясь смехом и не подозревая, что это была самая нормальная реплика, которую мне довелось услышать за все эти дни. Если бы я мог, пошел бы вместе с ними.
Ведь этот город должен быть моим, и мое прошлое должно мотаться по улицам, выглядывать из-за угла и пытаться со мной заговорить…
Но мы с ним, кажется, уже не находим общего языка.
Я вдруг понимаю, что в городе общения нет на всех уровнях. Врачи ничего не говорят пациентам, продавцы не разговаривают с покупателями, таксисты не разговаривают с пассажирами… Не беседуют друг с другом члены отдельных гильдий, одни писатели не общаются с другими, которые, в свою очередь, игнорируют третьих. Дома в семьях царит молчание, мужья не разговаривают с женами, матери и отцы ничего не рассказывают друг другу. Как будто все темы для бесед вдруг исчезли, вымерли, словно динозавры, или, как пчелы, улетели через кухонную вытяжку или маленькое окошко в ванной с разорванной антимоскитной сеткой.
И теперь сидят друг напротив друга он и она, молчат и не могут вспомнить, о чем говорили. И чем больше времени проходит, тем труднее возобновить разговор. Все просто: молчание рождает молчание. В самом начале бывает момент, когда ты хочешь что-то сказать, даже строишь безмолвно фразы, набираешь воздуха в грудь, открываешь рот, но потом машешь рукой и захлопываешь дверь изнутри.
Я был знаком с одной семьей, где муж и жена не разговаривали друг с другом сорок лет, почти всю жизнь. Поссорились из-за чего-то, даже уже не помнили из-за чего, но упустили шанс помириться, а потом это стало невозможно. Дети выросли в атмосфере молчания и покинули родителей. В тех редких случаях, когда они приезжали, родители разговаривали друг с другом с их помощью. «Спроси у отца, куда он дел ножницы», «Скажи матери, чтобы клала меньше соли… Чечевицу невозможно есть…».
Когда их привели в клинику, они уже совсем не общались. Мне даже кажется, они забыли, что когда-то были знакомы.
Когда уходят люди, с которыми ты делил общее прошлое, они забирают с собой его половину. И даже все целиком, потому что у прошлого не может быть половины. Это все равно что разорвать страницу вертикально и дать две половинки разным людям. Один читает от начала до середины, а другой — от середины до конца. И оба ничего не понимают. Того, у которого другая половинка, просто нет. Того, кто был рядом утром, в обед, вечером и ночью, в дни, месяцы и годы прошлого… И некому это подтвердить, рассказать о прошлом, сыграть его мелодию… Когда от меня ушла жена, я как будто потерял половину прошлого, хотя, по сути, потерял все. Ибо прошлое можно сыграть только в четыре руки, по меньшей мере в четыре руки…
Вот вкратце как развивались события.
За три дня до референдума представители Движения разума сообщили о вмешательстве русских хакеров в пользу Соцдвижения.
В тот же вечер трое активистов Движения разума подверглись нападению у себя дома. Одним из них оказался К.
В день выборов поступило около двадцати сигналов о нарушениях, но их не приняли во внимание.
Первые результаты показали почти одинаковый процент у Соцдвижения и у «Молодцев» в рамках статистической погрешности.
На пресс-конференции поздно вечером аналитики отдельно подчеркнули чрезвычайно миролюбивый тон высказываний лидеров обоих движений и заявили о сближении их позиций.
На следующий день в полдень, после получения окончательных результатов референдума, указывающих на минимальный перевес в три десятых процента в пользу Соцдвижения, выступила их лидер в красном костюме. Поздравив своих сторонников, она пригласила на трибуну… главного воеводу «Молодцев», несказанно удивив всех присутствующих в зале для пресс-конференций. Генеральный секретарь Соцдвижения заявила, что после короткого заседания Центральным комитетом было принято решение о создании коалиции с «Молодцами» с целью сохранения единства нации: «Во имя благоденствия нашей матери Болгарии и соблюдения заветов товарища Георгия Димитрова и хана Кубрата». В эту минуту ее голос достиг апогея. Затем они вместе с главным воеводой взяли заранее подготовленную связку прутьев, попытались ее переломить и, разумеется, не смогли. После подняли ее высоко над головами и торжественно провозгласили: «Так пусть же наш народ будет един, подобно этой связке прутьев, и в радости, и в заботах, и в счастье, и в бедах!» Это пожелание напомнило мне напутствие молодоженам в Дворце бракосочетания.
Похоже, решение об объединении было принято по крайней мере за неделю (если не раньше) до референдума, а сейчас о нем только объявили, получив ожидаемые результаты. Но дело не только в этом. Вместо какого-то конкретного десятилетия Болгария, после долгих колебаний, выбрала какой-то винегрет, сборную солянку. «Будьте любезны, немного социализма, да, да, именно этого, с гарниром, если можно… И порцию Возрождения, только пожирнее, пожалуйста…»
Мужчины в потури делят постель с женщинами с ретроприческами пятидесятых годов…
Вторая часть речи была еще более радикальной. После небольшой паузы, как будто делая сложный выбор, генеральный секретарь заявила, что оба руководителя приняли решение начать процедуру по выходу страны из Евросоюза и встать на новый путь к более чистой нации, верной заветам наших гайдуков и партизан.
Никто из сторонних наблюдателей даже не мог себе представить, что именно это государство так быстро откажется от соглашения и первым покинет Евросоюз после референдума. «Быть первым» — такого пункта не было в его портфолио.
«Нация национализирована, а Отечество обрело отца», — написал я в своем профиле. Кто-то тут же донес, и через час профиль заблокировали.
На следующий день я успел сесть на самолет, а спустя два дня закрыли границу.
Как сказал бы мой друг К., после диктатуры будущего наступила диктатура прошлого.
Нужно отлично знать свою родину, чтобы успеть покинуть ее, прежде чем захлопнется мышеловка. Мне уже доводилось переживать то, что должно было случиться.
Я представил, что произойдет дальше, и записал все это в блокнот.
Те, кто жаждал социализма, получат вдобавок ко всему прочему запреты на аборты и путешествия, абонемент на газету «Работническо дело», внезапные обыски и дефицит дамских прокладок. То же получат и те, кто социализма не хотел. Постепенно, как-то незаметно, из магазинов начнут исчезать некоторые товары. «ИКЕА» уйдет из страны, и те, для кого посещение магазина было воскресным развлечением, почувствуют себя осиротевшими. Отзовут свои представительства «Пежо», «Фольксваген» и другие западные компании. Подготовят к запуску Кремиковский металлургический комбинат, из его труб дадут несколько залпов черного дыма, чтобы оповестить о предстоящем событии. Исчезнут презервативы. На черном рынке, а также по блату какое-то время еще можно будет найти кондомы болгарского производства, посыпанные тальком. Вместо пропавшей туалетной бумаги в отхожих местах появятся прямоугольные листики нарезанных газет. Снова вступит в силу давнишний диссидентский акт — стараться использовать листики с портретом генерального секретаря. Вновь станут ценными радиоприемники «Селена» и «ВЭФ», на которых можно поймать запрещенные радиостанции. Радиостанция «Свободная Европа», закрытая в период демократического строя за ненадобностью, снова откроет центральный офис в Праге. А ее слушателей по утрам будут забирать милицейские «лады».
В первое время люди будут думать, что это игра. Но милиция быстро и доходчиво объяснит, что к чему. Удары кулаком в живот, выкручивание рук, ломанье пальцев, пинки и дубинки — в ход снова будут пущены все средства из старого доброго арсенала вместо либерального слюнтяйства. Вероятно, в духе новой коалиции милиционеры наденут меховые шапки вместо фуражек. Агентурной сети можно не бояться — ее так и не упразднили, не депрофессионализировали, как гордо заявляли ее члены. И ее работа, конечно же, начнется с того, на чем она остановилась или, скорее, не останавливалась.
Загранпаспорта перестанут действовать. В рекордно короткие сроки восстановят забор на государственной границе. Вообще-то его начали восстанавливать еще раньше из-за беженцев. На заставы вернут погранвойска. В магазинах прочно займет свое место готовая одежда определенных моделей, и улицы очень скоро приобретут другой вид; большинство женщин в одинаковых костюмчиках, из нового только народные сарафаны. Вернутся старые болгарские джинсовые марки «Рила» и «Панака». Когда-то мы их покупали, а потом сдирали этикетки, заменяли их на «Райфл» и «Левайс» — и где только мы их находили? С джинсами следовало надевать белые рубахи с болгарской вышивкой, футболки с ликом хана Аспаруха и широкие пояса.
Самым неприятным для тех, кто успел отвыкнуть, станут газеты и телевидение. Мучительнее всего — официальные новости. Вещание заканчивалось последними новостями в 22:30, а после — гимн и заснеженный экран.
К радости курильщиков, дымить разрешат где угодно. Но, к их сожалению, везде будут предлагать только старые марки сигарет: «Стюардессу», вернувшую свою остроту, «БТ», «Феникс» и «Фемину» — ментол остался таким же противно-сладким, с ужасным послевкусием. И «Арда» — с фильтром и без — так же станет рвать легкие, избалованные западными марками.
Большинство людей адаптируются неожиданно быстро, словно все тридцать лет терпеливо ждали, когда вернется это время. Впрочем, так было всегда. Старые привычки крепки. А те, у кого привычки не было… Вскоре граждане, которые так и не смогли принять новые обстоятельства (в том числе молодежь), начнут быстро заполнять участки. Подземелье дома номер пять по Московской улице, которое мы обсуждали с моим другом, профессором Кафкой, заработает в полную силу и, разумеется, не как музей.
Вновь войдут в моду старые анекдоты. И постепенно будут становиться все страшнее.
Оборотившись назад, они увидели свое будущее…
В аэропорту Цюриха я пересел на поезд, который за полчаса должен был доставить меня в монастырь. Вот уже много лет францисканцы предлагали кров за умеренную плату, и я воспользовался их гостеприимством. В монастырском крыле я снял келью с вайфаем (что еще нужно человеку!). Мне хотелось остаться одному хотя бы на некоторое время, чтобы спокойно наблюдать с помощью интернета за ходом референдума в других странах. А также закончить свои заметки, которые, как я думал, предваряют и предсказывают события, но оказалось, что они лишь догоняют случившееся. Рано или поздно каждая утопия становится историческим романом.
Итак, я уединился в уютной келье аскетического францисканского монастыря, построенного несколько веков назад. Самое большое восхищение вызывали у меня окна. Нет ничего удивительного в том, что здания и камни способны устоять под натиском времени. Но стекло, сохранившееся с XVII века, иначе как чудом не назовешь. Неровное, с зернистой поверхностью, сделанное человеческими руками из песка, который, казалось, все еще просматривался в его толще. Неподалеку от монастыря располагалась небольшая ферма с десятком коров, которые ничем не отличались от коров XVII века. Животные как-то съедают чувство времени. Все это я прилежно записываю в блокнот.
Я долго, но безуспешно пытался связаться с Гаустином, но потом подумал, что он мог спуститься в комнаты шестидесятых, где еще не существовало мобильных телефонов. Мне обязательно нужно было рассказать ему, что я видел. Короткая версия звучала так: провал. Сбывались его самые мрачные предчувствия и страхи, самые мрачные наши страхи.
Все счастливые государства похожи друг на друга, все несчастные несчастны по-своему. Все смешалось в доме Европы…
Действительно, в общем европейском доме все встало с ног на голову, и каждый из членов этого образования, которое до недавнего времени называли европейской семьей, страдал своим особым, уникальным образом. Хотя само слово «уникальный» стало настолько затасканным и банальным, что, подобно марокканской саранче, затмило всю остальную словесную тварь. Все вдруг стало уникальным. И прежде всего несчастье. Ни одна из наций не хотела махнуть рукой на свое несчастье и не замечать его. Несчастье стало сырьем, готовым материалом для оправданий, а также алиби и основанием для претензий.
Ну как отказаться от несчастья, если у некоторых народов только это и имеется в загашнике, только грустные жалобы остаются их неисчерпаемым ресурсом. При этом они хорошо усвоили, что чем больше ты копаешься в нем, тем больше получаешь. Такой неисчерпаемый запас национального несчастья.
Тот, кто считает, что народы и страны стремятся к счастью, глубоко заблуждается. Это иллюзия и самообман. Счастье не только невозможно, но и невыносимо. Что ты станешь делать с его нестабильной материей, с этим призрачным мыльным пузырем, который в любую минуту может лопнуть у тебя перед носом, брызнув горькой пеной прямо в глаза?
Счастье? Счастье так же недолговечно, как молоко, оставленное на солнце, как муха зимой и крокус ранней весной. Оно так же хрупко, как стрекоза. Это не конь, на которого можно вскочить и долго скакать вдаль. Не краеугольный камень, который может стать основой фундамента церкви или государства. О счастье не пишут в учебниках по истории (там можно найти только описания битв, погромов, предательств или убийства какого-то эрцгерцога). Оно не упоминается в хрониках и летописях. Это слово можно обнаружить лишь в букварях, разговорниках и пособиях по изучению иностранного языка для начинающих. Причем о нем говорится всегда в настоящем времени, может быть, потому, что с грамматической точки зрения это проще… Только там все счастливы, светит солнце, благоухают цветы, мы едем к морю, возвращаемся после экскурсии, извините, где находится ближайший ресторан…
Из счастья не выкуешь меч — материал слишком хрупок. Оно не годится для солидных романов, песен или эпоса. В нем нет места для тяжелой рабской доли или осады Трои, для предательства и истекающего кровью Роланда, зазубренного меча или сломанного боевого рога, а также для смертельно раненного состарившегося Беовульфа.
Невозможно собрать войско под хоругвями счастья.
Да, никакая страна не была готова отказаться от своего несчастливого бытия, этого выдержанного вина, тщательно оберегаемого в подземелье прошлого, которое всегда под рукой, если вдруг понадобится. Неприкосновенный запас несчастья. Но вот сейчас впервые пришло время выбирать счастье…
Почти не было сомнений в том, что ФРАНЦИЯ выберет свое счастливое Les trente glorieuses — «славное тридцатилетие», когда бешеными темпами росли экономика и благосостояние граждан, все были влюблены во французское кино: в Рене, Трюффо, Трентиньяна, Делона, Бельмондо, Анук Эме, Анни Жирардо, все напевали Et si tu n'existais pas Джо Дассена, взахлеб обсуждали произведения Сартра, Камю, Жоржа Перека… И за всем этим стояла работающая на полных оборотах экономическая машина. Славные, счастливые тридцать лет с 1945-го по 1975-й. Как видно, после «короля-солнце» все измерялось тридцатилетиями: счастливые периоды длились тридцать лет, войны тоже…
Некоторые твердо держались за шестидесятые. Явный фаворит —1968 год, воспетый в фильмах и легендах. Быть молодым в 1968-м — кто бы не хотел?!
Но оказалось, что не все французы этого желали. Шестидесятые — трудные годы. Колонии ускользали из рук, Алжир ушел в 1962-м. Столкновения с теми, чьим благодетелем ты себя считал. Париж шестидесятых был хорош для кино, восторженной статьи в журнале и двухнедельных каникул. Но в конце концов люди, как правило, предпочитают жить в более безликие времена. Они самые удобные. Так что реального шанса у шестидесятых не было.
Мне думается, что в 1968-м никто не относился к этому году так, как относятся сейчас: как к великому оставшемуся в истории шестьдесят восьмому. Такое происходит гораздо позже… Нужно время и подробный рассказ, чтобы случилось то, что вроде бы уже случилось, подобно образу на старых фотографиях, который при проявлении медленно выступает из тьмы… Вероятно, 1939-й тоже никто не воспринимал так, как сейчас. Просто тогда кое-кто просыпался утром с головной болью и тревогой.
Одно из самых любопытных движений, возникших в связи с референдумом, должно было называться «Бесконечный праздник» — по аналогии с воспоминаниями Хемингуэя о двадцатых годах, проведенных в столице мира. «Праздник, который всегда с тобой»… Крошечные кафешки Латинского квартала, на Сен-Жермен-де-Пре, «Клозери де Лила», ресторан «Куполь», «Ротонда» на Монпарнасе, кафе на Сен-Мишель… дом госпожитайн, книжный магазинчик Сильвии Бич «Шекспир и Компания», где любил бывать Джеймс Джойс… Париж Фицджеральда, Паунда… Я обожал эту книгу Хемингуэя и, если бы мог, голосовал бы за этот период. Движение основали молодые французские писатели. Но, как уже было сказано, далеко не все хотели, чтобы всегда был праздник. Праздник хорош для веселья и очень неудобен в повседневной жизни. Много шума, мешает спать, как выразилась одна старая домовладелица в репортаже о центральных районах города. Кроме того, движение ограничивалось одним городом, пусть даже и столицей мира. А Франция огромная и по большей части провинциальная. Бретонским рыбакам, нормандским фермерам и сборщикам яблок, жителям тихих южных французских городков было ровным счетом наплевать на каких-то там писак, которые шляются по кафе, устраивают оргии, меняют женщин и проводят время без денег в дешевых гостиницах.
Утраченные иллюзии утраченного поколения. Движению прочили не больше четырех процентов, что само по себе немало. Возможно, ровно столько писателей было в Париже на тот момент.
Сторонники «Национального объединения» Марин Ле Пен выбрали тактику, которая, как оказалось потом, изначально была ошибочной. Сперва они хотели бойкотировать референдум, из-за чего потеряли довольно много времени, не добившись какого-либо успеха. Включились уже в конце кампании и неожиданно для всех поддержали голлистское крыло партии в выборе поздних пятидесятых в качестве десятилетия, куда они хотели бы вернуться. Все-таки де Голль был самым непоколебимым защитником идеи великой автономной Франции, человеком, умевшим противостоять так называемым гигантам и твердо стоявшим за идею создания объединенной «Европы отечеств». Их человек par excellence.
Слишком много фактов влияли на референдум — иррациональных и, прежде всего, личных. Так что, когда оказалось, что победу одержали проголосовавшие за начало восьмидесятых — сладкое безвременье уходящего Жискар д'Эстена и появившегося на горизонте Ширака, — аналитикам пришлось долго объяснять, почему это вполне логично. В конце концов одержали победу те, кто тогда был молод и активен. Очень близко к ним оказались выступавшие за шестидесятые, возможно из-за набиравшего силу анархического движения, сторонникам которого очень хотелось вновь громить все булыжниками, как в 1968 году.
Только националисты Ле Пен категорично высказались, что не признают результаты выборов и намереваются блокировать любое решение по этому вопросу в Европарламенте.
ИСПАНИЯ больше других умела быть несчастной по-своему, так что имела все шансы справиться без труда. Пройдя гражданскую войну, сменившуюся режимом Франко, она могла спокойно взять в скобки пол века. Таким образом у нее оставалось не так уж много десятилетий для выбора, что значительно облегчало задачу. А если убрать два-три десятилетия в начале XX века, связанные с эпидемией испанки, Марокканской войной и диктатурой генерала Примо де Риверы, ситуация становилась проще некуда. Как сказал в интервью один житель Мадрида, «восьмидесятые — это блестящие, сумасшедшие годы. После холодных, мрачных, как подземелье, десятилетий при Франко ты выходишь на улицу и видишь, что светит солнце, мир открыт и ждет тебя, предлагает прожить все то, чего ты так долго был лишен, все революции, в том числе и сексуальную, все вместе».
Однако кое-кто утверждал, что никогда не жил лучше, чем в девяностые. Переходный период после Франко закончился, экономика развивалась ускоренными темпами. Денег было в избытке, у всех было будущее…
«Я не имела права иметь счет в банке, водительские права, даже сделать паспорт без разрешения мужа!» — закричала одна женщина, когда во время дискуссии какой-то пожилой господин позволил себе сказать, что во времена Франко было спокойно, и заявил об испанском экономическом чуде шестидесятых. В конце концов Испания выбрала восьмидесятые с раскрепощенной контркультурой «мадридской мовиды», Альмодовара, Маласаньи… Первая обнаженка в кино после Франко, причем далеко не всегда уместная. Когда эти фильмы пришли в нашу страну, нам было по семнадцать-восемнадцать лет, и мы бились об заклад, что на второй-третьей минуте начнется голая сцена. Потому и любили испанское кино…
В любом случае, гражданской войны во время референдума не случилось, как предрекали некоторые наблюдатели (Франко поддерживали меньше, чем ожидалось), и Испания благополучно возвращалась в атмосферу фиесты восьмидесятых.
Однажды я оказался в Мадриде в конце сентября. Было еще по-летнему тепло. Несмотря на то, что минула полночь, городскую площадь заполонила молодежь. Кто-то потягивал пиво, кто-то курил травку, кто-то пел под гитару, не обошлось и без огнеглотателей… То там, то здесь раздавались взрывы смеха… Возвращаясь поздно ночью, я заметил в боковых улочках спокойно облегчавшихся юношей и девушек… Они делали это прямо на тротуаре, между машинами… Так пах Мадрид — мочой и пивом… И в этом запахе была радость…
ПОРТУГАЛИЯ, которая также провела долгие годы под гнетом сурового режима, закончившегося Революцией гвоздик, должна была выбрать середину семидесятых, объявить ее новым началом, пока еще было живо в памяти пьяное ликование 1974-го и пока не угасло воспоминание об Estado Nuovo, Антониу ди Салазаре и его наследнике Марселу Каэтану. Этого могло хватить, чтобы признать, какое же это несчастье — быть португальцем. Миф, который сплачивал в течение нескольких веков после периода Великих географических открытий и стал еще более действенной скрепой после Великих потерь новооткрытых земель.
Я помню, как мы в детстве любили играть в «страны». Рисовали круг и произносили считалочку: «Колесо верчу, верчу, выбрать я себе хочу…» И после этого каждый должен был выбрать себе страну. Например, Францию… Потом кричали: «Побеждает… побеждает…» Все разбегаются, а «Франция» должна была крикнуть: «Стоп!» — и сказать, за сколько шагов дойдет до другого государства. Если угадывала, имела право присвоить чужую территорию. Шаги тоже были разными: великанскими, человеческими, мышиными, муравьиными и… не помню, какими еще. Простая игра, в которой главным было выбрать страну. Все хотели Италию, Германию, Францию, США или, скажем, Заграницу. Случалось и такое. Девочка, в которую я тайно был влюблен, всегда отдавала предпочтение Португалии. А я — Испании, чтобы быть поближе к ней. У Португалии не было других соседей, и это географическое положение спасало меня от неминуемой ревности. Сейчас я отдаю себе отчет, что девочке Португалия очень подходила.
Что мы о ней знали? Что она находится на самом краю Европы, что с одной стороны прижата океаном. Абсолютно неприметная страна. Может, девочка выбирала ее из-за названия, которое напоминало болгарское слово «портокал», то есть «апельсин». Я был убежден, что эти фрукты растут только в Португалии и, поскольку расстояние слишком велико, редко попадают в мою страну. Кто-то их съедает в пути, так как не может устоять перед искушением, может быть сами перевозчики. Я не обвинял их, так как и сам бы не устоял.
Портокалия Португалова — так я называл девочку. В памяти осталось только это имя.
В отличие от Испании и Португалии, ШВЕЦИИ, например, было очень трудно выбрать себе счастливое время для возвращения в прошлое, так как в ее истории случалось мало несчастливых десятилетий, что давало довольно широкие возможности.
Да, можно было спокойно исключить первые пятнадцать лет XX века из-за безработицы, случившейся в результате резкого роста численности населения, который историки объясняют появлением вакцин и усиленным употреблением картофеля.
Позднее — после двух больших войн и хорошо проплаченного нейтралитета — все встало на свои места. То, что разрушило континент, благоприятно сказалось на стране. Все нуждались в качественной шведской стали и запчастях для машин, особенно во время войны. Это объясняло тот факт, что накануне референдума в Швеции, первой из всех стран, появилось движение, связанное непосредственно с сороковыми. Оно быстро набирало популярность. Кто-то обнародовал отрывки из дневника Астрид Линдгрен, где указывалось обычное рождественское меню военных лет. Для праздничного стола предлагались: окорок весом в три с половиной килограмма, паштет домашнего приготовления, телячьи отбивные, копченый угорь, деликатес из мяса оленя. Перечислялись и семейные подарки на Рождество 1944 года: «спортивный костюм, лыжные ботинки, вязаный кардиган, белый шерстяной шарф, две пары кальсон (каждый год дарю ему такие), запонки, брюки на каждый день, цепочка для моих часов, книги, плиссированная серая юбка, кофта темно-синего цвета, носки, пазл, книги, очень хороший будильник, щетка для мытья, поросенок из марципана…»
Не знаю почему, но этот поросенок особенно впечатлил как меня, так и шведских журналистов. «Швеция — не марципановый поросенок во время войны!» — скандировали противники этого движения. Конечно, никто не спорил насчет достатка и благоденствия, но куда девать чувство вины? Разве может человек наслаждаться сытостью и счастьем посреди преисподней. В конце концов, по данным социологического исследования, сороковые получили не слишком высокий процент голосов, что автоматически отсылало их на пятое или шестое место, практически лишая шансов на успех. Но тот факт, что неожиданно появился призрак военных лет как возможность, уже сам по себе был достаточно тревожным.
По мнению аналитиков, высокий процент сторонников возвращения в пятидесятые, которых, согласно всем исследованиям, было большинство, объяснялся именно подъемом в предыдущее десятилетие и неловкостью, вызванной желанием выбрать военный период. Но пятидесятые в любом случае были сильным десятилетием. СМИ вспомнили, как на фоне разрушенной, обескровленной Европы Швеция после войны была мощной страной с нетронутыми ресурсами и производством. Жизнь становилась все более уютной. «У нас была полуавтоматическая стиральная машина, появился первый телевизор и во-от такой холодильник», — говорила одна женщина в телепередаче, разводя руки в стороны как можно шире. Ей было около семидесяти, выглядела она ухоженной. Камера переместилась на мужчину рядом с ней — поджарого высокого краснолицего старика, который тут же принялся рассказывать о «вольво-амазон», первой модели выпуска 1957 года, черной со светло-серой крышей — изящная работа… Он продемонстрировал прямо в камеру черно-белую фотографию, на которой был запечатлен со своей спутницей — оба улыбались и выглядели счастливыми. Я засмотрелся на автомобиль — он напоминал отцовскую «Варшаву», которая являлась точной копией «победы». Крепкие, немного неуклюжие машины пятидесятых, устойчивые, словно танки, и почти с таким же расходом бензина.
Другим бесспорным козырем в поддержку пятидесятых была, разумеется, «ИКЕА». Да, именно тогда издали первый каталог и открыли первый магазин. Вероятно, важнейшим достижением стала идея выкручивать ножки стола из крышки, чтобы уместить в багажнике и дома снова собрать. Вот они, пятидесятые — практичные, здоровые, дешевые, немножко суровые и простые.
Серьезную конкуренцию им составили семидесятые. С одной стороны — пятидесятые, с другой — семидесятые, несмотря на экономический кризис. В семидесятых изначально было что-то глубоко скандинавское. В этом и последующем десятилетиях кроме железного занавеса, мир все так же раздваивался, когда дело касалось вопроса, который вставал перед каждым мужчиной: блондинка или брюнетка (иногда рыжая) из ABBA. Их называли именно так, а не Агнетой или Ани-Фрид (Фридой). Мне тогда было десять, и меня никто не спрашивал, но я тайно, как и большинство мужчин, отдавал предпочтение блондинке. Хотя также знал, что это банально и правильнее будет выбрать брюнетку. По крайней мере, на словах. Но в любом случае, ABBA была северной, светлой, шведской, танцующей, блестящей и белой.
Именно такие вещи, как ABBA и кресло «Поэнг», изобретение «ИКЕИ» того же периода, в корне меняют времена, а вовсе не валовой внутренний продукт или экспорт древесины или стали. В конце концов, несмотря на кризис и смены правительства, несмотря на рост цен нефти и новый кризис, несмотря на все это, танцующая королева поздних семидесятых обогнала «вольво» 1957 года вместе с огромным холодильником и полуавтоматической стиральной машинкой. Романтика заключалась уже не в холодильнике, людям хотелось танцевать, и новая сентиментальность разливалась над северными водами. Так что после референдума Швеция проснулась в 1977 году.
Никого не удивил тот факт, что и ДАНИЯ тоже выбрала семидесятые, хотя до самого конца на повестке дня стояли и девяностые. Наверно, семидесятые и правда по духу были скандинавскими. Они напоминали усыпанные похожими на сахар блестками новогодние открытки, которые мы облизывали, пока никто не видел.
«В семидесятые мы все стали наслаждаться жизнью», — растолковала мне одна приятельница-датчанка. Помнится, я ее спросил: «А что ты скажешь о шестидесятых? Разве не тогда появились все удовольствия?» Моя приятельница немного помолчала, а потом сказала: «Ты прав, но в то время мы еще не знали, что с ними делать. Я забеременела, не желая этого, родила, отец ребенка исчез, я возненавидела ребенка. Потом оставила его со своими родителями и уехала в Москву. Новую жизнь выдержала всего год. Всякие Евтушенко взывали на стадионах, какие-то Ахмадулины, шестидесятники… Все нормальные поэты были в андерграунде, вечно пьяные, их не издавали, кто-то сидел в тюрьме… Стоило мне о них узнать, меня арестовали и вернули в Данию. Вот так и закончились шестидесятые — словно молодежная тусовка: ты лишь напился, почувствовал себя хорошо, но вдруг приперлась милиция. И осталось только похмелье. В семидесятых я уже знала, что делать с удовольствиями, мы все уже знали и жили хорошо. Так что будь уверен — все проголосуют за них».
Ну, не совсем все, но кое в чем она была права.
С вечера зарядил дождь. От его шума я и проснулся утром. Лежал с закрытыми глазами и слушал, как барабанят капли по крыше. Потолка не было, только крыша и старые потолочные сваи. Лежал и слушал. У тела с дождем давнишний непрекращающийся, но уже забытый мной разговор. Существует простая жизнь, жизнь в одиночестве, от которой я отвык. Поесть хлеба за обычным деревянным столом, сгрести в ладонь крошки и бросить их воробьям. Медленно очистить яблоко ножом и вдруг понять, что эти движения в точности повторяют движения твоего отца, которые он унаследовал от твоего деда. Место и время уже другие, да и рука не та, но движения, жесты совпадают. Раскрыть очередной номер местной газеты Zuger Woche, чтобы узнать прогноз погоды, одновременно думая о том, что на грядке проклюнулись ростки лука, а в саду расцвела черешня. Беспокоиться о мире, которому ты не принадлежишь…
В пять утра пробили большие францисканские часы за стеной. Их бой ничем не отличался от колокольного звона. Я поднялся с постели, оделся и сел у окна. Светало. Раскрыл томик стихов Тумаса Транстрёмера и стал читать. Читал медленно, с наслаждением. Потом закрыл книгу и подумал, что, если государства вернутся в семидесятые или восьмидесятые, что же будет с еще не написанными стихами и романами, издать которые еще предстоит? Потом попытался вспомнить, что такого исключительного я прочел за последние несколько лет, и решил, что, скорее всего, жалеть тут не о чем.
А что будет с референдумом в странах Восточной Европы — той ее части, которая всегда употреблялась с определением «бывшая»? Разумеется, все уже давно разбежались, словно бывшие супруги, которым приходилось жить вместе, пока росли дети, но потом их пути разошлись, и даже если они не испытывали ненависти друг и другу, то и любопытства не проявляли. Каждому хотелось прильнуть к (западной) любовнице, о которой он всегда мечтал, пока обретался в общей социалистической спальне.
Последней моей надеждой на возвращение в новый 1968 год после французского провала был именно этот (бывший) лагерь. Разумеется, ЧЕХИЯ являлась самым ожидаемым местом для государства 1968-го. Тебе двадцать лет, ты свободен и творишь историю на улицах Парижа или Праги — что может быть лучше… После голосования во Франции, где выбрали восьмидесятые, эта мечта частично угасла, Париж оказался безвозвратно потерян, осталась только Прага.
Однако, как и во Франции, то, что казалось привлекательным извне, внутри виделось совсем по-другому. Легенда о 1968-м звучала захватывающе, так как время немного сгладило все острые края. «Пражская весна» манила к себе, как райский сад, но без вторжения разгневанного Бога. Но вторжение тем не менее было фактом, а глас Божий звучал как русский танк и грозил отомстить, совсем как «братское войско», настоящий «бог из машины»… бронированной.
После «Пражской весны» наступило опустошительное лето. И как всегда, когда жизнь ломается, те, кто тогда был на улицах, заняли места в тени того лета и всех последующих лет, а неактивных, осторожно высунувших нос, чтобы понять, откуда дует ветер, пригласили занять их места. Столкновения, битье витрин, выселение, избиения и изнасилования, убийства и тюремные заключения — ломает жизнь не это, а тонкое пронзительное ощущение бессмысленности происходящего, которое обрушивается на тебя в солнечный полдень, когда ты видишь на улицах смеющихся людей и понимаешь, что в этой системе, что вышвырнула тебя из жизни на долгие годы, ничего не изменилось, и дети продолжают рождаться. История может спокойно лишиться половины столетия, для нее это секунда, их у нее в запасе тысячи. Но что делать маленькой мушке — человеку, для которого та самая секунда — вся его жизнь?
Вот из-за таких ощущений в солнечный полдень в Праге и не пожелали выбрать шестидесятые.
Но все-таки в Чехии долго велась битва между тремя возможными государствами. Прежде всего, Первая республика — золотые двадцатые: экономическое чудо; культурный расцвет; одна из первых экономик мира, как взахлеб твердили СМИ, поддерживавшие это движение. Энтузиазм молодой нации, которой все удается… За ними шел черед государства конца XX века, «Нежная революция» 1989 года и, наконец, «Пражская весна» 1968-го, которая изначально тоже имела шансы. Сами названия этих периодов соблазняли: золото, нежность, весна. Из-за двадцатых выглядывала физиономия известного усатого типа, который спокойно забрал бы Судеты и превратил процветающее государство в протекторат. За «Пражской весной» скрывалось холодное русское лето, а за «Нежной революцией» последовали разочарования не сбывшейся до конца мечты.
В конце концов страх того, что должно было последовать за двадцатыми, оказался сильнее страха того, чему предстояло совершиться после девяностых. Великая битва страхов. Таким образом «Нежная революция» победила во второй раз, и Чехия вернулась в девяностые.
В ПОЛЬШЕ тоже существовало движение, тяготеющее к двадцатым и Второй польской республике, но без особого успеха. Дело шло к восьмидесятым, причем там было две фракции. Одна настаивала на возвращении к самому началу десятилетия — Движению сопротивления, появлению «Солидарности» в 1980 году. Ее сторонники настаивали на том, что необходимо реанимировать энтузиазм того времени, напоминали, как всего за несколько месяцев членская масса первого в системе непартийного профсоюза достигла десяти миллионов человек. 10 000 000. Эта цифра выглядела внушительной на протяжении долгих лет.
Однако другая фракция вытащила на поверхность страшилку — генерала в черных очках, Ярузельского. Этот генерал пугал даже мою бабушку в Болгарии, говорившую: «Ложись скорей, а не то придет тот, в черных очках!» После 1980 года наступило военное положение, репрессии, тюрьмы… Поэтому сторонники этой фракции хотели начать все с чистого листа, с конца десятилетия — первых полусвободных выборов, когда выиграл Валенса. Так или иначе, победила фракция, ратовавшая за ранние восьмидесятые. Но Польша решила, что начнет новый период на два года раньше, дабы отметить и избрание Иоанна Павла Второго папой римским — знак Божий, с которого впоследствии и началось славное десятилетие.
В конце концов почти все страны Восточного блока (за исключением Болгарии и Румынии) в качестве желанного места для возвращения и рестарта избрали 1989 год. В этом, конечно, была большая доля здравого смысла, но имелся и личный момент. Где-то там, почти на исходе века, мы все были молоды в последний раз. И те, из пятидесятых, кто свято верил, что конец неминуем, и ждал его, и те, кто помоложе 1968 года, увидевшие в цифре 89 счастливое предзнаменование — 68-й наоборот. И самые молодые из молодых, которым в 1989 году было по двадцать лет и для кого в этом году случилась первая революция. Здесь я могу говорить от первого лица. Наконец-то неслучившееся должно было случиться, все только предстояло, только начиналось, причем в самом конце века.
Я воспользуюсь правом на комментарий, на пояснение свидетеля, ибо был там, прыгал, кричал, ревел, но потом резко постарел из-за перемен в последующие годы. Просто комичный плач по девяностым. Система менялась у нас на глазах, обещая прекрасную жизнь, открытые границы, новые правила… Причем совсем скоро, не сегодня, так завтра. Помню, как мы спорили в 1989 году: «Слушайте, чуваки, не хочу вас расстраивать, но, наверно, должен пройти хотя бы год-другой, чтобы все устаканилось», — пытался воззвать к нашему разуму кто-то из друзей, может быть даже К. «А может, года три-четыре, даже пять», — нерешительно предположил другой. Как мы все на него набросились, разве что не избили. «У-у-у, кто станет ждать пять лет? Алло, гараж! Ты что тут крамолу сеешь? Блин, через три месяца сессия… Хватит уже этих пятилеток…» В то время у нас еще был неприкосновенный запас будущего, и мы смело его распределяли. Впоследствии поняли, насколько наивными мы были. Спустя десятилетие, в нулевые, запаса уже не осталось, и на нас вдруг глянуло его дно. Тогда, где-то в конце десятилетия или начале следующего со временем что-то произошло, что-то перевернулось, перещелкнуло, зациклилось, пошло пузырями и остановилось.
Если Скандинавия долго не могла решить, какое десятилетие предпочесть, то РУМЫНИЮ трясло от колебаний, но по другой причине. Весь XX век — метания из стороны в сторону и неблагоприятно сложившиеся обстоятельства, ошибочный выбор, на какого коня вскочить — немецкого, английского или русского. Утрата территорий; битвы; осады; кризисы; внутренние перевороты. Даже революцию 1989 года нельзя назвать нежной. Может быть, только в поздние шестидесятые и ранние семидесятые чуть-чуть приоткрылось окошко (да и то это можно признать с натяжкой) — государство попыталось обрести независимость в разобщенном мире. Потом окошко резко захлопнули, и началось десятилетие нищеты, долгов, пустых полок в магазинах, Секуритате.
«Все эти безмятежные, объевшиеся счастьем народы — французы, англичане… Я из другого мира, у меня за плечами — века непрерывных бед. Я родился в злополучном краю. Наша радость закончилась в Вене, дальше нас ждало Проклятие!»[12]
Беспощадный Чоран!
И так можно сказать не только о Румынии.
Самыми неопределенными и неорганизованными были выборы в АВСТРИИ. Странно, но именно здесь больше всего людей отказались от голосования. А из тех, кто принял участие, отдали почти равный процент голосов в пользу движений, не вполне жизнеспособных. Воспоминание о некогда пестрой многоязычной империи первого десятилетия XX вена, отраженное прежде всего в литературе и наследии Сецессиона, стало потихоньку забываться, как оставленные на веранде кофе и подсохший кусок торта «Гараш». Закончилось десятилетие, впрочем, неблагополучно: убийство эрцгерцога, Великая война, распад и так далее. Процент, который достался Австрии времен аншлюса, вызывал тревогу, впрочем, он был невелик. Все еще не выветрился некий публичный стыд — скорее привычка, нежели убеждение. Еще одним желанным куском торта для избирателей стала Австрия семидесятых — восьмидесятых, сделавшая из своего постоянного нейтралитета постоянный источник доходов. И наконец, девяностые — время, когда тайное предыдущих десятилетий имело шансы стать явным — чемоданчики могли быть вскрыты, чеки обеспечены валютой, а двойные агенты могли предъявить счета своим работодателям.
С таким неконкретным и расплывчатым результатом, касавшимся нескольких десятилетий века, Австрия рисковала раствориться во времени среди соседних империй, а Вена осталась бы городом-музеем, каким всегда и была. Пограничной зоной в географии счастья. Но с минимальным перевесом в процентах вперед вышли все-таки восьмидесятые. В этой победе многие заподозрили тайное вмешательство ультраправых националистов — последователей Хайдера, ибо как раз тогда взошла его звезда. Слушая репортажи из Вены и Зальцбурга, я представил себе, как победители-восьмидесятники быстро организуют новый референдум, в котором учтут и аншлюс, но уже по-домашнему, потихоньку от Европы. Много тайн зарыто в подножии 1939 года.
Большой загадкой оставалась ГЕРМАНИЯ. Там история меняла декорации дольше всего. Берлин служил одновременно сценой, кабаре, плацдармом, витриной и защитной стеной — для всех. Первая половина века была ампутирована, несмотря на попытки новых ультраправых заменить пустое место протезом. Германия ни за что не хотела возвращаться туда, несмотря на магистрали и «фольксваген», которые выставляли как решающий козырь в этой гонке. Но у каждого последующего десятилетия был реальный шанс. «Социологи предсказывают победу восьмидесятых, — в ужасе писала мне из Берлина Е. — Только представь себе, не экономическое чудо пятидесятых, не последующее десятилетие с его 1968 годом и прочим, а именно восьмидесятые. Какое падение! Ты ведь знаешь, что я за девяностые, хотя, если помнишь, мы кричали, что 1968-й — наш, да, немного ободранный, немножко б/у, но наш, наш! Я хочу жить в начале девяностых, так что, если победим, давай встретимся там, в Берлине или Софии. Целую тебя. Е.».
Милая, милая Е. Мы вместе провели первые годы девяностых. Наша встреча была бурной, и связь развивалась по нарастающей, как могло быть только тогда. «Наконец-то дождались шестидесятых», — смеялась она, протягивая мне зажженную сигарету в постели. Мы даже успели пожениться, хотя все вокруг разводились. Это оказалось большой ошибкой, но мы успели ее исправить в то же десятилетие. Потом расстались, и она уехала в Германию. Все, у кого была пятерка по немецкому, рано или поздно уезжали в Германию. У меня была пятерка по болгарскому, и я остался.
И все-таки Е. ошибалась насчет восьмидесятых, по крайней мере немецких. Там клокотало по обе стороны. «Мы — народ!» — скандировали на Александерплац и на всех площадях на востоке. «Атомные станции? Нет, спасибо!» — протестовали на западе. Марши мира, живые цепи, красные шары, СПИД и панк. В конце концов, жизнь была интересной по обе стороны. Но сегодня те, кто мечтал о восьмидесятых, слабо представляли, что придется вернуться в разделенную Германию. Однако и тут нашли выход голосовали конкретно за 1989-й, вернее, за его канун, очень надеясь, что удастся продлить этот период на год-другой. Есть возможность предвкушать праздник и сохранять огонь энтузиазма, перенося его в неопределенное будущее — чего же еще желать? Я представил, как непрерывно разрушают Берлинскую стену и восстанавливают ее, чтобы вновь разрушить… Зацикливание на радости.
По сути, у 1968 года не было шансов в Германии. Исключение составляло твердое ядро поздних марксистов и анархистов, страдающих ревматизмом (что поделать, анархисты тоже стареют). Так что у великого 1968-го оказалось мало сторонников. Прежде всего из-за того, что за ним следовали семидесятые, которые не очень стремились выбирать из-за многочисленных взрывов, похищений и грабежей. Метания между Мао и дао, «Бандера росса», Че Гевара, Маркузе, Дучке — вот в такой каше варилась Европа семидесятых. А ведь Вторая мировая закончилась всего каких-то двадцать лет назад…
Иногда мы не осознаем, что нам только кажется, будто некоторые исторические события случились очень давно. Например, я родился всего через двадцать три года после окончания Второй мировой войны, а мне всегда казалось, что она была в другую эпоху. Как сказал бы Гаустин, история всегда ближе, чем его отражение в зеркале заднего вида.
В конечном счете победили восьмидесятые. А точнее, западногерманские восьмидесятые. Только Берлин так и остался разделенным. Интересно, что на этом настаивали обе части города.
Старые немцы голосовали за десятилетие ради достойной фигуры Гельмута Коля, излучающей стабильность и надежность. Молодые же, вернее, те, кто тогда был молод, то есть большая часть голосующих, выбрали диско.
Надо сказать, всегда побеждает банальное. Тривиальность и ее варвары рано или поздно завоевывают империи тяжелых идеологий. С большим отрывом в референдуме победили Фалько, Нена, «Альфавиль», футбольная команда ФРГ восьмидесятых, борода Брайтнера, молодые Беккер и Штеффи Граф, мощный люкс «KaDeWe», «Даллас», «Грязные танцы», Майкл Джексон, по которому здесь буквально умирали, ну и даже всем надоевший новогодний «Пестрый котел» телевидения ГДР.
«Ты утверждаешь, что это десятилетие, породившее по большей части скуку и диско, — писала мне Е. после выборов. — Но людям явно хочется жить среди скуки и диско…»
Конечно, она была права, но существовало и нечто другое. Вероятно, люди выбирали восьмидесятые из-за их предстоящего конца. В выборах есть что-то особенное, и в этом был четкий знак. Выбирая какое-то десятилетие, ты выбираешь и то, что придет потом. Хочу жить в восьмидесятых ради 1989-го.
(Никто не обратил внимания, что в большинстве восточных провинций второй политической силой была партия тридцатых.)
Вот уже несколько дней (недель?) я ни с кем не разговаривал. Кажется, я теряю представление о времени. Утром встаю, спускаюсь в город за рыбой, так как ныне базарный день. Потом вновь пытаюсь связаться с Гаустином, но снова безрезультатно, только слышу в трубке какой-то странный сигнал. Перебрасываюсь несколькими фразами с продавцом оливок. Он говорит по-итальянски, я отвечаю ему на плохом немецком. В результате он отвешивает мне столько оливок, сколько решил еще в самом начале. Я жонглирую в уме его словами prego, olivo, grazie; prego, olivo, grazie… Но когда достигаю вершины, выплевываю их… Еще я купил сыр и рыбу. Чищу ее, тонко нарезаю, добавляю кислое яблоко, лимон, оливковое масло, базилик, немного вина и белого альпийского сыра. Через полчаса рыба готова. Ставлю на стол самую красивую тарелку. Выливаю в бокал остатки вина. Сажусь и с грустью осознаю, что совсем не голоден.
Так много мест, где меня сейчас нет. Нет меня в Неаполе, Танжере, Коимбре, Лиссабоне, Нью-Йорке, Ямболе и Стамбуле. Меня нет в дождливые послеполуденные часы в Лондоне, я не гуляю по вечернему Мадриду, меня нет в Бруклине осенью, и улицы Софии пустеют без меня, так же как и улицы Турина, как и один болгарский городок 1978 года…
В стольких местах меня нет. Мир переполнен моим отсутствием. Жизнь течет там, где меня нет… Где бы я ни находился в эту минуту…
Меня нет не только в географическом пространстве. Хотя я считаю, что пространство и география никогда не были только пространством и географией.
Меня нет в осени 1989-го, в том безумном 1968-м, в холодном лете 1953-го. Никто не вспоминает обо мне в декабре 1910-го или в конце XIX века, нет меня и в зациклившихся на диско восьмидесятых, которые я, по сути, ненавижу.
Человек не может быть затворником только одного тела или одного времени.
Подошла очередь ШВЕЙЦАРИИ. Ее согласие участвовать в референдуме, не будучи страной — членом Евросоюза, можно назвать неожиданностью и жестом доброй воли (хотя и необъяснимым).
За несколько месяцев до этого мы с Гаустином вели жаркие споры.
— Попомни мое слово, — бушевал я, — эти выберут сороковые, к ужасу всех остальных.
— Видишь ли, — отвечал мне Гаустин, — на фоне воюющей Европы Швейцария, может, и выглядела раем, но, поверь, все было далеко не так. Они каждую минуту ожидали нападения, на границе постоянно кружили самолеты. Гитлер особенно не церемонился. Даже существовал подробный план захвата по городам.
Я любил слушать свидетельства Гаустина, хотя иногда он безумно раздражал меня. Но как ты можешь противоречить тому, кто говорит настолько убедительно, словно видел все своими глазами.
— Да, да, конечно, но готовиться к войне совсем не то же самое, что участвовать в ней, не так ли? — все-таки не стерпел я.
— А ты знаешь, я в этом не уверен, — ответил он. — Мне кажется, что иногда даже намного тяжелее. Нужно прислушиваться к тому, что происходит у соседей, спать в обнимку с ружьем, в полной боевой амуниции. Рыть в Альпах бункеры — мы их называли редутами, — прятаться в этих редутах, все время множить концессии и кредиты для рейха. Особенно после того, как они за считаные дни завладели Францией. Ты вспомни: несколько городов подверглись бомбардировкам Альянса, например Базель и Женева, если не ошибаюсь, а также Цюрих.
— Это всё ошибки навигации, — ответил я, сославшись на объяснение американских военно-воздушных сил. Как говорится, никто нарочно не бомбит банк, где хранятся твои сбережения.
— А посмотри, сколько денег вложили те же швейцарцы в разные благотворительные фонды сразу после войны, в тот же план Маршалла или Красный Крест в Женеве. Никто не может этого отрицать, — ответил Гаустин.
— И тем не менее я уверен, что они выберут сороковые. Никогда прежде не было такого притока золота, денег и произведений искусства. Банки и старые мастера!
— Да, ты прав, но деньги оседали в банках, а люди по-настоящему бедствовали, особенно за пределами Цюриха. Нет, сороковые никогда не выберут! — стоял на своем Гаустин.
В конце концов он оказался прав. Он всегда угадывал. Хотя все центры социологических исследований взахлеб утверждали, что процент поддержки военных лет чрезвычайно высок, и это буквально бесило Брюссель. Однако в последнюю минуту старые мастера референдума приняли решение, которое в принципе было допустимо, но вместе с тем оказалось абсолютно неожиданным. Швейцария — какой сюрприз! — выбрала нейтралитет. Особенный такой нейтралитет во времени. Она выбрала своим периодом год, месяц и день референдума. «Но… но ведь это не прошлое», — зашумели еврокомиссары. Но правительство спокойно опровергло их доводы, указав, что на момент разговора это уже стало прошлым. А завтра оно станет прошлым еще больше. И так будет с каждым минувшим днем.
В сущности, соблюдать нейтралитет всегда было игрой вне времени. Пока я не играю по вашему времени. Какой-то период… Но я могу его измерить, если вы мне заплатите, могу отсчитывать его хронометром (собственного производства), продавать вам часы, хранить ваши картины, драгоценности, бриллианты и весь ваш багаж, пока вы играете или воюете.
На такое предложение возразить нечем.
После долгих споров в Европе согласились, что, по сути, выбор Швейцарии имеет свои преимущества и выгоден всем. Ничего плохого в этом историческом кульбите времени не было, пусть останется одно государство, по которому все будут сверять часы. Каким другим часам, кроме швейцарских, можно доверять?! Все согласились сохранить образец, золотой стандарт времени, от которого все будут отталкиваться. И потом, если кто-то очень неуютно почувствует себя в прошлом, Швейцария сможет предоставить ему временное убежище. Спрятать его от прошлого. Также было принято решение разместить в этой стране все независимые институты, соблюдающие новые временные границы. В ничьей земле времени.
Я уже было потерял всякую надежду, когда Италия, как всегда по-южному медлительная, вальяжная и непоследовательная, последней успела спасти шестидесятые. При этом, надо отметить, в самом начале ничто не предвещало такой развязки.
«Вот бы вернуться во времена Муссолини, но без него, ведь сколько было сделано в то время, сколько построено», — говорил корреспонденту итальянского радио накануне голосования мужчина в джинсовом комбинезоне, опираясь на небольшой «фиат». К счастью, в ходе предвыборной кампании подобные высказывания исчезли, но в людях проснулась другая ностальгия, намного более приятная, чем воспоминания о магистралях Муссолини. К тому же они оказались некачественными.
«Не Дуче, а „Дольче вита“!» — писали на стенах последователи одноименного движения. «Тогда у нас были в избытке деньги и молодость, и мы тратили их как хотели», — сказала одна итальянка на Пьяцца-ди-Спанья в Риме, поглощая джелато. И это прозвучало как реплика из фильма. Экономическое чудо пятидесятых продолжалось и в шестидесятые. Всем хватало на телевизоры, стиральные машинки, небольшие «фиаты», к тому же были Феллини, Лоллобриджида, Мастроянни и Челентано.
На референдуме Италия наконец-то выбрала то десятилетие, на которое никто не решился ни в Праге, ни в Париже, ни в Берлине. «Италия спасла шестидесятые! — пестрели заголовки в „Коррьере делла Сера“ и большинстве серьезных газет на следующее утро. — Дольче вита продолжается!»
Шестидесятые были похожи на фильм, придуманный, скорее всего, на студии Cinecittà, но кому не хочется жить, как в кино! Италия голубых «весп», ночная Италия, шумные разводы по-итальянски, фонтан Треви. Италия виа Венето, Италия террас и легенд о вечеринке в честь дня рождения молодой графини Олгины ди Робилант, во время которой турецкая танцовщица Айше Нана неожиданно устроила стриптиз. Несколько сохранившихся снимков пробудили воображение нации, и появился термин. Шестидесятые стали желанными.
Сладкая жизнь, дольче вита, была возможна по крайней мере в одной отдельно взятой стране.
Мне всегда казалось, что чем старше я становлюсь, тем чаще думаю о том, что когда-нибудь мы все переселимся в Италию шестидесятых. Не обязательно в Палермо, может быть, в Тоскану, Ломбардию, Венето, Эмилию-Романью, Калабрию… Достаточно хотя бы изредка произносить эти названия, перекатывать их во рту, словно тающее джелато, эти мягкие «л», «т» и раскатистое «р», похожее на орешек.
В молодости мне довелось побывать в Пизе. С тех пор я знаю, как выглядит то, чего я всегда хотел…
Эта ночь не для сна. Ты бродишь по незнакомым улочкам, постепенно забираясь в глубь города. Понемногу уличный шум стихает, и вдруг ты оказываешься на piazza с маленьким фонтаном и церковью, деликатно приютившейся сбоку. Небольшая компания, несколько молодых людей и девушек, что-то обсуждает в прохладной полночной тиши. Садишься на скамейку в другом конце площади и слушаешь их тихие голоса. И если в эту минуту кто-нибудь спросит, что такое, по-твоему, счастье, ты молча укажешь на них. Состариться вместе с друзьями, разговаривая и потягивая пиво на площади вроде этой в теплой ночной тиши, уютно расположившись в квадриге старинных зданий. Ощущать покой и уют в дружеском молчании, которое сменяется взрывами смеха. Не желать от мира ни больше, ни меньше, только бы сохранился этот ритм тишины и смеха. В неизбежных ночах приближающейся старости.
Мне кажется, что именно о такой Европе мечтали мы с Гаустином — о Европе небольших уютных площадей. Чтобы рассветы были австро-венгерскими, а ночи — итальянскими. А грусть и тоска по ним — болгарскими…
Новая карта Европы должна была выглядеть так:
В конце концов на референдуме люди выбирали годы своей молодости. Нынешние семидесятилетние были молодыми в семидесятые и восьмидесятые. Им тогда было по двадцать — тридцать лет. Старики выбирали времена своей молодости, но жить в них предстояло молодым, которые тогда даже не были рождены. В этом скрывалась некоторая несправедливость: жить в выбранном времени предстояло следующему поколению. Собственно, это касается любых выборов.
Другой вопрос, так ли уж невинны молодые. Исследования показывали, что многие из них даже с большим усердием, чем пожилые, голосовали за десятилетия прошлого столетия, которых никто из них не помнил. Явно из поколения в поколение передается некий новый консерватизм, новые сантименты, навязанная ностальгия.
Империя восьмидесятых казалась самой большой и мощной в центре Европы. Ее костяк образовывали прежние Германия, Франция, Испания, Австрия, Польша. К ним должна была присоединиться и Греция, которую называли «Италия, но победнее».
Северный альянс семидесятых формировали Швеция, Дания и Финляндия — другая солидная группа. Единственным южным исключением здесь была Португалия. Но нет ничего плохого в том, что у северян семидесятых будет своя южная колония и уютные теплые пляжи на другом конце континента. Венгрия, как «самый счастливый барак» времен социализма, тоже вступила в этот альянс.
Нельзя было пренебрегать и девяностыми, которые в большинстве стран стали второй политической силой и, в некотором смысле, мечтой и светлым будущим империи восьмидесятых. Сюда входили Чехия, Литва, Латвия и Эстония, все еще опьяненные обретением независимости после 1989 года. В итоге Словения и Хорватия также избрали последнее десятилетие XX века с особой оговоркой: они включатся в него после Югославской войны. Этот выбор устраивал и либералов, и националистически настроенных: каждый из них видел перспективы развития. Этому раздробленному и неспокойному государству девяностых мог подставить плечо (или лапу) и ирландский тигр. Ожидалось также прибытие новых эмигрантов из других стран. Империи семидесятых и восьмидесятых рано или поздно должны были пристать именно к этому берегу.
Собраться в конце концов, видимо, всем предстояло в точке 1989 года.
Концентрацию стран только на трех-четырех основных временных альянсах, причем второй половины XX века, назвали предпосылкой будущего объединения. Однако некоторое время граждане должны были оставаться на территории своего государства и соответствующего десятилетия, получившего на референдуме наибольшее количество голосов. Нужно было избежать смешения времен, по крайней мере в самом начале, пока все не наладится. Потом границы уберут, хотя именно в этом вопросе мнения разошлись. Диахронисты задумывались о рестарте времени по прошествии нескольких лет и его дальнейшем поступательном развитии. В лагере синхронистов, наоборот, настаивали на том, чтобы остаться в избранных десятилетиях на более длительный срок. Вся процедура казалась медленной и неуклюжей, и никто не понимал, как долго ее нужно задерживать…
Но ящик Пандоры с дарами прошлого уже открыли…
Его искали повсюду — в семидесятых и в восьмидесятых… Тщательно проверили шестидесятые, где он любил задерживаться, но не нашли и следа. Ни в клиниках, ни в окрестных поселках прошлого. Мне звонили врачи с Гелиосштрассе и из других мест. Я несколько дней пытался с ним связаться, но он не отвечал. Наконец я не выдержал, покинул монастырь и отправился на поезде в Цюрих.
Стоял чудный день, невидимые птицы перекликались в кронах деревьев. Какая-то женщина сидела на балконе и читала книгу. Читающая женщина на балконе. Мир не изменился.
Разумеется, Гаустин исчез. Это событие нельзя было назвать неожиданным, имея в виду наш с ним опыт общения, но все-таки это показалось мне несколько странным и в определенной степени безответственным, учитывая момент. Может, в возврате к прошлому он увидел мину замедленного действия? Может, осознал вину атомных физиков тридцатых? Или же прошлое снова его засосало? А что, если его исчезновение было кратковременным, просто он оказался в другом времени и скоро вернется? На секунду мелькнула мысль, что он решил покончить с собой. Но если я жив, то может ли Гаустин быть мертв?..
Я вспомнил маленькую комнатку на этаже сороковых, где мы виделись в последний раз. Это был, так сказать, его секретный последний кабинет. Мне было одинаково страшно и обнаружить его там, и не обнаружить. Я с опаской открыл дверь и сразу увидел на письменном столе, рядом с моделями самолетов, большой коричневый конверт, адресованный мне. Внутри лежало письмо, написанное его почерком, в котором он сообщал, что все, связанное с клиникой и селениями прошлого, временно, на неопределенный срок, переходит в мое распоряжение. Кроме того, в конверте лежал исписанный наполовину желтый блокнот формата 1/16 в мягкой обложке, а также почтовая открытка из Main Rose Reading Room Нью-Йоркской библиотеки. На обороте открытки рукой Гаустина было написано следующее:
«Мне нужно в 1939-й. Когда доберусь, напишу.
Извини. Твой Г.».
Вполне в его стиле. Двумя фразами отказаться от всего. Должен признаться, меня это задело. Никаких инструкций, ничего… Все его проекты заканчивались именно так. Я хочу сказать, все его сумасбродства. Я тоже был их частью: вникал, сочинял, принимал все близко к сердцу. А он просто перепрыгнул из одного века в другой. К тому же знал, что именно так и сделает. Когда мы с ним виделись в последний раз, он уже принял решение. Потому и смотрел на меня так пристально, когда я сказал, что мы встретимся в шесть часов перед войной.
Решил обезвредить бомбу 1939 года. Рано или поздно я бы за ним последовал…
И что мне теперь делать с несколькими клиниками и селениями прошлого, если оно уже покинуло их и расползлось по окрестным городам? Что делать с болезнью Альцгеймера в безумном мире? Я провел несколько бессонных ночей в мыслях об этом. Как он мог перебросить все на меня? Разумеется, клиники нельзя закрывать, они должны остаться: пациенты испытывали острую необходимость в защищенном прошлом. Тем более в том хаосе времен, что воцарился вокруг.
И вышли бесы прошлого и вселились в человека…
Не знаю, кто из нас двоих пишет эту страницу.
Итак, ящик был открыт.
В течение нескольких месяцев после того, как страны выбрали свои счастливые десятилетия, царил относительный покой. Бум старых фильмов, издание музыкальных альбомов, появление виниловых пластинок, рост производства проигрывателей. Газеты и журналы снова стали выходить с прежней периодичностью, вернулись телеграммы, пишущие машинки, копировальная бумага… Люди успели забыть многие подробности, которыми изобиловало прошлое, и теперь открывали для себя преданные забвению вещи, доставали их с чердаков и из подвалов, очищали от пыли, перекрашивали, отдавали на реставрацию. Вытаскивали коллекции марок, спичечных этикеток и патефонных пластинок. Кинозалы не успевали показывать старые ленты, режиссеров просили снимать ремейки, появилось множество клубов ретротанцев. На улицах все чаще появлялись «лады» с Востока и «опели-рекорд» с Запада. А легкая промышленность перестраивалась на новые старые рельсы…
Но было и такое, что со временем, как говорится, могло бы и перевернуть телегу. Иногда труднее что-то забыть, чем вспомнить. Например, отказаться от мобильных телефонов, интернета, социальных сетей… Некоторым это давалось легко, ведь в этом-то и был весь смысл — замедлить, выбросить… Но их было слишком мало. Наркотическое воздействие виртуального уже дало свои плоды. Очень многие, даже те, кто голосовал за пятидесятые или шестидесятые, не хотели отказываться от него. Империи мобильных операторов и соцсетей тоже не были довольны возможными переменами. Даже поговаривали, что они тайно финансируют бойкотирование новых правил.
С другой стороны, назревал бунт проигравших в референдуме. Голосовавшие за девяностые отказывались принять застой семидесятых. Каждый настаивал на десятилетии, за которое голосовал. В странах распространялись анархистские настроения. И как-то неожиданно стало распадаться то, что должно было выглядеть идиллией. Недовольные принялись образовывать собственные поселения и анклавы, отделять небольшие территории и наполнять их разными временами. Локальное вновь обрело вес и значимость. Если неподготовленный вдруг захотел бы попутешествовать, он неожиданно мог оказаться в каком-то другом времени, не отмеченном в путеводителе, например в восточноевропейском селе, отделившемся в эпоху раннего социализма, с кооперативами, тракторами. Или, скажем, в городке с архитектурой Болгарского возрождения, где готовились к восстанию, или в лесу с искусственными вигвамами, «трабантами» и восточногерманскими «индейцами». На улицах континента можно было встретить разное прошлое, которое часто смешивалось и существовало одновременно.
Старые путеводители нужно было заменять новыми времяводителями.
Мир разом превратился в открытую клинику для лечения прошлым, словно разрушились все стены. Интересно, предвидел ли это Гаустин, тот, кто заставлял меня плотно закрывать дверь, когда выхожу, дабы не смешивать времена?
Прошлое потекло, как река, которая, выйдя из берегов, затопила все вокруг. Оно теснилось в узких улочках, заливало нижние этажи, поднимаясь все выше и выше, выдавливало стекла и врывалось в комнаты, волоча за собой ветки, листья, утонувших кошек, афиши, шапки уличных музыкантов, аккордеоны, фотографии, газеты, кадры из фильмов, ножку стола, а также повторяющиеся реплики, чужие послеобеденные встречи, заедающие пластинки… Огромная волна прилива прошлого.
Становилось ясно, что новая карта с новыми государствами времени просуществует совсем недолго. Демоны, разбуженные референдумом, не могли вернуться обратно. Вырвавшись на волю, они присутствовали повсюду — именно такие, какими их описал Гесиод, — безголосые, но очень соблазнительные.
Мир возвращался в свое первоначальное состояние хаоса. Но не того первичного хаоса, от которого произошло все, а хаоса, который знаменует собой конец, жестокое и беспорядочное изобилие конца, предназначенное погубить доступное время со всем живым в нем…
Бесов выпустили на свободу…
Я разыскал двух молодых и очень амбициозных врачей, которые согласились заняться клиниками. Запасся книгами, блокнотами и карандашами и вернулся в монастырь на холме, укрывшись за стенами XVII века, под самой колокольней. С высоты монастыря (и века тоже) можно было лучше рассмотреть границы потопа прошлого, а пока его воды доберутся сюда, пройдет время. Со мной был и желтый блокнот, оставленный мне Гаустином, со всеми наблюдениями, описаниями новых и предстоящих диагнозов — так он их называл, личными заметками и словно нарочно оставленными пустыми местами, которые я очень скоро стал заполнять. Его приписки я сначала отмечал одной «Г.», а мои — двумя — «Г. Г.», но потом перестал. Но при этом успел заметить, что наши почерки неотличимы друг от друга.
Возможно ли, чтобы это смешение времен происходило только потому, что Бог перематывает ленту назад? Просто он стал забывать и не уверен, что мы присутствуем в его воспоминаниях. Не помнит того, что сказал в самом начале. В мире, полном разных имен, естественно начать забывать их.
Бог не мертв. Бог забыл. Бог страдает деменцией.
Когда я не смею что-то произнести или сделать, я прикрываюсь именем Гаустина.
И все-таки, как мне кажется, он слишком радикален в этом своем утверждении: «Бог страдает деменцией». Бог просто стал забывать. Иногда он смешивает времена, путается в воспоминаниях, прошлое не течет в одном направлении.
Что там в голове у Бога, где он хранит все истории мира? И произошедшие, и еще не случившиеся. Все наши истории в любую секунду этого мира.
Я не помню, когда именно он стал более реальным, чем я. Люди читали о Гаустине, интересовались, когда он снова появится, спрашивали, почему медлит. Журнал, где я время от времени публиковал короткие истории о нем, удвоил мне гонорар. Я так и видел, как Гаустин свойски, абсолютно в духе шестидесятых, подмигивает мне: чувак, половина моя. «Да ты ни в чем не нуждаешься, ведь я тебя выдумал». — «Ах вот как! — Он озадаченно приподнимает бровь. — И что, мне эту водолазку и круглые очки вечно носить? Мне бы вполне подошел голубой „понтиак“ или хотя бы, „мини-купер“». — «Сгинь, — отвечаю ему, — могу одолжить тебе „веспу“, но ничего больше».
С годами мне становится все труднее различать, кто кого создает. Или нас обоих придумывает кто-то третий, но без особого старания и постоянства. Иногда меня представляют счастливее и добрее, и тогда я взмываю на крыльях, но уже в следующий момент мне подрезают эти крылья, и тогда я ковыляю, спотыкаясь, словно голубь в пыли. Я постоянно твержу себе: не забывай, ты стоишь по другую сторону истории, не забывай, ты стоишь по другую сторону истории… Ты ее создаешь, а не она тебя. Если ощутишь, что кто-то другой работает над тобой, значит, тебе конец, тобой овладели бесы, случилось то, чего ты больше всего боишься: мозг опустел, словно амбар зимой… Нет, нет, я все еще на плаву… Все еще закрываю плотно двери, как мне кажется…
Я и есть тот самый, кто создает…
Пока создаю, я знаю, кто я такой, но если перестану, уже не буду настолько уверен.
Все радиостанции передают новости и музыку прошлых десятилетий. Уже никого не интересует, что происходит сегодня. Это не имеет никакого значения. Так же, как и все равно, что за десятилетие выбрали на референдуме — каждый живет в своем собственном. Мы все думали, что прошлое — как семейный альбом, где все упорядочено: вот здесь детские фотографии, здесь выпускной, здесь я солдат, это моя первая свадьба, это рождение дочери… Ничего подобного.
Я обнаружил какую-то полулегальную радиостанцию, которая пытается передавать новости в реальном времени. Но и она вынуждена транслировать прошлое (со всей его анархией).
Сегодня я попытался приготовить себе то, что не ел с детства. Это самый простой рецепт, который я знаю. Кладешь газету на нагретую конфорку и разбиваешь поверх нее яйцо. В свое время проблемой было найти яйца, сейчас — газету. Слава богу, отыскал газету, включил на плите самый маленький огонь, и комнату заполнил запах, которого я не ощущал с восьмилетнего возраста: запах жареного яичка и нагретой бумаги, очень сухой запах. Я вспомнил, как буквы отпечатывались на белке. Газета тогда служила для всего. Дед заворачивал в нее брынзу. И когда мы садились обедать, я мог прочитать заголовки на белой брынзе.
Газетами летом вместо штор закрывали окна, к тому же так мухи не пачкали стекла. Кстати о мухах: я вспомнил, как у нас в селе с потолка свисала лампочка, вся засиженная мухами, и моя бабушка делала для нее абажур из газеты. Только абажур быстро желтел и сгорал.
А яйцо на газете получилось хорошо.
Этой ночью спал плохо. Мне снились кошмары — звери, потоп, огонь… В общем, ветхозаветные сюжеты. Но всему прочему закончились сигареты, но выходить не хотелось, у меня имелся запас табака, нужно было только отыскать бумагу для самокрутки. Газет нет, листы из блокнота слишком плотные… У меня была тетрадка с очень тонкой, почти рисовой бумагой. Еще из девяностых, со старыми стихами, которые и без того никуда не годились…
Рассказывают о девочке, которая левым глазом видит то, что происходило в прошлом, а правым — только то, что должно произойти в будущем. Иногда границы между прошлым и будущим сближаются до такой степени, что левым глазом она видит, как прячется луна, а правым — как восходит солнце. Порой границы расходятся и перед левым глазом расстилается земная твердь в начале сотворения мира, пустынная и неустроенная, а перед правым — планета в последние дни своего существования, опустошенная и опять же неустроенная.
Синдром Слепой Вайши, как его потом назовут в науке, характерен именно этой одновременностью прошлого и будущего и способностью (или проклятием) видеть мир параллельно до и после, но никогда — в реальном времени. Он отличается от синдрома живущих в прошлом или тех, для кого существует только будущее, и переносится гораздо тяжелее.
Клиническая картина: болезненное ощущение непринадлежности любому времени, резкие переходы между прошлым и будущим, фактическая слепота, хотя зрачки реагируют нормально, склонность к членовредительству, а также суицидальное поведение.
Очень похоже на так называемый синдром деперсонализации.
Страдающие синдромом Вайши не могут выходить из дома без сопровождения, потому что улица, по которой они движутся, для одного глаза еще не существует, а для другого — это магистраль с мчащимися на бешеной скорости машинами.
В следующие год-два частота этого заболевания может удвоиться.
Иногда Г. действительно доводит меня до бешенства. Даже не хочу писать его имя полностью. Он и раньше бесил меня, странно, что это продолжается и сейчас, когда его нет. Даже сам факт, что его нет, но ухмыляющаяся физиономия постоянно мелькает между строчками, просто отвратителен. Он присваивает себе все, даже глазом не моргнув. С какой стати? Подожди, подожди, ведь я тебя придумал, я тебя и… Достаточно одной фразы, например: «Гаустин ушел в первый день того сентября…» — и все.
Всю жизнь кто-то пытается злоупотреблять сострадательностью моего горячего юго-восточного сердца…
Несколько лет назад, когда я все еще путешествовал, мне довелось присутствовать на воскресной службе в доминиканском костеле Кракова. Стоял февраль, было холодно, мрачно, падал легкий снег. На ступеньках храма сидели девочка в коротком пальто, родители с коляской и двумя сопливыми детьми, которые испуганно жались к ним, и какой-то бездомный, ритмично трясущий бородой, словно метроном. На лицах каждого из этих людей отпечаталась тревожность. Мне показалось, что я уже видел эту сцену где-то в сороковых (надо сказать, что я родился двадцать лет спустя). Какими будут лица у людей, когда наступит конец света? Будут ли они отмечены каким-то знаком или окажутся такими же, как наши?
Спустя годы, после какого-то очередного теракта где-то в Европе, я несколько часов провел в музее в Гааге. Словно в убежище другого времени. В залах было полно людей, явно сбежавших от новостей. Перед «Девушкой с жемчужной сережкой» стояла девушка в свитере и джинсах. Я застыл в шаге от нее, стараясь не шевелиться. Выражение лица девушки в свитере и девушки на портрете было абсолютно одинаковым. Значит, время — это всего лишь одежда, сережка… А смотритель в зале был похож на Вермеера.
В моих блокнотах много набросков лиц, сделанных второпях. Лиц несуществующих людей… И в этом блокноте тоже. А также во всех блокнотах, которые я вел на протяжении многих лет… Даже не знаю, кто они, не пытаюсь найти сходства.
Что ты делаешь?
Рисую лица людей, которых не существует.
Они еще не родились или их уже нет?
Еще не родились, и их уже нет.
Придумали программу, в которой можно комбинировать черты, проектировать и создавать лица, и получается очень правдоподобно. Под каждым изображением подпись, где говорится о том, что этого лица в действительности не существует. А меня не покидает ощущение, что где-то я их уже видел. Есть что-то жуткое в создании лиц несуществующих людей, я даже не могу объяснить, что именно.
Я соскучился по лицам. Мне девятнадцать лет, я служу на болгарско-греческой границе. Мне предстоит провести там целый год, на нейтральной полосе, где каждого, кто рискнет оказаться поблизости, придется застрелить, так как никто не имеет права пересекать границу. На заставе служат еще двенадцать солдат и один командир — только их лица я и вижу каждый день: утром, в обед и вечером И ведь это не тюрьма. Я имею право на один выходной в месяц. Большинство сослуживцев используют этот день, чтобы выспаться. Для солдата сон очень важен, как и еда. Секс — недоступная роскошь. Я же в этот день стараюсь добраться до ближайшего провинциального городка, население которого насчитывает от силы три тысячи человек. Я там никого не знаю. Обычно встаю еще затемно, потом проделываю несколько километров пешком. Если по пути попадется телега, прошу подвезти (машины здесь ездят редко). Спустя два часа я уже на месте, как раз успеваю к открытию единственного кафе в центре города. Сажусь снаружи, заказываю лимонад или «Швепс» и наблюдаю за людьми. Смотрю на лица «гражданских», как мы тогда говорили. Все они — несолдатские. Невольно провожаю каждого взглядом. Это единственное, что приносит мне удовлетворение и покой. Оказывается, в этом мире, за пределами пограничной заставы, есть люди, живущие нормальной жизнью. Мне эта жизнь кажется очень далекой, и я боюсь, что никогда не смогу к ней вернуться с сохранившимися способностями, как написано в книге, которую я прячу в сумке с противогазом.
Знание того, что существуют разные человеческие лица, успокаивает, но вместе с тем порождает страх, что твое лицо не является одним из них. А может, его вообще нет…
Я наблюдаю мир, отгородившись от него в комнате XVII века с вайфаем XXI века. Пишу на деревянном столе, которому по крайней мере сто лет, и сплю на кровати с металлическим изголовьем XIX века. Я пытаюсь представить себе предстоящее прошлое. Память ослабла, разум потихоньку покидает меня, то, что я сочиняю, преследует по пятам, настигает и обгоняет. Прости, Бог утопий, времена перемешались, и уже не знаешь: то, о чем рассказываешь, было, существует или только предстоит.
Все стало удваиваться — что было и чего не было…
События все детальнее, все ближе к реальным. Иногда даже более реальны, чем происходящее. И никто уже не может различить, где истина, а где ее подобие. Одно будет перетекать в другое, и когда станет проливаться настоящая, человеческая, горячая кровь, примутся рукоплескать, словно в театре, а где-то еще за кровь примут красную краску из ядовитой киновари, и это вызовет неописуемую ярость…
Пер Гюнт, этот северный Одиссей, возвращается домой. Вдруг поднимается страшная буря, молнии буквально разрывают небо, огромные волны бушуют, угрожая отправить корабль на дно морское… Вдруг на фоне разыгравшейся на сцене непогоды в зале раздаются револьверные выстрелы. В ложе первого балкона бьется в истерике женщина. Пуля попала ей в щеку и вышла через другую, задев при этом язык. Зрители в партере в недоумении смотрят наверх. И — о ужас! С балкона свешивается мужчина. С его головы капает кровь. Капли орошают нежно-розовые платья двух девушек, что сидят под самым балконом. Вскочив с мест, люди бегут из зала, кто-то визжит, у выхода образуется давка. Другие, наоборот, застыли в своих креслах…
В этот момент в ложе появляется невысокая женщина, в руках у нее еще дымится пистолет. Она протягивает руку раненой, а убитый поднимает голову, и все трое раскланиваются перед экзальтированной публикой.
Конец трагедии. Медленно опускается занавес. Но никто из зрителей уже не смотрит на сцену.
Это одна из главных венских достопримечательностей — «Пер Гюнт» в постановке Бургтеатра. Полная реконструкция представления 1925 года, во время которого восьмого мая был убит македонский революционер Тодор Паница. Именно во время пятого действия, эпизода с бурей, как раз перед репликой «Нельзя умирать посередине пятого действия». Ранение в лицо получила его супруга. А невысокой женщиной, застрелившей Паницу, была член враждебной фракции Менча Кырничева (между прочим, ее настоящее имя — Мельпомена, муза трагедии, какая ирония!).
Надо сказать, зрители пришли на представление ради именно этих двух моментов: кораблекрушения на сцене и кровопролития в зале. Кто бы отказался почувствовать вкус двадцатых с убийством в театре. Места распроданы на год вперед.
Друзья мои, мы уже обналичили чек будущего?
Необеспеченный чек будущего…
Но прошлого уже нет, а будущего еще нет, как говорит святой Августин в Одиннадцатой книге своей «Исповеди». В этом «еще» все же имеется какое-то утешение: будущего нет, но оно должно наступить. А что станем делать, когда и будущего уже не будет? Ведь будущее, которого еще нет, очень отличается от будущего, которого уже нет. Первое «нет» абсолютно другое — оно наполнено обещанием. Второе же означает апокалипсис.
Память удерживает тебя в четких рамках одного-единственного человека, и ты не можешь их сломать. Забвение приходит для того, чтобы освободить тебя. Черты теряют резкость и категоричность, а двусмысленность размывает форму. Если я не помню, кто я такой, то могу быть любым, даже самим собой… даже самим собой в детстве… И игры Борхеса, которые тебе нравились в молодости, игры с удвоением, вдруг становятся реальностью и происходят с тобой. Перефразируя Сьюзен Зонтаг: то, что было метафорой, стало болезнью. «Это не может быть метафорой», — сказал Гаустин, когда во время нашей первой встречи мы обсуждали смерть мошек-однодневок на закате дня. Здесь ты и правда не знаешь точно, по какую сторону истории находишься. И слово «я» становится совершенно бессмысленным, пустой ракушкой, гоняемой по берегу волнами.
Наступает время великого ухода. Одно за другим тебя оставляют все тела, которыми ты был. Покидают тебя. Причем ангел-хранитель покидающих и ангел-хранитель оставленных иногда один и тот же.
В желтом блокноте я наткнулся на следующую запись, которая вот уже несколько дней не дает мне покоя: «Пока он пишет роман о потерявших память, сам начинает ее терять… Он торопится закончить до того, как забудет, о чем рассказывает».
Он насмехается надо мной, пугает или просто подбрасывает идею?
Я начинаю забывать имена… Правда, на это жалуются все в определенном возрасте. Но я говорю об именах самых близких людей. Невозможно забыть имя женщины, с которой ты прожил несколько лет в браке, а сейчас она, улыбаясь, протягивает тебе роман в надежде получить очень личный автограф. Встала в очередь во время одного из моих редких появлений на публике. Стоит, улыбается… А у меня как отшибло. Я помню в деталях ее тело, могу сказать, где у нее родинка, описать, как у нас было в первый раз… Все-таки пять лет совместной жизни…
Но как ее зовут? Я перечисляю в уме множество имен, но ни одно из них ей не принадлежит. Такое со мной уже происходило, но ни разу не касалось столь близкого человека. Мне становится страшно. Беспомощно озираюсь по сторонам, очередь покорно ждет. У меня имеется несколько трюков на подобный случай. Например, если увижу поблизости кого-то знакомого, подведу его к ней, чтобы она назвала свое имя. Но к несчастью, я никого здесь не знаю. Делать нечего, перехожу к плану Б. Пишу посвящение, достаточно личное, но без имени: «За наше общее прошлое, из которого мы сотканы». Протягиваю книгу. Она читает посвящение и возвращает книгу с невинной просьбой написать имя.
От волнения я невольно сильно нажимаю на стеклянную столешницу, и осколки с грохотом сыплются мне на ноги. Кровь хлещет из раны на кисти, какая-то женщина в очереди падает в обморок, меня окружают люди, служащая книжного магазина промывает мне рану и пытается остановить кровь невесть откуда взявшимися тампонами… В общем, раздача автографов закончилась, люди расходятся, только двое фотографов продолжают лихорадочно снимать… Завтра на каком-то желтом сайте напишут: «Весь в крови…» и т. д. Но я испытываю неимоверное облегчение.
— Чем тебе помочь? — встревоженно шепчет моя жена. Моя бывшая жена, из-за которой я истекаю кровью.
— Не беспокойся, со мной все в порядке, — отвечаю и вдруг вижу на ее экземпляре книги капли крови.
— Хотите, мы заменим? — спрашивает продавщица.
— Нет, нет, благодарю вас, так даже более интимно, — отвечает Эмма и покидает место преступления.
Эмма! Ну конечно же, Эмма… Как Эмма Бовари…
Я не стал откладывать и посетил одного приятеля, по совместительству невролога. Он уже давно считает меня ипохондриком.
— Вполне возможно, это защитная реакция организма, вызванная стрессом. Ты общаешься со многими людьми, а если к ним добавить еще и тех, кого ты придумываешь…
Он прав, я даже не задумывался о том, что я должен хранить в памяти всех своих персонажей. Я милосерден и не расправляюсь с ними, как это делают многие, но от этого еще труднее удерживать их в голове.
— Разумеется, мы все понемногу глупеем, — говорит доктор. — Нейроны перегорают, некоторые связи безвозвратно нарушаются, хотя и могут в какой-то момент неожиданно восстановиться. Но только не тогда, когда это нужно нам. Это как со сном: чем больше повторяешь, лежа в постели, что должен заснуть, тем меньше шансов этого достичь. Что я могу тебе сказать… Отдыхай побольше…
Я покидаю кабинет и не могу отделаться от чувства, что меня считают лжецом, который выдумал собственную паранойю. Но как же его зовут, этого моего друга-невролога, вдруг приходит мне в голову всего через несколько метров. Помучившись немного, возвращаюсь к кабинету, чтобы прочитать имя на табличке…
Прежде чем родиться, мы пили воду из Леты, дабы полностью забыть нашу прежнюю жизнь. Об этом написано в мудрых книгах. Но почему же иногда посреди ночи или в три пополудни нам вдруг кажется, что это уже происходило с нами и мы знаем, что будет потом. Неожиданно появляются трещины, из которых струится свет прошлого. А ведь мы должны были всё забыть…
Даже воды Леты уже не те.
Я не могу отыскать в мифах бога памяти или, по крайней мере, бога забвения. Наподобие бога любви, огня, отмщения… Не нахожу ни полубога, ни нимфы. Греческая мифология, которая кишит богами, полубогами, кентаврами, героями и прочими созданиями, забыла придумать богов памяти и забвения. Да, конечно, существует Мнемозина, но она больше известна как мать муз. Еще есть Лета, но и она всегда где-то в тени, полузабыта. Вероятно, когда появились мифы, мир был слишком молод чтобы иметь воспоминания, слишком юным, чтобы начать забывать… Да и люди тогда умирали рано, прежде чем старость принималась опорожнять их умы.
В конце концов, желание писать приходит, когда человек ощущает нехватку памяти.
Древние глиняные таблички с клинописью из Месопотамии не содержат мудрости о тайне мироздания, как и следовало ожидать, но дают много практической информации о количестве овец в стаде или же разных слов для именования свиньи. Первые письменные памятники были списками. Вот так в начале (и в конце) всегда стоит список.
Так как в этом году в моей жизни ничего не происходит, я переписываю день за днем прошлогодний дневник. На это меня надоумила одна моя приятельница. Сегодня, двадцать шестого ноября, я переписываю случившееся в этот день в прошлом году.
Ничего мрачнее я еще не слышал.
Долгое время я вел дневник, не указывая дат, отмечая только, день сейчас или ночь. Но в один прекрасный момент перестал указывать даже это.
Однако, начав терять память, пожалел об этом. Думаю, что совершил глупость, так как у меня теперь нет опорных точек в годах и месяцах. Конечно, читая, я припоминаю некоторые вещи, но когда они случились — год или пятнадцать лет назад, мне трудно восстановить. Иные события вообще не помню, словно они происходили с совершенно незнакомым человеком или записаны чужой рукой.
Мой почерк становится все менее четким, более убористым и заостренным. Так я писал в детстве.
Некоторые слова теряют смысл уже в тот момент, когда я их пишу. Слоги меняются местами, первые переходят в конец, словно какие-то мифические животные, как наспех собранные кентавры или головастики.
Просьба — Бапрось.
О чем, собственно, я хотел рассказать… Пытаюсь закончить книгу о потере памяти… Тороплюсь ее написать, прежде чем забуду, о чем, в сущности, она. Но если и правда все, о чем я пишу, сбывается, нужно срочно менять обличье.
Сначала исчезло несколько слов. Это произошло давно, еще в студенческие годы. Он превратил это в игру: сообщал жене и друзьям, какие слова исчезали, и, когда требовалось, они тут же подсказывали: карниз, меркантильный, розмарин, конфронтация…
В один прекрасный день — может, потому, что расстался с женой и перестал видеться с друзьями, а количество забываемых слов росло, — он решил их записывать. Сначала ему хватало одной страницы, потом он исписал с обеих сторон лист, потом еще один и еще… Потом он завел тетрадь. Назвал ее «Краткий словарь забытого». Там был раздел с именами людей. Постепенно разделов становилось больше, появился даже раздел запахов, которые напоминают о конкретных вещах. Потом раздел звуков.
Он стал глохнуть, и один врач сказал, что потеря слуха и потеря памяти взаимосвязаны, поскольку слух и память находятся в одной доле мозга.
Наконец в тетради появился, возможно, самый важный раздел, посвященный реальным событиям. Он завел его, дабы отличать случившееся от прочитанного в книгах и сочиненного им самим.
Рано или поздно все должно было перемешаться: пережитому, прочитанному и сочиненному предстояло перескакивать и меняться местами до тех пор, пока все постепенно не стихнет и потускнеет. Но пока он не хотел отказываться от своей задумки. Спустя годы бывшая жена встанет в очередь за его автографом, а он даже не сможет вспомнить ее имя…
Да, хуже всего дело обстояло с именами. Но когда приходилось менять язык, это был настоящий кошмар. Он нередко забывал, как правильно извиниться или о чем-то спросить: Sorry, your name escapes me… Sorry, your name…
Каждое утро он брал чистый лист и писал пять слов, повторяя их несколько раз. Это напоминало ему наказание в школе, когда заставляли по сто раз писать слово, в котором он допустил ошибку в диктанте, или зафиксировать какую-то мелкую провинность, например «забыл сделать домашнее задание». Так он открыл, что повторение в корне меняет смысл и обезличивает написанное. Все повторенное сто раз (в том числе и его вина) распадалось на ничего не значащие слоги.
Но несмотря ни на что, эти воспоминания сейчас вызывали умиление. Они были тем немногим, что ему еще оставалось, и он пестовал их, как домашнего любимца, вызывал их, ласкал, разговаривал с ними.
Он отлично понимал, что рано или поздно произнесет эту фразу: Sorry, my name escapes me… (Извините, я забыл свое имя…)
Он все чаще задавал себе вопрос: когда забудутся буквы? Этого он не переживет. Он очень рано научился писать: года в четыре или в пять лет — и предполагал, что буквы пострадают в последнюю очередь. Иногда представлял себе, как они уходят, словно мелкие животные, словно муравьи или жуки. Покидают этот блокнот, книги в его библиотеке, ползут, пересекают комнату и уходят восвояси. Великое переселение букв. Например, «Щ» убегает, как стоножка, «Б» на прощание машет рукой и исчезает животом вперед, «О» выкатывается, как толстый навозный жук, «Й» прощается, приподняв свою кепочку, «Ж», словно лягушка, прыжками добирается до двери и исчезает за ней. Он берет с полки книгу, наугад открывает ее, и оттуда выпадает только маленькая «е» и тут же прячется за радиатором.
Библиотека с пустыми, оставленными книгами — без заглавия, без автора, без текста. Белые страницы, чистая доска, tabula rasa, и теперь мы все будем записывать на ней, говорила его учительница в первом классе. Он запомнил это странное выражение только потому, что не понимал его. Сейчас его ум снова превратился в tabula rasa, но теперь уже невозможно ничего на ней запечатлеть. Пленка засвечена, и ничего не поделаешь.
Нейрон (
Это радостное (или тревожное) общение нейронов, вспышки, движение ионов, дрожание мембран, аксонов, нейромедиатеров, обмен в синапсах, сигналы, импульсы — веселый, надо сказать, шум… И вдруг, или не вдруг, а постепенно, они перестают общаться друг с другом, обмениваться информацией, шум стихает, все работы в мастерской замирают, лампы гаснут…
Один друг рассказал, как его мать и теща в возрасте восьмидесяти лет почти одновременно стали терять память. Ему ничего не оставалось, кроме как забрать их в Софию и поселить у себя в квартире. Каждое утро начиналось со следующего разговора.
— Кто эта госпожа, откуда? — спрашивала одна из них.
— Да я из этого, как его, ну того, что на море. — Ни своих имен, ни названий городов они не помнили.
— Знаете, я тоже из морского города, какое совпадение! А здесь вы что делаете?
— У меня здесь сын живет с семьей. Приехала к нему погостить. И внучку повидать. А вы?
— А я приехала к дочери, они живут здесь с мужем. И внучку хочу увидеть.
— Надо же, какое совпадение. А сколько лет внучке?
— По-моему, семь или восемь. А вашей?
— Моей столько же. Да вот она на снимке.
— Вы серьезно, госпожа? Это же моя внучка!
Случалось, разговор заканчивался ссорой, но иногда они смирялись с тем фактом, что гостят в одной и той же квартире, у одной и той же семьи и что дочь одной из них является женой сына другой.
А на следующее утро все повторялось снова…
В древних мифах (и новых идеологиях) не рекомендуется оборачиваться назад… Оборотившись назад, Орфей навсегда потерял Эвридику, а жена Лота превратилась в соляной столб. Тех, кто не может забыть прошлое, попросту забирают. Все надо начинать заново, с чистого листа, без памяти. («Звезда коммунизма только взошла. И до нее ничего не было и нет», — декламировал в свое время секретарь партийной организации города Т.)
Как сказал святой Лука, вспоминая жену Лота, надо помнить Содом и Гоморру, огонь, низвергающийся с небес, и не оборачиваться назад. Нужно всем оставаться на своих местах.
Чем-то смахивает на команду полицейского.
Но в чем заключается преступление прошлого? Почему нельзя оборачиваться? Потому что в прошлом кроется опасность? И обращение к нему — грех, который превращает тебя в соляной столб? Апокалипсису предстоит уничтожить именно прошлое. Недостаточно покинуть Содом и Гоморру, каждый бежит от бедствия. Главное условие — забыть их, стереть из памяти, не сожалеть о нем. Жена Лота покинула Содом, но не успела его забыть. Время — это не просто очередная секунда, а целая череда прошлых и будущих провалов, руины, перед которыми, как утверждает Вальтер Беньямин, будет стоять в оцепенении ангел истории. Может, этот ангел истории (Angelus Novus Пауля Клее) и есть, по сути, жена Лота?
Почему она останавливается и оборачивается?
Потому что это по-человечески.
Что она там оставила?
Прошлое.
Но почему именно соляной столб?
Потому что у соли нет памяти. На соли ничего не растет.
В «Нюрнбергской хронике» Хартмана Шеделя, созданной в XV веке, есть иллюстрация. На переднем плане изображены отец с дочерьми. Веселый ангел, который их сопровождает, что-то говорит мужчине. Они уходят из горящего Содома все дальше и дальше. Между ними и пылающим городом женщина в белом повернулась назад. В сущности, она смотрит немного в сторону. Ведь на прошлое, как и на огонь, нельзя смотреть прямо. Ее лицо излучает умиротворенность. На нем нет ужаса, нет страха, нет боли. Все уже превратилось в соль. А старый Лот, как и его дочери, сопровождаемые болтливым ангелом, вообще не замечают ее отсутствия. Они уже забыли о ней.
Не копите богатства, ибо их сожрет моль, или разъест ржавчина, или украдут воры. Но спрячьте свои сокровища в прошлом, где нет моли и ржавчины и куда ворам не добраться, потому что там, где ваши сокровища, там и ваше сердце.
Ничто не успокаивает лучше, чем одинаковые тома энциклопедий в черных, темно-вишневых и коричневых переплетах с разных континентов. Перечень названий можно использовать как мантру против злых сил и времен.
Enciclopedia General llustrada Del Pais Vasco
Enciclopedia de Mexico
Nueva Enciclopedia de Puerto Rico
Diccionario Biografico De Venezuela
Enciclopedia Britanica
The New York Public Library, Oriental Collection
The South in American Literature 1607–1900
Poisonous and Venomous Marine Animals of The World
Nomenclator Zoologicus
Grande Libro Della Cucina Italiana
The Cuisine of Hungary
Book Prices Current (London), 1905–1906
Subject Index of Books Published Before 1880
The Mother of All Booklists
Anonymous and Pseudonymos English Literature
Diccionario Bibliographico Braziliero
Catalogo de la Bibliografia Boliviana
Short-Title Catalogue of Books Printed in England and Scotland, 1475-1640
Catalogue of German Books, 1455-1600
Crime Fiction 1749-2000
Bibliographia de la Literature Hispanics
В Андах до сих пор верят, что будущее у тебя за спиной. Оно приходит неожиданно и устраивается позади, а прошлое всегда перед глазами, оно уже случилось. Люди из племени аймара, говоря о прошлом, всегда показывают перед собой. Идешь лицом к прошлому и оборачиваешься назад к будущему. Интересно, какой в таком случае была бы притча о жене Лота?
Продвигаемся вперед и попадаем в бесконечные Елисейские поля прошлого.
Иду вперед и становлюсь прошлым.
Я снова вижу этот сон. В какой-то библиотеке, в главном зале с высоким расписным потолком, за деревянным столом сидит человек. Лица его не видно: оно за раскрытой газетой. Газета, судя по всему, старая — большого формата, как когда-то давно. Я иду к этому человеку. Меня окружают лица — мужские и женские, они поворачиваются ко мне (во сне я вижу только лица). Они мне откуда-то знакомы, но имен не помню. Уверен, чувствую, что за всеми нами следят. Эта сцена очень важна. На первой полосе — заголовок, написанный большими буквами… никак не могу его прочитать. Я приближаюсь, но во сне путь удлиняется, мне все труднее двигаться, я словно в чем-то липком… или просто боюсь оказаться рядом… Во-первых, мне страшно узнать, что написано на первой полосе, хотя я и так знаю, что там (все статьи в газете знаю наизусть). А во-вторых, я боюсь, что, когда подойду к мужчине, он опустит газету и я увижу собственное лицо.
Бывают дни, когда вроде все в порядке, я даже могу писать, помню города и номера гостиниц, где бывал, ум чист, как дождевая вода…
Но потом снова все мутнеет, заволакивается туманом, приходят какие-то люди, чьих лиц не видно, передвигаются по комнате, говорят без умолку, угрожают сделать меня счастливым… Потом я уже ничего не помню, сижу, уставившись в одну точку, и нет никаких сил перевести взгляд…
В Бруклине я стригусь у таджика Джани. Он беспрестанно напевает песни Фрэнка Синатры, и когда берется за бритву, чтобы обрить мне шею, я испытываю животный страх, что сейчас меня зарежут, как ягненка. Потом Джани откуда-то достает невозможно горячее влажное полотенце, покрывает им мое лицо и оставляет на некоторое время, прижимая сверху… Такой вот полузадохшийся и недорезанный, под конец опрысканный лавандовым одеколоном, я открываю глаза, чувствуя себя воскресшим, и даю чаевые… Больше, чем обычно, — откупные за то, что остался жив. Выйдя из салона, тороплюсь сделать в блокноте запись о запахе одеколона как напоминание о стрижке. У каждого есть свое воспоминание и страх, связанный с парикмахерской.
На нью-йоркских улицах витает особый устойчивый запах гниющих листьев гинкго билоба. Заношу в блокнот и этот запах… Гинкго билоба в Нью-Йорке. Интересно, что сохранилось в памяти этого дерева, которое помнит последние дни динозавров, этих движущихся (и падающих) небоскребов доледникового периода. А наряду с ними и падение настоящих небоскребов — непомерная, ужасная память. «Вот теперь понятно, почему тебя преследуют кошмары, — говорю себе. — Потому что уже столько лет ты поглощаешь гинкго билоба против забывчивости, а ведь растение помнит ужасные вещи».
Каждый день я езжу из Бруклина в Нью-Йоркскую библиотеку, что на пересечении Пятой авеню и Сорок второй улицы.
Постепенно я запоминаю все подробности пути. Выход к Манхэттенскому мосту, вдали статуя Свободы, торцы стен, трубы, водонапорные башни, многочисленные террасы на крышах с развешанным на них бельем. Все это мелькает перед глазами, прежде чем поезд метро снова входит в тоннель. Я выхожу на Таймс-сквер, на минуту останавливаюсь, читаю все рекламные баннеры, словно первые полосы сегодняшних газет. Баннеры — это новые газеты. Интересно, что пишут? Какие-то чудовища, возвращение в будущее, блокбастеры, пугающие концом света, кредиты, часы… Явно не жди ничего хорошего. Шагаю по Сорок второй под аккомпанемент сирен пожарных и полицейских машин, совсем как в кино. Вхожу в Брайант-парк, огибаю зеленые столики и стулья под высокими чинарами, окидываю взглядом Крайслер-билдинг, этот вертикальный символ города в стиле Сецессиона, и вваливаюсь в прохладную пещеру библиотеки, словно в другое время. Надежное убежище времени.
По радио сообщили, что в июле в пустыне выпал снег. Я тут же представил себе сфинкса в снежной шапке. Как когда-то писал Оден, снег издевается над статуями. Интересно, каково верблюдам в снежной пустыне? Наверняка лихорадочно роются в глубинах памяти, чтобы понять, что делать в таких случаях, но безуспешно: генные клетки не сохранили ничего подобного.
Говорят, в конце времен сезоны перемешаются.
Мне приснился сон, из которого я успел удержать одну фразу: «Невинное чудовище прошлого».
Сон растаял, осталась фраза.
Реконструкции становятся все более жестокими, более аутентичными. Одна из самых популярных на Балканах — автомобильная прогулка по улицам Сараева на машине Франца Фердинанда — Graf & Stift Phaeton, черной, с четырехцилиндровым двигателем. К ней прилагается и соответствующая одежда: белая рубашка престолонаследника, мундир, сабля, маршрут, остановки, роковая ошибка водителя — все как в тот самый день.
«Не стой безучастно, войди в историю! Превратись на час в Гаврилу Принципа или Франца Фердинанда в Сараеве 1914 года!»
Организаторы, впрочем, связанные с городской властью, планируют что-то особенное в сам день убийства — двадцать восьмого июня по новому стилю. Нечто невиданное и сверхреалистичное. К тому же грядет круглая годовщина начала Первой мировой войны. В качестве статистов привлекли тысячи граждан, которые в соответствующих одеждах уже целую неделю разгуливают по улицам города. Столь детальная реконструкция по сохранившимся архивным фотографиям заранее обсуждалась с историками из местного университета. Но все равно чего-то не хватает, не чувствуется угрозы. Все-таки это не просто прогулка высочайшей особы в прекрасный июньский день, не парковое увеселение… Наконец-то должна начаться война… Организаторам даже удалось разыскать какого-то очень дальнего родственника, наследника династии благородных кровей… Без этого никак…
На роль Гаврилы Принципа проводят специальный кастинг среди молодых сербов с анархистскими убеждениями, безработных и готовых на все. Между тем выясняется, что вновь разрешили деятельность движения «Черная пантера», в котором в свое время состояли террористы. В конце концов выбрали одного юношу, вручили ему «Браунинг М1910» — маленький, плоский, удобный, легко помещающийся в кармане и, разумеется, снабженный холостыми патронами, чтобы прозвучал выстрел.
Наступает двадцать восьмое июня. На улицах собирается весь город. У кого-то пригласительные билеты, кто-то собирается смотреть с балкона. Мальчишки забираются на деревья. Поразительное сходство с тем далеким двадцать восьмым июня 1914 года. Даже облака такие же, как отметят позже, сравнив снимки обоих лет. Дует легкий ветерок, носит по аллеям облетевшие цветки липы. Статисты во фраках и цилиндрах чувствуют себя свободно, раскованно, нетерпеливо ждут начала представления. Женщины, тоже одетые по моде той ушедшей безвозвратно эпохи, с гордостью поправляют шляпы — огромные, как гнезда аистов…
Эрцгерцог выезжает на своем четырехцилиндровом черном Graf & Stift Phaeton. Все так же, как тогда: кортеж из трех автомобилей трогается с места. Первая неуспешная попытка подрыва, остановка в ратуше, где взволнованный эрцгерцог дрожащим голосом говорит: «Мы приехали сюда как гости, а нас встречают бомбами». Затем он едет в больницу навестить раненых. Автомобили сбиваются с дороги и долго крутятся на месте, пытаясь развернуться у Латинского моста. Как раз в этот момент Таврило Принцип пьет пиво в корчме. Он уже отчаялся, но вдруг видит, что жертва сама явилась к нему. Он выхватывает пистолет, подбегает к автомобилю, который не может справиться с разворотом, словно неповоротливый жук, и стреляет в эрцгерцога.
На белой рубашке эрцгерцога расплывается красное пятно, течет кровь. Это выглядит настолько реалистично, что толпа замирает. Никто не смеет аплодировать. Супруга эрцгерцога София сползает к ногам Франца Фердинанда, но на нее никто не обращает внимания. Именно так записано в истории. Но террорист ведет себя как-то странно. Он будто не верит в случившееся. По сценарию после безуспешной попытки застрелиться ему полагалось проглотить цианистый калий, но, кажется, он проглотил язык. В центре Сараева повисает гробовая тишина. Что-то сломалось во времени: как в замедленной съемке, Гаврило Принцип замирает с пистолетом, дуло которого еще дымится. Толпа на мгновение застывает в безмолвном ужасе, прежде чем наброситься на террориста и растерзать его. Ветер стих, и ничто не способно нарушить тишину. Какой-то мальчишка падает с ветки на землю, но не смеет разреветься, и никто не спешит ему на помощь. На секунду я подумал, что смотрю спектакль под открытым небом в театре Демби, трагикомедию дель арте.
В этот момент из груди эрцгерцога вырывается хрип, кровь брызжет во все стороны. Человек и вправду умирает.
Картина оживает. Стража набрасывается на Гаврило Принципа, то есть актера, изображающего Гаврило Принципа, но это уже не имеет никакого значения. Действие продолжается. Пистолет стреляет еще раз, и пуля, теперь уже холостая, попадает в живот одному из стражников. И тогда толпа бросается к убийце, чтобы его растерзать. Начинают выть сирены полицейских машин, карета скорой помощи пытается пробраться к раненым. Испуганные кони сбрасывают полицейских и топчут в суматохе несколько дам в шляпах. Наступает неимоверный хаос, никем не срежиссированный.
Никто так и не смог объяснить, как вроде холостые патроны вдруг оказались боевыми. Конечно, раз в сто лет и незаряженное ружье стреляет, как утверждают в этих краях, но кто знает…
Сразу же приходит нота протеста от австрийских служб по поводу убийства их соотечественника и наследника эрцгерцога. В европейской прокуратуре заводят дело против организаторов реконструкции, требуя арестовать всех причастных и запретить анархистское движение «Черная пантера». Местным жителям не нужно особого приглашения, так что несколько сербских компаний и представительств разгромили до основания.
Европа оказалась на волоске от второй Первой мировой войны.
Что-то произошло… что-то изменилось…
Я слышу медленную поступь, тяжелое дыхание. Раньше так не было, раньше ощущался ритм, мелодия танца, легкое движение.
Сквозь листья деревьев прокрадывается утомленный свет — вчерашний, а может быть, оставшийся еще с тех пор, с того давнего времени. Что-то упорно просачивается, капает, оседает, что-то оставшееся от прошлых лет.
Чувствую во рту вкус пепла, веет чем-то горелым. Так пахнет горящая стерня или деревья в лесу, уничтоженные пожаром…
Что-то изменилось, потому что все как-то не так…
Пальцами ощущаю другую кожу — холодную и шершавую. Раньше она была теплой и гладкой, живой кожей человеческой руки, а сейчас напоминает сброшенную змеиную кожу.
Гуляешь себе в жаркий августовский день по лесу и вдруг осознаешь, что откуда-то доносится смрад разлагающегося трупа. Наверняка трупа какого-то животного, но все же трупа…
Что-то начало портиться, разлагаться, темнеть и остывать… Я ощущаю это всеми органами чувств.
Все меняется…
А что, если время остановилось? Как это понять? Часы перестанут отсчитывать его? Или перестанет меняться дата на календаре? Вряд ли, ведь они не питаются временем…
А кто тогда им питается?
Разумеется, все живое. Кошки, коровы, пчелы и водяные змеи, репейник, ястребы и мыши, белки, дождевые черви и винные мошки, киты и красноперки — все, кто бегает, плавает, карабкается по деревьям, пробирается тихо, растет, размножается, стареет и умирает. Только они питаются временем… А мы питаем его.
Черт побери, мы обязаны почувствовать, если время умрет.
И снова спешу к полкам с книгами — убедиться, что мир все еще цел и упорядочен. Вот она, Первая мировая, заключенная в двенадцати одинаковых томах какой-то энциклопедии в красном переплете. А вот и холодная война, навсегда похороненная в трех серых томах большого формата. Уже не страшна испанская Гражданская (спит спокойно на верхней полке), как и Вторая мировая — она расположилась на двух полках. Как сказал Маларме, все в мире существует для того, чтобы завершиться некоей книгой. Если задуматься, не такой уж и плохой конец.
Сижу в читальном зале «Роуз Мейн». Надо мной плывут облака в стиле Веронезе. Я нарочно устроился рядом со стеллажом с исторической литературой. Для прикрытия взял первый том энциклопедии, посвященной холодной войне, издания 2008 года, от «А» до «Д». Я считаю себя вправе рассказывать фронтовые истории этой войны, так как мы играли в нее в детстве. Перелистываю энциклопедию и, как шпион, тайком поглядываю на людей вокруг. О чем читаешь, тем и становишься. Передо мной сидит человек, в котором я сразу распознаю бездомного. Всегда ощущал необъяснимую близость с такими людьми. На нем болоньевая куртка (у меня есть подобная) большего, чем надо, размера, шапка, из-под которой торчат наушники. В читальне тепло, но ему так удобно: все при нем, он готов уйти, как только погонят. Мне хорошо знакомо это чувство возможной вины.
На столе слева от него груда книг. По сути, он один из немногих в зале, кто действительно читает. Остальные роются в телефонах, ведут переписку, ожидая, пока закончится дождь. Библиотека — это убежище, теплое сухое место, открытое для всех. Несколько лет назад пытались запретить вход бездомным, но потом отказались от этой идеи. Я сгораю от любопытства: что же он читает? Встаю, делаю вид, будто ищу что-то на соседних полках, и слегка поворачиваюсь к нему. Сверху лежит толстая и довольно-таки потрепанная «Хроника варваров». Под ней (успеваю прочесть на торце) — «Краткая история Индии», а рядом… Не может быть — Гаустин, «Избранное»! Невольно протягиваю руку, бездомный поднимает глаза, и только тогда читаю правильно: «Августин». Конечно же! (Почти уверен, что секунду назад там было написано «Гаустин».) Тут же приношу свои извинения. Бездомный пристально смотрит на меня, потом снова склоняется над книгой: каким-то альбомом с огромными испанскими домами XIX века.
Несколько лет назад я заметил, что начал терять слух. Мне предложили маленький слуховой аппарат, пообещав, что он вернет мне песни дроздов по утрам и звуки цикад летними ночами. Но это оказалось неправдой. С его помощью я слышал все так, словно включил старую граммофонную пластинку: с легким металлическим отзвуком и потрескиванием. Саундтрек вчерашнего мира.
Во время войны тоже пели птицы. Я думаю об этом, слушая «Квартет на конец времени» Оливье Мессиана, написанный и исполненный впервые в январе 1941 года в лагере для французских военнопленных. Я увеличил звук до предела. В начале квартета Мессиан использует слова из Апокалипсиса об ангеле, который провозгласил конец времени. Во время исполнения «Квартета» шел холодный дождь, концерт проходил под открытым небом, но никто из лагерных охранников не сдвинулся с места. Необычная комбинация: фортепиано, кларнет, скрипка и виолончель — именно на таких инструментах играли в лагере музыканты…
Первая часть, «Хрустальная литургия», начинается утренним пением птиц. Кларнет имитирует пение дрозда, а скрипка вступает после него пением соловья — бесконечным, повторяющимся, одновременно сладкоголосым и тревожным и в то же время напряженно-спокойным.
Во время войны тоже пели птицы. В этом-то и ужас… И вместе с тем утешение.
Екклесиаст учит нас, что всему свое время — для всего своя пора. И вдруг в последней главе своей Книги провозглашает конец времени. В Откровении Иоанна говорится: «И видел я другого ангела, сходящего с неба… В руке у него была книжка раскрытая. И поставил он правую ногу свою на море, а левую на землю. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед…»
Так что, когда мы говорим «проглотил книгу вместе с обложкой», где-то звучит эхо и Его голоса.
(Помнится, в молодости, будучи заядлым читателем, я однажды сжевал одну страницу уже не помню какой книги, кажется сборника стихов — там меньше типографской краски. Она начала горчить уже во рту.)
И именно тогда ангел возвещает, что времени уже не будет. Но не о конце мира он говорит, а о конце времени.
И откроются клетки дней, и все времена соберутся в одно…
Вся моя жизнь как бы сшита из других жизней. И та жизнь, которую я живу сейчас, тоже чья-то, не знаю чья. Иногда я чувствую себя чудовищем, собранным из разных времен. Сижу в чужом городе под вой сирен пожарных машин, будто он всегда объят пламенем. Провожу все свое время в библиотеке этого города, в холодной читальне под нарисованным небом, обложившись энциклопедиями со всего мира — в красных обложках с золотыми буквами. Читаю старые газеты и разглядываю лица людей. Все время боюсь, что вот сейчас появится кто-то и, оглядевшись, направится прямо ко мне…
Каждое утро я прихожу в библиотеку, библиотеку мира. Заказываю все газеты, вышедшие в один и тот же день 1939 года. Мне там все знакомо, я там уже был, сидел в пивнушке на Пятьдесят второй, мок под дождями той осени. Газета — всего лишь портал. Прошлое с часовым механизмом, который обязательно нужно обезвредить, скрывается в мелком и незначительном. Где-то там, среди сообщений о сезонных скидках и статей о противогазах в немецких школах с большой фотографией на третьей странице «Нью-Йорк таймс» (все ученики одной гимназии, построенные перед зданием школы, держатся за руки. Их лиц не видно из-за надетых противогазов). Я посмотрю, что предлагают в киносалонах и вечерних заведениях, посижу в баре «Чинзано» на тридцать седьмой странице, включу новый радиоприемник «Эмерсон» без электропроводов и антенн, всего за 19.95 доллара, и послушаю последние зарубежные новости. Останусь на ночлег в маленьких объявлениях о комнатах внаем в Нижнем Манхэттене и буду рассматривать лица людей, появившихся в вечерних светских хрониках. Нельзя ничего пропускать, именно там триггер в последний августовский вечер… Твой Г.
Я стою у окна с письмом в руке, одновременно отправитель и получатель, читаю и думаю, что мир всегда чуть-чуть отстает от первого сентября. Он все еще в конце лета, с рекламами в газете на фоне далекого гула еще не начавшейся войны… Мир проживает вторую, послеполуденную половину дня, когда удлиняются тени под исчезающим солнцем до того, как наступит вечер и опустится мрак.
Пока ты помнишь, прошлое стоит в стороне. Ты как будто разжег костер посреди ночного леса. Вокруг бродят демоны и волки, звери прошлого сужают круг, но все еще не смеют переступить черту. Аллегория прозрачна. Пока огонь памяти горит, ты — хозяин. Как только он начнет затухать, вой усилится и звери подползут ближе. Это свора прошлого.
Чем меньше памяти, тем больше прошлого.
Незадолго до конца времена перемешаются. Ибо клетки открыты и все твари выползут наружу… «Если не будет дней, где нам жить?» — спрашивал один поэт… Как же его звали? Но дней нет. Календарь исчез. Есть только один день и одна ночь, и они повторяются бесконечно…
Я помню, чтобы постоянно удерживать прошлое в прошлом…
Мне семь лет… Мы приехали в другой город погостить. Там какой-то праздник. Везде толпы людей, мне не выбраться. Все толкаются, наступают на ноги, выплевывают шелуху от семечек прямо мне на голову. Я хватаюсь за штанину отца, потом выпускаю ее из рук. Мы подходим к какому-то тиру, но и там я ничего не могу рассмотреть… Не помню, сколько я так простоял, но когда обернулся, увидел, что отца с матерью нет. Они исчезли. И что теперь?.. Как это?.. Отец повел Гензель и Гретель на прогулку в незнакомый лес… Когда они обернулись, отца не было…
Я рванулся вперед, бегу, кричу… Улицы полны людей, время послеобеденное. Люди возвращаются с работы. Останавливаю женщину возраста моей матери, плачу, говорю, что потерялся. Не помню ни улицы, ни номера дома, где мы остановились. Помню только, что дверь зеленого цвета… «Да, но они все зеленого цвета, — отвечает мне женщина. — Извини, малыш, я тороплюсь. Иду с работы. Спроси у кого-нибудь еще». Спрашиваю другую женщину, мужчин вообще не трогаю. Такая же картина: тороплюсь, малыш, спроси у милиционера, он должен быть где-то здесь, не бойся… Уже темнеет, по улице со свистом проносятся машины, никто не обращает на меня внимания, из носа потекла кровь… И вдруг какая-то рука хватает меня, потом громом отдаются в голове два подзатыльника… Я спасен.
Мне шесть лет, моему брату — четыре. Мы стоим на сельской площади перед памятником какому-то партизану. На нас короткие штанишки, на ногах сандалии. Но волосы длинные — как у битлов (я — Джон, брат — Пол). Снимок сделан отцом за несколько минут до того, как нас поведут (в сопровождении сельского милиционера) к деду Петре — тот по приказу сельского старосты должен нас постричь наголо. То же самое ждет и отца, который мало того что отрастил волосы, так еще и отпустил усы. В селе нет парикмахерской. Дед Петре по очереди усаживает нас на пень. Рядом пасется осел. Я уныло смотрю, как с моей головы падают русые пряди, и молчу. Не смею даже разреветься, потому что боюсь милиционера. Возможно, раз запрещено ходить с длинными волосами, то и реветь нельзя…
Наконец все трое — мы с братом и отец, обритые наголо, словно заключенные, опрысканные дедом Петре дешевым одеколоном, спешим домой… «Только посмейте зареветь», — сквозь зубы предупреждает нас отец, почувствовав, что мы еле сдерживаем слезы.
Строуберри филдс форева.
Я старею. Все больше отдаляюсь от Рима детства в далекие пустые провинции старости, откуда нет возврата. И Рим уже не отвечает на мои письма.
Прошлое существует где-то в виде улицы или дома, который ты ненадолго покинул, всего на пять минут, и очутился в незнакомом городе. Говорят, что прошлое — чужая страна. Глупости. Прошлое — моя родина. Будущее — чужая страна, полная чужих лиц. Я не хочу туда…
Позвольте мне вернуться домой. Мать просила не опаздывать…
Мне года три. Я стою босиком на теплой земле в саду, где цветут розы. Держу мать за руку и рассматриваю цветок в упор, так как он с меня ростом. Это единственное, что я помню. Первое и последнее.
Ни одно время не принадлежит тебе, ни одно место не является твоим. То, что ты ищешь, не ищет тебя, то, что снится тебе, не зовет тебя в свой сон. Ты знаешь, что потерял что-то свое в другом месте и в другое время, и потому ищешь его в чужих комнатах и снах. Но если окажешься в нужном месте, время будет другим. А если будешь в правильном времени, место будет иным.
Неизлечимым.
Романы и рассказы предлагают ложные утверждения о существовании порядка и установленных форм. Будто некто держит в руках все нити действия, знает последовательность и развязку, какая сцена за какой следует. По-настоящему смелой книгой, смелой и вместе с тем безутешной, можно было бы назвать ту, в которой все истории — происходившие и не происходившие — вертятся вокруг нас по законам первичного хаоса: кричат и шепчут, умоляют и хихикают, встречаются и расходятся в темноте. Конец романа все равно что конец света, лучше бы его отложить.
Смерть зачиталась и забыла, что хотела делать. И волосы ее покрылись ржавчиной. Это могло бы стать сюжетом для гравюры Дюрера или деталью полотна Босха.
Я всегда с неприязнью относился к концу. Я не помню концовки ни одной книги, ни одного фильма. Интересно, существует ли такой диагноз: невозможность вспомнить финал чего бы то ни было. И зачем вообще его помнить (как правило, он известен заранее).
Я помню только начало.
Помню, как в течение многих лет я рано ложился спать… Помню, как в село впервые привезли лед и отец повел меня к цыгану… забыл, как его звали. Помню ужасную метель и как горела свеча у нас дома… Свеча горела на столе… Помню, как я в саду смотрел розе прямо в лицо… Я ростом с розу… Помню, как лежу в мокрой шинели в окопе во время какой-то войны и курю короткие крепкие сигареты. Как сижу в пивнушке на Пятьдесят второй улице, испытывая неуверенность и страх… Или как застегиваю сандалии, как поднимаю свой щит и он сияет на солнце…
Говорят, что моя жизнь была совсем иной. Я соглашаюсь, чтобы никого не раздражать. Но иной жизни у меня нет.
Уже не помню, я придумал Гаустина или он меня. Существовала ли когда-нибудь клиника для лечения прошлым, или это была просто идея, заметка в блокноте, а может, случайно попавший мне в руки обрывок газеты? И нахлынуло ли уже прошлое, или этому еще предстоит произойти завтра…
Войско уже построено и замерло в ожидании.
Первые выстрелы сделают с корабля Schleswig-Holstein по военным складам на полуострове Вестерплатте под Данцигом. К этому готовились давно, ждут только определенного момента, какой-то годовщины. Все будет воссоздано точно по часам. Немного спорили насчет минут: одни утверждали, что начало планировали на 4:44, а другие — что на 4:48. Первым так же падет польский сержант Войцех Найсарек. Самолеты люфтваффе поддержат нападение с воздуха. Несколько подводных лодок дежурят в Балтийском море…
Я знаю, что случится. Полуторамиллионная армия подчинится одному-единственному выстрелу и… Танки ринутся вперед, сминая деревья, с этой старой посудины полетят снаряды, раскроются тщательно спрятанные пулеметные гнезда и начнут поливать огнем. Первое тело будет разорвано, а-а-а, кто-то заменил холостые патроны настоящими, боевыми. С другой стороны прилетит ответ… Завоют обезумевшие лисицы, взлетят в воздух испуганные вороны, раскрасят небо сигнальные ракеты — все готовилось, ожидало своего часа, чтобы начаться…
Откуда-то мне известно, что в первый день погибнет всего двадцать человек: четверо с польской стороны и шестнадцать с немецкой. А под конец — миллионы…
Самая грандиозная военная реконструкция в реальных масштабах с участием полутора миллионов статистов, солдат вермахта, расположенных по всей границе с Польшей, длина которой составляет 1600 километров, с участием 62 дивизий (54 из них в боевой готовности), 2800 танков, 2000 самолетов (старые юнкерсы и «щуки» починили), спрятанные в лесу артиллерийские орудия ждали подлодки, линкоры, флотилии эсминцев, флотилии торпедных катеров.
Мы повторяем эту войну, чтобы она никогда больше не повторилась. Стоит только кому-то эту фразу по радио, и все завертится снова.
Завтра было первое сентября.
ЖГМЦЦЦРТ №№№№ККТРРПХ ГГФПР111111111…ВНТГ ГВТГВНТГГГГ777 РРР…………………………
Для того, кто любит мир прошлого, эта книга будет нелегкой. В ней в некоторой степени происходит прощание с мечтой о прошлом или, скорее, с тем, во что пытаются его превратить. Также, в некоторой степени, она прощается и с будущим.
Путь к этому роману пролегал через разные места и убежища.
Я благодарю Cullman Center, New York Public Library, где я провел десять месяцев в 2017–2018 годах в приятном чтении и ведении заметок.
Благодарю также Literaturhaus Zürich за любезное приглашение в 2019 году, что дало мне время и глоток воздуха, чтобы писать.
Человек полагает, что пишет в одиночестве, но это не так. В уме он непрерывно ведет разговоры с другими людьми и книгами. Я выражаю свою благодарность всем им; вероятно, вы легко обнаружите в романе свидетельства этих заочных реплик.
Я благодарен Гаустину, который постоянно находился где-то неподалеку. Благодарю всех, с кем я обсуждал идеи в процессе написания романа, и своих первых читателей: Бойко Пенчева, Ивана Крыстева, Надежду Радулову, Димитра Ненарова, Божану Апостолову, Анджелу Родел, Галину Тиханову…
В связи с исследованиями, особенно в одной из глав, связанных с Референдумом о прошлом, выражаю искреннюю благодарность Хеле Далгор, Мари Врина-Николов, Марии Вутовой, Хенрике Шмид, Магде Питлак, Ярославу Годуну, Хелан Нуйман, Бориславе Чакриновой, Джузеппе Дель Агата, Веселину Вачкову, Маринеле Липчевой и Мартину Вайсу.
Благодарю также Wissenschaftskolleg Berlin, где в конце високосного февраля 2020 года я закончил книгу. Там я вел полезные и приятные беседы с друзьями и коллегами, такими как Эфраин Кристал (Борхес незримо присутствовал рядом все время), Вольф Лепенис, Торстен Вилхельми, Барбара Штольберг-Рилингер, Катарина Бигер, Даниэль Шонпфлуг, Стоян Попкиров, Лука Джулиани, Давид Мотадель, Феликс Кёрнер…
Я благодарен Божане Апостоловой, которая твердо отстаивала рукопись романа, как и всех моих предыдущих книг, изданных «Жанет 45».
Я благодарю Недко Солакова, Лору Султанову и Христо Гочева, которые работали над изданием романа.
Благодарю своих родителей за терпение и любовь, с которыми они ждали выхода романа и переносили все тяготы моего отсутствия.
В конце, как всегда, я выражаю благодарность тем, кто был рядом и терпел меня, пока я писал этот роман: Биляне, которая всегда читает и редактирует, и Рае, критически и всепрощающе относящейся к моим работам. Как она говорит: «У твоих героев нет имен, чтобы ты не забывал их». И она, как всегда, права.
Благодарю всех, кто однажды после полудня решит укрыться в убежище этой книги.
Пер. А. Сергеева.
В одной из пивнушек сижу
На Пятьдесят второй,
Неуверенность, страх…
(Пер. с англ. А. Глебовской.)
«Мы должны любить друг друга или умереть» (
«Говорю тебе, говорю тебе, говорю, мы должны умереть» (
Канатная дорога (
«Потому что она длинная с обоих концов» (
Пер. В. Станевич.
Речь идет о цитате из проповеди Джона Донна, которая стала эпиграфом к роману Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол»: «Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий — часть континента; и если море смоет утес, не станет ли меньше вся Европа, меньше — на каменную скалу, на поместье друзей, на твой собственный дом. Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством». (Пер. А. Нестерова.)
Герой вспоминает стихотворение болгарского поэта П. Яворова «В час голубого тумана».
Строчка из стихотворения X. Смирненского «Цветочница». Пер. С. Режского.
Речь идет о ярком представителе болгарского модернизма, поэте Гео Милеве (1895–1925).