© Силлов Д., Оболенская Л., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Я смотрю в окно.

Вернее – на свое отражение в нем, наложенное на осенний пейзаж.

Расплывчатое отражение, похожее на привидение мертвеца в багряно-желтом саду, где каждое дерево стоит примерно как одна человеческая жизнь.

Хотя нет.

Жизнь стоит дешевле.

Сегодня мой муж сказал, сколько стоит моя.

– Ты мне обходишься слишком дорого, хотя твоя жалкая жизнь не стоит и одного дерева из этого сада, – бросил он, застегивая на запястье браслет золотого «хубла».

Потом он ушел, в ярости хлопнув дверью.

Дверь выдержала удар. Жалобно звякнувшие часы, которыми он задел за косяк, – не знаю. Ничего страшного. Если что, он купит и новые часы, и новую дверь, и новую жену, рыдающую в подушку.

Я знаю, сколько стоит один дуб сорта «мидзунара», привезенный из Японии и прижившийся в нашем не всегда приветливом климате. Это очень дорого. Новая жена обойдется ему гораздо дешевле.

Правда, для этого придется куда-то деть старую…

Подушка – замечательное изобретение человечества. Изначально созданная для комфортного сна, она помогает отгородиться от мира, порой яростно кричащего тебе в уши. Упала на кровать, накрыла голову подушкой, прижала ее руками, чтоб не отняли, – и все. Есть только ты – и темнота за плотно сжатыми веками, которая не хлещет словами по душе так, что та рвется на части.

А еще в подушку можно плакать. До тех пор, пока слезы не закончатся. А потом пойти в ванную и долго смотреть на свое отражение в зеркале, невольно кривящееся от отвращения к самой себе.

Рот, изуродованный размазавшейся помадой.

Глаза как у панды из-за расплывшейся туши.

Волосы веником во все стороны…

Муж прав. «Мидзунара», который красив всегда, в любое время года, не случайно стоит дороже того, что я вижу в зеркале все чаще и чаще…

Домашний халат падает к моим ногам, смятый в тряпку, как мое настроение. Смотрю на свое отражение. Если отрезать голову, будет ничего так. Как Ника Самофракийская, с руками, но без крыльев – крылья давно отвалились вместе с розовыми очками.

Но фигура осталась.

Длинная шея, высокая грудь. Талия, может, широковата, но для таких ног – в самый раз. С детства занималась бегом, так что даже сейчас, когда влезаю в мини-юбку и встаю на каблуки, у самцов капает слюна из глаз, а их самки готовы вцепиться в мои бедра зубами, стараясь прогрызть мясо до кости.

Я не топ-модель, о ребра которых можно стирать белье, а ногами играть в хоккей.

Я та, кто природой создана для постели, и знаю это.

Для постели с любимым…

С нелюбимым я буду как греческая статуя, твердая и холодная. Ничего не могу с собой поделать.

С Максом я сначала была точно жаркое солнце, а сейчас он лишь отбивает о мрамор моего тела свое эго и самолюбие. Но его все равно тянет ко мне – так нищий возвращается к музею снова и снова, запав на статую у его входа и понимая, что нет на свете силы, способной оживить ледяной камень…

Струи воды мягко ложатся на мою голову и плечи, теребят всклокоченные волосы, нежно смывают с лица засохшие слезы. Тропический душ, дорогая ласка, купленная за немалые деньги.

Можно воображать, что вода – это твой настоящий друг, дарящий нежность и понимание…

А можно принять, что это всего лишь дорогущая элитная сантехника с набором массажных режимов, просто хорошо выполняющая свою работу. Так постепенно понимаешь, что в этом мире нежность, понимание, любовь – это лишь товар, причем не факт, что если заплатишь за него дорого, получишь то, на что рассчитывал.

В отличие от элитной сантехники, которая честно отрабатывает вложенные в нее средства…

Выхожу из жарких объятий воды, закутываюсь в мягкое полотенце. Богатые тоже плачут, но богатым плакать комфортнее. Дорогие вещи напоминают о том, что у тебя есть куда убежать от горя, есть где и как забыться.

Бедным, наверно, сложнее.

Я уже не помню, каково это – быть бедной.

Заставила себя забыть…

Падаю на кровать, сбрасываю с нее подушку, измазанную тушью и помадой. На кровати много других подушек, чистых и хорошо взбитых, спасибо домработнице-филиппинке. Хорошо бы так же сбросить с себя воспоминания о последних месяцах, когда Макс стал другим. Жаль, что они намного тяжелее, чем подушка.

Беру смартфон, тянусь пальцем к иконке с изображением луны и звезд. Палец замирает на полпути. Зойка и впрямь похожа на красивое звездное небо, где сияющие планеты сделаны из силикона. Иногда я думаю, что если из Зойки выкачать все, что она в себя вкачала, то от нее останется нечто, похожее на тощее пугало в шмотках от-кутюр.

Но это я, наверно, от зависти, так как сама вряд ли когда-нибудь решусь на подобное. Зойка и правда выглядит отпадно. Ее хирург – просто доктор Франкенштейн. Я видела Зойкины фотки десятилетней давности – до того, как она их сожгла вместе с планшетом, где те хранились.

Думаю, она правильно сделала.

Прошлое, о котором ты не хочешь помнить, нужно выжигать из памяти. А потом, смахнув все еще теплый пепел, можно придумать новые воспоминания, убедив себя, что именно они настоящие. Зойка говорит, что у нее есть психотерапевт-гипнотизер, который умеет делать такие фокусы. Я ей верю, так как моя подруга твердо убеждена, что всегда была похожа на звездное небо, от взгляда на которое у мужиков кружится голова и дыхание становится как у астронома, только что открывшего новую планету.

Закутываюсь в одеяло, согреваюсь.

Гляжу на картину в дорогой резной раме.

На ней Макс в форме офицера времен Наполеоновских войн и я, держащая его под руку, в старинном платье с кружевами и дурацким белым зонтом. Эту картину мне подарил Макс год назад. Точнее сказать, привез и повесил на стену.

– Это тебе, – сказал.

Рот – до ушей.

Счастлив.

Ну а я что? Тоже рот до ушей. Типа, всю жизнь мечтала об этой мазне в позолоченной раме. Безвкусная поделка, как и моя жизнь с Максом. Громоздкая, вычурная, нелепая, неестественная.

Но нужная.

Картина закрывает трещину в штукатурке, появившуюся в результате усадки фундамента дома. А я закрываю трещину в нашем с Максом бизнесе, которая уже несколько месяцев из-за него грозит превратиться в глубокий разлом, от крыши до фундамента.

Так сложилась жизнь, и теперь мы с ним связаны, словно два тонущих судна. Разорви цепи, стягивающие прохудившиеся борта, – и потонут оба. Потому наш союз, скрипящий гнилыми досками, все еще плывет по грязным волнам, тоскливо позвякивая ржавыми испорченными оковами, которые люди не случайно назвали браком.

Хотя, конечно, есть в том союзе и один светлый лучик, пробивающийся сквозь унылые грозовые тучи.

Секс.

То, что я умею делать хорошо даже тогда, когда не хочу этого делать. Разум кривится в гримасе отвращения, тело холодное и твердое как камень, но какая-то третья составляющая меня, которой нет названия, все равно заставляет и разум, и тело отвечать грубым домогательствам Макса, которому нужен просто сосуд для слива напряжения.

Иногда нужен.

В последнее время все реже и реже.

Но когда он падает ко мне в постель и начинает грубо ощупывать, как цыган, выбирающий лошадь на рынке, от этих движений, которые язык не поворачивается назвать лаской, проклятая третья составляющая заставляет меня выгибаться навстречу им, подчиняя себе и мое тело, и мой сопротивляющийся разум.

Я усмехаюсь своим мыслям.

Кто-то мудрый сказал, что женщины сотканы из противоречий.

Это точно про меня.

Там хочу, тут не хочу, в результате под утро простыня насквозь мокрая, и даже порой разорвана местами, а мы оба лежим на кровати спина к спине и думаем каждый о своем. Зойка говорит, что это такая у нас любовь. Типа, одна из ее форм. У других и такой нет. Глупость, конечно, но сейчас, в теплом, мягком коконе внутри одеяла мне кажется, что, возможно, она в чем-то и права.

Кстати, Зойка. Лучшая подруга, с которой самое время помурлыкать о своем, о женском. Протягиваю руку, вновь беру смарт, тычу в иконку с луной и планетами.

– Привет, звездное небо!

– Привет, солнечный зайчик!

Зойка в полной боевой раскраске и, похоже, чем-то взволнована.

– Я не вовремя?

Подруга открывает рот, чтобы ответить, но ее прерывает резкий звонок в дверь.

– Я перезвоню, – быстро говорит Зойка и отрубается.

Понятно.

Очередной хахаль пожаловал.

Подругу можно понять…

Ей скоро тридцать: это уже не звоночек, если нет семьи, а набатный колокол – в голове некоторых девушек, разумеется, – который навязчиво и хрипло стучит: «брак, брак, брак», заставляя лихорадочно искать себе партию.

Чушь, по-моему.

Счастье в личной жизни не ищут по звонку, навязанному общественным мнением, и не выбирают, тасуя мужиков, точно карты в колоде. Его просто ждут, надеясь, что оно придет к тебе когда-нибудь…

Из-за таких рассуждений Зойка любя называет меня романтической дурой, которая отхватила туза и теперь может позволить себе гнать пургу, выглядывая из-за его плеча. Я обычно смеюсь и говорю, что и ее тоже однажды туз прихлопнет. Как знать, может, именно он сейчас позвонил в ее дверь… Счастья ей, в общем.

Становится жарко.

Я выкарабкиваюсь из кокона и вновь иду в санузел, на этот раз на свидание к белому другу. По пути открываю аптечку, привычным движением распечатываю лакмусовую бумажку разочарования. У нас с Максом ничего не получается, и я уже к этому привыкла. Сначала ребенка хотели оба – по крайней мере, он делал вид, что хочет. Сейчас уже не хочет никто, но ритуал вошел в привычку, и раз в неделю рука сама достает из аптечки подтверждение тому, чего никогда не будет…

А потом проходит время.

Много или нет, я не помню.

Но я все-таки осознаю себя вновь.

Сидящей на унитазе и держащей в руке бумажку самого настоящего, истинного разочарования.

Когда не знаешь, что делать с неожиданно свалившимся на тебя счастьем, которого не хочешь всей душой, остается только рыдать, так как больше ничего не остается.

От радости, так как свершилось то, о чем я так долго мечтала.

И от горя. Так как я уже давно мечтала о том, чтобы это счастье ненароком со мной не случилось.

Мне нравится мое имя.

Макс.

Не Максим, нет. Окончание «им» смягчает имя, делает его нежно-девчачьим. Где-то в европах существует женское имя Максима, оно недалеко ушло от «Максим».

Другое дело – Макс!

Жесткое имя, как выстрел из пистолета с глушителем.

Сильное имя.

Мое.

Я даже паспорт поменял в двадцать лет, лишь бы избавиться от этого «им», которым меня наградили предки при рождении. И с тех пор требую, чтобы все называли меня именно так.

И никак иначе.

Мужчина должен быть таким.

Жестким, будто камень, на котором высечено его имя.

Я всю жизнь повторял это как мантру и, сколько себя помню, делал из себя настоящего мужика. До потери сознания вкалывал в спортзале; до нервных срывов строил свой бизнес, рискуя всем, в том числе жизнью; проламывал неприступные стены, брал недосягаемые высоты…

Но иногда жесткости, видимо, не хватало.

Вика конкретно села на шею, как только почувствовала, что взяла меня за причиндалы. Знает, что я не люблю, когда мной пытаются рулить, но все равно постоянно взглядом, жестом, намеком, всем своим видом напоминает о том, кто корабль, а кто его капитан. Мой психотерапевт говорит, что это я себе накручиваю. Но мне плевать, что он там говорит, лишь бы выписывал таблетки, от которых меня и правда ненадолго отпускает… Сейчас он ограничил дозу, так как считает, что я могу подсесть. Плевать. Есть и другие способы расслабиться и забыться.

Зои я увидел полгода назад, до этого Вика не показывала свою подругу.

Понятно почему.

Зои – она как Африка! Когда выходишь из кондиционируемого прохладного самолета, и на тебя жаркой волной обрушиваются зной, ослепляющее солнце, и горячий, удушающий воздух при первом же вдохе обжигает легкие. И ты стоишь, пытаясь вздохнуть, – и понимаешь, что задыхаешься от пламенеющей Африки, которую теперь уже точно никогда не забудешь.

С Викой, кстати, было похожее. Увидел ее впервые – и все. Труба свистит, в подвале сырость. У меня и правда от нее довольно долго была крыша набекрень, пока не случилось вот это все. Да и сейчас, когда ее вижу без одежды, башня слетает как в первый раз. Я вообще по женскому делу слабоват, если честно, но кто без слабостей?

Зои – другая. Вика – как обжигающий лед, Зои – как лютый африканский зной. Окунаясь в него, исходишь по́том, задыхаешься от страсти, сходишь с ума от красоты крутых барханов и мягких прикосновений горячего ветра, страдаешь от жажды, так как не можешь утолить ее, хоть и пьешь вдоволь эту свою Африку, – и наслаждаешься этим страданием…

Моя машина летит вперед по шоссе, своенравная и послушная, словно прирученный мустанг.

Скорость плюс пятьдесят к разрешенной.

Плевать.

Все настоящие мужики – адреналинщики. Риск, скорость, деньги, красивые женщины – это все наше! Это отвлекает от проблем, потому что ради всего этого не страшно заиметь проблемы. Жить нужно красиво, иначе зачем вообще жить?

Взгляд цепляется за трещину на стекле часов.

Черт!

Опять Вика вывела – и вот результат. Настроение, приподнятое скоростью, падает. Понятное дело почему. Ремонт встанет в четверть цены этих «хублов» – обслуживание премиальных игрушек стоит соответственно. Это относится ко всему, что меня теперь окружает.

И к женщинам – тоже.

Мысль о Зои – очень дорогой игрушке – отвлекает от трещины в стекле часов. А легкое нажатие на педаль газа добавляет немного пьянящего аромата в адреналиновый коктейль. Двигатель радостно урчит, как породистый конь, которому хозяин отпустил удила. Плюс шестьдесят к разрешенной – то, что мне сейчас требуется, и плевать на камеры и штрафы. Когда мужчине что-то нужно, он просто берет это, не думая о последствиях.

Хотя забывать о них не стоит…

Я чудом успеваю довернуть руль и расхожусь в миллиметре с каким-то оленем, въезжающим на шоссе со второстепенной. Не успел бы – думаю, нас обоих размотало б об отбойник в кашу из обрывков кишок и стали. Мгновенно образовавшаяся в желудке пустота добавляет адреналина в коктейль, который, переполнив бокал, переливается через край.

Сбрасываю скорость, утираю со лба мгновенно выступивший пот…

Реально, тропическая жара Зои мне сейчас просто необходима, чтобы выплеснуть в нее напряжение последних дней, словно помои из ведра, – а потом просто уйти в прохладное нутро самолета моей жизни, чтобы лететь дальше, выше, к манящему горизонту будущего…

Подъезд квартиры, которую я снимаю для Зои, похож на вход в пещеру с бесценным сокровищем.

Для меня бесценным.

Сейчас.

В данном конкретном моменте.

Когда чего-то или кого-то сильно хочешь, твоя хотелка для тебя всегда – сокровище. А потом, получив желаемое, ты выходишь из пещеры чудес, переставшей быть волшебной, ибо волшебство всегда исчезает, когда желание удовлетворено. Такое уж у него свойство, у любого волшебства: быть забытым после того, как им воспользовались.

Усмехаюсь своим мыслям, поднимаясь на лифте. Люблю думать красивыми словами, когда делать особо нечего. Хорошая тренировка для мозга. Научили на одном бизнес-тренинге, за который была отдана куча денег. Толку от того тренинга, конечно, никакого не случилось, но вот это я вынес и пользуюсь. Все лучше, чем тупо смотреть на номера этажей, которые мелькают на цифровом табло недешевого лифта.

Но думать быстро надоедает, а номера этажей сменяются слишком медленно. Перевожу взгляд на зеркало, оценивающе смотрю на свое отражение.

Спасибо папе и маме, я определенно выиграл в генетической лотерее.

Черные волосы, зачесанные назад и зафиксированные старомодным бриолином, придающим им естественный мокрый оттенок, в отличие от мертвого блеска лака.

Лицо с резкими, волевыми чертами.

Глаза серо-стального цвета.

Мощная шея от ушей, уходящая в крутые трапеции – индивидуальный тренинг у грамотного фитнес-инструктора и современная фармакологическая поддержка творят чудеса с фигурой.

Широкие плечи, запакованные в тяжелую брендовую куртку из кожи буйвола.

Под курткой и белой рубашкой – фигура, которой позавидовали бы древнегреческие атлеты…

Конечно, ради подобного телесного великолепия приходится во многом себе отказывать, но всегда остается возможность устроить себе читмил и оторваться по полной.

Кабина останавливается, двери распахиваются с еле слышным шорохом. Дверь в комнату чудес – напротив лифта, единственная на этаже. Страшно вспомнить, во что обходится такая квартира, но то, что ждет меня внутри нее, того стоит.

Пока что…

Нажимаю на ореховую панель звонка, жду. Недолго. Дверь распахивается, и меня обволакивает облако пронзительного аромата: Зои любит духи, словно цветок воду, и льет их на себя не жалея. Сначала мне нравилось это – в начале отношений обычно нравится все, – сейчас уже слегка подбешивает. Но пока молчу. Потому что слишком хочу то, что находится внутри этого облака, концентрация которого уже на грани между запахом и вонью.

– Я ждала тебя, малыш…

Окунаюсь в ее ментоловое дыхание, в неестественно-пухлые губы, пробую на вкус ее настойчивый, опытный язык, умеющий многое. Понятно, что такой навык не дается с рождения, и этот язык тренировался на многих до меня. Но тут как в конноспортивном клубе: либо ты берешь напрокат грамотно объезженную кобылу и получаешь удовольствие от езды, либо пытаешься управлять молодой лошадью, которая показывает норов, а ты психуешь и еле сдерживаешься, чтоб не сорваться и не порвать ей рот поводьями.

Однако сейчас в фигуре Зои, прижавшейся ко мне всеми своими выпуклостями, чувствуется напряжение. Краем глаза замечаю телефон, валяющийся на кровати, экран которого стыдливо затухает, напоровшись на мой взгляд.

Понятно.

С кем-то говорила только что. Пытается заранее приворожить нового всадника – на случай, если старому надоест однообразная комфортная езда?

Впрочем, плевать.

Зои, конечно, хороша, но ее знойный темперамент уже начинает надоедать. Царапины от ногтей на спине саднят и заживают долго. Поначалу это прикалывало, поднимало самооценку самца, но быстро осточертело. Заставил эту кошку, не контролирующую себя во время секса, спилить когти и слежу, чтоб не отросли новые. Но она все равно умудряется каждый раз пометить добычу. Ладно хоть теперь не до крови, и на том спасибо.

– Ты правда ждала?

Моя рука ныряет под полу ее халата…

Хм-м-м, и правда – ждала. Интересно, что ее так возбудило? Вряд ли мое появление. Скорее, разговор по телефону. Надо будет, как все закончится, посмотреть, кто ей звонил или кому звонила она. А сейчас грех не воспользоваться моментом, от осознания которого и я тоже мгновенно подготовился до сладкой, тянущей боли внизу живота…

А потом все было как всегда – жарко, будто в эпицентре песчаной бури. Когда из головы улетучиваются все проблемы, все мысли, когда в двух сплетающихся телах бушуют первобытные инстинкты, когда ты можешь отпустить себя полностью и делать все, что пожелаешь, – и неистовая, знойная Африка бьется под тобой, извивается, стонет, словно накрытая безумным стихийным бедствием…

Ну а потом, когда все закончилось, мы просто лежали рядом. Где-то я читал, что после секса нужно немного приласкать женщину, чтоб она не чувствовала себя использованной и не обиделась. Зои, наверно, офигеет, если я проверну такое. Она такая же прагматичная сволочь, как и я, и самая лучшая ласка для нее будет, если я достану свой телефон и переведу на ее счет сумму из шести цифр. Обидеть ее могут лишь пять цифр, все остальное от меня она воспримет с радостью. Такая уж у нее работа – быть любовницей бизнесмена и радоваться всему, что от него исходит.

– Тебя что-то беспокоит, малыш?

Сейчас Зои похожа на мягкую, податливую секс-куклу с подогревом. Делай с ней что хочешь, она будет преданно заглядывать тебе в глаза – правда, если я доставлю слишком сильную боль, по ее ухоженному личику польются слезы. Но она будет терпеть. Правда, слез я не люблю, потому редко позволяю себе использовать Зои по полной. Есть и еще одна причина: могу увлечься, а портить столь дорогую куклу не хочется.

Криво усмехаюсь:

– А что, заметно?

– Да.

– Ну, значит, беспокоит.

– Расскажи.

Ее пальцы скользят по моей шее, плечам, груди…

Она знает, что я люблю после секса расслабляющий массаж, и владеет им в совершенстве. Из нее получилась бы отличная гейша, родись она в другой стране. Хотя она и в этой зарабатывает неплохо – с некоторых пор у меня подозрение, что у нее есть кто-то еще.

Но подозрение не есть уверенность, а нанимать частного детектива не хочется. Если он расскажет что-то конкретное, я не смогу больше быть с Зои, я себя знаю, – а пока расставаться с ней не входит в мои планы. Сначала нужно найти альтернативу: глупо сбрасывать с себя старую удобную куртку, не присмотрев новую лучшего качества.

Зои нажимает на нужные точки, и мое тело невольно расслабляется…

Это что-то новое. Девчонка, похоже, где-то проходит курсы повышения квалификации любовниц, если таковые существуют. Раньше я не чувствовал себя блином, расплывшимся на остывающей простыне…

И вдруг мне внезапно показалось, что, если я сейчас расскажу ей о том, что меня гложет, натянутая струна внутри ослабнет. Она и правда была, эта струна, мелко вибрировала, заставляя нервы звенеть с ней в унисон, не давая до конца расслабиться ни во время быстрой езды, ни в процессе самого жаркого на свете секса. Это называется «выговориться». Может, именно этого мне не хватало?

– Ты действительно хочешь знать, что меня беспокоит?

– Да.

– Зачем?

– Это нужно не мне. Тебе.

Она протягивает мне бокал, на четверть наполненный янтарной жидкостью, которую я опрокидываю в себя, не спрашивая, что это такое. Огонь с привкусом шоколада обжигает пищевод, падает в желудок и немедленно растекается по телу приятным теплом, почти сразу окутав мозг легкой дымкой пофигизма. Читмил сегодня? Что ж, почему нет? Я слишком давно не расслаблялся, нельзя же всю жизнь жить в напряжении.

– Иногда поражаюсь твоей мудрости пятидесятилетней бабы, за год поднявшей свое дело, перемочив конкурентов, а потом отмотавшей десятку в зоне строгого режима, – усмехаюсь я. – Ну, слушай.

И я рассказываю все.

Впервые в жизни.

О том, как папа перед смертью передал мне свой бизнес.

Как я встретил Вику.

Как женился на ней по любви.

Как за пару лет по глупости промотал почти все, что оставил отец, конкретно подсел на дурь и алкоголь и вообще выпал из реальности.

И как Вика взяла все в свои руки, вытащив со дна и меня, и мой бизнес. Слабая, нежная девчонка, неожиданно проявившая характер и волю, которой у меня не оказалось на тот момент…

И сейчас объективно все держится на ней: связи, знакомства, поставщики – все это наработано ею, хотя формально я являюсь хозяином предприятия…

Я замолчал.

Увы, струна не отпустила.

Наоборот, натянулась еще сильнее.

Одно дело осознавать проблему где-то внутри себя, заталкивая ее как можно глубже на задворки подсознания.

И совсем другое – проговорить ее вслух…

Это как труп человека, убитого тобой достаточно давно, внезапно всплывший со дна болота. Пока он был там, в глубине трясины, ты знал о нем, но его не было видно. А сейчас он лежит посреди тины, уродливый, омерзительный, полуразложившийся, кому угодно доступный для обозрения. Причем все знают теперь, чьих это рук дело, так как ты наследил по полной, забыв вытащить из груди убитого кинжал с твоей монограммой на рукояти…

– Она имеет долю в бизнесе?

Я кивнул.

– Почему?

– Налей еще.

Янтарный огонь наполняет бокал наполовину.

Я не сорвусь, я знаю меру.

Просто когда отколупываешь с души подсохшую кровавую корку, рану нужно хотя бы простерилизовать, чтобы зараза сомнений не сразу проникла внутрь.

– Крупные клиенты не будут вести серьезные переговоры с менеджером. Только с владельцем бизнеса. Или с совладельцем. Поэтому я был вынужден передать ей часть активов. Я вообще в то время ничего не соображал, понимаешь? Она сказала – я подписал. Мне тогда нужна была лишь доза, на остальное – плевать. И теперь у нее сорок девять процентов акций, все связи, все контакты, а главное – репутация надежного партнера…

Затыкаюсь на полуслове.

Дальше нужно сказать правду, закончить предложение словами «в отличие от меня».

И добавить, что меня те клиенты воспринимают как номинальное приложение к предприятию; некоторые вообще меня ни разу не видели.

Ну и, что уж говорить, меня это устраивало: жена всем занимается, а мне на карту каждую неделю приходит сумма, вполне достаточная для удовлетворения моих потребностей…

– И ты ее за это ненавидишь, – медленно и весомо проговорила Зои. Будто одну за другой опустила раскаленные гири на ту самую кровоточащую рану, которую я только что вскрыл.

Я откинулся на подушку и закрыл глаза.

Просто им стало больно от того, что я увидел.

Не глазами, нет.

Мозгами…

Но от увиденного захотелось зажмуриться.

Я ж не полный дурак, я и до этого все понимал, просто гнал от себя эту мысль, которую сейчас вслух проговорила Зои.

Но жмурься не жмурься, а вот она, правда, – нависла надо мной гранитной глыбой, грозящей вот-вот раздавить мое самоуважение, которое я после выхода из своего виража так тщательно взращивал в себе.

Тренировки до одури, сначала чтоб из тела вышел яд, а потом чтобы не было противно видеть свое отражение в зеркале.

Косметологи – для того же, как и стилисты.

Дорогая машина, брендовые шмотки, волосы эти набриолиненные.

Все затем, чтоб самому себе доказать: я не чмо, я – мачо. Слова-то какие похожие, блин…

– Дай сюда бутылку.

– Нет. – Голос Зои был спокоен и тверд, словно я говорил со статуей. – Если сегодня ты нажрешься, то завтра снова покатишься туда, откуда еле выбрался.

– Но как?! – заорал я. – Как мне теперь жить, а?! У нее всё, понимаешь?! Я могу ее выгнать к чертям собачьим, и она уйдет! А вместе с ней уйдут все клиенты, так как со мной после того, как я ее уволю, никто не захочет иметь дела! А потом она подаст на развод и раздел имущества, заберет половину всего, на эти деньги со связями и клиентами моментально организует свой бизнес, и мне останется только проедать свою долю, которой надолго не хватит!

– С твоими запросами точно надолго не хватит, – кивнула Зои. – Но, с другой стороны, если с одним из партнеров происходит несчастный случай, все клиенты обычно сочувствуют второму и не торопятся уходить – вдруг с оставшимся что-то получится, даже если у него репутация в прошлом была не очень? Все оступаются, бывает. И делить имущество тогда точно не придется – если, конечно, погибший не оставил завещания, которое можно и оспорить, наняв хороших адвокатов…

– К чему ты клонишь? – перебил ее я.

– А я думала, ты понятливый, – усмехнулась Зои.

– Ты предлагаешь… Да нет, это бред какой-то.

– Я предлагаю устранить препятствие, которое мешает тебе полноценно жить.

– А тебе-то что за дело до моей жизни? – усмехнулся я.

– Мне есть дело.

Зои смотрела на меня не мигая, и на мгновение мне стало жутко – такая сила исходила от нее сейчас. Я прям чувствовал волны этой силы, способной смести любое препятствие со своего пути.

– Во-первых, мне больно смотреть, как ты страдаешь, потому что я люблю тебя, – сказала она. – Ты можешь мне не верить, можешь посмеяться над высокопарными словами меркантильной суки, которая пойдет на все, лишь бы заполучить то, что она хочет. Но это так. Сама не ожидала, но – люблю. Во-вторых, да, я хочу занять место Вики. Она монстр в бизнесе, но в остальной жизни – полная дура. Так бывает. У человека проявляется одна способность, а на остальное не остается ресурсов. Я, может, в бизнесе не очень, но я разберусь, не переживай. И ты будешь жить как жил, но с той, кто тебя действительно любит и будет о тебе заботиться.

– Но…

– Я знаю, что ты хочешь сказать, и ты не прав. Вика любит с тобой трахаться, и только. В этом мы с ней абсолютно одинаковые – в сексе ты зверь, этого не отнять. Не знаю, талант у тебя такой или это гормоны, которые ты себе колешь в спортзале, но что есть – то есть. А в остальном она просто не знает, что с тобой делать, как маленькая глупая девочка, которой попала в руки взрослая игрушка. И потому она тоже тебя ненавидит. Я ее лучшая подруга, я знаю. Думаю, недалек тот день, когда она сама начнет искать способ сломать и выбросить на помойку ненавистную игрушку. Дети жестоки, учти это.

– Ты преувеличиваешь…

– Возможно, – кивнула Зои. – Но мне будет искренне жаль узнать из новостей, что известный бизнесмен погиб в результате несчастного случая, а его безутешная вдова унаследовала его бизнес. Вот только моя любовь и ненависть Вики – это все частности. Есть еще кое-что.

– Даже не знаю, что сможет меня удивить после всего, что ты мне наговорила, – выдохнул я, потирая лоб. – Голова кругом.

– Я беременна, – сказала Зои. – От тебя.

– Что?

– Понимаю, о чем ты думаешь. Когда родится ребенок, если тебе будет интересно, можешь сделать любые тесты и экспертизы, я не против. Но поверь, это твой ребенок.

Я сидел на кровати, прекрасно понимая, что чувствует человек, которого стукнули по макушке хрестоматийным пыльным мешком, слишком плотно набитым информацией. В голове пустота, во рту пересохло, чувств и мыслей никаких, только ушам щекотно от стекающих капелек пота.

– А теперь у тебя два варианта, – сказала Зои. – Дать мне денег на аборт, уйти и никогда больше мне не звонить. Либо просто дать мне денег. Много денег, потому что решение твоей проблемы стоит дорого.

– Мне нужно в душ, – сказал я.

Встал с кровати и ушел туда, где горячие струи хлещут по голове и плечам…

Где шум падающей воды заглушает звук мыслей, которые бьются внутри черепа, словно напуганные зверюшки…

Туда, откуда отчаянно не хочется выходить в мир, где тебе приходится принимать слишком тяжелые решения, о последствиях которых страшно даже подумать.

Если меня спросят, кто мой любимый литературный персонаж, я отвечу не раздумывая.

Миледи.

Да, та самая – отчаянная и хладнокровная бизнес-вумен из романа моего детства, который я перечитывала раз за разом. Леди Винтер, баронесса Шеффилд, королева Миэрина… хотя нет, это другое, но суть одна. Там тоже была крутая бабенка, которую завалил какой-то слюнтяй.

Но при этом я никогда не поверю, что четыре алкоголика и тунеядца смогли бы справиться с миледи, – как и в то, что такая волчица, как Мать драконов, могла подставить свое брюшко под кинжал короля тряпок. Истории, где крутых женщин сначала обманывают, а потом убивают, пишут мужчины.

В жизни все не так.

В жизни такая женщина, как миледи, до старости рулила бы и кардиналом, и королем, и всей Францией. Так же, как Мать драконов, хладнокровно управляла бы всей той сказочной страной – ну, может, на пару с пьяницей-королевой, которая тоже та еще просчитанная стерва…

Начавшийся дождь постучал в окно, и я оторвалась от размышлений на отвлеченные темы. Макс отмокал в ду́ше после моих слов, боясь оттуда выйти, так как здесь его ждали новые слова, от которых ему потом будет уже не отмыться. Но выйдет, никуда не денется.

И я знаю, что он скажет, потому что у него просто нет иного выхода.

Экран его телефона, который он оставил на кровати, загорелся зеленым. Сообщение от «Милая».

Я усмехнулась.

Явно не от меня – я у него в телефоне как «Иван Петрович, автосервис». Интересно, что ему пишет Вика?

Открываю сообщение…

Так.

Спокойно.

Кровь, бросившаяся в голову, и задрожавшие руки – это не про тебя!

Это не ты!

Это «Зойка-скунс», которую шпыняла и презирала в школе элита класса – сначала за то, что училась лучше многих и не давала списывать, а потом за то, что у нее первой в старших классах начали формироваться выпуклости и вогнутости, на которые слюнями исходили не только пацаны-ровесники, но и трудовик с физруком.

Ты – это Зои!

Та, которая в девятом классе хладнокровно сняла туфлю и пробила каблуком голову заводиле той самой классной элиты. Та, которая до этого несколько лет плакала в подушку от бессилия и однажды после очередной пощечины – не помню уже, словесной или реальной, – умерла. Сгорела, выжгла себя изнутри, когда в душе́ закончилась смазка из слез и, растрескавшись, развалилась на куски чаша терпения.

И тогда из этих обломков и пепла родилась я.

Зои.

Девочка, которая, пробив голову той стерве, посмотрела, как она корчится на кафельном полу туалета, размазывая по лицу сопли и кровь, – и хладнокровно ударила снова…

Руки перестали трястись почти мгновенно, мозг прояснился. Эта мантра – «Ты – Зои!» – работает всегда, когда из меня пытается прорваться наружу старающаяся ожить мертвечина, «Зойка-скунс», умершая в том школьном туалете…

Сейчас как никогда мне требовались ясный разум и решительность. Бывают в жизни мгновения, когда счет идет именно на секунды, которые с высокой вероятностью определят твою дальнейшую жизнь.

Сейчас было именно оно.

То самое определяющее мгновение.

Потому что на экране смартфона была фотография теста с двумя полосками. И подпись под ним: «Ты знаешь, что это значит. И что надо делать – тоже знаешь».

Сообщение было адресовано не мне, но я, как и любая женщина, была в курсе, что означает это фото.

И да, Вика была права дважды.

Я знала, что мне надо делать. Без той подписи под фотографией, может, тормозила бы пару драгоценных секунд, а с ней – будто подруга подсказала.

Подкинула инструкцию.

Подтолкнула к движению в правильном направлении…

– Я знаю, – прошептала я, нажимая на цифровые буквы на экране. – Конечно, я знаю, Вика, что делать. Спасибо за подсказку, подруга.

На долю секунды мой палец завис над символом отправки, но это было не замешательство, а некий акт самолюбования, что ли. Так победивший гладиатор, занеся меч над побежденным, застывает в великолепной позе, чтоб зрители могли насладиться видом его прекрасной фигуры. Думаю, и миледи, и кхалиси гордились бы такой ученицей.

Я касаюсь экрана, и мое сообщение, подобное смертоносной, разящей молнии, уносится сквозь пространство. А потом я просто стираю из памяти телефона и входящее сообщение, и отправленное, после чего кладу телефон на то же место.

И закрываю глаза…

Представляю, как Вика открывает сообщение…

Понимаю, что чувствовал тот гладиатор, вонзая меч в беспомощного, израненного противника, которого он победил в честном бою.

Восторг победы.

И жалость к побежденному.

Потому удар милосердия всегда должен быть беспощадным, убивающим сразу и неотвратимо.

Она читает…

Сначала не понимает – ждала другого ответа.

Перечитывает.

Отбрасывает телефон в сторону так, что разбивается экран, закрывает лицо руками.

И рыдает…

Слабый противник.

Уже убитый, но пока не осознающий этого…

Ничего. Скоро придет понимание своей смерти – и тогда не исключаю, что Вика сама наложит на себя руки. Она всегда была нежной и оттого истеричной натурой, ищущей облегчения в слезах.

Тем, кто давно разучился плакать, проще.

Им не нужны ни сочувствие, ни жалость к самим себе. Они просто принимают удар, поднимаются – и идут себе дальше.

К своей цели.

А их враги просто смотрят на клинок, погружающийся в их тело, как быки, умирающие на бойне. Может быть, Вика и сейчас на него смотрит через экран подобранного разбитого телефона:

«Между нами все кончено. Не звони мне больше. Документы на развод пришлю. Убирайся к черту из моей жизни. Со своим выродком разбирайся сама».

Пять предложений – пять ударов, и самый страшный – последний. Я знаю Вику, знаю, как она мечтала о ребенке. Без пятого удара она еще могла бы попытаться выяснить отношения и позвонить Максу. Но она никогда не позвонит мужчине, оскорбившему еще нерожденного.

Слишком романтична.

И слишком глупа для этой жизни…

– Что-то хорошее приснилось?

Я вздрагиваю, открываю глаза.

Макс.

Вытирается полотенцем, ничего не стесняясь, – нарцисс долбаный. Не знаю даже, на сколько процентов я врала, говоря, что люблю его. Его накачанное тело, пресс и все, что болтается под ним, мне определенно нравились. И его банковские счета нравились определенно. А все остальное так ли уж важно в мужчине? Они все жрут как кони и гадят как свиньи в чужие жизни, нимало не заботясь о последствиях своих испражнений. Просто животные, которых нужно уметь правильно доить и умело использовать. И что мешает любить такое животное, гладить его по холке и чесать ему подбородок? Причем таких животных у тебя может быть целое стадо…

– С чего ты взял?

– Ты лежала с закрытыми глазами и улыбалась.

– Правда? Может, действительно задремала и не заметила. Ну, что ты решил?

Макс подходит к окну, открывает его. Порыв ветра в облаке из капель дождя и запахов осенней листвы врывается в комнату, хлещет ледяным веником по лицу Макса. Тот вздрагивает – не ожидал такой резкой пощечины от природы, закрывает створку. Так часто случается в жизни: надеешься получить глоток свежего воздуха перед тем, как выдохнуть его вместе со словами, которые так трудно произнести, – а вместо этого получаешь по морде.

– Я согласен, – глухо говорит Макс, тупо глядя на свое отражение в окне. – Сколько?

Сейчас он похож на жертвенного быка, осознавшего свою участь и просто ждущего, когда все закончится.

Я знала, что он скажет именно эти слова, но, когда он их произнес, не удержалась от второй улыбки. Приятно, черт возьми, сознавать свою безоговорочную победу. Правда, нужно будет еще взойти на свой Олимп, а это тоже дорога не из легких. Но, думаю, я справлюсь.

Называю сумму.

Макс вздрагивает вторично.

Понимаю его. Услуги профессионалов такого рода стоят недешево. Но и Макс должен понимать, что свобода – это бесценное приобретение, за которое никаких денег не жалко.

– Хорошо, – говорит он. – Я позвоню своему персональному менеджеру, и он сделает все в лучшем виде. Ты же понимаешь, что такие суммы не переводятся просто так, с карты на карту.

– Понимаю, – говорю я. – И вот еще. Домой больше не возвращайся. С сегодняшнего дня никто не должен видеть тебя с ней. Что такое алиби ты, надеюсь, понимаешь. Ей тоже больше не звони. Остальное я беру на себя.

– А… где мне жить?

Взгляд теленка.

То, что я хотела увидеть.

Все, он мой!

С этого момента я веду этого быка туда, куда захочу, за золотое кольцо, продетое в нос. Понимаю, это больно для его самолюбия, но какая разница, что чувствует ручной бык? Иногда я буду чесать его за ухом – домашние животные любят, когда хозяйки оказывают им знаки внимания.

– Ты будешь жить у меня, милый, – говорю я. – Ну, иди ко мне, мой бычок, твоя госпожа тебя хочет. Ты же будешь сегодня моим бычком?

– Конечно, – говорит он, обреченно вздыхая. – Я уже чувствую себя настоящей скотиной.

У любого человека однажды наступает в жизни момент, когда ему все осточертело.

У людей моей профессии он наступает особенно часто.

И тогда такой человек срывается.

Чаще – в запой.

Или в дурь.

Или в самовыпил: такое тоже бывает с нами – сильными внешне, хладнокровию и железной воле которых завидуют многие.

И вдруг раз – и всё…

Даже рельс порой лопается под привычной нагрузкой. Это называется усталость металла.

У нас это называется просто усталость.

От привычных, но непомерных нагрузок на тело и психику.

От криков живых существ, умирающих от твоей руки.

От жизни, не имеющей ни цели, ни смысла.

И вот я тоже сорвался…

Но не в фатальный вираж без обратного билета в жизнь, а в город, где я родился и вырос. Огромный, как маленькая страна, и маленький, как точка на карте Европы, одна из многих. Далекий, как звезда на бескрайнем небе, которую ищешь глазами по ночам – и когда найдешь, на твоем отмороженном сердце становится немного теплее.

Я думал об этом городе, когда мне было слишком тяжело. Так матрос в шторм, держась из последних сил за канаты, ищет глазами свет далекого маяка – и, увидев его над гребнями волн, не погибает. Потому что надежда на возвращение домой удесятеряет силы, и никакая волна не смоет с палубы того, кто твердо решил вернуться в родную гавань…

И вот я вернулся.

Но почему-то не было у меня ощущения, что я возвратился домой…

Навстречу мне шли люди с чемоданами, сумками и застывшими физиономиями статуй, вырубленных изо льда. Даже там, откуда я вернулся, на лицах людей было больше эмоций.

Они выживали, а это всегда – переживание.

Раздирали рты в криках ярости.

Вопили от боли при ранениях.

Смеялись у костров над плоскими армейскими шутками.

Те же люди, кого я увидел в аэропорту, а после – на стоянке такси, были словно живые мертвецы. Полностью погруженные в свои проблемы – и утонувшие в них. Переставшие быть людьми, но не осознавшие этого, как зомби не понимает, что умер, продолжая считать себя нормальным человеком, у которого просто изменились пищевые привычки и вкусовые предпочтения.

В прошлое мое посещение мегаполиса, кажется, люди были другими.

Более живыми.

Менее мертвыми.

Хотя…

Возможно, я заблуждаюсь.

Скорее всего, это я был более живым.

Сейчас же, когда во мне умерло все – эмоции, чувства, мечты, вера в свое Предназначение, когда треснул стальной стержень моей воли, когда я понял, что больше не могу хладнокровно лишать других жизни и что меня тошнит от самого себя, – скорее всего, я просто вижу в других людях отражение самого себя.

А если не кривить душой – вижу то, что хочу видеть.

Когда убедил себя, что вокруг одни ходячие трупы, вроде бы и полегче от осознания, что ты не один такой…

Я стоял и раздумывал, куда мне поехать. Меня никто не ждал здесь, да и я был в этом городе никому не нужен. Спрашивается, зачем приехал? Вот она, перед тобой, – звезда, о которой ты грезил ночами.

Холодная.

Чужая.

Не твоя.

И дальше что?

Я стоял на месте, пытаясь понять, что мне делать теперь. Такси подъезжали пустыми, отъезжали набитыми людьми и их вещами, следом за ними приезжали другие. Нескончаемый цикл перемещения человеческой массы – туда-сюда. Так ветер бездумно и бесцельно кружит желтые листья по асфальту. Со стороны посмотришь, вроде и ветер, и листья при деле – занятые, сосредоточенные, целеустремленные. А по факту все страдают бесцельной ерундой, не имеющей никакого смысла.

Впрочем, мой взгляд зацепился за одну тоненькую женскую фигурку в бежевом плаще, выпорхнувшую из такси.

В отличие от всех улетающих и прилетающих у нее не было никакого багажа. Только небольшая дамская сумочка под цвет плаща. И лицо под капюшоном, измученное слезами, с припухшими глазами, полными искреннего горя и неженской решительности.

Почему я обратил внимание на эту девушку?

Наверно, потому, что на ее лице, в отличие от других лиц сосредоточенно-безликой толпы, было слишком много эмоций. Бешеный коктейль из ненависти, ярости, отчаяния и растерянности. Странный, необычный своей смесью ингредиентов.

Я хорошо разбираюсь в людских настроениях. Без этого можно упустить, когда противник потерял контроль над собой и открылся – либо когда он обрадовался, что увидел брешь в твоей обороне, и вот-вот нанесет туда свой удар. И этот калейдоскоп сильнейших переживаний на лице девушки привлек мое внимание.

Надо же, живая…

А я уж думал, в этом городе все давно отошли в мир иной, оставив свои тела бесцельно кружиться в вихре никому не нужных дел и придуманных проблем.

А потом мой взгляд споткнулся о еще одну фигуру…

От толпы, собравшейся возле стоянки такси, отделился неприметный худой человек. Настолько невзрачный и незапоминающийся, что его внешность сразу показалась мне подозрительной. Он был словно намазан волшебным маслом, с которого соскальзывала любая попытка запомнить блеклые черты лица или одежду, будто специально скроенную не для того, чтобы защитить ее владельца от пронизывающего осеннего ветра, а лишь чтобы привлекать к нему как можно меньше внимания.

Он шел за девушкой, изо всех сил стараясь, чтобы это выглядело естественно.

И у него это хорошо получалось.

Невзрачная, незапоминающаяся тень, текущая среди людей, просачивающаяся между ними легко, словно внутри серой одежды вообще не было плоти.

Но он перестарался…

Он был слишком хорош для того, чтобы я не обратил на него внимания. Для других, обычных людей он был бесплотным призраком. Для меня – странным явлением, слишком уж сильно старающимся скрыть свой интерес к заплаканной девушке в бежевом плаще.

И я пошел за ним, копируя его движения, двигаясь в том же ритме – разве что немного быстрее, чем он, сокращая расстояние между нами.

Он приближался к девушке, я приближался к нему. Две тени с примерно одинаковыми навыками – это я понял практически сразу. Мы были с ним из одного теста, скорее всего, с похожей биографией. Только я, в отличие от него, преследуя цель, был приучен оборачиваться. А он слишком увлекся погоней за легкой добычей, забыв, что охотник и сам может стать жертвой, если сочтет себя всесильным и забудет о том, что на всякую силу всегда найдется другая сила…

Расстояния сокращались…

Он уже был в двух шагах от девушки, я – в полутора шагах от него…

И я увидел то, что ожидал увидеть.

В руке человека-тени мелькнула полоска металла, выскользнувшая из его рукава, словно серебристая змейка. Интересное решение для ликвидации объекта. Уголовный анахронизм, почти забытый профессиональными киллерами в наш век высоких технологий. Так называемая заточка – напильник, обточенный до тонкой, острой и длинной иглы, подпиленной у основания рукояти. Короткий незаметный удар, металл входит в тело сантиметров на пятнадцать – после чего убийца движением кисти обламывает рукоять и уходит, унося ее с собой. Ни следов удара на теле жертвы – лишь небольшая дырочка в одежде, ни рукояти заточки, с которой можно снять отпечатки пальцев.

Жертва часто даже не может понять, что произошло – кольнуло что-то в районе спины, похожее на обострение межпозвонковой грыжи. Но почему так трудно дышать и темнеет в глазах? И ноги отказываются слушаться… Человек трогает рукой место, куда кольнуло, но крови нет: длинный клинок, пробив почку и кишечник, закупорил собой раневой канал. И даже медики, окажись они рядом, далеко не сразу поймут, что произошло…

А когда поймут, будет уже поздно…

Все эти мысли пулеметной очередью простучали у меня в голове, но никак не повлияли на мои действия. Человек-тень слегка отвел руку назад, готовясь нанести удар – но я перехватил его запястье левой рукой, кулаком правой коротко ударив по пальцам убийцы…

Заточка вылетела из его руки, зло звякнув клинком о пол и сломавшись у основания. Страшный инструмент смерти, жало ядовитой змеи, которое мне удалось вырвать за мгновение до смертельного укуса…

А человек-тень среагировал на произошедшее профессионально. Он резко развернулся ко мне всем телом, однако ни растерянности я не увидел в его взгляде, ни страха. Глаза редкого стального цвета без намека на какие-либо эмоции. И в движениях – только чистый функционал отлично тренированной машины для убийства…

Его ответный удар со второй руки был нацелен мне точно в сонную артерию, вот только я на автомате смог его заблокировать – и почувствовал, как мою ладонь словно пробил электрический разряд… Я успел схватить взглядом, что в левой руке у человека-тени был короткий керамбит, нож-коготь, которым так просто и легко можно выпустить кишки или перерезать горло…

Но убийце это было не нужно.

Целью был не я, а он провалил задание. Так что сейчас ему надо было просто убраться отсюда как можно быстрее. Я попробовал ударить его в лицо, но человек-тень ловко увернулся, юркнул между двух тучных туристов, замерших в шоке от увиденного, – и исчез, словно плохой сон, приснившийся в забитом людьми зале ожидания аэропорта.

А я остался стоять, осознавая, что мой удар раненой рукой, поразивший пустоту, все-таки нанес ущерб. Но не убийце, а бежевому плащу девушки, обернувшейся на звон упавшей заточки. Теперь через его подол цвета слоновой кости шла алая полоска моей крови, брызнувшей из раненой кисти. Осенний сюжет в японском стиле: на фоне входа в аэропорт стоит девушка с широко распахнутыми глазами и косым алым росчерком на светлой одежде…

Она перевела взгляд со сломанной заточки на подол своего плаща, и сразу же – на меня, зажимающего рану.

Наши глаза встретились.

Красивая…

И не дура.

Дура обязательно завизжала бы – это естественная реакция недалекого существа женского пола на неожиданный стресс без малейшей попытки проанализировать ситуацию. Кричи, когда страшно, когда не знаешь, что делать, когда мозг, и так не обремененный способностью размышлять, отключается, не в силах переварить нестандартную ситуацию. Увы, я не везучий человек в плане женщин: все дамы, с которыми меня сводила судьба, были непроходимыми дурами…

А эта лишь посмотрела в мои глаза, и тихо спросила:

– Вы мне поможете?

Это было больно.

Очень.

Словно в свежую, незатянувшуюся ножевую рану воткнули напильник, а потом резко его повернули.

Как он мог?

У нас с ним было всякое – и хорошее, и плохое. Когда он вылез наконец из болота, в которое сам себя загнал, он был благодарен мне.

Искренне благодарен.

Я хорошо это помню – его поцелуи, наши жаркие ночи, теплое дыхание на моей шее, когда он спал, а я боялась пошевелиться, лишь бы не потревожить его сон, – и тихо улыбалась в темноте от счастья…

Правда, потом счастья становилось все меньше и меньше…

Когда что-то исчезает, на его месте воцаряется Ничто.

Пустота.

Которую постепенно заполняет холод, ощутимый не телом.

Душой.

Человек вроде бы рядом с тобой, двигается, говорит что-то – а ты чувствуешь, что его уже нет. Тот, другой, любимый, ушел куда-то далеко, а ты ждешь и надеешься, что он вернется. Заглядываешь в знакомые глаза – и не видишь его. Того, чью жизнь вытащила фактически с того света, чей сон берегла, жертвуя своим во имя любви…

Я умею любить, я это знаю. Но когда твоя любовь не нужна, она съеживается внутри тебя, становится старой, сморщенной, некрасивой.

Неприятной.

Тягостной.

Словно носишь в себе чужое, инородное тело, которое мешает жить, – но нет на свете такого хирурга, который вырезал бы эту опухоль, которая отравляет твои мысли и давит на сердце…

Вот только любой человек, страдающий от тяжкого недуга, надеется на излечение. И я, больная своей изможденной, токсичной любовью, втайне от самой себя верила в чудо. Ведь в те минуты нашего далекого счастья он, как и я, тоже мечтал о ребенке. Гладил меня по животу, говорил, что это священное место, колыбель природы, из которой выйдет настоящий воин, похожий и на него, и на меня. Наше общее произведение искусства, которое мы создадим вместе. Ничего, что не получается, великие шедевры создаются не сразу…

Надо отдать ему должное: он умел красиво и уверенно говорить, когда было нужно. Но тогда я чувствовала: его слова искренни, идут от души, от самого сердца…

И до сегодняшнего дня периодически проверяла себя лакмусовыми бумажками надежды – а вдруг…

Сначала часто, потом все реже и реже.

Когда проверяла последний раз, уже и не помню: два месяца назад? Три? Так, на всякий случай, умом понимая, что нас уже ничто не связывает и уже не свяжет, – и все-таки продолжая надеяться…

Но сегодня я получила от него страшный удар в самое сердце.

Лучше б просто убил.

Пусть даже больно и неумело.

Я бы не сопротивлялась.

Сама бы горло под нож подставила, улыбнулась и сказала напоследок спасибо. И правда: зачем жить, если тот, кого любила, ушел навсегда, а тот, кто остался – уже совершенно другой человек, ненавидящий тебя так же искренне и неистово, как раньше любил?

Но вот так, напильником в рану – зачем? Что я сделала, чтобы нашу общую мечту, наше пусть ушедшее, но такое теплое прошлое выжгли дотла страшные слова, которых я точно не заслужила?

«Между нами все кончено. Не звони мне больше. Документы на развод пришлю. Убирайся к черту из моей жизни. Со своим выродком разбирайся сама».

Эти слова написали те самые пальцы, что ласкали меня, гладили мое лицо и живот – колыбель нашей общей мечты, которую он теперь ненавидит так же незаслуженно, как ненавидит меня…

Я поняла, что еще немного – и я сделаю что-то страшное.

С собой или с ним – не знаю.

Скорее с собой.

Мстить себе всегда проще, чем тому, кого когда-то любила…

И тогда я вдруг осознала, что стою перед зеркалом одетая и копаюсь в сумочке, проверяя, все ли я взяла: оба паспорта, банковские карты, косметичка, второй телефон взамен разбитого…

Да, это я.

Это – мое.

Пока одна половинка меня сжигает себя в приступе безысходности, вторая уже приняла решение бежать. Куда угодно, лишь бы подальше от этого дома, насквозь пропахшего нашим прошлым, воняющим, точно гниющая тина в заброшенном пруду.

И я ушла.

Бросила все, что было мне больше не дорого.

Дом, когда-то бывший общим гнездышком и вдруг ставший чужим и жутким, как развалины склепа.

Воспоминания о любви, которые безумно хотелось стереть из памяти, – ах, если б их можно было просто удалить одним движением пальца, словно файл из компьютера!

Осколки розовых очков, которые давили мне на голову последние месяцы, – но я все не решалась сбросить с глаз эту обузу, пока их не разбили прямо на моем лице…

С собой я взяла лишь самое необходимое: деньги, документы и свои слезы. Казалось, невозможно такое, нет в человеке столько соленой воды, чтоб она лилась по щекам не останавливаясь. Подумалось, когда я выбегала за ворота нашего дома, что иногда, в минуты самого страшного горя, наша кровь превращается в прозрачные горячие капли, вытекающие из глаз, оставляя внутри нас густой алый осадок. И он высыхает, сжимая сердце и душу, превращая жизнь в средневековую пытку и быстро становясь твердой коркой, непробиваемой для чувств, которые делают нас такими слабыми…

Я не хотела, чтобы Макс мог узнать, куда я поехала, потому не стала вызывать машину. Впрочем, такси остановилось, едва я подняла руку, – хоть в этом повезло.

И с водителем – тоже.

– В аэропорт, – тихо попросила я, а шофер лишь бросил внимательный взгляд в зеркало заднего вида и весь путь не проронил ни слова. Иногда так немного нужно от людей, чтобы другие люди были им искренне благодарны.

Просто помолчать.

И получить за это молчание чаевые, превышающие стоимость поездки.

В здание аэропорта я почти бежала, мечтая о том, что мой самолет уже ждет меня и мне удастся купить билет в самый последний момент. Куда? Все равно, лишь бы подальше от этого города, превратившегося в могилу для всего, что было мне дорого.

Вот они, стеклянные двери, желанные ворота в другую жизнь, о которой я пока не имею ни малейшего представления, в которых отражаюсь я – бежевый лепесток, оторвавшийся от прекрасного цветка с безжалостным приговором «не любит…».

И тут за своим отражением я увидела тень.

Слишком быструю, чтобы быть случайной.

Тень явно двигалась за мной, стремительно сокращая расстояние… и я обернулась, вдруг разом поняв, что мой самолет уже меня не дождется. Неужели Макс наконец решился и купил мою жизнь, хоть я и была полностью уверена, что у него не хватит на это духу?

Ладно, если я права в своих догадках – наверно, так даже лучше. Надеюсь, что эта сделка обошлась ему подороже, чем покупка одного дуба сорта «мидзунара», привезенного из Японии. Просто обидно на пороге смерти сознавать, что твоя жизнь стоит дешевле какого-то дерева.

В руке человека, похожего на гибкую тень, блеснуло что-то.

Ну вот и все.

Машинально прикрываю живот рукой, понимая при этом, что вряд ли смогу защитить самое ценное, что взяла с собой: своего ребенка. Жаль, что ему не придется увидеть этот мир, в котором хорошего наверняка больше, чем плохого…

А вот в моей жизни, к сожалению, плохое все же победило…

Даже как-то легче стало от принятия того, что не придется больше тащить в себе груз, с каждой слезинкой становящийся все тяжелее и тяжелее. Ерунда это все – что от слез, мол, становится легче. Облегчение приходит, когда слезы заканчиваются. Иногда – вместе с тобой…

Но внезапно рядом с человеком-тенью появилась коренастая фигура в камуфляжной куртке – а потом все произошло очень быстро. И вот человек в куртке, нахмурив брови, зажимает рану в руке, а гибкой тени уже нет рядом с ним. И ясно, что если б не этот несимпатичный тип в пятнистом камуфляже, то не его, а моя кровь капала бы сейчас на сломанное длинное шило, явно предназначавшееся мне, а теперь беспомощно валяющееся на мраморном полу.

Наверно, надо было бы как-то помочь раненому человеку, однако я стояла точно в ступоре. Порой головой понимаешь, что́ нужно делать, а вот тело отказывается подчиняться. Не хочет снова возвращаться в мир, полный жестокости, – и будто бы не мои губы шевелятся, вместе с выдохом выпуская наружу несусветную чушь, за которую мне потом обязательно будет стыдно.

– Вы мне поможете?

Он усмехнулся. И сказал неожиданное:

– Извините. Я испачкал ваш плащ.

А потом открыл карман на рукаве, выдернул оттуда жгут, одним движением перетянул свою руку выше локтя и сказал:

– Пошли.

Повернулся – и направился к стоянке такси.

Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, собирая мысли в голове, словно рассыпавшуюся мелочь из разбитой копилки. Мой привычный мир, похожий на корабль, до предела нагруженный проблемами, продолжал тонуть – и мне, чтобы сохранить остатки разума, как и любому утопающему, необходима была соломинка. Пусть даже такая – небритая, с чертами лица, как будто вырубленными из камня, и внимательными глазами, которые словно искали в тебе недостатки – и находили их постоянно, к счастью, не озвучивая результаты своих поисков.

И пока я собирала в кучу свои мысли с весьма незначительным номиналом, этот человек в камуфляже подошел к машине, возле которой стоял водитель-бомбила, крутя на пальце ключи.

– Застрахована?

– Что? – вылупил глаза водитель.

– Извини, – сказал мой камуфлированный спаситель, после чего шевельнул плечом – и шофер согнулся, словно у него прихватило живот. Спаситель же аккуратно снял у него с пальца ключи, сел в машину и рявкнул оттуда: – Тебе особое приглашение нужно?

«Я к такому общению не привыкла!» – моментально всплыла в голове мысль, едва не трансформировавшаяся в слова. Но мне все-таки хватило мозгов не озвучить ее – и взамен призом пришла вторая, более здравая: «Значит, придется привыкнуть, если хочешь жить».

Этот мужлан в камуфляже был совсем из другого мира, словно вывалился из иной вселенной, для меня чуждой и незнакомой. Но я своим женским чутьем определила еще в первую секунду после того, как взглянула в эти глаза, спокойные и бесстрастные, как у охотящегося снежного барса: если кто и поможет мне, то только он. А окончательно осознала лишь когда села в машину, которую он отобрал у другого человека так же легко и естественно, как я крашу губы.

– Но ведь можно было взять такси… – робко пролепетала я.

– Можно, – кивнул он, резко вдавливая педаль газа. – Тогда дубль завалил бы тебя через пару минут, поравнявшись с такси на ближайшем светофоре.

– Дубль?

– Ага. Второй киллер, дублирующий первого на случай, если тот облажается.

– С чего ты…

Договорить я не успела.

Пуля, пробив заднее стекло, ударила в торпеду, расколов панель дешевой магнитолы.

– Дилетанты, – фыркнул мой спутник, резко бросая машину вправо и выжимая газ до пола.

Автомобиль взревел двигателем, словно раненый бык на арене корриды, и рванул вперед, виляя между другими машинами, соблюдающими более вменяемый скоростной режим.

– Тут же везде камеры, – простонала я, вспомнив сцену из какого-то боевика, где бравые полицейские перегородили дорогу автомобилями, прячась за капотами и целясь в преступников из ружей и автоматов.

– Это точно. И сейчас для тех, кто за ними наблюдает, будет неслабое шоу.

Я не поняла, к чему он это сказал, как вдруг мой спаситель резко крутанул руль.

Машина, визжа покрышками по асфальту, развернулась на сто восемьдесят градусов – и рванула вперед, навстречу движению… и серому спортивному автомобилю, едущему прямо на нас!

Я и не думала, что это настолько страшно, когда ты летишь навстречу другой машине, и понимаешь – никто не свернет. Ни твой водитель, ни тот, чей пассажир сейчас, высунув руку из окна, целится из пистолета прямо тебе в лицо…

И вдруг меня отпустило.

Будто оборвалась струна, которую столько лет какой-то сумасшедший музыкант натягивал все сильнее и сильнее.

Я прямо ощутила внутри себя этот хлопок – и уже потом увидела маленькое отверстие в лобовом стекле с расходящимися от него во все стороны многочисленными маленькими трещинами.

А еще через долгое мгновение длиной в вечность серый спортивный автомобиль вдруг резко свернул в сторону, ударился об отбойник, взлетел вверх – и, вспыхнув в воздухе, огненным шаром упал на другую сторону дороги.

Теплое море копошится в двух шагах от моих ног. Шуршит галькой, словно игривый кот обрывками газет, возится в песке, делает вид, что он совершенно безобидное, домашнее животное.

Настроение у него сейчас такое, видите ли.

Игривое.

Оно даже, если что, сейчас может пустить в свою зону комфорта, разрешит почесать верхушки своих маленьких волн, пощекочет шею, поделится теплотой, которую накопило, пока солнце было в зените…

Надолго ли оно такое покладистое?

Стоит подуть ветерку, который ему не понравится, набежит пара-тройка туч, ненадолго закрывших светило, – и сразу же его настроение изменится на прямо противоположное.

В ярости оно начнет хлестать берег этими же самыми ласковыми волнами, вмиг превратившимися в ревущих чудовищ, примется ломать шезлонги, которые не успели убрать работники пляжа, и, возможно, потребует человеческих жертв, сожрав какого-нибудь туриста, самонадеянно решившего поиграть с разгневанным морем.

Зои – такая же.

Ласковая, домашняя, уютная.

Прижмется теплым плечом, заглядывая в глаза, – и понимаешь, что вот она, женщина, которую ты всегда ждал подсознательно, не признаваясь в этом самому себе, твоя половинка, неразрывная часть тебя. Оторви ее, выдерни из жизни – и все. Ничем не заполнить эту черную, зияющую пустоту, ибо другие женщины – это лишь временные повязки на незаживающей ране. Думаешь, что они лечат. Но через сутки оторвал с кровью, выбросил – а рана все такая же, как и была.

Зои – другая.

Не такая, как все. Совсем не такая. Целительный бальзам для израненной души и мятущегося сердца. Горячая Африка, согревающая тело, которое колотит нервная дрожь. Ее лучи расслабляют, заставляют забывать обо всем, кроме нее, и тогда ты искренне веришь: да, тебе повезло. Да, тебя любит самая прекрасная женщина на свете. И это ли не счастье, о котором мечтает каждый человек на планете?

Но бывает, что Зои преображается мгновенно. От слова, от взгляда, от мысли, пришедшей ей в голову совершенно независимо от тебя…

И вот уже нет больше той нежной сбывшейся мечты, чьи мягкие волосы ты только что гладил.

Бушующее море с неженской силой швыряет в стену вазу с цветами, которые ты принес, и брызги жалящих осколков только что разбитого, иллюзорного счастья хлещут тебя по самолюбию, которое ты так старательно выращивал в себе.

И встать бы с кровати да отвесить пощечину – но не получится с Зои, как с Викой. Не свернется она клубочком на полу и не заплачет, прикрывая лицо руками. Скорее, схватит что потяжелее, а может, и поострее – и ударит не раздумывая в ответ, куда попадет. Было уже раз такое, чудом не в глаз прилетело статуэткой из фальшивого мрамора. Хорошо, что успел заслониться. До сих пор на ладони белесый шрам напоминает о том, что раздавать пощечины шторму не только бесполезно, но и опасно.

И ведь тянет к ней, несмотря на ее характер.

И бросить бы – а никак.

Словно цепями примотала к себе.

Дергайся, не дергайся – бесполезно, только лишний раз устанешь от тех жалких попыток освободиться.

От осознания этого на душе мерзко. И сладко одновременно. Потому что знаешь: любой шторм рано или поздно закончится, и ты снова войдешь в это теплое, нежное море, таящее в себя скрытую ярость. И от мыслей об этом внутри разливается сладкая истома предвкушения. Необходимо лишь немного подождать.

Совсем немного.

Наверно, немного…

Она так и сказала:

– Жди. А лучше исчезни ненадолго. Так будет лучше для тебя. А мне нужно подумать.

И ушла в ванную, пройдя прямо по осколкам вазы, жалобно хрустящим под подошвами ее туфель.

А я остался в роскошном номере гостиницы, совершенно не представляя, что мне делать дальше. Решил вот пойти на пляж и теперь сижу, тупо глядя на горизонт, зависший над морем, и в который раз уже заезженной пластинкой гоняя в голове вопрос: во что же Зои меня втянула?

И ответ вроде бы очевиден, но честно ответить на него страшно…

Банковская система – великое изобретение человечества. После звонка Зои мы поехали в банк, где мой персональный менеджер без разговоров перевел куда-то очень серьезные деньги.

Зои знала куда.

Я – нет.

И не хотел знать.

У меня было одно желание: чтобы вся эта история с Викой поскорее закончилась.

Но она, похоже, только началась…

Из банка мы сразу поехали в аэропорт, Зои сказала, так надо. Самолет – еще одно великое изобретение человечества, позволяющее всего за несколько часов улететь из мрачного, душного, наполненного проблемами мегаполиса в мир солнца, пальм и лазурного моря.

И вот теперь я сижу возле него и думаю: зачем люди платят немалые деньги, чтобы прилететь сюда, неделю поплескаться в соленом коктейле, замешанном на песке, грязи, медузах и кусачем планктоне, а после улететь обратно, убеждая себя, что купили кусочек счастья? Ведь вкусно поесть, искупаться в бассейне и позагорать можно и дома, и все это гораздо дешевле. Может, эти люди надеются, что хлопотные сборы, изматывающие перелеты и пляжный воришка, укравший кошелек из сумки, оставленной под шезлонгом, отвлекут их от личных заезженных пластинок в головах?

Но, похоже, зомбирование себя предполетной суетой – не мой метод. Я бы с радостью отдал немалые деньги, чтобы проклятое «во что же Зои меня втянула?» стерлось из моей головы. Сижу вот, смотрю на море, и поневоле приходит мысль, что если сейчас встать и, не снимая одежды, просто пойти прямо, никуда не сворачивая, то в конце пути обязательно будет желанный покой и полное освобождение от всех проблем…

Но – страшно.

Жуткая на самом деле штука жизнь, когда от рождения и до самой смерти ты каждый день выбираешь наименьший страх из предложенных.

Вот и я, выбрав, сижу, глядя, как медленно сгущается вечер над лазурной бездной.

Жду, когда зазвонит телефон и Зои что-нибудь скажет.

И думаю о том, правильный ли выбор я сделал.

Ибо ожидание надвигающегося ужаса практически всегда страшнее самого ужаса…

Мужчины – никчемные существа.

Это аксиома, не требующая доказательств.

Они строят из себя альфа-самцов, качают мускулы, испытывают себя в драках, унижают женщин – и все это с одной целью: доказать себе, что они сильнее нас.

Потому что подсознательно боятся той силы, что сокрыта в каждой из нас.

Сильному не надо никому ничего доказывать.

Это слабый пытается унизить того, кто позволяет ему делать это, тем самым возвышаясь в собственных глазах.

А еще они врут.

Нам, друзьям, клиентам, себе.

Постоянно.

Мерзкие, никчемные существа, на которых ни в чем нельзя положиться.

Стискиваю зубы, загоняя внутрь себя слезы, готовые вот-вот скатиться на ресницы. Стоять, сучка, не сметь! Слезы – это или слабость, или оружие. Средство выпустить наружу эмоции, которые не можешь использовать, либо способ получить от мужчин то, что тебе нужно. Эмоции нужны мне сейчас как хлыст для ленивой лошади, чтоб голова лучше работала. А так называемого мужчину я выгнала проветриться, чтобы своим нытьем не мешал думать.

А подумать было над чем.

С тем человеком я познакомилась давно и случайно, в клубе, под музыку, выносящую барабанные перепонки и делающую мозг стерильным, как сморщенные бахилы хирурга. Легкий, ни к чему не обязывающий двухдневный роман закончился так же спонтанно, как начался, оставив после себя смутные воспоминания, телефон в электронной записной книжке и слова «звони, если вдруг захочешь развлечься или стереть кого-то из твоей жизни».

Сначала я подумала, что это очередной дешевый понт начинающего альфа-самца. Но потом, когда через несколько месяцев одна стерва перешла мне дорогу, я позвонила. Чисто по приколу, не более. Девяносто девять процентов неверия, и одни процент на «а вдруг?». Очень уж та тварь меня выбесила.

Сумма оказалась приличной, но мне было сказано: первый заказ оплачивается только после его выполнения. Я в шутку спросила: а если я не заплачу́? Мне так же в шутку голос в трубке ответил: «Не плати. Тогда два клиента просто будут отработаны в качестве бесплатной тренировки. Первый – твой. Второй – ты».

А на следующий день ту стерву сбила машина.

Насмерть.

Машина оказалась в угоне, ее нашли через три квартала от места происшествия. Разумеется, без водителя, которого так и не разыскали – я внимательно следила за новостями.

А мне на телефон пришло СМС с номером счета, на который я перевела деньги очень быстро.

И на этом все. Я больше не звонила по тому телефону без малого три года, и мне никто с него не звонил…

Я даже стала забывать о том, что он есть у меня в контактах.

А вчера – вспомнила.

И позвонила…

– Вы хотите оформить заказ на подарок? – спросил меня милый женский голос, судя по чистоте и уровню в интонации чисто человеческого участия – автоматический. И пока я соображала, что ответить, добавил: – Если да, сообщите данные того, кому вы хотите отправить ваш подарок.

Сперва я подумала, что ошиблась номером. Проверила: нет – номер был верный. Просто, похоже, мой давний любовник стал работать более профессионально, и теперь данные о потенциальных «клиентах» собирала какая-то машина.

И я сообщила данные Вики.

– Ждите, с вами свяжутся, – сказала механическая девица.

И отключилась.

Ждала я недолго. Минуты три.

И вот – на телефон пришло смс. Номер банковского счета.

И сумма, от вида которой я почувствовала, как веки давят на края глазниц. Да, мой давний скоротечный любовник за прошедшие годы явно нагулял аппетит и теперь не разменивался на дешевые кровавые заказы…

Но на этот раз платила не я, а Максу надо было не много, чтобы принять решение. Я – и чуть-чуть того нектара, которого требовало его тело. Человек «в завязке» сродни альпинисту, зависшему над пропастью на старой, местами протертой веревке. Одно неверное движение – ненадежная нить обрывается, и тот, кто твердо решил выбраться из бездны, снова летит в нее…

Мужчины так слабы и предсказуемы, что порой их даже немного жалко.

Раздражающе жалко.

Примерно как старую, некогда красивую, но противно скрипящую лестницу в доме твоей юности. Идешь по ней, морщишься от жалобных стонов под каблуками туфель, и думаешь о том, что скоро ее придется заменить на новую. Просто ради собственной безопасности, пока какая-нибудь из сгнивших ступенек не подломилась под твоей ногой…

А после перевода денег пришло еще одно СМС с неизвестного номера. «Заказ оплачен, подарок уже в пути. Приятного путешествия к морю».

Намек был понятен…

Макс не сопротивлялся. К морю так к морю, поехали, не вопрос. Из него словно стержень выдернули. А был ли он вообще, тот стержень? Вряд ли. Ну что ж. Все, что делается, – к лучшему. Безвольной скотиной проще управлять. Да и забить ее потом, когда она станет ненужной, проще. Благо инструмент имеется.

Наверно, имеется…

Я ждала, что результат будет быстрым, как в прошлый раз, но увы. Мы с Максом уже второй день торчали в райском местечке у моря, который начал мне казаться адом: от своих мыслей не спрячешься в благоухании роз и шорохе прибоя, рвущихся в наш номер из открытого окна…

– Ну что там?

Вопрос Макса был настолько дурацким, что я не выдержала. И вот ваза с пошлыми цветами, которые зачем-то притащил этот дегенерат, летит в стену – и очень красиво разлетается на звенящие осколки.

На стене – мокрое пятно, на полу – сломанные цветы, усыпанные стеклянными алмазами, переливающимися под сиянием солнечных лучей, проникших в окно. Почему-то от этой картины мне становится немного легче. Все прекрасное, живое, совершенное имеет свойство умирать, сто́ит лишь чьей-то решительной руке приложить к этому немного усилий. Пока ничего не произошло, мы далеко, стопроцентное алиби обеспечено. А если вдруг ничего не получится… Что ж, найдутся и другие способы устранить проблему. Ведь во мне и правда зародилась новая жизнь. И чтобы обеспечить ей достойное будущее, я пойду на все…

Правда, раздражало аморфное тело, развалившееся на кровати с бокалом янтарной жидкости.

Оно пока держалось.

Говорило, что ему нужно просто немного пригубить для тонуса, но уже было понятно: веревка вот-вот перетрется о край пропасти…

– Жди, – сказала я. – А лучше исчезни ненадолго. Так будет лучше для тебя. А мне нужно подумать.

И ушла в ванную.

Мне было необходимо смыть с себя липкую тревогу прошедших часов, дать морального пинка самой себе, осмелившейся поддаться панике и потерять над собой контроль, успокоиться под струями контрастного душа, собраться с мыслями…

Но успокоиться не получилось.

Едва я закрыла за собой дверь ванной, как экран телефона озарился светом, подсветив изнутри новое СМС с очередного неизвестного номера:

«Доставка Вашего подарка задерживается. Мы сообщим Вам, как только он будет доставлен клиенту».

Это был несказанно прекрасный сад.

Настолько красивый, что словами не выразить.

Над многочисленными цветами, неестественно пышными, словно искусственные бутоны свадебного кортежа, висели толстенькие шмели, похожие на солидных господ в ресторане, задумчиво выбирающих, какое из замечательных блюд им сегодня отведать. Вдоль роскошных клумб сновали разноцветные стрекозы, будто официантки в красивых платьях, готовые подсказать шмелям, на какой цветок им лучше приземлиться.

Под одним из неимоверно красивых кустов деловито возился симпатичный енотик. То ли искал дождевых червей, то ли ухаживал за растением – в эдаком сказочно-волшебном саду наверняка было возможно и не такое.

Чуть поодаль, за буйным калейдоскопом прекрасных растений, раскинулся пруд с розовыми кувшинками, каждая из которых была похожа на сердце, не выдержавшее испытания окружающим великолепием и красиво разорвавшееся от невыносимого восхищения. Над прудом, словно полупрозрачный шарф невесты, повис легкий туман, почти невидимый, слегка колышущийся, придающий окружающему пейзажу некую волшебную загадочность.

Этот изменчивый туман мешал рассмотреть что-то белеющее на другом берегу пруда, наполовину утонувшее в красивой, яркой зелени, обрамленной распустившимися цветами. Нечто выбивающееся из стройной картины окружающего великолепия, вносящее легкий диссонанс в это царство идеальной, совершенной красоты – и оттого притягивающее внимание.

И вот уже взгляд не радуют ни прекрасные цветы, ни милые насекомые, ни нежные лучи солнца, запутавшиеся в малахитовой листве… Капризное внимание приковано к белому пятну, которое туман скрывает словно нарочно, будто пытаясь сохранить от чужих глаз какую-то тайну…

Но вот налетевший порыв теплого ветерка мягко отодвигает в сторону дымку, зависшую над прудом, – и становится видно, что на другом берегу стоит очень красиво выполненное мраморное надгробие, украшенное гвоздиками, искусно вырезанными по камню. Два мраморных цветка будто склонились над фотографией, врезанной в надгробие, но с этого берега невозможно разглядеть лица того, кто на ней изображен, – видно лишь смазанное пятно, в котором угадываются смутно знакомые черты…

И вот уже близко узнавание, и сердце бешено колотится в груди в предвкушении раскрытия тайны фотографии… Но неумолимый туман, на этот раз более густой, чем прежде, вновь возвращается на свое место, и непроницаемой завесой воцаряется над прудом, постепенно заволакивая своей густой вуалью прекрасный сад с грустными увядающими цветами…

– Ты плачешь?

Невеселая картина сада, только что цветущего и вмиг превратившегося в унылый символ умирающей природы, смазывается – и сквозь узкую щелку между ресницами начинает постепенно проступать другая реальность.

Стена, сложенная из бревен.

Голова оленя с ветвистыми рогами, словно растущая из этой стены.

Под ней – два перекрещенных ружья, висящие на крючьях. Еще одна картина смерти, но на этот раз не во сне, а наяву.

– Где я? – спрашиваю – и не узнаю своего голоса. Слишком тихого, надтреснутого, словно неуверенную короткую мелодию исполнили на бракованном пианино.

– В безопасности. Но тебе пока лучше не шевелиться.

Мне знаком этот голос.

Пытаюсь напрячь память, вспомнить, где я его слышала, – но в следующее мгновение это становится не нужно, так как мой невидимый собеседник появляется в поле зрения и осторожно садится на край кровати.

Я знаю этого человека.

Моя память, очнувшаяся от неприятного сна, услужливо преподносит картинки из прошлого, словно фотографии из альбома, который был засунут в самый дальний угол шкафа, чтобы поскорее о нем забыть.

– Почему?

Говорить не то чтобы больно. Скорее трудно, словно на грудь положили каменную плиту, смявшую ребра и легкие. А еще каждое произнесенное слово отдается ниже, будто кусок той плиты откололся и острым краем давит на живот.

– Ты была ранена, – говорит мой спаситель. – В нас стреляли. Пуля пробила лобовое стекло автомобиля, от этого изменила направление и ударила в сумочку, которую ты держала на коленях. Прошила ее вместе с телефоном и портмоне и застряла в пачке визиток. Можно сказать, тот случай, когда твои многочисленные знакомые спасли тебе жизнь.

– Но… если пуля не во мне… почему так больно?

Мой спаситель помрачнел, отвел взгляд.

– Видишь ли… У пули, попавшей в препятствие, есть так называемое запреградное действие. Например, если она бьет в бронежилет и застревает в нем, то ударная волна, проникшая дальше, может переломать человеку ребра. В твоем случае роль бронежилета сыграли сумочка, телефон и визитница.

Он замолчал, опустил голову.

– Продолжай, – попросила я. – Хочу знать, что со мной.

– Хорошо, – вздохнул он. – Ты имеешь на это право.

И рассказал все.

Про мое сиденье в машине, залитое кровью.

Про меня, отключившуюся от страшной боли.

Про частную клинику, где из меня, так и не пришедшей в сознание, вычистили то, что не до конца выбила пуля.

Про охотничий домик за городом в лесу, который он снял через каких-то знакомых на чужое имя. И про машину, которую сжег в этом лесу, а потом то, что осталось, утопил в болоте.

– Зачем такие предосторожности? – спросила я, отгораживаясь неважными для меня словами от страшного, пытаясь не пустить его в свое сознание…

– Тебя дважды пытались ликвидировать, – сказал он спокойно, словно говорил о погоде. – За что – не знаю, но думаю, это неправильно, когда молодую женщину хотят убить.

– Но почему ты помогаешь мне, совершенно незнакомому человеку?

Он пожал плечами:

– Я верю в Предназначение. Просто я стоял около аэропорта и думал о том, зачем я прилетел в город, где никому не нужен. И тут увидел тебя… и того убийцу. В мире ничего не происходит случайно. Ну и если взялся помогать, необходимо делать это до тех пор, пока не выполнишь свою миссию.

– А как ты узнаешь, что она выполнена?

Он внимательно посмотрел на меня.

– Очень просто. Я стану тебе не нужен.

Он был совершенно не в моем вкусе.

Резкие черты, словно вырубленные из камня.

Цепкий, холодный взгляд.

Практически полное отсутствие мимики – только губы шевелятся, когда он говорит…

Я же люблю живые, ухоженные, улыбающиеся лица. Я к таким привыкла.

А этот человек был не из моего мира. Другого, пугающего. Из вселенной страшных интернет-новостей про стрельбу, взрывы, войны, убийства, которые я всегда старалась переключить на что-то позитивное.

Однако сейчас моя жизнь вдруг резко превратилась в такую вот страшную новость. И если б этот человек случайно не оказался рядом, я бы уже давно была мертва вместе с… Нет, нет, пожалуйста, нет!

Не надо думать об этом!

Нельзя!

Кто-нибудь, прошу, переключите мои мысли, мою жизнь на другой канал, где люди любят и смеются – и я улыбаюсь вместе с ними, радуясь нашему общему огромному счастью, одному на всех…

– Ты нужен мне, – сказала я, изо всех сил стараясь не разрыдаться. – Пожалуйста, не бросай меня. Иначе…

Я не смогла договорить. Слезы потекли из меня против воли, тело сотряслось в рыданиях, от которых тупая боль внизу живота резко кольнула, превратившись в острую.

– Тебе нужно спать, – сказал он. – Много спать. От твоей болезни сон – лучшее лекарство.

В его руке словно из ниоткуда появился шприц-тюбик – я такой видела только в кино. И не успела я слова сказать, как мой спаситель уже сделал мне укол, быстро воткнув в плечо тонкую иглу.

– Но как же… – всхлипнула я.

– Спи, – перебил он меня. – Поговорим после.

И встал с кровати.

Я хотела еще что-то сказать.

Наверно, нечто гневное, на тему, что нельзя решать за меня, когда мне спать, а когда плакать, – но мягкая, теплая волна уже несла меня к берегу, залитому лазурным прибоем. И последней мыслью перед тем, как я окунулась в дивный мир без страха, горя и жутких могил, притаившихся в листве, была мысль о том, что я так и не спросила имени человека, подарившего мне жизнь во второй раз…

Просыпаюсь.

И не понимаю, где я.

Над головой – какие-то доски, потемневшие от времени и въевшейся копоти. Две из них слегка разъехались в стороны, и между ними висят обрывки разорванной паутины…

А рядом с ними деловитый паучок старательно плетет новую. Наблюдаю за ним, одновременно восстанавливая в голове цепочку событий, которые привели меня в это место, пропахшее старым деревом и свежей болью.

Удивительно.

Я вспомнила все – и я не плачу, хотя сердце разрывается от осознания произошедшего.

Я потеряла ребенка, которого так долго ждала. Мой предыдущий сон оказался вещим: моя жизнь не превратилась в цветущий сад. Теперь среди увядших роз и кувшинок моей души навечно поселилась могила с фотографией, на которой не разобрать лица.

Но мой ребенок не просто умер.

Его убили.

Причем вместе со мной.

Я ясно чувствовала сейчас: меня – той, что была раньше, – больше нет.

Я умерла в той машине вместе со своим нерожденным сыном. Или дочерью. Мне теперь никогда не узнать, кто это был, кого я носила под сердцем.

Но слез нет.

Внутри меня, в том месте, где сначала была столь желанная мною жизнь, а потом боль, – ничего.

Пустота.

Из меня, словно из трупа в морге, вынули внутренности и забыли положить их обратно.

От бывшей Вики, умевшей смеяться и плакать, радоваться и огорчаться, жить на всю катушку и работать на износ, осталась лишь оболочка, наполненная пустотой, лишенная даже слез…

Так зачем мне теперь жить?

Мужа у меня больше нет, и я не хочу думать, имеет ли он отношение к произошедшему, просто боюсь думать об этом.

Ребенка – нет, и об этом мне тоже страшно вспоминать, так как если не запретить себе думать об этом, то я вполне могу последовать за ним, но не по чужой, а по своей воле.

Прошлой жизни – тоже нет…

Хотя была ли она в последние месяцы, эта жизнь? Или же умерла раньше меня, и я просто по глупости пыталась реанимировать отношения, которые уже разложились и отвратительно воняли, а я не замечала этого?

Или не хотела замечать…

Пока я лежала, глядя в потолок, паучок закончил свою работу. Прошелся по ней, проверил на прочность созданное им творение и завис посередине, замер, ожидая добычу. Неожиданно пришла мысль, что этот крохотный паучок сильнее меня. Все, что есть у него в жизни, это его паутина. Кто-то разорвал ее, лишив единственной ценной для него вещи. Но он не думает о том, чтобы заползти в камин и сгореть заживо. Он просто тут же начинает плести новую паутину…

Какие-то странные приглушенные хлопки отвлекают меня от размышлений. Хлопает за бревенчатой стеной, на которой ковром растянута медвежья шкура.

Осторожно пытаюсь подняться…

Получается.

Боль внутри меня затаилась, словно хищник в засаде. Я чувствую ее, ощущаю кончики ее когтей внизу живота, но двигаться они не мешают.

Осторожно сползаю с кровати, нарочито грубо сколоченной из досок. Видно, что домик строили с умом, из недешевых материалов – уж я-то в этом разбираюсь, – просто стилизовали под охотничью избушку.

Интересно, откуда у моего спасителя деньги на аренду такого домика? Он не производит впечатления миллионера. Хотя в наше время нищие одеваются в поддельные костюмы «от кутюрье» и ездят на арендованных машинах, а миллиардеры ходят в футболках и засаленных шортах. Так что по одежде судить о состоятельности человека как минимум некорректно.

Встаю, делаю шесть осторожных шагов, открываю тяжелую дверь…

И сразу концентрированная осень бросается мне в лицо – запахом прелой листвы, водяной взвесью, повисшей в воздухе после только что прошедшего дождя, деревьями, одетыми в желто-красные наряды, травой изумрудно-пшеничного цвета…

Я вдыхаю запах увядающей природы – и понимаю, что боль, скорчившаяся во мне, свернувшаяся, готовая к броску, немного расслабляется и засыпает, словно хищник, понявший, что сегодня ему не видать добычи.

А хлопки продолжаются. Там, впереди, за деревьями…

Иду туда, на звук.

Зачем?

Просто любопытно, что там. Мы, женщины, такие. Если что-то не вписывается в наше представление о том, как должно быть, нам обязательно надо знать, почему оно не вписывается, – хотя, по большому счету, это знание нам совсем не нужно. Интересно, сколько первобытных женщин погибло из-за того, что им было очень интересно посмотреть, кто это там так мило мяукает за порогом пещеры?

Идти пришлось недолго.

Он стоял за развесистым дубом спиной ко мне.

Руки перед собой.

В руках – пистолет с длинным дулом.

Кажется, это так называется. Или стволом. Я не разбираюсь. Всегда ненавидела оружие, придуманное с одной лишь целью – лишить кого-то жизни. Прекрасного подарка, который нужно беречь как зеницу ока, а не отнимать по собственной жестокой прихоти…

Но сейчас во мне что-то сломалось.

Вернее, во мне сломали…

Когда тебя пытаются убить один раз, это может быть случайность. Может, ошиблись, хотели стереть с лица земли не тебя. А может, просто показалось, мало ли. Кто-то выронил длинное шило, и оно сломалось от удара об асфальт, а ты навоображала себе невесть что.

Может, я так бы и думала после первого покушения – люди склонны беречь себя от психологических травм, отгораживать от неприятного, в том числе и ложью. Но когда тебя пытаются уничтожить дважды, случайностью это уже не объяснишь. И если произойдет третий раз, что мне делать? Как защититься от убийцы, если моего спасителя не будет рядом?

Хлопок.

Еще хлопок.

Пистолет зло дергается в его руках, и очередная монета, разбитая пулей, улетает в траву. Он их много насовал в трещины коры дерева, стоящего метрах в двадцати от него. Но с каждым выстрелом монет становится на одну меньше.

– Не стой за спиной. Не люблю, – сказал он не оборачиваясь. Надо же, услышал, хотя я очень старалась идти тихо, не шурша опавшей листвой.

– Где ты взял оружие? – спросила я, становясь рядом.

Он усмехнулся уголком рта.

– Жизнь похожа на компьютерную игру. Если тебе необходим какой-то дефицит, нужно лишь знать, где сидит торговец, который продаст тебе редкий товар.

– Научи меня, – попросила я.

– Научить чему?

– Стрелять. Так же, как ты.

– Зачем?

Он посмотрел на меня с недоумением, даже пистолет опустил.

– А сам-то как думаешь? – слегка зарычала я. – Они убили моего ребенка, чуть не убили меня! Не знаю, кто это сделал, понятия не имею за что, но, полагаю, они не остановятся и попытаются убить меня снова.

– Они не остановятся, – кивнул он. – Я видел в интернете фото после той аварии, где их машина сгорела. И заметил обожженную руку мертвеца, торчащую из-под обломков. При этом огонь не тронул татуировку на предплечье. Там была набита голова синего орла. Это знак международного клана наемников. Тебя заказали. Как думаешь, кто мог желать тебе смерти настолько, чтобы оплатить услуги профессиональных убийц? Стоят они очень недешево. Муж? Конкуренты?

Я покачала головой.

– Мой муж – это бодрящаяся безвольная тряпка, строящая из себя супермена. К тому же трусливая тряпка. Деньги у него есть, но он никогда на такое не решится. Конкуренты – вряд ли. Мне кажется, для того, чтобы заказать чью-то жизнь, рискуя потерять все, нужны очень веские причины. А я таких поводов никому не давала, потому что стараюсь поступать с людьми так, как хотела бы, чтобы они поступали со мной.

– Иногда такое отношение людей бесит больше, чем открытая вражда, – заметил мой спаситель. – Но, как бы там ни было, наемники не успокоятся, пока не выполнят заказ. Это для них дело чести.

– Тем более! – топнула я ногой. – Я не хочу подыхать, как корова, которую привели на бойню! А еще я хочу найти тех, кто меня заказал, и отомстить за смерть своего ребенка!

На этот раз в его взгляде появилось нечто вроде уважения.

– Хорошо, – сказал он. – Держи.

И протянул мне пистолет.

– Это итальянская «Беретта-92» с глушителем. Для женщины пистолет тяжелый, но ты вроде не из неженок. Ноги расставь вот так, руки держи перед собой, дыши спокойно.

Он обнял меня сзади, взял мои руки в свои, помогая прицелиться. Но мой взгляд зацепился не за мушку, о которой он говорил мне на ухо, а за его руки. Перевитые венами, настоящие, мужские, в которых мои утонули, словно устрица в раковине.

И вдруг я осознала: именно сейчас, когда он обнимает меня с, так сказать, педагогической целью, я ощущаю себя в полной безопасности. Словно эти грубые и сильные мужские руки отгородили меня от всех ужасов внешнего мира и полностью задушили боль, затаившуюся во мне. Как физическую, так и душевную…

– Я даже не знаю, как тебя зовут, – тихо проговорила я.

Но он услышал.

– Иваном зовут, Виктория Андреевна. Я твои документы просмотрел, пока ты была без сознания. Не отвлекайся, если действительно хочешь научиться. Плавно тяни за спусковой крючок, одновременно выдыхая. Нужно чтобы выстрел произошел на середине выдоха, тогда пуля с высокой вероятностью попадет в цель.

Разумеется, я промазала. Да еще вдобавок от неожиданности чуть не выронила пистолет, когда он дернулся у меня в руках, словно рассерженный хищник.

– Ничего страшного, – проговорил Иван. – Оружие – как своенравный породистый конь. Его нужно приручить, договориться с ним, полюбить его – и тогда оно ответит взаимностью. Ощути его продолжением своей руки, будто хочешь ткнуть пальцем в монету – и все получится.

И правда, получилось.

Но не с двадцати метров, как у него, а с пяти – для этого дважды пришлось сократить расстояние.

Ивану явно нравилось учить меня. В нем однозначно пропал талант педагога. Когда я отчаянно тупила, он мягко поправлял, не давя своим авторитетом отличного стрелка, а просто подсказывая, как лучше.

Если б он прикрикнул на меня, я бы, скорее всего, бросила пистолет, разрыдалась, забилась в истерике под грузом случившегося со мной – мне буквально одного окрика не хватало до этого. Но удивительно: его спокойный негромкий голос, его большие теплые руки, в которых мои просто утонули, действовали на меня гипнотически-успокаивающе. Клянусь, мне ни с кем и никогда не было так спокойно…

– А теперь попробуй сама, – сказал он, когда я с его помощью героически расстреляла четыре монеты. – При этом представь, что стреляешь в пуговицу на груди живого человека. Не в него. Именно в пуговицу, в воротник рубашки, в галстук, в нагрудный карман. Так будет легче в первый раз. Честно представь, не обманывай себя. Это важно.

И я представила.

Того убийцу, что хотел воткнуть в меня длинное шило возле здания аэропорта.

У меня хорошее воображение, и хоть в памяти очень смутно остались черты его лица, я живо дорисовала себе портрет – резко очерченные скулы, прищуренные бесцветные глаза, безгубый рот, похожий на щель, прорезанную под хрящеватым носом…

Он подходит ко мне, замахивается своим шилом, вот-вот ударит…

– Не могу… – Руки падают вниз под весом пистолета. – Не смогу в живого человека… Прости, что зря отняла твое время…

– Понимаю, – кивнул он, забирая у меня оружие. – Убийство себе подобного – непростое дело. Подавляющее большинство жителей этой планеты скорее подставят под нож свою шею, чем перережут горло тому, кто собирается их прикончить. Это не плохо и не хорошо, это факт. И, возможно, благодаря этому факту люди пока еще не перебили друг друга и не исчезли как вид с лица земли.

– Иногда я думаю, что лучше бы исчезли, – сказала я. – Остались бы только животные и растения. Никакой бессмысленной жестокости. Только чистая, девственная природа, которая живет и развивается по своим законам.

Иван пожал плечами:

– В природе постоянно кто-то кого-то жрет. Хищники едят травоядных, травоядные кушают траву, более сильные растения душат более слабые. Природа – это круговорот смерти во имя эволюции, а человек – вершина пищевой цепочки, которая может позволить себе восхищаться природой, старательно не замечая, что она представляет собой всего лишь нескончаемый цикл пищеварения.

– Это грубо, – поморщилась я. – И примитивно.

– Не возвышенно, признаю́, – кивнул Иван. – Но согласись, что в круговороте смерти есть и своя прелесть. Посмотри вокруг. Осень – пора увядания. Деревья сбрасывают с себя мертвые листья для того, чтобы обновиться и весной вновь одеться в красивую зелень. А погибшая листва сгниет в земле и даст новую пищу корням. Смерть – это всегда перерождение. Умирая, мы не превращаемся в ничто – мы дарим жизнь кому-то.

– Могильным червям? – невесело усмехнулась я.

– А вот теперь ты высказалась довольно примитивно, один-один, – хмыкнул он. – И не надо так презрительно о червях. Они тоже живые существа, ничуть не хуже людей. Причем зачастую чище и прямолинейнее в своих поступках. И подкормить их, укокошив какую-нибудь отпетую сволочь, на мой взгляд, благодеяние. Примерно как прихлопнуть навозную муху, переносящую холеру, тиф и дизентерию.

– Красиво ты подвел красоты осени под оправдание убийства, – заметила я. – У тебя талант подменять понятия.

– Ты мне льстишь, – покачал головой Иван. – У меня как раз неважно с талантами. Потому я сейчас здесь, в лесу, убиваю время, тренируясь в стрельбе по карманной мелочи.

– Тебя тяготит то, что ты сначала спас меня, а теперь охраняешь?

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

– Меня тяготит то, что я не знаю, что делать дальше, – сказал он. – И это, по крайней мере, честно. Сейчас мы просто оттягиваем неизбежное. Наемники всегда выполняют оплаченный заказ, рано или поздно, понимаешь? Даже если я убью десятерых из них, придут одиннадцатый, двенадцатый, двадцатый и рано или поздно завершат начатое. А мы даже не знаем, кто их нанял.

– Не понимаю, как это знание может нам помочь.

Иван вогнал в рукоять пистолета новую обойму, а может, магазин – вроде так правильнее называется этот блестящий кусок металла, набитый смертью.

– Заказчик может отменить заказ, но при этом он потеряет все деньги, которые за него заплатил. Это единственная возможность все остановить.

– Откуда ты об этом знаешь? – удивилась я.

– Лучше не спрашивай, – покачал головой Иван. – Меньше знаешь – дольше проживешь.

Но я спросила:

– Ты был наемником?

Он не ответил.

Помрачнел.

Губы сжались в жесткую линию. Руки заработали очень быстро: скрутил глушитель, пистолет сунул под мышку, где под курткой обнаружилась кобура. Потом повернулся, ушел в дом.

А я осталась размышлять о том, что, хоть и считаю себя умной, порой все-таки дура. Сказали же не лезть с расспросами – полезла. И задела какие-то запретные струны воспоминаний. Судя по его реакции, похоже, не просто задела. Сорвала корку с раны, которая пусть и затянулась, но до сих пор болит…

Ох, как же неудобно… Человек жизнью ради меня дважды рисковал, потратился на мое лечение, на дом этот, а я…

Нет, так нельзя. Если виновата – пойди и извинись, не переломишься.

Типа, а как же гордость?

Ничего, переживешь. Если путать гордость с глупостью, так дурой и будешь, только еще большей, чем до этого.

Я толкнула деревянную дверь, переступила порог – и увидела, что он куда-то собирается, рюкзак проверяет.

– Прости, – тихо попросила я.

Он не ответил.

– Ты уходишь? Насовсем?

Он недовольно вздохнул:

– В доме еды почти нет. Нужно съездить в город, сделать запасы.

– А деньги у тебя есть?

Вырвалось то, о чем подумалось в первую очередь, – и я испуганно захлопнула рот. Вдруг он опять обидится? У мужчин не принято спрашивать, есть ли у них деньги, – многие обижаются. Мол, как ты могла подумать? Я что, похож на нищего?

Но Иван не обиделся. Сказал, глядя в пустоту перед собой:

– Есть. Но уже осталось мало. Можно сказать, в обрез.

– Так я могу…

– Знаю, что можешь, – перебил меня он. – Погуглил, кто ты. Но сейчас от твоих капиталов толку немного. Если я в городе попытаюсь снять деньги в банкомате с твоей карты или расплатиться ею, нас моментально вычислят. Так что этот вариант отпадает.

– Моя сумочка сохранилась?

– Конечно.

Он подошел к прикроватной тумбочке, достал мою спасительницу с крохотным отверстием посредине. Протянул мне.

Внутри все осталось как было. Простреленный насквозь телефон, визитница, смятая пулей. Целыми остались лишь банковские карты и документы – хоть здесь повезло.

Но сейчас меня интересовали не они.

Моя сумочка была довольно пухленькой для своего фасона.

И это не случайно.

Как только купила ее, заказала в ателье лайфхак. Девушка восточной внешности ловко вспорола подкладку, вытащила наполнитель, сшила специальные чехлы под нужный размер и, ловко вставив их в сумочку с обеих сторон, вшила две секретные молнии. Если не знать, никогда не догадаешься, что по бокам сумочки фактически находятся два объемистых кошелька для наличности.

Я протянула Ивану пачку крупных банкнот и не отказала себе в удовольствии отметить, как одна его бровь удивленно приподнялась вверх.

– Сама придумала?

– Ага, – кивнула я, неожиданно для себя довольная, что смогла удивить этот живой камень. – В любой стране мира лучше всегда иметь под рукой наличные. На всякий случай.

– Согласен, – кивнул он, забирая деньги. – Ладно, я поехал.

– А… на чем?

– На электровелосипеде, – пожал он плечами. – Удобная штука. Купить легко, отследить почти нереально, бросить не жалко, скорость для города вполне приличная. Все, жди. Скоро буду.

И ушел.

А я осталась глядеть в камин, где весело потрескивали дрова, и думать о том, что, может, я в бизнесе и молодец, но в обычной жизни просто обычная напуганная девчонка. И если сейчас этот человек-камень не вернется, я просто умру. Давно известно, что тяжело это – зависеть от кого-то. Но почему тогда мне сейчас не тяжело сознавать, что я полностью завишу от этого человека?

И не только не тяжело, а даже немного приятно.

Совсем чуть-чуть.

Она была очень красива.

Глаза как бездонные озера.

Рот с алыми губами, пухлыми от природы, слегка приоткрыт.

Распущенные волосы рассыпались по плечам, светлым плащом накрыли высокую грудь.

Живот, крутые бедра, сильные, красивые ноги, при этом не изуродованные перекачанными мышцами…

Мужчины часто не замечают, как прекрасны их жены.

Перестают замечать.

Глаз «замыливается»…

Если каждый день смотреть на «Рождение Венеры» Боттичелли, через несколько месяцев будешь просто проходить мимо, лишь скользя по ней взглядом, как по обычной, ничем не примечательной детали интерьера. И лишь утратив шедевр, привычный, домашний, любимый, вдруг понимаешь, какой несказанной красоты лишился, какое счастье упустил из рук…

– За что ты так со мной, милый?

Она протягивала ко мне руки, из ее глаз катились слезы, похожие на крохотные бриллианты.

– Что я тебе сделала?

Я делаю шаг к ней, протягиваю руки в ответ. Хочу сказать «о чем ты, милая?» – однако в горло словно забили осиновый кол. Слова застряли, мешая дышать, распирая трахею, шевелясь в ней, словно могильные черви. Но я все равно делаю второй шаг – о том, что невозможно выразить словами, расскажут руки, губы, взгляд, полный искреннего раскаяния и настоящей, истинной любви…

И тут откуда-то с неба между нами падает полупрозрачный занавес цвета крови. Мои пальцы натыкаются на его плотную, осклизлую поверхность, пахнущую свежей землей, и теперь сквозь него я вижу лишь алый силуэт, уходящий от меня прочь все дальше и дальше…

А потом я открываю глаза, понимая, что это лишь тот самый кошмар, что снится мне уже третью ночь подряд. Мне хочется думать, что дело в ночнике с похабным красным абажуром, что светит мне в глаза.

Но себя не обманешь…

Я всегда считал, что у меня нет ни совести, ни сострадания и что на пути к своей цели я способен на все.

Вполне возможно, что я не ошибался. Никогда чувства не мешали мне делать то, что я хотел.

Наверно потому, что я никогда не знал настоящего страха. Страха, который рос во мне последние три дня с геометрической прогрессией…

Сначала он был маленьким – так, неприятный комочек в груди, возникший после того, как я ответил согласием на предложение Зои. И правда, что могло пойти не так? Она говорила очень уверенно.

Умела убеждать.

И убедила.

Но потом настал следующий день, когда я понял: что-то действительно пошло не так.

И страх вырос.

Поселился между легкими, мешая сделать полный, свободный вдох, сдавил сердце, ветвистым отростком разросся вверх, проник в мозг, отодвинув в сторону своими склизкими щупальцами все мысли, оставив лишь одну: что теперь будет?

И услужливое воображение резво принялось преподносить одну картину за другой: труп Вики, полиция, прилежно раскопавшая, кому выгодно ее убийство… Дверь нашего с Зои гостиничного номера, падающая от ударов, люди в масках, наручники, суд, тюрьма… Про судьбу заключенных я знал лишь из сериалов и рассказов некоторых знакомых, и этого было достаточно для того, чтобы покрываться холодным потом при мыслях об аресте…

А эти мысли с каждым часом становились все ярче. Обрастали подробностями, деталями, тактильными ощущениями холодной стали на запястьях, запахами концентрированного человеческого пота и камерной сырости, о которых рассказывали те знакомые…

Но это было не самое страшное.

Страшнее мыслей о тюрьме была внезапно проснувшаяся совесть.

Я и не знал, что она у меня есть.

Не подозревал даже о ее наличии, словно о страшном недуге, который вдруг внезапно заявил о себе острой болью.

Вспомнилось вдруг, всплыло со дна памяти, где до этого было надежно похоронено, как Вика каждый день приходила ко мне в наркологическую клинику, как часами сидела рядом, гладила по руке, щекам, волосам, как говорила, что я сильный, что обязательно выберусь.

Ради нас.

Ради нашего ребенка, который у нас обязательно будет.

Говорила, что любит меня больше своей жизни… Искренне говорила. От всего сердца, глядя на меня сияющими глазами, полными невыплаканных слез.

А я обо всем этом забыл.

Потому что такие воспоминания мешают ненавидеть.

За то, что она лучше меня разбирается в бизнесе.

За то, что она не дала погибнуть фирме.

За то, что, пока я валялся под капельницами, выгоняющими из моего тела токсины, доходы предприятия увеличились втрое по сравнению с тем временем, когда им руководил я.

За то, что она искренне любила меня, а я завидовал ее деловой хватке в работе и презирал за неумение разбираться в жизни.

В людях.

Во мне…

И сейчас, лежа на роскошной кровати и глядя на абажур цвета крови, я вдруг понял, что своими руками подписал контракт на смерть единственного человека, который любил меня по-настоящему, искренне, безоглядно.

Человека, которому я сломал жизнь.

Которого я заставлял рыдать.

Которому недавно бросил в лицо «ты мне обходишься слишком дорого, хотя твоя жалкая жизнь не стоит и одного дерева из этого сада»…

Сволочь…

Омерзительная, завистливая сволочь!

Это моя жизнь не стоит одной-единственной ее слезинки.

Это не ее, а меня должны отделить кровавым занавесом от жизни неизвестные киллеры…

– Не спишь?

Поворачиваю голову.

Зои.

Будто и не спала вовсе. Глаза как две звезды на фоне ночного неба, занавесившего собой огромное окно спальни. Неестественно красивая, роскошная грудь словно ненароком высунулась из-под одеяла. Манящая, притягивающая взгляд.

– Знаю, о чем ты думаешь.

Зои встает, подходит к большому зеркалу. Случайно ли, нарочно ли становится так, что мне видна ее спина, похожая формой на песочные часы, и отражение в зеркале, при взгляде на которое все тревожные мысли начинают смазываться, тасоваться, словно игральные карты в руках умелого шулера.

– Запомни, – говорит Зои, потягиваясь, словно сытая кошка. – Ее уже пробовали убрать. И у них не получилось. Если не получилось до сих пор, значит, она умело скрывается. И поскольку она смогла так спрятаться от профессионалов своего дела, значит, не так уж проста твоя женушка, как хотела казаться. При этом она уже знает, что за ней охотятся, и наверняка догадывается, кто мог организовать эту охоту. И да, напомню – она почти отжала твой бизнес, пока ты валялся в клинике, а потом занимался серфингом, качался в залах и развлекался на лыжных курортах. Я к тому, что теперь у тебя просто нет другого выхода, кроме как избавиться от этой стервы. Если она выживет, ты погибнешь. И я тоже, вместе с нашим ребенком. А ведь ты не хочешь, чтобы мы погибли, правда?

Зои поворачивается ко мне, идет медленно, словно на подиуме, ничуть не стесняясь своего роскошного тела. Конечно, силикона в него вкачано немало, но это как тюнинг дорогой машины. Не будет шикарного автомобиля – и тюнинговать нечего. Дешевую тачку обвешать всякими прибамбасами можно, но смотреться она будет смешно и глупо. А авто премиум-класса с дорогими «улучшайзерами», подобранными грамотно и со вкусом, становится только круче…

То же и с Зои.

Все, что ей вкачали, выглядит естественно. Не передуто и без шрамов, адресно забитых татуировками – глянешь, и сразу понятно, что партак бился не случайно. А тут же смотришь, и хочешь не хочешь, а мозг поневоле выдает: да, природа могла сотворить такое редкое чудо с длинными ногами, гитарно-крутым тазом, тонкой талией и роскошным бюстом. И лицо, которое по желанию хозяйки может становиться маской напуганной девочки с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом…

Умом понимаешь, что это маска, мираж, мистификация с единственной целью сорвать тебе башню, отключить мозги, чтоб не разум тобой управлял, а инстинкты, которыми это совершенное чудовище умеет управлять, как опытный жокей неистовым жеребцом…

Понимать-то понимаешь – но уже ничего не можешь с собой поделать. Потому что эти инстинкты уже захватили тебя, заполнили все твое тело, трепещущее от предвкушения неземного наслаждения, от запаха самки, исходящего от ее плоти, от нежных, но требовательных пальцев, ласкающих самые чувствительные точки твоего тела… Зои как-то обмолвилась, что проходила курсы гейш или что-то в этом роде, отдав за них немалую сумму…

Могу сказать, что эти курсы однозначно стоили своих денег.

Эротический массаж, исполняемый столь красивой и желанной женщиной, которая при этом извивается змеей и постанывает, сама возбуждаясь от того, что делает, – это реально магия. Люди, не познавшие этого волшебства, никогда не узнают, какое неземное наслаждение может дать одно тело другому.

Я до Зои и не предполагал, что во мне существуют эти невидимые клавиши, играя на которых можно создавать столь фантастическую мелодию, уносящую в иные миры… А эта женщина с лицом невинной девочки досконально изучила искусство игры на инструменте любви и исполняла ее самозабвенно, впадая в экстаз от того, что своим телом вводит в экстаз другое тело…

И когда меня уже реально трясет от желания, Зои нарочито медленно сливает два наших тела в одно и, словно опытный палач, начинает новую неторопливую пытку движениями, замедляясь, когда я хочу ускориться, – и ускоряясь, когда я без сил падаю на скомканную простыню…

– Ты думаешь, это все, милый? – шепчет она мне на ухо, одновременно извиваясь на мне, словно дьяволица-суккуб, сотканная из горячего и влажного пламени. – Ты ошибаешься. Это только начало…

Если кто-то считает, что мужчина подобен ружью, способному в лучшем случае стрелять раз в полчаса, – он ошибается.

Все зависит от той, в чьих руках это ружье.

Зои была опытным стрелком.

И не просто опытным.

Фантастически талантливым!

Она родилась с этим искусством, научить такому невозможно.

Я никогда не думал, что способен раз за разом взлетать выше неба, достигнув обжигающего солнца, падать вниз…

И взлетать снова.

Я слышал, что в древности были искусительницы-убийцы, способные до смерти замучить мужчину своим искусством – у человека просто не выдерживало сердце, разрываясь от сладкого напряжения…

Думаю, Зои запросто могла бы свести меня своим фантастическим сексом в могилу.

Но это просто не входило в ее планы…

– На сегодня все, любимый, – сказала она после того, как успокаивающими поцелуями прошлась по моему телу сверху донизу. – Спи. Тебе нужно отдохнуть.

И ушла в душ, оставив меня лежать на кровати словно досуха выжатую тряпку.

Что ж, спасибо ей.

У меня и правда не осталось сил ни думать, ни бояться, ни шевелиться.

И даже сон, свалившийся на меня, будто черный мешок, был без сновидений. Темный и беспросветный, словно мрак свежезасыпанной могилы.

Иногда мои мужчины после секса спрашивают:

– Что ты так долго делаешь в ванной?

И тогда мне очень хочется ответить им правду:

– Смываю тебя с себя.

Сначала я тщательно чищу жесткой щеткой зубы, язык и внутреннюю часть щек. Натираю их пастой с резким мятным ароматом, конечно же, перебивающим запах выделений чужого тела. Но мне и после второй чистки порой кажется, что во рту остались молекулы не моей плоти. Тогда я просто усилием воли заставляю себя отложить щетку, понимая: так недолго и свихнуться на почве брезгливости либо нешуточно травмировать десны – порой после такой чистки я чувствую во рту привкус своей крови.

Потом моюсь долго, не жалея геля для душа, ласкающего тело, убирающего следы чужих прикосновений – невидимые, неосязаемые, но я все равно ощущаю их на теле как липкую пленку, которой меня облепили чужие руки.

Отдельная тема – волосы. Они как губка впитывают запах неискренних слов, маслянистую мокроту похотливых взглядов, микроскопические капли пота с ладоней, гладящих их тяжелые черные волны. И отмыть эту гриву до устраивающего меня состояния бывает очень непросто…

При этом не сказать, что Макс мне неприятен.

Иногда мне даже кажется, что я люблю его, – но в душе́ я знаю, что мне нравится только секс с ним.

Иногда нравится, под настроение.

В остальных случаях это просто работа, которую я умею делать хорошо. А после работы отскребаю себя в душе, словно шахтер, понимающий, что отмыться добела от угольной пыли все равно не получится – слишком глубоко въелась в кожу чернота.

И в душу тоже…

При этом я хорошо помню: когда искренне любишь, моешься быстро. Ополоснула себя просто чтобы освежиться, а скорее потому, что так принято, – и снова к нему. Окунуться в его запах, в тепло его ладоней, прижаться к большому, сильному, такому родному телу, обнять и не отпускать, врастая в него кожей, мыслями, сердцем…

Нет, лучше не вспоминать.

Так нельзя любить.

Ну как нельзя… Можно, конечно, но потом будет очень больно. Когда однажды оттолкнет равнодушно, возможно, даже и не руками. Ты бежишь к нему, радостная, открытая, – и вдруг напарываешься на взгляд. Холодный и равнодушный, точно клинок ножа, ткнувший под ребра. А потом этот клинок безжалостно поворачивается в ране со словами:

– Прости. Ты хорошая. Очень. Но я встретил другую. Пойми и прости, если сможешь.

И потом еще слова.

Много слов, которых я не слышала…

Помню, тогда просто смотрела в глаза цвета стали – так умирающий смотрит на рукоять ножа, торчащую из груди, еще не понимая, что это все, что жизнь закончилась и дальше ничего не будет. Лишь нарастающая боль внутри, а после – вечный мрак бездны, из которой нет возврата в мир живых…

А потом я стояла на крыше, глядя вперед и видя перед собой не равнодушное небо, а только его фигуру в длинном черном пальто, уходящую вдаль по аллее, усыпанной робким первым снегом. Мне очень хотелось броситься за ним, догнать, обнять, чтобы снова все было как прежде. Для этого нужно было сделать всего один шаг, ведь счастье очень часто сравнивают с полетом…

И я уже раскинула руки, словно птица, готовая взлететь в последний раз над этим унылым, безрадостным городом, как вдруг чья-то грубая рука дернула меня назад, а потом лицо обожгла тяжелая пощечина.

– Дура гребаная, – сказал голос, грубый и мозолистый, как ладонь, ударившая меня. – Задолбали малолетки сопливые со своими неразделенными любовями. Иди на хрен отседова. Помойся и спать ложись. А потом найди себе нормального парня. Зашибись все в твоей жизни, поняла? У других в разы хуже. Все, проваливай. И чтоб я тебя больше здесь не видел.

Это был обычный бомж. Грязный, вонючий, с помятым красным лицом и глазами мутными, как у несвежей селедки. Но он меня словно в другую жизнь впихнул, одним ударом выбив из головы все, что я считала для себя самым важным на свете.

С тех пор прошло много лет, однако я до сих пор следую его совету. Смываю с себя следы липкого чужого внимания и ложусь спать – как шахтер, с чистой совестью отработавший свою удушливую смену и убедивший себя, что в его жизни все в порядке.

Хорошо, что в номере две большие кровати. Если пара захочет, их легко сдвинуть, соединив специальными защелками на боковинах, – получится шикарное ложе любви.

Но по умолчанию они стоят отдельно. Между ними полметра, не более. Интересно, что Макс не предложил сдвинуть кровати.

Мне тем более это не нужно.

Обожаю спать, объятая теплым, мягким, родным одиночеством, в которое не врывается чужое дыхание, щекочущее волосы, или чужие пальцы, ненароком коснувшиеся бедра. Между нашими кроватями спасительная пропасть, и это тот случай, когда ночная бездна – лучшая подруга, позволяющая хоть немного поспать.

Правда, это непросто в последние дни, когда в голове лишь одна мысль, намертво прикованная к телефону с постоянно включенным звуком. Уже пошли четвертые сутки, как я жду звонка. Даже когда сплю, мне снится, что телефон звонит, – и я просыпаюсь, ища взглядом в полутьме гостиничного номера горящий, пульсирующий экран.

Вот только телефон лежит на тумбочке равнодушным черным зеркалом, в котором отражаются крупные южные звезды, заглядывающие в окно. Завтра будет новый день ожидания.

Потом, возможно, еще один.

И еще…

Что может быть страшнее неизвестности?

Исполнители нас кинули на деньги? Не исключено, но мое женское чутье, которому я доверяю больше, чем разуму, подсказывает: нет, дело не в этом. Тогда в чем? Неужели так сложно стереть из моей жизни бестолковую девчонку, которая, словно уродливая клякса, портит прекрасную картину, что я себе нарисовала в воображении? Где, черт возьми, она так профессионально скрывается?

Если б неделю назад мне кто-то сказал, что самым мучительным испытанием в моей жизни станет ожидание телефонного звонка, я бы сочла его сумасшедшим. А сейчас я понимаю, что потихоньку сама схожу с ума – в том числе думая о том, что будет, если все вскроется и станет известно, кто заказчица смерти Вики…

Впрочем, все можно свалить на Макса.

Платил-то он.

Конечно, в случае провала он не будет молчать и примется валить на меня.

Ну и что?

Его слова против моих слов, но оплата с его счета – решающая улика. Да и мотив у него тоже есть: нелюбимая жена, обманом отжавшая половину бизнеса. А я что? Ну да, спала с ее мужем, но это не наказуемо.

В общем, если не поддаваться панике и хорошенько подумать, все не так уж плохо.

Улыбаюсь своим мыслям. Смотрю на спящего Макса. Сейчас он даже уже не бесит меня. Красивый, сволочь. И при деньгах. И вроде даже неровно дышит ко мне. Если удастся покончить с Викой, все будет сказочно. А не удастся – ну что ж, найду другого Макса. Или Олега. Или Николая. Моя внешность позволяет зацепить кого угодно, а все остальное – дело техники.

Странно, но от этих мыслей я почувствовала сладкую тянущую боль внизу живота. Говорят, у некоторых свежебеременных сдвигается гормональный фон в сторону плотского желания. Не знаю, с чего он сдвинулся у меня, от физиологии или от мыслей, неожиданно повернувших в сторону позитива, но я встала с кровати – и начала ее потихоньку двигать в сторону кровати Макса.

И, сдвинув, щелкнула фиксаторами.

Он проснулся, уставился на меня расширенными от удивления глазами.

– Ты чего?

– Ничего, – пожимаю плечами. – Просто хочу тебя прямо сейчас. Удивлен?

– Нет, но… ночь же…

Спросонья он не знает, как от меня отвязаться, хотя теперь точно отвязаться не получится. Внизу живота уже не просто тянущая боль, а пламя, загасить которое можно только одним способом.

– Ночь, – киваю я, заползая на наше общее ложе. – Самое лучшее время для любви. Или ты что-то имеешь против?

– Нет, конечно, но…

Закрываю его рот огненным поцелуем, от которого он окончательно просыпается. Черт возьми, как же я люблю его сейчас! Искренне, страстно, по-настоящему! А может, мне просто нужно выплеснуть куда-то энергию самоистязания, которую я копила в себе трое суток – и наконец убедила себя, что для меня, в общем-то, ничего страшного не случилось?

Наплевать, что это на самом деле. Главное, что Макс – жеребец каких поискать. Глупый, богатый и управляемый. Идеальный мужчина для умной и красивой женщины. Осталось только дождаться, когда решится наша маленькая проблема, а потом я точно так же смогу убедить себя, что люблю Макса до безумия и что дороже него у меня нет никого на свете.

Большая комната, пахнущая деревом и теплом горящих дров из камина, – это ли не основной признак уюта?

Я лежу на большой, массивной кровати, грубовато, но надежно сделанной из настоящего дуба. Лежу закутавшись в теплый плед и обнявшись с большой кружкой, из которой приятно щекочет ноздри ароматом липовый чай с медом. Листаю старый журнал со слегка пожелтевшими от времени страницами. На них какие-то фото, какой-то текст, который я, наверно, читаю, хотя он, конечно же, не останется в памяти.

Зачем листаю?

Мне так проще думать. Шуршание страниц цвета осени, замешанное на липово-медовом аромате, успокаивает, смягчает мысли, порой жесткие и шершавые, словно наждачная бумага, делает их плавными и размеренными.

Я живу здесь уже несколько дней. Ем, сплю, гуляю по лесу.

И думаю.

Кто-то скажет, что такая жизнь – скучная, пресная и невкусная, словно галета. С другой стороны, голодному и галета за счастье.

Я и не знала, что настолько соскучилась по тишине и покою. Мое тело, напряженное, скрученное эмоциями и переживаниями до состояния стальной пружины, сейчас от такой жизни неожиданно для меня постепенно начало расслабляться вместе с мозгом, перегруженным событиями до состояния, близкого к фатальной аварии.

Кто бы мог подумать, что звенящая тишина вокруг – это такое блаженство? Когда спишь, и тебя окружает лишь она, мягкая и теплая, бережно обнимающая твое тело и разум, словно некие давно забытые людьми добрые духи леса столпились вокруг тебя и отгоняют все, что может потревожить твой сон: стуки, шорохи, мысли… Лишь легкому потрескиванию дров в камине разрешают они коснуться твоих ушей, зная, что оно успокаивает тебя лучше любого антидепрессанта…

Обстановка вокруг, вначале показавшаяся мне грубовато-спартанской, тоже незаметно включилась в процесс вытаскивания меня из пучины переживаний.

Уютное кресло-качалка, накрытое пледом цвета чистого летнего неба.

Старая гитара на стене со слегка содранным лаком в том месте под струнами, где музыканты касаются пальцами деки… Глядя не нее, думаешь о суровых охотниках, чьи большие руки обнимали фигуристый инструмент, словно любимую женщину, извлекая из него близкую им мелодию.

Полка с книгами, на корешках которых названия и имена авторов заметно затерли время и человеческие ладони.

Бревенчатые стены, сложенные из стволов настоящих деревьев, и деревянный пол, по которому хочется ходить босиком, чувствуя, как теплая энергия леса пронизывает тебя насквозь, от ступней до мозга, который, возможно, все это волшебство сам себе и придумал…

Но если и придумал, значит, ему это было надо. Значит, мне нужно это самолечение лесом, тишиной и одиночеством, без звуков, цветных картинок и информации, которыми постоянно перегружают наше сознание современные гаджеты…

Правда, надо отдать должное реальности – через несколько дней вынужденного отдыха мне стало здесь скучновато. Как львице в зоопарке: это, конечно, очень круто – только есть и спать, чувствуя себя царицей в своей уютной клетке, однако порой уже хочется зарычать…

Иван постоянно где-то пропадает. Привезет еды, спросит, как я, – и уходит. Куда – не говорит, да я и не спрашиваю, все равно вряд ли ответит. Суровый, замкнутый человек, которого, похоже, жизнь била сильно и от души, как молот лупит упрямое железо. И в результате выковался вот такой ходячий стальной щит, хладнокровно готовый принять в себя удар, направленный в другого.

Почему? Зачем ему это надо?

Он не задает этих вопросов.

Мне кажется, у Ивана есть какой-то очень личный моральный кодекс, чувство справедливости, и он просто следует ему без оглядки на собственную выгоду. Очень редкий тип мужчины-защитника, который в наше время – уже практически аномалия. Во всяком случае, мне такие люди в жизни не встречались.

Вначале он показался мне несимпатичным, уж слишком сильно его внешность отличалась от тех современных молодых людей, с кем мне приходилось общаться. Мужчины моего круга похожи на дорогие автомобили, требующие постоянного обслуживания и ухода в салоне, не знающие, что такое грунтовая дорога с ямами и ухабами. А Иван, похоже, как боевой танк, всю жизнь только и делал, что проламывал себе путь через бездорожье, постоянно кого-то защищая. И попадись ему на дороге люксовое авто, мешающее проезду, – просто переедет, раздавив, и даже не заметит.

Вот он вошел в дом, оставив на пороге сапоги, измазанные полосами жирной земли. Что-то делал в лесу…

Что именно?

Хочется спросить, но молчу. Чувствую его настроение. Не тот он мужчина, которого можно донимать расспросами. Под такое настроение будет просто молчать, словно меня нет в доме. Захочет – сам расскажет.

– Я грибов принес, – сообщил Иван, стягивая свитер. – Умеешь чистить?

– Нет, – пискнула я, отчего-то почувствовав себя очень неловко.

Странно. Казалось бы, что тут такого? Нельзя все знать и уметь. Но я как-то неожиданно стушевалась. Действительно, взрослая баба, а ни разу в жизни грибы не чистила. И вообще не представляю, как их готовить.

– Ладно, не вопрос, сам все сделаю, – сказал он. – Есть сильно хочешь?

– Нет.

– Значит, потерпишь.

И, переодевшись, ушел на улицу. Там к нашему жилищу был пристроен небольшой кухонный домик со всем необходимым, откуда Иван приносил невероятно вкусные вещи. Я во многих ресторанах бывала, но такой вкуснотищи не ела никогда. Думаю, дело в атмосфере, возможно, в свежем воздухе. А может, в магии рук повара. Давно известно: из одних и тех же продуктов разные люди могут приготовить как шедевр кулинарии, так и несъедобную гадость, хотя технически делают то же самое. В руках Ивана такая магия определенно есть…

Уникальный он человек, руки которого способны и защитить, и накормить. Наверняка у него есть и другие таланты, о которых я не знаю… Интересно, была ли у него когда-нибудь настоящая, большая любовь? Умеют ли такие железобетонные люди любить кого-то, или это чувство им недоступно?

С этими мыслями я не заметила, как уснула…

И приснился мне божественный запах картошки, жаренной с луком и грибами, которую готовила моя мама в те далекие времена, когда они с отцом еще были живы. Я прямо увидела во сне тот стол с выцветшей скатертью, расписанной блеклыми фиалками, заставленный тарелками с красиво разложенными простыми блюдами…

И папу с мамой за столом…

Вернее, их размытые образы, от которых исходили ощутимые, теплые лучи искренней любви…

А вот блюда на столе я видела отчетливо. Селедка под свекольной «шубой», корзинка с пухлыми пирожками и, конечно, сковорода со шкворчащим на ней блаженством, пахнущим далеким детством…

– Ты плачешь?

Я открыла глаза.

Иван.

В руках – сковорода, источающая запах моего сна. В глазах – искренняя озабоченность. Надо же, этот человек, оказывается, умеет переживать…

– Ничего страшного, – всхлипнула я. – Это просто сон из прошлого…

– Не нужно плакать о поезде, который ушел и уже никогда не вернется, – проговорил Иван, садясь рядом со мной на кровать. – Придет другой, ничем не хуже.

– В том поезде было хорошо, – вздохнула я, утирая слезы рукавом. – А придет ли другой – неизвестно.

– В крайнем случае по шпалам пойдем, – усмехнулся Иван уголком рта. – Нам не привыкать. Картошку будешь? Это, конечно, не кофе в постель, но кофе у нас закончился.

– Картошку в постель мне еще не приносили, – улыбнулась я. – Это ты типа так ухаживаешь?

– Ага, ухаживаю, – отозвался он. – За больной. Выздоровеешь – будешь сама готовить. Не умеешь – научу. Дело несложное, а в жизни по-любому пригодится.

Я не стала спорить, доказывать, что, если есть деньги, умение готовить, как и другие хозяйственные навыки, просто не нужны. Слишком уж одуряюще пахло детством содержимое сковороды, которую я поставила на подушку и принялась орудовать простой алюминиевой ложкой, постанывая от наслаждения.

Иван ушел, принес кружку с квасом, который тоже пришелся очень кстати. А когда я поняла, что набита вкуснятиной, как хот-дог сосиской, отвалилась от полупустой сковороды и искренне произнесла:

– Спасибо. Ты просто добрый волшебник, хотя, возможно, не знаешь об этом.

– Волшебство – это я могу, – усмехнулся он. – Например, разбудить спящую красавицу картошкой. Кстати, сковороду на подушку ставить было не обязательно, я доску принес, рядом положил.

– Ой, а я не заметила, – покраснела я, приподнимая сковороду, под которой на материи осталось черное пятно. – Теперь подушку на выброс?

– Разберемся, – хмыкнул Иван. – Поела – теперь спи, восстанавливайся.

– Думаю, я уже в норме, – сказала я. – Ничего не болит, только слабость немного. И скучновато уже. Может, хоть телефон мне в городе купишь?

Он посмотрел на меня как на дуру.

– Жить надоело?

– Нет, – честно призналась я. – Несколько дней назад жить не хотелось совсем, но сейчас я как-то передумала.

От его взгляда, жесткого, точно сталь пистолета, мне стало немного не по себе. Захотелось разрядить обстановку.

Мой взгляд упал на гитару, висящую на стене.

– Если б я умела играть и придумывать песни, я бы спела о том счастье, которого у меня никогда не было.

Иван проследил мой взгляд.

– Я знаю такую песню.

– Ты играешь?

– Немного.

– Спой для меня, пожалуйста. Хочу услышать эту песню.

Он замялся.

– Давно не держал в руках гитару. Не знаю, что получится.

Надо же. Оказывается, он умеет смущаться. Такое впечатление, что Иван, как средневековый рыцарь, надел на себя непробиваемую броню, под которой скрывается человек, умеющий тонко чувствовать.

И, возможно, даже любить…

– Пожалуйста…

– Ну, если ты действительно этого хочешь…

Он подошел к стене, бережно снял с нее инструмент. Потом сел в кресло, подстроил гитару и запел.

Текут дни.

Одинаковые.

Похожие друг на друга, как волны, набегающие на берег.

Я уже не знаю, четверг сегодня или суббота.

Да мне и неинтересно это.

Все равно.

Пару раз звонил управляющий, спрашивал, когда вернусь. Сказал – не знаю, рули фирмой сам, приеду – разгребу, что к чему.

И сам не поверил сказанному.

Потому что с каждым днем невидимое другим черное небо над головой становится все чернее.

И ниже.

Давит на макушку, на плечи непомерной тяжестью. Так сильно, что хочется упасть на колени и завыть от безысходности…

Потому что я убил человека.

Свою жену.

Пусть не собственными, пусть чужими руками, но это сделал я.

И никто другой.

Я согласился на то, о чем мечтал втайне от самого себя.

Я оплатил свою мечту, не подумав о последствиях.

И мне теперь отвечать за все, что я сделал…

Будь я дома, наверно, я бы уже ехал в полицейский участок: говорят, тем, кто пришел с чистосердечным признанием, дают меньший срок.

Но это уже неважно.

Все чаще думаю о том, что потолок тюремной камеры будет выше черного неба, уже физически ощутимо давящего на мозги, что он отодвинет от меня эти жуткие небеса, ведь я буду знать: мне не нужно больше бояться возмездия, которое свершилось…

Я уже сейчас готов расплачиваться за то, что сделал, самой дорогой в мире монетой: часами, днями, годами моей жизни. Я, конечно, очень боюсь тюремного заключения, но, если меня арестуют, мне больше не надо будет бояться сойти с ума от ноши, которую я сам на себя взвалил. Если она называется «совесть», то это поистине страшное наказание. Но почему-то мне кажется, что у черного неба иное название.

Страх.

Безумный, всепоглощающий страх неизвестности, жить под которым невыносимо. Другие, возможно, могут как-то с ним справляться.

Я – не могу…

– Ты бледный как смерть.

Зои прильнула ко мне. Чувствую через рубашку ее упругую, горячую грудь. Она вот-вот прожжет тончайшую ткань халата, который ничего не скрывает, а лишь подчеркивает волшебные изгибы тела девушки.

– У меня просто аристократическая кожа, – грубовато отбрехиваюсь я.

Ненависти к Зои уже нет.

Перегорела за эти дни.

Растворилась в черном небе, как раздражающий дым слишком крепко заправленного кальяна. Как нет и желания, улетевшего следом за этим дымом. У нас уже больше суток ничего с ней не было, и я чувствую, как Зои бесится, за показной нежностью скрывая желание разбить новую вазу, принесенную персоналом отеля, но теперь уже о мою голову. У нее бешеный темперамент кобылицы, готовой рвать зубами своего самца, если он не дает ей того, что она желает.

Но сейчас я нужен Зои, и потому она сдерживается.

И я даже знаю, зачем нужен.

Я – это деньги.

Но не они сейчас главное.

Я ее надежда на безбедное, шикарное будущее, в котором она будет меня жестко контролировать, шантажируя тем, что я заказал и оплатил убийство собственной жены. Мол, что не по ее – заявлю в полицию, напридумывав сверху еще кучу того, чего не было.

Ну и все.

Черноволосое солнышко с невинным взглядом ребенка сдала служителям закона мужа-чудовище, как только узнала о его злодеяниях. Конечно, все деньги к тому времени она перекачает на свои счета, подсовывая мне бутылку или что покрепче. Она и сейчас уже это делает. Заранее готовит аэродром для посадки своего самолета, в котором мне нет места…

– Будешь?

В бокал льется яд цвета янтаря, пахнущий шоколадом и безысходностью.

В один бокал.

Для меня.

Себе она не наливает – у нее фигура, диета, цвет кожи и далеко идущие планы, прозрачные и понятные, как второй бокал, оставшийся стоять пустым на столе…

– Буду…

Не налила – не стал бы.

Но когда забвение плещется перед твоими глазами, манит янтарной полупрозрачностью, тревожит сладким запахом, обещающим облегчение от мыслей, устоять трудно.

Я знаю: этот жидкий огонь обманчив.

Он не сожжет черное небо, давящее на голову.

Он как анестезия – очень временная, очень короткая, которая быстро пройдет.

И тогда станет еще хуже…

Хуже настолько, что придется вновь окунуться в прошлое, из трясины которого я выплыл с таким трудом. Грязное, мерзкое, воняющее похмельной блевотиной и отвращением к самому себе…

Что может быть хуже для мужика, чем испытывать презрение к своей персоне? И понимать, что оно тоже лечится анестезией, разрушающей сердце, печень и душу.

Только гораздо бо́льшими ее дозами…

Но – плевать.

Потому что пора признаться самому себе – жизнь закончилась. И дело даже не в наказании тюремным заключением. Дело в том, что я сам никогда не смогу простить себя за то, что сделал…

Но почему не смогу?

Пустой бокал выпал из моих пальцев, осколки стекла, похожие на замороженные слезы, брызнули во все стороны.

Внезапно, как удар молнии в мозг, пришло понимание: я люблю Вику.

Всегда любил.

Как только увидел в первый раз.

Просто не смог ей простить добра, которое она сделала для меня.

Не смог смириться с тем, что она лучше меня, принять то, что я ее не достоин.

И тогда родилась ненависть, затмившая любовь, затолкавшая ее глубоко в темный чулан моей грязной души, отмыть которую Вика тщетно пыталась все время, пока мы с ней были вместе…

И вот сейчас, когда я знаю, что Вики больше нет, ненависть исчезла.

И пришло осознание, кого я потерял…

Ту, что искренне любила меня…

Ту, кого я любил столь же безоглядно, но, позволив себе сделать хрестоматийный короткий шаг от любви к ненависти, убил и наши отношения, и ту, что могла бы стать смыслом всей моей жизни…

– Выпей. Станет легче.

Вновь к моим губам тянется полный бокал, который я беру и опрокидываю в себя как воду. С гораздо большим удовольствием я бы выпил настоящий яд, разом прекративший все мои мучения…

– Нам обоим нужно развеяться, иначе мы сойдем с ума в этом номере. – Голос Зои, принявшей какое-то решение, всегда становится очень убедительным. – Тут неподалеку есть мексиканский ресторан с живой музыкой, в котором мы не были. На ресепшене его рекомендовали. Поехали. Это необходимо нам обоим.

Мне все равно.

Мне ничего не нужно – так человеку, оглушенному молнией, наплевать на весь мир, суетящийся вокруг него. Но если я не пойду, Зои уйдет одна, и остаться наедине со своими мыслями – попросту страшно…

Что ж, на ресепшене не обманули.

Ресторанчик оказался маленьким и тесным, блюда по-мексикански острыми, музыка традиционно навязчивой.

Но это и правда было то, что нам нужно.

В комфорте негативные мысли и поганое настроение имеют свойство разрастаться, как плесень в сырости. Когда же сидишь на неудобной лавке, во рту бушует пламя от чимичанги, а уши закладывает от визгливых песнопений мариачи в сопровождении скрипок, гитар и духовых инструментов, становится немного легче…

Моего знания испанского хватило, чтобы понять, о чем поют парни в широкополых шляпах.

«Женщина любит слушать тебя, если ты вдел ей в уши золотые серьги. Ее тело любит тебя, если ты одел его в красивое платье. Ее глаза любят тебя, если ты красив и хорошо одет. Будь богатым и успешным, сделай свою женщину счастливой».

В общем, ничего нового. Думаю, на эти темы пели еще первобытные люди, типа «если у тебя нет большой пещеры, красивых шкур и уважения племени, даже не пытайся найти себе красивую самочку – все равно ничего не выйдет».

Я даже усмехнулся собственным мыслям, впервые за несколько дней, – но тут у меня в кармане зазвонил телефон. Интересно, кому я понадобился?

Номер был незнакомым. Что ж, как раз сейчас у меня было такое настроение, что я не прочь поболтать даже с незнакомцем.

– Да, слушаю.

Но не судьба, звонок прервался. Ну и дьявол с ним.

Я сунул телефон обратно, однако тут зазвонило в сумочке Зои.

Она так быстро и энергично схватила ее, что чуть не опрокинула столик. Ее бесстрастное лицо за несколько мгновений сменило гамму эмоций – от бесстрастного до крайне возбужденного.

– Слушаю! Говорите!

Ее голос звенел нетерпением… только вот, видимо, она услышала не то, что ожидала.

На ее лице отразилось глубочайшее удивление, словно она увидела снежного человека, – и тут же ее глаза заблестели адреналином, как у охотника, увидевшего долгожданную добычу:

– Вика? Ты?! Где ты?! Что с тобой?!

По всей видимости, ответа не последовало, так как азарт охотника в глазах Зои мгновенно сменился яростью. Мне показалось, что она сейчас разобьет телефон об пол. Но, скрипнув зубами, Зои с трудом подавила в себе вулкан эмоций, рвущихся наружу.

А мне вдруг стало спокойно и легко.

Вика жива! Это значит, что в моей жизни ничего не изменилось. Да, я оплатил ее убийство, однако у киллеров ничего не вышло. Молодец девочка!

Меня душил счастливый смех, и я дал ему волю. Напряжению этих дней требовался выход, и я хохотал, не обращая внимания на удивленные взгляды мариачи, официантов и посетителей ресторанчика, – и не мог остановиться.

Вика жива!

Дьявол с ними, с деньгами, ушедшими неизвестно кому! Можно считать, я купил на них свою прежнюю жизнь, и это самая лучшая сделка в моей жизни!

И лишь когда водопад истерического хохота иссяк, я обратил внимание на Зои. Она лихорадочно что-то писала в своем телефоне…

– Кому ты пишешь?

Она не ответила.

– Я спрашиваю, кому ты пишешь?!

– Неважно, милый, – резко бросила она, отрываясь от телефона. – Уже всё.

– Что всё?

– Какое тебе дело? – улыбнулась Зои. – Пей, ешь, веселись. Мы же за этим сюда пришли.

В моей груди, словно медведь в берлоге, заворочалась глухая ярость.

– А ты не слишком много берешь на себя, девочка?

Глаза Зои прищурились, рот приоткрылся. За полными, сочными, алыми губами сверкнули белоснежные зубы.

– Нет, милый. Я взяла на себя лишь контроль над нашим с тобой счастьем. Так что позволь мне довести дело до конца.

Вика напоминала мне брошенного котенка, которого каждый в мире, окружавшем ее, норовил обидеть.

А однажды решил убить.

Избавиться от существа, раздражающего самим фактом своего существования.

Некоторые принимают это как данность: каждый день в мире убивают много бездомных котят и беззащитных людей. Печальный факт, узнав о котором, большинство предпочтут его поскорее забыть.

Вычеркнуть из своей жизни.

Заретушировать в сознании до состояния пустоты.

И когда рядом будут убивать кого-то, человек с такой установкой просто пройдет мимо, тут же забыв об увиденном, которое находится вне его привычной орбиты.

Возможно, это и правильно.

Есть твоя жизнь – вот и живи ее, не пересекаясь с чужим негативом, от которого лишь одни проблемы. Весь мир не обнимешь, всех котят не защитишь, каждому несчастному не протянешь руку помощи. К тому же не факт, что твою протянутую руку не оттолкнут или не сломают. Жестокая правда жизни…

Но это не моя правда.

Я не умею быть правильным, удобным, таким, как все. Никогда не стремился жить так, как нужно не мне. Неудобный я человек для многих…

Что ж, это проблема многих.

Но не моя.

И когда я увидел, что в молодую женщину направлена рука с заточкой, думал недолго. И сделал то, что нужно.

– Кому нужно? – наверно, спросит правильный человек.

– Мне, – отвечу я.

Потому, что я не могу жить иначе.

А потом началась неожиданная жизнь. Я ухаживал за этой девочкой в те дни, когда она была без сознания: мыл, носил на руках, когда это было необходимо, кормил через зонд, как велел доктор. Потом, когда пришла в себя, она ни разу не спросила, как жила и выжила, будучи в беспамятстве. Возможно, ей это просто не пришло в голову. Ну и отлично. Есть вещи, о которых лучше молчать.

И что уж говорить – она была красива.

Но это была не хищная привлекательность светской дивы или дорогой модели с взглядом и телом, натренированными под запросы фотокамеры. Вика была хороша своей искренней непосредственностью, беззащитностью, открытым взглядом фиалковых глаз, в которых плескалось обманутое доверие к этому жестокому миру.

А еще она очень мило спала, свернувшись комочком и обняв скомканный плед, словно любимую собаку. Никогда не считал себя сентиментальным, однако, впервые увидев, как она спит, не сдержал улыбки. Я уж думал, что разучился улыбаться. И спасибо Вике за то, что я вспомнил, как это делается. Значит, еще что-то человеческое во мне осталось.

Но расслабляться было нельзя.

Я ни на минуту не забывал, почему мы оказались здесь, в этом лесу. И ежедневно готовился к тому, что однажды нас найдут те, кто хорошо постарался, но так и не смог выполнить свое задание. Теперь они однозначно будут умнее и осторожнее.

И вот наконец все готово.

Лес, окружающий наше убежище, – союзник, когда дело касается лечения душевных ран. Выйдешь из дома – и он обволакивает тебя шелестом падающей листвы, недовольным попискиванием нахохлившихся птиц, которым природа не подарила возможности улететь на юг, мягким шепотом ветра, запутавшегося в ветвях. Душа отдыхает, погрузившись в коктейль из звуков леса, очищается от липких следов, оставленных мрачными мыслями, освобождается от груза переживаний…

Вот только когда дело касается безопасности, лес перестает быть помощником. Мягкая трава скроет звук шагов, стволы деревьев спрячут крадущегося врага, умиротворяющий запах опавшей листвы замаскирует резкую вонь обувного крема и оружейного масла.

Впрочем, с лесом можно договориться, если знать как, – и тогда он превратится в союзника.

Правда, для этого нужно время… И много усилий. А еще специфические знания и навыки, которыми щедро снабдило меня мое прошлое.

Но сейчас, когда мы с лесом приготовились к встрече гостей, следовало вскрыть воспаленный нарыв, ибо невозможно вечно скрываться в лесу. Тем более что я знал: нас ищут. И обязательно найдут – рано или поздно. Причем могут найти тогда, когда я буду не готов к встрече.

Сейчас мы с лесом были готовы, а значит, нужно было форсировать события.

Я знал, что Вике уже надоело отсиживаться в охотничьем домике. Первые дни ее покорило волшебство леса, однако восторг прошел быстро. Детей города всегда тянет обратно, в суету асфальтовых джунглей, где они чувствуют себя как рыба в воде. Вынырнут ненадолго вдохнуть свежего воздуха на море, в горах, в лесу – и снова погружаются в привычные темные глубины, отравленные смогом, жаждой наживы и завистью конкурентов.

А когда девушка города скучает по родной среде, логика постепенно задвигается глубоко в темный угол. Чем сильнее скука, тем слабее протестующий писк придушенного здравого смысла.

Это не хорошо и не плохо. Это факт, такой же очевидный, как солнечная жара или холод снежной метели, которые невозможно отменить или изменить.

Под них лишь можно подстроиться.

И по необходимости использовать в своих целях…

Я процентов на девяносто девять был уверен, что, если оставить телефон на виду, Вика непременно позвонит кому-то. Не знаю кому: мужу, коллеге по работе, близкой подруге. Она слишком соскучилась по тому миру, которого ее лишили обстоятельства, и нельзя ставить ей это в вину. Мне требовалось, чтобы она воспользовалась предоставленной возможностью тогда, когда все будет готово, – и, подготовив все, я специально подстроил ситуацию так, чтобы она нарушила мой запрет, залезла ко мне в карман и позвонила.

И она так и поступила.

Правда, этот звонок не принес ей радости…

Когда я вернулся, она лежала на кровати, обняв плед и немигающим взглядом уставившись на стену. Из ее широко раскрытых глаз по щекам катились слезы, но она не замечала их.

Понятно.

Шок.

Услышала то, чего не ожидала, – и услышанное оказалось слишком сильным ударом для психики, которая только-только начала приходить в себя от пережитого.

Я достал телефон из кармана, прокрутил набранные вызовы.

Их было два.

У одного продолжительность звонка шесть секунд. У другого – одиннадцать. Вряд ли многое можно сказать за столь короткие отрезки времени. Но чтобы что-то понять – вполне достаточно.

Я сел на край кровати.

– Кому звонила?

Немигающие заплаканные глаза Вики медленно повернулись в мою сторону. Уже неплохо. Слышит меня, реагирует – значит, шок хоть и силен, но не критичен.

– Тварям.

– Это понятно, – кивнул я. – И все-таки?

– Бывшему мужу. И бывшей лучшей подруге.

Сопоставить информацию труда не составило.

– И ты даже не догадывалась, что она имеет виды на твоего мужа.

Я не спрашивал.

Я вслух делал выводы для себя, одновременно просчитывая, что сейчас делает бывшая подруга Вики, которая столь ловко сумела увести у нее мужа – так, что та даже в мыслях не могла предположить предательство.

В принципе, все было понятно. Неважно, кто заказал Вику, муж или ее подруга. Важно то, что сейчас исполнитель заказа получает от одного из этих персонажей геометку источника звонка – в условиях современных технологий это не сложно. А значит, гостей можно ждать примерно через полчаса – в мегаполисе, раскинувшемся неподалеку от леса, наверняка найдутся исполнители помимо тех, кому я помог отправиться в лучший мир.

– Сиди здесь, никуда не выходи. Слышишь меня?

Взгляд, видящий меня процента на три. Остальные проценты там, где муж целуется с лучшей подругой. И, скорее всего, не только целуется. В глазах Вики сейчас можно было смотреть кино, которое крутилось в извилинах ее мозга.

Повышаю голос:

– Слушай внимательно! От этого зависит твоя жизнь!

Кино становится на паузу, взгляд приобретает осмысленность.

– Я слушаю. Не кричи на меня, пожалуйста. На меня в жизни слишком много кричали.

Сейчас снова заплачет…

Снижаю тон:

– Прости, но тебя нужно было как-то вернуть сюда. Очень прошу. Что бы ты ни услышала, не выходи из дома. Хорошо?

– Да.

– Мы точно договорились?

– Да.

Вижу, что она снова проваливается в свое воображаемое кино о несчастной любви.

Что ж, может, это и хорошо.

Меньше реальности услышит и увидит.

Тем лучше для нее.

Задание было несложным.

Двое.

Мужчина и женщина.

Просто отработать, потом зачистить рабочее место «до собак», то есть чтоб потом даже с собаками было ничего не найти. Стандартная процедура.

Мужчина с подготовкой, ориентировочно второго уровня. До этого зачистил троих наших, которые были на испытательном сроке. Ничего страшного, расходный материал, жертвы естественного отбора. Сколько их было, сколько еще будет. Второй уровень объекта – это лишь повод отнестись к заданию серьезно. Но я ко всем заданиям отношусь с максимальной серьезностью, потому и жив до сих пор.

Обычно до нас не доводят, кто заказчик. Но я предпочитаю знать больше – будучи в курсе мотивов заказа, можно подстраховать себя от многих неожиданностей. В данном случае тоже разузнал все подробно по своим каналам. Сюрпризов не ожидалось, ибо история типичная: богатая семейка, бизнес пополам на двоих. У него любовница, которая мечтает стать женой. У нее какой-то случайный парень, которому просто повезло отбить объект от коллег, слишком расслабленных кажущейся простотой заказа. В нашем деле расслабляться нельзя, жаль, что некоторые об этом забывают.

Я взял с собой двоих учеников, уже бывавших со мной на заданиях. Работать будем с трех точек. Домик в лесу – отличная цель. Ни свидетелей, ни камер. Просто в режиме максимальной скрытности постепенно сходимся с километрового радиуса к центру и ждем, когда кто-то выйдет из дома. Уж что-что, а ждать мы умеем.

Я уже видел между деревьев крышу домика, когда краем глаза заметил на плече мигнувший огонек рации. Что за черт? Я же проинструктировал: соблюдаем радиомолчание, связь только в экстренном случае. Нажимаю на тангенту. Говорю в четверть голоса:

– Первый, прием.

– Первый, я третий, – стонет рация. – Я трехсотый. Попал в ловушку. Яма с кольями на дне. Стопа пропорота насквозь.

Интересно. Похоже, объект не понаслышке знаком с методами вьетнамских партизан.

– Третий, принял. Обезболься, перевяжись и уходи из сектора. Как понял, прием?

– Первый, по…

Хлопок.

Слишком очевидный для того, чтобы быть помехой связи…

Похоже, куратор ошибся: для второго уровня объект работает слишком профессионально. Что ж, я давно ждал серьезного противника и, похоже, дождался. Третьего жаль, перспективный был парень. Второго жаль меньше. Думаю, он тоже уже мертв – и буду очень рад, если ошибусь.

Переключаюсь на его волну.

Вызываю.

Молчание.

Ясно. Я не ошибся. Что ж, в данной ситуации, возможно, это и к лучшему – на серьезном задании лучше, чтобы никто не мешался под ногами. К сожалению, парни оказались не готовы к работе такого уровня.

Осталось выяснить, готов ли к ней я.

Через две минуты я понял: объект очень хорош. Две ловушки, мастерски прикрытые листьями, я обошел, а в третью чуть не попался. Коричневая нитка под цвет листвы, натянутая на уровне щиколотки. Оборви – и на макушку рухнет толстая ветвь дуба, подпиленная и удерживаемая хитрой системой подвесов, совершенно незаметных снизу…

Я закрыл глаза.

Самое время вспомнить все, чему меня учили.

Уже понятно, что это задание – экзамен для всего моего многолетнего опыта в профессии.

Объект явно не второго уровня.

Выше.

Намного выше.

Я даже не знаю, есть ли обозначение для его квалификации в нашей сетке уровней навыков профессионального наемника.

Потому, чтобы выполнить задание и выйти живым из этого леса, сейчас я должен отключить в себе все лишнее – мысли, эмоции, воспоминания – и просто слушать лес, слившись с рукоятью пистолета, став одним целым с оружием. Где-то здесь, рядом со мной, бесшумно переставляя ноги, движется смерть, обходя собственные ловушки. И кто из нас встретит следующий рассвет, зависит сейчас от того, кто первым почувствует движение, не соответствующее лесу.

Не увидит, нет.

Не услышит, потому что на наших уровнях эти чувства вторичны.

Именно почувствует.

И, предугадав то место, где сейчас появится противник, пошлет туда единственную пулю. Одной будет достаточно. В равных себе не стреляют два раза, как в шахматной партии не объявляют дважды мат королю…

И я почувствовал его, не открывая глаз.

От толстого дуба, стоящего прямо и правее, отделилась беззвучная тень, в которую я послал пулю, уверенный, что не промахнулся.

И, услышав глухой удар, понял: да, я попал.

Но не в человека, а в деревянный манекен, подвешенный на веревке и отпущенный тем, кто залег с другой стороны от дерева и сейчас нажимает спусковой крючок, чтобы, в свою очередь, послать свинцовый подарок королю, сделавшему неправильный ход в своей решающей партии.

Сколько себя помню, я с детства боялась своих желаний.

А вдруг сделаю неправильно? А если неправильно, то какие будут последствия? А что люди скажут?

Думаю, это влияние бабушки, женщины тихой и боязливой, которую я почти не помню. Или, может, матери, которую помню лучше, но тоже уже не очень отчетливо. Впрочем, неважно, кто привил мне эту оглядку на чужие мнения. Так или иначе, жить она мне мешала изрядно.

И тогда, осознав, что мне мешает взлететь, я стала пытаться сбить этот тяжкий груз со своих крыльев. До сих пор занимаюсь этим уже много лет, достигла определенных успехов, но понимаю: то, что на тебя навесили в детстве, так просто с себя не сбросишь…

И, в довесок к тому грузилу, к моей жизни добавился его брат-близнец.

Послушание.

Если сказали с этой девочкой не играть, значит, играть с ней нельзя. Даже если очень хочется. Даже если она подарила тебе маленький красивый мячик и конфету. Помню, конфету тогда получилось съесть, а мячик мама выбросила, сказав, что он грязный. Одно из немногих, но ярких воспоминаний детства.

Помню, что я очень хотела достать тот мячик, отмыть от следов глины и предъявить маме – вот, мол, чистый он, можно я его себе оставлю? Даже сделала несколько шагов к помойному ведру – но не решилась.

И уже много лет не могу себе этого простить.

Не маме, нет.

Себе.

Это не игрушку, а мою волю к победе, мою свободу выбора, мое «я» тогда выбросили в помойку – и я позволила всему этому там остаться…

В то же время я благодарна маме за это воспоминание. Я пронесла его через всю жизнь как пример того, что ни в коем случае нельзя делать. Оно помогло мне сбросить со своих крыльев значительную часть груза и даже немного взлететь вверх…

Но только немного.

Сомнительное достижение. Курица тоже может взлететь на насест, и тем не менее навсегда останется курицей с очень незначительной высотой полета.

Человеку проще.

Он – существо разумное, при желании способное сломать себя, отрастить большие крылья и взлететь к чистому небу своей мечты, оставив далеко внизу все, что мешало ему жить полной жизнью.

Во всяком случае, я в это искренне верю…

Иван сказал не выходить из дома, и я дала ему слово, что не выйду. Вот только он ушел уже давно, и мне ничего не оставалось, кроме как ходить из угла в угол по комнате.

И нервничать…

Шок от страшной новости немного притупился.

Зойка увела моего мужа.

Жестокий удар…

Но не по сердцу, нет.

По самолюбию.

Сейчас я это отчетливо сознавала.

Как же так, меня, такую распрекрасную, муж бросил ради подруги…

Впрочем, ничего ужасного. Думаю, даже стоит сказать Зойке спасибо при встрече – после того, как плюну в ее холеное лицо. За то, что сыграла роль теста, лакмусовой бумажки наших с Максом отношений. Раз человек, которого я вытащила из болота, куда он себя вогнал, уходит к другой – значит, он просто недостоин ни любви, ни сострадания…

Мысли у меня были, конечно, красивые и правильные, вот только воспоминания о том, как мне было хорошо и с мужем, и с Зойкой, так просто из сердца не выкинешь. Но я же сильная, я и с этими гирями на душе справлюсь. Не сразу, со временем, и я буду очень стараться…

А еще мне было стыдно перед Иваном.

Это же все из-за меня! Я позвонила, хотя он запретил, и вот теперь он ушел, проверив пистолет, который носил в кобуре под мышкой. Неужто…

И тут до меня дошло!

На поверхности же все лежало! Но я, дура, не сопоставила, убитая изменой мужа и предательством Зойки. Те, что пытались меня убить, те, от кого мы скрывались, могли отследить мой звонок – и Иван вновь ушел в неизвестность защищать меня от новых убийц…

Пораженная этой мыслью, я обессиленно рухнула в кресло.

И бывший супруг, и бывшая подруга как-то отодвинулись на второй план, и я вдруг осознала, насколько мне близок и дорог человек, который, ничего не требуя взамен, спас меня дважды и сейчас ушел спасать в третий раз… Под ножи, под пули, ради девушки, которую и не знает толком.

Просто потому, что не может иначе…

Окно было чуть приоткрыто, и я вдруг услышала в лесу знакомый тихий хлопок – так выплевывал пули пистолет Ивана.

Потом еще один.

И еще.

И затем стон…

Иван!

Это его там убивают сейчас из-за меня, а я сижу здесь вся в своих переживаниях и комплексах. Изнеженная городская девочка, совершенно не приспособленная к жизни, сижу и слушаю, как в лесу расправляются с единственным человеком на свете, кому я не безразлична!

Ну уж нет!

Я вскочила с кресла и ринулась к ружью, висящему на стене. Сняла с крюков, вбитых в стену. Бросилась к двери…

Стоп! А оно заряжено? Как проверить?

Минуты две ушло, пока сообразила сдвинуть скобу, отчего ружье с двумя стволами переломилось. Как выглядят патроны, видела в кино, – и их внутри не было…

Под тем местом, где висело ружье, стояла потертая тумбочка с несколькими ящиками. Бросилась к ней, выдвинула верхний…

Какие-то грязные ершики, коробки, пеналы, тряпки… И в дальнем углу ящика три пачки с надписями «Патроны охотничьи». Вскрыла одну, трясущимися пальцами всунула два патрона в стволы, с первой попытки закрыла ружье – повод собой гордиться.

Адреналин бешено стучал в виски, сердце было готово выпрыгнуть из горла. Держать в руках тяжелое ружье, выглядящее откровенно страшно, это совсем не то, что глядеть, как оно мирно висит на стене. Примерно как смотреть фильм про бультерьеров – и впервые погладить остромордую собаку, похожую на торпеду с ногами и хвостом, которая смотрит на тебя безразличными маленькими глазками, и фиг поймешь, что она сейчас сделает – лизнет руку или отгрызет ее по локоть…

Но там, в лесу, убивали Ивана, и я, не медля более ни секунды, бросилась за дверь, не подумав даже о том, что на ногах у меня дурацкие клетчатые домашние тапочки с белыми помпонами, которые Иван купил мне в городе…

Я бежала по желтому ковру опавшей листвы, лавируя между равнодушными столбами деревьев. Конечно, почти сразу споткнулась о корень, торчащий из земли и присыпанный листьями, больно ушибла палец.

Наплевать!

Ивану тоже было больно, когда шило убийцы пропороло его подставленную руку. А он мог просто пройти мимо, как многие, кто не замечал моих проблем, как те, кому было плевать, что я чувствую, кто прятал глаза, когда мне было плохо, бормоча про себя: «Это не мои проблемы»…

Один тапок я потеряла, второй сбросила сама, так как бежать по лесу в одном тапке и тупо, и неудобно. Холодная листва колола мои ступни, но я не замечала этого и бежала, бежала, бежала, ища взглядом, может, тело Ивана, лежащее на земле, а может, убийцу, в которого выстрелила бы не задумываясь…

И я увидела.

Это были ноги в черных штанах и ботинках с высоким верхом – остальное скрывал ствол толстенного дуба и спина того, кто склонился над лежащим. Правда, услышав мои шаги, он быстро распрямился, обернулся…

Иван!

– Ты живой!!!

Радостный крик вырвался из моей груди, даря освобождение сердцу, сжатому тисками тревоги, и настоящую, искреннюю радость, которой я уже очень давно не испытывала…

– Стой!

Его крик словно ударил меня по лицу.

Я будто на стеклянную стену напоролась.

Точнее, на его глаза – ледяные, жесткие.

Страшные…

– Ни с места!

Повторять было не нужно, я и так замерла, превратившись в статую…

– А сейчас – медленно подними левую ногу. И шаг назад. Очень осторожно.

Тут до меня дошло.

Я опустила взгляд…

Это был капкан.

Огромный, весь рыжий от ржавчины, раскрытый словно медвежья пасть. Моя нога стояла между полукруглым рядом стальных зубов и широкой пластиной. Видимо, капкан был очень хорошо замаскирован листвой, но я сбила ее ногой, и теперь отлично видела, куда просто чудом не наступила…

У меня закружилась голова от ужаса, однако я нашла в себе силы сделать все так, как велел Иван…

А потом эти силы меня оставили.

Просто словно стержень вытащили, и я опустилась на корточки, выронив ружье.

Меня трясло. Только сейчас я осознала, как замерзла, бегая по осеннему лесу босиком в одном легком халатике.

И еще я понимала, что Иван имеет полное право на меня наорать. И даже если ударит, будет прав. Я ослушалась его. Чуть не осталась без ноги. И сейчас я для него обуза. Я не знаю, чьи ноги там торчат и кто лежит за деревом, но ведь могут быть и другие…

Иван шел ко мне, и я увидела, что одна его рука в крови. И что другой рукой он сунул в чехол на поясе окровавленный нож. Что он им делал, когда я подбежала?

Он остановился рядом.

– Ружье? Зачем?

– Я услышала выстрелы. Думала, стреляют в тебя…

Он молчал несколько секунд, показавшихся мне вечностью.

– И побежала меня спасать?

– Я хотела тебе помочь… И не хотела, чтобы тебя убили…

Я ждала чего угодно. Крика. Удара. Что он развернется и просто уйдет, и я никогда его больше не увижу.

Но случилось неожиданное.

Он наклонился, легко поднял меня на руки. Мое лицо оказалось рядом с его глазами, которые уже не были похожи на две холодные льдинки…

– Ты замерзла, – сказал он. – И у тебя все ноги в царапинах. Пойдем домой.

Он нес меня по лесу, больше не казавшемуся холодным, неприветливым царством приближающейся зимы, и я понимала, что никогда в жизни не чувствовала себя настолько защищенной…

И настолько счастливой…

Ее бил озноб, который передавался мне.

Я чувствовал, как неистово стучит ее сердце, того и гляди из груди выпрыгнет.

И она все теснее прижималась ко мне.

У меня было чувство, что я несу по лесу одинокого, испуганного, брошенного котенка. Оставлю ее – и она тут же умрет от страха, холода и одиночества. И я прижимал ее к себе, стараясь согреть и передать объятиями: не бойся, я тебя не оставлю.

Сначала наорать хотел на нее за то, что ослушалась. Но потом, как увидел ее ногу в старом ржавом медвежьем капкане с приваренными к нему зубьями, – аж похолодел от ужаса. Я, когда его ставил, найдя в сарае, еле разогнул, хотя на отсутствие силы не жалуюсь. Даже думать не хочется, что было бы с ее ногой, если б она наступила на пластину, активирующую адское устройство…

Но, к счастью, все обошлось.

И я прямо сам удивился тому облегчению, которое почувствовал, когда ее нога оказалась вне опасности.

Кто мне эта девушка, что я так за нее переживаю?

Да, я спас ее, и не один раз. И буду охранять, пока не доведу это дело до конца, потому что не могу иначе.

Но откуда эти переживания по поводу нее?

Честно говоря, я вообще не думал, что могу испытывать какие-то чувства. Был уверен, что они давно атрофировались и отвалились от меня, как больные, высохшие ветви отламываются от дерева.

Надо же, ошибался…

Не хотелось бы снова влюбиться – для меня это обычно ничем хорошим не заканчивается.

Надеюсь, что до этого не дойдет.

Хотя, если честно, хочется зарыться лицом в ее роскошные волосы и вдохнуть полной грудью теплый запах утреннего солнца, исходящий от них, – почему-то именно так могу описать этот удивительный аромат, и никак иначе…

Но копаться небритой физиономией в волосах напуганной и замерзшей девушки – это, на мой взгляд, не самая лучшая идея. Потому я сдержался. Тем более что в голове, забивая все остальные мысли, уже строился план, что делать дальше.

Первым делом надо снять все ловушки, чтобы другие люди не пострадали. Так быстро наемники вторую группу не пошлют. Просто не успеют подобрать профессионалов соответствующего уровня. Близится ночь, а утром нас уже здесь не будет.

Ведь я узнал от наемника все, что мне было нужно, перед тем, как навсегда освободить его и от боли, причиненной ранением, и от жизни, бесполезной, как стреляная гильза.

И теперь лишь оставалось хорошо обдумать детали, однако это можно сделать и по дороге отсюда.

Пока размышлял, донес Вику до дома, уложил на кровать, достал аптечку и принялся обрабатывать ее ноги. Она дернулась было:

– Не надо, я сама…

А пальцы трясутся.

И сразу обмякла, перехватив мой взгляд. Поняла, что только пузырек с антисептиком разольет и пластыри вряд ли ровно наложит. Прошептала:

– Спасибо. За все.

– Спасибо скажешь, когда проблему решим, – немного грубовато ответил я. Видимо, в душе все-таки еще немного злился на нее.

Но лишь немного.

Пока я обрабатывал ранки – к счастью, небольшие, – Вика немного успокоилась.

И спросила:

– Тот человек в лесу. Кто он?

Молчать и что-то утаивать больше не было смысла. Теперь хочешь не хочешь, а мы с ней до конца в одной лодке.

– Тот, кто пришел убивать нас. Но умер сам.

– Ты его застрелил?

– Можно и так сказать.

– А нож? Почему у тебя в руке был окровавленный нож?

Я вздохнул, наклеивая последний пластырь.

– Тебе не нужно знать, что такое экспресс-допрос, поверь. Главное, что я узнал, кто сделал заказ на нас. И кто его оплатил.

– Кто?

Я посмотрел ей прямо в глаза. Выдержит ли? Правда порой бьет сильнее разрывной пули.

– Кто, скажи. Мне нужно это знать.

Интересно…

А ведь она стала сильнее, чем была раньше. Наивная девочка, которую я случайно встретил возле аэропорта, не побежала бы босиком в лес с ружьем в руках спасать мужика, которого едва знает. И не смотрела бы сейчас мне в глаза настолько твердо и требовательно, не отводя своих.

– Заказ сделала твоя подруга Зоя. А оплатил его твой муж. И сейчас они вместе.

Признаться, несмотря на твердость ее взгляда, я был уверен, что она сейчас сломается. Расплачется, забьется в истерике. Настолько жестокое предательство двоих близких людей даже сильный мужчина вряд ли сможет пережить спокойно.

А она лишь выдавила:

– Спасибо, что сказал правду.

При этом побледнела как полотно, тем не менее сумела сохранить самообладание. И правда сильная девочка. Уважаю.

– И что теперь?

– Теперь мне надо дезактивировать ловушки и закопать трупы. А ты спи. Утром рано мы уйдем отсюда.

– Куда?

– Решать твою проблему, – откликнулся я. И, усмехнувшись, поправился: – Нашу проблему. Теперь, после того, как я зачистил шесть членов группировки наемников, думаю, они и ко мне имеют серьезный личный интерес.

Макс посмотрел на меня – и мне стало страшно.

Будто в воздух глядел.

Насквозь, словно меня не существовало.

А потом встал и просто ушел, не заплатив по счету.

Расплачиваться пришлось мне, так как рядом словно из ниоткуда возник менеджер ресторана с понимающе-сочувствующей улыбкой на холеной морде. Мол, все понимаю, однако платить придется вам.

Пришлось, иначе этот хлыщ вызвал бы полицию. У меня на карте были деньги, конечно, но не столько, сколько хотелось. Макс уже неделю не переводил ни копейки, а когда я заикнулась о том, что неплохо было бы пополнить мне счет, огрызнулся:

– Я и так плачу за все. Попроси, куплю что тебе надо.

Сволочь.

У него, видишь ли, душевные переживания, а я на маникюр должна у него просить, унижаться?

Хотя, с другой стороны, как говорят в народе, «ласковый теленок двух маток сосет». И даже если твой характер распирает тебя, как пороховые газы бомбу, придется сдержать его, коли хочешь добиться желаемого. Маникюр может и подождать, а вот денежному мужику, которого ты сама подвела к пропасти, еще не время в нее падать. Настанет оно – подтолкну с удовольствием. А пока что пусть побалансирует на краю.

Я догнала Макса возле номера, поднявшись на соседнем лифте. Он хоть и слышал, как я бежала по холлу, стуча каблуками по мраморной плитке, не подождал. Кретин. Придет время, и я припомню ему и маникюр, и ресторан, и эту свою пробежку. А вот пока оно не настало…

– Милый!

Он, не обернувшись на мой зов, ковырялся с дверным замком, пытаясь трясущимися руками вставить в него отельную карту.

– Милый, дай я.

Макс не сопротивлялся.

В последнее время он вообще стал непредсказуем. Иногда мне кажется, что он сейчас меня ударит – лось здоровый, не хотелось бы потом ходить с синяком в половину лица. А иногда как сейчас. Стоит, руки опустил. Безвольная ходячая мумия…

Нет, так дело не пойдет.

– Пошли, зая, – шепчу ему на ухо, подталкивая в номер. – Пойми, это все для нашего блага.

Он идет как заведенная кукла, просто переставляя ноги. Я закрываю дверь – и вдруг слышу приглушенный, страшный, звериный рев.

Оборачиваюсь.

Макс упал на кровать, вжал лицо в подушку – и орет нечеловеческим голосом.

Ну, приехали. Мне только с психом в одном номере жить не хватало. Похоже, у него напрочь слетела крыша.

На всякий случай достаю из мини-бара початую бутылку текилы, ставлю ее на столик. Надеюсь, дотянусь, если Макс бросится на меня.

Самым разумным, наверно, было бы сейчас свалить отсюда подальше… Хотя не факт. В таком состоянии этот малодушный болван может запросто пойти в полицию, и тогда моя история закончится в аэропорту – и начнется уже совсем другая жизнь.

В тюрьме.

А это меня совершенно не устраивало.

Поэтому я сбросила с себя куртку, брюки, блузку, оставшись в одном белье.

А потом, подумав, сняла и его.

Подошла к кровати, выдохнула, придвинула поближе бутылку с ребристыми краями – и легла рядом с ревущим Максом, осторожно обняв его и прижавшись всем телом.

Это было примерно как войти в клетку к взбесившемуся тигру, вооружившись лишь своим мясом, надетым на скелет, ибо если Макс решит меня убить, вряд ли мне поможет бутылка.

Но на мой скелет было надето слишком вкусное мясо для того, чтобы превращать его в кусок мертвой плоти.

Рев постепенно начал ослабевать, уступив место рыданиям. Здоровенный мужик плакал как девчонка, сжимая подушку так, что наволочка в одном месте треснула.

Я скривилась было от брезгливости, но тут же поправила мимику – вдруг Макс сейчас резко обернется? Тогда он должен увидеть сочувствующее лицо с глазами, полными невыплаканных слез обиды – ведь я столько сделала для нас обоих! И даже если мне безумно хочется проломить бутылкой затылок этой плачущей аморфной медузе в мужском обличии, я должна играть свою роль во имя поставленной цели, как бы мерзко мне ни было при этом.

– Успокойся, любимый. Я с тобой. Все это только ради нас. Пойми, кроме тебя мне никто не нужен. Нам не нужен. Помни: нас теперь трое. Ты, я и наш малыш, который уже любит своего папу, я это точно знаю. И сейчас ему больно от того, что происходит. Успокойся, любимый. Скоро все закончится.

Макс затих.

Прошла минута.

Вторая.

Длинная стрелка часов, висящих на стене, пошла на третий круг, когда Макс медленно вытащил лицо из подушки.

Жуткое.

Перекошенное неподдельным страданием…

И тут до меня дошло!

Он любит эту сучку!

Свою жену!

Любит по-настоящему!

Так, как никогда не полюбит меня…

Но – плевать.

Не будет ее – я найду чем привязать Макса к себе. Понимание, сочувствие, вкусная еда, жаркий секс, благополучная семья, эмоциональные качели – да мало ли у нас, женщин, канатов, которыми мы можем связать и удержать любого самца? И если он вырывается из этого плена, то виноваты лишь мы сами, недостаточно хорошо затянувшие проверенные временем узлы.

– Я не дурак, я догадался, – раздельно, выделяя каждое слово, прохрипел Макс. – После звонка Вики ты сообщила исполнителям заказа данные о том, где она находится, – и только что убила ее во второй раз. Ты понимаешь это, тварь?!

Отвечать на такой вопрос нельзя было ни в коем случае. Потому что следом за любым моим ответом могло произойти что угодно.

Например, самое настоящее убийство голой твари, лежавшей на этой кровати.

У Макса сейчас было именно такое состояние, когда мужчина находится на грани эмоционального срыва, за которой царит страшная тьма. И, перешагнув эту грань, он потом сам может не вспомнить, что натворил.

Потому сейчас меня мог спасти лишь один-единственный козырь, в силу которого беззаветно верит любая разумная женщина.

Я знала, что сейчас на моем лице отражена целая гамма чувств: раскаяние, нежность, беззащитность. И, конечно, еще слезы в глазах, которые я давно научилась выдавливать из себя, когда это требовалось.

– Прости за все, – прошептала я, протягивая к нему руки. – Прости и иди ко мне. Я так соскучилась по тебе, милый…

Я знала, что сейчас выгляжу невероятно сексуально. И когда его взгляд, полный настоящей, искренней ненависти, соскользнул с моего лица на грудь, я поняла, что победила в этой нелегкой и очень рискованной схватке.

А потом он сдирал с себя одежду, как линяющая ящерица отмершую кожу, стремясь быстрее освободиться от ткани и мыслей, стесняющих тело и душу.

Я для него была сейчас единственным средством для того, чтобы скрыться от самого себя хоть ненадолго.

Нет, сию минуту не меня он хотел столь страстно.

Он бежал от себя, надеясь укрыться во мне, закопаться в мое тело как можно глубже – так мелкий, трусливый зверек пытается зарыться в землю, скрываясь от стремительного хищника.

И я не препятствовала этому.

Наоборот, раскрыла объятия и, словно лоза, оплела его тело, дрожащее от возбуждения и ужаса.

Я целовала его потное лицо, мяла руками горячие мышцы, представляя себя гениальным скульптором, который размягчает гордого самца, словно глину, готовясь вылепить из него то, что ему нужно.

И не тело Макса, пытающееся спрятаться во мне, возбудило меня.

Конечно же нет.

Сладкую истому внизу живота вызвало осознание полной власти над мужчиной, способности управлять им, заставить выполнить любое свое желание.

Это тоже талант, которой дается не каждой. Чувствовать струны, клавиши, точки, на которые необходимо сильно, до боли надавить – а может, нежно погладить, едва касаясь пальцами, губами или нежным шепотом. Нажмешь не туда, не вовремя или не так, как следовало – и испорчена симфония, сломана машина исполнения желаний, и никто не виноват в этом кроме тебя самой.

Но если тебе дано от природы играть эту музыку, то у твоих ног будут ползать самоуверенные властители мира, прося принять их дары взамен твоего презрения, мастерски закамуфлированного под нежную улыбку…

Эти мысли возбуждали меня все сильнее.

И мое тело отвечало, двигаясь навстречу движениям Макса, хотя мне сейчас было абсолютно все равно – Макс это или кто-то другой. Безликий силуэт, символ всех мужчин этого мира, бился сейчас надо мной, точно муха, попавшая в паутину, а я страстно оплетала его своими конечностями, представляя, как сладко будет высасывать жизнь из этой жалкой, трясущейся тушки…

Но любое наваждение рано или поздно заканчивается.

Для нас оно кончилось одновременно, сотрясая наши тела в экстазе. Мое – от сияющего, всепоглощающего осознания своей победы.

И Макса тоже.

Но при этом мне было совершенно все равно, от чего сокращается побежденная жертва – то ли от вернувшихся к нему страхов, то ли от очередного банального оргазма.

– Я люблю тебя, – прошептал он, падая рядом со мной.

– Я тоже тебя люблю, – отозвалась я, незаметно чуть отодвигаясь от липкого тела любовника, мешающего мне насладиться последними мгновениями пьянящего восторга. Так, наверно, труп врага на гладиаторской арене подбешивал победителя: только что это был достойный противник, а сейчас – просто кусок мертвого мяса, скорчившийся в нелепой и некрасивой позе, раздражающей взгляд.

Он пах лесом, мокрым после дождя.

И свежей землей.

Я не слышала, как он вошел.

Запах почувствовала, который осторожно вкрался в мой сон и начал рисовать смутные контуры кладбища, пахнувшего так же.

Я не захотела ждать, пока картинка станет отчетливой, и сбежала из сна, открыв глаза.

Он собирался лечь спать на своем диване.

Осторожно, чтобы не разбудить меня, стянул свитер, оставшись в футболке без рукавов. Сел, принялся расшнуровывать ботинки с высоким верхом. Такие же по фасону, как и те, что были надеты на безжизненные ноги в лесу, над которыми склонился Иван, держа в руке окровавленный нож…

Свет луны, прокравшийся в окно, упал на его плечи, выделил резкий рельеф сильных рук, словно отлитых из темного металла, – и подчеркнул шрамы на этих руках. Две серебристые полосы – на плече и немного выше локтя. И звездообразная отметина на другом плече, словно крохотная комета пробила его, оставив на коже свой автограф.

«Пуля, – догадалась я. – Разорвала кожу, пробила плоть… Как же это больно, наверно!»

Я поймала себя на мысли, что хочу дотронуться до этих шрамов.

До этих рук, перевитых сухими мышцами, словно канатами.

До лица, похожего на каменную маску, за которой – я знаю, я видела, когда он пел свою песню! – скрывается совсем другой, живой облик человека, способного на настоящие, искренние чувства.

И он почувствовал мой взгляд.

Замер на мгновение, поднял голову.

Наши взгляды встретились…

Я читала, что бывает такое, когда между людьми проскакивает невидимая искра – и их начинает неотвратимо тянуть друг к другу, и нет больше сил сдерживаться, словно их тела превращаются в два магнита, стремящихся слиться в единое целое…

Я поняла, что и он почувствовал это притяжение и даже потянулся, попытался встать, шагнуть ко мне…

Но пересилил себя.

Отвел взгляд, потянулся за пледом, наброшенным на спинку дивана…

– Иди ко мне, – прошептала я еле слышно. Даже сама не поняла, сказала ли я это или только подумала…

– Не надо, – тихо произнесла ночь его голосом. – Утром мы оба пожалеем об этом порыве. Завтра нам нужно быть сильными, и мне, и тебе…

Он лег на диван, отвернулся, привычно подложив ладонь под голову и забыв накрыться пледом. Лунный свет мягко облил его фигуру своим серебристым сиянием, превратив ее в статую спящего мифического героя.

Моего героя.

Слишком благородного для того, чтобы воспользоваться моим желанием, которое может быть просто минутной прихотью…

Уплываю следом за лунным светом, в серебристую даль сновидения…

Знаю, что утром пойму: слов не было.

Я себе их придумала.

Я могла сказать то, что, вероятно, хотела произнести… а он мог ответить по-разному.

Это и пугало, и будоражило…

И успокаивало.

Ведь когда черта не пересечена, беспокоиться не о чем.

Не уверена, что он вообще видит во мне женщину. Возможно, это просто такой человек, которому нужно кого-то защищать. Неважно кого – меня, котенка, щенка… Того, кто в нем нуждается. И если я права, значит, пока я в опасности, он меня не оставит.

Думать об этом приятно… Лунный свет ласково играет с моими ресницами, и я улыбаюсь, медленно растворяясь в его прохладной, но искренней нежности…

Никогда не нуждался в будильнике. Всегда просыпался раньше него на пять-десять минут. Так какой смысл вообще с ним связываться?

Правильно, никакого.

Солнце едва высунуло свою макушку из-за леса, пытаясь заглянуть в окно, а я был уже на ногах. Разбудил Вику, собрался быстро, благо собирать было особенно нечего.

Молодец девочка, кстати. Связала волосы в пучок, плеснула водой в лицо – готова. Куда идем, зачем – не спрашивает.

Доверяет.

Спасибо ей за это. Ответы на вопросы мешают думать, а сейчас было о чем поразмышлять.

Ключи от домика, приютившего нас, я сунул под крыльцо, как просил хозяин. Отправил ему, как было договорено, СМС с цифрой «1» и восклицательным знаком. Это значило, что дом свободен, у нас все в порядке, но приходить в него желательно через один день. Хорошо, что в письменности много цифр и знаков препинания, можно подобрать свой символ практически под любые жизненные ситуации.

Сейчас, когда я знал, кто заказчики и где они находятся, главным было запутать следы. Чтобы наемники не нашли нас раньше, чем я решу проблему.

Прямой путь в точку назначения был равносилен самоубийству – они знали, где мы, наверняка догадывались, что я узнал о заказчиках, и сейчас все рейсы из точки А в точку В были под их усиленным наблюдением.

Но в городе с несколькими аэропортами держать под контролем все рейсы было просто нереально даже для могущественной группировки наемников. Потому я выбрал длинный извилисто-замысловатый путь, ибо далеко не всегда самая короткая дорога приводит к цели быстрее других.

Велосипед был хорош для меня одного: незаметно и не спеша въехал в город и так же выехал из него. Но сейчас – я был уверен в этом – к лесному домику уже выдвинулся отряд наемников, в количестве более значительном, чем вчера. И чтобы нас не догнали в такой ситуации, я заранее припас средство передвижения пошустрее, чем старый велосипед.

– Впечатляет, – сказала Вика, когда я свернул с тропинки и откинул еловые ветви, прикрывавшие не новый, но вполне бодрый мотоцикл. – А то я боялась, что не дойду до города.

– Все-таки по лесу лучше бегать в тапочках, чем босиком, – заметил я.

Она улыбнулась.

– Вчера я думала не про тапочки.

– Я знаю, – сказал я, глядя на нее.

У нее была очень красивая улыбка.

Странно, что я раньше не замечал этого.

Я видел много улыбок: хищных, подлых, злых, неискренних. Людям свойственно прятать за растянутыми губами самые разные эмоции, начиная от страха и неуверенности в себе и заканчивая лютой ненавистью…

И очень редко бывает, что человек улыбается словно приоткрывая собственное сердце, так, что ты можешь увидеть, насколько чиста его душа. Что в ней, как в идеальном бриллианте, нет грязи и пятен, что она сияет так ярко просто потому, что солнечному свету приятно купаться в ее идеальных гранях.

– Я не помню, сказала ли я тебе спасибо за вчерашнее, – сказала она, смущенно отведя взгляд от моих глаз – наверно, я слишком навязчиво любовался ее улыбкой.

– А я не помню, сказал ли я тебе спасибо за то, что ты осталась в живых, – проговорил я.

– Тебе так важно, чтобы я жила? Почему?

Настало время мне отвести взгляд.

С некоторых пор меня пугают красота, чистота и искренность. Я боюсь, что это ловушка, капкан, в который положили соблазнительную приманку. Слишком часто в свое время я протягивал руки к этой сияющей чистоте – и в результате стальные заточенные челюсти слишком больно били по живому…

Немало прошло времени с тех пор.

Я научился мастерски обходить ловушки судьбы – и, может, только потому еще жив. И сейчас, увидев среди бескрайнего вонючего болота сияющий артефакт, я закономерно опасаюсь, не скрывается ли за прекрасной оболочкой очередное хорошо замаскировавшееся хищное чудовище. И хотя сердце подсказывает, что нет, тебе просто наконец повезло, – опыт твердит, что чудес не бывает.

А если они и случаются, то с кем-то другим.

Не со мной.

– Нам нужно ехать, – сказал я. – Чем быстрее мы окажемся в городе, тем лучше для нас.

– Ты не ответил на вопрос.

Замираю на мгновение.

Действительно, почему мне важно, чтобы жила эта взрослая девушка с глазами ребенка? Тогда, в аэропорту, я подставил свою руку под заточку потому, что просто не мог иначе: не люблю, когда сильные убивают слабых. Но потом я много раз мог уйти – в конце концов, это дело полиции защищать своих граждан.

Но не ушел.

Даже мысли такой не возникло.

Почему?

Может, потому, что мне приятно было осторожно гладить ее волосы, когда она была без сознания? А потом смотреть, как она спит, свернувшись клубочком и обняв подушку? Возможно, потому, что у нормального человека есть потребность в заботе о ком-то кроме себя, иначе для чего вообще жить на этом свете? Или же потому, что я чувствовал – я нужен ей.

И, может быть, не только как защитник…

Трудно отвечать словами на вопросы, когда ответы знают лишь душа и сердце. Но и они могут ошибаться. Мы часто склонны выдавать желаемое за действительное, убеждать себя, что придуманное нами существует на самом деле. Хотим верить – и верим, обманывая себя, строя воздушные замки из воображаемых кирпичей…

А потом настает минута, когда нужно ответить на прямо поставленный вопрос, и мы молчим, опасаясь ответом разрушить придуманный нами замок, боясь несколькими словами развеять волшебство, которого, возможно, на самом деле не существует.

Потому я ответил честно – по крайней мере, мне показалось, что я не солгал:

– Прости, но я не знаю, как ответить на этот вопрос. Нам и правда пора ехать.

– Уход от ответа – это тоже ответ, – проговорила она, опустив взгляд. – Да, конечно, поехали.

Мотоцикл завелся сразу, не зря я пару дней копался в движке, имея под руками крайне скудный набор инструментов. Но от стального коня многого не требовалось – лишь добраться до города.

Быстро.

Насколько возможно быстро.

Я обнимала его, прижавшись к нему всем телом. Тот случай, когда в объятиях нельзя усмотреть никакого подтекста.

Как в танце, когда незнакомая девушка трогает незнакомого мужчину так, словно они давние любовники.

Или когда толпа тесно прижимает двоих друг к другу…

Сидя сзади на мотоцикле, летящему по неровной лесной тропинке, по-иному удержаться не получится, и я прижималась к его спине, как утопающий к сломанной мачте корабля, впитывая в себя запах его куртки, бугры его мышц, тепло его тела, которое я, конечно, не могла почувствовать через одежду – но чувствовала вопреки всем законам физики.

Он не ответил на мой вопрос.

Ушел от него, как от пули, летящей в сердце.

Не захотел сказать правду, раскрыв свою душу навстречу моей? Или побоялся ранить правдой о том, что живет, придумав себе некое Предназначение помогать тем, кто нуждается в помощи, и что на моем месте могло быть любое другое живое существо? Как понять, кто я для него? И может ли он вообще взглянуть на меня не как на объект для охраны, а как на женщину, надеюсь, еще привлекательную после всего пережитого?

А потом я начала тихо беситься.

Прежде всего – на себя.

Мало тебя били в жизни? Хочешь еще? Нарываешься на новый удар по самолюбию, по придуманным тобой чувствам к человеку, который тебя защитил? Да, в такого сильного и смелого мужчину трудно не влюбиться, но способен ли он вообще на ответную любовь? И не глупо ли испытывать чувства к механической охранной системе, запрограммированной лишь на одну-единственную функцию?

Чувствую, что его спина напряжена. Только ли от того, что приходится вести мотоцикл по непростой лесной дороге? Хочется верить, что он тоже думает обо мне как о женщине, а не как о рюкзаке за спиной, стесняющем движения…

Чувствую, что сейчас заплачу.

Не потому, что влюбилась, нет. Вряд ли это любовь, скорее увлеченность. Иван совершенно не мой тип мужчины, человек из другого мира, в который я никогда не попаду, да и не хочу попадать.

Слезы наворачиваются на глаза от осознания, что в этом мире я никому не нужна. Исчезну, пропаду без вести, и никто не заметит, что на планете стало на одного человека меньше. И Иван, возможно, лишь вздохнет с облегчением. Он человек слова, дал его – и выполнит до конца, это понятно. Но когда данное слово не для кого выполнять, остается лишь размять спину, уставшую нести этот груз, – и заняться поиском нового объекта для спасения.

Усилием воли сдерживаю истерику.

Еще не хватало – рыдать от жалости к самой себе!

Эти слезы из моей прошлой жизни.

В этой их быть не должно.

Настраиваю себя на то, что спина, к которой я вынужденно прижимаюсь, просто необходимая опора. Типа бетонного столба, к которому прислоняешься, чтоб не упасть, когда устала так, что не держат ноги. Столб любить не нужно. Да и странно это, любить временную опору, твердую, холодную и бесчувственную, как и положено бетону.

Когда мы выехали из леса, я уже почти убедила себя в том, что накрутила в голове.

Еще немного, и у меня точно получится относиться к людям как к инструментам.

У Зойки получилось же.

Так чем я хуже?

Спине было тепло.

От тела Вики исходила согревающая энергия. Бывает такое: посмотришь на человека, заглянешь в глаза – и чувствуешь распространяющиеся от него волны доброты – редчайшего артефакта, который очень непросто отыскать в наше время.

Ибо доброта наказуема.

За нее больно бьют, и потом за это избиение приходится еще больнее расплачиваться.

Поэтому люди стремятся избавиться от нее – но, к счастью, не у всех получается. И когда находишь в человеке этот теплый комочек сияния, то удивляешься: неужто такое еще возможно в наше время? И греешься от этого нежного источника света, жадно вбирая в себя его лучи.

Особенно если в тебе самом доброты совсем не осталось…

Я и не нуждался в ней до тех пор, пока не встретил Вику. Чувства, эмоции, переживания замедляют реакцию, расслабляют внимание, притупляют концентрацию. Крайняя степень, апофеоз доброты – влюбленность, когда двое купаются в нежных лучах друг друга, ничего не замечая вокруг.

Влюбленный – словно пьяный. Легкая добыча для любого, кому приглянутся твои кошелек, часы, одежда или жизнь, которую можно забрать легко и без опасности для себя.

И сейчас во мне боролись противоречивые чувства.

Тело, отвыкшее от доброты, жадно впитывало нежное тепло, исходящее от Вики. А мозг, так и не приучившийся переваривать боль от ударов, настойчиво сопротивлялся этому теплу.

«Вспомни, чем это закончилось в прошлый раз, – настойчиво стучали мысли в черепную коробку. – Ты готов был умереть за свою любимую, а она ушла к другому. Ты снова решил прогуляться по старым граблям? Да и что ты можешь дать этой девочке из другой вселенной? Сейчас ты нужен ей, а потом? И она – нужна ли тебе? Отключи эмоции, включи разум. Ты просто бродяга, который всю жизнь учился убивать. А она – нежный, чистый цветок, который ты испачкаешь своими окровавленными руками, сделав несчастной. Просто помоги ей, а после отпусти. Верни ей ее мир, а потом уйди из ее мира. Это самое лучшее, что ты сможешь для нее сделать».

Мозг был прав, и от осознания этого было больно.

Внутри.

И пальцам, изо всех сил сжимающим рукоятки руля.

Давно проверено: если в голове крутятся тяжелые мысли, лучшее средство для того, чтобы уменьшить страдания от них – боль физическая. Хорошо, что руль сделан из крепкой стали, которую невозможно сломать, напрягая руки в поисках спасительной боли…

А потом лес закончился, и стало как-то полегче. Однообразные деревья, проносящиеся мимо, способствуют депрессивным размышлениям. А на открытой местности больше отвлекающих факторов, за которые можно зацепиться глазу.

И ветра больше, выдувающего лишнее из головы.

Мотоцикл выехал на асфальтовую дорогу, и я прибавил газу. До цели было недалеко, а времени оставалось в обрез.

Огромное здание аэропорта приближалось, все больше напоминая чудовище, притаившееся в засаде, подобравшееся перед прыжком. Монстр из стекла и бетона, которому придется довериться: если вернуться в город, думаю, вряд ли мы с Викой доживем до следующего рассвета…

К счастью, пуля пощадила документы Вики. Мои тоже были при мне. Мультивизы у обоих, открывающие множество путей и возможностей. В другой стране у наемников будет меньше шансов достать нас – здесь у них связей намного больше.

– Куда летим? – спрашивает Вика, когда я останавливаюсь на парковке.

– Неважно. Туда, куда есть билеты и вылет как можно быстрее.

Больше она вопросов не задает. Лишь в глазах боль и тревога.

Понимаю ее.

Совсем недавно возле другого аэропорта этого города ее чуть не убили. Что ж, придется постараться, чтобы этого не повторилось.

Накидываю на голову капюшон, она делает то же самое – специально заранее купил в городе себе и ей куртки неприметного серого цвета. Люди неосознанно недолюбливают цвета вечера и тумана, глаза соскальзывают с них, ища более яркое, интересное, притягивающее взгляд. Учи, не учи наемника этой простой истине, а все равно крайне сложно заставить подсознание фиксировать то, на что не хотят смотреть глаза.

Помимо этого, я также заранее заказал себе и Вике очки с простыми стеклами. Еще одна уловка, работающая на подсознание. Стекла в оправе на лице меняют его очень существенно, делают или добрым, или беззащитным… и трудноузнаваемым. А еще повышают уровень доверия – очкарик безопасен и несчастен, живя со своим покалеченным зрением. Его хочется пожалеть, сделать для него что-то хорошее. Только при этом важно на кассе и досмотре подходить к сотруднику аэропорта, на лице которого нет очков: очкарик очкарика воспринимает как равного себе, и от него вряд ли добьешься сочувствия.

Нам повезло.

Билеты купили на самолет, взлетающий через полчаса. Вряд ли за это время наемники сумеют сориентироваться, даже если узна́ют список пассажиров и дату вылета. Приоритетное обслуживание за отдельной стойкой регистрации сэкономило время, досмотр в зоне для пассажиров бизнес-класса тоже прошли без очереди и очень быстро, так как мы летели без багажа.

В зоне вылета Вику немного отпустило, я же расслабился, лишь когда мы вошли в самолет. Вряд ли наемники рискнут работать в летящем лайнере: никому неохота хоронить себя вместе с целью, сколько бы за нее ни было заплачено.

Но я все равно перестраховался.

Когда мы вошли, я спросил у бортпроводницы, нет ли желающих в эконом-классе поменяться с нами на бизнес-класс. Глаза юной девицы стали величиной с небольшие блюдца.

– Простите, не поняла.

Я повторил вопрос.

– А… в чем причина?

Я улыбнулся растерянной улыбкой простодушного, доброго очкарика:

– Понимаете, компания заказала нам дорогие места, но мы не привыкли к роскоши. Наверняка в салоне найдутся люди, которым комфорт нужен больше, чем нам.

Люди, естественно, нашлись. А нам досталось два удачных места – одно у окна, второе посредине; на третье, возле прохода, взгромоздился высокий полный мужчина, почти полностью скрывший нас от взглядов других пассажиров.

То, что хотелось.

Если наемники отследили нас и сопоставили фамилии с номерами билетов, они первым делом ломанутся в бизнес. А там их будет ждать разочарование в виде старика и старушки, крайне довольных счастливым стечением обстоятельств. Я же заранее замечу суету и постараюсь принять меры – в умелых руках даже тяжелый каталог товаров авиакомпании может послужить оружием.

Полный мужчина, сидящий по левую руку от меня, сразу заснул. Хорошая привычка по максимуму использовать уже заранее убитые несколько часов. Я тоже так умею, но сейчас был не тот случай – слишком уж опасный противник нам достался…

Мизинец Вики легонько коснулся моей ладони, лежащей на подлокотнике.

– Я боюсь летать. Всегда боялась, – еле слышно прошептала она.

– Если боишься чего-то, нужно самой делать первый шаг навстречу своим страхам, – улыбаюсь я. – Тебя трижды пытались убить профессионалы. Чего теперь-то бояться?

– С тобой и правда не страшно, – несмело улыбается она в ответ. – Повезет какой-то счастливице с таким мужем.

Усмехаюсь:

– Не уверен. Помимо способности защитить семью, муж должен обладать еще кучей других качеств, которых у меня нет.

– У тебя была жена? Может, любимая?

Видимо, на моем лице что-то отразилась, потому что Вика быстро произнесла:

– Извини. Не отвечай, пожалуйста. Понимаю, это личное.

– Типа того…

Она молчала минут пятнадцать.

Вижу, переживала.

Но говорить не хотелось.

Когда в болото воспоминаний бросают камень, требуется немного времени, чтобы поутихли круги на воде, возникшие от удара…

Когда самолет взлетал, Вика несмело спросила:

– Можно взять тебя за руку? Страшно…

– Конечно.

Ее пальцы были холодны как ледышки – когда человек на эмоциях, организм собирает кровь к мозгу и сердцу, как полководец призывает воинов для отражения атаки. И я тут еще добавил переживаний своей хмурой физиономией.

Стало немного стыдно. И правда, мужа бы ей нормального, любящего. Не бродягу, у которого нет ни кола ни двора. Она-то точно заслужила свое счастье…

Приветливые стюардессы разнесли обед. Вика съела чуть-чуть, отодвинула пластиковый контейнер.

– Не могу. Трясет. И подташнивает.

Понятно. Ответная реакция организма на все события сегодняшнего дня. Особенно – на воспоминания, связанные с аэропортом. Пусть с другим, но тем не менее. Поспать бы ей сейчас немного.

– Разрешишь помочь?

– Как?

Глаза у нее какие большие…

Беру ее руку в свою левую, чуть нажимаю на точку возле большого пальца, начинаю массировать. В это же время касаюсь указательным пальцем правой руки другой точки около мочки уха, нажимаю слегка.

Серьезная точка. При слабой обработке помогает успокоиться. Нажмешь посильнее – и можно отправить человека на тот свет.

Через пару минут вижу, как Вику покидает остаточное напряжение. Ее глаза становятся сонными, пальцы – теплыми. Знаю это состояние искусственного отключения сознания, когда вроде и хочешь сопротивляться мягкому одеялу, накрывающему твой разум, но никак не получается.

Заснула.

Накрываю ее пледом, любезно принесенным стюардессой. Спрашиваю:

– Как там наши пассажиры в бизнесе? Не скучают?

– Ой, спасибо вам, – улыбается стюардесса. – Очень милые дедушка с бабушкой, летят к внукам. Сердечно благодарны вам. И совершенно не скучают – хорошего собеседника там встретили.

– Собеседника?

– Да, парень молодой, их сосед, заинтересовался пожилыми людьми, а они с радостью рассказали о том, как им повезло с обменом мест…

Понятно.

Мои предположения оправдались.

Те, о ком я думаю, точно не отступят от своей цели. Но пока самолет в воздухе, ничего не будет. А вот при посадке и на выходе из самолета – вполне.

Я ощутил легкое прикосновение к плечу.

Вика положила на него голову и теперь спала, счастливо улыбаясь во сне. Ей явно снилось что-то хорошее, без крови, смерти, без тревожного ощущения безысходности жертвы, которую охотники твердо решили убить.

Я не сдержался и осторожно погладил ее волосы, мягкие, как пух. Вновь захотелось зарыться в них лицом, оставив за спиной этот враждебный мир, забыв о нем хоть на минуту…

Но нет, забывать было нельзя.

Забывчивым этот мир обязательно напоминает о себе очень больно, а порой и фатально. И во избежание этого таким, как я, приходится корректировать нашу вселенную, чтобы такие, как Вика, могли спокойно спать и улыбаться во сне…

Прошло полтора часа.

Я сидел, стараясь не шевелиться, опасаясь потревожить ее сон – и удивляясь новым для себя ощущениям.

Это, оказывается, очень приятно, когда тебе доверяют настолько, что во сне используют вместо подушки. Сидишь такой столбом и невольно улыбаешься, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие. И плевать, что спина затекла, став по ощущениям деревянной. Невеликая расплата за кратковременное ощущение счастья.

Но в этом мире ради сохранения хрупкого счастья приходится предпринимать много всего, чтобы другие его не разбили.

До окончания полета оставалось меньше часа, когда я осторожно поменял положение тела Вики, подложив ей под голову свой плед, которым не воспользовался. Потом перебрался через ноги так и не проснувшегося соседа и нырнул за шторку, отделяющую эконом-класс от бизнес-класса.

В этом раю для любителей комфортных перелетов народу было немного. И тот, кого я хотел увидеть, сидел возле самого входа.

Ожидаемо.

Я бы сам сел так же.

Я даже не очень удивился, увидев совершенно незапоминающееся лицо, которое я, тем не менее, хорошо помнил – трудно забыть физиономию того, кто воткнул тебе в ладонь заточку. Видимо, наемнику дали шанс реабилитироваться, исправить промах. И он даже купил недешевый билет, чтобы быть поближе к жертвам – видимо, был уверен, что его безликое лицо не отложилось в моей памяти.

Настолько уверен, что спал в уютном кресле. Ну а чего беспокоиться? Перед посадкой стюардесса разбудит, принесет горячий кофе, а на выходе, в толкучке, можно легко и без особых хлопот завершить начатое. Скорее всего, это будет незаметный укол через одежду – пластиковый шприц-тюбик легко пронести в ручной клади.

Гораздо проще, чем заточку…

Но мне не нужно было ни то, ни другое.

Войдя в бизнес-класс, я растеряно улыбнулся, потом хлопнул себя по лбу, пробормотав:

– Проклятая забывчивость.

Развернулся – и, покачнувшись, на мгновение коснулся шеи пассажира с незапоминающимся лицом. А точнее – той точки под ухом, на которую не рекомендуется нажимать сильно. Особенно – суставом согнутого большого пальца…

Пассажир даже не проснулся. Я же, покинув бизнес-класс, зашел в туалет и тщательно вымыл руки. Бывают люди, даже короткое прикосновение к которым вызывает неприятное чувство, словно ты дотронулся до чего-то очень грязного.

Успокаивает при этом лишь одна мысль: от этого прикосновения грязи на свете станет немного меньше…

Стюардесса идет по коридору между кресел, будит спящих, просит пристегнуться. Скоро посадка.

И вдруг – ожидаемое по громкоговорителю:

– Граждане пассажиры. К вам обращается командир корабля. Есть ли на борту врач?

Врач находится.

– Я педиатр и детский психолог. А что случилось?

Обеспокоенная стюардесса склоняется над креслом:

– Помогите, пожалуйста! В бизнес-классе человеку плохо!

Грузный мужчина рядом со мной покидает свое место.

Нет, врачеватель детских болезней, ты опоздал примерно на четверть века. Тогда нужно было лечить голову ребенка, в которую попал вирус ненависти к людям и желания их убивать. Без этого не стать наемником, которому все равно, кто цель: старик, женщина, младенец. Этот вирус уже давно размножился, захватил разум человека, укоренился в нем намертво – и, к сожалению, лекарство от него теперь только одно…

Вика просыпается, мило трет ладошками заспанные глаза, смотрит в окно. К садящемуся самолету едет скорая помощь с сиреной и мигалками.

– Что случилось?

– Ничего особенного. Просто один человек больше никогда не будет пачкать твой плащ.

Осознание приходит через несколько секунд.

– Он был в самолете?

– Да.

– И?..

– Он жив. Пока что. Но это ненадолго.

Вижу испуг в ее глазах.

– А вдруг он выживет?

– Нет.

Она закрывает глаза.

– Как страшно…

С ней трудно не согласиться.

Это действительно страшно, когда люди соглашаются за деньги убить молодую женщину. Ничего личного, просто бизнес.

Да только люди ли это?

Не знаю, не уверен.

Физической оболочкой они похожи на людей. Но внутри эти оболочки заполнены омерзительной грязью, и тогда обязательно должен найтись кто-то, кто очистит планету от нее.

Природа любит не равновесие.

Природа любит чистоту.

И справедливость.

– Спасибо тебе. Ты снова подарил мне жизнь. Но как же ужасно, что ради моей жизни приходится отнимать чужие…

– Не вини себя. Не ты это начала. Ты лишь защищаешься. Это не что иное, как самооборона.

– И ты – орудие моей защиты. – По ее щекам текут слезы. – Я не устаю благодарить судьбу за то, что она свела меня с тобой.

– Поблагодаришь, когда все закончится.

Из самолета выносят носилки, после чего приглашают на выход пассажиров. Полиции нет, значит, не связали посещение бизнес-класса растерянным очкариком с внезапным ухудшением самочувствия одного из пассажиров.

Может, свяжут позже, после того как сделают рентген головы пострадавшего, но тоже не факт. Драки в салоне не было, потому, увидев на снимке фатальную черепно-мозговую травму, сопровождавшуюся обширным внутренним кровотечением, вряд ли кто-то бросится проверять видеокамеры самолета. Всякое в жизни бывает. Оступился человек, ударился головой, не придал значения незначительной боли в районе уха, а потом зашел в самолет и впал в кому. Удобное для всех объяснение – и для полиции, которой не нужно заниматься расследованием, и для авиакомпании, которой совершенно ни к чему лишние проблемы.

Вижу, что Вика потеряна.

Понимаю ее – столько событий за последнее время.

И столько смертей от рук того, кого она назвала орудием своей защиты…

Вика еще хорошо держится. На ее месте множество женщин смотрели бы на меня с ужасом. Чудовище, охраняющее тебя, не перестает от этого быть чудовищем…

Выходим из здания аэропорта.

– Куда мы теперь?

Смотрит перед собой, взгляд в пустоту. Легкая форма психологического шока, когда человек вроде бы и осознаёт все… но при этом в его голове все громче и отчетливее крутятся мысли, от которых можно сойти с ума, если не стереть их новыми сильными впечатлениями.

– В музей.

– Куда?

Огромные глазищи смотрят на меня с изумлением.

– Прежде чем мы поедем дальше, предлагаю прогуляться. Давно мечтал побывать в одном из музеев этого города.

Вика качает головой:

– Ты удивительный человек. Неужели все так плохо?

– В смысле?

– Со мной.

Улыбаюсь.

– Просто тебе нужно немного развеяться. И, если честно, я давно хотел вживую посмотреть на некоторые картины.

– Зачем?

– Оригиналы картин великих художников – это чудесные артефакты прошлого. Живые артефакты, в отличие от безликих фотографий. Правда, открываются они не всем. Не каждый может понять и почувствовать энергию великого таланта, которую пронесла картина сквозь годы.

Вижу в ее глазах искорку интереса.

– Ты слишком красиво описал все для того, чтобы я могла отказаться.

Она лежит рядом.

Спит.

Красивая, как богиня любви.

И ужасная, как богиня смерти…

Не понимаю, как могут в одном человеке уживаться две столь противоположные личности.

Иногда я почти верю, что она любит меня. Искренне, честно, от всей души.

Но порой я сомневаюсь, есть ли у нее вообще то, что люди привыкли называть душой…

Серая ночь смотрит в окно гостиницы.

Здесь настолько яркие луна и звезды, что ночь порой напоминает ранний вечер. Сегодня она особенно такая – на небе ни облачка. Не могу заснуть, и дело не в звездно-лунном свете, смешавшемся в стеклах окна в единое целое, словно коктейль в бокале. Дело в моей голове, где уже которые сутки ползают одни и те же мысли, словно клубок растревоженных змей переплетаясь в причудливые и жуткие фигуры.

Ожидание финала стало уже привычной пыткой.

Любого финала, хоть какого.

Да, я люблю Вику, это бесспорно.

И Зои тоже люблю, хотя в последнее время она меня пугает.

Но, если быть откровенным перед самим собой, себя я люблю больше всех людей на земле вместе взятых. И ради собственного покоя и безопасности готов на многое.

Встаю с кровати, подхожу к окну.

Ночь манит меня…

Хочется окунуться в ее теплое, осязаемое серебро, которого не бывает в наших родных северных широтах. Здесь, над раскидистыми пальмами и морем, играющим с берегом прибоем, ночь творит свое волшебство, в котором хочется раствориться. Навсегда стать частью города, раскинувшегося под окнами, тоже, как и я, опьяненного ночью, не желающего спать, когда вокруг разливается столь бескрайний океан космической энергии.

Одеваюсь тихо, чтобы не разбудить Зои, выхожу из номера, спускаюсь на лифте с двенадцатого этажа, выхожу из отеля.

На улицах людей нисколько не меньше, чем днем. Продавцы фруктов и сувениров знают всё про зов ночи и прекрасно понимают, что иностранные гости не смогут ему противиться. Вдоль улицы стоят их многочисленные прилавки с россыпями экзотических даров этой страны, возле которых постоянно останавливаются прогуливающиеся по улице туристы. Отелей вокруг много, так что продавцы этой ночью точно не останутся внакладе.

Но не все, что может заинтересовать туристов, продается с прилавков.

Возле фонаря, под которым копошатся мелкие ящерицы, стоит молодой парень в цветастой рубашке с лицом, которое вполне подошло бы средневековому юнге пиратского корабля. Внимательный, цепкий взгляд, курчавые волосы, от уголка рта к уху тянется едва заметный шрам, отчего кажется, что с лица парня не сходит презрительная ухмылка.

– Мистер желает расслабиться? – негромко спрашивает парень на ломаном английском.

Усмехаюсь, прохожу дальше.

Известная схема.

Туристы-любители острых ощущений покупают у уличного торговца пакетик с запрещенным веществом, а потом их почти сразу тормозит пара местных полицейских. Не помню уже, что в этой стране полагается за такой пакетик – то ли отсечение головы, то ли длительный срок в местной тюрьме, по сравнению с которой ад покажется санаторием. Дальнейшее развитие событий – как повезет. Хорошо, если получится откупиться всеми деньгами, которые привез на отдых. Но я слышал, что бывают варианты и похуже.

– Эй, мистер!

Оборачиваюсь.

Парень идет за мной. Вот же приставучий сухопутный пират!

– Спасибо, – отзываюсь по-английски. – Мне ничего не надо.

– Может, мистер хочет девочку?

Усмехаюсь снова.

Знал бы этот пират, какая девочка спит сейчас в моей кровати, он бы от зависти обгрыз до мяса все свои растрескавшиеся ногти.

– А может…

Визг тормозов прерывает недосказанное предложение.

Возле тротуара резко останавливается черный автомобиль. Из него высовывается рука, в которой зажат пистолет с длинным глушителем.

«Пират» резко сует руку под цветастую рубашку, выдергивает ее – но пара резких хлопков прерывают движение руки, отбрасывая парня на придорожную клумбу. На цветастой рубашке расплываются два новых неровных пятна… Разборки местных уличных банд в этой стране – явление такое же обыденное, как смена дня и ночи.

Что-то тычется мне в ботинок.

Опускаю взгляд.

Возле моей ноги лежит тупорылый компактный карманный револьвер, выпавший из руки застреленного. Он очень красив в лунном свете: вороненый металл блестит, перламутровая рукоять переливается, манит, завораживает. Опасная и прекрасная игрушка, точь-в-точь как Зои.

Не могу удержаться – наклоняюсь, подбираю пистолет, ухожу с места происшествия. Но, сделав несколько шагов, все же оборачиваюсь.

Прохожие идут мимо парня, лежащего на клумбе без движения, словно его там и нет. Ни шума, ни криков, ни попыток позвонить в полицию или записать номер уехавшего черного автомобиля. Жизнь людей в стране звездно-лунного света проста и незатейлива, как у ящерок, суетящихся при свете фонаря. Каждый занимается своим делом и не лезет в дела других – просто для того, чтобы однажды самому не оказаться лежащим на придорожной клумбе, безуспешно пытаясь остановить ладонями вытекающую из себя жизнь…

Возвращаюсь к себе в номер.

Зои спит.

И отлично.

Забираю с тумбочки бутылку с нектаром забвения, запираюсь в ванной, сажусь на закрытую крышку унитаза.

Меня трясет от возбуждения и восторга.

Достаю револьвер.

Никогда не держал в руках оружия, не довелось. И вот словно сама судьба швырнула его к моим ногам. Я верю в знаки, всё не случайно. Когда жизнь становится похожа на ад, который ты сам себе создал, провидение порой подбрасывает тебе подсказку. Что с ней делать – решать тебе. Можно проигнорировать – и жить дальше как ни в чем не бывало. А можно попытаться понять, что хотела сказать тебе судьба своим подарком.

Держу его в руке, разглядывая со всех сторон.

Совершенное создание, которое невыразимо приятно обхватывать пальцами. Ничего лишнего. Он словно влитой лежит в ладони. И когда понимаешь, для чего создан этот предмет и насколько он безжалостно эффективен, по телу бегут мурашки, а губы сами растягиваются в улыбке.

Я уже несколько дней не улыбался, медленно и неотвратимо погружаясь в трясину собственных мыслей. И оказывается, чтобы вновь почувствовать себя живым, мне нужна была чистая, незамутненная, совершенная смерть, уютно устроившаяся в моей ладони…

Меня привел в чувство стук в дверь:

– С тобой все в порядке, милый?

С трудом отрываю взгляд от револьвера, осознаю, что в другой моей руке зачем-то зажата пустая бутылка. Я и сам не понял, как влил ее в себя, но при этом голова светлая, словно я только что промыл мозги, очистив их от отравы…

Прячу револьвер под мойку, сую бутылку в корзину для мусора, открываю дверь.

Зои стоит заспанная, в наскоро наброшенном халатике. В глазах вопрос.

Не даю ей ничего сказать более, просто набрасываюсь на нее, как голодный на аппетитный гамбургер.

Сейчас мне нужно ее тело как никогда!

Безумный восторг, переполняющий меня, требует выхода, и я, сбросив с нее халат, начинаю жадно целовать щеки, губы, шею, плечи…

– Что с тобой? Ты пьян?

На лице Зои невольно проявляется брезгливость, которую она всегда умело скрывала – но сейчас, едва проснувшись, не сумела сдержаться.

Плевать!

Я и без того знаю, что она со мной процентов на девяносто девять из-за денег и, может, лишь немного из-за того, что ей нравится заниматься со мной сексом. Для нее я так, ходячая помесь кошелька с вибратором.

Ну что ж, и она для меня дорогой чехол для моего вибратора, не более. Как говорится, нашли друг друга. Возможно, это и есть настоящая, истинная любовь? Так сказать, ее выжимка, квинтэссенция, основа? Когда каждый понимает свой функционал и добросовестно отыгрывает свою роль, конечно же выполняя при этом обязательный словесный ритуал из всех этих «милый», «зая», «любимая» и так далее?

Хохочу над собственными мыслями, таща Зои в постель. Она сопротивляется, но не особо активно – понимает, что если будет активно, кошелек просто закроется и придется искать новый. И не факт, что получится быстро: кошельки нынче на дороге не валяются, их мигом подбирают другие хищницы, накачанные силиконом, как автомобильные шины воздухом.

– Что с тобой? – пищит Зои.

Она явно напугана моим напором, смехом, энергией, и это возбуждает еще больше. Спасибо тому парню, умершему сегодня на клумбе, – он поделился со мной своей искрой жизни, которую я намерен использовать этой ночью на полную катушку!

Нервное напряжение последних дней сковывало меня.

Я ощущала себя словно в коконе из собственных мыслей и эмоций, стягивающих мое тело, мешающих дышать полной грудью.

Не знаю, что там говорят психологи насчет стадии принятия, но, по-моему, невозможно принять тот факт, что за тобой охотятся, словно за диким зверем.

Осознание этого давит непомерным грузом.

Оно всегда с тобой.

Ты просыпаешься и засыпаешь лишь с одной мыслью: как это будет, когда они наконец найдут свою цель и Иван не сможет меня защитить? Не может же он охранять меня вечно и ни разу не ошибиться…

Я думала, что сейчас мы постараемся как можно быстрее убраться подальше от аэропорта, от самолета, где Иван в очередной раз спас меня от смерти.

И вдруг – музей…

Я совсем не понимала, зачем он предложил это, хотя догадывалась. Я уже не раз ловила на себе его внимательный изучающий взгляд – так добросовестный врач смотрит на проблемного пациента, искренне беспокоясь о его здоровье. Думаю, он это затеял, чтобы я отвлеклась, немного расслабилась.

Хочу так думать.

Что все это – ради меня.

Так мило…

Но я бы предпочла, чтобы все как можно быстрее закончилось. Или меня бы уже убили наконец, или…

Ничего другого на ум не приходит. Никакого «или…». Без вариантов. Не знаю, как Иван сможет кардинально решить мою проблему.

И сможет ли?

Сомневаюсь.

С каждым днем все сильнее.

Еще немного, и я смирюсь с неизбежностью своей смерти. Скорее всего, Иван видит это, и потому решил прописать мне такое вот несколько странное лечение, даже не спросив, нравятся мне музеи или нет.

Признаться, я не знаю даже, как бы ответила на этот вопрос.

Я, к стыду своему, в музеях была, только когда училась в школе, в рамках нескольких обязательных походов вместе с классом. Увы, но они оставили впечатление чего-то скучного и неинтересного. Даже уже не помню, как те музеи назывались. Один – что-то про технику, которая меня не интересовала. Второй – про атомную энергетику, которая не интересовала еще больше.

Я не была круглой отличницей – так, хорошистка, витающая в облаках своих мечтаний и оттого с высоты тех облаков не запоминающая приземленно-неинтересный материал. Я и театры со школьных лет не люблю, так как сводили нас, помнится, учителя пару раз на какую-то непонятную ерунду, добровольно-принудительно собрав с родителей деньги на билеты и ничего толком не объяснив. Так и не вынесла я ничего из тех музеев и театров, кроме ощущения впустую потраченных родительских денег и своего личного времени.

О чем вкратце и поведала Ивану в такси.

На что он загадочно улыбнулся и сообщил:

– Крылья нельзя прирастить насильно. Их нужно выращивать бережно, как растения. Иначе они засохнут и отвалятся, не прижившись.

– Хорошо сказано, – вздохнула я. – Но, боюсь, что мои крылья уже мумифицировались и рассыпались в пыль.

– Научиться летать никогда не поздно.

Я посмотрела на него с удивлением.

Вот уж никогда бы не подумала, что эта каменная машина для убийства умеет так красиво выражать свои мысли.

А еще я заметила, что он как-то по-другому на меня посмотрел.

С теплотой, что ли…

Хотя, скорее всего, мне показалось. В этих холодных, бесстрастных глазах тепла – примерно как в айсберге. Глянешь – и хочется отвести взгляд, настолько безжалостная, мощная энергия таится в ней. Словно в пистолете, ежесекундно готовом к выстрелу.

Выходим из такси.

Возле входа в музей – памятник, постамент которого вмонтирован в широкую лестницу. На постаменте бронзовая фигура сурового пожилого мужчины в плаще с тростью в одной руке и старинной шляпой в другой. Возле его ног, врезанная прямо в постамент, лежит фигура обнаженной девушки.

– Сегодня мы к ним в гости, – говорит Иван, кивая на памятник. – И только к ним. У нас мало времени, а музей огромен. Потому придется ограничиться лишь одной жемчужиной из россыпи. Но, на мой взгляд, самой крупной, которую ты точно никогда не забудешь.

Нам везет: очередь в кассы небольшая, и мы быстро оказываемся внутри музея…

Широкие коридоры, красивые потолки, множество картин на стенах.

Глаза нарисованных людей словно следят за посетителями.

Ловлю себя на том, что перед некоторыми произведениями искусства хочется остановиться, обменяться взглядами с теми, кого давно нет на свете, но кто, благодаря искусству мастера, живет уже не одно столетие, увековеченный на холсте.

Однако Иван настойчиво ведет меня дальше, вглубь музея, пока мы не оказываемся в небольшом мрачном зале, на стенах которого висят небольшие, но реально страшные рисунки.

Жуткие старухи.

Омерзительные физиономии.

Огромный мужчина со спутанными волосами держит в руках тело младенца без головы…

Мне становится неприятно.

– Что это? Зачем мы здесь?

Иван молчит, переводя взгляд с одной картины на другую.

Проходит минута.

Вторая.

Наконец он тихо спрашивает:

– Чувствуешь энергетику, исходящую от рисунков? Я сейчас не про то, что на них изображено. Я про нечто, что ощущается внутри тебя. Словно некие тайные струны задеты, о которых ты никогда даже не подозревала.

– Я чувствую, что мне здесь не нравится. Хочется уйти отсюда… Одного взгляда на эти работы достаточно, чтобы ощутить настоящий страх.

Говорю искренне. Казалось бы, всего лишь рисунки, а впечатление от них невыносимо неприятное…

– Вот именно, – кивает Иван. – В Париже я посетил музей современного искусства лишь из-за одной картины, где изображена женщина с голубыми глазами. Я не смог смотреть на нее больше трех минут, отвел взгляд. Впечатление схоже с тем, что ты ощущаешь сейчас, да и я тоже. Магия таланта, которую не передают репродукции. Художник через годы показал нам часть своей души. Ее темную часть, которая в той или иной степени есть у всех.

– Зачем тебе это? Почему ты так хотел попасть сюда?

– Видишь ли… Я многие годы пытаюсь понять, как из обычного ребенка вырастает безжалостный убийца. Что происходит с его душой, психикой, сознанием, и почему в результате темное начало побеждает. Здесь, в этом зале, концентрация темного. Его выжимка. Квинтэссенция. Суть, которую ощущает любой, кто сюда заходит. Теперь мне будет легче чувствовать темное начало в людях, анализируя при этом, насколько оно сильно по сравнению с абсолютной тьмой души, сконцентрированной в этом месте.

Сказать, что я была поражена откровением Ивана, – это ничего не сказать.

Внезапно передо мной словно приоткрылась дверь в его сознание, в то, чем живет этот человек, как видит этот мир, насколько тонко чувствует его. Анализировать тьму души других людей, сравнивая ее с мрачными картинами гения, – этого я не могла осознать полностью.

Это было пока что недосягаемо для меня… и привлекало, как все недосягаемое.

Сейчас я уже совсем другими глазами смотрела на этого человека, скрытая грань личности которого только что приоткрылась мне.

Кто-то, услышав подобное откровение, подумает, что человек не в себе.

Кто-то решит, что нарвался на убежденного мистика, верящего во всякую чушь.

И если бы я сама не чувствовала мрачную, давящую, осязаемую энергетику этого зала, порожденную картинами, висящими на его стенах, я бы, возможно, сама подумала нечто подобное.

Но я чувствовала…

И понимала, что немыслимым образом одинаковое восприятие этой гнетущей атмосферы, сопереживание ощущаемому сближает нас с Иваном – так люди перед лицом опасности невольно прижимаются друг к другу…

– Довольно, – произнес Иван. – Этот зал противопоказан нормальным людям в больших дозах, иначе он запросто может сделать их ненормальными. Пойдем. Я хочу увидеть сам и показать тебе другую, светлую сторону души этого гениального мастера.

Я шла рядом с Иваном и думала о том, что увидела.

Особенно поразила картина, где ужасный урод с безумным взглядом пожирает младенца. Так же другой урод, с внешностью более презентабельной, но отвратительный внутри, сожрал и моего ребенка…

И что я сделаю с ним, когда увижу?

Пальцы невольно сжимаются в кулаки, ногти вонзаются в ладони. Как я могла думать о том, чтобы покорно умереть от руки убийцы? У меня на этой земле есть дело, ради которого точно стоит жить.

Месть.

И ему, и Зойке.

Я уверена – эта тварь приложила руку к тому, что произошло. Нашептала Максу о том, что неплохо бы устранить меня, чтобы занять мое место. Идея вполне в ее стиле. Зойка из тех, кто не остановится ни перед чем во имя достижения своей цели. Что ж, теперь и у меня есть цель, и я тоже не остановлюсь, пока ее не достигну!

– Думаешь о мести?

Вопрос Ивана вырвал меня из паутины размышлений, от которых горло словно перехватило петлей, аж дышать стало трудно.

– Что?

– У тебя на лице все написано.

Отпираться было бесполезно.

– Да. Думаю. Хочу убить их обоих так же, как они убили моего ребенка!

– Ты имеешь на это право. Только они уже убили себя.

– В смысле?

– Как люди. Как личности. Убивая невинного, человек сам себя превращает в чудовище. Думаю, именно это хотел сказать художник своими картинами. И именно поэтому я и привел тебя сначала в тот зал.

– Ты хочешь, чтобы я отказалась от мести?

Иван покачал головой:

– Нет. Я хочу, чтобы ты поняла: тот, кто очищает землю от чудовищ, не должен потом всю жизнь винить себя в том, что убил чудовище.

– Ты сейчас оправдываешь меня или себя?

Иван не ответил. Он шел, ища глазами на стенах то, что хотел найти.

И нашел.

– Мы пришли.

Он остановился рядом с двумя большими картинами, висящими рядом.

На обеих была изображена лежащая на кровати девушка. Только на одной картине она была одета в тесное белое платье с цветастыми рукавами, а на другой – полностью обнаженная. Именно вариант с этой голой девушкой был вырезан на памятнике художнику возле входа в музей…

– Один и тот же мастер создал те ужасные картины, что ты видела, и эти два наиболее известных его шедевра, – сказал Иван. – Для обеих картин ему позировала то ли герцогиня, то ли графиня, что для того времени само по себе факт удивительный. Но не в этом суть.

Иван внимательно посмотрел на меня.

– Мы только что видели темную сторону души гения. И вот перед нами ее светлая сторона. Концентрированная красота в двух вариантах, прикрытом и выставленным напоказ, все равно остается красотой. Поэтому если истинно красивый человек затягивает себя в тесные мысли о мести, отчаянье, смерти, мнении окружающих о нем и его поступках, то лишь от его желания зависит – носить эту тесную одежду или же просто сбросить ее с себя, наплевав на то, что подумают другие о его наготе.

– Это настолько же сложно… насколько потрясающе, – пораженная услышанным, медленно проговорила я. – У каждого человека несомненно свой взгляд на то, что хотел сказать художник, но мне очень нравится твоя интерпретация смысла двух таких одинаковых, но таких разных картин. Женщина, сбросившая оковы одежды, комплексов, зависимости от мнения окружающих, – что может быть прекраснее? Эти картины – настоящий символ внутренней свободы!

– Я бы сказал, призыв к освобождению от того, что мешает жить полной жизнью, – мягко поправил меня Иван. – Но я рад, что ты все поняла правильно.

Внезапно замечаю, как его заметно потеплевший взгляд вновь становится цепким и холодным. Куда он смотрит?

И тут я понимаю куда.

Вернее, на кого.

К картинам, возле которых мы стоим, направляются две девушки. Длинные волосы, целеустремленные взгляды. Слишком целеустремленные для обычных посетителей музея.

У одной в руках появляются небольшая баночка и кисть…

До меня слишком медленно доходит то, что сейчас произойдет.

Это экоактивистки.

Из тех, кто портит шедевры по всему миру, обливая их супом или краской, чтобы привлечь внимание к проблемам климата. И сейчас ради их целей должны пострадать великолепные картины, которые только что раскрыли мне глаза на мою жизнь…

Но тут происходит неожиданное.

Иван делает шаг, берет девушку с краской за руку и на хорошем английском произносит:

– Я вижу твое желание. Но пойми – ради великой цели нельзя портить прекрасное.

Глаза девушки расширяются. Она говорит быстро и сбивчиво, пересиливая страх:

– Мы – организация! Не мы, так другие все равно это сделают! ООН заявила о невозможности оставаться ниже установленного Парижским соглашением предела повышения средней температуры планеты на полтора градуса по сравнению с доиндустриальным уровнем, и мы хотим написать об этом на картинах! Может, тогда…

– Не трогайте полотна, – спокойно говорит Иван. – Для того, чтобы вас заметили, достаточно ограничиться рамами – их легко отреставрировать. Нельзя сделать мир лучше, уничтожая красоту.

Пламя решительности в глазах девушки становится осмысленным.

– Хорошо. Мы ограничимся рамами. Обещаю.

Иван отпускает ее руку, мы отходим в сторону.

Девушки подходят к картинам. Одна из них достает из кармана тюбик с клеем, и приклеивает себя к раме картины с одетой дамой. Другая пишет краской на стене «+1,5°», после чего приклеивает свою ладонь к раме второй картины.

– По-моему, это бессмысленно, – говорю я. – Никто из людей большого бизнеса не остановит заводы и не откажется от прибыли.

– Как знать, – задумчиво отвечает Иван. – Любая борьба за что-то важное и нужное заслуживает уважения. Главное, чтобы в результате этой борьбы не уничтожалось прекрасное. Пойдем, нам нужно успеть на поезд.

– Куда мы едем?

– В другое государство. К счастью, это не очень долго и безопаснее для нас, нежели лететь на самолете. Мы будем на месте меньше чем через сутки, а оттуда уже гарантированно без проблем вылетим в конечную точку нашего путешествия.

Макс уже очень серьезно меня пугает.

Сегодня заперся в ванной и не выходил почти час. Я делала вид, что спала, а сама слушала.

Там было тихо.

Вообще ни звука.

Что он там делал? Что пил – понятно, взял с собой бутылку. Но почему в ванной, а не в комнате?

Когда вышел – лег рядом со мной, но не спал, это было понятно по дыханию. Просто лежал как бревно, не шевелясь. Пару раз хихикнул еле слышно. От этого хихиканья у меня мороз по коже пошел. Похоже, он точно тронулся от переживаний.

И что теперь делать? Жить с сумасшедшим, который занимается с тобой любовью, а сам при этом смеется как ненормальный? Такое уже было недавно. Я было подумала, что это от нервов или просто от хорошего настроения, мало ли. Понятное дело, успокаивала себя. Но сейчас уже как-то сложно было придумать обоснование его, мягко говоря, странного поведения.

А потом он просто встал с кровати и ушел. Куда? Не знаю и знать не хочу. Потому что боюсь его возвращения.

Встаю с кровати, иду в ванную.

Пустая бутылка в корзине для мусора – это понятно. Все разговоры алкоголика о завязке – это на девяносто девять процентов прелюдия до развязки. Говорят, некоторые вылечиваются от этой болезни.

Возможно.

Но я таких не знаю.

Впрочем, меня устроил бы и Макс с вредными привычками. Такого его легче контролировать. А когда, наконец, заказ будет завершен, женить его на себе – ну а после помочь ему убить алкоголем сердце и печень. Наследников у него нет, так что план вполне себе ничего…

Если только он не слетел с катушек. Тогда план может быть весьма опасен для моего здоровья – кто ж знает, чего ожидать от психа?

Осматриваю ванную. Что ж тебя так здесь веселило, любимый мой?

Заглядываю в шкафчик возле раковины.

Ничего интересного.

Вряд ли Макса забавляли зубные щетки и шапочки для волос – хотя, если и правда они, пожалуй, пора собирать чемодан и сваливать отсюда куда глаза глядят.

Заглядываю под раковину…

И вновь в моей голове возникают мысли о чемодане.

Там, под раковиной, уютно так устроился пистолет.

Неужто настоящий?

Достаю его с опаской, двумя пальцами, словно спящую крысу, способную проснуться и укусить. Рассматриваю…

Да, похоже, настоящий. В кино видела, как откидывается барабан…

Пробую. Получилось.

Внутри – шесть патронов в шести гнездах. Полный…

Сажусь на край биде, хватаюсь за голову, в которой бушует торнадо из мыслей.

Справа на висок надавливает холодный металл. Ну да, у меня ж в руке пистолет. Вернее, револьвер – если с барабаном, то оно вроде так правильно называется.

Макс, сволочь, во что ты ввязался?

И что теперь делать мне?

Впрочем, через несколько минут сидения на холодном фаянсе мысли приходят в относительный порядок.

А что, собственно, изменилось?

То, что Макс тряпка, я знала и раньше. Теперь он тряпка с револьвером, которым вряд ли умеет пользоваться. А что, если повернуть все так: нехороший бизнесмен заказал неким убийцам свою жену, потом после ее смерти экстренно женился на несчастной девушке, которая ничего не знала, но нечистая совесть не давала ему покоя, и он, не выдержав мук совести, застрелился? И тогда не надо ждать несколько лет, пока алкоголь сожрет его печень…

Улыбаюсь своим мыслям. После чего тщательно вытираю полотенцем рукоять револьвера и аккуратно кладу его на место под раковину.

– Ты, конечно, опасный друг, – шепчу ему напоследок, – но что друг – это однозначно. Ты же поможешь мне красиво закончить эту партию, правда?

Револьвер молчит. Ему и не надо ничего отвечать пока что. Друзья его породы говорят редко, но метко – если, конечно, их направляет решительная рука.

Я же выхожу из ванной, ложусь на кровать, беру с тумбочки телефон и набираю в командной строке запрос «как правильно обращаться с револьвером»…

Макс возвращается примерно через полчаса.

В глазах – нездоровый огонь. Но это уже неважно. Сейчас, когда я знаю, с чего у него едет крыша, мне будет проще ее контролировать. Конечно, это опасная игра, гораздо опаснее, чем раньше, но от осознания этой опасности у меня просыпается дикое желание… И плевать, кто его удовлетворит. За неимением лучшего сойдет и эта ходячая тряпка, накидавшаяся дешевым пойлом где-то на улице.

– Милый, как прогулялся?

Он смотрит на меня безумным взглядом, который меня теперь не пугает. Я же знаю, чего ты боишься. Не столько своего будущего, эфемерного, порожденного твоим больным воображением, сколько своего нового друга, который ждет тебя под раковиной, не так ли? И осознание его мощи тебя будоражит так же, как и меня?

Похоже, мы с Максом оба психи, но – наплевать. Мне тоже как-то нужно гасить стресс этих дней, и секс – лучшее средство для того, чтобы затушить огонь, сжигающий меня изнутри.

Вижу, что Макс пытается что-то сказать, но перебиваю его так и не начавшийся монолог, одним движением сбрасывая с себя халат.

– Ничего не говори. Просто иди ко мне. Я так соскучилась.

Его взгляд фокусируется на мне.

Безумие в глазах затухает, вместо него я вижу знакомую искру, которая почти мгновенно превращается в пламя.

Отлично, тест пройден. Он еще не совсем чокнулся, и я по-прежнему возбуждаю его. А значит, никуда он от меня не денется!

Она спит у меня на плече.

Густые светлые волосы рассыпалась по моей руке, и я непроизвольно поглаживаю их. Мягкие, приятные на ощупь, словно шелковое покрывало.

И пахнут приятно.

Молоком и детством.

Говорят, что лицо – зеркало души.

В таком случае запах волос – это ее аромат.

В волосы Вики хочется окунуться лицом, словно в мягкую, ласковую волну, и ни о чем больше не думать. Отпустить прошлое, забыть о настоящем, не думать о будущем. Просто наслаждаться моментом, мечтая, чтобы он продлился целую вечность…

А что мешает?

Я же вижу, что нравлюсь ей.

И она мне нравится, что тут скрывать?

А может, это судьба, от которой я, споткнувшийся на предыдущих отношениях, пытаюсь уклониться, словно от летящей пули?

Это не сложно.

Просто убеди себя, что тебе не нужна любовь, как делал уже не раз, а потом заставь себя не жалеть о том, что упустил безвозвратно. Это же так просто – отмахнуться от собственного счастья. Ты сильный, ты справишься…

Смотрю в окно.

Поезд несется вперед почти бесшумно, практически без качки. Современное чудо техники, похожее на стремительную серебряную гусеницу, бегущую вдоль бесконечных полей. Мимо одна за другой проносятся небольшие красивые виллы, сложенные из камня, увитые плющом, утонувшие в густых деревьях, листва которых не знает, что такое золото осени.

Представляю себя на такой вилле.

Рядом Вика.

Возможно, наши дети…

Почему нет?

Надо же, наверно, когда-то остановиться, обзавестись семьей… Так почему не здесь и не с ней? Взаимная симпатия вполне может перерасти в настоящие чувства, когда два человека не представляют себя по отдельности друг от друга. Когда каждое утро ты просыпаешься – и улыбаешься, видя любимую заспанную мордашку, которая улыбается тебе в ответ. И солнце, теплое даже зимой, обнимает нас, наш дом, наш сад, нашу жизнь своими янтарными лучами…

Закрываю глаза.

Мысленно горько усмехаюсь.

Там, за окном поезда, в маленьких виллах, сложенных из серого рубленого камня, живут люди, вероятно, даже не осознающие, насколько они счастливы. Даже интересно: возможно ли мне когда-нибудь получить от судьбы такой роскошный приз за все, что я перенес в этой жизни? Или же мое Предназначение – до самого финала идти куда-то вперед, в беспросветную даль, в туман, без конечной цели, вычищая на своем пути всякую нечисть и не зная, куда приведет меня этот путь?..

Одни вопросы.

На которые нет ответа…

Лишь в одном можно признаться самому себе: сейчас, именно сейчас, конкретно в эти минуты, я – действительно счастлив.

Я нужен Вике.

Действительно нужен.

Как опора, как защитник, как единственная надежда.

И сейчас я мысленно говорю себе: не надо думать о том, что будет, когда проблема решится.

Просто не пускай эти мысли в свою голову.

Наслаждайся своим коротким безусловным счастьем, вдыхай запах детства, ощущай теплое дыхание Вики на своей ладони, перебирай его пальцами, словно нитку невидимых драгоценных жемчужин, – и не думай о будущем. Оно и без твоих размышлений неотвратимо приближается, ждет тебя впереди, в аэропорту, словно хищный зверь притаилось по ту сторону океана для того, чтобы в который раз отобрать твое заслуженное счастье…

Но не сейчас, будущее, не сейчас! Эти минуты – мои, и ты никогда их у меня не отнимешь. Я навсегда запомню этот бесконечный пейзаж за окном, это едва заметное умиротворяюще-колыбельное покачивание поезда, это тепло спящей женщины рядом, которым она так щедро делится со мной… и это мимолетное, призрачное ощущение безграничного счастья, которое, надеюсь, когда-нибудь по-настоящему подарит мне судьба.

Он живой.

Теперь я знаю это совершенно точно.

Когда Зои спит или уходит куда-нибудь, я запираюсь с ним в ванной, и тогда он разговаривает со мной.

Я отчетливо слышу его голос в своей голове.

Он рассказывает мне о себе.

О том, сколько у него было хозяев и сколько раз они вынуждали его говорить громко.

Он не любит говорить громко, предпочитает тихое общение. Шепчет мне, что я хороший хозяин, который не заставляет его кричать. Расспрашивает меня обо мне, о жене, о Зои.

Я рассказываю – и чувствую его эмоции, живое тепло рукояти и холод его языка на своем указательном пальце. Он не против того, что я трогаю его язык, просто просит не нажимать на него, чтобы случайно не закричать.

А еще он хорошо отзывается о моей жене.

И неважно – о Зои.

Говорит, что жена меня любила по-настоящему, а Зои – нет. Что она использует меня, притворяясь любящей, а на самом деле ей от меня нужны только деньги и секс.

Я возражаю. Говорю, что в постели она жаркая, как африканская ночь, настоящая, искренняя в своих чувствах. А он говорит, что Зои просто нравится секс, и я ей подхожу как партнер, не более.

Я ему не верю.

Не хочу верить.

Не может женщина так притворяться, не будучи профессиональной актрисой. А он говорит, что у некоторых людей это в крови, что они и без обучения сыграют что угодно, сымитируют любые чувства, любые эмоции ради собственной выгоды…

Мне неприятно это слышать.

Прерываю разговор, кладу его обратно под раковину, выхожу из номера, вешая на ручку двери табличку «Не беспокоить». Еще не хватало, чтобы его нашла горничная и начала с ним свои глупые разговоры.

Ну уж нет.

Я давно так душевно ни с кем не общался.

Вот только нужно купить еще бутылку, а лучше две. С ними я более отчетливо и ярко слышу его голос, который тогда заглушает мои собственные мысли, пугающие меня все больше и больше.

Прогулки с некоторых пор не доставляют мне радости. Покупаю необходимое – и обратно в номер. Пока поднимаюсь в лифте, выливаю в себя одну из бутылок, совершенно не чувствуя вкуса. Но в последнее время вкус уже не важен, важно сознание того, что я смогу хорошо поговорить с ним, отвести душу. Хорошо было бы, если б Зои все еще спала. В последнее время она много спит – ну и отлично! Значит, я смогу подольше пообщаться с ним.

Правда, сидение в ванной начинает меня напрягать. Гораздо комфортнее было бы общаться с ним, сидя на диване или лежа в кровати. Но почему-то мне кажется, что Зои не понравится присутствие его в нашей жизни.

А может, я ошибаюсь?

Может, ей тоже захочется поговорить с ним?

Тогда они, конечно же, найдут общие темы для разговора, и он поймет, что Зои не такая уж плохая.

Поднимаюсь в номер, размышляя об этом.

Открываю дверь…

Зои не спит.

Лежит на кровати в соблазнительной позе, халат лишь небрежно наброшен на роскошное тело.

– Милый, как прогулялся?

В ее глазах бушует горячее море страсти. Искреннее и безумное, как сама природа.

Так невозможно притворяться.

Нереально.

Она действительно желает меня, хочет по-настоящему, хоть он и пытается убедить меня в обратном!

Нет, ей действительно нужно рассказать о нем! Пусть пообщаются, подружатся, я не против, – и тогда он, безусловно, изменит свое мнение о ней.

Но Зои не дает мне сказать ни единого слова, одним движением сбрасывая с себя халат.

– Ничего не говори. Просто иди ко мне. Я так соскучилась.

Ее тело притягивает как магнит, от него невозможно оторвать взгляд. Невольно делаю шаг к Зои…

– Она хочет твоей смерти.

Голос в голове настолько отчетлив, что я останавливаюсь.

Раньше такого не было.

Он говорил со мной тихо, еле слышно, слегка тревожа своим шепотом барабанные перепонки изнутри головы. Сейчас же я отчетливо слышу его так, словно он стоит рядом со мной.

– Что?

Чувствую руку, что ложится мне на плечо. Дружескую руку. Твердую и решительную. При этом я знаю, что рядом никого нет, – но в то же время понимаю: нет ничего необычного в том, что твой друг пришел тебя поддержать.

– Она хочет, чтобы ты умер. Она обманывает тебя.

Смеюсь.

– Нет, ты не прав, поверь. Посмотри на нее. Она же просто настоящая, концентрированная любовь, как ты этого не видишь?

Вижу замешательство в глазах Зои.

– С кем ты разговариваешь?

Ну конечно. Они же незнакомы, потому она не слышит его. По-моему, сейчас самое время устроить им встречу.

Иду в ванную, достаю его, возвращаюсь в комнату.

Зои смотрит на нас настороженно. Она всегда не доверяла новым знакомым, но сейчас точно не тот случай.

– Смотри. Видишь, какая она красивая?

Он молчит.

– Ну, скажи что-нибудь! Или ты все еще думаешь, что она может желать моей смерти?

Зои медленно сползает с кровати, отходит в глубину комнаты, переводя взгляд с него на меня и обратно.

– Макс, убери это, слышишь?

Улыбаюсь.

– Он тебе не нравится? Ты ему тоже, прикинь? Он думает, что ты хочешь меня убить, но это же не так, верно?

Зои начинает мелко трясти. В глазах – ужас. С чего бы, ведь мы так мило болтаем! Правда, его молчание начинает меня бесить. Я же специально привел его к Зои, чтобы они могли мило побеседовать, – и тут это раздраженное молчание с его стороны.

Трогаю его за язык.

– Ну же! Скажи что-нибудь! Ты столько всего плохого говорил про эту девушку, а теперь молчишь как в рот воды набрал! Давай же!

Зои медленно опускается на колени. Ее колотит, словно в лихорадке, по щекам текут слезы.

– Макс, милый. Пожалуйста. Убери эту штуку. Ты пугаешь меня. Я понимаю, тебе плохо. Весь этот стресс последних дней…

– Разве ты не видишь?!

Его голос внезапно врывается мне в уши, одновременно и изнутри головы, и снаружи. Он уже не говорит, он кричит так, что я невольно зажмуриваюсь.

– Посмотри!!! Посмотри на эту лживую тварь!!! Она толкает тебя в могилу!!! Она ненавидит тебя!!!

– Заткнись! – ору я в ответ. – Ты врешь! Я люблю ее!!!

В ярости я дергаю его холодный язык, прижимаю его пальцем изо всех сил, лишь бы он заткнулся!

И у меня получается!

Он отрывисто рявкает, словно брехливый пес, получивший палкой по спине, – и вокруг меня повисает благодатная тишина.

Улыбаюсь, открываю глаза.

Перед лицом висит легкий, едва заметный дымок, приятно пахнущий смесью из ароматов дыни, кардамона и кориандра. А там, за этой невесомой занавеской, лежит на полу Зои. Ее лицо спокойно и так красиво, что я невольно улыбаюсь вновь. Потом подхожу, сажусь рядом с ней, кладу ее голову к себе на колени, глажу роскошные черные волосы. Похоже, она опять заснула, но это и к лучшему.

– Вот видишь, какая она хорошая, – говорю я ему. – Тихая, спокойная, милая девочка, которая искренне меня любит.

Он снова молчит.

– Ну что, нечем крыть? – весело спрашиваю я, заглядывая в его черное нутро, похожее на бесстрастный глаз без зрачка. – Я же говорил, что нам будет хорошо втроем, а ты не верил.

Но, похоже, он решил сегодня взбесить меня как следует своим молчанием. Однако его язык живой и теплый, я отлично чувствую это указательным пальцем. И я прекрасно знаю, что если как следует надавить на этот язык, то никуда он не денется, и ему по-любому придется сказать хоть что-то в свое оправдание.

Я почти всю дорогу спала.

Может, в этом виноваты умиротворяющее покачивание поезда и ровный, еле слышный гул двигателей самолета – а может, просто мой замученный переживаниями организм воспользовался шансом отключиться от внешнего мира.

И лишь в самолете перед посадкой я, проснувшись, сознаю, что долгие часы спала у Ивана на плече, а он стоически старался не двигаться, чтобы не потревожить мой сон.

– Прости, – шепчу я, чувствуя, как жаркая краска заливает мои щеки. – Я же не давала тебе пошевелиться…

– Пустяки, – улыбается он с некоторым трудом: понятно, что не привык улыбаться, и для мышц его лица это нетипичное упражнение. – Мне было приятно. Ты очень красивая, когда спишь.

Ничего себе… Первый настоящий комплимент? Несколько неуклюжий, конечно. И – не завешенный. Понимаю, что сейчас дразню тигра, но не могу удержаться, напрашиваясь на продолжение с риском разбиться о каменную стену, в которую запросто может превратиться его улыбка:

– Красивая – только когда сплю?

Улыбка и правда сползает с его лица – а у меня замирает сердце. Куда я? Зачем? Это же все равно что флиртовать с пистолетом, рискуя, что он выстрелит и разобьет мне сердце…

Но Иван, серьезно глядя мне в глаза, говорит:

– Ты красивая всегда. Думаю, очень повезет тому мужчине, которого ты полюбишь – и который, в свою очередь, полюбит тебя. А теперь я настоятельно попрошу тебя быть сосредоточенной и сильной. Сегодня все решится.

– Ты… уверен? – Мой голос невольно срывается.

Мне так хорошо было рядом с Иваном все то время, что мы вместе. И сейчас вдруг пришло полное осознание того, куда мы летим.

И зачем летим…

Что будет с Максом? С Зои? Как я смогу заглянуть им в глаза? Что скажу? Что они ответят мне? И как Иван собирается решить мою проблему? Ведь даже если он убьет их обоих, заказ на меня не отменится. Иван сам мне говорил, что лишь сам заказчик может разорвать договор с наемниками, при этом потеряв все деньги, которые за него заплатил. И это единственная возможность все остановить.

И вообще, о каком это убийстве я? Я не хочу, чтобы Иван убивал Макса и Зои. Раньше хотела, на эмоциях. Но сейчас все перегорело, и теперь смерти я им точно не желаю – несмотря на их желание моей гибели…

Видимо, Иван прочитал это все в моих глазах.

И сказал твердо, чеканя каждое слово:

– Ничего не бойся. Слушай меня и делай только то, что я говорю. Если боишься и не уверена в себе, можешь остаться в аэропорту, тут рядом есть гостиница. Как только вопрос решится, мы сразу улетаем. Учти: дело может повернуться как угодно. Я знаю, где они остановились, – и это все, что я знаю.

Понимаю, о чем он.

И то, что все крайне серьезно, тоже понимаю.

Зная характер Зои, не исключаю, что она попытается убить меня сама, своими руками, сделав то, что не сумели сделать другие…

Но в то же время я очень хочу заглянуть в глаза и ей, и Максу. Не задавая глупых вопросов типа «зачем?» или «как вы могли?». Ответы я и так знаю.

Им было надо. И могли они, потому что – почему бы и нет?

Потому что я препятствие на пути к их целям, вот и все. Это понятно и не требует объяснений.

Но я все равно хочу понять, осталось ли в их душах хоть что-то человеческое, хоть малая искра стыда за то, что они такие?

Отведут ли они свои взгляды или же будут смотреть на меня как ни в чем не бывало, возможно, даже с оттенком отвращения: дескать, ну вот, сама проявилась грязь, которую мы так и не смогли соскрести с чистого белого полотна нашей искренней, настоящей любви…

– Я не боюсь, – вру я, стараясь придать голосу максимальную силу и уверенность. – И я иду с тобой. Обещаю делать только то, что ты говоришь.

– Хорошо, – кивает Иван. – Я и не ждал от тебя другого ответа.

Не ждал…

Значит, верит в меня.

Что ж, постараюсь не струсить и оправдать его доверие.

Очень постараюсь…

Шансов на успех было не много.

Все, что мне удалось узнать по своим каналам, – это адрес отеля и номер, в котором остановились заказчики.

И это было два дня назад; за это время они легко могли сменить как гостиницу, так и страну. В таком случае искать их было просто бессмысленно. Если нет никаких зацепок, любые поиски бесполезны. Когда знаешь, что в конкретном стоге сена есть иголка, и то больше шансов ее там найти.

К тому же заказчики могли проплатить охрану отеля – теми же наемниками, например. Тогда тащить с собой Вику было просто безумием. Но я не знал заказчиков в лицо, и только она могла их опознать – к сожалению, фотографии с ее простреленного телефона в городе восстановить не удалось, хоть я и пытался. Поэтому пришлось рискнуть.

…Страна, в которую мы прилетели, поражала контрастами – это было видно даже из такси, которое словно специально ехало не торопясь, будто водитель хотел похвастаться перед бледнокожими туристами местом, где родился и вырос.

Умопомрачительной красоты природа – буйная, первозданная, еще не отравленная безжалостным прогрессом человечества.

Фантастически прекрасные женщины, с фигурами, достойными кисти художника, и улыбками яркими и горячими, как солнце над головой.

Шикарные пляжи и нереальной синевы море, ласкающее белый песок и людские тела, плещущиеся в нежно-белой пене прибоя.

И вместе с тем – полуразрушенные мрачные здания, разбитые дороги… И нищие вдоль этих дорог, с надеждой поднимающие взгляд на проезжающую машину и вновь опускающие глаза, поняв, что надежда опять промчалась мимо них…

Замечаю слезы, блеснувшие в глазах Вики.

– Как жаль этих несчастных людей…

– К сожалению, так живет большинство жителей планеты, – отвечаю я. – Иногда мы думаем, что нам плохо, что счастье и удача отвернулись от нас. Но все познается в сравнении.

Между тем такси въезжает в более богатые кварталы города.

Здесь и дороги получше, и здания поновее, и нищих на улицах нет. И отель, к которому мы приближаемся, выглядит вполне себе фешенебельным, готовым принять туристов с туго набитыми кошельками так, чтобы они остались довольными.

– Набрось капюшон, – говорю Вике, расплачиваясь с водителем. В холле отеля наверняка есть камеры, и совершенно ни к чему, чтобы на них зафиксировались наши лица.

– Вы к кому, мистер? – останавливает нас бдительный швейцар.

– К друзьям в гости, – отвечаю я, вкладывая в руку швейцара купюру.

– Да, конечно, – улыбается тот. – Днем наш отель открыт для посещения добрых и щедрых господ.

Проходим мимо ресепшена к лифтам, где вывешен план отеля. Так, нужный нам номер на последнем этаже.

Поднимаемся.

Лицо Вики каменеет, пальцы сжимаются в бледные кулачки…

– Просто будь сильной, – говорю я.

– Я постараюсь, – улыбается она побелевшими губами.

Двери лифта открываются…

Я делаю шаг по потертому ковру – и слышу приглушенный звук, словно где-то за дверью номера открыли бутылку шампанского. Только звук пробки, вылетающей из горлышка под давлением газа, все же, наверно, не такой резкий… и для меня гораздо менее знакомый, чем звук выстрела, который я распознаю среди тысячи других, похожих на него.

– Оставайся здесь, – бросаю я Вике через плечо, сам же быстро иду по коридору, отмечая про себя: здесь, к счастью, камер нет.

Оно и понятно.

В стране, насквозь пропитанной криминалом, администрация отеля беспокоится лишь о том, что происходит внизу, в холле. Холл – это визитка гостиницы, которая всегда должна быть чистой и опрятной. А что делается на этажах, администрацию не очень волнует. Вон даже характерные темные пятна на коврах замыты довольно небрежно. И никто не будет разбираться, вино это или кровь: в стране криминала и владельцы отелей, и полицейские предпочитают не лезть в чужие проблемы…

Вот и нужный номер.

Делаю глубокий вдох; на выдохе, натянув рукав куртки на пальцы, аккуратно нажимаю на ручку двери…

Не заперто.

Толкаю дверь, готовый по обстоятельствам ударить ногой или рукой, рвануться вперед, качнуться в сторону или кувыркнуться под линию выстрела…

Но ничего этого не нужно.

Раздается второй хлопок, и мужчина, держащий на коленях голову лежащей женщины, падает рядом с ней. Из его руки вываливается револьвер с перламутровой рукоятью.

Вижу на лице мужчины облегченную улыбку, словно он только что избавился от непомерной ноши. Его только что живые глаза быстро стекленеют, становясь похожими на осколки разбитой хрустальной вазы, вставленные в глазницы…

Слышу шаги сзади.

Делаю шаг в сторону.

– Это они?

– Да, – отвечает Вика.

– Ничего не трогай.

Закрываю дверь изнутри, подхожу к заказчикам, лежащим на полу.

Что ж, для полиции картина будет очевидной. Мужчина убил женщину, после чего застрелился сам.

Но, к сожалению, для нас с Викой это не финал.

На тумбочке лежат два телефона. Беру один через рукав куртки, обернув палец салфеткой, взятой из стакана на столике, прокручиваю списки последних звонков и сообщений.

Нет, не то, что я предполагал увидеть.

Беру второй телефон, с чехлом, на котором изображен узнаваемый образ Миледи с кинжалом в руке из старого фильма о трех мушкетерах. Пролистываю сообщения…

Что ж, картина ясна.

Заказчик женщина.

И не трудно догадаться, кто исполнитель. Я помнил татуировку на предплечье наемника, которого убил, но и без нее по почерку можно было понять, чья безжалостная рука направляла киллеров.

Замираю на мгновение.

Трудные решения требуют времени, тем не менее мне хватило одной секунды.

Набираю номер, извлекая цифры из глубин памяти. Тот случай, когда ты утопил воспоминания в бездонном болоте забвения, дав себе клятву забыть о них навсегда, однако обстоятельства складываются так, что тебе приходится против воли доставать их обратно.

Соединение происходит после первого же гудка, словно там, за тысячи километров отсюда, абонент, чьего лица никто никогда не видел, ждал именно этого звонка.

– Откуда у тебя мой телефон, Зои?

Этот спокойный голос, от звука которого бледнели многие сильные мира сего, ни с каким другим не спутать.

– Приветствую тебя, Бехрам, – говорю я.

– И я приветствую тебя, Снайпер, – после двухсекундной паузы отвечает главарь самой мощной в мире группировки наемных убийц. – Как я понимаю, заказчики мертвы?

– Ты правильно понимаешь, – отвечаю я.

– Я почему-то так и подумал, что это ты. Впервые в моей практике шестеро неплохих бойцов были стерты, а задание не выполнено. Но ты же понимаешь, что со смертью заказчиков ничего не поменялось? Ты зачистил моих людей, и теперь по закону группировки мои люди не остановятся, пока не зачистят тебя и объект, который ты защищаешь.

– Объект, который я защищаю, это моя женщина, – говорю я. – Думаю, если бы кто-то попытался убить твою женщину, Бехрам, ты бы действовал точно так же, как и я.

– Конечно, – соглашается мой собеседник. – Мы не знали, что объект – твоя женщина. Но это не отменяет факта убийства моих людей и наши обычаи кровной мести. Извини, Снайпер, но ты и объект будут зачищены в любом случае.

– Если мне не изменяет память, ты как-то сказал: «Я у тебя в долгу. Если вдруг появится проблема, которую я смогу разрешить, найди меня. Даю слово, что помогу». Ты помнишь об этом?

– Помню. У меня отличная память.

– Так вот: у меня проблема, Бехрам. Ты дал слово. Сдержи его. Сделай так, чтобы ты и твои люди навсегда забыли обо мне и о моей женщине.

Главарь группировки наемников думал недолго.

– Хорошо. Мое слово стоит дороже всех существующих законов. Считай, что мы забыли о вас. И постарайся, Снайпер, не дать нам повода вновь вспомнить о тебе.

Разговор прервался.

Я положил оба телефона в карман куртки. При первой же возможности выброшу их в море, и пусть полиция потом думает, куда два богатых туриста дели свои средства связи. Хотя вряд ли она будет думать об этом – не тот это город и не та страна.

– Уходим, – сказал я.

Из отеля мы вышли без проблем и так же без проблем добрались сначала до тихого пляжа, где я выбросил в неестественно синее море две улики, а после – до аэропорта, где Вика, жалобно заглянув мне в глаза, попросила:

– Отвези меня домой. Очень тебя прошу.

Возможно, почувствовала мои колебания. Признаться, я подумал о том, что если все закончилось, то, наверно, нет больше смысла изображать из себя героя и настало время каждому из нас пойти своей дорогой…

– Пожалуйста.

В ее глазах было столько искренней мольбы, что я кивнул:

– Хорошо.

Вику можно было понять – столько страха, столько боли пришлось ей пережить… И вполне объяснимо, что она сейчас не готова так просто отказаться от поддержки, к которой успела привыкнуть.

Ладно, спешить мне некуда.

Через сутки-двое она поймет, что костыль в моем лице ей больше не нужен. И как только я увижу это в ее глазах, просто уйду, освободив ее жизнь от бесполезного балласта.

Так будет лучше для нас обоих.

Я не могла поверить, что все закончилось.

Напряжение этого дня не отпускало.

Все было как в тумане…

И единственное, чего я боялась, так это что Иван меня бросит. Вполне в его характере: скажет что-то типа «моя миссия выполнена, прощай» – и я останусь одна в этом страшном мире…

Что говорить, я, разумеется, была напугана. Думаю, любая женщина на моем месте находилась бы в состоянии глубочайшего психологического шока. А еще я никогда не видела так близко мертвые тела. И тем более жутко было, что это трупы тех людей, которых я когда-то искренне любила.

Так же искренне, как сейчас ненавижу…

Когда самолет, покидающий эту прекрасную и нищую страну, взлетел, меня начал колотить озноб. Иван накинул мне плед на плечи, взял мои руки в свои и сказал:

– Все закончилось. Слышишь меня? Все позади.

И тут я начала плакать.

Будто порвалась во мне натянутая струна, которая чудом не разрезала надвое мое сердце. Слезы текли ручьем, заливали шею, блузку. Мне хотелось кричать, выбросить из себя все накопившееся эмоциональное напряжение – но краем сознания я понимала, что нельзя, что люди в самолете не поймут, что не объяснишь каждому, не расскажешь, что я пережила.

Потому я сидела молча, чувствуя, как слезы вымывают из меня омерзительную грязь, которой наполнили мою душу когда-то очень близкие для меня люди. Ее много еще было во мне, той грязи жесточайшего разочарования, тем не менее я чувствовала, что мне понемногу становится легче.

Подошла стюардесса.

– Мисс, с вами все в порядке?

Я посмотрела на нее сквозь соленую пленку слез.

– Благодарю вас. Со мной все в полном порядке. Впервые за много дней.

Стюардесса посмотрела на Ивана, осторожно держащего в своих ладонях мои руки, словно драгоценность, кивнула понимающе, улыбнулась. И еле слышно вздохнула, ничего не сказав больше.

Ничего и не надо было, все я прочитала в ее взгляде.

Красивая, высокая, фигуристая.

Многие мужчины не против были бы закрутить роман с такой девушкой, но далеко не каждый из них согласится ждать такую из ее многочисленных рейсов. И даже согласившись, однажды наверняка скажут:

– Выбирай. Или семья, или небо.

А она ответит:

– Небо и есть моя семья. – И улетит в свое царство облаков и такого близкого солнца, оставив на земле все, что может подрезать ей крылья…

– О чем ты думаешь? – спросил Иван.

– О твоей песне, – ответила я. – «Каждая птица ищет свое небо. Каждое небо ждет свои крылья». Красиво сказано. Я тоже однажды хочу найти свое чистое небо, без туч, молний и облаков. Чтобы в нем были только я – и мое солнце, ради которого я буду жить. А оно будет нежно согревать меня своими лучами.

Он улыбнулся.

Еще немного, и он, возможно, научится улыбаться по-настоящему, не боясь раскрыть свою душу, широкую и чистую, как небо за иллюминатором самолета.

– Наверно, все этого хотят. Но не каждый готов признаться в своем желании. Даже самому себе.

– Почему?

Иван пожимает плечами:

– Люди боятся своих чувств. Опасаются, что их оттолкнут, оскорбят, унизят. Выбьют из рук сердце, вырванное из груди и протянутое другому человеку. Это очень больно, когда ты отдаешь самое дорогое, что у тебя есть, а потом видишь, как твое сердце равнодушно растаптывают.

– Понимаю… Люди боятся боли. И пустоты внутри, заполненной слезами и горькими воспоминаниями. Трудно жить без сердца.

– Нормально, – усмехается он. – Со временем понимаешь, что так даже легче. Нечего отдавать. И незачем.

– У тебя есть сердце, – убежденно говорю я. – Бездушный, бессердечный человек никогда не рискнул бы жизнью ради незнакомой девушки. А я даже не знаю, как тебя отблагодарить за то, что ты сделал.

– О чем ты? – удивляется он. – Для меня естественно помочь тому, кто нуждается в помощи. Самая лучшая благодарность для меня – это увидеть искру счастья в глазах, потухших от горя. Это значит, что я живу не зря. В этом мое Предназначение.

Чувствую, что сейчас запла́чу вновь, на этот раз от чувств, переполняющих меня. Для него счастье – рассматривать глаза тех, кому он помогает. А для меня – сидеть рядом с ним, чувствовать тепло его рук… и не думать о том, что он скажет, когда самолет приземлится.

Но все, чего мы боимся по-настоящему, рано или поздно происходит…

Самолет садится.

Люди вытекают из него разноцветной лентой и уходят в свои привычные жизни.

А мы с Иваном стоим возле аэропорта – и молчим. Не знаю, как он, а я боюсь слов, после которых наши дороги могут разойтись навсегда…

Или же нет?

Если боишься чего-то, нужно самой делать первый шаг навстречу своим страхам. Этому научил меня Иван, и я хорошо запомнила этот урок.

– Ты не торопишься?

Его бровь удивленно приподнимается:

– В смысле?

– Я бы хотела пригласить тебя в гости. Ненадолго. Что скажешь?

Ну вот, выпалила то, что копила в себе весь полет, но не была уверена, что скажу. Ведь и я, как и он, боюсь, что мое сердце с его незатянувшимися ранами вновь будет растоптано…

Кладу руку себе на грудь, потом протягиваю ее к нему ладонью вверх.

И тихо говорю:

– Ну что, Снайпер, примешь ты мое сердце?

…Его лицо изменилось.

Внезапно упала каменная маска, делающая его таким неприступным. Исчезла, рассыпалась на тысячи осколков. Лишь два из них задержались в его глазах, блеснув влажной искрой в свете вечерних огней аэропорта.

Он сделал шаг ко мне, наклонился… Сухие, обветренные губы осторожно и нерешительно коснулись моих, а его дыхание – моего лица.

– Ты правда этого хочешь?

Его слова запутались в моих ресницах, превратившись в соленые капли, потекли по моим щекам…

– Да, – прошептала я. – Больше всего на свете.

Его губы стали смелее – и я ринулась навстречу им, теряя себя, забыв о том, что люди, выходящие из здания аэропорта, вынуждены обходить нас, как река деликатно обтекает две скалы, застрявшие посреди ее русла…

А потом было такси, где мы целовались как сумасшедшие. И был там все понимающий молчаливый водитель, лица которого я, конечно, не запомнила, но была очень благодарна ему за то, что он просто выполнил свою работу, не проронив ни слова…

Машина остановилась возле дома, который я так долго считала тюрьмой. Который ненавидела последнее время, как заключенный ненавидит свою камеру, какой бы благоустроенной она ни была.

Да что говорить?

Вся моя жизнь последние месяцы являлась этой самой камерой, в которой я сама себя заперла – и не могла найти сил, ни физических, ни духовных, чтобы совершить побег.

И вот сейчас рядом со мной стоял человек, из рук которого я получила назад два самых драгоценных подарка – свою жизнь и свою свободу.

Сто́ят ли они моего сердца?

Думаю, что конечно стоят.

Это будет честный обмен.

Тем более что мое сердце не против.

Это были восхитительные дни.

Когда можно было тонуть лицом в ее волосах, впитывать в себя аромат ее тела, греться в лучах ее искреннего чувства…

И ни о чем не думать.

Просто отключить в себе функцию размышления о том, что будет завтра, о том, что все хорошее рано или поздно заканчивается…

Без сомнений, безоглядно, как в омут головой ринуться в пучину наслаждения, дарить его – и принимать ответные подарки, равно бесстыдные и восхитительные для обоих…

Но однажды, после полутора недель такой жизни, мысль все-таки пришла.

Она давно стояла тенью у порога нашей спальни, деликатно не решаясь войти, давая нам вдосталь насладиться друг другом, сжечь в порыве страсти весь негатив произошедшего ранее, забывшись друг в друге, попытаться забыть прошлое… Хотя сомневаюсь, что у Вики когда-нибудь получится начисто стереть из памяти мужчину, сидящего на полу, прислонясь спиной к стене, и женщину, чья голова с рассыпавшимися черными волосами покоится у него на коленях…

И эта мысль была: а что дальше?

Так и будем жить в этой спальне, не вылезая из роскошной кровати, куда слуга по звонку может запросто принести обед, чтобы влюбленные наслаждались общением друг с другом, не отвлекаясь на всякую ерунду?

Вика, моментально почувствовав изменение в моем настроении, прильнула щекой к моему плечу:

– Тебя что-то тревожит?

И тогда я озвучил мысль, которая все-таки решилась нарушить наше многодневное захватывающее безмыслие…

Вика вздохнула.

– Я знала, что ты рано или поздно это скажешь. Мы могли бы пожениться, но ты ведь с твоим характером не сможешь жить с женой-бизнесвумен…

– За счет жены-бизнесвумен, – поправил я.

– Понимаю, – невесело улыбнулась она. – Слишком гордый, слишком независимый. Ну а если не муж, а просто телохранитель? С отличной зарплатой, сам себе хозяин.

Настала пора невесело улыбнуться мне.

Я нежно погладил ее тяжелые волосы, похожие на золотую реку.

– Начнутся разговоры, которые не пойдут на пользу твоему бизнесу. Тебе нужна семья с равным тебе по статусу и положению. Да и я не смогу быть телохранителем и одновременно любовником. В этой профессии нельзя отвлекаться на чувства. Если с тобой что-то случится из-за того, что мы просто обменялись взглядами и я из-за этого не увидел опасность, я потом никогда себе этого не прощу.

Она встала с кровати, подошла к окну.

Восходящее солнце обняло лучами ее обнаженную фигуру, одев силуэт совершенной формы в невесомую золотую накидку…

– Знаешь, сколько стоит дуб сорта «мидзунара», привезенный из Японии и прижившийся в нашем климате? – спросила она.

– Нет, – ответил я, несколько обескураженный этим вопросом. О чем она вообще?

– Дорого, – ответила она. – Очень дорого. Некоторые считают, что человеческая жизнь не стоит и одного дерева из этого сада. Завтра же попрошу выкопать все эти деревья и подарю их кому-нибудь, кто не меряет материальные ценности чужими жизнями.

Она замолчала.

Молчал и я, понимая, что сказано еще не все. Иногда это очень трудно – проговорить то, что, по сути, уже произнесено…

– А я думала, что наконец-то отыскала свою зону счастья, – наконец глухо произнесла она. – Прости, что не вписалась в твою жизнь. Что ж, иди своей дорогой, Снайпер. Но помни: есть на свете девушка, которая очень надеется, что ты когда-нибудь вернешься к ней.

Я хотел что-то сказать на прощанье: хорошее, доброе, запоминающееся…

Но понял, что сказать мне нечего.

Да и надо ли еще что-то говорить? В подобных случаях любое дополнительно произнесенное слово – это боль. И если не хочешь причинять ее человеку, который тебе небезразличен, лучше просто тихо уйти из чужой жизни, плотно прикрыв за собой дверь.

Прошло примерно полгода с того дня, как я ушел из жизни Вики в свою жизнь.

Жалел ли я об этом решении?

Нет, конечно.

Жалеть о своих решениях – это признавать, что ты поступил неправильно. Я же всегда считал, что море – это одно, а берег – это совсем другое. И как бы ни было близко море к берегу, как бы ни ласкало его, ни целовало и как бы ни било в ярости от того, что он такой твердый и неуступчивый, им никогда не стать единым целым. Глупо переть против естественной природы вещей, пытаясь соединить несоединяемое. Если и получится такое, то будет плохо, некрасиво, недолговечно…

И наверняка мучительно для обоих в будущем, даже если вначале такой союз и покажется с виду крепким. Все равно природа его составляющих рано или поздно проявит себя, и потом лишь больнее будет разрывать то, что успело хоть и криво, нелепо, неестественно, но все же прирасти друг к другу…

А потом приходила мысль, что, может, я просто такими рассуждениями пытаюсь оправдать и свою боль, и ее слезы, которые она постаралась скрыть в то утро, специально подойдя к окну? И что, возможно, она и правда до сих пор ждет, что я открою дверь в ее спальню и скажу:

– Прости, если сможешь.

Раньше я часто думал об этом.

Теперь уже реже мучаю себя вопросами, на которые не могу дать ответа.

В последнее время, честно говоря, и не до того.

Особенно в последние дни…

Военные усилили давление, выжимая нас с подконтрольных нам территорий. А когда по тебе ведется настолько плотный огонь, все мысли работают только в одном направлении: удержать позицию.

И если придется умереть, то умереть достойно.

Два дня они теснили нас так, что казалось, будто шансов остаться в живых просто нет. Но сегодня, наконец поняв, что быстро взять объект не получится, откатились назад, дав нам короткую передышку.

И вот сейчас я сидел на дне окопа, наслаждаясь тишиной и листая новости, проводя пальцем по экрану карманного персонального компьютера – порой интернет случается и в окопах.

Информация, в целом, не была оригинальной. Там взорвалось то, здесь рухнуло се, цунами смыло это, война началась там-то…

Внезапно мой взгляд зацепился за новость, выбивающуюся из общего потока своим позитивом. Даже интересно стало: надо же, у кого-то все настолько хорошо?

«Объединение двух крупных корпораций скреплено узами брака между их владельцами».

Я увеличил единственную картинку, иллюстрирующую новость…

И улыбнулся.

Наверно, впервые за полгода.

Там, на свадебном фото, была Виктория.

В свадебном платье.

Счастливая.

Меня не обманешь. Я слишком хорошо изучил ее улыбку, чтобы даже по фотографии неважного качества понять: да, она действительно нашла свою зону счастья…

Рядом с ней стоял высокий плечистый парень в костюме, бережно держа ее за талию. Черты его лица были плохо различимы на фото, но это и не важно. Главное, что я видел ее искреннюю улыбку, и этого вполне достаточно.

– Береги ее, – прошептал я жениху с размытым лицом. – Слышишь? Люби ее так, словно она не твоя жена, а твоя жизнь. Стань для нее тем, кем не стал я. И не обижай ее, очень тебя прошу. Потому что если вдруг ты станешь причиной слез этой девушки, знай – у нее точно есть тот, кто сможет за нее заступиться.