Оглавление:
Повесть
О. Бэйс «Дверь» 4
Рассказы
А. Крамер «Картина» 66
П. Олехнович «Ловушка» 74
Д. Сеглевич «Выбор» 90
А. Степанская «Страшный человек» 105
Т. Адаменко «Как Киаран голос себе вернул» 114
Д. Чистяков «Через месяц – расстрел» 123
К. Хиллмэн «Лампа царицы Шаммурамат» 130
Л.Шифман «Коммутативный закон сложения» 160
М. Дегтярев «Solus Rex» 165
Миниатюры
А.Юргенева «Будильник» 174
В. Гольдштейн «Особое желание» 177
Переводы
М. Варцбергер фон Хохберг «Цепная авария» 182
В. Уайтчерч «Картина сэра Гилберта Маррелла» 189
Г. Каванах «Как волшебный народ прибыл
в Ирландию» 201
Эссе
Э. Левин «Философия стихий и стихии философов» 212
Наука на просторах Интернета
Ю. Лебедев «Гравитационные волны открыты!» 230
Стихи
Ю. Нестеренко 238
В. Заварухин 241
Е. Наильевна 243
Т.Шеина 245
В. Смоляк 247
Т. Гринфельд 249
1.0 — создание файла
Мягкий полумрак окутывал меня, словно тонкое атласное покрывало. Горели свечи. Впрочем, самих свечей я не видел, я их чувствовал, как и потрескивание камина, мерцание огня и звуки тихой музыки, доносившиеся неведомо откуда. И снова красивые бледные руки накинули тонкую черную вуаль на картинку, державшую мертвой хваткой не только мой взгляд, но и мою память. Картинка стала слегка размытой, очертания предметов потеряли четкость. На этом фоне появился изящный женский силуэт. Это она, моя незнакомка, моя загадка, моя мечта, появилась из какого-то полуреального или и вовсе нереального мира. Появилась едва обозначенной тенью. Сквозь ее призрачные очертания неожиданно прорвался яркий отблеск огня, на короткое мгновение осветив невероятно прекрасное лицо с грустными неземными глазами. Картинка опять вспыхивает. Все тонет в пламени, я чувствую, что начинаю задыхаться от дыма, страха и безысходности. Сквозь страх вижу, как из пламени вырастает стена, обычная кирпичная стена какого-то непонятного строения. Возможно, просто старого дома. В стене, постепенно проявляясь от контуров до четких очертаний, возникают две двери, абсолютно одинаковые. Я смотрю на них и понимаю, что нечто очень важное зависит от моего выбора. Какая из этих дверей должна быть мною открыта? Я смотрю на дверь слева, но, как всегда, решительно открываю ту, что справа.
Просыпаюсь в салоне самолета. Как раз объявляют посадку. Сон отпускает меня на этот раз довольно быстро. Оно и понятно. Суета, связанная с приземлением, получение багажа, необходимость узнать того, кто пришел меня встретить, – все это на время поглощает внимание и мысли.
– Здравствуйте, Алекс, – передо мной представительница консалтинговой фирмы «Орион», симпатичная блондинка, удивительно похожая на одну из моих сокурсниц. Кажется, ее звали Джейн, – рада с вами познакомиться. Вот тут в папке документы, когда отдохнете, посмотрите и заполните все, что нужно. Это формальность, но без нее никак. Вот ключи от квартиры, адрес. Квартира не так хороша, как хотелось бы, но вы сможете потом найти себе что-нибудь более подходящее, собственно так и договаривались.
– Да, спасибо, – отвечаю, прикрывая свою природную застенчивость отрепетированной улыбкой, – я не слишком привередлив.
– Вас подвезти?
– Нет, спасибо, меня ждут, – я уже увидел пробирающегося сквозь толпу встречающих Фрэнка и невольно облегченно вздохнул.
– Что ж, тогда до встречи. Удачи вам! Меня, кстати, Мариной зовут, извините, забыла представиться, – девушка смущенно улыбается.
– Лучше поздно, чем… – понимаю, что ляпнул банальность, – очень приятно, еще пообщаемся, – пытаюсь исправить впечатление, на сей раз улыбнувшись вполне искренне.
Мне не хотелось, чтобы наш первый разговор с другом после десятилетней разлуки состоялся в чужой квартире, которую я пока даже не видел.
Фрэнк живет с родителями. Они очень милые люди, но не заявляться же к ним прямо из аэропорта.
И мы отправились в маленький ресторанчик «Вечернее меню» у Старого моста. Правда, пришлось заскочить по адресу, который мне только что вручили, чтобы оставить там сумки.
Небольшое пространство, которое, кстати, очень мало изменилось с того времени, когда я наведывался сюда в последний раз, заставленное столиками, несмотря на очевидную тесноту, воспринималось как место, идеально подходящее для уединения и задушевной беседы.
– Ну, рассказывай, – скомандовал мой школьный приятель, видимо, не зная, с чего начать разговор.
– Спрашивай, – ответил я, понимая, что мы просто разыграли некий «дебют встречи старых друзей» после разлуки, отсекшей от общих воспоминаний значительную часть жизни и судьбы.
– Значит, потянуло на родину?
– Еще как!
– Что-то не сложилось, или другие причины? Извини, можешь не отвечать, я просто не могу вот так слету с вопросами разобраться. На самом деле, так много интересного произошло за эти годы.
– Я понимаю. Но ты начал с самой непростой темы. Хотя, это, наверное, правильно: прежде чем строить планы на будущее, неплохо бы разобраться в собственном прошлом, насколько это возможно.
– Надеюсь, тебе нечего скрывать, или почти нечего, – усмехнулся Фрэнк.
– Видишь ли, мне сложно найти правильные слова для объяснения того, что со мной происходило в последнее время. Все у меня складывалось там нормально, была интересная работа, проблем никаких, я мог спокойно распоряжаться и настоящим, и будущим. Но это было как в затянувшемся сне. Вроде бы живешь, но не покидает ощущение, что вот-вот можешь проснуться. Не вжился я в ту реальность, понимаешь?
– Не очень. Ностальгия, что ли?
– Не думаю, что это можно назвать именно этим словом. Ведь меня не воспоминания мучили, скорее, наоборот.
– Мысли о будущем?
– Да, это точнее. Я не представлял там своей будущей жизни, словно скорость течения времени стала замедляться, а то и вовсе стремиться к нулю.
– Вот как? Любопытно, что я тоже пережил нечто подобное, но не покидая Сент-Ривера. Так что, возможно, мы столкнулись с явлением, которое вовсе не привязано к конкретному месту?
– Возможно. Я не разбираюсь в этом, – мне не удалось удержаться от невольной усмешки, – это ты всегда увлекался метафизикой и всякими иррациональными теориями.
– Давненько же мы с тобой не спорили, – похоже, Фрэнк был серьезен, – а теории эти вполне рациональны, их подтверждают математические расчеты. Что может быть рациональнее математики?
– Я сейчас спорить с тобой и не буду, не думаю, что это имеет отношение к тому, о чем мы начали говорить.
– Не уверен, что готов с тобой согласиться, но давай разберемся.
Я подумал в этот момент, что наш разговор принял очень странный оборот. Мы так долго не виделись, нам наверняка было, что рассказать друг другу, но, вдруг появившись, полумистическая, по моим представлениям, тема не отпускала нас, затягивала, накручивала на себя слова и чувства. И, к удивлению, именно чувства стали преобладать в нашем последующем диалоге, во всяком случае, с моей стороны.
Фрэнк, по природе своей, всегда был исследователем, ученым, никогда не расстающимся с множеством вопросов, без которых его жизнь, казалось, попросту теряла смысл, для него, разумеется. Но в своих исканиях и сомнениях он легко ускользал за грань того, что готов принять даже самый смелый и свободный от предрассудков разум. Он не столько накапливал факты, сколько пытался их предсказать, впрочем, это у него, как ни странно, очень часто получалось.
Я так увлекся своими размышлениями, что многое из сказанного моим другом проскочило мимо сознания, но нить его рассуждений я не потерял.
– Понимаешь, мы еще так и не стали по-настоящему людьми разумными, мы все еще в самом начале пути познания и самопознания, ты согласен со мной? – неожиданно выстрелил он в меня вопросом, которого я не ожидал.
– Не знаю, – честно ответил я.
– Верно, именно не знаешь, но ведь ты можешь еще и чувствовать! Вот скажи, что ты думаешь о сновидениях? Нет, я понимаю, что ты об этом не думаешь, но попробуй озадачиться этой темой, так как?
– Вот тут, пожалуй, и я могу тебя удивить, как раз мысли о сновидениях меня посещают довольно часто.
– Постой, попробую угадать! Тебе снится сон, один и тот же, навязчивый, как говорят.
– Да, именно так, но это не кошмар, – зачем-то уточнил я.
– Ты можешь его описать?
– Описать? Да, собственно, описывать там почти нечего, повторяется очень простой сюжет, а вот то, что я при этом ощущаю, что меня беспокоит, объяснить сложно или невозможно.
– А ты не заморачивайся на сложности своих переживаний, начни с сюжета, а там посмотрим.
Глаза у Фрэнка буквально засветились, я чувствовал, что ему сейчас по барабану все мои заграничные воспоминания, мои успехи, мои трудности, моя личная и не очень жизнь. Я оказался для него бесценным фактом, редким, наверное, поскольку немногие могут признаться в существовании подобных проблем, а уж рассказывать о снах люди, коим можно верить, точно не будут. Почему я заговорил на эту тему, навсегда останется тайной. Но я не мог уже уклониться от начатого разговора, и не только потому, что не хотел обидеть старого друга, я чувствовал, что это нужно и мне.
– Ну, хорошо, – я вздохнул и продолжил, стараясь быть точным и не поддаваться соблазну что-нибудь приукрасить, – мне постоянно снится, что я оказываюсь у стены с двумя совершенно одинаковыми дверями. Каждый раз я испытываю напряжение от мысли, что мне нужно сделать очень простой выбор. Какую из этих дверей открыть? Я всегда открываю правую, но просыпаюсь с чувством совершенной ошибки. Именно это чувство, а не дурацкий повторяющийся сон беспокоит меня, оставляет в душе ощущение неуверенности, иногда даже страха.
– Нет, мой дорогой, это вовсе не дурацкий сон, это крик из подсознательного твоему сознанию!
Я понимал, что мой друг в теме, и теперь я не смогу уйти от обсуждения своей проблемы, даже если очень захочу. Я вспомнил, что последняя статья Фрэнка была написана о психологии. Вернее, в ней доказывалось, что психология пока не является наукой, что ее попросту еще нет, если, конечно, я все понял правильно. Еще доказывалось, что основой для науки о человеческом сознании должна стать не физиология, а физика, ее новейшие направления. Мне как дилетанту трудно было понять, что в его аргументации опирается на новейшие знания, а что на гипотезы. Но статья – Фрэнк прислал ее по электронной почте – оказалась настолько интересной, местами даже захватывающей, что я не мог оторваться, пока не дочитал до последней точки. И было это пару месяцев назад.
– Давай будем рассуждать, – голос у моего собеседника стал чуть глуховатым, – но не о чем-то сложном, а о событиях, можно сказать, повседневных. Из чего, по минимуму, состоит вся наша сознательная, точнее, сознаваемая жизнь?
– Из чего? – я задумался, затем неуверенно предположил: – Из событий, видимо.
– А что всегда предшествует этим событиям?
– Ну… – я уже готов был сморозить какую-нибудь глупость, но вдруг понял, к чему клонит Фрэнк. – Ты говоришь о том, что мы постоянно что-то выбираем?
– Именно! Это основная функция человеческого сознания, самая простая, но необходимая, ведь любое наше сознательное действие мы можем представить, как цепочку элементарных выборов!
– Я не уверен, что готов с тобой согласиться полностью, но что-то в этом есть.
– А ты попробуй представить свой обычный день, попробуй перечислить все, что ты делаешь практически ежедневно, и найди хоть одно действие, которому бы не предшествовал сделанный тобой выбор, пусть даже принятие решения было мгновенным, что называется, на автомате.
– Надо подумать, но я бы хотел, чтобы ты сейчас продолжил свои размышления вслух.
– Не возражаю, – Фрэнк довольно улыбнулся, – итак, постулируем мой пока еще не очевидный для тебя тезис. Мы выбираем постоянно, и при этом мы используем и накопленный нами опыт, и наше воображение. Однако что становиться главным аргументом, когда мы принимаем окончательное решение? Ты не спеши, подумай.
Я вдруг осознала, что мне нечего делать. Это нормально для человека, которого отправили в отпуск неожиданно и совсем не в то время, которое можно было бы назвать подходящим. Я понимаю, что отпуск зимой, накануне Нового года, имеет свои плюсы, но если вы его планировали, если вы знаете, что делать со своим свободным временем. А вот я не представляла, чем себя занять эти две недели. Должна заметить, что мне скучны всякого рода экскурсии, даже самые экзотические туры в самые волшебные и красочные уголки планеты не привлекают меня, если я не могу туда попасть без участия турагентства.
Я – абсолютная урбанистка. Живу в центре Сент-Ривера, на Театральной, может, знаете такой маленький двухэтажный особнячок? Всего четыре квартиры. В одной из них, на втором этаже, я и обитаю. Квартира мне досталась в наследство от бабушки. Для чего я об этом упоминаю? Я очень привязана к своему дому, мне в нем спокойно и уютно. Но одно дело приходить сюда каждый вечер, и совсем другое – не покидать этих стен сутками. Нет, можно, конечно, погулять по набережной, можно прорваться в какой-нибудь театр, посетить выставку или даже организовать пару таких мероприятий, но я не люблю ходить на спектакли просто от скуки, да и не только на спектакли. Вы считаете, что я зануда? Что моя проблема надуманна? Наверное, вы правы, но мне от этого не легче.
Что же это я все говорю и говорю, а вы даже не знаете, с кем у вас завязалась беседа.
Вы еще здесь?
Мне двадцать пять лет, я не замужем. Говорите, старая дева? Неужели такая уж старая? Хотя вы правы, моя личная жизнь не сложилась. Прекрасный рыцарь на белом коне за мной не примчался. Пару раз мне приходилось быть предметом пристального внимания потенциальных женихов, но я не решилась на развитие отношений ни с одним из них. Если посмотреть на себя в зеркало и попытаться честно себя описать, то картинка будет скучноватой. Рост средний, фигура нормальная, волосы довольно длинные, темные. Пожалуй, я шатенка. Глаза у меня серые, хотя в ясный солнечный день кажутся голубыми, вернее, синеватыми. Черты лица – обыкновенные. Меня все устраивает. Однако ничье воображение я поразить не смогу, никто не посмотрит мне вслед, никто, однажды заметив в толпе, не станет вспоминать меня, вздыхая и мечтая о новой встрече. Я ничуть не скромничаю. Иногда, благодаря моим героическим усилиям и достижениям современных косметических фирм, я могу выглядеть потрясающе. Но я редко решаюсь потратить свое время на подобные эксперименты. Моя подруга Дина считает, что все дело в отсутствии стимула. Но, боюсь, что она сама не очень представляет, что это такое.
А вот Динке позвонить надо!
– Привет! – выкрикиваю я в трубку.
– Сандра? Что случилось? – тревожно шепчет мне в ухо Дина, и я понимаю, что она на занятиях.
– Да, собственно, ничего особенного, – машинально тоже перехожу на шепот, – я в отпуске.
– Сочувствую, – моя подруга сразу схватывает главное, – после занятий забегу к тебе, что-нибудь придумаем. Не грусти.
Не так много нужно человеку, чтобы его настроение, как минимум, улучшилось. Я теперь верю, что все будет не так уж плохо.
Дина учится в медицинском институте. Познакомились мы с ней при обстоятельствах, о которых можно, наверное, рассказать, не рискуя потерять собеседника.
Но сначала я должна буду упомянуть о своей работе. Я редактор научно-популярного издания «Сверхновый журнал» В мои служебные обязанности входит не только редактирование будущих публикаций, но и проверка сомнительных материалов, претендующих на звание научных сенсаций.
Если вас хоть немного интересует психология, то вы наверняка знаете о дискуссиях, разгоревшихся вокруг работ доктора Гриффса. Эмиль Гриффс – известный психоаналитик, который изобрел прибор, визуализирующий регрессии пациентов. Наш журнал заинтересовался этой методикой еще тогда, когда скептиков вокруг клиники Гриффса было больше, чем энтузиастов, готовых принять участие в экспериментах талантливого ученого. Я думаю, вы уже догадались, что мы с Диной попали в группу добровольцев, согласившихся участвовать в испытаниях АПД (анализатора психической деятельности), так назвал доктор свое уникальное изобретение. Группа состояла из пятнадцати человек, у каждого были свои причины для участия в регрессиях. Это не было коллективным сеансом погружения в иную реальность, каждое исследование проводилось индивидуально, а результаты публиковались и подвергались открытому обсуждению только при согласии на то испытуемого.
Я вряд ли смогу достаточно точно описать не только регрессию, но и те чувства и ощущения, которые я, как участница этого процесса, испытала. Далеко не все остается в памяти после сеанса. Собственно, большую часть информации получить можно, только уже просматривая записи АПД. В научной среде именно эти записи и вызывают сомнения. Что это? Описание прошлого опыта испытуемого? Визуализация личного мифа? Зрительная интерпретация сновидений? Пока ответы на эти вопросы так и не получены. Но методика работает достаточно эффективно; в основном, она помогает при лечении затяжных депрессий и психосоматических проявлений.
Итак, мы столкнулись с Диной на обсуждении одной из записей АПД. Эта запись была любопытной и очень спорной. Дискуссия получилась довольно жаркой Взрывной характер Дины, на тот момент уже составившей свое мнение и о докторе Гриффсе и о его изобретении, проявлялся настолько необычно, что я решила обязательно пообщаться с этой темпераментной защитницей метода.
Не помню, как и с чего начался наш разговор, но главная его часть состоялась уже в моей квартире.
Я не люблю принимать гостей на кухне, хотя сама там с удовольствием и завтракаю, и обедаю.
С моей новой знакомой мы расположились в гостиной, за большим старым круглым столом, накрытым тяжелой старомодной скатертью из темно-вишневого бархата. Сразу замечу, что моя гостиная выглядит несовременно, но это мой сознательный выбор. Я не представляю себя в другой обстановке и ничего не хочу менять, во всяком случае, пока.
Мы пили чай с вареньем и конфетами, продолжая разговор, начатый еще в кабинете доктора Гриффса.
– Послушай, ты не обидишься, если я поинтересуюсь, сколько тебе лет? – неожиданно спросила меня Дина.
– А почему бы мне обижаться? – искренне удивилась я.
– Лет двадцать пять? – бесцеремонность своей реплики моя собеседница смягчила легкой ироничной улыбкой.
Я просто кивнула, обсуждать эту тему мы не стали.
Но с этой минуты наш разговор перешел от взаимного несколько напряженного изучения друг друга к нормальному и весьма интересному общению. Вскоре мы поняли, что наши взгляды не только совместимы, но и во многом пересекаются.
Я была очень рада появлению в моей жизни Дины. У меня даже в детстве не было близких подруг. Мне не с кем было поговорить, что называется, по душам, поделиться своими мыслями.
Что-то я опять разговорилась не в тему. Хотела ведь рассказать, с чего собственно началась та мистическая история, о которой меня попросили поведать.
Вернемся к моему отпуску. Дина пришла вечером. Она слишком хорошо знала меня, чтобы предлагать всякую ерунду.
Собственно, не такая уж сложная была проблема, но для меня она оказалась болезненной, поскольку, как показали обстоятельства, жизнь вне работы, вне карьеры, вне деловых отношений представлялась мне каким-то неизученным процессом. Я сразу выпала из привычного потока ежедневных событий и растерялась. Самое неприятное – я почти физически ощутила, что рядом со мной образовалась пустота, заполнить которую я просто не знала чем.
– А если я скажу то, что тебе может не понравиться? – спросила меня Дина.
– Ты же знаешь, я в принципе не умею обижаться, – усмехнулась я ее привычной деликатности.
– Тебе никогда не приходило в голову, что ты женщина? Ты не пробовала хотя бы влюбиться? Правда! Это многое бы изменило в твоей жизни.
– Нет, – честно ответила я, – но мне казалось всегда, что это происходит как-то само, без нашего насильственного участия.
– Да, чувство приходит откуда-то свыше, но его еще нужно заметить. И нужно, как минимум, замечать и различать окружающих тебя мужчин. Как с этим?
– Не знаю. Я об этом не думала. Я бы ничего не имела против романтических отношений, но у меня ничего никогда не намечалось даже. Вокруг меня много мужчин, иногда я чувствую их интерес, но все это как-то очень скучно, ты меня понимаешь?
– Я-то понимаю. Но так не должно быть. Ты еще слишком молода, чтобы исключить из своей жизни чувства, сомнения, безрассудства, наконец.
– Я не спорю с тобой, однако что же мне с этим делать? Я такая, какая есть!
– Меньше всего мы, как правило, способны понять самих себя. Нужно попробовать растревожить твои эмоции. Для начала хотя бы.
– Это как?
– У тебя появилось время, не так ли?
– Так.
– Вот и влюбись!
– Легко сказать! В кого? И как ему, этому потенциальному возлюбленному понравится мой эксперимент? Одно дело ставить опыты на себе…
– Я кое-что придумала, – неожиданно прервала меня Дина, – тебе необязательно влюбляться в реально, для тебя реально, существующего человека. Тебе нужны ведь собственные чувства, а не банальное развитие отношений, неизбежно ведущее к алтарю, верно?
– Возможно, – не очень уверенно произнесла я, не понимая еще замысла подруги.
– Используй свое воображение для начала. Например, влюбись по фотографии! А если получится, можно перейти и к более рискованным экспериментам, – последние, слова Дина произнесла как-то особенно весело.
– По фотографии? – не то чтобы я удивилась, но такой идеи не ожидала.
– Тебе нужен объект, вокруг которого ты могла бы сформировать тот психологический опыт, которого тебе явно недостает.
– Ты уверена?
– Ну, не на сто процентов, однако это неплохо тебя развлечет, а опасность минимальная. Вот! – Дина извлекла из своей сумочки фотографию, – чем не прекрасный принц?
– Кто это? – Я бегло глянула на снимок.
– Не знаю, я его на сайте какой-то консалтинговой фирмы нашла, правда симпатичный?
– Ничего…
– Главное, что он совершенно безопасен! Он просто не сможет появиться в твоей жизни и все испортить!
– Ты уверена?
– Ну, вероятность вашей встречи очень мала.
– Но не равна нулю.
Квартира, в которой я поселился, была вполне приличной, даже по-своему уютной. Правда, до работы далековато. Но я сразу купил недорогую тойоту и старался выходить из дома пораньше, чтобы успеть добраться до места еще до утренних пробок.
Работа мне нравилась. Еще одним везением был мой непосредственный начальник. Он был легок в общении и в меру демократичен.
Приближающиеся новогодние хлопоты застали меня врасплох. Я неожиданно осознал, что неделя предполагаемых выходных дней меня совсем не радует, скорее, даже наоборот. Действительно, чем я займусь? Конечно, Новый год я собирался встречать с Фрэнком, он меня пригласил, но не мог же я растянуть это удовольствие на неделю?
Однако судьба позаботилась обо мне. За пару дней до наступления Нового года в нашей конторе состоялась традиционная вечеринка для сотрудников.
Офис у нас в приличном современном здании, места хватает, поэтому все устроили можно сказать, по-домашнему. Правда, закуску все же заказали в ресторане.
Давненько я не участвовал в таких вечеринках. Сначала было любопытно, потом стало утомительно и скучно. Однако сразу уйти не решился.
Вышел в коридор. Нашел уютное местечко, раньше почему-то его не замечал. Здесь был большой, искусно стилизованный под настоящий электрокамин. Над ним висели симпатичные электронные часы, тоже в стиле чего-то далекого и уютного.
Рядом с камином стояли мягкий диванчик, кресло и овальный низкий столик. Недолго раздумывая, я сел в кресло. Передо мной за стеклом огромного, практически во всю стену, окна переливался огнями ночной Сент-Ривер. Картина завораживала и выталкивала не только мои мысли, но и ощущения в другую далекую реальность, острое чувство одиночества внезапно атаковало меня, сметая все барьеры, которые я так тщательно расставил на его пути.
– Сбежал? – звонкий голос Марины ударил по моим расплавленным эмоциям и вернул меня в нормальное состояние.
– Захотелось тишины и где-то там даже романтики, – ответил я, продолжая смотреть в окно.
– Да, красиво, – согласилась моя собеседница, устраиваясь на диванчике совсем по-домашнему, сбросив туфли и подобрав под себя ноги.
– Отвык от застолий и прочего шума, – попытался объяснить я.
– Понимаю. Я бы и вовсе сюда не пришла, но у меня интерес особый, как говорят, карьерный.
– В смысле?
– В вашем отделе место освобождается, Ирена в отпуск уходит, длительный. Ей скоро рожать.
– Да? Я и не заметил…
– Ну да, не заметил! – Марина рассмеялась и недоверчиво посмотрела на меня.
– Это полненькая такая? Брюнетка?
– Она не полненькая вовсе, просто в ее положении трудно сохранить фигуру.
– Ну да. Так что там с карьерой?
– Хочу обворожить вашего начальника, чтобы на место, временно свободное, взяли именно меня.
– А что, много претендентов?
– Не знаю. Но почему бы не поспособствовать? Надоело в секретаршах ходить. Есть ведь образование, да и способностями вроде Бог не обидел.
– Действительно, почему бы и нет?
Я не слишком понимал, что в такой ситуации нужно было сказать. Вообще карьера как понятие мне представляется чем-то таинственным и непонятным. Нет внятных правил для продвижения по службе. Огромное влияние имеют личные отношения, симпатии и антипатии, которые зачастую возникают просто на пустом месте. Для Марины, судя по всему, никакой загадки не существовало, она знала, чего от нее требуют обстоятельства.
Наверное, мы разговаривали так минут десять. Но вскоре к нам присоединился еще один заинтересованный собеседник.
– Вечно я опаздываю! И пока я там подпитываю разговорами офисный планктон, Алекс уже нашел самую красивую девушку этого вечера. – Мой шеф был непривычно многословен.
– Между прочим, самая красивая девушка жаждет поработать в нашем отделе на благо человечества.
– Вот как? Намек понял. Посмотрю, чем смогу быть полезен. Но вряд ли того, что я смогу предложить, хватит на все человечество.
Мы засмеялись. Разговор ни к чему не обязывал, но я понимал, что он будет иметь продолжение. Мой шеф уже изрядно повеселился, поэтому он не стал задерживаться в нашей трезвой компании.
Вскоре мы снова были вдвоем. К столу возвращаться нам не хотелось, да и было незачем.
Мы бродили по ночному Сент-Риверу и говорили, говорили.
Давно мне не было так легко и хорошо. Я чувствовал в тот вечер, что жизнь моя скоро изменится, я встретил родственную душу. О чем бы ни заходила речь, мы понимали друг друга с полуслова. Так могут быть близки только друзья, связанные общими воспоминаниями и чувствами. Мне и казалось, что мы с Мариной встретились после долгой разлуки. Стоит только слегка напрячь память, и я вспомню нечто очень важное.
А ночью мне опять снился мой странный навязчивый сон, но проснувшись, я впервые не помнил, какую именно дверь открыл в этот раз.
– Может, начнешь уже после праздника? – осторожно спросила Дина.
– Нет, сама посуди, какой великолепный случай – использовать новогоднюю ночь! Даже самые закостенелые реалисты и прагматики в глубине души ждут чуда от мгновения, когда старые часы отсчитывают главные удары и уходящего, и наступающего года! – чуть напыщенно произнесла я. Но в этот момент я верила в свои слова. – Утром я тебе позвоню, и мы обсудим дальнейшие планы, или откажемся от них, если у меня ничего не выйдет, – добавила я деловито.
Этот разговор происходил в ресторанчике «Вечернее меню» в полдень 31 декабря. Должна признаться, что идея встретить новый год в обществе воображаемого возлюбленного пришла мне в голову уже здесь. Утром, когда мы с подругой договорились о встрече, ни о чем таком я и не думала. Но как только я сообщила Дине о своем решении, я поняла, что мне эта игра нравится, даже более того. Я именно этого и хотела.
Днем прошлась по магазинам. Купила себе сногсшибательное платье. Зашла в парикмахерскую, чуть было не решилась на стрижку, хотелось чего-то радикального, смелого, но девушка, которой я доверила свою гриву, уговорила не делать глупостей и лишь слегка подравняла мои длинные волосы, а затем уложила их так здорово, что спорить с такой красотой было бы неразумно.
Вечером поставила в углу у окна на журнальном столике маленькую елочку. Их у нас выращивают в специальных питомниках и продают в канун Нового года в супермаркетах для тех, кто привык отмечать праздник по-европейски. Нарядила душистое деревце блестящей мишурой и маленькими стеклянными колокольчиками по сент-риверской традиции.
За окном быстро стемнело, и пошел дождь, тихий такой, обстоятельный, без резких порывов ветра и без грозы. Я раздвинула шторы. На стеклах заискрились в свете уличных фонарей тонкие водяные дорожки. Зима в Сент-Ривере – прекрасное зеленое время года. Температура днем не поднимается выше двадцати пяти градусов, а иногда опускается и до восемнадцати. Можно отдохнуть от жары. Ночи бывают даже холодными, приходится включать обогреватели, как правило, электрические. Но в старых домах кое-где еще сохранились камины. Есть камин и в моей гостиной. Разжигаю его не часто. Не для тепла, а для уюта.
И вот ближе к полуночи за каминной решеткой плясал огонь, а в комнате было тепло и необычно тихо, если не считать ритмичного ворчания старинных часов и потрескивания горящих поленьев.
Прежде всего я внимательно рассмотрела фотопортрет того, кого мне предстояло вообразить и полюбить хотя бы в мечтах. Симпатичный. Очень милый, у него добрые глаза. Жаль, что я не могу услышать его голос.
Стол накрыла белой льняной скатертью. Посредине поставила тяжелый серебряный подсвечник с тремя свечами. Вокруг него стала расставлять угощения. Шоколадки, печенье, бисквиты, фруктовый салат и мой любимый скандинавский сыр. Бутылку «Золотого Азари» поставила на стол заблаговременно. За пару минут до полуночи наполнила до половины рубиново-красным вином два высоких узких бокала.
Часы начали играть мелодию, которая всегда предшествует торжественному бою. Я подняла один из бокалов, чуть тронула второй, и он отозвался странным едва уловимым звоном. Затем тихо произнесла, глядя на портрет, лежащий на столе:
– С Новым годом!
– С Новым годом! – услышала я. – Он обязательно должен принести нам удачу!
Голос был незнакомый, но я не испугалась и не поспешила анализировать происходящее, как обязательно поступила бы в других обстоятельствах. В тот момент я относилась к происходящему не так как привыкла, что-то изменилось, прежде всего, во мне самой. Не знаю, что именно. Единственное ощущение, сохранившееся в моей памяти о той странной ночи – я была счастлива и спокойна, и чего-то ждала. Это было нечто очень важное и значимое.
Мне не нужно было ничего решать, все было решено раньше. И еще. Я чувствовала себя более свободной, что ли. Пытаюсь и не могу определить это совершенно незнакомое мне состояние. Но это сейчас, когда я его извлекаю из памяти. Тогда мне все казалось естественным. Помню, я встала, сделала несколько шагов и замерла у окна, за стеклом все так же шелестел дождь. Я смотрела на пустынную улицу и чувствовала, что кто-то стоит рядом со мной. Мне было хорошо и спокойно. Вот оно! Главное чувство, которое изменило и меня, и мое восприятие происходящего. Я не помнила прошлого и не думала о будущем, мы были вне времени. И мы были вместе.
Мне казалось, что утром я опять стану прежней, мое не на шутку разыгравшееся воображение успокоится и разумно подчинится здравому смыслу.
Наверное, так вполне могло быть, но никакой здравый смысл не помог мне на следующий день. Мне никак не удавалось отделаться от чувства, что я в своей квартире уже не совсем одна. И причины тому были не только психологические.
Да, забуксовала память. Например, я не могла вспомнить, куда делось вино из второго бокала. Не могло оно испариться за несколько часов. Нет, я точно помню, что, когда я отправлялась в спальню… Стоп! А когда это я отправилась туда? Да, я вполне могла практически на автомате переодеться, почистить зубы, расстелить постель, но я не помню ничего!
Вдруг я услышала очень странный звук. Он исходил откуда-то из-за шторы. Медленно, почему-то стараясь ступать мягко и как можно тише, я подошла к окну и отвела в сторону тяжелую плотную ткань.
Мне показалось, что к моим ногам выкатился клубочек блестящего черного пуха. Лапы, хвост, усы, – все это появилось потом, а сначала я увидела только глаза и розовый язычок. Котенок был абсолютно черным с крохотным белым пятнышком справа от носика и белыми усами. Мне подумалось, что, возможно, он был в подъезде, когда я вчера пришла домой, проскользнул в квартиру, пока я заносила пакеты, а дверь оставляла открытой. Эта версия была разумной и объясняла мои ощущения в новогоднюю ночь. Оставались непонятыми пара мелочей, но эти мысли отодвинула срочная необходимость накормить и обустроить малыша.
Нашлось старое фаянсовое блюдечко, оставшееся бог знает с каких времен от давно разбитого сервиза. Слегка подогретое и подслащенное молоко пришлось по вкусу моему пушистому гостю. После еды котенок тщательно вылизал все свое крохотное тельце, после чего взобрался на мой любимый пуфик в спальне и безмятежно уснул так, словно это было его привычным местом давным-давно, ну, насколько мог позволить его очень юный возраст.
Телефон своим сигналом разорвал пространство, вытолкнув наконец меня из праздничных грез в реальную жизнь. Разумеется, это звонила Дина.
– Не хочу ничего обсуждать по телефону, – весело выкрикнула она, – еду к тебе!
Едва Дина переступила порог моей квартиры, как за окном загрохотал гром. Новогодняя гроза – это почти традиция.
– Как успела проскочить! – воскликнула моя подруга.
И словно в продолжение ее слов за окном зашумел, зашелестел дождь, вскоре превратившись в фантастический водопад, обрушивший на улицы города невероятно мощные потоки воды.
Мы стояли у окна и, словно под гипнозом, завороженно смотрели на то, что происходило за хрупким оконным стеклом.
Не знаю, как Дине, а мне было в эти мгновения не по себе. Я понимала, что это обычная для начала января погода, таких гроз в моей жизни было несчитанное множество, а сколько еще будет! Но, вместе с тем, было чувство или, точнее, предчувствие надвигающегося пришествия больших перемен в жизни, в судьбе, в мироощущении. Впрочем, на все эти переживания я потратила лишь несколько мгновений.
Звук, с которым мой пушистый гость вышел из спальни, вряд ли можно было назвать мяуканьем, но других определений я просто не знаю, поэтому оставляю это вашему воображению.
– Откуда? – спросила Дина, не отрывая взгляда от истошно вопящего котенка.
– Обнаружила утром, наверное, забежал из подъезда еще с вечера, – объяснила я и взяла на руки пушистика.
Он сразу замолчал, словно именно этого и добивался от меня.
– Он, наверно, заблудился, – предположила Дина, – может, его ищут?
– Ты права. Я почему-то об этом не подумала, он такой милый. Напишу объявление и повешу на двери. Вряд ли он забрел с улицы.
– Да, не похоже, что ему пришлось где-то плутать. Напиши. Думаю, хозяин скоро объявится.
Когда я сказал Фрэнку, что хочу встретить новый год с девушкой, он не удивился и расспрашивать меня не стал.
Вот только взгляд у него был, когда мы прощались, кстати, у того же кафе, где произошел наш первый после долгой разлуки и весьма запоминающийся разговор, взгляд был такой, словно при желании он мог мне рассказать нечто очень важное, например, предсказать судьбу. Но мы просто пожелали друг другу всего того, что принято желать в канун нового года.
С Мариной мы договорились, что она приедет ко мне часам к восьми вечера.
Я навел порядок в квартире, забил холодильник всякой всячиной по своему вкусу и, исходя из того, что успел узнать о вкусах любимой девушки. Впрочем, как я уже заметил однажды, очень многое тут совпадало, по крайней мере, не противоречило. Мы решили, например, что вместо привычного шампанского я куплю бутылку красного «Азари».
Я очень волновался. Не потому, что боялся не угодить, а потому, что именно в этот вечер я хотел сказать Марине главное. Мне было важно, чтобы мы приняли решение именно накануне нового года. Может, кто-то это сочтет глупым предрассудком, но уверен, что многие меня поймут.
Часам к двум пополудни я почувствовал, что проголодался. Понятно, что не стал заниматься приготовлением не то что обеда, но даже и чего-то более простого, решил посидеть в кафе: и поесть, и подумать, и привести в относительный порядок свои мысли и чувства.
Сменить хоть на короткое время обстановку бывает очень полезно, иногда, когда чувствуешь, что в жизни грядут перемены. И я надеялся, перемены будут радостные, но не был уверен пока. Не только от меня это зависело, вот и волновался. Короче, решил поесть и успокоиться. Недалеко от моего дома как раз было маленькое кафе с простым ассортиментом в меню: кофе, чай, сэндвичи и сладкая выпечка.
Я заказал себе большую чашку кофе, сэндвич с рыбой и сладкий пирог с черникой. Понимаю, что это несколько странный набор, но так захотелось.
Сидел лицом к большому, практически на всю стену, окну и смотрел на улицу, тихую и почти безлюдную. Иногда мимо мелькали спешащие по своим делам прохожие, но я их не замечал.
И вдруг случилось то, чего я никак не мог ни ждать, ни предвидеть. Все вокруг меня исчезло, я словно повис в пустоте, затем увидел совсем другую и лишь смутно мне знакомую улицу, и еще силуэт женщины, сначала только силуэт. Но вот она прошла совсем близко, я видел даже ее глаза, мне вдруг почти нестерпимо захотелось пойти за взглядом этих глаз, но наваждение исчезло.
Что это было? Кто эта незнакомка? Одно дело видеть навязчивые сны, а другое – потерять связь с реальностью, пусть и на короткое время, средь бела дня.
Одно мгновенье, я не успел его даже осознать, но оказался в его власти, совершенно не понимая, как с этим справляться. То, что я сам себе смог объяснить, не вписывалось ни в мой жизненный опыт, ни в мои представления о мире. Это была легкая тень чужой судьбы, по какой-то непонятной причине вторгшаяся в мою жизнь. Ну, это же не имеет ко мне отношения! Зачем я думаю об этом?
Я запретил себе думать о событии, которое всего лишь пригрезилось, и мне удалось вернуться в знакомый, наполненный мечтами и надеждами мой собственный мир, в котором приближался новый год, где была прекрасная девушка Марина, где меня ждали любовь и счастье, нормальное человеческое счастье без непредсказуемых чудес и необъяснимых наваждений.
К приходу Марины я уже успокоился и практически забыл свое приключение. Мы вместе приготовили праздничный стол, выбрали музыку, убрали в спальню мой рабочий комп. Эти нехитрые хлопоты наполнили мою душу предвкушением счастья, как и положено в этот день, вернее, в эту ночь.
Традиционно за окном ближе к полуночи загрохотал гром, засверкали молнии, и хлынул новогодний ливень.
Хотя гроза в новогоднюю ночь – это дело обычное для наших мест, но то, что сейчас происходило за окном, нас потрясло, мы, словно завороженные, стояли и смотрели. Молнии, казалось, вот-вот влетят в комнату сквозь тонкое стекло, которое еще недавно было прочным, а сейчас едва сдерживало потоки воды. Не уверен, что этот водопад можно было назвать просто дождем.
Длилось погодное безумство недолго, может, несколько минут. Затем все – звуки, запахи, цвета – стало привычным и домашним, мир вернулся в состояние гармонии, по крайней мере, по моим ощущениям.
Мои волнения и тревоги улетучились. Я без малейшего напряжения рассказал Марине и о своих чувствах и надеждах. Она приняла мое предложение, и мы даже обговорили вероятную дату нашей свадьбы.
Именно тогда мы решили, что для совместной жизни нам нужна нормальная квартира в хорошем районе. Я пообещал заняться решением этой проблемы сразу после праздников.
Да, совсем забыл, Марина сообщила мне, что после отпуска выходит на работу в наш отдел.
Был ли я когда-нибудь прежде так счастлив, как в эту ночь? Мне казалось, что не только не был, но такое счастье вообще невозможно.
Под утро Марина уснула, ее теплое дыхание щекотало мое плечо, а мне не спалось, не хотелось отдавать снам даже самое крохотное мгновение того потрясающего чувства, которым неожиданно наполнилась моя жизнь.
Не знаю, сколько времени я вот так лежал, погружаясь то в блаженство ощущений, то в мечты.
За окном было совсем уже светло. Я, осторожно, чтобы не разбудить Марину, встал и отправился на кухню приготовить нам завтрак.
И опять! Что-то совершенно необъяснимое вдруг накрыло меня, едва я оказался в небольшом пространстве, наполненном обычно по утрам привычными звуками и запахами: тут постоянно гудел холодильник, с улицы доносились звуки просыпающегося города, через несколько минут должен был появиться запах кофе, гренок, – все это было настолько постоянно, что воспринималось мною как тишина и покой.
Но этим утром я услышал настоящую тишину, словно все звуки, понимаете, абсолютно все, перестали существовать вообще, и запахи, между прочим, тоже. Я уже был готов потерять и зрительные ощущения, впрочем, не уверен, что этого не случилось, ведь все длилось только несколько секунд.
И это не все, было еще несколько мгновений, даже несколько – это преувеличение, пара мгновений!
Я не верил самому себе, это реальность, или только показалось? У окна стояла женщина, и я понимал, что не смогу уже забыть ее улыбку, что-то очень важное она только что сказала мне, ощущение безграничного счастья мгновенно соединило нас, минуя само понятие времени. Но это не Марина!
Все та же незнакомка из моих видений. Кто она? Откуда появляется? Куда исчезает? Почему это происходит со мной?
Через несколько секунд наваждение ушло, но я не сразу смог вернуться к нормальному состоянию. Я понял, что мне для возвращения к здравому смыслу нужен кто-то, кому я мог бы все это рассказать, не рискуя прослыть идиотом, как минимум. Был только один такой человек в моем окружении, Фрэнк. Но разговор с другом пришлось отложить до более подходящего времени.
Вскоре моя крохотная кухня наполнилась привычными запахами и звуками. Все беспокоившее меня несколько минут назад отступило перед радостными ожиданиями нового дня, нового года, новой жизни.
Хозяин котенка так и не объявился, хотя я расклеила кучу объявлений и поместила информацию на нескольких сайтах в сети. Если быть искренней, то должна признаться, что меня это обстоятельство ничуть не огорчило. Не знаю, как там мои чувства к воображаемому возлюбленному, но с Пушистиком мы очень привязались друг к другу. Я поняла, что не хочу, чтобы за ним кто-то пришел, и интуиция мне подсказывала, что этого не случится.
Отпуск пролетел как-то незаметно. Удался ли наш с Диной эксперимент? Нет, конечно. Не думаю, что можно полюбить незнакомого человека, только взглянув на его фотографию. Но опыт все же оказался интересным, я поняла: воображение может быть источником настоящих эмоций. У меня появились мысли и вопросы. Жизнь стала интересней.
В редакции накопилось некоторое количество срочных дел, которые заполнили первые дни рабочей недели и отвлекли меня от мыслей о недавних событиях.
О лирическом герое с фотографии я вспоминала только тогда, когда мой взгляд наталкивался на его изображение. Я прикрепила портрет в правом верхнем углу зеркала в старом трюмо, в прихожей. Почему? Не знаю. Тогда такого вопроса не было. И даже Дина не увидела в этом ничего удивительного. Этот факт я упомянула только потому, что вскоре заметила у себя новую и достаточно нелепую привычку: выходя из дома, я прощалась с несостоявшимся возлюбленным, а когда возвращалась домой, включая свет, с порога искала его взгляд.
Вскоре, сама не заметила с какого момента это началось, уходя, я говорила «пока», а возвращаясь – «привет».
Это была игра, стихийно возникшая и неожиданно прижившаяся в моем сознании. У нее даже стали формироваться свои правила. Теперь, выходя в прихожую, я всегда обращала внимание на то, как я выгляжу. А вечером я обязательно несколько минут посвящала разговору со своим необычным другом, устроившись на тумбочке трюмо с чашкой кофе. Именно другом, так вышло.
Мне не хотелось разбираться в причинах и думать, что будет или не будет дальше, я просто приняла то, что есть.
Возможно, все бы постепенно сошло на нет или превратилось в некий фон для основных событий моей жизни. Однако я всегда подозревала, что автор сценария моей судьбы обладает незаурядным чувством юмора.
Никогда не была суеверной. Естественно, всякие истории о домовых считала фольклором, где-то между байками и сказками. Но вдруг мне пришлось столкнуться с событиями, которые проще было счесть проделками невидимого, но весьма активного барабашки, чем найти им более разумное объяснение. Первое, заставившее меня задуматься, наблюдение забылось бы наверняка, но оно оказалось неожиданным подтверждением куда более важных и абсолютно необъяснимых событий.
Я считаю себя человеком ответственным и вполне организованным. Но я не робот. Поэтому иногда прибегаю к простым приемам, чтобы помочь своей памяти не упустить какие-то важные даты в предстоящем месяце. В прихожей рядом с входной дверью у меня всегда висит настенный календарь. Важные даты текущего месяца обведены ярким фломастером. Я привыкла бросать взгляд на эту шпаргалку утром и вечером.
Все случилось в конце февраля. Я привычно глянула на календарь утром, выходя из дома. Время меня, кажется, поджимало, но сейчас я в этом уже не совсем уверена. Несколько чисел были обведены, и это было очень странно. В феврале у меня не было ни одного важного дня, еще вчера я в этом не сомневалась. Может, кто-то пошутил? Но кто? Да и в чем юмор? Разгадывание этой внезапно возникшей загадки решила отложить до вечера. Так бы и поступила. Но, вернувшись вечером домой, я не обнаружила никаких изменений на февральской странице. Показалось! Универсальное объяснение. Но несколько секунд я была в панике. У меня даже слегка закружилась голова. Я физически ощутила, что со мной происходит что-то странное. Но это было только начало.
Через пару дней, собираясь на работу, я минут десять не могла найти свою сумку, а затем наткнулась, но не совсем на ту вещь, которую искала. Я ничего не могла понять и тупо разглядывала ее. Да, это была именно сумка, та, что мне хотелось купить пару месяцев назад, но я точно помню, что не купила! Это дорого для меня! Однако именно в ней лежал мой бумажник, мобильник и другие мелочи, которые привычно занимали свои кармашки и отделения. Я не понимала, что произошло, напрягала свою память, и через несколько дней мне уже стало казаться, что сумка все же моя, но почему-то процесс ее приобретения не закрепился в воспоминаниях. Позднее я нашла объяснение и для этого странного факта. Наверное, этот незначительный эпизод не вошел бы в мое повествование, забылся бы по причине этой самой своей незначительности, но странные события стали накапливаться.
Второй эпизод может и вовсе показаться игрой болезненного воображения, но я была потрясена и довольно долго искала хоть какое-то объяснение, искала и не находила ничего лучшего, чем, опять же, банальное «показалось».
Вы, возможно, помните, что в новогоднюю ночь я обнаружила в своей квартире черного пушистого котенка. Ему было не больше месяца отроду. Когда после отпуска я стала уходить каждое утро на работу, Пушистик сначала жалобно мяукал, оставаясь один в квартире за закрытой дверью гостиной. Однако через пару-тройку дней он привык. Ведь все необходимое для его кошачьих удобств оставалось с ним, а хозяйка возвращалась к нему каждый вечер. Теперь он встречал меня и терся о мои ноги, громко мурлыча и всячески выказывая свою кошачью радость. А на мой уход просто перестал реагировать. Была некая странность только в том, что он никогда не выходил в прихожую, но я над этим не задумывалась. И, наверное, никогда бы не обратила на это внимания, если бы однажды, придя с работы, не обнаружила у себя в прихожей огромного черного кота. Я замерла, разглядывая неожиданного гостя. А он как ни в чем не бывало подошел ко мне и потерся о мою ногу так, как это обычно делал Пушистик. Да, я понимаю, что так делают практически все домашние кошки. Но, мне трудно это объяснить, понимаете, я чувствовала, что это он! Пушистик, но из другого времени! Мистика? Да, конечно, мистика, которую я не люблю. Наваждение длилось недолго, но можно ли было верить моим ощущениям, в том числе, и ощущению времени? Когда спало оцепенение, никакого кота я, естественно, в прихожей не обнаружила, и, возможно, этот эпизод тоже был бы забыт, но на плетеном коврике у входной двери я обнаружила комочек черной кошачьей шерсти. Я позвала своего котенка, мне нужно было доказать, что это именно он был здесь в мое отсутствие, но Пушистик лишь отозвался каким-то жалобным мяуканьем. Сколько я его ни звала, выманить малыша в прихожую мне так и не удалось.
Я вскоре стала замечать, что странности в моей жизни накапливаются и настолько, что это уже требовало не просто осмысливания, но и каких-то действий с моей стороны.
Я так и не поговорил с Фрэнком о новогодних своих приключениях. Вскоре я вообще стал сомневаться в их реальности. Память и опыт помогли найти вполне логичные объяснения для событий, которые теперь уже казались не столько мистическими, сколько нелепыми. Жизнь шла своим чередом.
Как-то незаметно пролетела зима. А весной мы с Мариной серьезно занялись поисками квартиры для нашей будущей семейной жизни. Предвкушение счастья, как, впрочем, и само ощущение счастья, не покидали меня всю весну. С наступлением лета на ясном небе моих надежд и чаяний появились первые облачка. Они не могли испортить мои отношения с госпожой Фортуной, однако это были сигналы тревоги. Но я тогда не придал им значения.
Марина очень легко вписалась в команду нашего отдела. К лету, я думаю, никто уже и не помнил, что она новенькая. Она все схватывала на лету и обладала необходимым в нашей работе качеством: для нее не было не только неразрешимых проблем, но и сложных. В общем, шеф ни разу не пожалел о своих хлопотах.
Я с нетерпением ждал, когда приятный, но несколько затянувшийся период взаимного узнавания закончится, и мы просто пополним ряды счастливых семейных пар.
Но вернемся к событиям лета. День, с которого все началось, вполне можно было бы назвать и днем, когда все изменилось. Так ведь бывает?
В тот день у Марины была возможность чуть раньше покинуть офис, и она использовала это время для привычного еженедельного пополнения запасов продуктов, а меня попросила после работы встретить ее у магазина. Нет, этот факт не важен сам по себе, просто от него мне легче оттолкнуться в дальнейших воспоминаниях.
Подъезжая к большому супермаркету, я увидел Марину, выходящую из дверей магазина. В руках у нее была куча пакетов. Хотел выскочить из машины, чтобы помочь ей, но не успел. Марина забросила пакеты на заднее сидение и села рядом, привычно чмокнув меня в щеку.
Некоторое время мы ехали молча. Я почувствовал, что будет разговор, который меня огорчит. И не ошибся.
– Извини, Алекс, но сегодня вечером мы не увидимся, у меня деловая встреча. Не спрашивай пока ни о чем. – Она посмотрела на меня так, что любые вопросы уже казались неуместными.
Мы подъехали к подъезду ее дома. Я молча помог с пакетами, стараясь скрыть свое разочарование и тревогу, назойливо стучащуюся в мои мысли и чувства. Вернувшись в машину, не сразу отъехал от дома. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы принять происходящее и свое отношение к нему.
Вдруг показалось, что какая-то тень на короткий миг отделила меня от реального мира. Я выглянул в окно машины и увидел со спины девушку, которая через несколько мгновений исчезла за поворотом. Почему это меня растревожило, я не знал. Мало ли кто ходит по улице.
По городу ехал практически на автомате. Куда? Не думал я тогда об этом. Что-то странное происходило в моей жизни, но я это чувствовал, а не понимал. Нечего было понимать. Ну, имеет же право Марина посвящать меня не во все свои дела!
Я проехал мимо Муниципальной площади и оказался на шумной Европейской. Здесь расположены небольшие магазинчики, бары и прочее. Посмотрел на часы. Надо бы перекусить. А вот и мое любимое кафе.
Сел за столик так, чтобы видеть улицу и снующих мимо большого окна прохожих, сделал заказ. Вдруг зазвонил телефон, привычные «алло» и «я вас слушаю» остались без ответа. Взгляд мой по-прежнему блуждал за окном. Что за наваждение?! Это же опять она! Идет теперь мимо кафе, ничем вроде не отличаясь от других прохожих, но я ведь совсем недавно видел ее недалеко от дома Марины. Уверен, это была именно она, хотя мог ли я ее разглядеть толком? Да и сейчас она лишь мелькнула на какое-то мгновение. Из ступора меня вывели звуки со стороны улицы, какая-то неведомая сила подхватила и вынесла меня из кафе, и я увидел достаточно, чтобы понять, что моя машина кому-то понадобилась не меньше, чем мне. Вернувшись в кафе, к тому же, обнаружил, что при мне нет бумажника. Хорошо, в кармане оказалась нужная сумма, чтобы расплатиться за обед. Надо позвонить в полицию и, пожалуй, еще Фрэнку.
Зима пролетела незаметно. Весна была ранней, жара стала донимать уже в апреле. Но в марте, может, и чуть раньше, но именно в марте я уже не могла это игнорировать, у меня возникли проблемы, к которым я совершенно не была готова.
Я собирала материалы для очень интересной статьи, дома бывала мало. Похоже, Пушистику это не нравилось, у него появилась привычка шипеть на дверь и истошно мяукать мне вслед. В прихожую он по-прежнему не выходил.
Нелепости стали происходить в моей жизни с постоянством смены дня и ночи. Обсудить это я могла только со своей единственной подругой. Я знала, что Дина мне поверит, не сочтет мои рассказы выдумками, и если будет их анализировать, то добросовестно, не подменяя логику стереотипами.
Но сначала мне нужно было самой попытаться хотя бы выстроить все события в ряд. Это оказалось не так просто. С чего же все началось? С отпуска? С предложения влюбиться? С новогодней игры? А может, с появления Пушистика? Попробую расположить все странные события по порядку, по времени.
Каждый год мне давали возможность отдохнуть тогда, когда я сама об этом просила. Это всех устраивало и не создавало никаких проблем. Работа у меня увлекательная, надеюсь, полезная, интересы редакции своего журнала я всегда учитывала. Но что же произошло в этом году? Главный редактор сказал, что нам предстоит начать новый проект, очень важный и не простой. Поэтому он попросил всех отдохнуть в одно и то же время.
Насколько я поняла, в это время на наши компьютеры было установлено новое программное обеспечение. Нельзя сказать, что во всем этом была какая-то таинственность, но кое-что заставляло задуматься. Новую программу на своем рабочем компе я увидела сразу, в первый же день после отпуска, симпатичная иконка красовалась в папке служебных программ. Но на мой вопрос о возможностях этого приобретения я ответа не получила ни от кого, а спрашивала я всех, кого имело смысл спросить. Некий коллективный ответ лишь намекал: когда понадобится, я все узнаю.
Так или иначе, но именно поэтому, как я теперь решила, в отпуск мне пришлось отправиться в канун нового года. Обсуждая мое предполагаемое свободное время, Дина предложила забавный эксперимент.
Играя в предложенную психологическую игру, между прочим, не без удовольствия, я решила встретить наступление нового года по правилам, которые, как мне казалось, соответствовали тому, что мы придумали. Мое воображение в новогоднюю ночь разыгралось не на шутку. Я даже почувствовала себя рядом с кем-то вполне осязаемым, я слышала его голос. Но моя память, стоило мне ее слегка потревожить, выдавала значительно больше информации, чем это могло быть, исходя из сценария нашего замысла. Я помнила не бестелесный образ человека с фотографии, а мужчину, в котором мне все было знакомо. Еще я помнила свое отношение к нему. Я отгоняла от себя абсурдные, по сути своей, воспоминания, но не могла забыть его руки, его глаза, и свои чувства. И как легко мне было представить себя в его объятьях, ощутить близость его дыхания. Господи! Если уж быть искренней, в моей памяти появилось ощущение настоящего блаженства. Но откуда? И кто был этот мужчина? И что нас связывало? Уж точно не фото, вокруг которого я начала строить наивные иллюзии.
Как уверяла Дина, весь смысл нашей игры состоял в том, что появится некое чувство, абсолютно абстрактное. А возникающие вместе с ним эмоции окажутся управляемыми. Они позволят себя не только обнаружить, но и исследовать.
Это все в теории. На практике – никакого исследования не получилось, да и опыта я тоже не набралась. Эмоции были, конечно, но память ничего не сохранила, кроме смутных образов, никакой информации. Я бы не стала обо всем этом думать, если бы не уверенность, что мир вокруг меня изменился. Сначала мелькнула мысль, ощущение, догадка. Потом появились вопросы. Но следом пришла именно уверенность: эти приключения что-то за собой ведут, не знаю, хорошее или плохое. А вскоре появились не только мысли и чувства. Находить объяснения становилось все труднее. Но то, что я узнала о себе в начале марта, уже никак нельзя было втиснуть в «показалось».
Дина все это придумала, пусть она и поможет мне понять случившееся.
– Знаешь, – Дина посмотрела мне в глаза и, похоже, передумала говорить то, что первым пришло ей в голову. – Надо подумать.
– Я не первый день уже думаю. Понимаю, что для каждого из этих событий можно подобрать приемлемое объяснение. Можно, но беда в том, что все эти объяснения меня почему-то не устраивают. Естественно, каждому может нечто померещиться при определенном стечении обстоятельств, можно забыть какие-то события и людей, но все хорошо в меру. Или ты допускаешь, что у меня проблемы…
– Нет, – резко оборвала мои рассуждения Дина, – ты здравомыслящий человек, вовсе не склонный к суеверным страхам и эмоционально окрашенным фантазиям.
– Спасибо.
– За что? Это, что называется, медицинский факт. Конечно, когда я предлагала тебе свой шутливый эксперимент, мне просто хотелось чуть растормошить твои чувства, и ты ведь тоже все воспринимала как игру?
– Да! Забавную игру, вполне соответствующую обстоятельствам. Наверное, в душе я не такая уж зануда, – я улыбнулась подруге.
– О каком занудстве ты говоришь, – не разочаровала она меня. – Однако мы потревожили что-то такое, чего не понимаем и чем не можем управлять. Но это «что-то» существует вполне реально, никакой мистикой здесь и не пахнет! Кстати, ты сохранила тот комочек шерсти?
– Конечно!
– Вот что мы сделаем. У меня есть знакомый частный детектив, мы попросим его исследовать эту шерсть и выжать из этого материала все, что можно. В твоей прихожей неплохо бы установить камеру. Не думаю, что тут будет что-то сенсационное, но сделаем это, чтобы не напрягать воображение там, где можно просто посмотреть.
– Ты права, давай найдем ответы на те вопросы, которые можем сформулировать, – согласилась я, и мне сразу стало спокойно.
Знакомым детективом оказалась симпатичная молодая женщина по имени Мэриэл. Дина убедила меня в необходимости быть откровенной, и мы рассказали ей все, начиная с моего отпуска.
– Да, таких историй в моей практике еще не было, – заметила Мэриэл, – но мне очень интересно. Как я понимаю, вы хотели бы знать, принадлежит ли эта шерсть вашему котенку?
– Честно говоря, этот вопрос не самый главный, – ответила я, – можно сказать, я и так уверена, что это не Пушистик потерял. А не может ли сказать эксперт, как давно этот комочек пуха мог появиться в моей прихожей? Ну, и о том коте? Хоть что-нибудь, просто, чтобы убедиться, что это животное вообще существовало.
– Не знаю, нет у меня опыта с кошками, – улыбнулась Мэриэл, – но попрошу его выжать из этого всю информацию, какую получится.
– А сумка? Наверное, тут-таки придется заподозрить в несовершенстве свою память?
Мэриэл задумалась, ответ ее был серьезным и содержал практический совет.
– Я привыкла иметь дело, в основном, с преступлениями, с мотивами, не отличающимися особой оригинальностью, с человеческими слабостями, иногда порождающими весьма изобретательные сюжеты. Здесь явно другая история. Профессионально, как я понимаю, вы сами ближе к таким задачам, я ведь читаю ваш журнал. Собственно, вы обратились ко мне просто как к посреднику, чтобы воспользоваться услугами эксперта. К сожалению, действительно, к таким специалистам иногда сложно найти подход. Хотите совет?
– Конечно!
– Если странности на этом прекратятся, то считайте случившее интересным опытом, сейчас достаточно уже книг и статей, пытающихся донести до нас все теории и гипотезы, связанные с возможностями и проблемами сознания, в частности, памяти. Почитайте работы доктора Тарна или статьи Бертины Миллер. В вашем журнале тоже есть пара интересных статей о докторе Гриффсе и его АПД.
– Вы считаете, что ответы на мои вопросы из этой области науки?
– Мне это кажется вполне вероятным.
– Тогда мне будет жаль, когда все закончится на уровне гипотез, – грустно заметила я.
– Мне тоже, – неожиданно поддержала меня Мэриэл. А с той проблемой, которую вам придется решать…
Я не дала ей договорить.
– Это как раз не проблема, – я искренне улыбнулась, – это останется счастьем, даже если я так и не смогу понять, откуда оно.
– Тогда мне остается пожелать вам удачи.
– В принципе, ничего особенного не произошло, – задумчиво произнес Фрэнк.
Мы встретились с ним на набережной недалеко от его дома. С моря веяло приятной прохладой, решили тут и поговорить.
– Ну, да, – согласился я.
– Странно только, что твои видения не прекратились.
– Нет, подожди, – я понял, что должен возразить, – сновидение, то, что ты назвал навязчивым, собственно, определение очень точное, меня покинуло. А то, что происходит сейчас, может быть, и не связано с ним?
– А я и не утверждаю, что связано, я вообще пока не очень понимаю, что тебя беспокоит. Есть ли в твоих переживаниях хоть что-то реальное. Тебе бы сначала не со мной поговорить, а с хорошим психоаналитиком. Реальная твоя проблема сейчас только одна: угнанная кем-то машина. Кстати, ты сообщил в полицию? Со страховым агентом связался?
– Не волнуйся, все сделал. Мне предложили временно взять авто в гараже Райдски.
– Очень хорошо. Давай поговорим о незнакомке. Ты видишь живую женщину, или?
– Если ты думаешь, что мне легко ответить на этот вопрос, то ошибаешься. Я не знаю.
– И на Марину она совсем не похожа?
– Нет. Хотя я не помню, как она выглядит.
– То есть?
– Я уверен, что узнаю ее, если встречу в реальных обстоятельствах, но не могу ее описать, это не совсем зрительный образ, не знаю, как это объяснить.
– Тем не менее я начинаю кое-что если не понимать, то предполагать.
– Поделись.
– Не думаю, что ты сейчас согласишься со мной, даже более того, вряд ли мои предположения тебе понравятся. Это всего лишь догадки, доказать я ничего не смогу, поэтому предлагаю отложить разговор и заняться чем-то полезным. Вам ведь нужна другая квартира? Ты уже просматривал объявления?
– Я их каждый день просматриваю, уже пару предложений проверил, но пока нет ничего подходящего.
Наш разговор прервал сигнал моего телефона.
– Кажется с машиной все нормально, – бодро сообщил я другу, – но как-то непонятно все же.
– Что именно тебе непонятно?
– Мне позвонили из полиции, сказали, что машина моя нашлась, и стояла она там, где я ее оставлял, когда зашел в кафе перекусить. И еще они говорят, что никаких повреждений, замок не был взломан, даже на спидометре те же цифры, тем не менее, согласно закону и при наличии моего письменного заявления, полиция эвакуировала мою машину на специальную стоянку, но я же видел!
– Не ломай голову. Нашлась, и славно. Думаю, нам многое предстоит понять, но мне кажется, что информация для решения этой задачи пока не вся собрана. Вернемся к прозе жизни. Ты, наверное, смотришь объявления в сети?
– А где еще?
– Да, бумажные газеты уже не вспоминаются даже, а зря, между прочим.
– Ты это серьезно?
– Вполне. Как раз в них я, как правило, и нахожу то, что мне нужно, если дело касается бытовых проблем.
Фрэнк открыл свою универсальную сумку, в которой чудесным образом помещалось все, что ему могло понадобиться вне дома: от лэптопа до нитки с иголкой. Он достал внушительных размеров издание, страниц на пятьдесят, наполовину заполненное разными объявлениями и рекламой, затем нашел нужный раздел, сложил газету так, чтобы ее больше не перелистывать, и отдал мне.
– Посмотри здесь. Я тебе позвоню или забегу, ты вечером будешь дома?
– Конечно, на сегодня никаких планов.
Вернувшись домой, я решил послушаться мудрого совета – заняться чем-то действительно нужным здесь и сейчас. Почти не задумываясь, обошел мое временное жилище. Стандартная малогабаритная квартира с необходимым минимумом мебели. Здесь нет идеального порядка, но все выглядит вполне прилично. Однако для жизни вдвоем не годится.
Расположился на диване и решил просмотреть объявления в газете, которую мне всучил мой друг. Но вскоре понял: мои мысли все еще далеки от насущных проблем, сначала стоит успокоиться и взять себя в руки. Я понимал беспочвенность своих переживаний, потому надеялся на их кратковременность и свой здравый смысл.
Газету положил рядом с собой и включил телевизор. Вообще я это делаю очень редко. Не любитель. Пощелкал по каналам, не нашел ничего интересного, но не выключил. Пытаясь отвлечься, продолжил смотреть не столько в экран, сколько в его сторону. Для того, чтобы заставить себя думать, а не идти на поводу у эмоций, стал в деталях вспоминать все события уходящего дня. И вдруг понял, что этих событий слишком много, они просто не помещаются в нужный отрезок времени, что-то я перепутал, откуда-то явно появились лишние эпизоды, а они притащили ненужные мысли и чувства. Ерунда какая-то. Неужели Фрэнк прав? Мне действительно не обойтись без помощи психоаналитика? Стоп. Сейчас сварю себе кофе, попробую как-нибудь сам справиться.
Остановившись на этом оптимистическом решении, пошел на кухню и там обнаружил, что у меня закончился запас кофе, хлеб засох, молоко, а это все, что я обнаружил в холодильнике, скисло. Глянул на часы, время – половина шестого. Пройдусь до магазина. Выключил телевизор, уже подошел к двери, но тут вспомнил, что мой бумажник остался в машине, которую я смогу забрать только завтра.
– Вот черт!
Постояв в нерешительности пару секунд, я все же открыл дверь и вышел из квартиры.
Солнце уже почти скатилось за горизонт. Его свет быстро уступал место вечернему сумраку. Я шел, не глядя по сторонам и продолжая распутывать клубок своих мыслей и ощущений.
Вдруг что-то заставило меня остановиться, я почувствовал прикосновение, легкое настолько, что вскоре уже не был уверен, что мне это не показалось. В своих последующих ощущениях я тоже не уверен. Не уверен, что моя память сохранила именно то, что происходило, а не то, как это воспринимало мое затуманенное сознание. Туман – вот что я видел вокруг! Но что за странное природное явление? Откуда? Вопреки физическим законам! Из тумана появился все тот же загадочный силуэт, и я решительно пошел за ним. Я был готов окликнуть незнакомку, хотя бы убедиться, что это не видение, не галлюцинация. Но едва мне удавалось приблизиться к женщине, как она исчезала, потом опять появлялась и тут же ее силуэт таял, растворялся в тумане или исчезал за непонятно откуда взявшимся поворотом. Моя погоня длилась уже Бог знает сколько мгновений? Минут? Часов? Да и можно ли было доверять моему ощущению времени? Я устал, эмоции мои притупились, меня охватило что-то вроде апатии. И тут все прекратилось так же неожиданно, как и началось.
Я остановился и огляделся вокруг. Знакомая улица. Так это же дом, в котором живет Марина! Облегченно вздохнул и поднял голову, чтобы посмотреть, есть ли свет в окне, уже стемнело. И только тут заметил стоящую рядом машину. Я не хотел этого видеть, но видел. В машине мужчина и женщина, они целуются, никого и ничего не замечая вокруг. Я понимал, что нужно просто уйти, но не мог сдвинуться с места, стоял и тупо смотрел – в машине моя Марина и мой шеф.
– Эта шерсть, несомненно, вашего котенка, – сообщила нам Мэриэл, – или его ближайшего родственника. Не уверена, что так говорят о кошках, но наш эксперт подобное исследование проводил впервые. Шерстинки, скорее всего, были вычесаны самим животным, и было это не так давно, от нескольких часов до нескольких дней. Животное абсолютно домашнее, скорее всего, не знакомое с жизнью вне вашей квартиры.
– Не понимаю, – это все, что я смогла сказать.
– Может, вы зря все усложняете, и у этих фактов со временем найдется простое и логичное объяснение?
– Возможно, но…
– Но вам так не кажется, – с улыбкой заметила Мэриэл.
– Я не могу ничего объяснить даже самой себе, – пришлось признать мне. – Придется подождать и накопить еще факты, если они будут.
– Мне почему-то кажется, что их долго ждать не придется.
Я чувствовала, что во мне и в моей жизни происходят очень важные перемены, я впустила в свою судьбу какой-то процесс. Смысл перемен мне был непонятен, а процессом я не управляла. Я даже не знала, как относиться к этому. Хорошо это? Может, опасно?
Я не привыкла прятаться от проблем, мне нужно было понять происходящее.
С одной стороны, я стала более внимательна к событиям, доступным для наблюдения, а с другой – все необычное, не совпадающее с общими представлениями о норме, стало постепенно менять эти представления в моем собственном сознании. Многое мне уже не казалось таким необычным.
Однако некоторые факты невозможно было втиснуть даже в эти, очень расширенные, критерии обыденности и весьма размытые за последнее время границы здравого смысла.
Я уже упоминала, что живу в небольшой квартирке на втором этаже в старом двухэтажном особнячке на Театральной. Улица эта очень маленькая по три дома с каждой стороны. Для чего я все это говорю, вы сейчас поймете. Ясно, что номер моего дома вы можете угадать, максимум, со второй попытки. Если бы мой дом был угловым, я бы уже это упомянула, значит, номер 3 или 4. Больше нет вариантов. Запомните, пожалуйста, этот простой вывод.
Это случилось, если исходить из того, что в услугах психиатра я пока не нуждаюсь, через два дня после нашего разговора с Мэриэл. Я возвращалась домой довольно поздно, засиделась в редакции: нужно было закончить статью для ближайшего номера, поскольку у нас неожиданно был отменен утвержденный накануне материал. Такое бывает не часто, но бывает.
Когда я повернула на свою улицу, мне показалось, что я услышала звук шагов, кто-то шел за мной. Я не испугалась, ну, идет кто-то следом, и что? Обернулась чисто инстинктивно, может, из любопытства, но никого не увидела, хотя шаги продолжала слышать. Звук прекратился, едва я подошла к двери и протянула руку к панели автоматического замка, чтобы набрать код. Я было подумала, что до этого момента слышала просто собственные шаги. Логично, хоть и странно. В этот момент объяснение, пусть и не идеальное, можно было подобрать. Совпадение чисто физических условий например. Или – психологических причин: позднее время, тишина, моя усталость, сосредоточенность на внутренних ощущениях да мало ли что еще. Но этим не ограничилось. Вдруг я почувствовала рядом чье-то дыхание, словно человек стоял очень близко, почти соприкасаясь со мной. Понятно, я оглянулась и, нетрудно догадаться, никого не увидела.
Все происходящее вполне могло быть названо впоследствии емким словом уже не раз упоминаемым на этих страницах, «показалось», если бы не еще одна крохотная деталь, объяснить которую так и не удалось. Вы знаете, что над подъездами старых домов обычно висит табличка с номером и названием улицы, мы не обращаем на нее внимания, чаще всего, привычный предмет. Но я, не знаю почему, подняла взгляд и обомлела: нет, все было на месте, название улицы тоже привычное, а вот номер был «восемь»! Я сделала снимок при помощи телефона, надеясь, что это мне поможет впоследствии найти для этой загадки разумное объяснение или дополнительную информацию, способную вернуть события в пределы здравого смысла.
Только после этого набрала нужный код. И непонятно почему меня охватило волнение, вдруг подумалось, что дверь не откроется. Слава Богу, обошлось или почти обошлось, в подъезде явно что-то было не так, но на фоне предыдущих событий мне это показалось малосущественным. Только переступив порог своей квартиры, я почувствовала, что ко мне возвращается способность мыслить.
Сейчас, когда я вспоминаю ту, ставшую уже далекой во всех смыслах, ситуацию, мне кажется, что все было не так уж страшно, не так тяжело, как можно было бы ожидать. Ну, не обязана была ничем мне эта женщина, имела полное право делать свой выбор, имела право и сомневаться, почему нет?
Я всего лишь хочу сказать, что не смогу сейчас воспроизвести в памяти те эмоции, забыл, не знаю. Поэтому вернусь лучше к описанию фактов, событий. Вот их я помню настолько хорошо, словно это было вчера.
Для того чтобы вернуться домой, мне пришлось воспользоваться общественным транспортом, автобусом, на такси у меня не хватило бы денег, той мелочи, которая нашлась в кармане моих брюк. Упоминаю этот факт потому, что не понимаю и сейчас, как я физически мог совершать все свои перемещения с такой скоростью. Из дома я вышел в половине шестого примерно, а когда вернулся, настенные часы, как, впрочем, и все остальные, показывали без двух минут шесть.
Но недоумение по этому поводу появилось не сразу.
Переступив порог своей квартиры, я включил свет и осмотрелся. На диване лежала газета. Она мне теперь была не нужна, факт, ставший вдруг для меня существенным. Наверное, поэтому я взял эту кипу бумаги с бесполезной информацией, прошел на кухню и выбросил ее в почти пустое мусорное ведро.
Я еще не успел вернуться в комнату, когда раздался звонок.
Открыл дверь, на пороге стоял Фрэнк. Он очень внимательно посмотрел на меня и спросил:
– Что-то случилось?
– Нет. Проходи, – ответил я.
Мне не хотелось обсуждать сейчас происшедшее, даже с другом. Да и что произошло?
Понял меня Фрэнк или проявил деликатность, но переключился сразу на тему нашего предыдущего разговора.
– Ты посмотри, какое объявление, это же черт знает что такое!
Выдав это эмоциональное восклицание, Фрэнк протянул мне изрядно измятую журнальную страницу.
– Бред! Или неумелый рекламный трюк, – ответил я, прочитав обведенное фломастером объявление.
– Может, проверим? – неожиданно предложил мой друг. – Я ему уже звонил…
– Почему бы и нет? – так же неожиданно согласился я, но все же добавил, – необычное предложение, хотя маклерских контор развелось столько, что приходится думать о нестандартных рекламных трюках.
– Скорее всего, нас попытаются надуть, – с усмешкой заметил Фрэнк, – мне пока не приходилось сталкиваться с таким приключением.
– Вот и пойдем по этому пути, насколько позволят обстоятельства, – весело подхватил я его мысль, – хорошее упражнение для интеллекта.
Оказалось, что маклерская контора, которая нас заинтересовала своим нестандартным объявлением, находится не так уж далеко. Мы пошли туда пешком, прогулка была не лишней, для меня в первую очередь. Я заметил, что по мере приближения к цели, мои эмоции теряли свою окраску и остроту. Появилось вдруг совершенно неожиданное ощущение. Я бы назвал его предвкушением приключений. И это было одновременно и тревожно, и приятно, но не вызывало ни малейших опасений. Фрэнка я почти не слушал, поглощенный осмыслением этого необычного опыта.
– А что если сказать ему, что мы хотим снять квартиру в замке Ферми например? Как он выкручиваться будет? – прорвался ко мне голос Фрэнка.
Он продолжил шутить, но я словно опять выпал из общего пространства и вдруг остановился у подъезда небольшого двухэтажного дома. Над дверью табличка «ул. Театральная 8», справа от двери кодовый замок. Странно, но я совершенно сбился с привычной последовательности событий в этот момент. Я не уверен, что действительно видел этот адрес, тем более, не знаю, проходили ли мы с другом мимо этого дома, адрес врезался в память не только зрительным образом. Была еще неуловимая ассоциация в памяти, я не мог ничего вспомнить, знал лишь, что это важно.
– Ну, где ты там? – опять услышал я голос друга. – Вот мы, кажется, и пришли.
Маклерская контора представляла собой тесную комнатку на первом этаже не слишком респектабельного здания. Первое, что бросалось в глаза, – это старый письменный стол, на котором неуклюже расположился компьютер с громоздким старым монитором. За столом мы увидели сухонького пожилого, лет шестидесяти, человечка, на его носу едва держались старомодные очки в золотой или позолоченной оправе. Одет он был в неброский, но дорогой костюм. Он жестом указал нам на стулья для клиентов по другую сторону стола.
– Генрих Карли, – представился маклер.
– Это ваше объявление? – спросил Фрэнк показывая на журнальную страницу, кое-как разложив ее на столе. – Это серьезно?
– Да, вы не ошиблись, – услышали мы уверенный ответ, – мое агентство гарантирует любому обратившемуся к нам клиенту, что предоставит ему ту квартиру, которую он захочет, и на тех условиях, которые удобны именно ему. За свои услуги агентство берет всего десять проценьов от ежемесячного платежа, указанного в договоре, да и этот разовый платеж может быть отложен до того дня, когда клиент сможет безболезненно его осуществить.
Самое странное в этой ситуации было то, что мы вдруг поняли – это правда!
– У вас есть конкретное желание, или… – вкрадчиво спросил Карли.
– А в доме номер восемь на Театральной? – неожиданно поинтересовался я.
Фрэнк удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал.
Карли, глянув что-то в компьютере, сообщил:
– Да, вполне могу сдать в аренду квартиру в этом доме: две прекрасных комнаты, просторная кухня, большая удобная ванная, стильная мебель, все необходимое для комфортной жизни. Ну что, будем заключать договор, или хотите осмотреть свое будущее жилище?
– Можно ознакомиться с договором? – решительно произнес я.
– Разумеется, – ответил маклер и положил перед нами бланк.
Договор выглядел вполне стандартным, если не считать, что стоимость аренды шикарной квартиры в центре Сент-Ривера оказалась сказочно подходящей. Еще в договоре я обязался пользоваться для входа в подъезд персональным кодом для домофона, впрочем, маклер предупредил, что по другому коду я просто не смогу войти, такова особенность сигнализации. В качестве кода, который легче запомнить, я назвал дату своего рождения.
Поставил свою подпись. Затем спросил:
– Когда мне можно будет вселиться?
– Если вы зайдете через пару часов, то я смогу вручить вам ключи и номер банковского счета. На него вы будете вносить арендную плату, дату выберете сами.
Нет, я не испугалась, да с чего бы? Но, несмотря на усталость, я чувствовала, что не смогу успокоиться, пока не найду хоть какое-то объяснение всей этой чертовщине. Нужно немедленно вернуться к нормальному взаимодействию с действительностью, избавиться от невесть откуда взявшихся фантазий, услышать голос разумного человека!
– Привет, – Дина сразу ответила мне.
– Извини, я понимаю, что уже поздно, но я займу лишь пару минут.
– Что-то я тебя не узнаю, когда это мы уставали от общения друг с другом?
– Да я и сама не очень-то понимаю. Собственно, потому мне бы и нужно все рассказать тебе.
– Я могу приехать к тебе даже сейчас, – в голосе Дины появились тревожные нотки.
– Нет, это не настолько срочно. Давай завтра, если ты не против.
– Можно и завтра, во второй половине дня, хорошо?
– Конечно. Я буду дома часов в шесть.
Вечером мы встретились в кафе на Муниципальной площади. Это было моей идеей. Мне показалось, что у себя дома я не смогу быть свободной от субъективных оценок, описывая озадачившие меня события. Мне казалось, что Дине здесь будет легче воспринимать мой рассказ, да и у меня в голове будет больше порядка.
– Если бы я услышала нечто подобное от незнакомого человека, заподозрила бы, по меньшей мере, розыгрыш или игру слишком буйного воображения на фоне редкого стечения обстоятельств, – сказала моя подруга, – но тебе я полностью доверяю. Кроме того, есть снимок, ведь он не исчез? Ты проверила?
– О, да! И не один раз, смотри сама.
Я нашла нужный файл в памяти своего мобильника и показала Дине.
– А что сейчас с номером твоего дома?
– Сегодня все нормально. То есть я, естественно, утром посмотрела, «4», как было всегда.
– Конечно, можно представить себе, что кто-то дважды заменил табличку, но зачем?
– Зачем и почему – это те вопросы, на которые невозможно ответить, и не только по отношению к этому факту, – заметила я.
– Но ответы должны быть! Мы просто многого не знаем. Возможно, стоит обратиться к специалисту несколько иного направления?
– Кого ты имеешь в виду?
– Я подумала о «казалось», ведь ты сама признаешь, что этим термином вполне можно описать несколько событий, поставивших тебя, нас в тупик?
– Не спорю, меня насторожила концентрация этих событий в сравнительно небольшом промежутке времени.
– Все это, мне кажется, связано с твоими ощущениями и твоим восприятием, разве не так?
Я задумалась.
– Пожалуй, ты права. Если бы не пара зафиксированных вполне материальными средствами свидетельств, я не решилась бы обсуждать эти странности даже с тобой.
– Может, стоит обратиться к специалисту, способному добавить кое-что к имеющимся в нашем распоряжении фактам? Подозреваю, что из твоей памяти можно извлечь дополнительную информацию.
– Ты говоришь о докторе Гриффсе и его АПД? – спросила я, поскольку эта мысль меня тоже посетила еще минувшим вечером.
– Это не так просто, но если понадобится, можно и этот вариант рассмотреть, – после небольшой паузы ответила Дина.
– Тогда объясни точнее, что ты имела в виду, – попросила я.
– Я бы обратилась для начала к другому психоаналитику, к которому можно просто записаться на прием. Например, к Камилле Фортье. Она тоже занимается проблемами восстановления воспоминаний, заблокированных в результате стресса.
– Но я не думаю, что у меня был именно стресс, – возразила я.
– Не думаешь или не помнишь? Ты можешь ответить на этот вопрос? Ты уверена?
– Не знаю, стопроцентной уверенности нет, да и вряд ли можно на это рассчитывать при таких обстоятельствах.
– Вот именно! Так как?
– Хуже не будет. Почему бы не попытаться?
Я доверяла Камилле Фортье и была неплохо знакома с ее работой. В нашем журнале мы рассказывали о ней и ее методике. Но сомнения были, и я сомневалась не в возможностях психоаналитиков, а в необходимости для себя лично обращаться к ним за помощью. Я понимала, насколько нереальными выглядели события, беспокоившие меня.
Но тревога и неуверенность владели моим сознанием лишь до тех пор, пока я не оказалась в кабинете доктора Фортье. С первого взгляда, с первой улыбки, она помогла мне наконец вернуть покой в душу и ясность в мысли.
Выслушав мой рассказ и мою просьбу, Камилла заговорила не сразу. Конечно, ей нечасто приходилось сталкиваться с такими проблемами. Помощь, за которой я к ней обратилась, выходила за пределы медицинской. Психологической ее тоже вряд ли можно было назвать.
– Вы надеетесь, найти в своих, возможно, заблокированных воспоминаниях что-то определенное?
– Не знаю, – подумав несколько мгновений, ответила я, – есть крохотная надежда вспомнить какой-то факт, событие, пусть даже просто мысль, нечто ускользающее, чтобы оно помогло направить меня в сторону если уж не истины, то хотя бы версии, которую можно принять, не впадая ни в мистику, ни в суеверия.
– Мне нужно от чего-то оттолкнуться, – объяснила Камилла, – это может быть событие, или ощущение, но обязательно оставившее эмоциональный след.
– Да, я понимаю. Все началось с попытки заглянуть в мир, которого на момент нашего разговора с Диной просто еще не было. Речь зашла о моей личной жизни и внезапном отпуске. Мы попытались найти вариант будущего, который был нам интересен. И мы играли в это будущее, надеясь не только представить его, но и разглядеть себя в нем. Я с удовольствием включилась в игру и придумала для нее свой сюжет и свои правила. Первым событием в этом новогоднем спектакле был голос, откликнувшийся на мой символический тост. Не уверена, что я его просто вообразила, но не могу утверждать обратное. Мой разум опирается на опыт и не приемлет факты, похожие на мистику. Но голос я помню и уверена, что узнаю его, если услышу в реальной жизни.
– Давайте, попробуем разобраться с этим голосом. Вы сможете его представить сейчас? Возможно, вы вспомните слова, произнесенные им, хотя бы одно слово.
– Я постараюсь.
– Нет-нет, только не нужно никаких стараний. Слушайте меня и следуйте за мной, договорились?
Я не стала ничего говорить, поскольку несколько растерялась, но решительно кивнула.
Описывать то, что происходило в кабинете доктора Камиллы Фортье, нет смысла, да и не помню я ее слова и действия.
Я пришла к ней за потерянными воспоминаниями, вот о них и расскажу. Но я не понимаю, откуда они взялись. Все еще больше запуталось.
Регрессия в новогоднюю ночь получилась, но моя ли это память? Я точно знаю, что находилась тогда в своей квартире на улице Театральной, никого, кроме меня, там не было. Правда, котенок уже где-то прятался. Еще было фото симпатичного человека, вероятность встречи с которым, как считала моя подруга, стремилась к нулю.
Но в моих воспоминаниях, возвращенных мне доктором Камиллой Фортье при помощи гипноза, этот человек стоял рядом со мной и сказал те самые слова, что сохранились в моей памяти. Не могу сказать, что я его видела, это было что-то другое. Чувствовала? Возможно. Но слово подобрать очень трудно. Мы были не просто вместе и не просто рядом. Это была особая степень близости, вне пространства. Мы смотрели в окно на пустынную улицу, где хозяйничал дождь, и нам было хорошо вместе. Я помню очень необычные, неожиданные ощущения, их сложно описать словами, просто не с чем сравнить. Мне предстояло и даже больше, я должна была сказать какие-то важные слова, я интуитивно отдаляла момент их произнесения вслух, не потому, что в этом было что-то неприятное, или тревожное, скорее, наоборот, мне хотелось продлить чувство предвкушения счастья. Это было именно то чувство, ради которого я согласилась на эксперимент со своим воображением. Испытаю ли я когда-нибудь еще нечто подобное?
Не знаю, правильным ли было мое решение, обратиться к практике регрессий. Дело в том, что я получила не только информацию о неком сюжете, все же не воспринимаемом моим сознанием в качестве личного опыта. В мою память встроились не только события, но и отношение к ним. Человек, еще недавно представлявшийся мне абстрактным образом, придуманным для любопытной, забавной, но игры, стал обретать иные смыслы. Он всерьез влиял на мои чувства, как минимум, самим фактом своего существования, пусть и не здесь и не сейчас. Он стал единственным для меня, но самое главное – я вспомнила, что я хотела ему сказать, нас было уже трое. И мне было не так важно, как и почему это произошло. Я любила их обоих. И не было ничего прекраснее этого чувства. Но будет ли так всегда?
– Не жалейте ни о чем, – неожиданно ответила на мои размышления Камилла. – И не бойтесь ничего. То, что происходит, не имеет отношения к вашему психическому здоровью, вы в полном порядке, я в этом уверена. Это вообще не из области медицины. Вы знакомы с работами профессора Тарна? Спрашиваю об этом только потому, что новые направления в науке, как я понимаю, представляют для вас профессиональный интерес, я не ошибаюсь?
– Нет, – улыбнулась я, – не ошибаетесь. Последняя статья Генри Тарна будет опубликована в следующем номере нашего журнала, и думаю, мне имеет смысл чуть больше узнать о субъективной психологии. Возможно, именно идеи Тарна помогут нам разобраться?
– Почему нет? Меня заинтересовала ваша загадка, и я буду вам признательна, если вы будете держать меня в курсе.
– С удовольствием, – пообещала я.
Не думаю, что меня можно назвать романтиком. Но в сложившейся ситуации это оказалось скорее хорошо, чем плохо. Не стану притворяться, что крушение моих представлений о женщине, с которой я собирался найти свое счастье, не задело меня или что я так уж легко справился со своими чувствами. Но привычка во всем искать смысл и стараться понять причины произошедшего помогла мне не утонуть в переживаниях и обидах. К счастью, я не ревнив, видимо, по природе.
А может, я ошибся? Принял желаемое за подарок судьбы? Может, когда-нибудь я пойму, насколько удачно все сложилось? Время покажет.
Так или иначе, но от меня мало что зависело.
Однако место работы я решил сменить, на всякий случай, чтобы не портить отношения с людьми, которые были не обязаны жертвовать ради моих иллюзий своими интересами.
Тут мне, пожалуй, повезло. Недалеко от дома на Театральной улице, где я теперь мог жить, по крайней мере, год, согласно договору об аренде, располагался офис центра экономической экспертизы, куда меня пригласили работать на очень хороших условиях, словно судьба мне выдала некоторую компенсацию за прошлые неудачи и огорчения.
Планы мои существенно изменились. И, как мне тогда казалось, изменились они не по моей воле.
Квартира на Театральной не только была мне удобна: в центре города, до работы минут десять пешком, достаточно просторная и при этом уютная. Я сразу почувствовал себя дома, чего точно не было там, где я обитал раньше.
Это было пространство, принявшее меня и принятое мною. Не знаю, удалось ли мне объяснить значение перемен, начавшихся с переезда сюда, события, безусловно, рядового.
Мне нравилась моя новая квартира, меня устраивала новая работа, я ни на кого не держал зла. С Мариной мы не виделись, но бывший шеф как-то позвонил мне. Не знаю, что его беспокоило. Похоже, мне удалось унять его тревогу. Он сказал перед тем как отключиться от связи, что я всегда могу рассчитывать на его дружескую поддержку, если она потребуется, и пригласил меня на предстоящее торжество по случаю его женитьбы на моей бывшей невесте. Трогательно, как в комедийной мелодраме.
Я хочу, чтобы вы поняли, как выглядела и что представляла собой квартира, в которой я оказался по воле случая или по велению судьбы.
Старомодно, но очень комфортно обставленная старой, тем не менее крепкой добротной мебелью гостиная. Большие окна, высокие потолки. Антикварная тяжелая люстра в центре потолка с шестью причудливыми рожками, каждый заканчивался изящно сделанным из матового стекла плафоном. Камин настоящий, но было не очень понятно, выполняет ли он свои основные функции или просто создает своеобразный уют. Посредине круглый стол четыре стула вокруг него, в углу старинный сервант. Рядом с камином книжный шкаф, в котором я с удивлением обнаружил довольно любопытное собрание книг, в основном это были романы известных авторов, не современных, но интересных. Спальня выглядела более привычно: большая кровать, две тумбочки у изголовья. Справа от кровати – окно, а слева – комод и овальное зеркало над ним.
Неделя примерно ушла у меня на то, чтобы почувствовать и обжить новое жилище, не только заполнить его своими вещами и привычками, но и осознать себя дома.
На этом можно было бы и закончить рассказ, если бы не таинственные события, сначала озадачившие меня, а потом…
Все началось со странных звуков.
Мой рабочий день начинался в девять утра. Из дома я выходил где-то в половине девятого. Не люблю ни спешить, ни опаздывать. Впервые я обратил внимание на звук, вызвавший мое удивление, через несколько дней после переезда.
Я уже стоял в прихожей и собирался открыть дверь в подъезд, когда услышал шаги. Они доносились из кухни, затем я услышал совсем уж неожиданный звук, словно кто-то поставил на блюдце чашку. Реакция моя была вполне понятной: я должен был увидеть, кто там хозяйничает. Когда я рывком открыл дверь на кухню, раздался звук упавшей и разбившейся чашки, но внутри было пусто и чисто. Никого! Неужели я слышу то, что происходит в соседней квартире?
Но я не мог не заметить очевидную несостоятельность такого объяснения. Если это была проблема плохой звукоизоляции, то почему я слышу звуки не регулярно? В соседней квартире жила очень симпатичная женщина. Боюсь ошибиться, но, по-моему, лет ей было примерно семьдесят или около того. Мы познакомились с ней в первый же день, как только я стал ее соседом. Она просила называть ее просто Эльза и сказала, что очень рада моему появлению.
– Мой мир сузился до пространства старой квартиры, мы теперь редко расстаемся, – с грустной улыбкой заметила Эльза. – Но сейчас я могу чувствовать себя не так одиноко.
Не может быть, чтобы соседка выходила на кухню и пользовалась посудой раз в неделю. Хотя я мог просто не обращать внимания.
В общем, я решил проверить свои сомнения и несколько дней прислушивался, но слышал только звук открываемой и закрываемой двери в соседнюю квартиру, чаще всего по утрам, когда моя соседка куда-то выходила.
Мне стало уже казаться, что я какие-то вещи не так запомнил. Возможно, загадочные звуки доносились с улицы? Я уже не мог с уверенностью утверждать, что мое окно в тот момент было закрыто, а уж о входной двери в подъезд и вовсе ничего не помнил. Я ни разу не видел ее открытой. Но это вряд ли о чем-то могло свидетельствовать. К загадке непонятных звуков, стали добавляться другие странности: например, однажды я не мог вспомнить, когда приготовил завтрак. На столе, когда я вышел в тот день утром на кухню, меня ждали пара аппетитных, только что поджаренных гренок, потрясающе вкусный салат и чашка прекрасно приготовленного, именно так, как я люблю, кофе. Сомнамбулизмом я не страдал никогда,
Еще появились совершенно необъяснимые ощущения: едва уловимые запахи, приятные, но мне не верилось, что они проникали через окно с улицы, тогда откуда и как? А однажды я проснулся от нежного прикосновения, словно кто-то оставил на моей щеке легкий поцелуй. Я смог придумать только одно не отвергаемое здравым смыслом объяснение. Наверное, это было впечатление от сновидения, я просто еще не окончательно проснулся в тот момент. Но почему я помню то несравнимое ни с каким моим опытом блаженство, окутавшее меня в ответ на эти грезы?
Вопросы множились. Нет, они не были мучительными, тягостными или пугающими. Но я постоянно возвращался к попытке как-то объяснить все это хотя бы себе, сочиняя довольно экзотические теории.
Я никому не рассказывал о своих размышлениях, не придавая особого значения этим загадками и полагая, что, рано или поздно, все разъяснится. Но события сами подвели меня к откровенному разговору с Фрэнком.
Он навестил меня в новой квартире только через пару месяцев после того, как я переехал. Но мы общались довольно часто. Иногда вместе обедали в кафе на Старой Муниципальной площади, иногда перекидывались парой слов по телефону или обменивались информацией по сети. Фрэнк не задавал вопросов, которые считал неуместными. Мы ни разу не обсуждали мои личные проблемы. Но однажды я сам невольно вспомнил тот давний разговор в день моего возвращения на родину. Признаюсь, сам не ожидал, что так скоро смогу говорить об этом спокойно. Единственным чувством, владевшим мною на тот момент, было любопытство.
Мы встретились в кафе. Времени было у нас немного, только пообедать. Поэтому я спросил.
– У тебя не будет на этой неделе свободного вечера?
– Сегодня, например, если подойдет, часов в семь?
– Не хочешь поужинать в моем новом жилище и поговорить о некоторых странностях? – предложил я. – Тебя это может заинтересовать, а я наконец с твоей помощью наведу порядок в своей голове.
– Ну, кто же сможет отказаться от такой программы, – усмехнулся Фрэнк.
Фрэнк пришел точно в семь, как и договорились. Решили перекусить на кухне, хотя обычно стараюсь это небольшое пространство использовать только по назначению. Мы приготовили незатейливый ужин и приступили к еде, на несколько мгновений зависла тишина, на фоне которой я вдруг ясно услышал кошачье мурлыканье и негромкое «мяу». Я резко повернулся в сторону звука, и на одно короткое мгновение увидел темный силуэт крупной черной кошки.
– Ты видел? – спросил я Фрэнка, заметив, что он посмотрел в ту же сторону.
– Что? – удивился мой друг.
– Ну, хотя бы слышал?
– Что я должен был видеть и слышать?
– Ничего. Я просто думал, что в старых домах хорошая звукоизоляция, а тут, похоже, слышу даже соседскую кошку.
– Если ты слышал что-то, а я нет, то вряд ли причина в недостаточной звукоизоляции. Хочу тебе напомнить, что со слухом у меня полный порядок.
– Я понимаю. На зрение ты тоже пожаловаться не можешь. Тогда что-то не так со мной?
– Не обязательно. Рассказывай, только все, даже то, в чем сам не уверен.
– Хорошо.
Я посмотрел Фрэнку в глаза и добавил:
– Пожалуй, ты единственный в мире человек, которому я мог бы описать подобные нелепости, утверждая, что сам все это видел, слышал и чувствовал.
– Не тяни, я уже заинтригован.
Я рассказал ему все, включая свои размышления и предположения, и мне сразу стало не то чтобы легче, но спокойнее и понятнее. Скажу проще, у меня появилась уверенность, что теперь мы не только разберемся со всеми загадками, но и сделаем нечто очень важное, даже если это будет важно только для моей скромной особы.
Фрэнка мой рассказ, судя по всему, не только заинтересовал, но и настроил на действия. Он и раньше несколько раз упоминал, что загадочный маклер и его бизнес представляют собой задачу, на решение которой не жалко времени.
Но основное развитие событий последовало не сразу; главное случилось только тогда, когда я уже не мог отказаться от расследования. Моя жизнь и моя судьба, если хотите, зависела от успешности этого процесса.
После разговора с другом прошла пара недель. У меня было много работы, которая заняла на время мои мысли и чувства, пожалуй, тоже. Я возвращался с работы поздно, уставший настолько, что, проглотив легкий, приготовленный на скорую руку ужин, на автомате выполнив вечерние ритуалы, едва добравшись до постели, засыпал крепким здоровым сном без сновидений. По крайней мере, я не помнил никаких сюжетов из сумеречных недр отключенного сознания. Прекрасное подтверждение того, что настоящий отдых – это смена деятельности. Я действительно пришел в себя. Интерес к загадочным событиям остался на уровне любознательности. Никаких эмоций, никаких переживаний, просто удивление, нормальное для любого человека, столкнувшегося с тем, что противоречит его опыту и представлениям о мире. После того, как на работе наступило некоторое затишье, мне дали три дня отдыха. Естественно, я решил прежде всего отоспаться. Перед сном отключил будильник и все средства связи, собираясь предоставить своему организму самому решать вопрос о длительности этого блаженства.
Проснулся я задолго до наступления утра. Мне вообще показалось, что я только что уснул. Темно и тихо. Посмотрел на окно, просто так: шторы раздвинуты, а тонкая паутинка гардин слегка колышется от сквознячка. Вдруг странное ощущение заставило меня проснуться окончательно: что-то мягкое и, похоже, живое опустилось на мои ноги поверх одеяла. Мой взгляд выхватил в сумраке тень большой темной кошки, мягко прыгнувшей на кровать и привычно устроившейся у меня в ногах. Я услышал мурлыканье, моя рука потянулась к животному и коснулась шелковистой шерсти, и тут я окончательно проснулся, включил бра над головой и огляделся вокруг: в комнате все как обычно, и никаких кошек. Через пару минут я уже думал, что это был сон. Вскоре я опять уснул. И если бы на этом все закончилось, вряд ли бы что-то осталось в памяти. Но через какое-то время я опять открыл глаза, так мне казалось, во всяком случае. Пытаясь уснуть снова, несколько раз повернулся с боку на бок, неуклюже ворочаясь в своей постели, взгляд зацепился за открытое нараспашку окно, луна, яркая и какая-то неестественно большая, привлекла мое внимание. Затем услышал звук, совершенно неуместный, похожий на стук хлопающей калитки: хлоп… хлоп… хлоп… Встал и подошел к окну. Зачем-то выглянул в него, и вместо обычной современной городской улицы увидел старый заросший сад, перечеркнутый аллеей, отделенной от темного массива сада некогда подстриженным, но изрядно заросшим кустарником. В конце аллеи калитка, которая действительно с тихим скрипом открывалась и неожиданно резко закрывалась, громко хлопая. Все это выглядело сумрачно, даже зловеще. Я закрыл окно, задернув его еще и легкой шелковой шторой, вернулся в кровать.
Но едва закрыв глаза, опять услышал: хлоп… Уже не просто встал, а подскочил и с ужасом увидел, что окно, которое было мною недавно тщательно закрыто и занавешено, все так же распахнуто настежь. Когда я снова попытался закрыть его, почувствовал сопротивление: не закрывалось, словно снаружи дул сильный ветер, но, что самое жуткое, все происходило в полной тишине, если не считать упорного хлопанья странной калитки. Я долго сражался с неведомой силой, наконец, мне удалось с ней справиться. Мною овладели дикая усталость и мистический ужас. И было уже неважно, ночной ли это кошмар, или необъяснимая реальность.
Я хотел вернуться в постель, но не смог оторвать взгляд от луны. Она становилась все ярче, пока не ослепила меня, и это было не только ослепление, я перестал чувствовать себя, свое тело и растворился в липком туманном пространстве.
Проснулся не так, как обычно. Было какое-то новое, или забытое ощущение, но память его мгновенно выбросила, осталось только ощущение чего-то приятного. Некоторое время я лежал, глядя в потолок, не понимая, что в лицо мне светит каким-то загадочным образом самостоятельно включившееся бра. Я протянул руку, чтобы погасить светильник, но рука не успела дотянуться до выключателя, свет погас. Я автоматически все же нажал на кнопку, свет опять зажегся. Прошло несколько секунд, и вдруг я услышал щелчок, словно кто-то невидимый опять нажал на кнопку выключателя, и свет погас.
Утром я помнил, что мне снились кошмары, помнил даже сюжеты своих видений, но это не помешало мне чувствовать себя отдохнувшим. Сквозь тонкую гардину, закрывающую окно, ярко светило солнце. Несмотря на все странности прошедшей ночи, настроение у меня было прекрасное. Решительно отбросив тонкое одеяло, я встал и пошел в ванную, затем на кухню, привычный ритм, привычные действия. А сны? Бывает.
Включил тостер, заложил в него ломтики хлеба, включил кофеварку, достал чашку, в общем, приготовил себе завтрак, который вскоре живописно расположился на столе. Подошел к холодильнику, открыл его и достал баночку с джемом, повернулся к столу… Что это?! Завтрак на столе, но это аппетитно пожаренная яичница, пара бутербродов с сыром и высокий тонкий стакан с апельсиновым соком.
И этому ни мой опыт, ни мой интеллект уже не могли найти разумное объяснение. Я схватил мобильник и набрал номер Фрэнка.
Проснулась среди ночи. Проснулась ли? Теперь я в этом не уверена. Я была в своей спальне. Сквозь тонкую занавеску, скрывающую окно, проникал довольно яркий лунный свет. В ногах у меня привычно устроился Пушистик. И вдруг на фоне полной тишины я услышала неожиданный и потому непонятный звук: хлоп… хлоп… хлоп… Я включила настенный светильник над головой. Звуки исчезли. Через несколько секунд окончательно пришла в себя, решив, что мне просто снилось что-то. Выключила свет, собираясь заснуть, поскольку до утра еще было достаточно много времени, но вдруг раздался щелчок и свет опять зажегся. Я рывком села, мне стало страшно. Но пришло спасение: зашевелился и замурчал котенок. Это был звук из реального и понятного мне мира. Я успокоилась и, наверное, сразу заснула, теперь до утра.
Прекрасное солнечное утро. Все странности прошедшей ночи забыты. Пора вставать и собираться на работу. Все идет как обычно. До того момента, как я вхожу на кухню, чтобы приготовить себе завтрак.
Поджарила яичницу, сделала пару бутербродов с сыром, налила апельсиновый сок. Коробку с оставшимся соком поставила обратно в холодильник. Повернулась к столу… Что это?! На столе тарелка с тостами и чашка с горячим, дымящимся черным кофе. Откуда? Я схожу с ума? Схватила телефон и набрала номер Дины.
День прошел как в тумане. Коллеги заметили, очевидно, что я не совсем в норме. К концу рабочего дня мой начальник предложил мне несколько дней отпуска, уверяя, что сейчас самое время. Я согласился. Нужно было разобраться, что происходит.
Домой я не пошел, сразу отправился в кафе, где мы договорились встретиться с Фрэнком. Мне пришлось его подождать. Но эта пауза была кстати. Я понимал, как может восприниматься мой рассказ о недавних событиях даже моим другом, которого было трудно чем-нибудь удивить. Попытался мысленно выделить только факты, отделив все то, что могло показаться, привидеться, даже присниться. Но все равно, рассказывая, не мог оставаться спокойным. Не заметил, как перешел на описание своих чувств и размышлений.
– Каждому из этих событий вполне можно найти внятное и логичное объяснение, но не слишком ли много этих событий? – после небольшой паузы заговорил Фрэнк, внимательно и очень серьезно выслушав меня. – Может, это все же проявления подсознания? Может, сомнамбулизм?
Я достал из кармана брюк бумажный конвертик и показал его содержимое другу.
– Ты видишь? Что это? – напряженно спросил я и внутренне был готов к любому ответу.
– Конечно, вижу, – ответил Фрэнк, – похоже на кошачью шерсть.
– Видишь ли, этот комочек кошачьей шерсти я нашел у себя на постели. Кошки у меня нет и никогда не было. И раз это мы оба видим, это уже факт, а не проявление моего болезненного подсознания.
– Ты прав, – соглашается со мной Фрэнк, – боюсь, что за всем этим стоит нечто более серьезное, чем это казалось изначально. Мне нужно подумать, кое-что почитать и попробовать узнать побольше о Генрихе Карли. Имя необычное, и мне кажется, я его слышал раньше, но не помню, при каких обстоятельствах и в связи с чем.
После разговора с Фрэнком я успокоился, можно сказать, вернулся к нормальному восприятию окружающего, но тревога сменилась чувством неуверенности, растерянности. Подошел к дому, и вдруг мне показалось, что я вовсе не там, где должен быть. Однако состояние это продлилось лишь короткое мгновенье, и я, наверное, не вспомнил бы о нем, если бы не последовавшие за этим странные события. Остановившись перед дверью в свой подъезд, стал набирать код, но на последней цифре мой палец попал не точно, скользнул не на ту кнопку. Не успев подумать, я дернул на себя дверь, и она открылась.
Я готов был войти, но вдруг остановился, понимая, что явно попал не туда. Мгновенно, не столько сообразив, сколько чувствуя, что нужно делать, закрыл дверь и теперь уже внимательно и тщательно набрал свой код. Однако на сей раз дверь не открылась. Я повторил попытку, но ничего не получилось и после этого. Мне пришлось позвонить Карли. Маклер приехал очень быстро, словно был на соседней улице.
Он попросил меня отойти в сторону, а сам расположился у двери так, что его действия не были видны, я только слышал три коротких звука, абсолютно одинаковых, как мне показалось. Затем Генрих Карли попросил у меня ключ от квартиры, он приложил его к маленькому едва заметному экранчику, встроенному в панель домофона. Дверь, наконец, открылась.
– Теперь все в порядке, – спокойно заверил меня маклер, – код будет исправно срабатывать, но советую вам все же быть внимательней.
Я увидел или, скорее, почувствовал в этот момент, что Карли не так спокоен, как хочет показать. Но тогда я не придал этому значения, а вскоре и вовсе об этом забыл.
События последних дней не только озадачивали. Собственно, ничего страшного, было даже интересно. Но необъяснимость наблюдаемых явлений настораживала. Я привыкла считать, что у всего происходящего вокруг есть причины и следствия. Если кто-то проводил эксперимент, он знал, зачем это делал. Меня не устраивала роль, которую, судя по всему, отвели мне в этих опытах.
Но жизнь шла своим чередом, вскоре я уже не была уверена, что моя память сохранила именно то, что я на самом деле наблюдала. Возможно, все было если не во сне, то где-то на грани сновидений. С Диной мы не обсуждали больше новогодние загадки и последовавшие за тем приключения, понимая бессмысленность подобных разговоров при столь незначительном наборе деталей, кои можно было счесть фактами.
Свыклась я и со своим не очень предсказуемым будущим, ставшим результатом так и не осмысленного мною до полной ясности прошлого. Мне не раз приходило в голову, что два тысячелетия назад, такая проблема могла иметь куда более существенные последствия. Я могла себе позволить получать удовольствие и от предполагаемых воспоминаний, и от приятных ожиданий. Я вдруг поняла, чего мне так не хватало в моей, в общем-то, удавшейся судьбе. И приняла ее подарок, хоть и в нетрадиционном стиле. Я хочу сказать, что успокоилась.
И тут сон, яркое незабываемое сновидение, отделяемое от действительности только моей уверенностью в наличии у меня здравого смысла и умения пользоваться логикой. На память свою я тоже полагалась.
Я понимала, что нахожусь в своей спальне. Но выглядела она не так, как обычно. На двух прикроватных тумбочках появились две декоративные свечи в виде чуть вытянутых в вертикальном направлении розовых бутонов. Неярко светили маленькие язычки слабого пламени. Стен я не видела или не запомнила. Не помню я и окна, хотя обычно, просыпаясь, бросаю на него свой первый осмысленный взгляд. Я услышала звук, и он вызвал у меня непривычные ощущения, не страх, нет. Ощущение было приятным, но тревожным, словно я владела чем-то прекрасным, но хрупким. Я слышала дыхание, но боялась посмотреть туда, откуда доносился этот легкий звук. В тот момент я понимала, что это вестник чего-то прекрасного, и мой взгляд может разрушить тонкую неуловимую связь с чем-то необыкновенно важным для меня.
Утром я помнила только то, что пыталась сейчас описать, но было еще что-то, чего я вспомнить так и не смогла. Почему-то меня тревожили эти потерянные воспоминания, словно в них осталось нечто такое, чего нельзя было терять.
Я проснулся неожиданно, понимая, что еще ночь. Впрочем, проснулся ли? Так же ярко, как и прошлой ночью, светила луна, прорываясь своим светом через тонкую ткань занавески. Вдруг на прикроватных тумбочках появились две декоративные свечи в виде чуть вытянутых в вертикальном направлении бутонов. Неярко затрепетали маленькие язычки слабого пламени. Неожиданно огоньки вспыхнули. Я вздрогнул, и взгляд мой заскользил по комнате: на свечу, затем на свет второй свечи, и вдруг встретился со взглядом невероятно прекрасных глаз. Сон это или явь, мне стало безразлично. Мою душу заполнило такое потрясение, какого я еще не знал и не ведал. Там в этом прекрасном видении я не сомневался – это любовь, любовь, которая не нуждается в словах, это нежность и страсть, рожденные из такой близости душ, которую объяснения и описания могут только опошлить. Я понимал: мне открылось счастье, выпадающее не всем и лишь на краткое мгновение, но озаряющее всю последующую жизнь.
Утро вернуло меня в действительность, но не развеяло воспоминания. Я оглядел спальню и убедился, что я опять один, не осталось ничего от прекрасного сна, кроме памяти и души, и тела. Сел на постели и вдруг увидел на светлом легком одеяле маленький темный комочек, шерсть черной кошки. Что это? Разве так сходят с ума? Этот маленький и не очень вразумительный символ материального мира я опять поместил в конверт, где уже хранилось такое же свидетельство реальности невозможного.
К счастью, Фрэнк был не слишком занят, и мы смогли встретиться в кафе на Муниципальной площади, не дожидаясь вечера.
– Ты не заболел? – встревоженно спросил мой друг.
– Нет, я взял отпуск на несколько дней, работы сейчас немного. Да и надо бы разобраться, только вот с чем?
– Случилось еще что-то? – догадался Фрэнк.
Сначала я рассказал ему о том, как не смог попасть в подъезд, и пришлось звонить маклеру.
– Понимаешь, это был совсем не тот подъезд! Готов поклясться! – эмоционально воскликнул я, завершив свое повествование.
– Но это не все? – догадался Фрэнк.
– Я не знаю, как это объяснить. Мне и раньше снились яркие сны, да кому они не снятся время от времени?
– Я думал, что твое назойливое сновидение…
– Это уже совсем не то! – прервал я рассуждения друга. – Я влюбился в призрак или окончательно потерял рассудок.
– Если бы ты сошел с ума, тебя это вряд ли беспокоило бы. Впрочем, я не специалист.
Я попытался рассказать, что со мной происходило, и что я чувствовал. Это оказалось не просто. Слов мне явно не хватало. Но Фрэнк слушал меня внимательно, и был серьезен, как никогда.
– Видишь ли, я попытался навести справки о нашем странном маклере, – заговорил мой друг после довольно продолжительного молчания, наступившего вслед за моим сумбурным повествованием, – и мне кажется, что происходящее с тобой – следствие некой деятельности Карли. Насколько эта связь закономерна, у меня пока нет четкого представления. Давай проедемся в его контору. Дело в том, что его бизнес, как ты понимаешь, если он вполне легален, должен быть зарегистрирован, как минимум, в налоговом управлении. Так вот, такого маклера ни в каких списках налоговой инспекции не существует. Мне пришлось слегка схитрить, чтобы попытаться получить информацию о Генрихе Карли. И тут я наткнулся на ряд необъяснимых явлений. Нет такого человека в Сент-Ривере, мало того, похоже, его никогда и не было.
– Он мог взять себе псевдоним, – предположил я, – или по какой-то причине поменять имя и фамилию.
– Да закон это позволяет, но если он открывал бизнес, предполагающий обслуживание людей, граждан нашего государства, то при получении лицензии эти изменения должны были указываться им в соответствующей декларации. Иначе твой, например, договор не имел бы никакого смысла для тебя, если бы вдруг возникли какие-то неурядицы.
– Но все вроде нормально, кроме…
Я задумался. Потом решительно сказал:
– Едем! Нужно с ним поговорить.
В контору Карли мы поехали на такси. Машину остановили примерно за квартал до нужного нам дома. Дальше пошли пешком. Но тут нас ждали настоящие сюрпризы. Никакой конторы не было. Дом, магазин, еще дом.
Я стоял и тупо оглядывался по сторонам. А Фрэнк смотрел на меня, и мне показалось, что для него важнее моя реакция на события, чем сами события. Я был почти уверен, что он ожидал подобного их развития.
– Что дальше? – спросил я.
– Дальше? Позвони Карли. Скажи ему, например, что хотел бы сменить, код, поскольку последние события тебя встревожили, а так тебе будет спокойнее.
Я набрал номер, меня бы уже не удивило, если бы и номера этого не существовало. Но маклер ответил и спокойно выслушал мою просьбу и мои сомнительные аргументы. Похоже, его это ничуть не смутило. Карли попросил подъехать в его контору, чтобы оформить официально изменения в нашем договоре. Я хотел уточнить новый адрес его офиса, но не успел. Фрэнк поспешно нажал на кнопку отключения на моем аппарате.
Целый день я не могла найти себе места от какой-то невесть откуда взявшейся тревоги. Все валилось из рук. На работе от меня не было никакого толку. Сославшись на неважное самочувствие, ушла домой после полудня.
В квартиру вошла, словно опасаясь чего-то. Это даже не страх был. Тревога опять овладела моим сознанием, моими чувствами, душой, если хотите.
Но дома все оказалось привычным, без перемен. Пушистик, мурлыча, терся о мои ноги. С улицы доносились едва различимые редкие звуки, знакомый ритм отщелкивали старые часы. Надо бы успокоиться. Но не получалось! Не выдержала и позвонила Дине. К счастью, она была свободна. Не прошло и получаса, и она приехала ко мне.
– Ну, что ты мечешься? Что происходит? – спросила подруга, едва переступив порог и сразу ощутив атмосферу, в которую я невольно втягивала и ее.
– Не знаю! В том-то и дело, что я не знаю, но мне страшно… И то, что меня пугает, настораживает… Понимаешь, это где-то не здесь, ну, совсем не здесь!
– Давай попробуем разобраться и успокоить твое воображение, если дело только в нем. – Дина говорила со мной спокойно и серьезно, и я пришла в себя. – Так с чего все началось?
– Мне и самой не верится, потому рассказывать неловко, не уверена я, что это был только сон, – произнесла я почти шепотом. Затем постаралась описать события прошедшей ночи и главное – мои чувства в момент видения, утром и до настоящего времени.
– Я начинаю думать, – с тревогой глядя на меня, тихо заговорила моя подруга, – что зря все это затеяла, не надо было вмешиваться. Мы так мало знаем.
– О чем ты? – насторожилась я, – Во что вмешиваться?
– В твою жизнь.
– Глупости! Какое тут вмешательство? Я взрослый человек. Ты всерьез считаешь, что повлияла или хотя бы могла повлиять на течение моей жизни?
– Не знаю, но все это началось, похоже, из-за меня.
– Ты уверена?
– Как я могу быть уверена, если не знаю толком ни причин, ни возможных последствий. Я даже не могу судить, хорошо это все или плохо!
– Этого и я не понимаю. Но интересно!
Я вдруг почувствовала, что уже ничего не боюсь, тревога растаяла и сменилась желанием понять, пусть хотя бы на уровне гипотезы, откуда пришли эти странности, какие законы правят миром, внезапно нарушившим гармонию нашей привычной и вполне предсказуемой реальности. Я опять заметалась по комнате, Пушистик стал бегать за моими ногами, и где-то мы с ним неудачно пересеклись. То ли хвост, то ли лапа малыша пострадали от нашей неуклюжести, о чем котенок сообщил неожиданно громким «Мяу».
– Надо было спросить, где он находится, – объяснил я.
– Я так и понял, – Фрэнк улыбнулся, – именно этого делать не стоит.
– Но как мы его найдем?
– Если я не ошибаюсь, то очень просто. Не спрашивай меня пока ни о чем, я тебе все объясню, когда вернемся в твою квартиру, на Театральную, – зачем-то уточнил мой друг.
Фрэнк достал из кармана знакомую журнальную страницу и спросил меня:
– Ты помнишь адрес конторы?
– Нет, я полагался на тебя…
– Вот и прекрасно, – искренне обрадовался Фрэнк, – а теперь прочитай его и запомни, это не сложно.
Я сделал то, что он просил. В это время мы отошли от нужной нам улицы примерно метров на двести.
– А теперь вернемся туда, – голос моего друга как-то странно зазвенел, или мне это показалось?
Я не знал, что думать. Может, в прошлый раз мы просто не туда пошли, но как?
Контора Карли была на месте, как и ее хозяин.
– Что это вы так разволновались, молодой человек? – добродушно спросил маклер. – Говорите свой новый код и подпишите вот здесь после того, как я внесу изменения.
Я сделал то, что требовалось, и мы ушли. Но Карли предупредил, чтобы я не сразу возвращался домой, а часа через три. Меня это удивило, но мы согласились погулять нужное время.
– Куда пойдем? – спросил я.
– Домой, на Театральную, – ответил Фрэнк.
– Но мы же обещали, – напомнил я, понимая, что удивляться сейчас не имеет смысла.
– Все зависит от того, чего ты действительно хочешь.
– То есть?
Какое-то время мы шли молча. Фрэнк вернулся к нашему странному разговору, когда мы уже находились рядом с подъездом, в который собирались войти, вопреки данному нами несколько минут назад обещанию.
– У тебя, если я верно разгадал фокус Карли, есть выбор: мы можем уйти сейчас отсюда, вернуться через три часа, как обещали маклеру, и, скорее всего, чудеса, беспокоившие тебя последнее время, не только прекратятся, но и забудутся.
Фрэнк замолчал и посмотрел мне в глаза. Пауза длилась несколько секунд.
– А второй вариант? – напомнил я.
– Если ты о нем все же спросил… Но, это риск, возможно, я не так понял, или не все учел, риск! Понимаешь?
– Да, но продолжай.
– Хорошо, если мы попробуем войти сейчас, пользуясь некой секретной программой Генриха Карла Ли, мы войдем в реальность, с точки зрения материальных объектов, очень незначительно отличающуюся от привычной для нас, обжитой нами реальности. Но там ты рискуешь потерять возможность жить в той квартире, что ты арендовал. Однако есть не стопроцентная, но вероятность того, что ты найдешь ту девушку-призрак, которая, как я понял, не так уж тебе безразлична. Но мы не знаем, что будет в этом случае, так что это тоже риск. Подумай, я тебя не тороплю.
– Мы сможем сейчас войти по моему старому коду? – спросил я, пытаясь понять смысл догадки Фрэнка.
– Нет, код не нужен. Посмотри сюда, – Фрэнк направил мой взгляд на табличку с адресом над дверью подъезда.
Я с изумлением увидел, что вместо номера «8» там был номер «4».
– Но как это?! – невольно воскликнул я. – Это не тот подъезд!
– Ты в чем-то прав, но объяснение потом, если потребуется. Ты принял решение?
– Конечно! Входим сейчас. Я готов рискнуть.
– Итак, сначала нажимаем три раза на четверку.
– Почему именно на эту цифру? – спросил я.
– Ты же понимаешь, что какую-то цифру Карли использовал? Что отличает ситуации на этом уровне? Первое, что приходит в голову – номер дома. Я не уверен, но это самое логичное, что я мог бы предположить.
Едва Фрэнк трижды нажал пальцем на цифру четыре, как внизу под кнопками открылся маленький экранчик. На нем вспыхнула надпись «предмет».
– Черт возьми! – с досадой воскликнул мой друг.
– Карли прикладывал ключ.
– Я помню, ты говорил, но он не подходит, нужен предмет не из твоей квартиры!
Я вдруг сообразил, что он хотел сказать, и решил, что стоит пройти до конца этот рискованный путь.
– Может, это подойдет? – я вытащил из кармана и протянул другу конверт с комочком черной кошачьей шерсти.
– Надеюсь, мы не ошибаемся, – улыбнулся Фрэнк.
Он приложи пушистый комочек к экрану и потянул за ручку дверь. Она открылась, и мы услышали истошный кошачий вопль.
Несколько мгновений мы стояли перед дверью в квартиру. Я понимал, что мой ключ ее уже не откроет. Она, скорее всего, уже не сдается в аренду.
– Ну, решайся. – Фрэнк слегка подтолкнул меня.
И я нажал на кнопку звонка. Мы услышали звук шагов, затем дверь открылась, и мой взгляд встретился со взглядом тех самых глаз, прекраснее которых просто не может быть ничего в этом мире. Маска тревоги медленно сползла с лица Сандры, она улыбалась, глаза ее сияли счастьем, как сказал бы поэт. Из квартиры вышел Пушистик и, громко мурлыча, доверчиво потерся о мою ногу.
Гостиная. Круглый стол, накрытый темно-вишневой бархатной скатертью. За столом – четверо молодых людей: Алекс, Сандра, Фрэнк и Дина. Алекс, Сандра и Дина смотрят на Фрэнка, интуитивно понимая, что только он может объяснить происшедшее и представить будущее, хотя бы на уровне гипотезы. Но он – не волшебник и не пророк.
– Я не могу сказать, – заговорил Фрэнк, – что будет завтра, даже не знаю, что мы будем считать прошлым. Наша память встроится в реальность, о которой мы пока, скорее всего, знаем очень мало. И мы еще не можем ответить на многие «как и почему?» Но здесь и сейчас я хочу попытаться представить вам свое понимание необычных событий, участниками и свидетелями которых мы с вами стали. Случайно ли? Может, по чьей-то воле? Ответы на эти вопросы предлагаю вам найти самостоятельно, это не так уж важно. Нам повезло. Да, именно таково мое отношение к этому эксперименту, хотя мы присутствовали в нем всего лишь в качестве скромных наблюдателей. – Фрэнк улыбнулся и продолжил: – Почему мы? Давайте попробуем предположить. Алекса неожиданно потянуло на родину, хотя он сам признался, что каких-то понятных причин для этого не было.
Алекс кивнул, подтвердив слова друга.
– Сандра не впервые сталкивается с необычными явлениями и пограничными теориями просто в силу своей профессии, ведь так? – Фрэнк посмотрел на Сандру, и она кивнула, соглашаясь с ним.
– А вы, Дина, разве не интересовались методиками регрессий, не пытались доказать, как минимум, самой себе, что в основе этих психологических практик лежат не чудеса и не мистика, а нормальные физические законы?
Дина решительно кивнула тоже.
– Возможно, каждого по-своему, но вот так нас и привело в ту самую точку, где пересеклись наши интересы, поиски ответов на вопросы и, наконец, жизненные пути.
Это мой вариант. Соглашаться ли со мной, решайте сами. Что заставляет меня думать об эксперименте? Это, пожалуй, самое интересное. Мне удалось найти некоторую любопытную и пока непроверенную информацию о тайне и судьбе человека по имени Генрих Карл Ли, ничего не напоминает? – Фрэнк обвел нас взглядом.
– Генрих Карли! Маклер! – воскликнул Алекс.
Девушки переглянулись.
– Кто это? – спросила Дина.
– Покажи договор, Алекс, – попросил Фрэнк друга.
Алекс вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и отдал Сандре. Некоторое время понадобилось ей, чтобы прочитать текст и понять, что его связывает с происходящим.
– Вы сняли квартиру на нашей улице? – спросила она Алекса.
– Он арендовал ту квартиру, в которой мы все сейчас находимся, – объяснил Фрэнк.
– Но это невозможно! – воскликнула Сандра. – Этот ваш Карли просто жулик!
– Но Алекс уже пару месяцев живет здесь, посмотрите на дату, – возразил Фрэнк.
– Но я ничего не понимаю, – в голосе девушки возмущение сменилось удивлением, затем она задумалась, видимо, начиная сознавать, что между тем, о чем они сейчас говорят, и теми нелепостями, что происходили с ней совсем недавно, есть некая связь.
– Расскажи им все, что с тобой произошло, – попросила Дина, прекрасно понимая, почему затихла ее подруга.
Сандра рассказала о странностях, недавно происходивших с нею, стараясь вспомнить все как можно точнее. Сначала все слушали ее, затем она показала фото на экране своего мобильника. И тут она посмотрела еще раз на договор Алекса и увидела, что в нем номер дома «восемь». Истина, или ее вполне вероятная часть, постепенно стала выстраиваться в ее сознании. Вероятно, то же происходило с ее подругой.
– Получается, – решила озвучить свою догадку Дина, – у этого маклера весьма неоднозначный и небезупречный, с точки зрения закона, бизнес, и он, видимо, знает то, чего пока не знает никто, кроме?..
– Вероятно, так, – согласился Фрэнк, – но это здесь и сейчас, – уточнил он.
– Ты начал рассказывать о Карли или это не о нем? – напомнил другу Алекс.
– Это лишь моя версия, – ответил Фрэнк и вернулся к тому, о чем собирался поведать: – Итак, эта история была собрана мною из нескольких источников. Сразу скажу, что источники нельзя признать абсолютно достоверными. Два из них, самые важные, я сейчас назову. Это письмо алхимика по имени Карл Ли своему наставнику, насколько об этом можно судить по его содержанию, и небольшая заметка в газете, издававшейся в Чикаго в конце девятнадцатого века. О времени написания письма Карла Ли можно только сделать предположение, поскольку сохранилась лишь часть этого документа. Специалисты сочли, что оно могло быть написано в конце семнадцатого века. Фотокопии обоих этих источников я смогу вам показать, если захотите составить собственное мнение. А изложу я вам свои выводы. Правильнее будет назвать их моей версией.
Вы вряд ли станете спорить со мной, если я скажу, что мир устроен значительно сложнее, чем это представлялось и алхимику Карлу Ли, и журналисту позапрошлого века из Чикаго, и даже большей части наших современников. Но нам повезло жить сейчас, когда наука о многомирии уже известна не только физикам-теоретикам и космологам. Основы этих взглядов начинают рассматривать в рамках школьных программ. О вузах с преподаванием физики и говорить нечего. С основными понятиями, насколько я знаю, знакомят и тех, кто изучает профессиональную психологию. Но я все это упомянул для того, чтобы направить ваши мысли так, как рассуждал сам. В существовании склеек между мирами и погружений в сопредельные реальности никто уже не сомневается, но мы не умеем управлять этими процессами осознанно. Эти явления предсказаны, наблюдаются, но мало изучены. Однако в истории развития науки уже случалось, что некоторые практики опережали научное обоснование. И это тоже весьма показательно. Время от времени появляются люди, которые от рождения демонстрируют свое умение использовать опыт не только одной реальности. И, в зависимости от исторических времен, это по-разному сказывалось на их жизни и судьбе.
– Ты думаешь, что Карли – один из таких людей? – спросил Алекс.
– Почему бы и нет? Это могло бы многое объяснить. В письме алхимика рассказывается о загадочном исчезновении его любимого сына Генриха. Автор письма просит совета, упоминая, что мальчик был чрезвычайно умен и скор в освоении знаний. Жаль, что сохранилась лишь ничтожная часть послания, и других сведений об этом загадочном событии мне найти не удалось. Но в конце девятнадцатого века, это был 1887 год, февраль, приемный сын вдовы Вернер, весьма состоятельной жительницы Чикаго, тоже загадочно исчезает во время торжественного приема по поводу его дня рождения. Ему в этот день исполнилось двадцать пять лет… Собственно, история известная. Вы знаете, что в его лаборатории нашли двенадцать тетрадей с предсказаниями научных открытий будущего. Некоторые из них уже состоялись. Но для нас сейчас важно, что там была упомянута «Программа Генриха Карла Ли». В девятнадцатом веке эти слова были непонятны. А позднее это породило легенду о тринадцатой тетради.
– Так ты думаешь, – включился в рассуждения друга Алекс, – что маклер и есть тот самый пропавший сын алхимика, и Вернер тоже был его каким-то воплощением?
– Нет, такой сюжет был бы хорош для фантастики, – усмехнулся Фрэнк. – Карли, конечно, не настоящее имя нашего маклера, и теперь мы вряд ли узнаем о нем больше, чем знаем сейчас. Я предполагаю, что каким-то образом он воспользовался пресловутой программой, чтобы провести весьма занятный эксперимент. Хотел ли он получать только материальную выгоду от созданной им маклерской конторы? Не знаю, но склоняюсь к мысли, что это было последнее, что его заботило. Попробую объяснить его идею так, как сам ее понял. Согласно теории многомирия, прошлое включает в себя множество вариантов реальностей, отличающихся друг от друга незначительными деталями: материальными, или ментальными. Программа, которой воспользовался Карли, позволяет выбрать наблюдателю нужную реальность по заданным параметрам. Наш маклер сдал нам не жилье в аренду, а цифровой код, обеспечивающий вход в координаты пространства и времени, где заинтересовавшая нас часть мира, попросту квартира, обладает нужными качествами. Существование реальности, в которой ты, Алекс, был бы владельцем квартиры в доме номер восемь на Театральной, как и само существование этого дома там, где и когда это было нужно, имело вероятность, не равную нулю. Как он мог обеспечить стабильность этой системы, я пока не понял. Но очень надеюсь с этим разобраться. Однако очевидно, что влияние эмоций наблюдателей, так или иначе, включенных в процесс, было слабым звеном его эксперимента. Подозреваю, что он участвовал как-то в вашей судьбе, – Фрэнк посмотрел на Алекса, затем – на Сандру, – сознательно участвовал. Но признаю свою гипотезу слишком смелой. Скорее всего, этот бизнес он уже использовал не раз, но тут вмешались некоторые неучтенные обстоятельства. Моя версия, надеюсь, вам теперь понятна. Она требует множества уточнений, но это путь, который предстоит пройти. Мы в самом его начале. Жаль, что Генриха Карли здесь и сейчас уже нет.
Мы остались, наконец, вдвоем. Я смотрел в глаза любимой женщины и понимал ненужность слов, которые способны отразить лишь бледную тень моих чувств и мыслей. Воспоминания вернутся к нам, я это знал. Мир очень сложно устроен, но логично. Система подчинится нашему выбору. И так было всегда.
То, чего я хотела в тот момент, когда наконец смогла рассмотреть свое счастье, невозможно было облечь не только в слова, но и в мысли. Я вспомнила все.
Длинный коридор, словно уходящий в никуда, по нему продвигается темная фигура, лишь постепенно обретая очертания невысокого сутулящегося человека в мешковатом костюме. По коридору он доходит до тупика. В стене две двери, именно те. Но здесь в промежутке между дверями мы видим домофон. Человек привычным движением набирает код и открывает левую дверь. Он входит в нее. Входит в неизвестное пространство и плотно закрывает за собою дверь.
– Ты что такой дерганый весь! Случилось что?
– Может! Может случиться. Ладно, садитесь, я вам кое-что рассказать должен. Садитесь!
Я долгое время шатался по свету как ненормальный, пока в один распрекрасный день не опостылело до смерти менять города и гостиницы, случайных знакомых, вокзалы, аэропорты… Так захотелось нормальной семейной жизни, детей, уюта, покоя… Пришла, наверно, пора осесть, остепениться, жениться… Про любовный трепет я к тому времени уж наслушался вдоволь, да и на носительниц насмотрелся. Ничего мне такого больше не требовалось. Повторяю: мне захотелось ужасно нормальной домашней жизни, детей и покоя. Разослал я тогда кому мог «челобитные» письма и стал неизвестно чего дожидаться.
Тут-то дальние родичи меня с барышней и вознамерились познакомить. И такая внезапно горячка на меня после их приглашенья напала – в мгновение ока из дальней дали примчался.
Нареченная будущая, как объяснили, дальней родственницей мне доводилась. Не такое, чтоб очень родство… В общем, бабушкиной сестры мужа племянника дочка. Да ладно вам скалиться. Мне все равно это было – совершенно – и чем дальше, тем лучше.
Ладно. Родственницу-невесту Людочкой звали. Засиделась она немного – так что мое письмо прямо в яблочко и угодило.
А Людочка оказалась вполне симпатичной и милой. Немного тихоня, немного серая мышка… Ну так я на «не мышек» к тому времени, как я уже говорил, насмотрелся. Сыт был – по горло. Спасибо. А так у нее на месте все находилось и, если не придираться, очень нормально смотрелось. Поэтому даже думать не стал, согласился и стал к свадьбе готовиться: подыскивать кольца и украшения, с помощью будущей тещи костюм заказывать, занудство выслушивать всякое про организацию мероприятия… В общем, разной ерундой заниматься, без какой ни одна свадьба, увы, не обходится. А самое главное, предстояло купить мне дом – семейную, так сказать, гавань.
Оказалось, правда, что выбор в городе не ахти, брать что ни попадя я не собирался, поэтому дело со свадьбой стало немного затягиваться. Но честно сказать, меня и затяжка эта вполне устраивала, потому что мог поостыть немного, угомониться, тихо-мирно присмотреться к своей будущей Пенелопе, а заодно и к завтрашним родственникам; а то мало еще чего напорешь в горячке... Так что хоть и ковал Гименей оковы мои ни шатко, ни валко, но на самом-то деле все, на мой взгляд, выходило совсем неплохо и было очень даже мне на руку.
А пока суд да дело, поселился я на окраине города, в старом и ветхом флигеле. В главном усадебном доме какие-то невестины родичи обитали, а старинную развалюшку – флигель – так и быть, на короткое время мне предоставили. Ну и ладно.
Постройка, в которой я поселился, была довольно просторным, двухкомнатным, давно уже не обитаемым помещением. Здесь за долгие годы накопилась пропасть всякого барахла: люстры, кресла, посуда, книжная дребедень, вышедшая из моды одежда, домашняя всякая утварь… Но, стоявшее в центре спаленки, роскошное старинное ложе – с голубым балдахином, на мощных львиных ногах – оказалась волшебно удобным, и я каждую ночь с настоящим восторгом забирался в постель.
А в гостиной, кроме того, что повсюду всякий хлам был навален, все стены, от низкого потолка до пола, как попало, иногда на чудных просто уровнях, были плотно увешаны всяческими гравюрами и эстампами, гобеленами и картинами, старинными и современными, приличного уровня и мазней откровенной... Впрочем, изредка совершенно чудесные вещицы отыскивались! И висела вся эта живописная «роскошь» так плотно, как если бы странный коллекционер был в первую очередь количеством, а не качеством озабочен.
Сплю я, вы знаете, плохо, часов пять от силы. Поэтому по вечерам, вернувшись из очередных занудных гостей (меня плотно знакомили со всевозможными родственниками, друзьями, приятелями и еще с каким-то совершенно уж непонятным народом), я устраивал себе, отдыха ради, небольшую экскурсию: расчищал самым варварским образом место, ставил возле одной из стен на две высоченных тумбы-колонны по яркой старинной керосиновой лампе (электричества не имелось), пододвигал поближе к стене престарое кресло-качалку, устраивался поудобнее с большой чашкой крепкого чая и принимался неторопливо рассматривать стенные сокровища.
Двигаясь таким образом по часовой стрелке, через некоторое время я оказался прямо напротив окна, где в узком проеме справа почему-то висела только одна картина, хоть место, по флигельным меркам, нашлось бы и для второй, и даже для третьей.
На картине этой был сумеречный пейзаж, унылый и безотрадный; он притягивал, завораживал и дергал за нервы одновременно.
В центре странного полотна змеилась – узкая, цвета меди – дорога. От дороги слева – лежало темно-лиловое, густо поросшее камышом и осокой… то ли озеро, то ли болотце; в глубине, за болотцем-озером, смутно, угрюмым призраком – дом просматривался, и даже, казалось, в мансарде чуть брезжит окошко. Или только казалось? А справа – простирался до самого горизонта лес осенний, мрачно-багровый, вызывающий не уходящее чувство опасности и тревоги. И над всей этой безрадостной, угрюмой местностью повисло грозное, предгрозовое небо, и казалось, крепкий ветер треплет кроны могучих деревьев, гнет камыш и осоку, рябит темную воду…
Я сидел и смотрел, смотрел… погружаясь все глубже и глубже в одиночество неизбывное, в глухую тоску – непонятную, безысходную... А еще чудилась мне в картине загадка какая-то. Ничем не объяснить, откуда такое ощущение возникало, но только было оно, было, неотвязно присутствовало, стучало в мозгу…
В таком мистическом трансе провел я всю ночь. Лег, когда первые проблески света уже появились. Спал отвратительно, все дрянь какая-то снилась. Встал только после полудня. Весь оставшийся день – лишь бы не оставаться дома – метался бесцельно, бездумно по ателье, мастерским, магазинам… а вечером, первый раз за все эти дни, никуда не пошел.
Жутко парило. Горячий штормовой ветер быстро натягивал с запада огромные мрачные тучи. Уже молнии то и дело сверкали, погромыхивало, и понятно было, что ливень совсем-совсем рядом. Но пока он не начался, распахнул я настежь окно, чтоб хоть немного духоту из комнаты выветрить, зажег лампы, уселся в кресло-качалку и стал снова пристально вглядываться в диковинную картину. Но только по-настоящему сосредоточился, как вдруг через распахнутое окно влетел в комнату святящийся огненный шар, размером с теннисный мячик, и повис в пространстве возле оконной рамы. Какое-то время шар висел неподвижно, от него исходило ровное оранжевое свечение и обжигающий жар. Потом шар внезапно ожил и стал медленно двигаться в мою сторону.
На меня будто ступор нашел. Даже пальцем пошевелить был не в силах. А шар приближался, и жар от него все сильней становился, все невыносимее… Последнее, что запомнил, была вспышка дьявольского огня и звук взрыва!..
Дорога была извилистой, кочковатой, двигаться в темноте стоило тяжких трудов: я непрерывно спотыкался, чудом не падал. Хорошо еще молнии непрерывно змеились, подсвечивая окрестность.
Еще шквалами налетал сильный ветер, грозно шумел в кронах огромных деревьев, бил в грудь и лицо, заставлял гнуться чуть не до земли. А далеко впереди, уже почти за болотом, силуэт чей-то смутно виднелся. Мне отчего-то непременно захотелось догнать незнакомца, и я, насколько возможно, прибавил шагу.
Неизвестный физически явно мне уступал, потому что я быстро стал к нему приближаться, и минут через сорок догнал-таки наконец. К моему удивлению это оказалась худенькая невысокая девушка; и только мы поравнялись, как она, даже не повернув головы, прокричала, перекрывая шум ветра:
– Неужто решился кто! Я думала, все до единого струсили. Даже не верится!
– Не струсили! – крикнул я зло, обиженный дерзким и несправедливым тоном. – Не струсили! А мы что, знакомы? И чего я должен бояться, темноты что ли?
И мы, смешно даже, стали орать друг на друга, как привычно ссорящиеся супруги.
– Не знаю. Может, и темноты. Ты же на сборище был! Я тебя, вроде, помню. Нет, ты же не женщина! Так что бояться тебе, в самом деле, кажется, нечего.
– Нет, не женщина, и как только ты догадалась. Но ни про какое сборище я и вправду не знаю. И помнить меня ты не можешь. А злишься, наверно, потому что у самой поджилки трясутся.
– Я! Перетрусила! Это там собрались одни трусы. Одни жалкие трусы! И ты с ними! О-о-ой!
Девушка коротко вскрикнула и внезапно стала падать в кювет с откоса дороги, еле я ее подхватил.
– Что случилось?
– Так больно. Так больно. Не отпускай меня. Не наступить. С ногой что-то.
Я поднял девушку на руки, перенес через канаву, и усадил, оперев спиною о ствол могучей сосны.
– Давай посмотрю. Не плачь только. Потерпи. Может, все не так страшно.
Ну вот. Вывиха, кажется, нет. Нога подвернулась. Не смертельно. Я сейчас перебинтую стопу, и попробуем идти дальше. Согласна?
Мне ботинок снять нужно, будет немного больно. Ну что ж ты кричишь! Пожалуйста, потерпи хоть немного. Теперь снимай шарф. Подойдет, в самый раз. Ну, вот и все.
Не плачь. Давай здесь посидим, пока боль немного утихнет, и ты мне расскажешь спокойно, куда и зачем ты идешь, а потом я тебе помогу, и мы пойдем понемногу туда, куда тебе надо. Хорошо? Вот и ладушки. Начинай.
– Спасибо тебе большое. Извини. Давай познакомимся. Меня Мада зовут. Я – астробиолог.
Ты про третью звездную слышал? Не слышал. Это правильно. Все в страшной спешке и секретности делали. Если помнишь, первые две пропали бесследно. Решили тогда, что третью пошлют через нуль-подпространство без помпы и без огласки. Все, что тогда в этой области делали, работало ненадежно. Риск – страшный был. Только у кого-то невыносимо в одном месте чесалось. Вот и решили, не дожидаясь стабильного результата, «человечества ради», отправить троих тейсинтаев.
Набрали. Несмотря на две неудачи. Как не набрать! Отправили. На третьем прыжке…
– На втором.
– Она сказала тогда, что на третьем. Не перебивай.
Да, так она сказала тогда:
– На третьем прыжке астронавты столкнулись с «неведомым». Ребята, на всеобщее счастье, умницы оказались (гордитесь!) – сразу что-то неладное заподозрили, больше прыгать не стали, вернулись. Послали радиограмму, чтоб спускаемый аппарат даже не открывали, чтоб тут же от всех изолировали.
Их троих, прямо в капсуле – от греха подальше – сразу в бункер и запихнули. Дом за озером видишь? Никакой там не дом. Укрытие это. Герметичность – почище, чем в бомбоубежище противоатомном. Да и местность выбрали… Зона. Здесь когда-то станция атомная взорвалась. До сих пор никого нет в округе.
Ну, изолировали, а через короткое время у всех изменения появляться начали: кожа стала бледно-зеленой, выросли под два метра, волосы выпали полностью, бляшки какие-то появились на коже… Да быстро так происходило. Не напрасно они себя в бункере заперли – прозорливые оказались. Только вместо того, чтобы то, что с ними случилось, исследовать, те, кто за это ответственны были, стали резину тянуть, в долгий ящик любые контакты с ними откладывать. Не нужны фактически стали – слишком опасно.
А когда запускали, об этом кто думал?! Или подобное – и в расчет не принималось? Не до того было?! Новым энергоисточником, что они в первом прыжке отыскали, все! скоро воспользуются. Ура! Вечная слава! Умрут, памятники, как пить дать, поставят. Улицы назовут. А сегодня их просто бросили. И без них дел хватает.
А они, когда поняли, что никому не нужны, что за ними, как за зверьем в зоопарке, наблюдают только из любопытства и даже в шоу каких-то показывают, камеры внутренние – все уничтожили. Номинально – телефонную связь оставили, но общение внешнее полностью прекратили. Исследуют что-то, но среди них нет ни врача настоящего, ни биолога!
Голос девушки звучал гневно и презрительно. Когда ударяла очередная молния, она освещала на мгновение жесткое, замкнутое лицо, копну черных волос и темные злые глаза. И были в голосе и глазах такая глубокая страсть, такие безудержные энергия и отвага, что я моментально покорился влиянию Мады – всецело и безраздельно, слушал, как завороженный, боясь пропустить хоть слово…
– Понимаешь, их бросили. Бросили! Нужно что-то целенаправленно делать, а все только болтают. И вчера! Устроили это ученое сборище в бывшем лагере ликвидаторов, в пяти километрах от зоны. Я им сказала, что, только войдя извне в бункер, можно что-то узнать, понять, проверить по-настоящему. А еще нужно, чтобы родился ребенок. Не сразу, конечно, а если в течение долгого времени ничего опасного, подозрительного не обнаружится. Тогда – по анализам, по развитию малыша – все окончательно станет ясно.
– Ты хочешь сказать…
– Ты прекрасно все понял. За этим туда и иду. Больше уговорить не удалось никого. Понимаешь, никто, ни одна женщина больше так и не согласилась, не откликнулась. Вообще ни одна живая душа!
Для меня решение принято. Туда можно войти. Через шлюзы. Все это работает. Выйти можно только по команде с пульта центра полетов, но никто и пытаться не станет.
Все. Помоги мне, пожалуйста, нам надо идти. Меня всю колотит уже. Так что чем раньше, тем лучше.
Но только я поднял Маду на руки, чтобы вынести на дорогу, как небо прорезала ослепительная, невиданной мощи вспышка…
Я снова, весь в холодном поту, сидел в кресле-качалке напротив картины. За окном бушевал неистовый, неимоверный ливень. Молнии били и били, как обезумели. Я поспешно закрыл окно, сел и снова уставился на картину. Все на ней было почти так же, как прежде – и дорога, и лес, и озеро… Вот только в конце дороги появился отчетливый силуэт человека. Никакого сомнения не возникало – там, в картине, шел человек, который готов был вот-вот исчезнуть за поворотом… Но я точно знал, абсолютно уверен, что до взрыва никого на картине не было. И быть не могло!..
Долго еще я смотрел на картину и думал, думал... И перед глазами неотступно стояло, освещенное вспышкой молнии, бесстрашное, удивительное лицо Мады. Надумавшись и насидевшись, встал, достал с антресолей в прихожей старый свой чемодан, наговорил на автоответчик прощальное послание Людочке, вызвал такси и через час сидел в скоростном экспрессе, уносящем меня туда, где взорвалась когда-то одна из станций. К счастью, мест таких на земле не так уж и много, и я надеялся, что смогу найти Маду, надеялся, что достаточно быстро. Просто очень надеялся. Тем более, имя – редчайшее.
Я не думал тогда о логике того, что я делаю. Мне не нужна была логика, мне нужна была Мада.
Я нашел. Нашел-таки Маду!
Семья ее жила на окраине крошечного старинного города. Я приехал, купил на вокзале букет голубых хризантем, разыскал неказистый одноэтажный дом с палисадником, едва сдерживаясь от волнения, сильно позвонил в дверь… и мне тут же открыла молодая миловидная женщина. Я спросил Маду; сначала женщина удивилась, растерялась ужасно, даже несколько раз плечами пожала, потом вдруг улыбнулась, расхохоталась и, повернувшись в дом, закричала весело:
– Мада, Мада, беги сюда, солнышко.
Мне навстречу из комнаты выбежала очаровательная брюнетка… лет трех-четырех. В тот же миг вся загадка картины прояснилась, рассеялась, мозаика вдруг сложилась в отчетливый, внятный узор. Все стало на свое место – тютелька в тютельку. Я подхватил Маду на руки, поцеловал крепко-крепко оба черные глаза, опустил удивленную девчушку на землю, отдал цветы, попрощался и вышел.
Я работал пять лет как одержимый, как проклятый, сдал все тесты, экзамены и нормативы, был, как и вы, включен в третью звездную. И вот я теперь здесь, в этом бункере. И скоро, наверное, сюда придет моя Мада.
Ведь все сейчас, как и тогда! Совершенно, как и тогда: бункер, осень, ветер, молнии хлещут, ливень близко совсем…
Тихо! Вот, кажется, и пришла.
Я стала заложницей, узницей, если хотите, пять лет назад.
Восьмилетний ребенок в принципе беззащитен, и тем более беззащитен, когда остается один. Один на один с холодными переваренными пельменями и телевизором. Собака не в счет. Тоник только с виду грозный, а на самом деле даже мухи не обидит, крысу вот, Джастина, ни разу не обижал.
Жаль, что крысы живут недолго. Джастин умер, как и два его предшественника, Элвис и Че Гевара. Это мама придумала им такие имена, и собаку она назвала, несобачьим именем Антонио, но мы зовем его Тоник, Тошка, Тонька, кому как больше нравится.
Уже тогда я поняла, что все мы умрем, кто-то рождается, кто-то умирает.
В тот день, точнее, ночь я была одна, потому что родился мой брат, и мама лежала с ним в роддоме, а папа отмечал его рождение в кабаке.
Когда я делилась последними безвкусными, расклеившимися пельменями с Тоником, позвонила мама. Она спросила, почему я не сплю, где папа, что я ела – стандартный набор вопросов; велела почистить зубы, умыться и лечь в кровать.
Я сказала, что очень скучаю без нее и грущу, и боюсь спать одна.
– Мы скоро приедем, мосяня. Всего лишь несколько деньков. Включи настольную лампу – будет не страшно.
Тогда я поняла, что моей мамы, любимой, самой лучшей и красивой мамочки на свете, больше нет. Как ни стало Джастина, Элвиса и Че Гевары. Вместо нее теперь некое МЫ – симбиоз (это из учебника по биологии) женщины, еще недавно бывшей моей матерью, и маленького сморщенного существа, которое я видела через окно роддома.
Я сделала все, как сказала мама. Выключила телевизор и весь свет, кроме настольной лампы, и легла спать. Тоник, хрюкая, улегся у меня в ногах, зарылся под одеяло и захрапел.
Вдруг настольная лампа потухла, издав негромкий хлопающий звук. Электрическая душа покинула стеклянную оболочку, растворившись в темноте. Эта лампа уже давно мигала и шипела, и папа накануне вечером говорил, что надо ее заменить, но… «Но» – пропасть между тем, что мы собирались сделать и тем, что не сделали.
Темнота накрыла меня свинцовым одеялом, я не могла пошевелиться. Я почувствовала в комнате чье-то присутствие. Нечто жуткое, злое, нечеловеческое скрывалось в темноте, скрипело половицами, сдерживая тяжелое дыхание.
Превозмогая парализующий ужас, я дотянулась до мобильного телефона на стуле у кровати, непослушными пальцами нажала заветное слово «мама».
– Абонент временно недоступен, – ответил чужой равнодушный голос.
Наверное, мама отключила телефон, чтобы никто не потревожил МЫ, не потревожил маленькое сморщенное существо, отнявшее у меня маму.
Тогда я позвонила папе. Бестолковая череда длинных гудков. Папа не слышал звонок – там, где он веселился, музыка играла слишком громко, там, где он веселился, было много света, много людей, там было не страшно.
Я торопливо спрятала телефон под подушку, боясь, что страшное в темноте обнаружит меня, и накрылась одеялом с головой.
Мне трудно объяснить, что произошло дальше, я до сих пор не понимаю, как это могло случиться и что или кто это был. Но вдруг меня скрутили одеялом в тугой сверток и потащили, потащили, потащили.
Я пыталась вырваться, но руки и ноги были плотно связаны, как у спеленатого младенца. Я кричала, но звук тонул в толстом слое ваты.
Трудно сказать, как долго меня тащили, но мне показалось, что концу этому не будет. Я не слышала никаких голосов – только тяжелое злое дыхание.
Потом меня бросили на что-то мягкое. Попытки вырваться забрали все мои детские силенки, и в изнеможении я заснула.
Проснувшись, я услышала папин храп, открыла глаза – моя комната. Я облегченно выдохнула. Дурацкий сон! Достала из-под стула мятую футболку и заляпанные джинсы, вставила ноги в домашние, немного расклеившиеся тапочки и заглянула в спальню родителей. Папа спал на спине, издавая громкие, рокочущие звуки, в комнате пахло так, как будто пролили бутылку водки. Я пошлепала в ванную, чувствуя через дырку в тапке щекочущий холодок.
Зачерпнула ладошами прохладную воду, подняла глаза на зеркало и… закричала. В зеркале была не я! Кто-то очень похожий, но не я.
Я видела бледное невзрачное лицо, узкие, маленькие, как у мыши глазки, водянистые и недобрые. Взлохмаченные жидкие волосы, худая, нескладная фигура.
Я же – я настоящая! – с ужасом обнаружила, что нахожусь не в своей квартире, а в совершенно незнакомом помещении, каменной ловушке, а то, что происходит дома, вижу через огромную плазму на стене.
Каменные стены сочились холодным, склизким выпотом. Каменный пол покрывал слой годами копившейся пыли. Стены уходили далеко вверх, и там наверху расстояние между ними сужалось. Получалось, что я была вроде как в каменном мешке. Только на самом верху, под потолком, находилось маленькое окошко, в него просачивались чахлые, вялые солнечные лучи, похожие на огуречную рассаду, которую бабушка забыла на веранде. А посередине потолка издевательски глазел на меня квадратный глаз люка.
Я закричала, что есть мочи, надеялась, что папа услышит, но после отмечаний чего бы то ни было, он обычно спит как убитый.
Мне было очень страшно, я заскулила, заплакала.
В это время девочка, которой похитители заменили меня, с угрюмым злым лицом расхаживала по кухне. По-хозяйски открывала дверцы шкафов. Залезла в холодильник, достала заветренный кусок колбасы и начала грызть жадно, торопливо, сощурив глаза, словно дикий волчонок. Казалось, она боится, что еду отберут. Ну и пусть отравится, пусть cдохнет от этой испорченной колбасы!
Скорей бы папа проснулся, уж он-то выставит ее пинком под зад.
И тут раздался хриплый, севший спросонья папин голос.
– Дашка, выйди с собакой!
Господи, папа да она же может Тошку обидеть! Собака чувствовала что-то и не торопилась на улицу, лежала на диване и смотрела испуганно на девочку. Та в подтверждение моих опасений, резко дернула Тошку за ошейник.
– Гулять! – прорычала она каким-то недевичьим грубым голосом.
Папа, неужели ты не слышишь?
Я сидела на толстом матрасе, покрытым пыльным, грязным одеялом, и меня тошнило от ужаса. У стены был проржавевший железный умывальник и ведро для отхожих нужд, а над умывальником висел пыльный осколок зеркала. На ватных ногах я подошла к этому осколку и посмотрела на себя. В зеркале было мое обычное отражение. Вот же я! Вот я!
Девчонка вышла во двор, и к ней сразу подбежал мой друг Димка. Я видела все это на экране. Вообще Димке было двенадцать, но мы дружили, не чувствуя разницы в возрасте. Мама говорила, что он чем-то болеет. Его яйцеобразная голова была выбрита налысо. Может, конечно, его никто и не брил, а волосы сами выпали от неизвестной болезни. В школу он не ходил. Все время гулял на площадке.
Димка всегда улыбался, когда меня видел и смотрел выпученными, глупыми, но добрыми глазами. Почему глупыми? Да потому, что умный взгляд словно пронизывает тебя насквозь, делит на кусочки, взвешивает, и видно, что где-то за глазами слова собираются в мысли, и мысли бегут одна за другой.
У Димки мысли не бегали, они застывали на месте.
– Привет, Даш, – прокартавил он, – ты чего бледная такая, заболела?
Я застыла перед плазмой. Это же не я там! Он что ничего не понимает?!
Нет, он явно ничего не замечал и продолжал о чем-то спрашивать девчонку и улыбался своей дурацкой тупой улыбкой.
Она что-то неохотно буркнула в ответ.
– Дурак, дебил! – закричала я в отчаянии, начала бить по стенам и вопить.
Может, Димка все-таки услышал меня, потому что улыбка застыла, лицо вытянулось удивленно-задумчиво.
– Помогите! Помогите! – кричала я в истерике, и вдруг в глухой стене появилась дверь. Я могла бы поклясться, но раньше ее не было. Я навалилась на нее изо всех сил, и она неожиданно легко подалась, так легко, что я по инерции полетела вперед и оказалась на полу в длинном, темном коридоре. Может, это выход? Я побежала в темноту, плотно сжатую узкими стенами. Я бежала, выставив руки вперед, чтобы во что-нибудь не врезаться, и бежала до тех пор, пока больно не стукнулась о стену прямо перед собой.
Неужели тупик?
Господи, Господи, пожалуйста! Я стала ощупывать стену, оборачиваясь, прислушиваясь. Я боялась, что за мной гонятся. И вот холодный шар дверной ручки лег в мою горячую ладошку. Я повернула ручку, нажала плечом на дверной массив. Дверь сначала открывалась туго, хищно скрипела проржавевшими петлями, а потом вдруг пошла широко, резко выкинув меня в комнату. В мою комнату! И сразу захлопнулась, растворилась в стене.
Я чувствовала дикую слабость в ногах и несколько минут просто сидела на полу. Потом вскочила, подошла к шкафу и придирчиво осмотрела себя в зеркале, на всякий случай ущипнула два раза за плечо. Это была я! Я! Я!
Теперь я хочу обратиться к вам, взрослые, к настоящим и будущим родителям. Верьте своим детям, верьте в те кошмары, которые мучают их по ночам и будьте внимательны к их страхам.
Мама рассказывала, что ее брат, мой дядя, в детстве мучился от ночных кошмаров. Почти каждую ночь из угла комнаты появлялся огромный мешок с зияющей черной пастью. Он нависал над кроватью, пытаясь поглотить, засосать бедного мальчика.
Взрослые не придавали этому особого значения, ну переутомился ребенок, понервничал – вот и снится всякая ерунда.
А я теперь думаю, что, может, это был и не сон. Скорее всего, это был не сон, а все происходило на самом деле, как со мной.
Я была так рада, что снова дома. Вот мои учебники, вот мишка с сердечком в руках, которого подарила на день рождения моя подруга Алина, моя кровать.
Я выглянула в окно. Той девчонки не было. Димка стоял один посреди двора и пинал ногой сугроб.
Я боялась, что она где-то спряталась и накинется на меня из-за угла. У нее очень злые глаза, а значит, злая душа, потому что через глаза видно душу. Так говорит, наша классная. А злые души любят причинять боль.
– Папа! Папа! – закричала я.
– Чего? – донеслось с кухни. Я побежала туда.
Папа куда-то торопился. На ходу пил чай и давился бутербродом.
– Ты завтракала? – спросил он с набитым ртом и кивнул в сторону недоеденного куска колбасы на тарелке.
– Нет, – ответила я, голос дрожал. Папа положил колбасу на ломоть хлеба и протянул мне.
– Будешь?
– Нет.
Мне было не до еды.
Он пожал плечами и откусил сразу пол бутерброда.
– Пап, – выпалила я, – ночью меня украли и посадили в какой-то подвал.
Папа приподнял брови и посмотрел на меня. На его лице было недоумение, он даже перестал жевать.
– Но потом я выбралась.
Папа снова заработал челюстями.
– Телевизор меньше смотри, тогда кошмары сниться не будут, – пробубнил он.
Я хотела объяснить, что это никакой не сон, но папа начал одеваться на улицу.
– Я к маме. Поедешь со мной? – спросил он, завязывая ботинки.
Как же я была счастлива, что увижу мамочку! Уж она-то мне поверит!
Мы подъехали к роддому. Длинному бездушно прямоугольному зданию. Мама показалась в зарешеченном окне. Она держала перед собой сверток с красной рожицей и светилась от счастья.
Я подпрыгивала и махала рукой, чтобы мама меня лучше видела. Но она смотрела на папу и на красную рожицу, папа тоже смотрел на красную рожицу и на маму. Их взгляды перекрещивались, и получался как бы треугольник. Треугольник счастья. А я в него не попадала.
И тут я заметила в стене роддома дверь. До этого я ее не видела. Дверь была открыта и вела в бесконечный темный коридор. Меня потянуло туда со страшной силой. Я попыталась ухватиться за папу, но руки схватили только воздух. Я закричала. Но ни папа, ни мама меня не слышали. И не видели, что происходит.
Какая-то сила перемещала меня резкими рывками вглубь коридора. Родители были все дальше. Последнее, что я увидела – это та девчонка, похожая на меня. Она стояла рядом с папой и ковыряла носком ботинка снег на дорожке.
Дальше стало так темно, что я даже своих рук не видела. А меня все волокли по коридору, а потом впихнули в каменную ловушку. В ту самую, где я провела утро.
Меня трясло от страха. Я боялась, что тот, те, кто поймали меня, рассердились из-за моего побега и сделают мне что-нибудь плохое.
Но никто не появлялся. Я сидела в каменном мешке одна, в полной тишине и пыталась понять своим детским умишком, кому и зачем понадобилось это делать – заменять меня другой девочкой. Я решила, что это какие-то сверхъестественные силы, как в фильме ужасов, который я случайно подсмотрела. Ну или не случайно…
Мама смотрела этот фильм пару месяцев назад. Родители думали, что я уже сплю, а я не могла уснуть и пошла на кухню попить воды. Дверь в их комнату была приоткрыта. Несколько минут я пялилась в экран и не могла оторваться. Что-то запредельно страшное металось в телевизоре. Потом папа стал ругать маму, что она нервирует ребенка.
Я вздрогнула, подумала, что он меня заметил, но потом поняла: папа беспокоится о том, который в животе у мамы.
В тот вечер я долго не могла уснуть даже с включенной лампой…
Я просидела в ловушке до позднего вечера. Тряслась от страха и смотрела по телевизору на стене (или что там это было), что происходит дома. Та девчонка, мой двойник, целый день рылась в моих игрушках и телефоне. Как будто что-то изучала. Из папиной комнаты доносились обычные звуки футбола: крики комментатора, рев трибун, папины крики.
Неужели я останусь тут ночевать? А может быть, я здесь навсегда, а двойник будет жить за меня?
Около десяти вечера папа заглянул ко мне в комнату и спросил девчонку:
– Уроки сделала?
Она посмотрела на него злыми прищуренными глазами и процедила короткое:
– Да.
И тут в каменной стене ловушки снова появилась дверь. Я спрыгнула с грязного матраса и помчалась по темному коридору, как в прошлый раз, и снова оказалась дома, а девчонка исчезла.
На следующий день я получила в школе «двойку» за домашнюю работу. Ведь я ничего не сделала.
Они забирали меня на время, а потом снова отпускали. Чаще всего забирали днем, иногда утром и вечером, но к ночи обычно возвращали. Никто мне ничего не говорил, никто не приходил в каменную ловушку. Я просто сидела там, умирая от тоски, страха и одиночества. А в это время за меня жил двойник.
Я надеялась, что мама сразу все поймет. Говорят же про материнское чутье. Но она вернулась из роддома, и ничего не изменилось. Конечно, маме было некогда. Целыми днями она занималась Васей. Так назвали ребенка.
Но все-таки она что-то чувствовала, потому что относилась к двойнику как-то холодно. Видно было, что она старается приласкать девчонку, сказать что-то ласковое (мама же думала, что это я, ее дочка), но получалось натянуто, неестественно. На физическом уровне мама отторгала чужое существо и, наверное, сама не понимала, что происходит. А я видела все на экране и радовалась.
Сейчас я думаю, что некто или нечто в моем обличье осваивало азы человеческой жизни. Это существо не умело чувствовать, не знало, как реагировать, как проявлять эмоции. И из-за этого у меня начались проблемы.
Девчонка рассорила меня со всеми одноклассниками. Там, где нужно было улыбнуться или пошутить, она говорила гадости и кривила физиономию. Досталось и классной. Она даже вызвала маму на беседу.
– Вы знаете, Даша странно ведет себя последнее время, – многозначительно начала Надежда Степановна, – я сделала ей замечание на уроке, потому что она витала в облаках, а она насупилась, сжалась, как звереныш, стала рвать бумажки, ворчать…
Мои похитители предусмотрительно вернули меня в это время в школу. Видно понимали, что девчонка не справится. Ага, думала я, она шкодит, а я расхлебывай! Хорошо устроилась!
Мне пришлось извиняться за нее, давать обещания.
Я стала плохо учиться. Ведь почти весь день я отсиживалась в грязном склепе, а когда меня возвращали, было поздно уже что-то учить, да и настроения никакого. А тварь, жившая за меня, была страшно тупой и ленивой.
Мама ругала ее почем зря.
– Даша! Я не понимаю, почему ты то учишь целую страницу за пятнадцать минут, то не можешь четверостишье выучить за два часа! Что с тобой такое?!
Я смотрела через плазму и злорадствовала. Так тебе и надо, пусть мама на тебя орет! Получай!
Только частенько перепадало и мне, ни за что.
– Даша! Мне звонила Надежда Степановна, у тебя опять «двойка»! – разорялась мама.
А что я могла ответить? Я много раз хотела все рассказать, но боялась, что мама мне не поверит, так же как папа, или еще хуже, подумает, что я сумасшедшая.
Но один раз я не выдержала и рассказала.
Я видела, как мама переживает из-за моего, точнее, из-за ее поведения, и учебы. В тот раз мама опять ругала меня, потом расплакалась. Мне стало так жаль ее!
Я рассказала о подменах, о ловушке и коридоре. Мама пристально смотрела на меня и испуганно хлопала ресницами. Я раньше даже не замечала, что у нее такие большие глаза.
А вечером она долго говорила с папой на кухне. Я приоткрыла дверь своей комнаты и подслушивала.
– Я не понимаю, что творится с Дашей, – взволнованно говорила мама, звякая посудой. – Она такие странные вещи рассказывает… Может, ее к психологу отвести?
Они решили показать меня психологу на следующий день. Но я заболела.
Удивительное дело, всю неделю, пока я болела, меня не забирали. Может, у них не было иммунитета к нашим вирусам, и они боялись заразиться?
Эту неделю я была счастлива. Я лежала на диване под теплым пледом и смотрела мультики и детские фильмы. Мама возилась со мной, приносила чай с малиной и горячее молоко, все время целовала в лоб, проверяя температуру.
Видимо, неделя моего хорошего поведения разубедила родителей обращаться к психологу.
Я выздоровела и пошла в школу. Честно говоря, мне очень не хотелось туда идти. Там меня ждали, а точнее не ждали, вредные одноклассники, которых моя подделка настроила против, там недружелюбно следила за мной Надежда Степановна, поставив мысленно жирный штамп на моей характеристике – «девиантное поведение».
Единственный, кто был мне рад, – моя подруга Алина. Моя лучшая подруга. Ей я доверила свою страшную тайну. Рассказала все как есть, и она поверила. Поверила всему безоговорочно.
– Может, нам в милицию сообщить? – предложила она, шмыгнув носом.
– Ты что! Они меня в психушку отправят! – испугалась я.
Алина единственная знала, когда я – это не я. Она сразу распознавала ту девчонку, как без труда распознают близкие однояйцовых близнецов. Когда меня не было, Алина присматривала за двойником, чтобы она ничего страшного не натворила.
Бывало, что подруга приходила ко мне домой и натыкалась на ту девчонку. Она не любила Алину. Всегда говорила ей гадости, дразнила и обижала. Алина понимающе вздыхала и уходила.
– Ты что так быстро, Алин? – удивлялась моя мама. В таких случаях подруга врала, что у нее много домашних дел.
Поняв, что болезнь – это выход, я специально пыталась простудиться: ела снег, высовывалась в окно. Иногда получалось, а иногда я получала от мамы, когда она меня подлавливала.
Еще меня оставляли в покое, когда я гостила у бабушки в деревне. Может быть, их останавливала новая обстановка, или механизмы, отвечающие за перемещения и подмену, там не действовали? Не знаю. Но у бабушки я снова становилась обычным счастливым ребенком. Она меня обожала, баловала, боготворила, и я бы с удовольствием жила у нее весь год, если бы не скучала по родителям.
Время шло, и с каждым месяцем, с каждым годом, становилось только хуже. Постоянные похищения, постоянное ожидание этого и ожидание возвращения, и страх, что я больше не вернусь – сделали меня нервной, раздражительной, замкнутой. Возвращаясь, я получала проблемы, созданные моим двойником, и не могла их расхлебать. От этого на меня нападала апатия, мне ничего не хотелось делать, все теряло смысл и интерес. Потому что все было бесполезно – я ничего не могла изменить.
Бедные мои родители! Мало того, что эта гадина изводила и мучила их, так еще и я добивала своими срывами и депрессиями.
Совсем другое дело мой брат. Он рос на удивление умным, развитым мальчиком. Всех любил, всем улыбался, радовался жизни, был ласков и мил. Родители в нем души не чаяли. Он был их отрадой, их компенсацией за меня.
Как же я ему завидовала! Сердце сжималось и в горле застревал стон, когда я слышала, как они с мамой воркуют или возятся с папой. Я так не могла. Хотела, но не могла.
Тварь, нагло использовавшая мой облик, ненавидела Васю. Она вообще никого не любила. Мама очень расстраивалась из-за этого. Ей так хотелось, чтобы у нас была дружная семья.
А Вася, как и Алина, чувствовал подмену. Он бросал проницательный взгляд на девчонку и уходил прочь, а когда я возвращалась, он радостно меня обнимал. И мы играли, и щекотались, и валялись, и гонялись друг за другом. Жаль, что это было так недолго.
– Мам, – очень серьезно говорил Вася, – тебе не кажется, что Дашу как будто заколдовали? То она заколдованная, как снежная королева, то опять наша Даша, милая и добрая.
Я же говорю, что он не по годам умный.
А потом мы переехали в другой город. И некоторое время они меня не трогали. Наверное, настраивали свое долбаное оборудование. Но все началось снова. Только теперь меня держали в ловушке гораздо дольше, порой по два-три дня. Видно, эта тварь неплохо уже освоилась в нашем мире.
Я сходила с ума в каменном мешке, стучала в стены, разбивая кулаки; кричала, срывая голос. Но им, понятное дело, было все равно. Я чувствовала, что скоро они вообще меня не отпустят.
От этого на меня навалилась депрессия. Да и возвращаться к жизни было тяжело. Теперь Алины не было рядом, а в новом классе подруг я не завела. Кто смог бы вытерпеть эту тварь? Но мальчишкам она даже нравилась. Мужчины – дураки, любят стерв. Хотя она быстро отваживала поклонников и снова оставалась в одиночестве, угрюмая и озлобленная.
Я ненавидела ее. Она испортила мою жизнь. Ведь у меня все в принципе могло быть неплохо. У меня хорошая семья, я вполне симпатичная, я умная и способная, у меня есть все, что нужно подростку: шмотки, гаджеты, развлечения. Но из-за нее все летит к чертям.
В этом году отношения с родителями совсем испортились. Та гадина все время кричала, что ненавидит их, говорила страшные вещи.
А я злилась на родителей, особенно на маму, за то, что со мной такое происходит, за то, что я так страдаю, а она не может понять, не может помочь.
Как-то я услышала разговор родителей.
– Мне кажется, это не моя дочь, кажется, что у меня нет дочери, – говорил папа хрипло, словно в горле стоял ком.
– У нее трудный возраст, – жалобно оправдывала мама.
– Мне тоже было четырнадцать, но я так себя не вел. Она никого не любит…
Как мне хотелось вылезти из-под одеяла успокоить их, обнять, расцеловать! Но между нами пролегла слишком большая пропасть.
Однажды, просидев два дня в ловушке, я не выдержала. Мне было так невыносимо, что я задумала страшное – разбила кулаком зеркало над умывальником, взяла осколок и попыталась перерезать вены. Но оказалось, это очень больно, и я сделала лишь неглубокий порез. На запястье выступила маленькая капелька крови. В ту же минуту в стене появилась дверь, и я, гадая, совпадение это или нет, вернулась домой по темному узкому коридору.
Я повторила то же самое и в следующий раз, и опять едва появилась кровь, меня отпустили. Боялись ли они, что своим самоубийством я сорву многолетнюю операцию? Возможно. Но я понимала, что как только двойник полностью адаптируется, я им буду не нужна. И до этого момента оставалось совсем недолго.
Битое стекло из моей ловушки все-таки убрали, но я находила гвозди, торчащие из стен, вырвавшиеся из матраса пружины, а потом просто стала носить с собой всегда коробку с лезвиями. Поэтому, когда меня в очередной раз изолировали, лезвия были при мне и я резалась снова и снова.
Все ноги и руки у меня были в мелких порезах. Однажды мама это заметила и пришла в ужас. Она аж вся побелела. Потом, видно, совладала с собой и долго со мной разговаривала. Не ругала, а именно разговаривала. А вечером еще и папа провел беседу.
Мне было жаль, что я их напугала, но вместе c тем, приятно получить столько внимания, стать антигероем дня.
На следующий день они пошли в школу поговорить с учителями, тем более, моя подделка уже наделала делов: послала учительницу по физике.
Меня целых три дня не забирали. Видно, гадина проштрафилась.
А потом забрали и опять надолго. Но нервы уже были на пределе, я не могла находиться в этом склепе ни минуты. Я достала лезвие и чиркнула по предплечью, не там, где режут вены, а с наружной стороны. Только на этот раз перестаралась – порез оказался слишком глубоким, кровища хлынула и не останавливалась. Я даже сама перепугалась.
Меня сразу выкинули домой.
Мама увидела меня в слезах и в крови.
– Дура! Дура чокнутая! – закричала она, за шиворот потащила меня в ванну, вылила полпузырька перекиси на порез и туго замотала бинтом.
«Мамочка, это ж я ради тебя, чтоб вернуться к тебе!» – хотелось мне крикнуть, но она бы не поняла.
Некоторое время мама металась по квартире сама не своя, бестолково переставляла и перекладывала вещи. Потом вдруг замерла на пороге моей комнаты.
– Я так больше не могу! – решительно объявила она.
Я услышала, что она звонит кому-то, договаривается. Спустя минуту мама снова появилась у меня в комнате.
– Так, у нас полчаса, чтобы добраться до психолога. Не успеем, не примут – все занято.
С целеустремленностью и решимостью выпущенной стрелы она потащила меня и Васю к автобусу, мы проехали несколько остановок в мрачном молчании, вышли и начали метаться в поисках нужного адреса. Время безжалостно убегало.
Взмыленные, запыхавшиеся мы, наконец, завалились на прием. Ровно минута в минуту.
Психолог мне сразу понравилась. Это была немолодая женщина с мягкими округлыми чертами, ухоженная, спокойная. Голос у нее тоже был мягкий и спокойный. А в глазах я увидела искреннее желание понять и помочь.
Она осмотрела мой порез, и чуть наклонив голову набок, сказала маме:
– Вы ведь понимаете, что по инструкции я должна сообщить в психиатрический диспансер, и Дашу должны поставить на учет. Суицидальные попытки… Положить на обследование…
Мама вся напряглась. Психолог выпрямилась в кресле.
– Но я попробую поработать…
Сначала она беседовала со всеми нами, потом отдельно с мамой, потом со мной.
Я не хотела рассказывать о своей тайне, боялась, что она и правда отправит меня к психиатру. А там из меня сделают овощ, как любила пугать мама.
Психолог, Наталья Сергеевна, так ее звали, проводила тест за тестом: показывала разные картинки, цветные и черно-белые, просила нарисовать всякую ерунду, задавала вопросы. И вдруг сказала:
– Даша, ты словно сидишь в темнице за семью замками, смотришь на зарешеченное окно и ждешь, когда тебя вытащат.
У меня аж мурашки по телу побежали, как она попала в точку.
Наверное, я смотрела на нее как на Бога, потому что Наталья Сергеевна мягко улыбнулась и похлопала меня по руке.
– Мы выберемся, не переживай.
– Даша очень светлая, замечательная девочка, – сказала она маме.
У мамы даже лицо вытянулось от удивления. Ведь это были ее собственные слова, когда она пыталась достучаться до меня, но то, что посторонний человек разглядел во мне то же, что и самый близкий, казалось удивительным.
Я стала ходить к Наталье Сергеевне раз в неделю. Конечно, она не была ни волшебницей, ни экстрасенсом, и чуда не произошло – я так же попадала в ловушку, но в жизни появилось что-то светлое. Я с нетерпением и радостью ждала каждой встречи. Возможность выговориться, ощущение поддержки – вытащили меня из депрессии, а искренний интерес и уважение заставили взглянуть на себя по-новому. Я как будто стала сильнее, увереннее.
В одну из таких встреч я рассказала про ловушку. Но, конечно, не все. Я боялась увидеть на лице психолога встревоженное, пристальное внимание, какое было у мамы, но Наталья Сергеевна, понимающе заглянула в мои глаза и чуть кивнула головой.
– Даша, я научу тебя одному приему, – сказала она дружелюбным, мягким и очень теплым голосом, – Приготовь ленточки или веревочки, например, вот такие. – Наталья Сергеевна достала из ящика стола цветные атласные полосочки. – Держи их при себе вместо лезвий. Когда ты в следующий раз попадешь в… ловушку, начни плести веревочку и думай обо всем хорошем, что произошло в твой жизни, за этот день, за прошлую неделю…
Я понимала, что она считает меня ненормальной, а что еще можно было обо мне подумать? Но она принимала меня такой, какая я есть. Вот почему я могла откровенно все рассказывать ну или почти все, и это было несложно.
Я бросила недоверчивый взгляд на яркие ленточки. Что ж веревочки, так веревочки. Детский сад, конечно, – улыбнулась я про себя. Но мне не хотелось обидеть Наталью Сергеевну, я была согласна играть по ее правилам, точнее, подыгрывать.
Мама с радостью откликнулась на мою просьбу купить ленточки. Наконец-то у меня появился к чему-то интерес, какое-то хобби.
Уже на следующий день она принесла несколько красивых, тугих мотков и баночку с витаминами. Думаю, это были никакие не витамины. Скорее всего, психолог научила и маму кое-каким приемам.
Что ж, пусть думают, что помогают мне. Я целый час осваивала плетение, было даже интересно, но меня снова забрали.
Я жалела, что не успела захватить с собой ленты. Но тут мой взгляд упал на грязный, дырявый матрас, на котором мне приходилось сидеть вот уже пять лет. Я стала отрывать от ветхой ткани тонкие полоски и плести из них веревочку и сначала с трудом, а потом все легче вспоминала хорошее в моей жизни. Мама читает мне перед сном «Эмиль из Леннеберги» и плачет от смеха, а я смеюсь, потому что она так смеется; родители устраивают мне настоящий праздник в день рождения – в детском кафе, с аниматором, картошкой фри, молочными коктейлями в огромных бокалах, с красивым кружевным тортом; мы с папой играем в большой теннис, он терпеливо объясняет, как управляться с ракеткой, и я из кожи вон лезу, чтобы заслужить его похвалу…
Как-никак, а обещание, данное Наталье Сергеевне, сдержала.
Я даже не заметила, как быстро пролетело время, и меня отпустили.
Когда закончилась ткань на матрасе, я стала использовать его внутренности – пожелтевшую, свалявшуюся вату. Веревка становилась все длиннее. Я по-прежнему считала, что это плетение – чушь собачья, но было уже не так тоскливо сидеть в этой чертовой тюрьме.
Еще кое-что помогало мне забыться, не думать о том ужасе, который со мной происходил. Одноклассник, Максим Федоров, стал проявлять ко мне явный интерес. Звонил вечером, вроде как спросить уроки, писал в «Контакте», ставил лайки. Пару раз даже проводил до дома. Максим был симпатичным и многим нравился. Мне было приятно его особое отношение.
Но конечно, эта тварь все испортила. Я сидела в это время в ловушке и, кусая губы от бессилия и злости, смотрела на экран.
Максим догнал ее после уроков и предложил сходить в пиццерию. А она наговорила ему гадостей и ушла. Я еще долго видела его обескураженное лицо, он стоял точно оплеванный.
На следующий день я пришла к Наталье Сергеевне и разревелась. Я сказала, что эта гадина губит все хорошее, ломает мою жизнь.
– Какая гадина? – удивленно спросила психолог.
И тут я поняла, что проговорилась и испугалась, – даже эта, проницательная, добрая женщина, мне не поверит.
– Иногда мне кажется, – сочиняла я на ходу, – что во мне как будто бы живет другой человек, другая Даша. Она очень злая, раздражительная, все ее бесит…
Наталья Сергеевна слушала очень внимательно.
– Значит, ты ее ненавидишь и боишься, – задумчиво повторила она мои слова. – А что если попробовать с ней встретиться лицом к лицу, попробовать пообщаться. Пока ты не примешь то, что ненавидишь в себе, оно будет рваться наружу, пока ты бежишь от своего страха, ты делаешь его сильнее…
Может, все это, конечно, лабуда, психологическая околесица, но я подумала, а что если правда встретиться со своим двойником?
В общем, у меня появился план.
Я усердно плела и плела свою веревку. И скоро от матраса ничего не осталось, кроме скрипучих пружин. Помните, я говорила, что на потолке этого долбаного каменного мешка был люк? Так вот, рядом с люком торчал металлический прут.
Я завязала на конце веревки крепкую петлю и подумала, что повеситься – это тоже, конечно, выход. Но у меня был другой план.
Я долго и мучительно подкидывала веревку к потолку, пока наконец не удалось зацепить петлю за арматуру у люка.
Я проверила веревку на прочность и очень медленно начала ползти вверх. Сердце бешено колотилось, лицо покрылось испариной.
Наконец мои пальцы вцепились в холодный металл прута на потолке. Я повисла, как обезьяна. Внизу хищно склабились матрасные пружины.
Я попыталась открыть люк, хотя не очень-то надеялась, что он не заперт. Но крышка приподнялась. Держась одной рукой за арматуру, другой – за край люка, я поднимала головой тяжелую крышку.
До сих пор не знаю, как у меня хватило сил, видно отчаяние их десятикратно умножило.
Я вылезла из люка и оказалась в какой-то электромонтерной или серверной. В общем, это была комнатушка с множеством проводов, датчиков, переключателей.
К счастью, в помещении никого не было. Все приборы жили своей жизнью – равномерно шумели и потрескивали.
Я ходила по комнате и рассматривала все эти переключатели и рычаги. И вдруг увидела на одном из них изображение избушки, домика.
Моя логика тут же подсказала, что нужно делать – я переключила этот рычаг. Что-то пикнуло, механизмы зарычали, внизу – откуда я вылезла, раздался скрежет.
Холодея от страха, я заглянула в люк – на стене, где и обычно, появилась дверь.
Я полезла по веревке обратно. Она предательски растянулась и могла в любой момент порваться. Когда до пола оставался примерно метр, веревка все-таки порвалась, но это было уже не страшно. С замирающим сердцем я посмотрела на экран на стене. Подделка сидела в моей комнате и тыкала что-то в айподе. Я выскочила в дверь и побежала по темноту коридору, который всегда возвращал меня домой.
У самого выхода я остановилась. Что будет, если мы встретимся? Может быть, она меня сразу убьет. Что толку гадать? Я решительно открыла дверь в свою комнату.
Тварь подняла на меня глаза. И в них удивление сменилось страхом. Она тоже меня боялась! Она вскочила со стула и испуганно на меня пялилась.
Я сделала несколько осторожный шагов по направлению к ней.
– Я хочу жить, понимаешь? – вдруг произнесла я дрожащим голосом. – Хочу жить! – сказала я уже тверже и уверенней и сделала еще несколько шагов. – Это МОЯ жизнь!
Подделка попятилась к стене. Я подошла и схватила ее за руку.
Тут словно бы короткое замыкание произошло. Резкая вспышка озарила всю комнату, меня отбросило к противоположной стене, подделка растворилась, точно голограмма, но за миг до этого я увидела, каким-то непостижимым внутренним зрением, как вспыхивают провода в той «серверной», как взрывается оборудование, – все превращается в кашу из огня и дыма.
Я сползла по стене на пол и еще долго так сидела. Я знала, что теперь все кончено. Я знала это. Никто меня больше никуда не заберет. Я свободна! Я победила!
Через неделю после этого, я ехала в автобусе на последнюю встречу с психологом. Наталья Сергеевна сказала, что теперь я справлюсь сама. Я держала в руках красивый пакет. В него мама положила пару коробочек очень хороших дорогих конфет, банку лучшего кофе и открытку – в подарок Наталье Сергеевне.
Я не удержалась, достала открытку и прочитала:
«Спасибо, что вернули нам дочь!»
Я улыбнулась чуть-чуть снисходительно, чуть-чуть с умилением и поймала заинтересованный взгляд парнишки напротив. Видно, он по-своему истолковал мою улыбку.
Что ж, у каждого из нас свои заблуждения.
Я задумал этот рассказ шестнадцать лет назад, когда впервые приехал в Мексику и поглядел на полуостров Юкатан с высоты величайшего архитектурного памятника индейцев майя – пирамиды Кукулькана.
Меня останавливало то, что мой герой уже «освоен» массовой культурой многих стран мира. О нем стали довольно много писать и даже снимали фильмы.
Около двух лет назад, когда началась агрессия России против Украины, я понял, что рассказ все-таки должен быть написан. Дело ведь не в сюжете и не в герое.
Кстати, в прошлом году, когда мой рассказ был наполовину сделан и в очередной раз отложен, вышла книга Джона Рейсингера «Признания Гонсало Герреро» (John Reisinger. The Confessions of Gonzalo Guerrero). Это – добротный приключенческий роман в духе Луи Буссенара. Автор развлекает читателя и одновременно дает много интересных сведений о жизни майя (впрочем, не всегда достоверных). Рекомендую. Я думаю, нет нужды говорить о том, что передо мной стояла иная задача.
Их осталось двенадцать в этой лодке. Не считая двух трупов. Тела не сразу спихивали за борт. Невозможно было просто выкинуть того, кто еще час назад двигался, дышал, молился. Да и вот так, без христианского обряда – не грех ли?.. Все они были правоверными католиками.
Наконец Вальдивия, пошатываясь, поднялся, ухватил одно из тел за плечи и стал подтягивать к борту. Герреро не хотелось вставать, но куда денешься – надо помочь капитану. Поднимать было тяжело – они сильно ослабели – и Герреро вяло махнул Диего Бермудесу. Помоги, мол! Тот подошел и приподнял мертвое тело за ноги. Плеснула вода, брызги окропили иссохшие лица. Потом так же выкинули второй труп.
Две женщины на корме не смотрели в их сторону. Они вообще никуда не смотрели. Глаза застыли...
То был тринадцатый день их странствий. У Герреро рябило в глазах от солнечных бликов на воде. Мысли крутились, путаясь и повторяясь, все по одному маршруту. И чему он так радовался в ту злополучную ночь, когда его, вылетевшего от толчка за борт «Лагаллеги», подобрали и втащили в эту лодку?
Неужто всего две недели назад «Лагаллега» шла себе в Санто-Доминго проверенным курсом? И они, верные слуги Фердинанда, короля Арагонского и Неаполитанского, уже предвкушали отдохновение на южном берегу Эспаньолы. Диего Колон, сын прославленного адмирала Кристобаля, несомненно окажет им подобающие почести. Да и как не принять с благосклонностью тех, кто везет ему двадцать тысяч полновесных испанских дукатов?
Первооткрыватель Вест-Индии Кристобаль Колон позаботился о том, чтобы каждый из членов его семейства получил свою долю вновь открытых земель вкупе с подходящим титулом. Процветающую ныне столицу испанских колоний, Санто-Доминго, основал его брат Бартоломео лет пятнадцать назад. Тридцатилетний сын Кристобаля Диего вот уже два года занимал пост губернатора Индий, а не так давно получил титул вице-короля. К нему и направлялась каравелла «Лагаллега» с отчетом о последних событиях в Панаме и с новыми поступлениями для казны. Где они теперь, эти дукаты?
И ведь ничто не предвещало катастрофы! Океан спокоен, ветер – попутный. Откуда посередь моря взялась эта скала, едва прикрытая водой? За какие грехи послал нам ее Господь?
Несчастье случилось перед рассветом. Было еще темно. Луны не было. Звезды только начинали меркнуть. Герреро вышел на палубу, не вынеся зловония двух десятков немытых тел. Он часто поднимался перед рассветом: отдышаться. Тут же приметил, что ветер окреп. «Лагаллега», сильно раскачиваясь, летела в темноту...
А потом раздался этот страшный удар и треск, перекрывающий шум ветра. Герреро буквально смахнуло с палубы, и он, оглушенный, забарахтался в волнах на расстоянии в добром десятке вар{1} от быстро оседающей каравеллы. Первые секунды он не мог сообразить, в какую сторону плыть, и его отнесло еще дальше. Наконец опознал в предрассветном сумраке свой несчастный корабль, начал отчаянно грести к нему, но без толку: относило течением. Волны захлестывали, и Герреро успел хлебнуть соленой водицы. А матросы тем временем уже спускали лодку, кидая в нее не самое нужное, а то, что было под рукой. Да и где им было рыскать по каравелле? Спастись бы в чем мать родила.
Герреро продолжал барахтаться в волнах. А лодка уже уходила. Остаться одному на разбитой и затонувшей посудине с жалко торчащей над волнами кормой? Он отчаянно закричал. Случилось невероятное: лодка повернула. Услышали? Просто случайно развернулись?.. Вцепился в борт. Влезть нет сил. Крепкая смуглая рука хватает за плечо, поднимает, втаскивает. Это Херонимо Агильяр, друг и попутчик из Панамы. Рангом повыше, конечно. Это он вез дукаты сыну Коломбо. Да теперь все равны. Что я, простой воин и слуга Фердинанда, что Агильяр, франсисканский священник и большой чиновник из Дарьена.
Капитан Вальдивия словно и не потрясен случившимся. Уже вовсю командует. Он каким-то чудом и астролябию успел прихватить. Навел, померил...
– Гребем на северо-восток. Через три-четыре дня упремся в Кубу.
От паруса толку не было. Маленький, плохо держащийся на мачте. Да и ветер – восточный. И они попробовали грести. Сменяя гребцов через каждый час. Прикрывая их от солнца тем самым парусом. Куда там! Течение несло на запад. Все дальше и дальше от Кубы, Ямайки, да и вообще от обитаемых мест. Вначале пробовали отчаянно с ним бороться. А потом стало как-то все равно. Доели скудные запасы, наспех брошенные в лодку. Допили прогорклую воду. Собирали в какую ни на есть посудину жалкие дождевые капли. Ловили рыбу. Иногда кое-что попадалось. Но мало. Не было с ними Христа, что мог накормить тысячи людей двумя рыбами. На двенадцатый день люди начали умирать...
На четырнадцатый день они увидели чаек. Особой радости не было, ибо надежда уже была потеряна. Но Вальдивия сразу прибодрился, засуетился, велел грести в ту сторону, откуда летели птицы. Четверо матросов, из тех, что покрепче, сбросили оцепенение и взялись-таки за весла. Гребли вяло, толку – никакого, и Герреро решил не обольщаться, не окрыляться надеждой, не ждать.
Но через несколько часов появились пеликаны. Они летели низко над водой, большеклювые, торжественные, предвещая скорое спасение.
И вскоре случилось невероятное: обитатели лодки увидели замок. Он стоял на высоком обрыве, прямо над водой. Весь из серого камня. Две больших темных бойницы глядели на море. Замок сужался кверху, наподобие тех древних исполинских строений, о которых рассказывают жители Магриба и изображения которых можно увидеть в старинных книгах. И, подплывая к берегу, они долго видели только его, замок. Потом разглядели и другие строения вокруг. То был целый город, выстроенный из округлых камней. Дома с фризами и богато украшенными фасадами, уходящие от моря дороги и высокая каменная стена, окружающая город с трех сторон.
Их уже ожидали на берегу удивительные люди. Никто из потерпевших кораблекрушение раньше таких не видел. Индейцы с острова Эспаньола были привычны. Почти голые, жалкие и бесправные. Эти – совсем другие. Такие же низкорослые, но лица у них – вытянутые, с крупными носами. Яркая одежда из плотной узорчатой ткани. Татуировка на руках и лицах. Пышные зеленые перья на голове.
Встречавшие были вооружены. Копья с острыми наконечниками, дубинки. Впрочем, измученные покорители Нового Света все равно не могли бы сопротивляться. Индейцы быстро накинули на шею каждому петлю, связали всех длинной веревкой и повели наверх, в город. Земля еще покачивалась под ногами, невозможно сразу сбросить волнообразное наваждение моря. Герреро смотрел на качающиеся наконечники копий и не думал ни о чем. Нет, все-таки думал, наверное. Отметил, что железа эти индейцы тоже не знают. И веревки – не конопляные.
Испанцы еще не знали, что их пленители – представители древнего и могучего народа. Позднее европейцы назовут его народом майя.
Пленников привели в город. Провели по пыльной дороге мимо того самого замка. Уже вечерело, и Герреро приметил два огня, полыхавших у основания высоких окон. Видимо, замок служил маяком.
А потом их заперли в клети из плохо пригнанных друг к другу камней. Принесли пару кувшинов с водой и большой горшок маисовой каши. Уснули крепко, несмотря на резь в животах от непривычно обильной еды.
На следующий день пленников разделили. Увели куда-то капитана Вальдивию, Диего Бермудеса и еще троих. День тянулся медленно. Лениво переговаривались, лежа на высохших листьях маиса, покрывавших земляной пол. Время от времени задремывали... И так прошли еще сутки.
А наутро их разбудили необычные звуки. Громогласный рев, отдаленно напоминающий звуки военных труб. Шум голосов снаружи. Их повели к площади перед замком. Только теперь испанцы поняли, что замок служил храмом. Видимо, все жители этого города собрались сейчас для исполнения торжественного обряда.
По сторонам здания стояли бронзовокожие воины в уборах с перьями и дули в длинные трубы из обожженой глины. Горел наверху жертвенный огонь, и плосколобый жрец в широких пестрых одеждах вздымал руки к небу. А возле каменного изваяния, изображавшего полулежащего бога с чашей в руке{2}, стоял рослый, свирепого вида воин в огромном уборе из перьев и леопардовой шкуре.
На возвышении появились двое туземцев, ведя с собою странного вида человека в остроконечном головном уборе. Звуки труб умолкли, и стало тихо. Даже люди в толпе перестали переговариваться. И тут Герреро вскрикнул. Лицо и грудь человека на возвышении были вымазаны синей краской, и все-таки Герреро узнал его: капитан Вальдивия! Двигался он нетвердо, словно ощупью. Выражения лица было не разглядеть. «Чем-то опоили», – сообразил Герреро. Он рванулся, чтоб разметать кольцо воинов, окружавших группку пленных, разнести все вокруг, взлететь на площадку перед храмом, спасти капитана. Тут же понял: бесполезно. Индейцев сотни, и они вооружены. Так и застыл с напряженными в порыве мышцами. И уже не мог расслабиться, ибо происходящее было страшным.
На помост выскочили еще двое. Вчетвером они растянули капитана вверх лицом на квадратном камне, что покоился рядом со статуей. Воин в леопардовой шкуре издал громкий невнятный крик и с размаху вонзил в грудь капитана большой кинжал. Вальдивия и вскрикнуть не успел. А возможно, Герреро просто не слышал крика, поскольку в этот миг вся толпа разом и шумно выдохнула. Воин, схватив рукоятку кинжала обеими руками, резко повернул его в груди убитого, потом запустил ладонь в рану. Поднялись фонтанчики крови, полетели брызги, и воин протянул жрецу ярко-красный ком. Сердце капитана, возможно, еще продолжало биться, а жрец уж положил его в чашу, которую держал их жестокий бог. Снова зарыдали трубы. Снова кричал что-то жрец, забрызганный красным.
Тело капитана уволокли вниз, за храм, а на возвышении снова появились двое воинов, волочивших предназначенного богам пленника. Теперь это был Бермудес, тоже вымазанный краской и в таком же остроконечном уборе, напоминавшем колпак шута...
Когда на возвышении перед храмом был убит пятый из спасшихся с «Лагаллеги», уже не только жертвенный камень и статуя, но и все вокруг них было залито потоками крови из вырванных сердец. Жрец, погруженный в транс, уже вопил на высоких нотах, и толпа раскачивалась в такт с его выкриками. Сладкий кровавый дурман, казалось, опускался от замка. У Герреро сильно кружилась голова, и он уже не помнил, как завершилось представление, как их снова втолкнули в ту же клеть. Опять принесли маисовую кашу, но есть никто не мог.
«Бежать!» – думал Герреро.
Но куда убежишь, когда кругом – чужой враждебный народ и не от кого ждать ни помощи, ни сочувствия...
И все-таки они бежали. Только случилось это позднее, через несколько месяцев, когда все они уже работали на плантациях и научились немного понимать язык своих хозяев. Понимание давалось медленно. Приказы, обозначения орудий и ходовых предметов – ведро, мотыга, колодец – с этим было просто. Но лишь позднее Герреро и его спутники научились выделять отдельные слова в потоке речи надзирателей.
Вместе с пониманием языка приходило понимание здешней жизни. Пленники научились различать воинов разных рангов и отличать батабов – чиновников правителя – от простолюдинов. Они видели, как пышно татуированные воины готовятся к битвам и как хоронят погибших, воткнув каждому в рот початок маиса. Они знали, что город ведет непрерывную войну с соседями, отражая их набеги, разоряя посевы и похищая их людей.
...Бежали под утро, выбрав предварительно направление и накопив немного еды за предыдущую неделю. Удалось утаить один обсидановый нож и острую каменную мотыгу с деревянной рукояткой. По-настоящему подготовиться к побегу было невозможно: за ними неплохо присматривали. К побережью не выходили – там сразу поймают – но старались не удаляться от него. Шли на север по узким тропкам в джунглях.
Разумеется, за ними выслали погоню – небольшой отряд воинов. Конечно же, преследователи, знавшие все тропы, без особого труда определили, куда двинулись пленники. Отряд не пошел вслед за беглецами, а вышел короткой дорогой наперехват.
Воины выскочили на беглецов на открытом пространстве, когда те только что выбрались из чащи. Несколько человек нападали спереди, а еще четверо перекрывали путь к отступлению. Вот тут-то Герреро и пришлось вспомнить воинскую науку. В ход пошло все, чему научился на королевской службе. Хоть и была в руках не алебарда, а обычная мотыга. Слава богу, нападавшие не имели понятия о боевом строе и приемах настоящей битвы. А скорее всего и не предвидели битвы в этой стычке с группой невооруженных людей. Первый из нападавших был самым быстроногим, но не самым ловким. Он, видимо, решил, что легко выбьет мотыгу из рук Герреро тяжелой своей дубинкой, ощетинившейся обсидановыми наконечниками. Герреро увернулся и нанес воину быстрый и точный удар по затылку. Тот свалился, и когда подоспели остальные нападавшие, Герреро уже завладел дубиной, а Агильяр вытаскивал боевой топорик из-за пояса оглушенного индейца.
Герреро продолжал отчаянно драться. Сразил еще одного, потом третьего... Беда была в том, что у остальных беглецов оружия почти не было. На всех – единственный нож. И не было времени поднять оружие поваленных Герреро воинов. Увидав, что идет серьезная драка, четверо индейцев, перекрывавших путь к отступлению, кинулись на подмогу соплеменникам. Агильяр так и не успел пустить в ход топорик. На него навалились сзади, скрутили...
И тут – странное ощущение пустоты вокруг. Герреро вдруг почувствовал, что ему больше не с кем драться. Он обернулся и увидел, что нападавшие бегут назад, к джунглям, увлекая с собой остальных беглецов. Потом поглядел вперед. Там стояло человек тридцать воинов. По виду – совсем такие же, как преследователи. Стояли и спокойно взирали на происходящее с невысокого холма. Вероятно, наблюдали за битвой с самого ее начала. Герреро снова оглянулся. Он был один.
Второй плен Герреро был почетным пленом. Саял{3}, наблюдавший за ходом стычки, пришел в восторг от боевых качеств белокожего. Когда того, угрюмого и запыхавшегося, подвели к начальнику, саял внимательно оглядел его и произнес короткую фразу, которую Герреро не понял. А фраза была простая: «Будешь обучать наших воинов...»
У каждого города-государства майя было предостаточно врагов. Неприятелями считались все те, с кем не заключен союз. Основной добычей боев были люди – будущие рабы. Вооруженные отряды патрулировали окрестности, но и сами эти отряды иногда становились добычей соседей. Главным соперником Чактемаля, куда попал Герреро, был город Чакалаль.
Герреро уже хорошо знал вооружение здешних солдат. Профессиональный интерес как-никак. Да и оружие-то немудреное. Украшенные перьями топоры с длинной рукояткой, копья, палицы да дротики, с большой ловкостью метаемые специальным рычагом, который они называли атль-атль. Герреро подумывал, не попробовать ли изготовить какой-никакой арбалет, но быстро сообразил, что без хорошего кузнеца да и вообще без железа – пустая затея. А его любимый толедский меч лежит сейчас на дне вместе с их злосчастной каравеллой. Ладно, будем довольствоваться тем, что есть.
Оружейные приемы, приемы рукопашной схватки – это Герреро знал превосходно. Но важнее было другое: превратить группы воинов в войско, научить их взаимодействовать в бою, правильно нападать и обороняться, уходить от противника и преследовать его. Язык теперь пришлось осваивать как следует. И когда в одно из обычных своих посещений, перед уходом, саял Начан-Кан бросил ему короткую фразу, Герреро его понял. Фраза означала: «Завтра ты сам поведешь их».
На рассвете вражеский патруль из двадцати воинов вышел из города Чакалаль и двинулся по кромке мильпы{4}. Они шли вдоль невысоких деревьев, на которых висели большущие темно-зеленые груши. Это были удивительные плоды: плотная темно-зеленая шкурка, а внутри, вместо сладкой грушевой мякоти, – порция сливочного масла, заключавшая в себе единственную громадную косточку. Впрочем, для воинов Чакалаля ничего удивительного в тех грушах не было. Они высматривали вражеских солдат, всегда готовых напасть на поля, отобрать урожай, увести людей. И те появились. Совсем недалеко от границы мильпы и джунглей. Видимо, уже успели пересечь посадки. Их было мало, не больше десятка. Конечно же, бросились удирать, завидев грозных воинов Чакалаля, но те были уже слишком близко. Вражеский отряд спешил укрыться в высоких посадках маиса среди деревьев, но от патруля так просто не уйдешь. Настигли, окружили... Но что там за крики? Откуда взялись эти новые воины? Прятались в джунглях, с двух сторон от этого места. И тут их с полсотни... Битва была недолгой. Патруль в полном составе попал в плен к людям Чактемаля.
Победителей с почетом встретили в городе. Впервые удалось захватить столько пленных сразу. Городская знать хотела услышать подробности. Начан-Кан пришел со своей молодой дочерью Зазиль-Ха. Девушка не отличалась той статью, что мгновенно покоряет в женщинах Севильи или Гранады. И лицо не назовешь красивым. Широконосая, как большинство здешних женщин. И все-таки, глядя на нее, Герреро с удивлением отметил, что впервые смотрит с симпатией на кого-то из местных жителей.
Когда Герреро заговорил, Зазиль-Ха начала вовсю улыбаться, а потом расхохоталась с очаровательной непосредственностью. Отец очень сердито взглянул на нее, она тут же перестала хохотать.
– Он так смешно разговаривает!
– Если тебе так смешно, будешь сама учить его языку, – отрезал Начан-Кан.
Зазиль-Ха немного погрустнела, но недовольство ее явно было напускным. Ей ведь и самой было интересно пообщаться с пришельцем из-за моря. Он, наверно, много чего может рассказать о своей стране и о заморских чудесах. Сама-то она дальше Косумеля не путешествовала{5}.
Они поженились через год. До того Герреро сделали богатую татуировку, проткнули нос и уши. Волосы надо лбом ему выжгли, а те, что остались, он завязывал теперь в тугой узел на темени, оставляя сзади длинную волнистую косу. Борода давным-давно потеряла прежнюю форму и свешивалась спутанными локонами. Шею и грудь украсили ожерелья из обсидана, уши – тяжелые круглые серьги из яшмы. Словом, Герреро был неотразимым женихом.
На том месте, где поженились андалузец Гонсало Герреро и дочь предводителя одного из городов майя Зазиль-Ха, и посейчас справляют свадьбы «в стиле майя». Но не верьте всей этой мишуре, господа! Мы не знаем, как выглядели тамошние обряды полтысячелетия назад. Те свадьбы, что справляют сейчас на Юкатане – не более, чем красивый спектакль. Мы даже не знаем, сколько лет было тогда жениху и невесте. Можно, однако, утверждать с уверенностью: то не была свадьба по принуждению. Они были молоды, и они любили друг друга. И первая брачная ночь у них, безусловно, была...
И побежала, закрутилась обычная каждодневная жизнь. Зазиль-Ха, как и положено женщине, работала по дому, ткала и шила одежду, готовила еду. Герреро, как положено мужчине и военачальнику, занимался делами города-государства, планировал и осуществлял походы. Постепенно из мелких воинских отрядов, что покрывали себя негромкой местной славой в мелких стычках с соседями, образовалась настоящая армия. Здесь была воинская иерархия, здесь была стратегия войн и тактика боя. Был даже свой военный флот. Пусть не было пушек, но лучники, высадившиеся на чужих берегах, умели утверждать власть и силу Чактемаля. Соседние города-государства спешили заключать с ним союзы. Город богател и разрастался. Герреро пришлось припомнить все, что он знал из военной инженерии. На окраинах государства стали строить форты и сторожевые башни.
Менее чем через год родился сын Гвакамац. Еще через два года – дочь, а потом опять сын. То были первые метисы на американском континенте.
И такая жизнь продолжалась семь лет.
В конце февраля 1519 года армия Фернандо Кортеса в составе пятисот восьми пехотинцев, шестнадцати конных рыцарей, тринадцати аркебузиров, тридцати двух арбалетчиков, ста матросов и двухсот рабов высадилась на острове Косумель. Никто из них не знал языка местных жителей. Когда испанцы увидели, как на возвышении в храме богини Ишчель приносят в жертву воинов из соседнего племени, они пришли в ярость и разрушили храм. Как водится, захватили десятка два-три местных жителей: рабы всегда пригодятся. А поскольку в те времена еще не было принято обращаться к обращенным в рабство по номерам, испанцы знаками просили новоиспеченных рабов назвать свои имена. Шестнадцатилетний смуглый юноша сказал по-испански: «Me llamo Alom» – «Меня зовут Алом».
«Откуда ты знаешь испанский?» – спросили его. «Меня обучил вашему языку один из наших рабов. У него белая кожа, как у вас, и густая борода. Сейчас он работает в другом поселении».
Когда юноша привел Кортеса и его людей к своему бывшему рабу, тот молился. Увидел пришедших, поднялся, раскинул руки, бросился навстречу.
– Слава господу! Мои молитвы услышаны!
Засуетился, отбежал и вернулся с толстой книгой.
– Видите: я сохранил этот требник. Я молился, я соблюдал посты. Я даже знаю, что сегодня пятница!
– Нам нужен переводчик, – сказал Кортес.
На восьмой год пребывания Герреро в Чактемале к берегу подошла лодка с Косумеля. Приплывшие вышли из лодки и двинулись прямо к дому Герреро. Впереди гребцов-индейцев шел высокий загорелый человек средних лет с сединой в длинной бороде. Он совсем не походил на здешних людей, несмотря на густой загар.
Герреро стоял, глядел на гостей и просто глазам не верил. О господи!
– Херонимо! Агильяр!
Обнялись. Потом оглядели друг друга. Как изменились за семь-то лет! Особенно поражался Агильяр. Сроду не узнал бы своего попутчика в этом рослом растатуированном индейце.
Герреро повел друга за ширмы, туда, где горел очаг. Они сели на низкие украшенные резьбой скамейки без спинок, а слуга уже расставлял корзиночки с едой на петате, толстой тростниковой подстилке. Принесли и маисовые лепешки, служившие ложками. Герреро был счастлив.
– Как ты? Где ты был все это время? Кого-нибудь еще из наших видел?
– После побега меня увезли на Косумель. Меня и обеих женщин. Те быстро умерли. Видно, климат неподходящий. Москиты, жара, работа тяжелая. Я тоже болел, но выжил милостью Господа нашего.
Поговорили. Повспоминали прошлое. Выпили бальче{6}. Когда беседа начала увядать, Агильяр вдруг сказал:
– А я за тобой.
Герреро аж вздрогнул и вопросительно уставился на собеседника. И Агильяр рассказал о прибывших испанцах и о Кортесе.
– Как раз вчера Кортес объявил о присоединении всех этих земель к испанским владениям.
– А здешние жители об этом знают? – иронически хмыкнул Герреро.
– Скоро узнают. Мы идем на материк. Мы установим здесь власть нашего короля и нашего отца небесного. Так что собирайся.
– Куда?
Агильяр пристально и недоверчиво посмотрел Герреро в глаза. С чего это он дурака валяет?
– Ты что, не понял? Тебя ждут на каравелле.
Герреро не отвел взгляда.
– Ну, ты же видишь, каким я стал. Что обо мне скажут твои новые друзья, когда они меня увидят? Какой из меня конкистадор!
– Ты что, не хочешь вернуться в Испанию? Для тебя это единственный шанс. Завоюем эти земли – и домой.
– Понимаешь, я ведь женат...
Агильяр расхохотался.
– Женат?! Ты что, сочетался с ней перед лицом Господа и по законам церкви? Да эта твоя женитьба – не более, чем блуд. Просто блуд!
– Здесь мои дети. У меня есть определенные обязанности.
– А по отношению к Испании у тебя нет обязанностей? Долг каждого испанца – хранить верность короне, умножать ее богатства и биться с врагами страны.
– Стало быть, здешние племена стали теперь врагами Испании? Или Испания хочет видеть в них врагов?
– О ком ты говоришь? Язычники, приносящие человеческие жертвы своим лживым богам.
– Ну, не столь много, сколько святая инквизиция со своими аутодафе.
– Да ты богохульствуешь! Ты что, не понимаешь, что предаешь своего короля и нашу святую церковь?
– Неужели вам мало Европы? Она уже почти вся у ваших ног. А индейцы вовсе не жаждут становиться испанскими подданными.
Тон Агильяра немного смягчился.
– Они слепы. Они не знают истинного учения. Мы, как старшие братья, должны открыть им свет истины, указать единственно верный путь.
– С помощью пушек и аркебуз?
– Гонсало, ты вручаешь свою бессмертную душу дьяволу – и все ради туземной женщины?
И тут к ним, решительно сдвинув ширму, ворвалась Зазиль-Ха. Она только что выкупала младшего сына в глиняной ванне и уложила его поспать. Свойственным женщинам всех народов обостренным чутьем она сразу уловила, о чем идет речь. И видно было, что перед ними не просто разгневанная женщина, а дочь вождя.
– Пришел увезти моего мужа? Отнять у детей отца? Иди к своим и передай, чтоб держались подальше от наших мест, а то худо им придется.
Герреро поднялся.
– Успокойся, я никуда не еду.
Взял ее за плечи, вывел наружу. Зазиль-Ха плакала.
– Успокойся, – повторил он, – я буду здесь.
Потом вернулся к Агильяру.
– Я видел, ты бусы привез. Оставишь? Детям отдам. У нас такого стекла нет. Пусть посмотрят, что умеют делать мастера на моей родине{7}.
Не думаю, что Агильяр передал Кортесу совет Зазиль-Ха, но факт остается фактом: испанцы не стали задерживаться на территории государств майя, а пошли на север завоевывать ацтеков, покорять Мексику. Юкатан, формально перешедший под власть Испании раньше других материковых земель, остался непокоренным. Смириться с этим испанцы не хотели. Пять лет спустя на Юкатан вторглось войско под началом жестокого и коварного Педро де Альварадо. Пока Альварадо и его люди вершили свои зверства, десятками сжигая на медленном огне пленных индейцев, люди Чактемаля готовились к битвам. На полуострове развернулась настоящая партизанская война. В свое время Кортесу удалось без особого напряжения покорить ацтеков. Причиной этого был страх. Испанцев боялись. Трепетали перед двухголовыми четвероногими чудовищами, что мчались быстрее ягуаров. Разбегались в панике при звуках аркебузной пальбы. Испанцы были чем-то вроде божьей кары. Неуязвимые и, похоже, бессмертные. Как же случилось, что теперь их не боятся? Племена Юкатана знают то, чего не знали люди Монтесумы: конкистадоры – обычные люди. Они смертны и уязвимы, с ними можно воевать, их можно победить.
И что всего удивительнее: индейцы владеют тактикой боев. Они предугадывают движение отрядов, устраивают засады, совершают смелые обходы, уничтожают патрули. У них есть башни, с которых наступающих кавалеристов осыпают кучей стрел, убивая коней. Где научились всему этому? Кто так умело и отважно ведет индейцев в бой?
Альварадо припоминает все, что слышал от Кортеса об испанском солдате Герреро. Все командиры получают письменное предписание найти и доставить к нему испанца – военного лидера Чактемаля. Приказ не был выполнен. Майя продолжали сопротивляться. Изувеченный охромевший Альварадо убрался с полуострова.
Руководитель следующей военной экспедиции, капитан императора Карла Пятого Франсиско де Монтехо, был изворотливее своего предшественника. Он предпочитал действовать не жестокой грубой силой, а военными хитростями. Первое, что он решил сделать, – это обезвредить военного лидера противников. Вскоре после начала вторжения к Герреро пришли представители соседнего племени с письмом, написанным по-испански. Монтехо обращался «к капитану Чактемаля»...
Письмо было довольно длинным. Монтехо вновь и вновь говорил о вере, о родине, о том что служение Христу и императору – первейший долг каждого испанца. Императорский капитан выражал удивление, что в столь судьбоносные для Испании дни Герреро оказался на стороне противников своей страны и истинной веры. Тем не менее он гарантировал Герреро полное прощение, предлагал дружбу и должность офицера в своем войске. Предводителю майя предлагалось прийти на каравеллу Монтехо для дружеской беседы и переговоров об условиях дальнейшего сотрудничества.
Герреро задумался. Нет, он думал не о том, стоит ли принимать предложение. Он ведь знал повадки своих соотечественников, покорителей Нового Света. Он просто думал, как поизящнее оформить отказ. Потом придвинулся поближе к сколоченному специально для него подобию стола и написал на обороте письма (своей бумаги или пергамента у него – понятное дело – не было):
«Достопочтенный сеньор Монтехо и Альварес! Сердечно благодарю за столь лестное для меня предложение. Спешу уверить, что я был и остаюсь верным учению господа нашего и святой католической церкви. Несомненно, что вы, достопочтенный сеньор, равно как и все испанцы имеют в моем лице преданного друга. К сожалению, я не волен распоряжаться своей судьбою, поскольку все еще являюсь рабом моего господина, здешнего касика. Если бы не это обстоятельство, я не замедлил бы лично засвидетельствовать свое почтение достопочтенному сеньору...»
Закруглив письмо дополнительными уверениями в своем почтении и сердечной преданности, Герреро вручил его посланцам.
...Бой у города Тикамайя закончился. Он был тяжелым, но принес испанцам победу. Теперь королевский лейтенант Авилья обходил поле боя, вглядываясь в убитых. Индейских трупов было больше, чем испанских. Лежали тут и там на покрывавшей землю пепельного цвета корке с мелкими трещинками, где кое-где пробивалась редкая трава, обильно политая кровью.
Авилья остановился возле тела рослого немолодого индейца. Что-то в нем было странным, останавливало внимание. Что? Лейтенант вгляделся повнимательнее. Высокий и немного грузный. Лет пятьдесят на вид. Богатая татуировка. Остатки редких волос на черепе. Черная рана от аркебузной пули на груди. Но кожа павшего была светлой, а лоб – не плоский, не деформированный, как у прочих здешних мужчин. Да и нос... Обычный нос, голубые застывшие глаза...
На следующий день губернатор Гондураса Сереседа направил королю послание с описанием битвы. В письме в частности сообщалось, что на поле боя обнаружен погибший испанец, сражавшийся на стороне индейцев майя.
Жизнь, как всем известно, полна неожиданностей. А жизнь без домашнего телефона ими просто переполнена. Встанешь, бывало, пораньше, проводишь сына и нацелишься на гору нескончаемых домашних дел, отодвинутых на единственный свободный от школы день, – и сразу стук в дверь. И на пороге ученик с запиской от директора. А в записке – приказ: Анне Михайловне Степанской немедленно явиться пред директорские светлые очи.
– Что там случилось? – спросишь ученика – Крыша обвалилась или учительскую взорвали?
– Да нет, вроде – мнется ученик. – Велели вас привести побыстрее.
– И до завтра не подождет, – говорю я уже сама себе, натягивая «рабочее» платье.
Я никогда не надеялась, когда вот так бесцеремонно меня вытаскивали из дому в мой свободный день, будто это специально для того, чтобы вручить орден за хорошую работу. Ордена как раз могут ждать годами, а вот так, срочно – это только ругать.
Но в этот раз не ругали. Круглое полнокровное лицо директрисы странно вытянулось и побелело. В руках ее тряслась какая-то бумажка. Пахло валерьянкой.
– Где сценарий? – спросила она у меня непослушными губами. – Сценарий вечера вы сохранили?
Здесь уместно было бы вернуться к началу учебного года. В том новом учебном году мне достался совсем слабый девятый класс. Они не особенно хулиганили на уроках, и на них почти не жаловались другие учителя-предметники, но я, входя к ним, не могла отделаться от ощущения, что передо мной тупая однородная масса, из которой трудно выделить отдельных ее представителей. Зерна разумного, доброго, вечного, щедро разбрасываемые мной при высоком посредстве русской классической литературы, не встречали ни малейшего сопротивления, но незаметно проваливались куда-то, не оставляя следа и не давая всходов. Ученики, как мне казалось, внимательно слушали мои рассказы о писателях и книгах, но ничего не читали, не помнили, мнения не имели и не собирались иметь. Эта степень незаинтересованности в изучении родной словесности не переставала меня удивлять и огорчать: ведь уроки литературы – это уроки говорения, а мои – так просто бурного говорения. Здесь же царила тишина.
Однако совсем уж равнодушными назвать их было бы неправильно. Эти, уже не дети, а подростки, жили какой-то своею жизнью. Проявления ее я иногда наблюдала на переменах, но учебный процесс к ней не имел ни малейшего отношения. Мысль о том, что я как классный руководитель обречена провести с ними в довольно тесном контакте ближайшие два года, вызывала глухую тоску. Я обязана была что-то сделать, но любые мои предложения упирались в вежливое равнодушие. Великие имена и бессмертные мысли не могли пробить эту стену.
Я передвинулась ближе к современности, спрашивала, о чем они хотели бы прочесть, нащупывая, за что бы зацепиться. Выяснилось, что ни о чем.
«Мы слушаем музыку, – раздались голоса. – Нам больше нравится слушать».
Больше я ничего не добилась. Ни одного названия или автора любимой музыки они тоже не смогли назвать или не захотели. От собственного бессилия я была близка к отчаянию, как вдруг среди совсем уж чего-то неудобоваримо-самодеятельного услышала: «Высоцкий». Оказалось, что мои ученики знают это имя и с удовольствием слушают его песни, не всегда понимая содержание. И я ухватилась за Высоцкого, как за спасательный круг. Класс внезапно оживился. Они спели мне несколько песен, безбожно искажая слова. А я рассказала о фильмах, в которых снимался Высоцкий, о театре, где он играл, о роли Гамлета, в каковой мне удалось его увидеть, о Высоцком-Лопахине из «Вишневого сада»… Мой рассказ растянулся на всю пару и обе перемены. Я наконец-то увидела интерес в их глазах, услышала вопросы и стала отличать друг от друга. К концу этого урока я запомнила, что высокую русую девочку с задатками лидера зовут Люда Степанова, а ее миниатюрную подружку – Инна Малицкая. А тот подвижный мальчик за последним столом у окна, от которого не ждала ничего хорошего, – просто Саша Матвеев. Список в моем журнале неожиданно ожил, за каждой фамилией я теперь видела лицо и знала, зачем приду в класс завтра. Я предложила провести вечер творчества Высоцкого, поскольку время уроков отведено для освоения обязательной программы, – и мое предложение радостно поддержали.
Я не осторожничала, несмотря на то, что помнила, как еще год назад – всего год! – меня вызвали в школу, где учился мой сын (Леня тогда был в седьмом классе) – вызвали отругать и поставить на вид:
– Ваш сын поет Высоцкого в школе!
– Поет соло? – спросила я, зная, что петь мой мальчик, к сожалению, не умеет, в лучшем случае, подпевает.
Классная смутилась
– Нет, – сказала она. – Они все пели. И еще у них магнитофон.
– Это не наш, – ответила я, – у нас нет магнитофона.
– Я понимаю, – продолжала исполнять свой долг учительница, – но вы ведь знаете, какая у нас школа!
Я знала, что в этой дурацкой английской школе, ближайшей, как на грех, к нашему дому, учатся дети обкомовских и горкомовских работников. Их ведомственный дом, прозванный в народе «дворянским гнездом», стоял как раз напротив. Это налагало на учителей и директора дополнительную ответственность, а отчитать и призвать к порядку, кроме меня, им было некого. Все остальные родители верой и правдой служили в вышеупомянутых «комах», в крайнем случае, трудились заведующими разнообразными базами, что тоже не предполагало возможности быть отчитанными классным руководителем сына или дочери.
– У наших детей неплохой вкус, – сказала я. – Если в седьмом классе они поют Высоцкого, есть надежда, что в десятом будут читать Мандельштама.
Англичанка вытаращила глаза и замахала руками – этого она даже от меня не ожидала: брежневская эпоха еще дышала чейн-стоксовым дыханием Черненко. Забегая вперед, могу сказать, что не прошло и трех лет, как Мандельштам, весь «Серебряный век», Шаламов и Солженицын вошли в школьную программу. И менее всех готовыми к этому оказались учителя литературы.
Год воцарения Горбачева внес новые ритмы и породил надежды. Идея вечера, посвященного творчеству Высоцкого, не вызвала опасений не только у меня, но и у руководства школы. Нам дали добро, и работа закипела. В подготовке участвовал почти весь класс. В этой, неожиданно захватившей их деятельности, ребята удивительно сдружились. Сценарий мы написали вместе с Людой Степановой. Мальчики добывали записи песен, прослушивали и выбирали наиболее чистые. Мне удалось заказать в учебной фильмотеке отрывки из фильмов «Служили два товарища» и «Вертикаль». На каждой паре мы оставляли пятнадцать-двадцать минут для анализа текстов песен. Мои ученики постепенно овладевали навыком понимания прочитанного и охотно делали для этого необходимые усилия. Через полтора месяца мы были готовы представить наш труд на суд зрителей. Вечер прошел успешно, мы сорвали аплодисменты, подняли престиж класса и углубились в изучение программного материала. Мои ученики наконец-то доверились мне, и русская классическая литература в моей подаче больше не вызывала у них отторжения, а я перестала ощущать класс как чужой. Это уже были
Жизнь налаживалась – и вдруг этот вызов. Ну, не сохранила я сценарий. Зачем он мне? Высоцкий не принадлежал к близким мне поэтам, а бумага, обязательная для хранения, и так переполняла шкафы.
– Где сценарий? – прошипела директриса через силу. – Выбросили? Садитесь и пишите новый. Нет, новый нельзя. Ищите тот.
– Да что случилось? Зачем вам сценарий?
Директриса протянула мне листок бумаги, трепетавший в ее руке:
– Анонимка! В обком партии.
До меня не доходило.
– Но ведь Горбачев, – сказала я. – Ведь теперь можно.
– Прочтите.
Я принялась читать полную чушь, явно написанную левой рукой, как в плохом романе. Сбивчиво от праведного негодования аноним излагал, каким образом в нашей школе насаждается дух гнилого декадентства и пораженчества. Учеников сбивают с пути истинного, а администрация не препятствует и даже поддерживает такие развращающие мероприятия, как вечер памяти отщепенца Высоцкого с его гнусными песенками: «А на кладбище все спокойненько…» – следовала длинная цитата.
Тряся головой, чтобы убедиться, что это все не во сне, какой-то боковой извилиной я отметила, что моя фамилия не упомянута, стало быть, анонимка направлена не против меня, а против кого? – Понятно.
Но злорадства я в себе не обнаружила. Как будто даже сочувствовала ей, что было странно. Директриса, мягко говоря, любовью коллектива не пользовалась. Меня предупреждали, когда я еще только собиралась устроиться в эту школу, что Тамара Николаевна – дама бесцеремонная, на учителей кричит и ногами топает. Я не испугалась, да и выбора не было. Кричать на себя я не позволила ей сразу, и эта моя позиция тут же определила мое место в самом низу школьной иерархии. Это означало ни больше ни меньше, что я никогда не могла рассчитывать ни на один час сверх ставки, что доставались мне худшие классы, учащиеся в разных сменах, и расписание на полугодие всегда заканчивали мною. То есть мои уроки вставляли на свободные места, нимало не заботясь о моем удобстве, оставляя огромные «окна» и вынуждая просиживать в школе с утра до вечера при минимальной нагрузке и, соответственно, зарплате. И даже свободный день раз в неделю, положенный всем учителям вместо рабочей субботы, приходилось выбивать силой и не всегда успешно. Атмосфера в школе царила раболепная, но я не вникала, взяв себе за правило как можно реже появляться в учительской.
Однажды, выясняя что-то в директорском кабинете, я вдруг услышала:
– Что это вы на меня кричите? – Она сказала это тихо и изумленно, и я почти устыдилась.
– Это вы создали в школе невозможную атмосферу. Жуткое напряжение требует разрядки. Вот я и кричу. На вас. Не на учеников же мне кричать!
Я перечитала анонимку. «Про кладбище – это Ножкин! Ножкина у нас не было», – пролепетала я. «Какая разница, – устало возразила директриса. – Ищите сценарий. Завтра мы идем в горком. Дело передали туда».
Я вспомнила, что сценарий сразу после вечера отдала Люде Степановой. Она гордилась своей причастностью к его созданию и имела на это право. А кроме того, хотела показать своей двоюродной сестре, чтобы та у себя в школе тоже организовала подобный вечер. Хорошо, что я не додумалась сообщить об этом Тамаре Николаевне. Она могла бы обвинить меня в диверсии союзного масштаба.
Я заглянула в свой класс. Люды на месте не было. Она болела и отсутствовала уже несколько дней. Мне не оставалось ничего другого, как отправиться к ней домой, благо жила она недалеко от школы. На мой стук отозвалась соседка.
– У них дома никого нет, – с готовностью сообщила она.
– Мне сказали, что Люда болеет.
– Ну да, вот они и отослали ее к бабушке. Родители-то весь день на работе.
– А где живет бабушка?
– На Петровской балке.
– Ну, конечно, иначе и быть не могло. А адреса вы, похоже, не знаете.
– Не знаю, – честно ответила соседка, – родители вечером придут, может, уже в пять будут. Они вам скажут.
Я побежала домой. Об уборке и стирке речь уже не шла. Быстро растопить печку, приготовить обед, накормить ребенка, подвигнуть его на домашние уроки и вернуться к Людиной маме.
Мы столкнулись в дверях. Я торопливо объясняла. Людина мама смотрела на меня с удивлением: «Анна Михайловна, да не волнуйтесь вы так. В субботу поедем туда, и я привезу вам тетрадку».
– Да нет, спасибо, это нужно срочно. Скажите мне адрес.
– Да какой адрес! Сами вы не найдете. Да и темно скоро станет. Там в темноте одной ходить нельзя. Я только схвачу бутерброд, и мы с вами поедем.
– Может быть, этот сценарий здесь, зачем ей брать его к бабушке? – предположила я. – Зеленая такая тетрадка.
Быстро жуя бутерброд, Людина мама осмотрела письменный стол, выдвинула ящики, заглянула на полку с учебниками. Зеленой тетрадки не было.
– Люда собиралась показать сценарий двоюродной сестре. Может быть он у нее? Нельзя ли с нею как-нибудь связаться? – мне очень не хотелось тащиться по промозглому холоду в Петровскую балку.
– С Юлькой-то? А как? Телефона у них нет, а живут они на ГРЭСе.
Я поняла, что Петровская балка – самое малое из ожидающих меня сегодня зол, – и мы пошли на остановку автобуса.
Люде стало уже лучше, но температура держалась, и бабушка кутала ей горло и поила горячим чаем. Нам чай тоже достался, и это было очень кстати после промозглого осеннего ветра и моросящего ледяного дождя. В центре города как-то меньше чувствуется эта осенняя обреченность. Горят фонари, по улицам ходят люди, хлопают двери магазинов – и кажется, что жизнь можно продолжать даже в таких невыносимых условиях. Не то на окраине. Темень и непролазная грязь, ни одного человека на улице. А если вдруг замаячит чей-то силуэт, лучше спрятаться в ближайшем дворе. Встречаться с незнакомцами в таких местах опасно.
Люда огорчилась, узнав за чем я пришла. Но я пообещала вернуть ей ее драгоценность, как только она появится в школе после болезни. Сценарий, на самом деле, обретался какое-то время у Юли на ГРЭСе. Юля отнеслась к нему с должным пиететом и переписала от начала до конца. Перед самой болезнью Люда специально ездила к сестре за этой тетрадкой, и она до сих пор в ее сумке, висящей на крючке у двери. Дома. Но в сумке мама не догадалась посмотреть.
Мы двинулись обратно. Час пик давно миновал, и автобусы, похоже, кончились. Ждать пришлось бесконечно долго. В конце концов он все-таки появился, виновато мигая фарами сквозь сетку дождя. Совсем уже промокшие, мы добрели до дома Степановых, извлекли из сумочки драгоценную тетрадь, я наскоро пробормотала какие-то извинения за нарушенные вечерние планы и побежала домой.
Дома у меня во всех комнатах горел свет, но было тепло. Уголь в печку мальчик подбросил, не забыл, и тот не успел прогореть. Это была первая большая радость за сегодняшний день. Сам он спал на диване одетый, прикрыв книгой измазанный концентратом растворимого какао рот. «Как маленький», – подумала я с нежностью. Пришлось разбудить, умыть, уговорить раздеться и уложить в постель. Вопрос об уроках остался незаданным как потерявший актуальность.
Затем – моя одежда. Пальто, возможно, высохнет до завтра, если подвесить над самой печкой и если не сгорит. Сапоги – мои и ребенкины – быстро отмыть от липкой грязи (ничего, что вода ледяная, зато она почти всегда есть, в отличие от других районов нашего города), вытереть, набить газетами и поставить у печки, – высохнуть они все равно не успеют, разве что нагреются – и спать. Спать и ни о чем не думать до завтра.
В этом месте мне хотелось бы обратиться к тем своим знакомым, которым сегодня мешают жить телефоны, особенно мобильные. «Жили же мы без всего этого раньше», – ностальгируют они. Меня это потрясает. Жили, конечно. Вот так, как описано выше. Целый день ушел на то, что можно было бы решить и получить за полчаса. А физические и нервные затраты просто немеряны.
Утром в школьном коридоре я сразу наткнулась на объявление о замене моих уроков. Директор и завуч сидели рядом возле учительской, готовые к немедленному выходу, в верхней одежде, и мне показалось, что они сидят так в ожидании меня со вчерашнего дня. Они даже не спросили, нашла ли я сценарий. Им было очевидно, что если я пришла живая, то сценарий со мной. Мы молча тронулись в путь. Пешком.
В здание горкома – роскошный особняк из раньшего времени – нас впустили сразу и попросили подождать. Мы сидели в вестибюле по-прежнему молча, и я с ужасом наблюдала, как теряют лица мои спутники. Шел процесс, обратный проявлению фотографии. Начальственного выражения они лишились еще по дороге, но это мне даже понравилось. Однако на этом процесс не остановился. Шло стирание черт. Их лица сглаживались и блекли. Когда нас пригласили в кабинет, я не различала у них даже глаз.
В кабинете горкома было уютно и как-то по-домашнему. Нас приветливо встретили две упитанные, хорошо одетые тетки. Хотя, учитывая место службы, уместнее их было бы называть товарищами. Товарищи были одеты во что-то добротное и иностранное: одна – в темно-синее шерстяное, а другая – в шелковисто-коричневое. Они как-то быстро сориентировались в ситуации, адекватно оценили состояние моих спутников, и после первых незначащих фраз обращались уже только ко мне. Сообщили о своем отрицательном отношении к анонимкам и извинились за то, что вынуждены заниматься этим сигналом по распоряжению обкома. Повертели в руках сценарий, спросили, как и кому пришла в голову идея устроить вечер Высоцкого. Я ответила, что идея пришла мне.
– Но почему именно Высоцкий? – добивалась темно-синяя. – Почему не Некрасов или Блок, Пушкин, в конце концов?
Я сказала, что подросткам далеко не все интересное нам видится таковым. Школьная программа кажется им пресной, и для возбуждения интереса к словесности я решила обратиться к современным авторам, популярным среди молодежи. Тем, кого можно петь.
– А чьи вечера, кроме Высоцкого, вы запланировали? – несколько нервно спросила коричневая. Я посмотрела на директрису и завуча – и решила не дразнить горкомовских клуш.
– Окуджаву, конечно, ну, а потом… Возможно, сумеем перейти к «Серебряному веку», – вдруг выскочило у меня.
Но товарищи не смутились.
– А почему не сразу – «Серебряный век»? – мечтательно закатила глаза темно-синяя.
– Класс очень слабый, – поделилась я, – сразу им этого не осилить.
– Как интересно вы работаете, – дружно восхитились тетки. Им как будто стало легче. Окуджава, «Серебряный век» – это выглядело уже вполне пристойно, уже входило в джентльменский набор. – Когда у вас вечер Окуджавы? Вы сказали, после Нового года? Нельзя ли пригласить нас?
– Нет, – сказала я неожиданно грубо даже для самой себя. – Я не думаю, что мне захочется еще проводить подобные мероприятия. Если один вечер вызвал необходимость отчитываться в горкоме, то серия вечеров, возможно, потянет на КГБ.
Тетки даже не сморгнули.
– Это внеклассное мероприятие, – добавила я, – а зарплату я получаю только за уроки.
Пауза была краткой и почти незаметной. Они продолжали восхищаться, извиняться и благодарить. Стало понятно, что можно уходить.
Я не смотрела на своих начальников, когда произносила эти сами собой вырвавшиеся слова. Они не издали ни звука за все время нашего пребывания пред сильными мира сего. Но оказавшись на улице, как-то быстро начали восстанавливать цвет лица и выпуклость черт.
Обратный путь мы проделали тоже в полном молчании. Однако переступив порог школы, директриса вновь обрела стать и голос.
– Педсовет! Срочно! – провозгласила она. Ждать окончания уроков было выше ее сил. Ученикам дали задания, назначили старших и ответственных, а учителя собрались в учительской.
Тамара Николаевна заняла свое обычное место. Завуч, еще молодой и крупный мужчина, привычно выполнявший при ней роль тени, примостился рядом. Она победно, по-королевски, оглядела свое верное войско и поздравила всех с победой:
– Нас похвалили в горкоме! Наша работа оценена! Мы будем продолжать! Обалдевшие, не знающие, чего ждать, учителя перевели дух и загалдели. Попытались задать вопросы, но директриса не слышала их, поглощенная своей напряженной умственной работой. Все произошедшее за последние два дня ей не так-то легко было переварить. Вдруг она посмотрела на коллег и заговорила уже с совершенно другой интонацией:
– Но Степанская какова! Кто бы мог подумать! Она никого не боится... Никого!.. Это страшный человек! – добавила она как бы для самой себя, нимало не смущаясь моим присутствием.
Когда Киаран, менестрель из графства Лаут, сын кузнеца и фейри, был еще совсем юнцом, взбрело ему в голову на спор прокатиться на келпи – она-де его не сможет утопить.
И вправду не утопила, только катался он сентябрьской ночью, под дождем и заполучил жестокую простуду, от которой все горло словно ободрало железной теркой.
И даже когда вернулось здоровье, голос не вернулся, остался сиплым, глухим и тихим. Понял Киаран, что келпи на свой лад отомстила ему за прогулку на своей спине, проклял свою глупость и самонадеянность и пошел к ведьмам-знахаркам.
Да вот только ни одна из них не согласилась ему помочь, потому что в ту пору сильнейшей из них была Элисон Гросс, а Киаран сочинил про нее песню, которая ославила ее ухаживание за красивым батраком на всю Эрин.
Наконец в совсем глухой деревушке, чье название не слышали даже в Ахаваннахе, ему сказали, чтобы шел он к скалам Слив Лиг и там искал домишко ведьмы в тумане. Захочет она – туман рассеется и человек выйдет прямо к порогу. Не захочет – и крика никто не услышит.
Киаран только усмехнулся, расчесал свою бороду и отправился в путь.
Ведьма ждала его на пороге, и Киаран понял, что, окрестив Элисон Гросс самой уродливой ведьмой в Эрине, он поторопился.
Но беда с голосом уже научила его немного сдерживать нрав, и он изложил свое дело хозяйке с отменной вежливостью.
Та сказала:
– Что взять с менестреля, кроме голоса? Значит, и расплатиться ты со мной сможешь, только вернув голос, так?
– И чего же ты хочешь? – опасливо спросил Киаран.
– Хочу, чтобы ты, исцелившись, остался здесь на три дня еще и все эти дни пел песни о моей красоте.
Выражение лица у Киарана разбилось, как лучшее фарфоровое блюдо короля. Но только он успел подумать, что сможет обойти ее условие, воспевая ведьму как «девчонку лет ста и намного красивей свиньи», как ведьма ухмыльнулась и предупредила:
– И чтобы никаких насмешек в твоих песнях не было. Я хочу такую же песню, как ту, что пел Маккаферти о Розе из Дублина.
И она, одну за другой, отмела в сторону все словесные увертки, которыми Киаран надеялся выручить себя из беды.
Но у него оставалась в запасе хитрость, которой научила его матушка, так что он, поторговавшись для виду, согласился.
Целый день ведьма парила его, кутала, била прутьями и гладила листьями, заставляла пить туман и полоскать горло отваром, настоянным на мертвых пчелах. К вечеру Киаран вдруг понял, что песня снова может легко и свободно литься из его горла.
Он откашлялся, сплюнул застрявшего в зубах слизняка и от души сочинил песню о мастерстве ведьмы со скал Слив Лиг.
Ведьма не растрогалась таким подарком, а лишь напомнила, что к утру он должен приступить к воспеванию ее красоты. И улыбнулась во все сорок два черных зуба.
А утром Киаран сказал:
– Как истинный менестрель я могу спеть песню о тебе, только если ты скажешь мне свое настоящее имя. Песня о красоте Ведьмы Со Скал не будет истинной песней.
Ведьма, против его ожиданий, не разгневалась, а расхохоталась, и с легкостью назвала ему свое настоящее имя.
Делать было нечего, Киаран дрожащим голосом начал петь о ее красоте.
И вот чудо – слушая его медовый, бархатный, золотой голос, ведьма и вправду становилась все красивей и красивей.
К ночи третьего дня стала она настолько хороша, что Киаран закончил песню и женился на ней.
И ее истинное имя изменилось, ведь она взяла себе имя мужа.
Скоро Киаран понял, что жена у него как была ведьмой, так и осталась, даром что теперь красавица. Как скоро?
Ну, пожениться они поженились, а до деревни Килкерлей, где жили отец с матерью Киарана, еще не доехали. И в одну из ночей, когда Киаран усердно возделывал свое поле, у него из носа пошла кровь, капнув прямо на белое лицо жены.
И оказалось, что вместо жены в постели лежит сучковатое, корявое бревно. Жена его с верха поленницы взяла, зачаровала и мужу подложила. И, наверное, не первую ночь уже!
Киаран взял в руки это бревно и пошел искать жену: звал, понятно, ее такими словами, какими шелудивую собаку не зовут, а перед глазами все плыло от ярости.
И вдруг оказалось, что жена его вот, лицом к лицу стоит и улыбается. Киаран оторопел, замер с бревном в руках, а она улыбнулась еще шире, подняла руку и влепила ему такую пощечину, что у Киарана в ушах зазвенело, он бревно уронил… и звон этот не проходит никак, голова пустая, руки-ноги бессильные и недвижимые, глаза ослепли…
Стал он камнем, и только голос у камня остался человеческий: Киаран продолжил сыпать проклятьями.
– А что это с тобой? – удивилась супруга. – Ты должен был стать камнем без голоса!
– А голос я у тебя раньше честно выкупил! – сообразил Киаран.
– Ну что ж, посмотрим, много ли толку будет с твоего голоса на дне озера! – пообещала ведьма.
Вскочила на вертел от очага, закинула камень себе за спину и полетела.
– Ты же опять в каргу превратишься, если я тебе петь не буду! – в отчаянии выкрикнул Киаран.
– О моей красоте теперь поют десятки десятков, – усмехнулась ведьма. – Что ж ты думал, ради одного твоего голоса я теперь буду замужем жить, заживо гнить? Шабаши брошу, чаровать и убивать перестану?
Киаран именно так и думал, но ответить ничего не успел: падал вниз, в воды лесного озера.
Упал не в самую глубь, а чуть поближе, потому что спина у ведьмы занемела, и она сбросила камень малость пораньше, чем нужно было.
Покружилась над взбаламученной водой и улетела, распевая последнюю песню, что сложил о ней Киаран, и думая, что очень удачно стала соломенной вдовой.
Теперь Киаран тоже очень хотел стать вдовцом, а еще хотел снова видеть, ходить, дышать, но что он мог, лежа под водой в мягком иле?
У менестреля остался голос, и менестрель сложил песню-мольбу, песню-плач, песню-призыв. Он пел, зная, что его не услышит никто, кроме озерных рыб.
Только не знал Киаран, что его песни поднимались с самого дна озера, превращаясь на поверхности в волны, и корни кувшинок задрожали, как струны арфы. Слов было не разобрать, но мелодия жгла и волновала сердце любого, кто услышал бы ее.
И однажды ее услышал святой Коллин, который как раз решил, что на Линдисфарне слишком шумно стало, и надо подыскать себе новое тихое место для отшельничества.
Святой шел, благословляя все на своем пути, что убежать не успело, и вдруг услышал мелодию дивной красоты и печали. Вышел на берег озера и увидел, что ее словно бы поет сама вода, и деревья, и небо над ними, упал на колени и возблагодарил Господа.
Тогда Господь по милости своей велел ангелу прикоснуться к ушам святого Коллина, и тот вдруг услышал слова и узнал всю печальную историю менестреля Киарана.
Святой благословил это озеро и всех его обитателей, и от его благословения чары развеялись.
Ангел святого Коллина нахмурился, но Коллин уже и сам понял, что поторопился: камню не вредила толща воды, под которой он лежал, а вот возвращенному из камня человеку!..
Святой перекрестился и бросился в воду. На полпути он встретил косяк рыб, которые несли на своих спинах недвижного Киарана.
Рыбы вынесли Киарана на берег, и святой Коллин помог ему прийти в себя.
Киаран поблагодарил его и заторопился домой. Ему казалось, что он три века провел под водой, хоть оказалось – всего три месяца.
Дома, в Килкерлей, он застал одного отца, потому что мать его месяц назад отправилась на охоту за ведьмой. Мужа прекрасная Аланна зачаровала так, что с первого же перекрестка ноги несли его назад, домой, и, как он ни старался, не смог пройти вслед за женой больше полумили ни пешком, ни верхом, ни в повозке. Кузнец, конечно, страшно обиделся, и за это время совсем извелся от тревоги за жену и сына.
Аланна взяла с собой только дорожный плащ и серебряный кубок – тот, что подарила ей Королева на прощание. Кубок был словно оплетен терновником, а изножье украшено цветами боярышника и ягодами бузины; он казался хрупким, как настоящий боярышников цвет, но не расплющился бы даже под кузнечным молотом.
Отец сразу сказал Киарану, куда могла отправиться его супруга: в замок Термонфекин, где хозяйкой была вдовая леди Линч. Когда-то леди Линч была всего-навсего Черри Суини, и злые языки сплетничали, что не будь ей ведьма со скал Слив Лиг двоюродной бабкой, вышла бы Черри за простого фермера.
Обновившись лицом и телом, ведьма, конечно, захотела бы похвастать обновами перед родней, а то и в Дублин вместе с ними на балы поехать. Киаран припомнил, что девичья фамилия его жены и вправду была Суини, и потому, не мешкая, отправился к замку Термонфекин.
Как только он увидел вдали силуэт замка, так сразу понял, что там творилось что-то неладное: крыша замка, которая точно была прямой, вдруг стала ступенчатой.
Но деревня вокруг замка будто бы жила как обычно, и Киаран спокойно дошел до крепких, окованных железом дверей замка, закрывающих высокую арку входа.
Едва он объявил о себе, как его впустили, и сама леди Линч встретила его и провела в свои покои.
– Да, твоя мать была здесь, – сказала она, не дожидаясь вопроса. – И она увела мою бабку из дома, за что я вечно буду ее благословлять!
– Как увела? Где моя мать? Что с ней? – нетерпеливо воскликнул Киаран.
– Увы, я не знаю, где она сейчас, – вздохнула леди Линч и рассказала ему все, что случилось.
Ведьма, как понял Киаран, явилась к племяннице чрез три дня после того, как скинула мужа в воды озера, и с самого начала повела себя как хозяйка. Каждый день ей грели теплую воду для мытья – десять ведер! Каждый день она выпивала ведро молока и съедала три ведра сливок. Отобрала у леди Линч все платья, и десять портних день и ночь подгоняли их по ее фигуре. Гоняла кнутом придворного менестреля от чердака до крыши, как собачку, за одну фальшивую ноту.
Крышу переделала на свой лад за одну ночь, и запретила кому-то, кроме нее, туда подниматься. А на следующую ночь по всему замку разносился топот танцующих на крыше пар: топот, и шорох, и свист, и щелканье, которые людям нипочем не повторить.
Неделя такой жизни почти что свела леди Линч с ума; она и сама не знала, на что ей надеяться, потому что толстого и ленивого, как домашний кот, священника ведьма перебросила через стену, как соломенную куклу. Он бежал от замка до мельницы, не останавливаясь, пока не упал замертво, и оказалось, что бежал он уже мертвый, на переломанных ногах.
Но на восьмой день в двери замка кто-то постучал.
Ведьма выбежала на смотровую башню, и все услышали ее разговор с гостем, то есть с гостьей.
– Где мой сын? – спросила Аланна.
– Так ты за сыном пришла? – фальшиво удивилась ведьма. – А я-то думала, что фейри о своих полукровках заботятся не больше, чем кукушка о птенцах!
– Где мой сын?
– На постели отсыпается, – проворковала ведьма. – На очень мягкой постели!
– Ты вернешь мне его, – сказала Аланна, и побеги терновника поползли по стенам вверх, подбираясь к горлу невестки.
Но, не пройдя и середины пути, вдруг рассыпались серым прахом.
– Смотри, какой подарок мне дала королева фей к свадьбе! – расхохоталась ведьма, и на ее руке блеснул тонкий серебряный браслет. – Ты не можешь причинить мне вреда ни водой, ни огнем, ни ветром, ни зеленым листом! Все, что ты можешь, бессильно против меня, все твои заклинания – как пух одуванчика! Ты ведь была у Королевы любимой фрейлиной, Аланна?
– Была, – с горечью сказала Аланна. – Но, если я бессильна, может, ты не откажешься просто поговорить со мной? Ты ведь не боишься?
– Заходи в замок! – пригласила ее ведьма, и двери распахнулись сами собой.
– Нет. Свекровь не идет в дом к невестке, – сложила руки на груди Аланна. – Выходи сама.
Ведьма, не отвечая, ушла с башни. Она зашла в свои покои (бывшие покои леди Линч), а потом направилась к выходу. Леди Линч слышала, как она напевала, спускаясь вниз, «я поймаю фейри! Я поймаю фейри, я поймаю фейри...»
Аланна терпеливо ждала ее снаружи.
– Они ушли в рощу и не вернулись, – закончила леди Линч свой рассказ. – Я больше не видела ни твою мать, ни свою бабку.
– Где же они теперь? – схватился Киаран за голову. Хозяйка замка ничего не могла ему подсказать, и он в растерянности отправился прочь.
«Если бы ведьма победила маму, она бы вернулась в замок, – рассуждал Киаран. – Слишком хорошо ей там жилось. Или мама... смогла повредить ей, и она сейчас покоит свои раны в какой-то норе... пока силы не вернулись к ней? А мама...»
Но даже в мыслях он не мог представить себе, что мать умерла, убитая его женой. Ох, как же он проклинал себя за эту женитьбу! Он рвал волосы, бил себя кулаком в грудь и чуть не откусил язык, катаясь по земле в приступе ярости.
Отдышавшись и отплакавшись, он вдруг вспомнил про святого Коллина. Кто еще, кроме него, мог бы дать ему совет?
И Киаран снова направился к лесному озеру, где отшельник собирался выстроить себе хижину.
Но, едва он подошел к опушке леса, как святой сам выбежал ему навстречу. Лицо его было красным от гнева, он махал руками, бормотал, что нигде не может найти покойного места, и пробежал мимо Киарана, так и не заметив его.
Киаран, может быть, кинулся бы вдогонку, но тут в лесу что-то зашуршало, и перед ним явилось нечто доселе невиданное. Киаран слышал про мэнского трехногого человека и про четвероруких великанов, но тут перед ним предстало иное: у него было четыре головы с разными лицами, у голов были шеи, и плечи, и руки, и туловище... а ног уже не было. Все четыре туловища срастались между собой, и ниже ребер у них был один живот и один пупок. Словно кто-то разрубил четверых людей пополам, а потом сложил крест из верхних половин!
Все четыре пары рук у чудовища были в мозолях, потому что руки одновременно служили ногами: они мелькали, как спицы в колесе, пока то катилось ему навстречу.
Киаран не смог удержаться от вопроса:
– Что ты такое, во имя Господа?
– Мы Четверо-В-Одном, – ответило чудовище четырьмя разными голосами, но слитно.
Постояло перед ним и покатилось прочь, а Киаран поспешил за ним.
Чудовище привело его в пещеру над озером.
Четверо-В-Одном остановилось у входа в пещеру, а Киаран, оглянувшись на него, пошел вглубь пещеры, потому что ему почудилось, что там кто-то разговаривает.
Голоса затихли, но зато он заметил идущий снизу свет и начал пробираться к нему. Чем ближе он подходил, тем отчетливей доносился до него плеск волн, и он понял, что озеро отчасти заходит и в эту пещеру. Неужели он принял за человеческие голоса лепет воды?
Но свет, от которого по стенам плясали тени, был слишком ярким для светлячков и гнилушек: он был совсем как зажженный человеком огонь.
И Киаран осторожно выглянул из-за камня, пытаясь рассмотреть, откуда идет этот свет.
Но первым, что он заметил, был не факел, укрепленный на стене, а огромный прозрачный пузырь на берегу озера, в котором извивалась и корчилась человеческая фигура.
Глаза выкатились и налились кровью, волосы сбились в неопрятные космы, разбитые руки и ноги кровоточили... но это была она, его жена!
А рядом с пузырем стояла его мать. Она поднесла факел совсем близко к стенкам пузыря, глядя на то, как ведьма бьется в судорогах и хватается за грудь, как она кричит, но ее крика не слышно, как лицо синеет и темнеет, закатываются глаза...
И только когда ведьма дохлой рыбой распласталась на дне пузыря, Аланна ткнула в его стенку пальцем. Киаран услышал свист, который быстро затих.
Этот свист будто оживил ведьму: она подняла голову и начала кашлять так, словно ее разрывало изнутри. Аланна молча ждала.
Наконец кашель затих, и ведьма попыталась подняться.
– Где мой сын? – спросила ее Аланна.
Если ведьма и могла сопротивляться Аланне, это время давно прошло.
– Я не знаю... я бросила его камнем в озеро, клянусь тебе...
– Его нет в озере. Где мой сын? Ты ведь знаешь, я не могу причинить тебе вреда ни водой, ни огнем, ни листом, ни ветром... – нараспев начала перечислять Аланна, и ведьма задрожала от неподдельного страха.
– Нет, не надо, пожалуйста! Клянусь Господом милосердным, я сказала правду!
– Где мой сын? – терпеливо повторила Аланна.
– Я здесь, мама, – сказал Киаран, выступив на берег.
Аланна вздрогнула и обернулась.
– Отец с тобой? – быстро спросила она.
– Нет, ты ведь оставила его дома... – ответил Киаран, обнимая маму.
– Если бы он увидел, – вздохнула Аланна, – он бы не понял.
И они вместе обернулись к пузырю, где сидела ведьма.
– Что ты с ней сделала? – спросил Киаран.
– Я не могла причинить вред ничем из того, что мне подвластно по милости моей Королевы, – гневно сказала Аланна. – И я причинила ей вред ничем. Не ветром, а его отсутствием.
– Вот как, – сказал Киаран, глядя на свою жену и вспоминая то время, когда он лежал на дне озера, ослепший, оглохший, неподвижный...
– Значит, она не лгала, и ты спасся сам?
– С Божьей помощью, – ответил Киаран и рассказал, как все это было.
– Хорошо, – сказала Аланна. – Раз она неповинна в твоей смерти, я отдам ее Королеве, чтобы та знала, как помог смертной ее подарок. Ты ведь не будешь спорить со мной, сын?
– Нет, мама, не буду.
И в озере появились головы келпи: они, словно упряжные лошади (только упряжь была сплетена из обрывков рыбачьих сетей), потащили пузырь с ведьмой прочь, тайными водными путями, во владения Королевы.
Сын с матерью пошли прочь из пещеры; на входе все так же стояло Четверо-В-Одном.
– Мама, а что это такое? – спросил ее Киаран.
И Аланна рассказала ему, что знакомые пикси почти сразу донесли ей, что Королева сделала ведьму неуязвимой для ее чар. Аланна, покинув дом, сначала отправилась в город, продала там кубок, а на вырученные деньги наняла четырех лихих людей. Когда ведьма вышла из замка, Аланна привела ее в засаду. Они напали на нее, оглушили и связали, но затем решили, что могут получить с Аланны не только оговоренную плату, но и намного больше. Аланна разгневалась и превратила их в нечто безвредное для женщин.
– А еще я обязала их защищать путников от разбойников, – довольно улыбнулась Аланна.
– Мама, а ты не думала, что от такого защитника прочь разбегутся и разбойники, и те, кого они защищать должны?
Аланне нечего было на этот ответить, зато у нее было что сказать про женитьбу сына, и она говорила это, пока они не вернулись домой.
Именно с тех пор это озеро и называется Лох-Клайг-на-Круит, Озеро Голоса Арфы. А если кто не любит длинных названий, то называет его попросту Лох-Киаран, озеро Киарана.
Письмо, найденное утром в почтовом ящике, оказалось кратким.
«Уважаемая Альбина Германовна!
Федеральная служба исполнения наказаний вынуждена известить Вас о том, что в соответствии с Постановлением правительства от 201... года “О статусе документов, удостоверяющих личность” (параграф 13, пункт 2), вы подлежите установленному наказанию и будете расстреляны. Дата расстрела, согласно параграфа 15, пункта 5 данного постановления, будет назначена не позднее месяца от даты отправки извещения.
С уважением, старший инспектор Службы Архипов А. Ф.
Дата, подпись».
Альбина в очередной раз перечитала короткий текст, чувствуя, как сгущается холод в животе и кружится голова.
Паспорт она потеряла еще в январе. Потеряла до обидного глупо: достала из сумочки в кредитном отделе магазина – и напрочь забыла о нем, уходя домой с вожделенным ноутбуком... Когда, обнаружив отсутствие документа и получив качественный втык от мамы, девушка прибежала обратно – документ найти не смогли. Ни на стойке менеджера, ни возле шкафчиков временного хранения, ни в зале... нигде.
Мысли о том, что придется снова выстаивать длиннющую очередь в ЖЭКе, да потом еще одну, похлеще, в милицейском паспортном столе – была настолько неприятной, что Альбина с легким сердцем отложила всю эту канитель на потом. До лучших времен.
Дождалась. Дооткладывалась...
Известие о том, что за потерю паспорта теперь будут расстреливать, появилось в газетах первого апреля. И, понятное дело, было встречено гомерическим хохотом... Шутку посчитали очень удачной. Альбина прочитала о ней в Сети, посмеялась... и забыла. Тем более что автором этой блестящей идеи был давно известный своей экстравагантностью депутат из Питера.
Господи, ну что же теперь делать?
– Что с тобой? – всполошилась мама вечером, едва переступив порог и увидев лицо дочери.
Альбина молча протянула распечатанный конверт.
Мать пробежала глазами по строчкам, потом еще раз и еще... застыла, прижав руки к лицу... Проклятый лист медленно спланировал на пол.
– Ой. Ой. Ой, горе-то какое...
Потом вдруг быстро, воровато оглянулась – не видел ли кто? – подобрала, отряхнула письмо и сунула в конверт, осторожно, будто драгоценность. Ее лицо, обращенное к дочери, странно искажалось – на нем словно бы с огромной скоростью сменяли друг друга разные эмоции. Изумление, ужас, боль, растерянность – и наконец, злость.
Альбина шагнула к матери.
– Мам, ну подожди... Может, просто пошутил кто-то? Ну в конце концов, это же глупость какая-то...
– Это все ты! Ты сама!
– Мама, что с тобой?
– Ты сама во всем виновата! Кто тебя просил... сколько раз, сколько раз я тебе говорила! Эти твои компьютеры, эти твои кредиты... нельзя!
– Что нельзя, мама?
– Нельзя… нельзя быть такой безответственной, вот! Рассеянной!
– Мам, ну при чем здесь...
– Молчи! Что ты теперь делать будешь, а? Еще спорит… а я? Мне-то за что?
Мать обожгла Альбину взглядом, повернулась – и, больше не говоря ни слова, скрылась в своей комнате.
Вечером, когда девушка уже легла, мать пришла к ней и села на краешек постели. Альбина даже обрадовалась, решив, что сейчас они наконец спокойно поговорят об этой ненормальной, невозможной случайности и, конечно же, поймут, как во всем разобраться, но... Мать плакала, говорила что-то бессвязное, одновременно и жалея дочь, и вновь упрекая.
Альбина лежала, почти не слушая. Ей невыносимо было видеть это странное превращение ее мамы – умной, спокойной, сочувствующей – в непонятное и незнакомое существо. Словно бы кто-то подменил современную, уверенную в себе и молодо выглядящую женщину – страшноватой и жалкой старухой. Альбина видела, что мать жалеет ее; а еще – что ей очень и очень страшно.
Не за дочь. За себя.
На следующий день она шла в училище дрожа, глядя в землю и поминутно оглядываясь. Девушке казалось, что каждый попутчик в вагоне метро, каждый прохожий на улице – стоит ему чуть внимательнее посмотреть на нее – покажет пальцем и закричит: «Вот она! Хватайте!»
И ее схватят и поведут на казнь.
Нужно что-то делать. Да.
Так обычно бывало в фантастических романах, которые Альбина читала запоем. Там главный герой в конце концов... ну, или скорее в начале – вдруг понимал: «Надо что-то делать, так жить нельзя!» И – шел заниматься каратэ, строить бизнес-империю, записывался в Космический Десант... или, на худой конец, проваливался в иную реальность.
А еще можно было сбежать за границу.
Ну, наверное, можно. Сама Альбина абсолютно не представляла, как это делается – но, может быть, кто-нибудь подскажет?
Возможно, мама была права, когда упрекала ее в неосторожности. Нужно было молчать о происшедшем, но страх рвал душу Альбины изнутри – и на перерыве между парами она рассказала обо всем лучшей подруге Миле. Та сначала не поверила, решив, что над ней шутят, потом – мрачно протянула: «Ну-у, подруга, ты попала...»
К концу дня о том, что она «попала», знали все.
Девчонки-однокурсницы подходили к ней для того, чтобы, таинственно понизив голос и округлив глаза, спросить: «Алька, ты что, серьезно?» Потом жалели – так, словно она тяжело заболела или попала под отчисление. Гладили по руке, сочувственно роняли слезы... Аля все ждала, что кто-нибудь возмутится, скажет, что все это ерунда, что сейчас такое невозможно и никто не позволит – но девушки просто сочувствовали. А потом уходили.
Через пару дней она попросила у соседки по парте какую-то мелочь – и наткнулась на такой испуганно-недоумевающий взгляд, что все поняла и молча отвернулась.
Альбина поняла, что осталась одна.
Несколько дней она утешалась мыслью о бегстве.
Девушка обожала романы в жанре романтического фэнтези, героиням которых частенько приходилось пересекать границу – спасаясь от жестокого правителя, самодура-отца или отвратительных приставаний толстого и слюнявого жениха. У этих девушек все получалось, так почему же не должно получиться у нее?
Правда, у героинь из ее любимых романов обычно был романтический спутник. Сильный, надежный и способный одним махом решить все проблемы... Это, во-первых… А во-вторых – авторы романов почему-то совершенно не придавали значения мелочам. Приземленным, но таким необходимым. Как добыть фальшивые документы? Как перейти границу нелегально? Аля не имела обо всем этом ни малейшего понятия. Девушка всерьез сомневалась, что стандартный книжный прием – отвлечь солдата-пограничника взмахом ресниц и мелькнувшим в разрезе юбки стройным бедром – в ее исполнении подействует так, как это необходимо.
Был, правда, еще способ: просто сбежать из дома и «затеряться на просторах огромной страны». Гораздо менее романтичный… и такой же сложный в исполнении, если речь идет о юной и совершенно домашней девушке. Никогда не ездившей в электричках «зайцем», не ночевавшей на скамейках в парке и не умевшей добывать еду кражей или попрошайничеством.
Так. Романтический спутник…
Альбина внезапно вспомнила, что с «прекрасным принцем» дела обстоят не так уж безнадежно.
Виталик Ней. Или точнее – Виталий Витальевич, преподаватель.
Виталик вел в училище предмет под названием «Уход за больными». Как его занесло на такую странную для мужчины должность, оставалось только гадать. Был Виталик на удивление молод, стеснителен, и оттого – подчеркнуто строг с юными ученицами.
Нет, ничего «такого» между ними не было. Но… слишком уж часто взгляд преподавателя задерживался на коленях девушки, сидевшей за первой партой, и слишком напряженным делался его голос, когда та выходила к доске. Альбина чувствовала: стоит лишь захотеть, дать легкий намек – и строгий Виталий упадет к ее ногам, будто спелое яблоко…
Строить планы соблазнения было некогда. Альбина просто подошла к учителю перед началом первой пары, и глядя ему в глаза, сказала:
– Виталий Витальевич, мне нужно с вами поговорить. Очень-очень нужно…
Спустя двадцать минут они вышли из дверей учебного корпуса – и в тот же вечер покинули город. Вокзал, как обычно, патрулировали тройки «добровольцев» – в кожаных куртках, с эмблемами «Народно-освободительного движения», выискивавшие в толпе нелегальных мигрантов; проходя мимо них, девушка вся тряслась – но все обошлось. И даже милиционер при входе на перрон также не обратил на молодую пару никакого внимания…
Потом была маленькая, Богом забытая станция и темная, вся в лужах дорога… скрип старой калитки, аромат дерева и потрескивание дров в маленькой железной печке. Виталик сказал, что об этом домике не знает никто, кроме него, и здесь можно будет отсидеться какое-то время… А потом Альбина мучительно думала, как вести себя, когда придет пора отправляться спать – но молодой человек просто показал девушке ее комнату, пожелал спокойной ночи и закрыл дверь…
Девушка проснулась от стука распахнувшейся двери. В комнате горел яркий свет – странно, ведь вчера они ужинали при свете керосиновой лампы? – а рядом с постелью стояли Виталик, папа и мама. Все трое – в черных кожаных куртках с нашивками НОД.
– Вот, полюбуйтесь, кого вы вырастили. Редкая безответственность! – произнес Виталик и расхохотался – скрипуче, как-то механически. Хохот все длился, и длился…
Пока окончательно не превратился в звон будильника.
Встретив в коридоре Виталия Витальевича – и ощутив вдруг на себе его взгляд – Альбина опустила глаза и молча прошла мимо.
Оставалась еще последняя надежда – папа. Папа в ее глазах всегда был «не таким, как все»; человеком, не похожим на других. Нонконформистом и бунтарем, чьей любимой пословицей было «только дохлая рыба плывет по течению». Папа просто обязан найти необычное решение!
В некотором смысле так и оказалось.
Конечно, отец уже знал о том, что случилось. Альбина ждала, что он сам подойдет к ней – если не в тот же день, то хотя бы на следующий… или через день, или хотя бы…
Ничего не происходило. Мать смотрела жалостливыми глазами, иногда гладила по волосам… и молчала. Девушка видела, как образ, показавшийся ей тогда, вечером – испуганной, съежившейся старухи – все сильнее проявляется в ней, словно изображение на листе фотобумаги.
В пятницу она решилась. Дождалась вечера, когда мать ушла в свою комнату, а отец, как обычно, сидел на кухне с большой чашкой и толстым детективом – и нерешительно заговорила.
– Папа…
– Что, Аля? – поднял глаза отец.
Девушка глубоко вздохнула.
– Папа… что мне делать? Я не хочу… – слово выговаривалось так трудно, будто ее язык онемел, но все же вырвалось наружу – я не хочу умирать!
Папин взгляд стал внимательным – и чуточку недоумевающим.
– Папа, может, еще можно… сбежать? Уехать? Ну, в смысле – совсем уехать? Так, чтобы не нашли…
Отец печально вздохнул… и улыбнулся, глядя ей в глаза. Альбина хорошо знала этот взгляд: так случалось в детстве, когда ей приходила в голову прекрасная, но совершенно неосуществимая идея. И папа сокрушенно вздыхал, объясняя дочери, что «так не бывает».
– Эх… Аля, этот мир не идеален. И мест, где все было бы хорошо, не найти. Поверь – ТАМ все совсем не так прекрасно, как кажется. Везде, где человек правит на основании собственного своеволия, идеала не найти. Понимаешь?
Альбина молчала.
– Единственный путь в этой жизни – смиренно принимать испытания. Смиренно! И лишь так мы можем обрести гармонию со Вселенной. И с Богом. Понимаешь, Аля? И вот тогда, достигнув гармонии, ты поймешь, что предназначенные тебе испытания только делают тебя сильнее, и возможно – поймешь всю красоту нашего мира…
– Герман, опять ты чушь свою городишь!
Альбина обернулась: в дверях кухни стояла мать.
– Доченька, ты не бойся. Я тут поговорила со знающими людьми... Это только говорят, что кто потерял паспорт – тех расстреливают. Чтоб боялись. А на самом деле только посылают в лагерь на десять лет – но это все скрывается, потому что государственная тайна. Чтобы порядок был. Это понимать надо, дочка!
Аля изумленно моргнула, пытаясь осознать то, что видит. Лицо матери прорезали глубокие морщины; она стояла сгорбившись, одной рукой опираясь на дверной косяк, а пальцы другой безостановочно теребили узел потрепанного серого платка.
В вагоне пахло деревом, старым подгнившим сеном и застарелой мочой.
Когда эшелон набирал скорость, в щели между досками дул злой, холодный ветер. Колеса мерно стучали; девушка старалась плотнее закутаться в старый, полинялый ватник и еще туже затягивала платок – почти такой же, какой видела на матери тогда, в последний день.
В последний день ее страшного сна…
На душе было легко и спокойно.
Когда за ней пришли, Аля все еще пыталась что-то придумать, судорожно строила планы спасения… и лишь оказавшись на вокзале, когда к перрону подошел старый товарный состав, она внезапно поняла все – и глубоко вздохнув, почувствовала, как отпускает давящая тяжесть.
Альбина проснулась.
Да, именно так: все происходящее до того – было сном. Училище, подруги, легкомысленные девичьи наряды… маленькая, но уютная квартира в блочном доме, чаепития на кухне, книги… Все. Правда, Аля никак не могла вспомнить, что происходило до того, как она погрузилась в сон, но это не казалось ей слишком важным. Главное – теперь вокруг нее был реальный и единственно возможный мир.
Грязные доски вагона. Грубая и вонючая одежда. Стук колес, брань заключенных и окрики конвоиров. А потом состав прибудет в лагерь, и это тоже будет нормально и правильно…
По какой-то причине – совершенно непонятной ей – Аля не могла вспомнить, почему это правильно. Но знала, что обязательно вспомнит.
«Ветром хотел бы я быть, чтоб, гуляя по берегу моря, ты на открытую грудь ласку мою приняла...»
Филодем отложил навощенную табличку и некоторое время сидел неподвижно, глядя на игру теней под бронзовой лампой. В его мозолистой, иссеченной шрамами руке стилос казался игрушкой, такой же неуместной, как сама эта рука, праздно застывшая на малахитовом столике среди флаконов и коробочек с благовонными притираниями. Рядом с ним все и вся как-то сразу становилось непрочным и хрупким.
Донесшийся из глубины покоя вздох оторвал Филодема от его печальных, стократ передуманных мыслей. Он поднялся и, с опаской обходя изящную мебель, потому что его сковывала собственная сила и он боялся наделать неловкостей, стараясь не шуметь, приблизился к ложу. Спящая Поликсена разметалась, истомленная его ласками, бесстыдно-обольстительная в своей наготе. Над золотистым прямоугольником, образованным ее плечами и бедрами, как два бугорка над рассветной долиной, мягко выступали опрокинутые чаши грудей. Когда Филодем поочередно коснулся их губами, Поликсена застонала и потянулась к нему, вся раскрываясь, будто цветок, но он уклонился от ее объятий.
– Спи, любимая, я сейчас...
Однако, вопреки словам, Филодем начал одеваться – по-солдатски быстро – и через несколько минут был полностью готов. Табличку со стихами он положил под зеркалом и невесело усмехнулся, как делал всякий раз, когда ему случалось видеть свое отражение. Боги сыграли с ним злую шутку, заточив ранимую и впечатлительную душу поэта в грубое тело кулачного бойца. Это было действительно soma – sema{8}.
Еще мальчиком Филодему открылось великое чудо Красоты. Однажды он проснулся от необычного томления, предчувствия чего-то радостного, но вместе с тем наполнившего сердце пронзительной болью. Ночь уже отступила, и мир вокруг окунулся в настороженно розовеющую тишину. И вдруг Филодему послышалось, будто за ней, в самой дальней дали, какую только можно представить, он различает нарастающий гром копыт. Табун лошадей, взъяренный и незримый, пронесся на полном скаку через его смятенную душу. А потом выкатилось Оно – стремительное, жаркое и огромное. Филодем прижал руки к груди, боясь, как бы сердце не выпрыгнуло; по щекам его текли слезы. И тогда из восторга и муки родились стихи, нацарапанные палочкой детские каракули – первые в его жизни и первые, как он верил, в истории мира: ведь до него еще никто подобного не чувствовал.
Но так же рано Филодему довелось узнать, как жестоко умеют смеяться боги. В Пергаме – Афинах эллинистической Азии он видел прославленных поэтов, любимцев муз и смертных: юношей с чеканным профилем и длинными кудрями Гиацинта; благообразных мужей, чья строгая красота утверждалась каждой складкой будто бы небрежно накинутого гиматия; почтенных седовласых старцев. Рядом с ними вихрастый угловатый мальчишка был просто смешон – и уж тем более когда превратился в дюжего парня с грубым голосом, волосатыми ручищами и торсом переносчика тяжестей. Вздумай он с этакой наружностью появиться на агоре и декламировать пленительные строфы о любви, люди от хохота надорвали бы животы и, не дослушав, забросали его грязью. Ибо agathon – Доброе немыслимо без kalon – Прекрасного. Красота не капризная случайность, проливающаяся, как дождь – где попало, но дар богов; они наделяют нею того, кто им угоден, а значит, обойденный их милостью жалок и достоин презрения. И потому все новые свитки папируса – единственного свидетеля его радостей и страданий – ложились в бронзовый сосуд, так и не увидев света.
В конце концов Филодем подчинился судьбе: он сделался солдатом. Если уж на то пошло, служил ведь Архилох наемником. С детства искусный наездник, отлично владевший копьем и мечом, юноша обратил на себя внимание царя Аттала, победителя свирепых галатов, и вскоре возглавил один из лучших отрядов конницы. Здесь он был вполне на месте, и воины – от безусых новичков до бородатых ветеранов – любили своего командира, несшего с ними наравне все тяготы походной жизни. Требуя жесткой дисциплины, Филодем притом никого не стеснял без особой нужды, говорил доходчиво и понятно – больше как друг, нежели начальник, если надо, мог подбодрить грубой шуткой и кстати ввернуть крепкое словцо. У лагерного костра он всегда был готов разделить с товарищем последний кусок, а в сражении, не раздумывая, прикрыть грудью. Но не выставлял свою доброту напоказ, пряча за внешней строгостью. И никто не догадывался, что посреди битвы, когда гремящий вал атаки, усаженный, будто пеной, оскаленными лошадиными мордами и разинутыми в крике ртами, нес его навстречу славе или смерти, в сердце солдата – пусть в самом дальнем и глухом уголке – жил мальчик, давным-давно не умевший сдержать слез перед вечным чудом рассвета.
А гремящий вал увлекал его все дальше – сквозь войны и годы. Они мчались, подобно взмыленным коням, прибавляя шрамов не только телу – душе. В жестких волосах Филодема начала проглядывать ранняя седина. Один за другим сходили в Аид его противники и боевые товарищи. Вырастив четырех сыновей, умер и царь Аттал. Старшему из них, Эвмену, унаследовавшему трон отца, более отвечали дела мирные, но враги опять подступили к его границам, зарясь на богатства Пергама, да и римляне, с которыми еще в прежние времена был заключен договор, требовали исполнения союзнического долга. При таком положении он нуждался в хороших воинах, и доблесть Филодема не осталась незамеченной. Молодой царь, как все Атталиды, покровительствовавший искусствам и наукам, угадал в своем гиппархе человека, способного на много большее, чем орудовать мечом и рассуждать о конской сбруе. Он хотел приблизить его к себе, однако Филодем, к великому изумлению придворных льстецов, выразил желание остаться солдатом.
В то, что он пишет стихи, была посвящена только его подруга – темнокудрая Поликсена, прозванная за ум и красоту «пергамской Аспасией». Поликсена не была обычной гетерой, хотя вела свободный образ жизни. Дочь прославленного кифареда, не однажды увенчанного за победу в музыкальных состязаниях, она имела голос столь дивный, что могла зачаровать даже бездушные камни. Сам богоравный Ахиллес когда-то пленился прекрасной Поликсеной – что уж говорить о простых смертных! Она была желанной гостьей на любом симпосии, и царь Эвмен, когда выпадали свободные от государственных забот часы, охотно посещал ее дом, чтобы послушать игру и пение хозяйки. Тем более странным представлялся выбор Поликсены разодетым и напомаженным щеголям, увивающимся вокруг нее, как мухи около горшка с медом. Они недоумевали, чем привлек ее этот увалень с бычьей шеей, неотесанный солдафон, который только и горазд, что лапать девок да хлестать, на скифский манер, неразбавленное вино. В их изысканном обществе он смотрелся, точно буйвол в посудной лавке. Но вслух этого, естественно, никто высказать не решался – кулаки солдафона были достаточно внушительным аргументом в спорах. Впрочем, говорили они, с улыбочкой пожимая плечами, изнеженные, утонченные красавицы частенько предпочитают мужланов, умеющих на ложе хорошенько намять им бока. А еще рассказывали, будто Поликсена, по примеру царицы Омфалы, наряжается в доспехи любовника, усадив своего Геракла в женском платье за прялку, поскольку ее это возбуждает. И уже совсем шепотом добавляли кое-что насчет быка и Пасифаи. И лишь один человек, кроме Поликсены и самого Филодема, знал правду.
Покончив с одеванием, Филодем направился к двери, но, уже на пороге, еще раз оглянулся. Поликсена спала, свернувшись калачиком, как ребенок, подложив ладонь под щеку, прикрытая только дождем своих растрепавшихся волос. Филодем поднял ковер, служивший вместо занавеси, и вышел.
Сонный раб распахнул перед ним ворота, дивясь про себя, что возлюбленный госпожи покинул ее до рассвета.
– Прощай, Аристипп! – Филодем похлопал его по плечу. – Не поминай лихом. И береги хозяйку.
Аристипп не совсем понял, что он хотел сказать, однако с готовностью кивнул. Филодем был ему симпатичен.
– Хорошо, господин. – И прибавил: – Agathe tyche – пусть будет благосклонна к тебе Судьба!
До утра было еще далеко. Высоко в небе, как надраенный щит, красновато горела плоская луна. Монотонно перекликалась на стенах городская стража. Погруженный в раздумье, Филодем шел по пустынным улочкам, где узурпатор сон прочно утвердил свою власть, но внутренний часовой, который всегда начеку, выхватывал из тишины малейший подозрительный звук. И когда сзади прошелестели легкие шаги, Филодем мгновенно развернулся, полувыдернув из ножен рукоять меча. Но тут же сунул обратно.
– Стратоник! Ну, сколько тебя учить: никогда не подходи ко мне со спины! Это может скверно кончиться.
Стратоник, младший брат Поликсены, похожий на сестру тонкими чертами и миндалевидным разрезом темных глаз, беспечно рассмеялся.
– Значит, такова уж моя судьба – по крайней мере, я буду убит настоящим воином.
– Не говори этого даже в шутку! – Филодем сердито сдвинул брови, но в голосе его была ворчливая нежность.
– Виноват, учитель! – юноша покаянно тряхнул кудрями и состроил такую забавную гримасу, что Филодем не удержался от улыбки. Несмотря на свое легкомыслие – а может быть, именно благодаря ему, – Стратоник обладал счастливым даром привлекать к себе сердца, и на него просто нельзя было долго сердиться.
Несколько лет назад, возвращаясь за полночь с какой-то дружеской пирушки, Филодем натолкнулся в глухом переулке на тройку бродяг, избивающих юношу, почти мальчика. Тот защищался отчаянно, из гордости не звал на помощь, однако силы были уж слишком неравны. Филодему понадобилась минута, чтобы оценить обстановку, и чуть больше – чтобы ее изменить. Когда незадачливая троица, охая и кряхтя, убралась прочь, напутствуемая пожеланием в следующий раз ему не попадаться, Филодем повернулся к жертве. Вытирая кровь с разбитого лица, юноша сообщил, что его зовут Стратоником и живет он вдвоем с сестрой, которая внезапно захворала. Боясь, что до утра ей станет хуже, он в сопровождении раба отправился на другой конец города за лекарем, но на полпути их подстерегли прятавшиеся в засаде грабители и потребовали отдать деньги. Перетрусивший раб, немногим старше господина, пустился наутек, а Стратонику сделалось стыдно, и он ввязался в драку, хотя нападавшие были порядком пьяны, так что, при желании, он без труда мог от них убежать. Филодем, выслушав эту историю, скептически хмыкнул, но ограничился вопросом:
– До дома-то дойдешь, герой? – и, не удовольствовавшись ответом, для большей надежности сам доставил Стратоника в указанное место, где препоручил заботам домоуправителя. Поликсены он в тот раз не увидел.
Филодем уже и думать забыл о ночном приключении, когда несколько дней спустя к нему явился раб с письмом от госпожи. Поликсена встретила его любезно, однако сдержанно, и Филодем с первого взгляда понял, что перед ним не обычная куртизанка, продающая – пусть и очень дорого – свои ласки. Зато Стратоник был искренне рад и не жалел красок, расписывая подвиг своего избавителя, а под конец попросил научить его так же здорово бороться и владеть мечом.
Филодем взялся за дело неохотно: его стесняло присутствие Поликсены, пожелавшей – вещь неслыханная – лично наблюдать за уроками. Но вскоре он привязался к ласковому и веселому юноше, тем более что судьба не послала ему ни братьев, ни сестер. Что касается Стратоника, для него Филодем сразу сделался кумиром и божеством. Он подражал ему во всем до мелочей, мог часами, затаив дыхание, слушать рассказы о битвах и походах и, конечно же, сам бредил воинскими подвигами.
Поликсена, любившая строгую и утонченную красоту, не разделяла его восторгов, хотя была признательна Филодему за то, что он возится с ее братом, пытаясь сделать из беспутного шалопая мужчину. Но однажды Стратоник, которому непременно хотелось испробовать настоящее оружие, в запальчивости слишком сильно ткнул своего наставника мечом, а Филодем, больше обычного раздраженный присутствием Поликсены и оттого рассеянный, пропустил удар. На его плече вспухла багровая полоса, по груди, ширясь, потекла темная струйка. Рабов поблизости не было и Стратоник, невзирая на протесты друга, твердившего, что это пустяковая царапина, и смешно поднимать шум из-за такой чепухи, побежал в дом за шкатулкой с лекарствами. Между тем Поликсена, видя, что кровь не унимается, а Стратоник куда-то запропастился, подобрала край своего легкого хитона, разрезанного на бедрах, и оторвала от него узкую полоску. В следующее мгновение что-то случилось с миром – все вдруг опрокинулось и завертелось, а когда земля утвердилась в прежнем положении, Поликсене было уже не до того, чтобы гневаться на выходку Филодема. Она в полной мере оценила его пыл и темперамент, однако прошло немало ночей, прежде чем с удивлением узнала, что этот кентавр, роняющий слова, точно баллиста – каменные ядра, наделен даром поэта.
Филодем и сам не ожидал, что сможет открыться ей в том, что долгие годы было его тайной страстью и мукой, о чем он запрещал себе даже думать, терзаясь пыткой брадобрея Мидаса. Он привык, что женщин (а было их немало) влечет к нему сила, грубая и необузданная – как выбирают на рынке крепкого раба или лошадь, – и нет дела до того, что чувствует его душа. Теперь все изменилось. Впервые Филодема любили не только за его мужские достоинства и не продажная красотка, чью благосклонность можно купить за пару монет, но та, дружбой которой гордились прославленные скульпторы и живописцы, кому, по слухам, благоволил сам царь. Поликсена стала его тростником, его Сирингой. А нет в мире счастья большего, чем разделить с любимым то, что любишь сам. И, благодарный, он поверял ей самые сокровенные свои мысли, рассказывал о пережитом, делился планами на будущее – к великой досаде и зависти Стратоника. Но брат и сестра были очень близки, и как-то, покраснев до ушей, Стратоник выразил надежду, что Филодем женится на Поликсене.
Однако сейчас, увидев юношу, Филодем нахмурился: он решил, что его послала сестра, а меньше всего на свете ему хотелось долгих проводов со слезами и причитаниями.
– Ты от Поликсены? Она велела мне что-нибудь передать?
Стратоник отрицательно качнул головой. Он мялся с ответом – и вдруг выпалил:
– Ты идешь на войну... возьми меня с собой! – И, пока Филодем переваривал это заявление, торопливо продолжил: – Я уже давно не мальчик, брею бороду, но Поликсена, как прежде, видит во мне несмышленыша, младшего братишку, который хныкал из-за разбитой коленки. Она хотела бы привязать меня к своему подолу. А ведь Александр в мои годы полмира успел покорить. – Стратоник выпрямился; глаза его сверкнули. – Мне тесно в ее кукольном доме, среди ваз, картин и статуй, жеманных, разряженных гостей. Война – вот дело для настоящего мужчины! Что может сравниться с тем чувством, когда, вытянувшись в седле, ты летишь, припав к шее своего скакуна, и яростный ветер трубит тебе в уши! Когда твой клинок входит в плоть поверженного врага, словно в трепещущее тело любовницы. И пусть битва измотает тебя, точно норовистая кобылица – как сладостно потом жить, разминувшись со смертью!
Увлеченный своим красноречием, Стратоник не заметил, что во время его тирады Филодем побагровел и сжал кулаки.
– Глупый мальчишка! – воскликнул он, и лицо его исказилось от гнева. – Бороду ты, может, и бреешь, но вот разумом, не в пример волосам, боги тебя обидели! Неужели это я вдолбил в твою голову такую чушь? Плохой же тогда из меня учитель! Да, война – мужское дело, скверное, грязное и тяжелое, а не забава для пустозвонов и болтунов. Она, как виноградная лоза, приносит три грозди: наслаждения, опьянения и омерзения. Я испробовал каждую из них и потому знаю, что говорю. Война каленым железом прошлась по моей шкуре. Двадцать лет я спал со смертью, как с женщиной, под одним плащом, мне знаком и цвет ее, и запах, и вкус. А ты рассуждаешь, будто собрался на приятную прогулку!
Филодем порывисто шагнул к Стратонику, словно хотел ухватить его за грудки, но, сдержавшись, просто положил руки ему на плечи. Его взгляд стал жестким и чужим.
– Только в лагере тебе не приготовят ни мягкой постели, ни изысканных яств, ни душистой ванны. Зато ждет бездна других удовольствий. Для начала ты хорошенько натрешь свою нежную задницу, так что не сможешь ни сидеть, ни лежать. Купаться будешь во время переправы, уцепившись за гриву коня, когда лошади – и те стонут от ледяной воды. Спать придется прямо на земле, сунув под голову камень или провонявшую потом попону. И радуйся, если получишь на ужин глоток паршивого вина и обрезок тухлятины, пока тебя самого за милую душу жрут вши. – Филодем криво усмехнулся. – А когда ты впервые проткнешь врага – вчерашнего волопаса или дровосека, который держит меч, как оглоблю, и на тебя вывалятся его кишки, твой собственный желудок доскажет то, о чем умолчал старик Гомер.
Стратоник отшатнулся, пораженный не столько словами друга, сколько его тоном.
– Ты коришь меня незнанием жизни, – пробормотал он растерянно, – но как же я смогу познать ее, сидя в четырех стенах?
Вид у него был до того ошарашенный и несчастный, что Филодем смягчился.
– Ладно, – проворчал он, – будь по-твоему. Все равно ты наделаешь глупостей – так уж лучше под моим присмотром. Только ведь сестра тебя хватится...
– Об этом не тревожься! – Стратоник подпрыгнул от радости и бросился ему на шею – так стремительно, что Филодем пошатнулся под напором его чувств. – Я оставил ей письмо.
Филодем с сомнением покачал головой, но сказать ничего не успел. Они как раз дошли до перекрестья улиц, когда навстречу из мрака вдруг вынырнула женская фигура в темных одеждах. К ногам ее ластились псы. Друзья невольно переглянулись – в такую пору и мужчинам небезопасно ходить в одиночку.
Между тем женщина как будто прочла их мысли.
– Не проводите ли вы бедную вдову до ее жилища? Неотложная нужда заставила меня в этот час выйти из дому, а путь до него неблизкий. Зато я вас отблагодарю.
– Хорошо, госпожа... – начал Стратоник – и осекся. Незнакомка откинула покрывало; яркая луна осветила ее лицо. Только что оно было дивно прекрасно, но стоило теням чуть-чуть передвинуться... – Боги олимпийские! – юноша попятился, ощущая сильное желание спрятаться за спину товарища. – Да ты никак Ламия или Эмпуса!
Смутить Филодема оказалось не так легко. Он был прежде всего солдат, хотя, в отличие от грубых и суеверных вояк, сверхъестественное вызывало у него удивление перед тайной, а не трепет. Если в женщине он мог видеть богиню, то в богине – женщину. Однако и у него между лопаток забегали мурашки.
– Прости моего друга, госпожа. Он это не со зла, а по молодости и недомыслию. Да и чарку лишнюю выпил. Но мы к твоим услугам.
Женщина кивнула – в знак снисхождения к слабостям юности – и пошла впереди, окруженная псами. При этом нельзя было не заметить, что держится она отнюдь не робко, как пристало бедной вдове, очутившейся ночью вдали от дома. У городских ворот стражники, перебрасываясь шутками, играли в кости. Их оружие поблескивало в свете костра, словно только из кузни, лица были красны, как у подручных Гефеста. На женщину и ее спутников они не обратили внимания – будто вовсе не видели.
Белая дорога вилась по склону горы, зажатая рядами черных деревьев, немых и неподвижных, точно межевые столбы. Пахло сыростью, влажной землей и хмельными соками ночи. Далеко внизу ворочалось море, с придыханиями и всхлипами, как большой неуклюжий зверь.
Незнакомка достала из складок одежды бронзовый серп. Когда, время от времени, она наклонялась, чтобы срезать цветок или пучок травы, Стратоник шептал молитвы и украдкой творил охранительные знаки. Он уже не сомневался, что перед ним ведьма. Совсем недавно он тяготился опекой сестры, мечтал о подвигах и приключениях, однако теперь проклинал свою глупость и думал с запоздалым раскаянием: «Понесла же меня нелегкая!» Все жуткие сказки, слышанные в детстве от кормилицы, разом ожили в его смятенном воображении, еще расцвеченные собственной фантазией. Стратоник предпочел бы сразиться в одиночку с целым войском неприятеля, чем попасть в когти злобной колдуньи, которая запросто высосет твою кровь или превратит в какое-нибудь мерзкое чудище. Но больше всего юноша терзался мыслью, что страх его будет замечен Филодемом и навек опозорит в глазах обожаемого друга. Стратонику даже в голову не приходило, что его кумир может испытывать похожие чувства, и он храбрился из последних сил, несмотря на то, что ужас грыз его внутренности, как лисенок, спрятанный под туникой спартанского мальчика.
Вдруг незнакомка остановилась.
– Мы пришли, – сказала она, хотя поблизости не было видно никакого жилья – одни только могильные камни белели в лунном свете, отбрасывая тени, узкие и острые, как ножи.
Женщина выпрямилась – царственно величавая; в руке ее вспыхнул факел. Бледное лицо в ореоле волос, густых и темных, извивающихся, точно змеи, беспрестанно менялось. То оно казалось личиком девочки, едва ступившей из детства в юность, то прелестной девушки, гордой сознанием своей красоты, то женщины – зрелой и мудрой. Каждая часть его выражала иное чувство, жила обособленной жизнью. Губы смеялись, а глаза плакали, улыбались гневно и нежно, призывно и грустно. И когда она заговорила, все голоса мира прозвучали, сливаясь, в ее одном.
– Я обещала отблагодарить вас. – Женщина повернулась к застывшему с открытым ртом Стратонику и свободной рукой коснулась его щеки. – Сегодня ты одержал самую великую победу, на какую способен смертный: сумел перебороть свой страх. Проси, что хочешь – и будет исполнено.
Юноша, стряхивая оцепенение, шевельнул пересохшим языком.
– В самом деле?
– Клянусь.
– Тогда вознагради прежде моего друга, ибо это он послужил мне примером для мужества.
Пытливые глаза обратились к Филодему.
– А чего хочешь ты?
Филодем усмехнулся. Ему вдруг сделалось весело, как будто хлебнул молодого вина.
– Ты так могущественна, что берешься исполнить любое желание – и не знаешь, в чем оно заключается?
Красивое лицо нахмурилось.
– Высшее знание – в том, чтобы ничего не знать. Ибо не знающий ничего может все. Однако вопрос – не ответ.
Филодем кивнул на Стратоника.
– Пора мечтаний – юность, а в мои годы приучаются к мысли, что несбывшееся не сбудется. Пусть повезет ему.
Губы женщины тронула странная улыбка, но нельзя было прочесть, что таится в ее глазах.
– Если каждый из вас ценит счастье друга превыше собственного, моя помощь излишня. Обменяйтесь пожеланиями – и все.
– Желаю тебе, – сказал Филодем Стратонику.
– И я тебе тоже... – как эхо отозвался юноша.
– Быть по сему, – докончила женщина.
Она кликнула псов и сгинула среди надгробий – точно сквозь землю провалилась. Приятели снова были одни. Но незримое Нечто еще чувствовалось рядом, и прошло какое-то время, прежде чем они нарушили тишину.
– Как ты думаешь, – невольно сдерживая голос, проговорил Стратоник, – это и в самом деле богиня, госпожа волхований, та, что мы зовем Гекатой, а римляне Тривией – Владычицей Трех Дорог?
Филодем пожал плечами.
– Не знаю. Сколько живу на свете, до сих пор богов мне встречать не доводилось. Но одно я усвоил и тебе скажу: тот, кто крепок духом и твердо стоит на ногах, в их поддержке не нуждается. Трусам же и малодушным они сами помогать не желают. А теперь пойдем. Привыкай к солдатскому житью.
Стратоник бросил последний взгляд на город, который уже штурмовал рассвет, цепляясь белыми пальцами за башенки крепостной стены. Там спала Поликсена, там осталась прежняя его беззаботная жизнь. Но молодость беспечна – ей недосуг сожалеть о прошлом или задумываться над будущим. И, возможно, она в своем праве. Юноша тряхнул головой и зашагал бок о бок с Филодемом, навстречу тому, что уготовила им Судьба.
Тучи над Пергамом сгущались уже давно.
Старая пословица гласит, что двум медведям тесно в одной берлоге. Сирийский царь Антиох был раздражен возросшим могуществом римлян и, не желая поступаться своей властью в Азии, начал подыскивать союзников. Воинственным настроениям Селевкида немало содействовал и укрывшийся при его дворе заклятый враг Рима – Ганнибал. После разгрома что-то сломалось в этом колоссе. Тот, от чьей поступи некогда содрогнулась италийская земля в громовом: «Hannibal ad portas!», превратился в озлобленного, желчного бродягу, изгоя, перед которым одни за другими захлопывались ворота всех городов и двери всех государей. Однако ненависть к выкормышам капитолийской волчицы крепко держала его на свете, и он дышал ею, как иные дышат воздухом, со сладострастием растравляя собственную рану, пока, наконец, не обрел в Антиохе родственную душу.
Но, к несчастью, соседи, знакомые с неумеренными аппетитами сирийца, не спешили плениться его опасной дружбой и сделаться послушными руками для загребания жара римского костра. Когда настал черед Эвмена, Антиох, кроме всего прочего, предложил ему в жены свою дочь. Он рассчитывал, что пергамский царь по молодости лет соблазнится такой приманкой, а еще – союзом с ним, великим, и легко нарушит прежние обязательства. Тогда можно будет и сокровища его пощипать: в сирийской-то казне давненько ветер гуляет. Но тут Антиох ошибся. Атталиды не питали пристрастия к брачным узам. Они либо умирали холостяками, передавая власть племянникам, либо женились очень поздно, как отец Эвмена, Аттал, в сорок семь лет повстречавший свою Аполлонию – дочь простого горожанина из Кизика. Эвмен не был исключением и уж менее всего хотел бы заполучить в супруги перезрелую сириянку, кислую, как уксус, и сварливую, точно рыбная торговка. А наглость и бесстыдство, с какими будущий тесть толкал его на предательство, привели его, обычно сдержанного и рассудительного, в бешенство. Пришлось лукавым посланцам ворочаться несолоно хлебавши. Такого щелчка Антиох простить не мог: еще поплатится этот захолустный царек за свою дерзость.
Тем временем у него самого дела были отнюдь не блестящи. Военное счастье переменчиво, и римляне разбили его при Фермопилах. А дружок римлян кто? Эвмен. Это он их науськивал, подстрекал. Охваченный яростью, Антиох, вопреки советам Ганнибала, ринулся к границам Пергамского царства и топтался там, как вепрь в огороде. Но ему опять не повезло, и вскоре братья Сципионы на пару с Эвменом погнали его обратно. Помятый Антиох ушел за реку Фригий и окопался у городка Магнесия в Сипилонских горах. Здесь он повелел провести ров глубиной в шесть локтей и шириной в двенадцать, по внешнему обводу насыпать двойной вал, а на внутренней кромке воздвигнуть стену со множеством башен. Войска Антиох стянул со всей державы. Одной только пехоты шестьдесят тысяч и двенадцать конницы. А еще – колесницы и слоны. У римлян же вдвое меньше: два легиона да вспомогательные отряды и пергамская конница, которую должен был возглавить сам Эвмен.
И все же, несмотря на многочисленность своего воинства, Антиох лишь огрызался, но не давал втянуть себя в битву. Памятуя о Фермопилах, он прибегнул к хитрости и попытался снестись с захворавшим Публием Сципионом. Даже вернул ему захваченного в плен сына, рассчитывая на заступничество в превратностях войны. Однако, кроме уклончивого совета, ничего не добился. Обе армии уже который день без дела торчали перед укреплениями. Наконец римляне, обозленные проволочкой, приступили к своему полководцу и потребовали вести их в бой. Если трус Антиох сам не выйдет, они прорвутся в его лагерь и перережут сирийцев, как скот.
Споры продолжались до глубокой ночи. Вернувшись к себе в палатку, Филодем сбросил плащ на руки подбежавшему Стратонику и вытянулся на жестком походном ложе, из-под полуопущенных век наблюдая за юношей. Вопреки его опасениям, Стратоник довольно легко приспособился к солдатской жизни. Конники – грубый народ, но веселым, отзывчивым нравом он быстро снискал всеобщую дружбу, в нем видели товарища, а не любимчика командира, хотя, побаиваясь гнева Филодема, воздержались от шуточек, которые обычно проделывают с новичками. За прошедшие месяцы юноша осунулся и похудел, тело его стало более жилистым, голос хриплым, однако губы по-прежнему улыбались, а в глазах блестели задорные огоньки. И сейчас он едва не приплясывал от возбуждения: ведь завтра первый в его жизни настоящий бой.
Глядя на него, Филодем вздохнул. Он слишком много навоевался на своем веку, чтобы ратные труды вызывали в нем приподнятое чувство, да и раньше считал их лишь неизбежной необходимостью. Война была его ремеслом – не более. За двадцать лет он свыкся с ней, как с нелюбимой женой, которой, однако, поклялся в верности. И Филодем честно исполнял свой долг – так пахарь выходит в поле, а рыбак – в море. Но теперь, пытаясь вспомнить, что изведал перед тем, самым первым, сражением, он не ощутил ничего: стократ повторенное, это чувство износилось и стерлось. Даже страх небытия, знакомый каждому живому существу – от труса до храбреца, с годами в нем притупился. Ибо нет на свете ничего обыденнее смерти – кто-то должен уйти, но все прочие до времени остаются. И только одно никогда не тускнело в его памяти: рыжее солнце, огромное и жгучее, которое было, есть и пребудет, когда он сам уже давно обратится в горстку летучего праха. Филодем мог представить мир, где больше нет его, но не мыслил мира без солнца.
– Учитель...
Филодем вздрогнул и провел рукой по лбу. Он совсем забыл о присутствии Стратоника.
– Проверь сбрую, оружие и ложись. Перед битвой нужно хорошенько выспаться, иначе утром будешь, как вяленая рыба.
Юноша послушно выполнил приказание, однако Филодем не спешил следовать собственному совету. Вместо этого он придвинул к себе глиняную лампу, устроив так, чтобы свет не мешал Стратонику; потом достал из седельной сумки чернильницу, тростниковое перо и маленький свиток папируса. Двадцать лет он оттягивал эту минуту, но теперь, похоже, действительно пора.
Когда он поднял голову, Стратоник уже спал, откинувшись на согнутую в локте руку. Что-то беспокойное виделось ему, потому что между бровей залегла морщинка и трепет пробегал по сомкнутым векам, оттененным густыми ресницами. Внезапно лицо его переменилось, губы дрогнули в улыбке.
– Поликсена, скажи Харикло, чтобы испекла на завтра медового печенья...
– Спи.
Филодем поправил край плаща, в который закутался юноша, вернулся на свое место и загасил светильник. Он надеялся, что боги – если они есть – простят ему невольный грех, в конце концов, он хотел как лучше.
Проснулся Филодем, как всегда, до рассвета. Поеживаясь, он отбросил кожаный полог. Снаружи было темно, промозгло и холодно. С реки тянуло сыростью. Часовые ходили около догоревших костров, хлопали себя по плечам и потирали руки. Гортанно запела труба, возвещая побудку. Небо на востоке начало светлеть – медленно, как бы с неохотой. Черный тон сменился серым, потом грязновато-голубым.
Филодем ждал, но солнца так и не увидел.
– Филодем! Стратоник! – широко открыв глаза, Поликсена всматривалась в темноту позади чадящего бронзового светильника. Но ответом ей было только учащенное биение сердца да шевеление потревоженных теней – из тяжелой, пропитанной благовониями мглы не доносилось ни звука. – Филодем... Стратоник... – повторила она тише и бессильно откинулась на подушки. Страх томил ее, захотелось, как в детстве, с головой юркнуть под одеяло, ничего не видеть, не слышать...
Последние дни Поликсена почти не поднималась со своего ложа в состоянии полубреда, полузабытья, где жар и озноб – два безжалостных стража – сменяли друг друга у одра болезни. Бегство Стратоника оказалось для нее ударом, хотя Поликсена привыкла к выходкам непутевого братца и понимала, что рано или поздно родительский дом сделается для него тесен. Когда орленок становится орлом, его не удержишь в клетке – пусть даже орел он только в собственном воображении. Рабыням и кормилице, заранее оплакивавшим участь молодого господина, она велела молчать: Стратоник защищает отчизну, как подобает в трудный час всякому, если он мужчина. К тому же Филодем, опытный воин, присмотрит за юношей и не даст наделать глупостей.
Но, как ни крепилась Поликсена днем, по ночам ее терзала и мучила глухая тревога. Сколько раз пробуждалась она, как сегодня, с испуганным криком и сердцем, готовым выскочить из груди! Ах, если б она могла быть с теми, кто ей дорог, или хотя бы увидеть их! Одним глазком...
Вдруг Поликсена рывком выпрямилась на постели. Ей вспомнился странный гость – вавилонский купец, посетивший однажды ее дом. Весь вечер просидел он молча, будто немой, хотя не сводил с нее глаз и взгляды эти были красноречивее всяких слов. Такой огонь пылал в них, что Поликсена, от природы не робкая, почувствовала слабость и страх. Прощаясь, купец поклонился ей низко и промолвил: «Госпожа, ты прекрасна, как сама небесная Иштар, счастлив будет тот, кого ты одаришь своей любовью. И я тоже хочу поднести тебе нечто в благодарность за наслаждение от твоего искусства». Сказав это, он извлек из объемистой дорожной сумы сосуд с благовонным маслом и маленькую, на вид совсем невзрачную лампу, сделанную из какого-то тусклого металла. Она была очень старая, вся исцарапана и потемнела. Должно быть, Поликсена не сумела скрыть разочарования, но купец не разгневался – напротив, усмехнулся в холеную, завитую бороду. «Эта лампа непростая, госпожа. Давным-давно, в незапамятные времена, она принадлежала великой царице Шаммурамат – по-вашему Семирамиде, а изготовили ее три демона: Лилу, Лилиту и Ардат Лили. Если сердце твое истомится по возлюбленному, зажги ее – и увидишь милого». Поликсена тогда приняла подарок, однако не поверила купцу. Случая испытать колдовские свойства лампы не представилось, а там происшествие и вовсе забылось. Но теперь... Отчего бы не попробовать? Хуже ведь не будет.
– Харикло!
– Ты звала меня, маленькая госпожа? – откинув ковер, в опочивальню проскользнула сухонькая старушка. Она жила в доме, сколько помнила себя Поликсена, и вынянчила не только ее со Стратоником, но также их отца. Харикло с тревогой вглядывалась в истаявшее лицо молодой женщины, в ее тонкие пальцы, беспокойно теребившие переброшенную на грудь косу.
– Да. – Глаза Поликсены оживились, заблистали почти болезненным возбуждением. – Подай мне лампу – ту, что привез вавилонский купец. И сосуд с благовониями.
Харикло всплеснула руками.
– Голубка моя, послушай старуху! Это недобрый человек с черной душой – я хоть и неученая, да в людях разбираюсь. И подарок его принесет нам беду.
Но Поликсену охватило неодолимое желание увидеть брата и любимого. Сейчас. Сию минуту. Чего бы это ни стоило.
– Делай, как я велю.
Служанка, однако, уперлась.
– Все халдеи – проклятые колдуны. Их козни сгубили нашего Александра.
Тогда Поликсена, как была, нагая, соскочила с ложа и бросилась к ларцу. Харикло, видя, что спорить бесполезно, скрепя сердце подчинилась.
– А теперь оставь меня одну!
Когда Харикло ушла, бормоча под нос проклятья персам, Поликсена наполнила лампу маслом, но медлила зажечь – вся ее решимость куда-то подевалась. Трижды подносила она дрожащую руку к фитилю – и трижды отдергивала обратно. Наконец любопытство пересилило страх, и пульсирующее пламя окунуло ее в оранжево-золотое сияние.
На рассвете холодного зимнего дня войска заняли исходные позиции.
Огромная армия Антиоха, одетая с варварской пышностью, сверкала разукрашенной броней, золотыми и серебряными значками. Говорили, будто царь, показывая ее Ганнибалу, хвастливо спросил, достаточно ли этого для римлян. В ответ старый полководец покачал головой. «Достаточно, дружок, хотя они очень жадны». Но чванливый Антиох не понял насмешки. Неудачи сломили пунийца; он выдохся, как пустой бурдюк – вот и брюзжит. А еще его гложет зависть при виде чужого могущества.
Зрелище и в самом деле было внушительное. В центре выстроились шестнадцать тысяч фалангитов с длинными копьями-сариссами – цвет царского воинства. Они были разбиты на десять частей, и в каждом промежутке высилось по два боевых слона с башнями на спинах. Справа от фаланги разместились галлогреческие пехотинцы, известные своей свирепостью, и панцирные всадники-катафрактарии. Тут были еще мидийцы и смешанная конница от разных племен, а также отряд слонов, стоявший в запасе. Чуть поодаль расположилась царская когорта, прозванная аргироспадами – среброщитными. Далее шли лучники – мисийцы и дахи, легковооруженные критяне и траллы и, наконец, киртийские пращники и элимейцы. Слева находилась опять же галлогреческая пехота и каппадокийцы, а, кроме того, три тысячи катафрактариев и царская ала (где броня на людях и лошадях легче обычной) – сирийцы вперемешку с фригийцами и лидийцами. Перед ними выстроились серпоносные колесницы, каждая запряженная четверней. С обеих сторон дышла, наподобие рогов, торчали выдвинутые на десять локтей острия. На концах ваги крепилось по два серпа: один наравне с нею – предназначенный резать все, что сбоку, другой – с наклоном к земле, чтобы доставать упавших и тех, кто попытается подобраться снизу. И на осях колес тоже было по два разнонаправленных серпа. К отряду колесниц примыкали верблюды-дромадеры, на которых восседали арабские лучники, снабженные также узкими и длинными, в четыре локтя, мечами. Антиох возглавил правое крыло, на левое отправил своего сына Селевка и племянника Антипатра, а командовать центром поручил Минниону, Зевксиду и начальнику слонов Филиппу.
В сравнении с этой разряженной, вооруженной до зубов махиной, римский строй, включая союзников, македонских и фракийских добровольцев, выглядел тускло и почти жалко. Ядро его составили легионы. Впереди – гастаты, за ними – принципы, а замыкающими триарии. Африканских слонов разместили позади фронта, поскольку те уступали индийским слонам противника. Слева естественным рубежом служила река с отвесными берегами. Справа расположилась конница Эвмена, и он в сопровождении брата объезжал ряды, подбадривая солдат.
Волей судеб на этом огромном пространстве собрались тысячи и тысячи людей. Они говорили на разных наречиях, служили разным государям и поклонялись разным богам, но было у них нечто общее. Каждому человеку – будь-то простолюдин или царь – свойственно любить жизнь и бояться смерти, ибо она грозит всем и для всех будет мукой, но каждый пришел сюда в надежде убить самому, а не умереть, и каждый делал вид, что ему неведомо чувство страха.
Филодем, не отрывая глаз от поднятой руки царя, сказал мальчику в своем сердце: «Так надо» и юноше рядом: «Будь мужчиной». Стратоник, дрожа от нетерпения, ерзал в седле и не мог дождаться, пока прозвучит сигнал к бою.
Наконец забегали военачальники, послышались крики команд.
И сразу обнаружилось, что сирийский колосс стоит на глиняных ногах. Антиох – как истый потомок Селевка – во всем слепо подражал Александру. Его разношерстные части были набраны в спешке, вооружены по старинке, плохо организованы и действовали недружно. Каждый из командиров почитал себя стратегом, не желая прислушиваться к мнению других. А тут еще туман! Царские воины при своем растянутом построении из середины не могли разглядеть флангов. Кроме того, предательская влага размягчила тетивы их луков и ремни пращей, тогда как римским мечам и копьям была нипочем.
Противники же времени даром не теряли.
Первым делом Эвмен позаботился вывести из строя самое грозное оружие Антиоха – колесницы. Он приказал метателям дротиков, лучникам и пращникам выдвинуться вперед и, рассыпавшись как можно шире, атаковать. Подвизгивая, запели стрелы, гулко заухали камни. Застигнутые врасплох, возничие валились под ноги лошадям, которых больше некому было сдерживать и направлять. А те, израненные и обезумевшие, поскакали кто куда, топча и кромсая собственную пехоту, в своей скученности не успевавшую уворачиваться от жутких серпов. Арес и Беллона связали первый сноп в кровавой жатве. Между тем паника, как занявшаяся трава в степи, от колесниц перекинулась на соседние отряды; они смешались и бросились наутек, подставив под удар остальные части, вплоть до медлительных и неуклюжих катафрактариев.
Теперь настал черед конницы Эвмена. Быстрым взглядом он обвел строй, выхватывая каменные, похожие, как братья, лица ветеранов. По их рубцам и шрамам можно было прочесть всю богатую войнами, беспокойную историю царствования его отца. Об это воинство, как волна о скалу, разбились некогда полчища галатов. Они равно ценили меткий удар и крепкое словцо, а всем богам предпочитали увальня Геракла и Афродиту Гулящую – Пандемос.
Эвмен рванул поводья и поднял коня на дыбы.
– Солдаты! – воскликнул он, напрягая всю мощь своих легких. – В годину бедствий вы были рядом с моим отцом. Вашей доблести он обязан одержанными победами. Сейчас судьбы Пергама вновь на острие ваших мечей. Боритесь мужественно, умирайте с честью! И помните, что храбрец принимает смерть единожды, а малодушный – тысячу раз!
Ответом ему был дружный рев. С воплем гнева выпрастываясь из тумана, лавина кентавров пришла в движение – грянули о землю копыта, вздыбились щетиной копья. Железный поток, будто огромный кулак, смял и уничтожил все левое крыло Антиоха. Как топор дровосека, обрубая ветви, оголяет ствол, атака Эвмена обнажила центр войска – фалангу. Беспорядочное бегство своих же солдат, оказавшихся между нею и противником, не позволяло пустить в ход сариссы. Напрасно фалангиты орали и бранились, надсаживая глотки: «Прочь с дороги! Куда вас демон несет?!» Две половины войска сшиблись в водовороте. Ряды их расстроились, началась свалка.
Этим воспользовались легионеры и ударили в лоб. Их натиску не могли помешать даже слоны, которых еще в африканскую войну они наловчились поражать сбоку копьем или, подобравшись поближе, перерубать мечом сухожилия.
Казалось, еще немного – и враг будет опрокинут...
Но тут случилось непредвиденное.
От Антиоха не укрылось, что на левом фланге у римлян, понадеявшихся на реку, нет почти никакого прикрытия. Сюда-то, почуяв слабину, он и направил тяжелую конницу. Его всадники, обозленные бесславной гибелью товарищей, пришли в неистовство. Они наседали, тесня противника спереди и сбоку. Римляне дрогнули и опрометью бросились к лагерю.
Командовавший здесь военный трибун Марк Эмилий, человек грубый и прямодушный, видя, как доблестно его сограждане кажут неприятелю спины, кинулся навстречу бегущим.
– Мерзавцы! – ревел он, размахивая мечом. – Скопище трусов! Вам бы только жрать да по лупанарам шастать! Назад, не то посеку, изрублю в капусту!
И наконец, исчерпав все запасы угроз и брани, приказал своим людям убивать тех, кто впереди, а следующих за ними колоть остриями мечей и копий и силой поворачивать на врага. Тут, как говорит летописец, «больший страх одержал верх над меньшим»: зажатые с обеих сторон бежавшие сначала остановились, а потом вернулись в бой.
Филодем, сражавшийся рядом со Стратоником под началом брата царя, первым заметил панику на другом крыле и суету вокруг римского лагеря. С двумя сотнями всадников он поспешил на выручку и успел в самый раз.
Антиох, увидев, что неприятель опомнился, и обстоятельства складываются не в его пользу, счел за благо отступить. А римляне воспрянули духом. Перепрыгивая через груды трупов, наваленные посреди поля, где нашли свою смерть отборные царские воины (которых, как съязвил все тот же летописец, «удержала от бегства не только храбрость, но и тяжесть вооружения»), они устремились грабить. Разве не естественное право солдата – слегка обшарить того, кого собственноручно усадил в челнок папаши Харона? Коль скоро отнял жизнь – отчего б заодно не снять и одежду? Все так делали: и богоравный Ахиллес, и хитроумный Улисс, и благородный Гектор. А мы что хуже?
Эвменовы конники, не такие жадные до трофеев, продолжали рубиться с еще боеспособным неприятелем, предпочтя сечу грабежу. Но куда опаснее его лихого воинства для беглецов оказалась толпа, где в одном потоке смешались колесницы, слоны и люди. Бегущая армия – зрелище отвратительное и жуткое. Глаза у всех были круглы, лица перекошены, зубы оскалены. Озверелые, безумные, они толкали друг друга под серпы и ноги разъяренных животных, наступали на собственные кишки и сыпались, словно зерна, под ненасытимый жернов смерти. Даже соединенный гений нескольких Гомеров не смог бы передать ужас этой нелепой, расточительной траты сотен и сотен человеческих жизней.
– Берегись, учитель!
Разгоряченный схваткой, Филодем оглянулся – и замер, чувствуя, как шлем приподнимается на голове. Прямо на него, оглушительно трубя, несся рассвирепевший слон, чудовищный в своей налобной броне, с окровавленными бивнями и хлопающими, точно паруса в бурю, ушами. Миг – и его хобот обвился вокруг всадника, вырвал из седла. Филодем бился, крича, будто Лаокоон, опутанный змеями, но руки его оказались плотно прижаты к телу и не было никакой возможности защищаться. Стратоник в отчаянии огляделся по сторонам. В одиночку ему не справиться с таким колоссом! Но и помощи ждать неоткуда – битва перешла в избиение, бой – в бойню, вокруг царил сплошной хаос. А времени совсем не оставалось: Филодем судорожно хватал губами воздух, ребра его трещали, глаза выкатились из орбит, из носа, рта и ушей текла кровь, лицо полиловело, затем почернело, бесполезный меч выскользнул из разжавшихся пальцев. И тогда Стратоник, вложив все силы в один сокрушительный удар, отсек страшилищу хобот. Но вожатый слона успел метнуть в юного воина копье, пробившее легкие доспехи – и он рухнул на землю вслед за бесчувственным товарищем.
Поликсена закричала и закрыла лицо руками; ее колотил озноб. Она рванулась к двери, но неодолимая сила отбросила ее прочь, и голос шепнул властно: «Гляди!» Лавина образов хлынула в нее, через нее. Теперь ее душа сделалась полем боя, необъятным пространством, которое в один миг заполнили бегущие толпы. Это была какая-то вселенская агония. В нее вонзались все стрелы, летели все копья, все мечи кромсали, все кони топтали ее плоть. Казалось невозможным человеку вытерпеть такую боль. Она умирала раз за разом – тысячу раз, но спасительное небытие все не наступало. А лампа горела, будто разверстая рана, злобный багровый глаз.
И вдруг настала оглушительная тишина.
Он плыл в потоке крови – без дна и берегов – и какие-то уродливые твари неслись ему навстречу, лязгая зубастыми челюстями. Потом река исчезла. Он поднимался по лестнице со ступенями, выкованными из сверкающего света, и слушал музыку – прекрасную и грозную, дивную и ошеломляющую. Высоко-высоко распахнулись золотые ворота, от могучего топота содрогнулась небесная твердь и выкатилось – Солнце.
Филодем вздохнул и открыл глаза.
Он увидел лицо – белое, как воск, с полумесяцами угольно-черных ресниц, но как-то не сразу осознал, что, где и когда. Сглотнув горькую слюну, Филодем потряс головой. Однако белое лицо не исчезало. И тогда из его груди вырвалось что-то среднее между рычанием и воем.
– Стратоник... – пробормотал он и ужаснулся собственному голосу.
На своем веку Филодем повидал довольно ран, чтобы понять: надежды никакой. Но сердце еще билось – слабыми, неровными толчками. Обеими руками он обхватил голову юноши и положил себе на колени, раздавленный тяжестью этого надтреснутого сосуда, из которого жизнь вытекала вместе с розовой пеной, пузырящейся на губах. Так он сидел и ждал.
Внезапно Стратоник застонал и разлепил голубоватые веки. Он пытался что-то сказать. С трудом Филодем разобрал:
– Мы... победили?
Филодем не отвечал. В глазах юноши мелькнула тревога.
– Тогда почему ты здесь?
– Я тебя не оставлю.
Стратоник приподнялся и холодеющей рукой схватил его запястье. Пальцы второй скребли пластины панциря – бессознательное движение всех умирающих.
– Разве не ты учил меня исполнять долг там, где нужнее всего?
На Филодема вдруг накатила ярость. Кровь гулко стучала у него в висках, впервые он потерял самообладание.
– Твой долг – жить! Только посмей умереть – я тебя сам убью! – рявкнул он, не сознавая бессмыслицы этих слов. И добавил, почти жалобно: – Что я скажу Поликсене?..
Стратоник улыбнулся – как нашаливший ребенок, который, однако, уверен, что его не станут бранить.
– Боюсь, в этот раз я тебя не послушаюсь, учитель. Иди, чтобы душа моя спокойно отлетела в царство Аида. И возвращайся к сестре: теперь тебе придется любить ее за нас обоих.
Фраза была слишком длинной. Силы оставили его, веки сомкнулись. По телу, словно зыбь по траве, пробежала дрожь, и Филодем решил, что все кончено. Однако ошибся. Стратоник еще не совсем покинул свою бренную оболочку.
– А, знаешь, – прошептал он, – ведь мое желание исполнилось... – И пояснил в ответ на недоуменный взгляд Филодема: – Помнишь ту странную женщину, которую мы повстречали ночью? Я тогда загадал: умереть непременно героем... Ребячество, да?.. – икота оборвала его слова, но мгновение спустя он выдохнул коснеющими губами: – Значит... тебе... тоже... повезет... – и теперь это было действительно все.
Филодем разжал пальцы – еще теплые, но уже обретшие отстраненность мертвых вещей, и выпустил из объятий неподвижное тело, силясь побороть нелепое и страшное чувство, что перед ним Поликсена.
Из оцепенения его вывел грохот: мимо, подскакивая на ухабах, мчалась пустая колесница. Филодем схватил взмыленных лошадей под уздцы и запрыгнул внутрь. Поводья он пристегнул к поясу и погнал упряжку прямо к сирийскому лагерю. Там кипела ожесточенная битва: отряд, оставленный для его защиты, пополнился бежавшими с поля в начале боя и теперь, ободренный своей многочисленностью, яростно сопротивлялся. Римляне, рассчитывавшие захватить лагерь с первого натиска, были остановлены у вала. Филодем взмахивал мечом, словно косарь, обрушивая удары направо и налево. Храпящие кони прижали уши и, распластавшись, неслись во весь опор; усаженные серпами колеса вращались с бешеной скоростью, взметывая вверх фонтаны крови и ошметья человеческой плоти. Казалось, сама Война стоит за плечом у возницы – косматая баба, с разинутым в гневном вопле ртом. Сцепившиеся в воротах аргироспад из царской когорты и римский легионер, оба раненые – и оба смертельно, замерли, опираясь друг на друга – когда лошади, изогнувшись по-змеиному, зависли надо рвом – потом рухнули на землю, так и не разомкнув объятия. Проехав по их трупам, Филодем ворвался в лагерь. Но в это мгновение правое колесо его колесницы, задев обо что-то, слетело с оси. Кони встали на дыбы, и Филодема, не успевшего обрезать вожжи, точно камень, выпущенный из пращи, швырнуло прямо на сирийские копья.
Последнее, что он слышал, был отчаянный крик Поликсены, стаей черных птиц рассыпавшийся по небу без солнца: «Хочу, чтобы ты жил!»
Вбежавшая в опочивальню Харикло, нашла госпожу на полу в глубоком обмороке. Лампа была опрокинута и потухла.
После битвы царь Эвмен пожелал увидеть своего гиппарха, явившего чудеса беспримерной храбрости и не менее чудесным образом избегнувшего, казалось бы, неминуемой гибели.
Филодем сидел у тела Стратоника, положив голову юноши себе на колени, и гладил по волосам, будто мать уснувшего ребенка. Он и сам был похож на мертвеца – если бы не слезы, прочертившие дорожки на измазанном кровью и грязью лице. При виде плачущего вояки, который только что «тысячи бедствий соделал» и «многие души воителей славных низринул в мрачный Аид», посланцы остолбенели.
Филодема проводили в царскую палатку. Без доспехов, в простой одежде, Эвмен мало напоминал потомка божественного Геракла, разгромившего в бою одного из могущественнейших властителей Азии. Не отличавшийся крепким здоровьем, так что, случалось, не мог сидеть на коне и принужден был пользоваться носилками, он и сейчас полулежал, опираясь на подушки. Но глаза его горели упрямым огнем, и всякий, кто взглядывал в них, поражался воле этого изнеженного с виду человека, чей дух умел преодолеть все телесные невзгоды. Подле царя на складном стуле сидел статный молодой мужчина со свободно падающими на плечи кудрями. Это был его брат Аттал – верный и незаменимый помощник во всех делах.
Когда Филодем хотел склониться перед царем, Эвмен удержал его жестом.
– Оставь церемонии льстивым царедворцам. Мне нужны солдаты, а не подхалимы и шаркуны. Скажи лучше, какой награды ты желаешь за проявленную доблесть? Я мог бы сделать тебя начальником личной охраны.
Филодем смотрел в пол, на носки своих сандалий. Прошла минута, другая, третья... Наконец он поднял голову.
– Ты уж прости, государь, – проговорил он глухо, – да только, похоже, я отвоевался. Сегодня в сражении потерял я любимого друга, который был мне как брат – и кровь его на моих руках. Он отдал мне жизнь, тогда как я стал причиной его смерти. Без него – от меня лишь полчеловека. Так что не гожусь я охранять тебя. – Он вдруг вскинул заблестевшие глаза. – И больше не буду учить юношей убивать друг друга.
Бледные щеки Эвмена вспыхнули, он начал вставать, но Аттал быстрым движением положил руку ему на плечо.
– Гнев – плохой советчик, брат. Вспомни, что завещал нам перед смертью отец.
Царь помолчал, будто что-то обдумывая, потом сказал мягко:
– Ты неправ, мой Филодем. Ибо если друг отдал тебе жизнь, теперь у тебя их две и ты должен стать сильнее вдвое. Непобедима та страна, где между братьями любовь и согласие. Так учил нас отец. И так я завещаю своим детям. Но если сердце твое устало от ратных трудов, я не стану тебя удерживать. Ты волен приискать другое занятие – и пусть это будет твоей наградой. А теперь ступай.
– Благодарю, государь...
Филодем согнулся – и рухнул к ногам царя, ударившись лбом и локтями о землю. Дали себя знать полученные раны, и от слабости он лишился сознания.
Между тем в лагере царила суета. Одни, сняв доспехи, осматривали раны, которых не заметили в горячке боя, другие хвастались подвигами и трофеями, третьи оплакивали погибших друзей. Передавали, что всего у Магнесии нашли свою смерть до пятидесяти тысяч пехотинцев и три тысячи конников. Откосы исчезли, трупы сравняли дорогу с полем и лежали в уровень с краями ложбины. Живыми были захвачены тысяча четыреста человек и еще пятнадцать слонов с погонщиками. Лишь немногим удалось спастись бегством.
В сумерки к потоку беглецов примкнул всадник на взмыленной, шатающейся лошади. Одежда его была грязна и забрызгана кровью, в глазах застыл ужас. Вчерашний владыка Азии нахлестывал коня, не глядя на остатки своего разбитого воинства, не слыша несущихся ему вслед брани и проклятий. К середине ночи царь добрался до Сард, откуда в четвертую стражу с женой и дочерью бежал дальше, в Апамею, где уже нашел приют его сын Селевк и некоторые из наиболее преданных друзей. Охрана Сард была поручена Ксенону, а над Лидией поставлен Тимон. Но ни горожане, ни воины, бывшие в крепости, не пожелали им подчиняться и предпочли отдаться на милость победителей. Тогда же к римлянам явились послы из Фиатеры и Магнесии. Их примеру последовали жители Эфеса и Тралл. Как повествовал в избытке чувств летописец: «Города Азии вверяли себя милости консула и владычеству народа римского».
Теперь на радостях выздоровел и Публий Сципион. Он продиктовал Антиоху условия постыдного мира. Царь лишился всех своих владений в Европе и Малой Азии, должен был уплатить контрибуцию в пятнадцать тысяч эвбейских талантов и, кроме того, отдать победителям боевых слонов и флот. А чтобы он не вздумал выкинуть какой-нибудь штуки (от этих пройдох-азиатов всего можно ждать!), его старший сын – будущий Антиох Эпифан – взят в заложники. Потребовали и выдачи ненавистного Ганнибала, но тот успел своевременно бежать к царю Прусию в Вифинию. Ощипанному и униженному Антиоху милостиво выделили кусочек собственного царства и пожаловали титул «Друга римского народа».
Эвмен, глядя на это безобразие, лишь качал головой. Хоть он и считал, что
«Мудрец презреньем казнит за обиду.
Тот, кто врага не добьет, – тот победитель вдвойне»,
однако действия римлян находил уже слишком.
Ему самому пришлось отправиться в Рим и выступить с докладом в сенате. Зная нрав и повадки друзей дорогих, а также памятуя о внезапном ударе, приключившемся с его отцом в гостях у Квинкция Фламинина, Эвмен благоразумно не стал распространяться о своих заслугах, но сдержанно поблагодарил отцов-сенаторов за оказанную помощь. Те сделали вид, что не замечают иронии, к тому же сокровища Антиоха настроили их на благодушный лад. Теперь можно и в благородство поиграть. Люди всегда добры, когда отдают намного меньше, чем взяли – а в будущем рассчитывают загрести еще больше. Рим, как бескорыстный дядюшка, принялся одаривать худородных, однако до поры до времени полезных племянников. Родос получил Карию и Ликию, Ахейский союз – и так им уже завоеванную Спарту, Македонии вернули несколько областей близ фракийской и фессалийской границ. Себе же римляне оставили Закинф и Кефаллению – отсюда, когда поднакопят сил, удобно будет двинуться к Пелопоннесу.
Больше всех повезло Эвмену, за счет Мисии, Ликаонии и обеих Фригий почти вдвое увеличившему свое царство. Но в ответ на поздравления счастливого, раскрасневшегося Аттала он сказал так:
– Не радуйся и не обольщайся, брат. Римляне, как ростовщики: то, что дают одной рукой, другой потом отнимают, сорвав приличный барыш. И, боюсь, уже недалек тот день, когда нам придется пожалеть об их «дружеской» щедрости. Тихе-Удача непостоянна. Но я задумал такое, благодаря чему Пергам действительно прославится в веках и на него будут дивиться окрестные народы – большой алтарь в честь победы нашего отца над галатами. Пусть лучшие скульпторы Греции изобразят на фризе битву богов с гигантами. Мирный огонь его жертвенника будет гореть для всех эллинов, и память о нас не угаснет в потомках. Однако мне понадобится помощь – твоя, Филетера и Атенея...
Аттал протянул к нему обе руки и порывисто заключил в объятия.
– Рассчитывай на меня, государь. Я клянусь тебе как подданный и обещаю как брат. Твоя жизнь – моя жизнь, и дети твои будут моими детьми. Что бы ни случилось между нами, я никогда тебя не предам.
Эвмен улыбнулся.
– В этом, брат, я не сомневаюсь. А теперь – в дорогу! Дома нас уже заждались.
Над Пергамом сияло солнце.
По обе стороны широкой белой дороги выстроились ликующие толпы – встречать победителей высыпал и стар и млад. И в отличие от кислого римского приема эта радость была искренней. А поскольку со времен основателя династии Филетера пергамский народ не привык стесняться в общении со своими кумирами, из общего гомона приветствий то и дело вырывались растроганные и бурные возгласы, грубоватые шутки и похвалы. Успевшие хлебнуть по чарке мужчины одобрительно покрякивали, кивая головами. Вот сын, не посрамивший имени отца, правитель столь же мудрый, сколь доблестный воин – и пусть боги не наградили его ляжками Геракла, зато наделили другими качествами, незаменимыми для государя. Женщины поднимали вверх своих детей. Ребятишки постарше путались в ногах у взрослых, норовя пробраться в первые ряды – когда еще такое увидишь! Юноши и девушки в нарядных одеждах бросали под копыта царского коня розовые венки, лили вино и молоко, смешанное с медом. «Да здравствует царь Эвмен и брат его Аттал! – кричали они. – Слава нашим Диоскурам!»
Триумфальное шествие растянулось на много стадий. Тяжело печатая шаг, маршировали колонны гоплитов; яростно горела медь их надраенных щитов, а наконечники копий сверкали, будто молнии Громовержца. Чинно выступали лучники с перекинутыми через плечо огромными луками и подвешенными у бока колчанами. Шли метатели дротиков и пращники. Грохоча, катили колесницы. Лошади в праздничной сбруе, изгибаясь, встряхивали гривами, в которые солнце вплело каскады золотых искр, а всадники, красуясь молодецкой осанкой, перемигивались со знакомыми гетерами, предвкушая радости любви. Круторогие волы с подрагивающими розовыми ноздрями и глазами, исполненными странной печали, тащили повозки с трофеями – богато отделанным оружием, драгоценной утварью, сосудами с благовониями, вином и маслом. Но больше всего впечатляли захваченные в бою сирийские слоны – сейчас, впрочем, смирные и вполне добродушно глядевшие по сторонам, разве что погонщик, на потеху зевакам, принимался щекотать гиганта копьем – и тот, задравши хобот, оглашал окрестности трубным ревом.
У обочины стояло семейство какого-то зажиточного ремесленника: благообразный мужчина с окладистой бородой, его румяная жена, надевшая по такому случаю свой лучший хитон, и хорошенький мальчуган лет шести, со смешными кудряшками и невероятно длинными ресницами, которого отец для большего обзора усадил себе на плечи. Мальчик был взбудоражен всем этим множеством веселых, нарядных людей, гулом их восклицаний и сверканием оружия, а вид серого великана, вышагивавшего по пергамской мостовой, привел его в совершенный восторг.
– Папа, мама, посмотрите какой огромный! – закричал он, подпрыгивая от избытка чувств и молотя кулачками по отцовским плечам. – Когда я вырасту – обязательно пойду на войну, и у меня тоже будет такой!
И прежде чем родители успели вмешаться, озорник бросил слону охапку цветов, которую тот перехватил на лету и сунул в маленький рот. Потом, вытянув хобот, он обвил им мальчика и поднял в воздух. Молодая женщина вскрикнула от ужаса. Толпа замерла, из сотни округлившихся ртов вырвалось дружное: «Ох!» Но слон с осторожностью, поразительной для такого колосса, опустил ребенка себе на спину. Толпа выдохнула. Виновник переполоха завизжал от радости и захлопал в ладоши. Вокруг засмеялись, и даже хмурые черты Филодема, несмотря на тягостное и страшное воспоминание, разгладились в подобии улыбки.
Всю дорогу он искал глазами Поликсену, хотел и боялся ее увидеть. Однако желанное лицо не мелькнуло среди других.
А между тем настал кульминационный момент торжества. Царю подвели молодого бычка с гирляндами цветов на позолоченных рогах. Эвмен, сознавая, что на него обращены взгляды не только войска, но и всего народа, взял у брата кинжал, не спеша примерился и сразил животное одним ударом. Потом он совершил благодарственное возлияние богам, и когда последняя янтарная капля упала на жертвенник, жрица Афины Никефорос – Победоносной – надела царю лавровый венок.
–
Люди целовались, кричали, плакали, и уже никто не старался сдерживать своих чувств.
На плечо Филодему опустилась чья-то рука. Это был одноглазый Критолай, прозванный за увечье Циклопом – самый старый из его боевых товарищей. Немного их осталось.
– Мы тут решили закатить пирушку в погребке Леонтиска. Ты как – идешь?
Но бывший гиппарх покачал головой. Он по очереди обнял приятелей, с которыми без малого два десятилетия делил все радости и невзгоды, и, пожелав им хорошенько повеселиться, направился к знакомому дому.
Однако чем ближе он подходил, тем неспокойнее становилось у него на душе, болезненно заныло сердце. Сколько раз представлял себе эту сцену – а вот, поди ж, не готов!
Навстречу из ворот семенящими шажками выбежала Харикло. При виде Филодема она всплеснула руками и опрометью бросилась назад в дом, крича:
– Госпожа! Госпожа! Господин вернулся!
У порога опочивальни он помедлил, пытаясь справиться с участившимся дыханием, но пальцы уже потянулись к висевшему на двери ковру и привычным движением откинули его в сторону.
С памятной ночи здесь ничего не изменилось. Бронзовая лампа, заправленная благовонным маслом, проливала свет на широкое ложе, застланное покрывалом из шерсти таврских коз. Как в часы любовных утех, возбуждающе пахло амброй, миндалем и мускусом. На низеньком столике стояли две серебряных чаши, ваза с фруктами и амфора хиосского вина. Поликсена сидела в кресле у зеркала: руки сложены на коленях, голова чуть склонена к плечу. Легкий бирюзовый хитон не скрывал очертаний ее прекрасного тела, зато волосы были убраны под белую льняную повязку. От желания, такого неуместного сейчас, у Филодема пересохло в горле, все сжалось внутри. Ему стоило огромных усилий сохранять самообладание.
– Поликсена!
Звякнули браслеты на тонком запястье; женщина обернулась.
Она была та – и не та. Черты лица заострились, в уголках губ появились горькие складки, как бывает у людей, прежде любивших смеяться, а теперь позабывших, что такое радость. Поликсена смотрела на него, однако во взгляде ее не было вопроса. Только зрачки увеличились и затуманились.
Филодем набрал в легкие воздуха, но будто невидимая рука заткнула ему рот, залила в глотку расплавленный свинец. От напряжения на лбу у него вздулись жилы, бычья шея побагровела, глаза налились кровью. Нет, он не может этого сделать – уж лучше снова штурмовать лагерь Антиоха! Филодем уперся кулаками в столик, затрещавший под тяжестью его тела, и в таком положении ему наконец удалось выдавить:
– Твой брат умер героем.
Бледные губы дрогнули – точь-в-точь, как у Стратоника. Ему показалось – или она действительно улыбнулась?
– Мой брат умер счастливым, потому что исполнилась его мечта.
Такого Филодем не ждал.
– Откуда... откуда ты знаешь?
В ответ Поликсена произнесла одно лишь слово:
– Лампа.
Филодем остолбенел. Неужели от горя она повредилась в уме? Выходит, на его совести уже двое: брат и сестра. Боги великие – это слишком! Когда он убивал на поле брани, ему не в чем было себя упрекнуть: таково ремесло солдата, и жизнь врага он уравновешивает собственной. А чем уравновесить смерть доверившегося тебе друга и муки любимой? Филодем рухнул на колени. Воспоминание, острое как жало, буравило его мозг.
– Это моя вина! Ведь я сам – слышишь – сам ему этого пожелал! Я был слеп, я был глух, а теперь я проклят!
Наклонившись вперед, Поликсена обняла его голову и притянула к своей груди. Ее пальцы тихонько гладили его по волосам.
– Бессмысленно говорить о вине, – прошептала она, и Филодему почудилось, будто за ее голосом он различает другой: они странным образом соединялись, слетая с одних губ. – Ведь мы нераздельны, значит и виноваты друг перед другом одинаково. Жизнь каждого из нас в равной мере принадлежит и двум другим. Мне очень хотелось, чтобы вы жили, – Поликсена запнулась, по телу ее прошла судорога боли, – но того, что я смогла отдать, для двоих оказалось мало...
Так и есть – она лишилась рассудка. Филодем рванулся, пытаясь высвободиться, и неосторожным движением задел ее повязку. Крик застрял у него в горле: кудри, прежде каштановые, были серебрянее инея. Филодем сжал виски руками и зарычал, точно раненое животное.
Поликсена вскочила, мгновенно отрешаясь от своей скорби, схватила его за плечи и тряхнула. Сейчас она походила на эриннию: побелевшие ноздри раздулись, глаза, совсем огромные, приняли цвет безлунной ночи, волосы извивались, словно щупальца. Даже запах ее источал гнев.
– Перестань! Перестань! – закричала она. – Разве ты не понял – Стратоника больше нет! Теперь он может жить только в нас, благодаря нам, как мы – друг для друга. Он хотел, чтобы мы были вместе, чтобы мы были счастливы, с этой мыслью он умер. Так неужели его смерть останется напрасной?
Филодем невольно попятился, а Поликсена продолжала наступать, пока не притиснула его к стене. И вдруг скользнула к его ногам.
– Любимый мой, у тебя ведь тоже была мечта! Я знаю, что нужно сделать. Ты напишешь поэму о юноше добром и прекрасном, юноше, который был предан друзьям и умер за родину. Жизнь – как пламя: одни тлеют долго и скупо, подобно чадящему факелу, не давая ни света, ни тепла; другие – сгорают сразу, зато у костра их души может обогреться целый мир. Наш Стратоник горел ярко, сильным, чистым огнем – сам божественный Прометей, глядя на него, не устыдился бы своего дара. Человек угасает, тело его обращается в прах, все близкие его исчезают с земли, но память о нем, будто песня, передается из уст в уста и живет вечно. Я думаю, это и есть бессмертие – и Стратоник его заслужил.
Филодем покачал головой.
Написать поэму... Сейчас эта выстраданная мысль показалась ему не столь горькой, как нелепой. Не будь это кощунственно, он бы расхохотался. Нет, в самом деле: отставной гиппарх, искушенный знаток навоза и тонкий ценитель лошадиных бабок, меняет скребницу на стилос! Он уподобится тому горе-кифареду, которому аплодировал Диоген, пояснявший: «Я хлопаю, потому что при его росте он мог бы промышлять разбоем на большой дороге, а всего лишь терзает арфу». Скорее уж люди предпочтут слушать с агоры ржание его коня.
– Написать-то я напишу. Да кто прочтет?
Поликсена выпрямилась, взметнув черные ресницы. Ее ответ был достоин Медеи.
– Я!
Я всего лишь женщина, – продолжала она быстро, и краска прихлынула к ее щекам, – в мире мужчин мне немногое дано. Однако боги наделили меня голосом, который приятен самому царю. Я буду исполнять твою поэму на пирах – и пусть душа Стратоника радуется в царстве теней.
Филодем смотрел на нее, пораженный. А ведь Поликсена права! И еще одна мысль пришла ему на ум.
– Послушай, – сказал он медленно, – отпуская со службы, государь позволил мне избрать другое занятие. Я знаю, что он задумал расширить отцовскую библиотеку, созданную по образцу египетской. Но, в отличие от скаредного Птолемея, пополняющего свое собрание всеми правдами и неправдами – вплоть до запрета входить в Александрийскую гавань судам, у которых нет на борту ценных рукописей для продажи – царь Эвмен желает, чтобы его богатствами могли пользоваться все жаждущие знаний юноши из эллинских и даже варварских держав. Ибо это послужит к чести Пергама, исполнятся слова мудрого Аркесилая: «
Поликсена улыбнулась и по очереди поцеловала каждый из его пальцев.
– Ты прекрасен, мой любимый – а значит, все, что ты сделаешь, тоже будет прекрасно!
Филодем взглянул на нее с благодарностью и прижал к груди.
Уже давно отшумела столица, смолкли звуки буйного веселья, но они в эту ночь так и не сомкнули глаз в объятиях друг друга. А когда небо на востоке начало светлеть, Филодем подхватил возлюбленную на руки и вынес на балкон. Их дыхания слились, их сердца бились, как одно сердце. Их глаза смотрели туда, где рождалось солнце.
И оно встало, торжествующее.
Над Пергамом.
Над Азией.
Надо всем миром.
Мы остановились у входа в Церковь Преображения Господня.
– Здесь был лабораторный корпус, лаборатория акустики, помнишь? – спросил Андрей.
Я кивнул, хотя еще минуту назад не помнил даже о существовании этого здания.
Стянув с головы лыжную шапочку с надписью «NY», взялся за ручку массивной двери.
– Вот в синагоге не надо снимать шапку, – проворчал я. Последний раз в синагоге я был двадцать лет назад, на бар-мицве младшего сына. Интересно, если бы я лысину прикрывал ермолкой, ее, ермолку, тоже полагалось бы снять? Впрочем, это праздный вопрос: носи я ермолку, не зашел бы в православную церковь, ни в какую не зашел.
Внутри было необыкновенно светло. Солнечный свет проникал сквозь окна, опоясывавшие купол, а может?..
Я ощутил чей-то взгляд на себе. Мне почудилось, что кто-то суровый, всесильный и всезнающий наблюдает за мной сверху. Почудилось.
В углу за спицами скучала старушка. Мы поздоровались.
– Когда-то мы здесь учились, – зачем-то пояснил ей Андрей. Звук его голоса неожиданно загудел: акустика?
– Это хорошо, – энергично закивала служительница культа. Ей вторило эхо.
Это было действительно хорошо, я, по крайней мере, не жалею. Но откуда об этом знать старушке? Может, она тоже когда-то была молодой и училась в ЛЭТИ{9}? А может, работала? Вела лабораторные по акустике, а теперь на пенсии, вяжет свитер внучке. Я постеснялся спросить.
Мы осмотрелись. Первое, что бросилось в глаза: на стенах и потолке активно отходила штукатурка. Она сохранилась с лабораторных времен. Не она ли создает акустический эффект? Или… благодаря удивительной акустике бывшую церковь во времена оны приспособили под соответствующую лабораторию?
Иконы в глаза не бросались. Их было немного, и они сознавали свою важность. Состояние штукатурки их не касалось: святые повернулись к нам ликом, а к стенам задом. Я решил, что иконы развешены в произвольном порядке. Хотя нет, возможно, они прикрывают наиболее ободранные места на стенах.
На возвышении (амвоне? алтаре? еще как?) посередине зала расположилось небольшое распятие. Грустный Иешуа, склонив голову к левому плечу, смотрел себе под ноги. Я проследил за его взглядом и обнаружил три жестяные кубышки для сбора пожертвований. На одной было начертано: «На ремонт», на другой – «На свечи», на третьей – «На приход». Я полез в карман и вынул пятидесятирублевую купюру, достоинством на тот момент не уступавшую одному американскому доллару. Без долгих размышлений я запихал ее в кубышку «На ремонт», Андрей последовал моему примеру. Иешуа немного повеселел, и мне даже показалось, что он улыбнулся и как-то по-хитрому взглянул на меня. Ага! Иконы не прикрывают облупленное, а наоборот – висят так, чтобы потребность в ремонте выглядела убедительнее!
– Когда-то у нас стипендия была сорок пять рублей… – сказал я, но Иешуа не ответил.
– Да-а, ремонт не помешает, – сказал Андрей служительнице. У той не нашлось возражений. – Интересно, какой здесь приход? – уже обращаясь ко мне, спросил он.
– Как какой? Понятно какой. Студенты забегают перед экзаменом помолиться или абитуриенты.
– Да? – Андрей вновь попытался вовлечь в разговор старушку, но та лишь кивала, готовая согласиться с любым нашим предположением.
– Попробуем зайти? – спросил Андрей, когда мы выбрались из церкви на свет Божий.
– Разумеется, – ответил я.
Мы перешли дорогу и вслед за каким-то студентом проникли в здание третьего корпуса. Охранник лениво проводил нас взглядом, решив, наверное, не утруждать пару профессоров демонстрацией пропусков. Свою шапочку «NY» я предусмотрительно спрятал в карман.
Мы поднялись на второй этаж. У входа в ректорат стоял еще один охранник. На поясе у него висела кобура, явно непустая. На наше приветствие он не ответил. Мы решили не искушать судьбу и принялись изучать лики академиков, взиравших на нас с фотографий, развешанных по периметру. Академиков было куда больше, чем святых. Может, это связано с состоянием стен? Нам не хватало распятия и трех кубышек под ним. Я бы не пожалел ста рублей на ремонт. Он бы не помешал и тут. Колонны возле лестницы были испещрены надписями.
– Ты ничего не писал тут? – поинтересовался я.
– Нет. Не припомню.
– А зря. Представляешь, ведь мы упустили возможность написать самим себе! Сорок лет спустя!
Андрей усмехнулся.
– «Светка – дура», – прочитал я. – Кто бы сомневался. Стопудовая правда. Но какое теперь это имеет значение? Я даже не знаю, как сложилась ее судьба… Или вот это: «… + Таня = Любовь», начало не могу разобрать, видимо, несколько раз имя менялось. Все проходит. А это? Посмотри! «a + b = b + a». Класс!
– Коммутативный закон сложения. – Андрей, в отличие от меня, учился по специальности «Прикладная математика». – Это еще древние греки знали! Не это ли они царапали на своих древних греческих колоннах?
– Вот это действительно послание через века! Ну, почему-почему? Почему это нацарапал не я? Ну хотя бы «E=mc2»…
Тут я осекся, поймав на себе цепкий взгляд охранника. Андрей сказал ему:
– Мы тут учились раньше.
Но охранник продолжал хмуро смотреть на меня. Предательский акцент выдал меня. Наверное, охранник подрабатывает контролером в Эрмитаже, выхватывая из очереди иностранцев, в целях экономии норовящих сойти за простого российского гражданина. Не он ли меня вчера… Не запоминаю лиц, а зря. Надо следить за руками. Нет. Сейчас скажу ему, что я не из «Пендосии» какой-то там и не из «Гейропы», я сионистский друг. Почувствовав неладное, Андрей подхватил меня под руку и увлек за собой вниз по лестнице. Я не сопротивлялся.
Осмотрев третий корпус, мы решили пройти через двор в первый. Дорога, протоптанная поколениями студентов. Ничего не изменилось со времен Александра Степановича Попова, даже радио работает.
Андрей потащил меня в туалет.
– Пойдем, там мы действительно увидим послания из прошлого. Помнишь, как мы писали на стенах перлы наших преподов с военно-морской кафедры?
Я кивнул, хотя ничего не помнил.
Мы поднялись на второй этаж, зашли в туалет и обалдели: стены в мраморе, рулоны туалетной бумаги, мыло, электрическая сушилка для рук. Только музыка не играла – поэтому все дела мы произвели в полной тишине.
– А жаль… – сказал Андрей, когда мы вновь оказались в затхлом коридоре.
Мы подошли к главной лестнице – ее постигла участь туалета.
– А вон там я впервые увидел свою будущую жену. – Я кивнул в сторону стены напротив лестницы, ведшей на военно-морскую кафедру. – Она стояла с…
Андрей прервал меня:
– А что бы ты делал, если бы не увидел?
Его мысль поразила меня.
– Тогда бы я… тогда бы я никогда не женился!
Мы оба рассмеялись.
Нам предстояло осмотреть еще одну достопримечательность: дом, где в юности жил Андрей. Этот, когда-то ничем не примечательный ленинградский особняк на улице Литераторов оказался домом актрисы Марии Савиной и нынче выглядит, как «конфетка»: все вычищено, выкрашено, надраено, словно завтра его должны продать.
– Два миллиона, и дом твой, – сказал Андрей, словно читая мои мысли.
– А если купить? – по израильской привычке спросил я.
– Не, торговаться не со мной. Это давно не мой дом.
Какая-то дама нашего возраста крутилась вокруг нас и фотографировала дом с разных ракурсов.
– Смотри, кажется, у тебя есть конкурентка, – сказал Андрей.
– А сейчас мы у нее выясним.
Я сделал шаг в сторону дамы, но она тут же ретировалась в сторону набережной Карповки.
Андрей рассмеялся.
– А видишь этот домик? – Андрей указал на небольшое строение в скверике. – Там был детский сад, в который я ходил. А теперь выяснилось, что когда-то в нем жил Филонов. А вот окна нашей квартиры.
Квартира находилась в полуподвальном помещении, ее окна чуть возвышались над землей. Когда-то, наверное, там жила прислуга Савиной.
– Помню. – Я действительно помнил.
– Бабушка с дедом въехали в нее во время блокады. Они жили по-соседству, и их дом сгорел при бомбежке. Им дали пустующую комнату. Тринадцать метров.
Затем Андрей рассказал свою историю, которую я помнил лишь частично.
Его отец был летчиком-испытателем и погиб в середине пятидесятых, оставив после себя вдову с маленькими двойняшками на руках. Семья жила в Комсомольске-на-Амуре. Стоит ли перечислять трудности, выпавшие на их долю? Полной семье выжить в то время было не просто, а вдове с двумя детьми на руках? В какой-то момент мать принимает решение одного ребенка передать на воспитание бабушке в Ленинград. Андрей был отправлен в стольный град, Сергей же остался в провинции у моря. Андрей учился в отличной школе со старыми традициями, поступил в престижный ВУЗ на новую перспективную специальность. А Сергей прогуливал уроки в стандартной советской восьмилетке с переполненными классами и недостатком учителей-специалистов. С горем пополам окончив ее, начал пить. Все пили вокруг, ну и он начал. Чем он хуже других? Не заметил, как жизнь пролетела.
– Я вот все думаю, – закончил свой рассказ Андрей, – как все-таки хорошо, что мама тогда выбрала меня, именно меня отправила сюда, в Питер! Что бы было, если б она поступила иначе?
К счастью, я утратил дар речи. Иначе бы сказал: «Ничего. Просто моего собеседника звали б Сергеем».
Весь вечер робот Пифагор ходил удрученный. Вполне возможно, что и днем настроение у него было не очень, но точно об этом ничего не известно, поскольку его хозяин Адам Смартус вернулся домой только в девятом часу вечера. Делать выводы, не имея на руках всех фактов, было не в правилах известного детектива, поэтому он спросил:
– Что случилось?
Кто, кроме Смартуса, мог бы задать столь неожиданный и коварный вопрос? Как говорится, не в бровь, а в глаз. Жаль, что у роботов нет ни того, ни другого. Иначе посмел бы Пиф увильнуть от ответа:
– Ничего, сэр.
Смартус огляделся. Все вещи на месте, посуда цела, цветы политы, в ящике с улиткой свежие помидоры; у самой улитки спрашивать было бесполезно, ибо она спала, забившись по самые рога в раковину.
– Мисс Роузи здорова? – спросил он на всякий случай.
– Здорова. Но если вы сомневаетесь, что я правильно за ней ухаживаю, обратите внимание на новинки роботостроения. Скоро вы сможете завести себе более способного робота.
Ах, вот в чем дело! Действительно, что может расстроить кибернетическое существо больше, чем успехи в кибернетических науках. В ночных кошмарах роботам видятся заводы по переработке отходов, денно и нощно переваривающие вышедшую из употребления технику. Вряд ли кому-нибудь еще повезет так, как повезло последнему полупроводниковому роботу, получившему должность смотрителя в музее компьютеров.
– У меня есть кое-какие связи. Я подыщу тебе теплое местечко. Кого же ты прочишь на свое место?
– Поищите в новостях науки на слово «суперсим».
Через десять секунд Смартус нашел ссылку. Малоизвестная компания «СимКорп» сообщала о создании компьютера абсолютно нового типа – компьютера, который, по их словам, способен построить модель и предсказать результат любого физического процесса. Если универсальная машина Тьюринга может заменить любой автомат, то новый Суперсим заменит вообще все на свете!
– Ладно, меня, – сказал Пиф, – он и вас, людей, смоделирует. И вы не будете никому нужны.
– А сейчас кому мы нужны?
– Лично вы – дармоедке Роузи.
– И не только... – Смартус внимательно изучал письмо, пришедшее несколько минут назад. Впрочем, оно было довольно коротким:
«Уважаемый господин Смартус! Просим Вас как можно скорее прибыть к нам по очень важному и конфиденциальному делу.
Директор «СимКорп» Т. А. Дуглас».
– Ясно, – сказал Пиф, – они решили начать с вас. Наверное, испытания на мышах и роботах уже закончены.
– Но почему они настаивают на конфиденциальности? Ведь их статья в новостях не что иное, как реклама. Что же им теперь скрывать?
– Побочные эффекты, вероятно. Как у тех новых плат памяти, которые вы мне поставили.
– А ты злопамятный!
– Я вам сказал: побочные эффекты.
Визит в «СимКорп» Смартус решил отложить до утра.
«Будущее вселенной хранится за семью печатями», – размышлял Смартус, минуя если не седьмые, то, по крайней мере, третьи бронированные двери. Дорогу ему указывал небрежно-респектабельный господин, представившийся Теодором Дугласом. Директору было не больше сорока. Перед тем как открыть очередную дверь он ослаблял и без того ослабленный галстук, вытирал (как он полагал, незаметно) большой палец о рубашку и подносил его к сканеру с осторожностью, хорошо знакомой тем, кому доводилось прислонять палец к носу в присутствии невропатолога.
В кабинете их ждал еще один человек. Он был старше Дугласа лет на десять-пятнадцать и выглядел крайне уставшим.
– Наш ведущий инженер, Йен Бриннер, – представил своего сотрудника Дуглас.
Бриннер ответил Смартусу слабым рукопожатием. Дуглас спросил:
– Могу я надеяться, что все сказанное останется между нами?
– Раз вы пригласили меня, стало быть, вам известна моя репутация, – не без гордости заявил Смартус. – Могу я в свою очередь узнать в чем, собственно, дело?
– Конечно. Я уверен, что, получив наше приглашение, вы навели о нас справки. «СимКорп» молодая, но быстро прогрессирующая компания, занимающаяся перспективными разработками в области вычислительных технологий. Сейчас мы заканчиваем работу над проектом, который изменит наши представления о мире – я имею в виду не абстрактный мир математики, а вполне реальный, физический мир – тот, в котором мы с вами живем. Ученые получат инструмент познания, обладающий неограниченными возможностями. Суперсим даст ответ на любой вопрос, касающийся произвольной замкнутой физической системы. Он способен предсказать будущее... Вы что-то хотите сказать?
Смартус ничего такого не хотел, а усмехнулся он собственной мысли о том, что, вероятно, его пригласили для какой-то физической работы, раз теперь есть, кому за нас думать. В примерно таком духе он и ответил.
– Ни за вас, ни за нас думать сейчас некому, – сказал Дуглас и со смыслом повторил: – Сейчас.
– Суперсим не готов?
– Он готов, – подал, наконец, голос Бриннер. – Готов на все сто. За это я вам ручаюсь.
– Но спросить его нельзя, – продолжил Дуглас, – потому что он... потому что его украли. Мы вызвали вас, чтобы вы помогли нам его найти.
– Почему вы не обратились в полицию?
– Огласка. Мы хотим по возможности ее избежать. Известие о пропаже дорогостоящего прибора может быть неверно истолковано нашими инвесторами.
– Уважительная причина. Теперь мне нужны подробности.
Подробности состояли в следующем. Два дня назад Суперсим находился еще в лаборатории, много людей были тому свидетелями. На следующий день, то есть вчера, его уже никто не видел. Случайно куда-нибудь завалиться он не мог, поскольку представляет собой довольно увесистый железный ящик размером со стиральную машину. Сам уйти он не способен, потому что не робот (которому ноги вставляют раньше мозгов). Отследить момент исчезновения Суперсима точнее было невозможно, поскольку подобных железных ящиков, в той или иной степени полных, было в лаборатории не меньше дюжины, и их редко пересчитывали.
Смартус осмотрел помещения лаборатории и ознакомился с графиком перемещения сотрудников. Он пришел к странному выводу: только два человека могли вынести Суперсима из лаборатории незаметно, и этими людьми были Дуглас и Бриннер. Но ни у того, ни у другого нет видимых мотивов красть собственный товар.
Или есть? Мнение независимого эксперта было бы здесь не лишним, и Смартус решил проконсультироваться со своим старым другом, профессором Ландсбергом, слывшим большим специалистом во всех областях естествознания.
Выполняя обещание не болтать лишнего, Смартус рассказал о Суперсиме только то, что почерпнул из сети. Деликатный профессор не стал задавать лишних вопросов. Свой приговор он вынес раньше, чем вскипел поставленный ради гостя чайник.
Чтобы каламбур не пропадал зря, скажем, что они вскипели одновременно.
– Не знаю, что вы там вычитали, но никакого универсального симулятора-предсказателя не может быть!
– Вы так уверены, будто речь идет о вашей теории возникновения вселенной.
Лицо Ландсберга зарделось.
– Как раз в ней-то я уже не так уверен... – он подозрительно посмотрел на собеседника. – Вы что, читали этого умника Миллза?
– Он писал о Суперсиме?
– Нет, при чем здесь Суперсим! Я о его модели ранней вселенной.
– Честно говоря, сейчас меня интересует как раз суперсимулятор. Почему вы утверждаете, что его не может быть?
У профессора отлегло от сердца. Воспоминания о полемике с Миллзом ввергали его в депрессию, выйти из которой он мог, лишь развенчав какую-нибудь лженаучную теорию. Он взял карандаш и листок бумаги.
– Я воспользуюсь аргументом Дэвида Уолперта. Его довод настолько прост, что даже вы поймете его без труда. Предположим, вы хотите смоделировать физический процесс Ф. Замечательное свойство вашего суперкомпьютера заключается в том, что он предскажет результат раньше, чем закончится сам процесс Ф. Выберем из всех суперсимуляторов тот, который справится с задачей быстрее всех, – скажем, за время Т1. Назовем этот суперсимулятор С1. С1 сам по себе является физической системой, и его состояние в момент времени Т1 можно предсказать с помощью другого суперсимулятора С2. С2 закончит работу в момент времени Т2, который наступит раньше Т1. Состояние С1 в момент Т1 характеризует результат процесса Ф. То есть, узнав состояние С1, мы автоматически узнаем результат Ф. Налицо противоречие: С2 предсказал Ф быстрее самого быстрого С1.
Смартус взял листок бумаги в руки и еще раз просмотрел профессорские каракули.
– Софистика, – заключил он, – никогда я не доверял доказательствам «от противного».
– Тем не менее здесь все верно. Мы строго доказали, что не существует компьютера, способного предсказать будущее любой физической системы. Будущее по-прежнему сокрыто от нас завесой тайны. Не знаю только, радоваться этому или нет.
– Меня вы огорчили. Но зачем объявлять об изобретении того, чего с такой очевидностью не существует?
– Господи, какие мелочи! Подумаешь, суперсимулятор. Машины времени изобретают гораздо чаще. Иные деятели – у меня язык не поворачивается назвать их учеными – обладают потрясающим умением привлекать богатых спонсоров. И не менее потрясающим умением объяснять провал чем угодно, только не собственной недобросовестностью. Разочаровавшись в машине времени, богачи начинают вкладывать средства в эликсир молодости. Или во что-нибудь еще, столь же бессмысленное. Нет, чтобы дать денег на воспроизведение Большого взрыва...
Ландсберг осекся. Кажется, он догадался, что последнюю фразу произносить не следовало.
– Большой взрыв это хорошо, – сказал Смартус и, быстро допив еще не успевший остыть чай, направился к выходу.
Адам Смартус шагал вдоль дороги, надеясь, что, когда прогулка ему надоест, он сможет поймать такси. Сейчас он не спешил домой: на ходу ему думалось и легче и свободней. Неужели из него хотят сделать орудие банальной махинации? Дуглас впустую растратил выделенные на исследования средства и теперь ищет способ оправдать провал. Такая версия первой приходит на ум, если бы не Бриннер. За те два часа, что они общались, Смартус, кажется, что-то понял про этого человека. Но понимание это было в основном отрицательного характера: Бриннер не шарлатан, не мошенник, он не стремится ни к славе, ни к деньгам. И, скорее всего, он далеко не бездарен. Успех не приходил к нему так долго, потому что задачу он поставил перед собой чрезвычайно трудную – не нужно разбираться в кибернетике, чтобы это понять. Был ли он искренен, когда говорил, что Суперсим действительно создан? Определенно да, но это не значит, что Суперсим именно такой, как расписывал Дуглас. И было бы странно, если бы изобретатель не верил в собственное творенье.
Бриннер пытался объяснить Смартусу, как устроен его суперкомпьютер. Что стояло за этой откровенностью? Сказал ли он что-то, что не предназначено для чужих ушей? Вряд ли. Суперсим слишком сложная штука, чтобы за два часа успеть выложить все его секреты. В любом случае Смартус мало что понял. Какие-то диофантовы уравнения, описывающие квантовые системы, или наоборот, квантовые системы, описывающие диофантовы уравнения...
Про эти уравнения Смартус только знал, что в общем виде их никто не умеет решать. Он вспомнил историю, рассказанную ему однажды Ландсбергом. Много лет назад профессор (в то время еще всего-навсего аспирант) проводил олимпиаду по математике для школьников. Среди прочих задач ученикам было предложено решить диофантово уравнение с двумя переменными. Оно было составлено исходя и из готового ответа, то есть взяли два целых числа и подобрали уравнение, чьим решением они являлись. Естественно, никто из преподавателей не рассчитывал, что уравнение кто-то решит – это была своего рода шутка. Каково же было удивление Ландсберга, когда один из сотен школьников дал правильный ответ! Уравнение не было решено аналитически, ответ был попросту угадан. Подозревали, что школьнику удалось как-то использовать компьютер для поиска ответа перебором (а фигурировавшие в ответе числа были небольшими, и подобрать их современному компьютеру не стоило бы никакого труда), но доказать мошенничество не удалось, и решение было засчитано...
К чему он это вспомнил? К тому, что прогнозы Ландсберга, при всем к нему уважении, не всегда сбываются. Случай сильнее логики. Собственно, он и есть настоящий хозяин этого мира.
Смартус решительно зашагал назад.
– Я так и думал, что вы за этим вернетесь, – через приоткрытую дверь Ландсберг протянул бумагу с доказательством не существования Суперсима.
– Профессор, знаете ли вы, что на самом деле вы доказали мне полчаса назад?
– Полагаю, что знаю.
– Нет, не то... – от волнения у Смартуса задрожал голос, – вы доказали, что Суперсим может быть только один!
Ландсберг потер переносицу.
– Зайдите, – сказал он, – мне надо подумать.
Бриннер спросил, нельзя ли перенести разговор назавтра, в лабораторию. Смартус ответил, что в лаборатории нет того, что они ищут. Инженер приоткрыл дверь на ширину ладони.
– Впустите, – сказал Смартус, – я знаю, что он у вас. И знаю, почему он у вас.
Ему позволили пройти, но остановили на пороге большой, заполненной работающими компьютерами комнаты. Он продолжил:
– Суперсим существует в единственном экземпляре, а свойства его таковы, что он не может быть скопирован без разрушения. Хуже того, вы можете задать Суперсиму только один вопрос. В противном случае, задав множество специальных вопросов, вы косвенным путем выяснили бы его устройство и сделали бы копию.
Бриннер прошел в угол комнаты и присел на корточки перед одним из рабочих столов. Под столом Смартус заметил большой металлический ящик, опутанный проводами, словно кокон огромного кибернетического насекомого.
– Вы правы, – сказал Бриннер, поглаживая рукой по железному боку Суперсима. – Он уникален. И у него нет чертежа, как нет чертежа у человека. Подобно человеку, он сам свой чертеж. Кто-то назовет это удачей, кто-то откровением – то, что мне удалось в конце концов его создать.
– Вы хотите сказать, что создали Суперсима случайно?
Бриннер усмехнулся.
– Или наш создатель захотел, чтобы это выглядело как работа случая. Когда-то давно мне повезло. Я угадал решение одной сложной задачи. Я счел это авансом за мой будущий труд и дал себе слово никогда не полагаться на удачу. Я много работал, я вложил в Суперсима всю свою жизнь. И вот история как будто повторяется. Слышали притчу о неком добросердечном человеке, который просил у Господа воздаяния за благие намерения?
– И оказался с мешком золота на необитаемом острове?
– Точно. Я нахожусь в положении того добряка. С тем отличием, что своим золотом я один раз могу воспользоваться. Я задам Суперсиму один вопрос. После ответа его квантовые связи разрушатся, и я никогда не смогу их восстановить.
– Вы решили, о чем будет вопрос?
– Нет. Мне кажется, это самый трудный выбор в моей жизни.
– Не мучайтесь. Что бы вы ни спросили, вы все равно будете думать, что спросили не то. Поэтому узнайте про погоду на завтра и начните строить Суперсим-два.
– Спасибо за совет. Но боюсь, что на Супрсим-два мне оставшейся жизни не хватит. Вы собираетесь донести на меня Дугласу?
Смартус поскреб правую сторону своего обширного черепа.
– Мне тоже будет нелегко сделать выбор.
Пиф подогревал ужин.
– Вам следовало предупредить меня, что задержитесь.
– В следующий раз обязательно предупрежу, – ответил Смартус автоматически. Мысли детектива витали вокруг Суперсима и его несчастного создателя.
– А когда, предположительно, он наступит? – допытывался Пиф.
– Никогда!
– Не совсем понимаю. Но это, быть может, из-за того, что я слишком сосредоточен на грибном соусе.
– Я имею в виду, что отныне ты можешь волноваться только за грибной соус, меня и мисс Роузи. Скорой отставки для тебя не предвидится.
– Суперсим оказался обманом?
– Нет, он не обман. Но можешь считать, что его больше нет.
– Вы его уничтожили?! – воскликнул Пифагор с максимальным восхищением, на какое только способны роботы. – Герострат по сравнению с вами просто мелкий хулиган! Ради меня, робота, вы уничтожили будущее человечества... А вас не посадят?
Вообще-то, могут, подумал Смартус, но, не желая расстраивать робота, отрицательно покачал головой.
Будильник может звонить до тех пор, пока не проснется спящий, который его выключит, или пока не сядет батарейка. Мы раньше тоже так думали.
Но как-то вечером мы поняли, что будильник за стеной звонит уже не один день.
Сначала кто-то из нас пошутил, что-то вроде: «Как же крепко спит эта сволочь за стеной!» Все рассмеялись. Потом мы задумались. Кто там живет? Может быть, та семейная пара, где она очень маленькая и круглая с всклокоченными черными кудрями, а он такой высокий, что когда стоит в задумчивости во дворе, кажется, что еще немного и он сможет заглянуть в окна второго этажа? Да нет. Они живут через этаж. Или может это квартира алкоголического семейства, вяло фланирующего вечерами вокруг дома с огромным ухоженным ризеншнауцером? Хотя нет, они живут прямо над нами... Или там доживает свой век дед с темными бычьими глазами, который иногда почему-то здоровается по-немецки. Но это не может быть он, потому как он точно живет напротив. И это не у армян, и не у матери-одиночки, и не у весело живущих подростков!..
Мы поняли, что представления не имеем о том, кто живет в соседней квартире. Крадучись, мы вышли в подъезд и прислушались: все верно будильник звонит за дверью №43, где-то глубоко в квартире. Потом мы подумали, что нет смысла ходить на цыпочках, раз там никто даже будильник не слышит. Но почему-то все равно продолжили говорить вполголоса. Посовещавшись, мы робко позвонили в дверной звонок, но нам никто не открыл, и мы с облегчением решили, что на сегодня сделали все, что могли. Звонить в милицию, службу спасения и, тем более, в Скорую показалось нам тем более неуместным. Мы вернулись домой.
Комнату обволакивал шершавый свет фонарей за окном, соседская собака стала чесаться, выдавая дробь в наш потолок, как она делала каждую ночь примерно в одно и то же время. По улице проехали одна-две машины. Мы почти уснули, убаюканные городской ночью, затягивающей мешок снов над нашими головами, но настырное тарахтенье будильника за стеной никак не давало забыться. Мы часто просыпались потом по ночам, зато крепко спали под шумным куполом дня, если оказывались в это время дома.
Мы старались вести себя тише, чем прежде, и часто огрызались друг на друга, если один из нас слишком громко хлопнул дверцей шкафа или уронил крышку от кастрюли. Может, мы все время ждали момента, когда будильник замолкнет, и боялись его пропустить, а может, просто стали слишком чувствительны к звукам. Когда лифт подъезжал к нашему этажу и распахивал двери, мы старались уже держать ключи наготове. Совсем не хотелось долго копаться в сумке или шарить по карманам, стоя на лестничной площадке. Иначе начинало казаться, что будильник становится все громче и громче, разрушая звуковой волной стены, дом, тебя и весь мир. Наши взгляды избегали соседней двери, когда-то аккуратно выкрашенной коричневой краской, на которой выделялся глазок с черным ободком. Если прислушаться, то непрерывный звон будильника можно было различить уже на предыдущем этаже. Даже выходя из дома, мы ловили себя на том, что звон еще около двадцати минут продолжал звучать у нас в голове.
Спящие у нас за стеной никак не хотели просыпаться. Мы пытались сообразить, какова планировка соседней квартиры, высчитывали ее окна, которые всегда оставались темны. Мы заходили к соседям, живущим над №43, якобы занять луковицу, на самом же деле, чтобы с порога рассмотреть расположение комнат. Нам почему-то казалось существенным понять, в какой комнате стоит будильник. Другие жители дома, видимо, ничего не слышали, по крайней мере, встречая их в подъезде, по их лицам невозможно было понять, разделяют ли они наше беспокойство. Мы научились доставать счета из почтового ящика с номером «43». С помощью крючка из проволоки и пинцета, ночью, когда нас никто не увидит. Сначала мы просто складывали квитанции на подоконнике в кухне, где они лежали немым укором для нас. Через два-три месяца мы не выдержали и оплатили их из отложенных на летний отдых денег. Мы боялись, что кто-то может попытаться выяснить причину неуплаты. Могли прийти люди, начать звонить и стучать в соседнюю дверь. Потом начать опрашивать соседей, в том числе и нас. А нам этого почему-то совсем не хотелось, точно мы чувствовали свою вину.
Когда приходили гости, нам было немного не по себе, потому как они не обращали внимания на звук из соседней квартиры, а мы не могли отвлечься от него даже во время разговора.
Наступила весна, и мы в первые же теплые дни открыли окна, несмотря на еще холодные потоки, пронизывающие весенний воздух. К нам ворвался шум улицы, в котором затерялся звук будильника, и нам стало жить гораздо легче и веселее. И только к вечеру, когда поток машин редел и темный воздух словно становился гуще, сквозь него вновь прорывался хрип будильника, тогда мы замечали, как меняется выражение наших лиц.
Мы стали обсуждать переезд, говорили о том, что хорошо бы подыскать жилье в том же районе. Было жалко оставлять нашу старую квартиру, наш балкон, огороженный невысокими изящными колоннами, где было так приятно летом сидеть на солнце. Но мы собрали большую часть нужных документов, агентство подобрало нам несколько неплохих вариантов. Все было решено. Перед переездом – последним и самым сложным этапом, – мы решили съездить на неделю в наш летний дом. Спящие за стеной расшатали нам нервы, и мы хотели собраться с мыслями, чтобы все сделать верно и ничего не забыть. Вот мы упаковали вещи, выключили холодильник и компьютеры, полили цветы, подхватили сумки и направились к двери. Вдруг звук будильника смолк, мы остановились, у кого-то из нас вырвался короткий похожий на кашель смешок. Мы стояли в сумерках прихожей со свисающими руками, все еще сжимающими ручки сумок, и прислушивались. В подъезде послышались голоса. Мы выглянули на лестничную клетку. Дверь №43 стояла распахнутой настежь, ее подпирал ящик с подписью «книги». Лифт хлопал дверями на первом этаже, видимо, в него затаскивали мебель. Грузчик прошмыгнул в соседнюю квартиру с креслом в руках, за ним девочка лет восьми, деловито обхватившая клетку с каким-то мелким грызуном.
Мы вышли, тихо затворив за собой дверь, и, проходя мимо соседней квартиры, заглянули краем глаза в ее обживаемую пустоту, откуда слышалось только, как шаркает по полу мебель и смеется девочка. Мы торопливо спустились по лестнице.
Никаких джиннов, троллей, гномов, фей и прочей сказочной дребедени не бывает. Не бы-ва-ет! Ну, нету их в природе и все тут! Конечно – люди, которым вечно не хватает радостей да чудес, напридумывали себе всякую сказочную братию и сами в нее поверили!
Оказывается, я сказал это вслух… Но самовнушение, похоже, не сработало. Во всяком случае, Он никуда не делся…
Ладно, надо кое-что объяснить. Только не подумайте, что я оправдываюсь! Впрочем, я подозреваю, что именно может подумать обо мне любой нормальный человек, если станет читать дальше. Вот и не читайте! Хотя… Рассказать-то об этом все равно кому-то надо… Ну, в общем, так: я не пью и «траву» не курю. О наркотиках только читал и то вскользь. Да – никаких посещений психиатра и прочих отклонений! Что еще? Вроде, ничего не забыл?
Теперь перейдем к делу. Можете не верить – мне все равно вас не убедить! А дело было так.
…Каких-то пару минут назад я спокойно сидел на вершине холма недалеко от моря. Здесь – почти степь, горы чуть видны на горизонте, а вокруг только густо поросшие высоченной травой холмы. Солнце зашло минут сорок назад, а может и больше. Кто ж обращает внимание на время в долгожданном отпуске? Короче говоря, я пребывал в совершенно расслабленном расположении духа и тела вместе взятых. Легкий бриз с моря чуть трепал высокие стебли по бокам от меня, лениво стрекотали цикады, а из поселка внизу доносились приглушенные аккорды какой-то невнятной попсы.
Ну вот. А потом случилось это. Собственно, и слово «случилось» тут не совсем в тему. Как будто и не изменилось ничего вокруг. Вроде все так и осталось. Все, кроме одного… Справа от меня, метрах, эдак, в пяти что-то медленно приподнялось из травы. Я повернул голову.
– Не бойся…
Это сказал Он. Чтобы вы сделали, если бы вот так же, в безлюдном месте рядом с вами возник из ничего человечек ростом не больше метра и сказал: «Не бойся»? Ах, да – я же забыл главное. Он был одет в разноцветную чалму и старинный камзол (кажется, это так называется), а в руке сжимал узловатую палку. Ног я не видел за травой, но почему-то сразу подумал, что там у него шлепанцы с закрученными носами – как у Старика Хоттабыча из старого фильма...
А вот лицо казалось молодым – без бороды и усов, да и глазки сверкали двумя свежими бусинами.
Тут я и произнес свою длинную тираду про отсутствие джиннов и других чародеев... Он явно все слышал, но, как оказалось, это не имело значения.
– Я не артист, как ты подумал. И вообще я не отсюда…
Конечно, не отсюда! Он мог появиться только из-под земли, больше здесь было неоткуда! Его голос казался каким-то искусственным, будто записан на магнитофон…
Он бесцеремонно подошел ближе и сел на траву почти рядом со мной. Ветерок донес совершенно необычный запах – похоже на смесь эфирных масел…
– А откуда? – надо же было что-то спросить, чтобы не сидеть истуканом.
– Это не важно. Ты все равно не поймешь. Или не поверишь. Поэтому говорю сразу, чтобы не тратить время – русский язык и вся эта одежда нужны потому, что так тебе будет уютнее… Так ты себе это внутри представляешь…
– Что уютнее? И… что я представляю?
Он вздохнул.
– Не что, а кого. Всегда вы перебиваете. Все. Невежливо.
– Кто это – вы все?
Кажется, я немного пришел в себя…
– Кто-кто. Люди.
Ага, люди, значит…
– Да, люди. Ладно, устал я уже. Слушай внимательно. Мы – не важно кто – иногда должны выходить к вам и выполнять по одному вашему желанию. Любому. Отсюда и все ваши сказки про нас. Нам это надо, чтобы быть в форме – и это все, что тебе можно знать. Думай. У тебя минута вашего времени.
– А желание…
– Любое, я же сказал.
– А, если…
– Любое!
Черт знает что! Хотя, на черта Он никак не похож… И потом… А если – это правда?!
И тут я кое-что вспомнил.
Оказывается, я действительно был готов к такой встрече! Еще в детстве я представлял себе – что будет, если найдется волшебник, готовый выполнить только одно мое желание. Тогда я и придумал лучший вариант…
Я посмотрел в его сторону и торжественно произнес:
– Очень хорошо. Я готов. Вот мое единственное желание – пусть с этого момента любое мое желание всегда выполняется! Что бы я ни захотел! И пусть это происходит самым лучшим и безопасным для меня, и для всех остальных образом! И в лучшее для этого время!
Я перевел дух и уставился на него с победным видом. Пусть попробует не выполнить – сам же сказал!
– Никогда.
– Что значит никогда?!
– Никогда еще не слышал такого глупого желания!
– Глупого?
– Это самое глупое из всех желаний, которые я слышал от вас за… Неважно, за сколько лет.
– Ты просто не хочешь его выполнять, вот и все!
– Я не могу его выполнить.
– Ах, не можешь…
– Я не могу его выполнить, потому что оно уже выполняется! Оно выполнялось всегда и у всех вас, значит – мне не зачтется. Только вы никогда этого не замечаете… Вам все подавай здесь и сразу! Но вы-то устроены иначе. С предохранителем.
– С чем, с чем?
– С предохранителем внутри – это единственное слово из вашего языка, которое подходит. Он и делает так, чтобы все исполнялось вовремя и безопасно для всех… Ладно, твое время вышло, мне пора. Желание не засчитано, надо искать другого человека…
– Нет, стой! Стой… Ты же… Ты же для чего-то появился именно передо мной!
– Я появился просто потому, что таким было твое желание – когда-то давно, в твоем детстве. Я же сказал – ВСЕ ваши желания обязательно сбываются, только в свое время и безопасно для всех…
А дальше – он просто исчез.
Остались только легкий ветерок с моря, шорох травы и далекие аккорды музыки из прибрежного поселка…
Я стоял на Дизенгоф в ожидании автобуса. Его все не было, и я рисковал опоздать на работу. Внезапно кто-то крепко ухватил меня за левую руку. От влажных, вспотевших пальцев, тянувших меня, исходило отчаяние. Я медленно повернул голову налево – передо мной стояла девушка, почти совсем еще подросток. Да, несомненно, она была довольно красивой, несмотря на свой небольшой рост. Но красива она или нет – это ровным счетом ничего не меняло: девушки меня не привлекают. Однако я не мог не обратить внимания на ее отчаянную мольбу: «Мне надо рассказать вам нечто важное, я просто обязана!» Я не понял, чего она от меня хочет. С одной стороны, я не знаком с нею, в этом не было сомнений, с другой – хотя никогда не блистал памятью, я полагал, что еще слишком молод для слабоумия. «Кто вы?» – спросил я. «Вы не понимаете… – тяжело вздохнула она. – Я должна…» Ее рот открывался и закрывался снова и снова. Но больше ни звука она не издала. Ситуация все больше доставала меня. Я попытался высвободить руку, но девушка еще сильнее сжала ее. «Я не понимаю, что вы от меня хотите. Мы даже не знакомы!» – перешел я на крик. Вокруг нас стали собираться любопытные, и я чувствовал нарастающий дискомфорт. Наконец мне удалось вырваться, и я побежал в первом попавшемся направлении.
Последний раз мне довелось пробежать несколько сот метров, когда я учился в начальной школе. Но с тех пор прошло столько лет… Уверен, если бы наш учитель физкультуры видел меня в тот момент, он бы испытал гордость за меня. Без сомнений, мне удалось побить собственный рекорд в беге на двести метров и, вполне возможно, школьный рекорд. Я запыхался и тяжело дышал, и тут... У меня в голове эхом зазвучали слова девушки, перемежающиеся с плачем: «Я влюблена в парня, но не могу признаться ему в этом. У нас отличные отношения, но он не отвечает мне взаимностью. Я опасаюсь, что если откроюсь, то потеряю его навсегда… Наши дома расположены один напротив другого… Сколько раз я украдкой сквозь жалюзи наблюдала, как он стоит на балконе, опираясь на поручни, и воображала, что он смотрит на меня и хочет быть со мной…» Ее голос заставил меня вздрогнуть. Как ей удалось так быстро нагнать меня, ведь на ней туфли на высоких каблуках? Я резко обернулся, но не увидел ее. Хвала Всевышнему, ее не было рядом. Теперь можно было перевести дух. На лбу выступила испарина, и мне захотелось пить. Я решил подкрепиться стаканом фруктового сока в духане, находившемся, как мне помнилось, неподалеку.
Я остановился возле прилавка, рассматривая фрукты и подбирая наиболее освежающее сочетание. На продавце, молодом смуглом парне с приятным лицом, была черная майка, обнажавшая мускулистые татуированные руки. Я легонько пощупал свои бицепсы – сравнение не воодушевило меня. Я напомнил себе, что мне следует записаться в бассейн. Или купить велосипед и постоянно крутить педали. Ну, или, по крайней мере, заняться пилатесом. Я смахнул с лица пот тыльной стороной ладони. Мне не нравится, когда у меня разыгрывается фантазия.
Продавец взглянул на меня и спросил: «Что приготовить для вас, дружище?» Я нахмурился: совсем не думал о нем как о друге, и поспешил заказать большую порцию сока из клубники и бананов. Пока он нарезал фрукты, я рассматривал его стройное тело и тихо роптал про себя на отсутствие всякой справедливости в этом мире. Он взбил шейк и, подавая его, сказал: «Дружище, я должен поделиться с вами чем-то очень личным. Это очень важно для меня». Я застыл как вкопанный, не обращая внимания на протянутый мне стакан. Что случилось с миром? Он сошел с ума? Или я? Ведь я никогда раньше не встречал его. «Скажите, мы с вами знакомы?» – спросил я. Парень проигнорировал мой вопрос. «Это первый раз, когда я разыскиваю того, кто…» Больше он не издал ни звука, в точности как та девушка. Было заметно, как он расстроен, как пытается что-то сказать, как покраснело его лицо, но ничего нельзя было услыхать. «Послушайте… У меня нет понятия, что вы хотите от меня, и это не мое дело, – поспешно сказал я. – Я передумал, я уже не хочу ничего пить». У него затряслись руки, и часть содержимого стакана выплеснулась мне на одежду. Я попытался отстраниться от продавца, но он предпринял отчаянную попытку преодолеть прилавок, чтобы удержать меня, схватив за рубашку, но промахнулся.
Придя в себя, я обнаружил, что бегу по улице. Но тут меня настиг рыдающий голос, полный безмерного отчаяния: «Никто не знает, как мне тяжко… Каждый раз, выходя из дома, я натягиваю улыбающуюся маску. И с каждым днем делать это становится все труднее и труднее. Друзья и семья удивляются, почему я отдалился от них. А я обманываю их, рассказываю, как занят свыше головы на работе, да еще тренировки… Меня одолевают мысли о самоубийстве. Каждый день я выхожу на свой балкон на четвертом этаже и, облокотившись на перила, раздумываю, не сигануть ли мне вниз и не покончить со всем разом… Я пытаюсь отогнать эти мысли. Стараюсь заигрывать с девушками, заглядывающими сюда, но ничего не помогает».
Как этот несчастный смог догнать меня? Я даже не слышал его шагов. Я обернулся на всякий случай, но его не было рядом.
Я запаниковал. Что со мной? Я сплю? У меня галлюцинации? Я ущипнул себя – боль была абсолютно настоящей. Я взглянул на рубашку. На ней еще можно было различить красные брызги сока. Не было никакого логического объяснения происходящему. Я привык к тому, что близкие люди норовят поделиться со мной своими переживаниями, даже если я не проявляю особого желания выслушивать их, но сейчас это переходит все границы. У меня слегка закружилась голова. Может, от жары? Или от переживаний? Я опустился на скамейку, чтобы перевести дух. Но не прошло и пары минут, как ко мне подошла девушка. Пока я раздумывал не встать ли мне и ретироваться, она обратилась ко мне: «Извините, вы не знаете, как пройти на улицу Жана Жореса? Мне нужно посольство Шри Ланки». Она выглядела нормальной, впрочем, не совсем: кому может понадобиться посольство Шри Ланки? Я взглянул на нее. У девушки было красивое и ухоженное лицо с правильными чертами. Я расслабился и сказал: «Знаю. Идите дальше по Дизенгоф и поверните налево после...» Она прервала меня: «Знаете что, это пустяки… Я должна вам кое-что объяснить, очень важное, потому что…» Ее рот продолжал шевелиться, но звук исчез. Признаюсь, я порядком разозлился. «Да что вам всем от меня надо? Вам и вашим друзьям? – закричал я. – Это идиотская попытка меня разыграть или еще что-то?» Ее лицо осталось совершенно серьезным и никак не наводило на мысль, что где-то рядом припрятана скрытая камера. Она наклонилась ко мне и принялась отчаянно трясти за плечи. Ее лицо исказилось, но она все еще не могла говорить. Я оттолкнул ее и пустился наутек. Я чувствовал себя слишком взбешенным, чтобы отправиться на работу, тем более, я уже существенно опаздывал.
Хотя я отношу себя к честным людям, свободным от предрассудков, но в данных обстоятельствах решил, что мне не повредит незапланированный выходной. Я стал придумывать безобидную ложь, способную оправдать мое неожиданное отсутствие на работе. Я затруднялся в выборе между серьезными болями в спине и несварением желудка и в итоге остановился на последнем. Это не было абсолютной ложью: я испытывал легкую боль в ступнях от бега в неприспособленной для этого обуви. Ноги или живот – какая собственно разница? В конце концов, и то и другое является частью моего тела, и я лишь немного преувеличил в описании проблемы, не так ли? Мои рассуждения нарушил задумчивый женский голос: «Я просто ненавижу себя! Мой замечательный друг любит меня и делает все, чтобы угодить мне, а я дважды изменила ему с парнем, которого почти не знаю, готовящим соки в духане рядом с моим домом. Я не понимаю, почему каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, я вижу чудовище. Я ненавижу себя, когда вспоминаю, что он берется за самые грязные работы, чтобы побаловать меня небольшими подарками. Я отвратительна себе…»
На этот раз я даже не обернулся. Я постарался как можно быстрее отдалиться от нее и побежал в сторону дома, чтобы принять хороший душ и прилечь отдохнуть. У меня заняло полчаса добраться до нашего домофона. Молодой человек раскладывал рекламу по почтовым ящикам. Избегая встретиться с ним взглядом, я рылся в сумке в поисках связки ключей. Нервы были на пределе, и мои руки немного тряслись. Я решил проверить в Интернете, не Паркинсон ли это. На мое счастье парень не произнес ни звука, пока я занимался поисками ключей. Когда я наконец извлек их из сумки, они выскользнули из рук и упали на землю, задев его сандалию. Я поднял их и промямлил извинения.
Парень выглядел очень серьезным, словно я совершил тяжкий проступок, который невозможно простить. «Бросьте, – сказал он, – это не имеет значения. Куда важнее, чтобы вы знали, что…» На его лице и в движениях проявилось страшное разочарование, но ни звука не было слышно. Что со мной? Я попал в параллельный мир? Чего хотят от меня все эти сумасшедшие? Я должен был избавиться от него и побыстрее. «Сожалею, но у меня нет времени, – пробормотал я. – мне надо идти». Парень попробовал преградить мне дорогу, чтобы овладеть моим вниманием, но я довольно бесцеремонно отодвинул его от домофона. «Оставьте меня!» – рявкнул я, поворачивая ключ в замке. Я легонько надавил на дверь, проскочил внутрь и тут же захлопнул ее, чтобы он не мог войти, если ему вздумается увязаться за мной. Я взлетел по лестнице на первый этаж, затем, сбавив темп, поднялся на второй и уж совсем обычным шагом – на третий. Я вошел в свою маленькую квартирку и рухнул на пол. С экрана телевизора вещал голос: «У меня проблемы, и я не знаю, как мне быть. Два года назад я пристрастился к алкоголю и не могу ничего с этим поделать. Моя подруга полагает, что у меня нет денег, и я из-за этого истязаю себя на нескольких подработках. А на самом деле я наполняю бутылку-другую из-под минералки чем-нибудь крепким и иду на пляж, где обычно меня уже поджидает приятель, и напиваюсь. Я опасаюсь, что моя подруга догадается и бросит меня. Если это случится…»
Я взглянул на пустой экран телевизора и захотел умереть. Где мне укрыться от всего этого безумия, если даже у себя дома я не могу найти убежища? Я проглотил таблетку от головной боли. Голова еще не болела, но я не сомневался, что за этим дело не станет. Я решил, что если у меня и есть призрачный шанс прочистить мозги, то для этого мне стоит прогуляться по берегу моря. Там я всегда чувствую себя счастливым. Море, солнце, праздность, никакой спешки. И даже люди выглядят совсем не так уж плохо. Я побросал в маленький рюкзачок полотенце, крем от загара и все такое, что необходимо для безделья. Я переоделся и вышел из дома. Разносчика рекламы уже не было. Я двинулся в сторону пляжа Хилтон – ближайшему к моему дому. Жара была невыносимой – «температура средняя для этого времени года», как сказал вчера в новостях диктор-прорицатель, – но еще невыносимей было мое настроение.
Я разложил полотенце, разделся, улегся на спину, снятую одежду сунул под голову вместо подушки. Мне хотелось немного расслабиться. Я закрыл глаза и постарался сосредоточиться на шуме волн и запахе соли, но мне мешали скатывающиеся на лицо капли пота. Нет, все-таки я должен записаться в тренажерный зал. Но мне отвратителен спорт, к тому же через пару месяцев станет прохладнее и мне все равно придется носить длинную одежду. Под эти тревожные мысли в какой-то момент я уснул.
Очнулся я в испуге: мою грудь массировали чьи-то крепкие руки, а в нос шибанул неприятный запах чеснока. Открыв глаза, я увидел склоненные надо мной физиономии купальщиков, а на их фоне, ближе всего ко мне лицо спасателя. Раздались аплодисменты, и какая-то женщина объяснила мне: «Вы отключились, и мы решили, что с вами что-то не так». Смуглый парень обратился к спасателю: «Вы молодец, как здорово вы сделали дыхание рот в рот». Я думал о своей удаче: наконец-то я удостоился поцелуя или чего-то вроде того. Я не осознавал, как это случилось со мной. У меня не болело в груди, и мне казалось, что я задремал всего на несколько минут. Так или иначе, я не сомневался, что если даже и перенес сердечный приступ, то единственной причиной, по которой я проснулся, был непереносимый чесночный запах, исходивший от спасателя. Я приподнялся и сел. Кто-то протянул мне теплую воду, слишком долго пробывшую на солнце. Спасатель гаркнул: «Вы в порядке? Может, вызвать скорую?» – «Не… Нет необходимости, – запротестовал я. – Я чувствую себя отлично». Спасатель упорствовал: «Может, все-таки вызвать?.. А пока они будут добираться, я расскажу вам о том, о чем еще никому не рассказывал…» Он приблизил рот к моему уху, но из него не исходило ничего, кроме чесночного запаха. Я схватил сумку и бросился бежать, оставив полотенце, одежду и пляжные тапочки. Для того, кто, возможно, только что перенес сердечный приступ, я бежал достаточно быстро. Думаю, мой побег убедил спасателя и любопытных, что я пока еще не собираюсь умирать, и они не стали преследовать меня.
Я выбрался на набережную и не успел пройти сотни метров, как у меня в голове зазвучал противный голос: «В прошлом году я, окончив смену, задержался и изрядно выпил с товарищем. Я был уверен, что без проблем поведу машину. Но по дороге домой я кого-то задел и даже не остановился. Хорошо, что это случилось на подъезде к светофору, и скорость была не слишком большой. Но парень получил удар, упал и, видимо, стукнулся головой. Вместо того, чтобы остановиться и посмотреть, что случилось, я дал задний ход, объехал его и удрал с места происшествия, не вызвав скорую и никому не сообщив об аварии. С тех пор меня по ночам мучают кошмары: чувство вины не покидает меня…» Я обессилел: сценарий был до чертиков знаком. Этот странный день совершенно выбил меня из колеи. У меня убыстрился пульс, а дыхание стало поверхностным и тяжелым. Я дышал, словно мне не хватало воздуха. Я был уверен, что со мной вот-вот случится что-нибудь очень плохое. Мне казалось, что я наблюдаю за собой со стороны, и я вполне допускал, что так оно и есть на самом деле. И главное – меня охватил страх, какой я еще не испытывал в жизни. Я ухватился за ограду набережной и стал ждать в надежде, что приступ паники пройдет.
Не знаю, сколько времени потребовалось мне, чтобы прийти в себя. Я заметил, что ко мне подходит Надав. На самом деле я не знаю, как его зовут, но мысленно я дал ему это имя. Надав, парень внушительный и высокий, лет тридцати с небольшим, его темно-каштановые волосы немного растрепались, красивое лицо обрамляла легкая небритость. Небольшой шрам, рассекавший его правую бровь, на мой вкус, добавлял ему привлекательности. Последние полгода наши пути пересекались, по меньшей мере, раз в неделю, когда я шел на остановку автобуса по дороге на работу. Мы сближаемся с противоположных концов улицы и расходимся по своим делам, бегло взглянув друг на друга. В его взгляде необычайная теплота. Он мне очень нравится, и я представляю себе, что мы вполне могли бы быть парой. Но при встрече я всегда смущаюсь и прохожу молча, а потом злюсь на себя, что не осмелился заговорить с ним. Что он подумает обо мне, когда увидит, что я возвращаюсь домой босиком и в одних плавках? С одной стороны, ситуация была слегка обескураживающей, но с другой, в сравнении с тем, что мне пришлось пережить за сегодня, сущие пустяки.
Надав подходил ко мне размеренным шагом. Я посмотрел на ситуацию с приятной стороны. Даже очень. Одет как всегда в джинсы и трикотажную футболку, великолепно сидящие на нем. Он был совсем уже близко, когда я осознал, что рассматриваю его слишком уж пристально и слишком откровенно. Он остановился подле меня, и его карие глаза улыбались, когда он смотрел на меня. К моему удивлению, его совсем не обеспокоил мой взгляд, как и то, что до сего дня я не появлялся в тренажерном зале. Улыбка на лице Надава расплылась, он тщательно осмотрел меня с ног до головы и сказал: «Привет! Я вижу, что вам… э-э-э… очень жарко? – Краска бросилась мне в лицо. – Мне надо вам кое-что сказать…» – добавил он. Услыхав эти слова, я изготовился сбежать, так как хорошо представлял, что произойдет дальше, но уж очень он был симпатичный… Я передумал. Надав глубоко вздохнул и продолжил: «По-моему, мы уже слишком долго игнорируем друг друга… Мне бы хотелось познакомиться с вами и мне кажется, что это взаимно. Что вы скажете на это? Как насчет посидеть в кафе?»
Я улыбнулся ему в ответ, меня уже не волновало, одет я или нет, сошел ли я с ума или нет, пристанет ли ко мне еще какой-нибудь чудак или нет. Иногда безумие – вопрос времени. Мой час пробил.
Дело о пропаже товарной платформы на ветке Большой западной железной дороги Дидкот – Ньюбури получилось чрезвычайно интересным и нашло заметное место в дневнике Торпа Хейзелла. Только благодаря его везению и смекалке удалось обнаружить, как все происходило. Но сам он всегда подчеркивал, что у него особый интерес вызвал уникальный способ выполнения дерзкого замысла преступников.
В то время Хейзелл как раз гостил у своего приятеля в Ньюбури. С собой, как не только библиофил, но и фотолюбитель, он прихватил фотокамеру, правда, снимал по преимуществу локомотивы и поезда. Едва он в тот день вернулся с утренней прогулки с камерой через плечо и собрался насладиться двумя плазмогеновыми{10} бисквитами, как его поприветствовал хозяин дома.
– А вот и вы, Хейзелл, – обратился он к гостю. – Вы-то как раз им и нужны.
– А что случилось? – спросил Хейзелл, снимая камеру с плеча и приступая к своим «упражнениям».
– Я только что со станции. Мы накоротке с начальником станции, и он рассказал мне, что вчера ночью произошел ужасно странный случай.
– Где?
– На ветке до Ньюбури – Дидкот. Это одноколейка, проходящая по Беркширским холмам.
Не прекращая вращать руками над головой, Хейзелл улыбнулся.
– Эта линия мне хорошо известна, – произнес он. – Но буду благодарен за подробную информацию. Что там произошло?
– А произошло вот что. Прошлой ночью из Дидкота через Уинчестер отправился товарный состав, но одна из товарных платформ так и не прибыла в Ньюбури.
– Ну, это дело обычное, – продолжая свои «упражнения», заметил Хейзелл. – Платформа шла в хвосте поезда и оторвалась от него. Тут есть только опасность, что следующий поезд с ней столкнется.
– Нет-нет! Платформа шла в середине состава.
– Скорее всего, ее просто забыли на запасном пути, – проговорил Хейзелл.
– Тоже нет. Начальник станции говорит, что обзвонил все станции на пути следования поезда, и платформы нет ни на одной из них.
– Значит, она не выехала из Дидкота.
– Начальник клянется, что такого не может быть.
– Что ж, дело становится интересным, – отметил Хейзелл, прекращая вертеть руками и приступая к поглощению своих плазмогенов. – В этом что-то есть… Правда, частенько случается, что вагоны просто цепляют не к тому составу. Но я загляну на станцию.
– Я пойду с вами, Хейзелл, и представлю начальнику. Он наслышан о вашей репутации.
Хейзелл снова повесил камеру на плечо, и через десять минут они уже оказались в кабинете начальника станции.
– Рад с вами познакомиться, – сказал служащий. – Это дело – настоящая загадка. Я просто ума не приложу, как это случилось.
– Вам известно, что находится на той платформе?
– Это-то меня и тревожит, сэр. Там очень ценное имущество. На следующей неделе в Уинчестере намечена выставка картин, и на той платформе перевозили для нее некоторые полотна из Лимингтона. Они принадлежат сэру Гилберту Марреллу. Это, кажется, три большие картины, каждая из них в отдельной упаковке.
– Г-м… Звучит забавно. Вы уверены, что платформа находилась в составе?
– Симпсон, проводник поезда, сейчас здесь, и я за ним послал. Так что вы сами услышите его рассказ.
Вскоре в кабинете появился сопровождающий грузов. Хейзелл внимательно изучил его, но не заметил в бесхитростном лице проводника ничего подозрительного.
– Я знаю, что платформа была в составе, когда поезд покидал Дидкот, – сказал Симпсон в ответ на расспросы. – Я видел ее и на следующей станции, в Аптоне, где мы отцепили пару вагонов. Она была пятой или шестой от моей тормозной площадки. Я в этом совершенно уверен. Потом мы остановились в Комптоне, где прицепили платформу со скотом, но я там никуда не отлучался. А дальше до самого Ньюбури мы нигде не делали остановок, и уже в конце пути я обнаружил, что платформы в поезде нет. Я было подумал, что мы по ошибке оставили ее в Аптоне или Комптоне, но оттуда сообщили, что платформы там нет. Это все, что я знаю, сэр. Очень странно, правда?
– Невероятно! – воскликнул Хейзелл. – Наверняка вы ошиблись.
– Нет, сэр, я в этом уверен.
– А машинист поезда ничего не заметил?
– Нет, сэр.
– Но ведь это невозможно! – заметил Хейзелл. – Груженую платформу нельзя украсть незаметно. Сколько было времени, когда вы отправились из Дидкота?
– Около восьми часов, сэр.
– Ага, уже довольно темно. Вы ничего не заметили в пути?
– Ничего, сэр.
– Полагаю, вы все время находились на тормозной площадке?
– Да, сэр… Во время движения.
Тут раздался стук в дверь, и в кабинет вошел носильщик.
– Прибыл пассажирский из Дидкота, и машинист сообщил, что видел платформу с упаковочными ящиками на запасном пути в Черне.
– Будь я проклят! – воскликнул проводник. – Мы же проехали Черн без остановки. Там вообще не бывает остановок. Разве что во время военных учений.
– А где находится Черн? – спросил Хейзелл, который пока что не знал, что и думать.
– Между Аптоном и Комптоном. Там нет ничего, кроме площадки и боковой ветки рядом с территорией военного лагеря, – ответил начальник станции. – Ею пользуются только военные, да и то лишь в летнее время, когда солдаты находятся в лагере.
– Я бы хотел как можно скорее осмотреть то место, – сказал Хейзелл.
– Это пожалуйста, – ответил станционный начальник. – Сейчас как раз по этой ветке отправляется поезд. С вами поедет инспектор Хилл. Машинист получит указание сделать там остановку. А обратно вас заберет встречный поезд.
Меньше чем через час Хейзелл и инспектор Хилл сошли в Черне. В этом пустынном месте, расположенном в котловине среди холмов, даже дерева не встретишь, не то что людей. Только в полумиле оттуда виднелся одинокий домик пастуха.
Сама «станция» действительно состояла из единственной площадки, будки и боковой ветки, которая заканчивалась тупиком, где стояли деревянные буферные брусья, способные остановить любой вагон. Чтобы попасть на ответвление с основной колеи, надо было перевести находившуюся там стрелку.
И как раз там, в тупике, упираясь в брусья, стояла пропавшая платформа с тремя упаковочными ящиками и табличкой «Лимингтон – Уинчестер через Ньюбури». Так что сомневаться в этом не приходилось. Но вот как она могла попасть туда из середины проходившего без остановки состава, не мог представить даже изощренный мозг Торпа Хейзелла.
– Ладно, – сказал инспектор, когда они вдоволь налюбовались платформой. – Давайте лучше вернемся к стрелке. Пошли.
На этой примитивной станции не было даже сигнализации. Стрелки переводились с помощью двух рычагов, стоящих возле линии в специальной раме. Один рычаг освобождал, а другой передвигал стрелки.
– Что скажете о стрелках? – спросил Хейзелл, когда они подошли вплотную. – Наверно, они используются очень редко, а в основном бездействуют?
– Именно так, – ответил инспектор. – Между боковым и основным рельсами закреплен болтом деревянный клин… Ага! Как видите, его не трогали. Сами рычаги тоже под замком. Вот здесь в раме отверстие для ключа… Да, мистер Хейзелл, с таким загадочным случаем я еще не встречался.
Торп Хейзелл смотрел на стрелки в крайнем изумлении. Чтобы направить платформу в тупик, их надо было перевести, это он понимал. Но как?
Внезапно его лицо просветлело. Для того чтобы открутить гайку болта, который фиксировал деревянный клин, явно воспользовались смазкой. Потом его взгляд упал на ручку одного из двух рычагов, и у него вырвался еле слышный радостный возглас.
– Посмотрите, – как раз проговорил инспектор, – их невозможно перевести…
И он протянул руку к рычагу. К его изумлению Хейзелл схватил его за рукав и не позволил прикоснуться к ручке.
– Простите, – воскликнул Хейзелл, – и не обижайтесь. Если вы не возражаете, сначала я хочу сфотографировать эти рычаги.
Инспектор недоуменно проследил, как он устанавливает камеру на принесенную с собой треногу в нескольких дюймах от ручки одного из рычагов и тщательно делает два снимка.
– Не понимаю, сэр, для чего это, – проворчал инспектор.
Хейзелл не соизволил ответить. «Пускай сам подумает», – решил он про себя. А потом произнес вслух:
– Полагаю, инспектор, стрелки надо было разблокировать… Ведь ясно, что иначе платформа не могла бы попасть в тупик. Как это удалось, пока остается загадкой. Но если это сделал преступник-рецидивист, то думаю, мы сумеем его найти.
– Как? – удивленно спросил инспектор.
– Знаете, – прозвучал ответ, – пока я об этом умолчу. А теперь очень интересно проверить, целы картины или нет.
– Скоро узнаем, – проговорил инспектор. – Платформу мы заберем с собой.
И он сначала отсоединил болт гаечным ключом, а потом отпер рычаги.
– Гм… Они работают совершенно свободно, – заметил он, потянув один из них.
– Это понятно, – сказал Хейзелл. – Их недавно смазали.
До обратного поезда оставалось около часа, и Хейзелл использовал это время, чтобы прогуляться до пастушьего дома. Там он объяснил встретившей его женщине:
– Я проголодался, а голод – это сигнал Природы о том, что надо подкрепиться. Вы меня очень обяжете, если дадите пару луковиц и ручку от метлы.
Хозяйка дома и по сей день рассказывает своим гостям о странном мужчине, который «сначала покрутил над головой ручку от метлы, а потом торжественно, с видом судьи, который выносит приговор, съел сырые луковицы».
Первым делом после возвращения в Ньюбури Хейзелл проявил фотопластинки. К вечеру они высохли, и он сделал два снимка на высокочувствительной бумаге. Выбрав самый четкий, он отослал его с письмом знакомому служащему Скотланд-Ярда, предупредив, что зайдет за ответом через пару дней, когда собирается вернуться в город.
На следующий вечер ему пришло письмо от начальника станции. Оно гласило:
«Дорогой сэр,
я обещал, что сообщу Вам, вынимал ли кто-то картины на платформе из упаковочных ящиков. Только что мною получено из Уинчестера сообщение о том, что, как я понял, упаковка была не тронута, а сами картины тщательно осмотрены организационным Комитетом временной выставки. Комитет с удовлетворением констатировал, что полотна не повреждены, не содержат следов постороннего вмешательства и получены в том состоянии, в каком отправлены их владельцем.
Мы до сих пор не в силах понять, каким образом и с какой целью платформа была переведена в Черне на боковую ветку. Прибывший из Пэддингтона чиновник потребовал, чтобы мы ничего не сообщали общественности о случившемся, поскольку груз прибыл в целости и сохранности. Уверен, что Вы сохраните происшествие в тайне».
– Дело становится все загадочнее, – сказал себе Хейзелл. – Ничего не могу понять…
На следующий день он зашел в Скотланд-ярд и встретился со знакомым служащим.
– Думаю, вы с радостью узнаете, – сказал тот, – что дело оказалось простеньким. Мы просмотрели наши дела и обнаружили вашего человека.
– И кто он?
– Его настоящее имя Эдгар Джеффриз. Но у него много и других имен. Он отбыл четыре срока за кражи и грабежи. В последний раз – за дерзкое ограбление поезда, так что это как раз по вашей части, мистер Хейзелл. Чем он отличился на этот раз и как вы получили эти отпечатки?
– К сожалению, – ответил Хейзелл, – я пока не знаю толком, что он сделал. Но мне бы хотелось знать, как его найти, если что-то прояснится. Насчет отпечатков не могу ничего сообщить. Дело носит чисто личный характер, так что его детали не подлежат разглашению.
Чиновник написал на листке бумаги адрес и сказал, вручая его Хейзеллу:
– Сейчас он живет здесь под фамилией Аллен. Мы всегда держим таких людей под наблюдением, и я сообщу вам, если он куда-то переедет.
Открыв на следующее утро газету, Хейзелл радостно вскрикнул. И неудивительно, потому что на полосе стояло такое сообщение:
«ТАЙНА КАРТИНЫ
СЭР ГИЛБЕРТ МАРРЕЛЛ И ВРЕМЕННАЯ ВЫСТАВКА В УИНЧЕСТЕРЕ
УДИВИТЕЛЬНОЕ ОБВИНЕНИЕ
Организационный Комитет временной выставки картин, которая открывается на следующей неделе в Уинчестере, сейчас находится в замешательстве из-за странного обвинения, выдвинутого против него сэром Гилбертом Марреллом.
Сэру Гилберту, который проживает в Лимингтоне, принадлежат несколько очень ценных картин, и в том числе знаменитое “Святое семейство” кисти Веласкеса. Эта картина вместе с двумя другими была отправлена им на выставку в Уинчестер, а вчера он сам прибыл в этот город, желая убедиться, что “Святое семейство”, как он требовал, размещено на самом видном месте.
Когда сэр Гилберт вместе с несколькими членами Комитета пришел в галерею, картина еще стояла на полу у колонны. Сначала его все устроило. Но когда он случайно зашел с тыльной стороны полотна, то к удивлению присутствующих заявил, что это не его картина и что вместо нее здесь находится копия. По его утверждению, он совершенно уверен в этом, так как на тыльной стороне оригинала имеются сделанные им лично определенные пометки, которые трудно заметить и которые на этом полотне отсутствуют. Он также признал, что данная картина очень похожа на его полотно и что это самая удачная подделка из тех, какие он когда-либо видел. Далее состоялась весьма нелицеприятная дискуссия, в ходе которой выставочный Комитет настаивал, что получил от железнодорожной компании именно ту картину, которая здесь стоит.
В настоящее время все случившееся является загадкой. Однако в беседе с нашим корреспондентом, которому удалось встретиться с сэром Гилбертом, тот весьма эмоционально утверждал, что картина безусловно не его, и заявил, что, поскольку полотно является чрезвычайно ценным, он намеревается возложить ответственность за имевшую, по его словам, место подмену на выставочный Комитет».
Хейзелл понял, что газетчики пока еще не пронюхали об инциденте в Черне. Железнодорожная компания держала это дело в тайне, и выставочному Комитету ничего не было известно о случившемся. Однако теперь несомненно начнется расследование, так что он решил взяться за решение загадки незамедлительно. Было ясно, что если заявление сэра Гилберта о подмене правдиво, то это произошло как раз на пустынной боковой ветке в Черне.
Хейзелл, который находился у себя дома в Лондоне, уже через пять минут после прочтения газеты вызвал извозчика и поспешил к одному из приятелей, который был хорошо известен в артистических кругах как критик и историк искусства.
– Могу сообщить все, что вам нужно, – сразу же сказал тот, – потому что готовлю статью об этом для вечерней газеты и просмотрел все необходимые материалы. Итак, существует превосходная копия этой картины Веласкеса, сделанная предположительно одним из учеников мастера. Некоторое время назад даже велись дискуссии, какое из полотен является подлинником… Кстати, то же самое сейчас происходит с «Мадонной», принадлежащей некоему джентльмену из Сент-Моритца, тогда как Венская галерея заявляет, что она находится у нее… Однако проблема со «Святым семейством» была окончательно решена в ходе тогдашнего диспута, и ясно, что оригинал находится у сэра Гилберта Маррелла. Куда девалась копия, никому не известно. Все ее следы потерялись еще двадцать лет назад. Ну и… Это все, что я могу вам сообщить. Мне надо детально изложить это в статье, и я собираюсь прямо сейчас этим заняться. До свидания!
– Минутку!.. А где копию видели в последний раз?
– Ах, да! Ее последний владелец – граф Рингмор. Но когда он узнал, что это подделка, то, по слухам, потерял к ней интерес и продал практически за бесценок. Вот так.
– Скажите, он ведь уже очень стар, не правда ли?
– Да. Ему уже почти восемьдесят. Но он по-прежнему страстный любитель и коллекционер живописи.
– Он продал ее… Но – по слухам, – покидая дом, пробормотал Хейзелл. – Это очень сомнительно… Никто не знает, на что готовы эти энтузиасты, когда по-настоящему нацелились на какую-то вещь. Порой они вместе с головой теряют всякое понятие о чести и совести. Я знавал чудаков, которые просто крали у друзей коллекции марок или бабочек. А если в этом что-то есть? Ну и скандал тогда разразится! Думаю, если удастся предотвратить шумиху, все будут мне благодарны. Так что придется сделать выстрел наудачу. К тому же надо все-таки разобраться, как платформа попала на боковую ветку.
Раз уж Хейзелл напал на след в загадочном происшествии на железной дороге, он не стал попусту терять время. Не прошло и часа, как он уже направлялся по адресу, который получил в Скотланд-Ярде. По пути туда он достал из сумки карточку, написал на ней «От графа Рингмора» и положил в конверт. «Ход, конечно, рискованный, – сказал он про себя, – но игра стоит свеч».
Дверь ему открыла женщина. Когда он спросил Аллена, она взглянула на него с подозрением и ответила, что мистера Аллена, кажется, нет дома.
– Передайте ему это конверт, – сказал ей Хейзелл.
Через пару минут женщина вернулась и пригласила последовать за собой.
При входе в комнату его встретил настороженным взглядом низкорослый, жилистый мужчина со злыми глазами.
– Слушаю, – рыкнул он. – В чем дело?.. Чего вам надо?
– Я пришел по поручению графа Рингмора. Вы поверите этому, если напомню вам Черн, – ответил Хейзелл, сразу же выкладывая свой козырь.
– Понятно, – заявил мужчина. – И что дальше?
Хейзелл резко развернулся, неожиданно запер дверь, сунул ключ себе в карман и снова повернулся к мужчине. Тот было подался вперед, но Хейзелл мгновенно выхватил и нацелил на него револьвер.
– Вы… детектив?
– Нет… Я же сказал, что пришел по поручению графа… Он хочет, чтобы я уладил с вами наши дела.
– О чем ведет речь этот старый дурак? – спросил Джеффриз.
– Ага! Вижу, вы в курсе дела! А теперь спокойно выслушайте меня и раскиньте как следует мозгами. Вы подменили недавно ночью в Черне картину.
– Похоже, вы много знаете об этом деле, – сбавив тон, проворчал мужчина.
– Верно, очень много. Но пока что не все. Вы сваляли дурака, оставив на рычаге свои отпечатки пальцев. Понятно?
– Это еще как? – воскликнул Джеффриз, явно теряя уверенность.
– Вымазали руку в смазке и оставили на ручке отпечаток большого пальца. Я сфотографировал его, и в Скотланд-Ярде его опознали.
Мужчина негромко выругался.
– Так чего вы все-таки хотите? – спросил он.
– Сейчас поясню. Вы ведь, наверно, получили неплохой куш за эту работенку.
– Даже если получил, то не собираюсь брать всю вину на себя. Я так и сказал старику. Он куда хуже меня! Ведь это он поручил мне достать картину. Так что когда все выплывет наружу, пусть получает по заслугам… Наверно, он хочет, чтобы его имя не упоминалось, поэтому вы и пришли ко мне, так?
– Вы не совсем правы. Так что послушайте меня. Вы грабитель и заслуживаете наказания. Но я действую чисто в личных интересах. Полагаю, что если я верну настоящую картину ее владельцу, то к общему удовлетворению шума и скандала удастся избежать. Старый граф уже получил от вас картину?
– Пока что нет, – признался мужчина. – Уж очень он хитер. Но ему известно, где она. Мне, конечно, тоже.
– Ага! Вот теперь вы рассуждаете разумно! Послушайте. Сейчас вы облегчите душу, а я все запишу на бумагу. Вы поклянетесь перед нотариусом, что сказали чистую правду… Само признание ему смотреть необязательно. Бумага будет у меня на всякий случай. Но если вы поможете мне вернуть картину сэру Гилберту, то я никому ее показывать не стану.
После некоторого уточнения и обсуждения Джеффриз согласился все объяснить. Пока он рассказывал, Хейзелл достал из кармана бутылку молока и ломоть цельнозернового хлеба, невозмутимо проделал свои «упражнения» и съел свой «ленч». Тем временем Джеффриз рассказал такую историю:
– Все это дело на совести старого графа. Неважно, он нашел меня или я его и кто все придумал. Не в этом дело. Все эти годы он держал подделку в чулане, не теряя из виду настоящую картину. За копию он заплатил очень дорого и все время мечтал завладеть оригиналом. Сами понимаете, он помешался на картинах… Ну, в общем, как я уже сказал, он спрятал подделку и распустил слух, что продал ее. А сам всегда надеялся как-то поменять ее на оригинал. Тут ему подвернулся я и проделал всю работу. Дело было трудное, и мы провернули это втроем.
– Мы выяснили, на каком поезде перевезут картину… Это оказалось просто. Я подделал ключ для отпирания рамы, так что открутить болт не составило труда. Стрелки я как следует смазал, так что они должны были сработать отлично. Один парень был со мной, на боковом пути, чтобы затормозить платформу, когда она туда заедет. Я должен был орудовать стрелками, а другому парню досталась самая трудная работа. Он ехал в поезде на той самой платформе, прячась под брезентом. С собой он вез два прочных троса с крюками на каждом конце.
– Когда состав прошел Аптон, он взялся за дело. Товарные поезда движутся очень медленно, так что времени у него хватало. Считая от последнего вагона с тормозной площадкой, нужная нам платформа была пятой. Парень сперва с помощью одного троса соединил четвертый от конца вагон с шестым, закрепив крюки на боковинах, причем середина троса оставалась у него в руке свернутой в бухту. Потом, когда поезд пошел по спуску, он отцепил платформу, где находился сам, от четвертого вагона. У него с собой были нужные для расцепки инструменты, так что сделать это было несложно. Потом он стравил слабину троса, так что тот полностью натянулся. Потом вторым тросом он соединил свою платформу с шестым от конца вагоном, отцепил ее от этого вагона и стравил слабину троса.
– Вот что произошло дальше. Последние вагоны состава теперь соединялись с помощью троса напрямую с шестым от конца вагоном. Нужную нам платформу короткий трос тоже связывал с тем же вагоном. Мой напарник и сам перебрался на шестой вагон, держа в руке острый нож. А все остальное было совсем просто. Я держал рычаг, придвинувшись вплотную к основной колее. Как только шестой от конца вагон прошел стрелку, я потянул за рычаг, и платформа перешла на боковую ветку. Мой напарник тут же разрезал короткий трос.
– Едва платформа полностью зашла на боковую ветку, я снова передвинул стрелку, и остальные вагоны состава последовали по основному пути. Перед Комптоном находится спуск, так что хвост поезда приблизился к составу, и мой напарник с помощью троса подвел четвертый вагон вплотную к шестому. Ему оставалось только сцепить эти вагоны и спрыгнуть с медленно идущего поезда. Вот так мы это и сделали.
В глазах у Хейзелла загорелись искорки.
– О таком хитроумном преступлении на железной дороге я еще никогда не слышал, – сказал он.
– Вы так считаете? Ну, все-таки это потребовало немалой ловкости. Заполучив платформу, мы открыли упаковочный ящик и заменили настоящую картину подделкой. На это ушло немало времени, но в таком глухом месте нас никто не потревожил. Картину я свернул в рулон и спрятал. На этом настаивал старый граф. Я должен был сообщить ему, где она находится, и он собирался выждать несколько недель и потом забрать ее сам.
– И где вы ее спрятали?
– Вы точно не будете раздувать это дело?
– Если бы не так, вы бы давно уже находились под следствием.
– Ну, ладно… От Черна до Ист-Иллзли по холмам ведет тропка. С правой стороны от нее есть старый колодец, где раньше поили овец. Сейчас он почти пересох. Картина там внизу. На веревке, которая привязана вверху. Вы ее легко найдете.
Расставаясь с Джеффризом, Хейзелл взял с собой его должным образом заверенное признание, считая, что, возможно, оно ему еще пригодится…
– Как я уже говорил вам, я всего лишь частное лицо, – начал он разговор с сэром Гилбертом Марреллом. – И разыскал вашу картину частным порядком.
Сэр Гилберт перевел взгляд с картины на спокойное лицо Хейзелла.
– И все-таки, сэр, кто вы такой? – спросил он.
– Предпочитаю, чтобы меня называли библиофилом. Вы не встречали мои экслибрисы на переплетах книг времен Якова Первого?
– Нет, – ответил сэр Гилберт, – не имел такого удовольствия. Но я должен до конца разобраться в том, что произошло. Как вы нашли картину? Где?.. И кто?..
– Сэр Гилберт, – перебил его Хейзелл. – Разумеется, я могу рассказать вам всю правду. Лично я ни в чем не виновен. По чистой случайности, а также благодаря кое-чему еще я открыл, как картина была украдена и где она находится.
– Но я хочу знать об этом все! Я потребую наказать… Я…
– На мой взгляд, не стоит этого делать. Кстати, вы помните, где последний раз видели подделку картины?
– Да. У графа Рингмора… Он ее продал.
– В самом деле?
– Что?..
– А может, он все это время хранил ее у себя? – многозначительно заметил Хейзелл.
Последовало долгое молчание.
– Господи! – воскликнул наконец сэр Гилберт. – Вы хотите сказать, что… Не может быть! Он же очень стар, он практически одной ногой в могиле… Мы с ним обедали всего пару недель назад…
– Ну, что ж, сэр Гилберт, по-моему, вы теперь знаете вполне достаточно.
– Это ужасно! Ужасно!.. Я получил назад свою картину и не собираюсь поднимать скандал на потеху всему миру.
– А этого и не требуется, – заметил Хейзелл. – Вы уладите дело с организаторами выставки в Уинчестере?
– Да… Да! Конечно! Даже если придется признать, что я ошибся, и оставить подделку в экспозиции.
– Думаю, так будет лучше всего, – сказал Хейзелл, который сам никогда не жалел о содеянном.
«Разумеется, Джеффриз должен понести наказание, – подумал он. – Хотя надо признать, что замысел… замысел был очень хитроумный!»
– Вы согласитесь разделить со мною ленч? – спросил сэр Гилберт.
– Благодарю вас, но я вегетарианец и…
– Думаю, мой повар сумеет что-нибудь устроить… Сейчас я ему позвоню.
– Вы очень любезны, сэр, но я уже заказал в вокзальном ресторане чечевицу с салатом. Однако, если позволите, я проделаю прямо здесь физические упражнения, которые обычно выполняю перед едой. Это избавит меня от необходимости демонстрировать их публично.
– Разумеется, делайте, – произнес удивленный баронет.
Хейзелл тут же снял пальто и принялся вертеть руками на манер ветряной мельницы.
– О пищеварении следует заботиться перед едой, – пояснил он.
Самая безлюдная верховая дорога во всей Ирландии ведет от усадьбы Тома Хили вниз по склону холма и вдоль долины, а дальше превращается в серпантин, огибающий огромную гору, Слив-на-Мон{11}.
Одной ветреной, ненастной ночью отец Кессиди, возвращаясь домой от больного, ехал как раз по этой дороге. И неудивительно, что священник, пока его конь лениво трусил вдоль долины, раздумывал о другой ночи, на кухне Дарби О’Гилла – о той ночи, когда он повстречался с Добрым Народцем. А между тем, слева уже виднелся грозный Слив-на-Мон, обитель Волшебного Народа.
Темный древний холм возник перед священником, его мрачный вид словно бы говорил: «Как посмел ты прийти сюда? Как посмел ты?!»
– Дивлюсь я, – сказал отец Кессиди сам себе, глядя на черный склон, – будто бы Добрый Народец – это падшие ангелы, как о том толкуют. Почему были они низвергнуты с небес? Должно быть, великий грех они совершили, как бы там ни было, если даже молитва не в силах освободить их. Потому-то сказать фэйри святое слово – то же самое, что брызнуть на него кипятком. Видать, тяжкое проклятие наложено на этих несчастных. Хотел бы я знать какое.
Вот об этом он и размышлял, пока Ужас нервно вышагивал среди дорожных камней, как вдруг жуткая, отвратного вида глыба, казалось, выпрыгнула и загородила им путь.
Ужас отпрянул от нее, споткнулся, и тут случилась одна из самых скверных вещей, которая только могла случиться: у коня слетела подкова и он охромел.
Священник мигом соскочил на землю и поднял подкову.
– Матерь Божья{12}! – воскликнул он, оглядывая поврежденную ногу. – Что ж ты наделал, красавец{13}? Отсюда же пять миль до кузнеца и семь – до твоей тепленькой конюшни...
Конь в ответ склонил голову и ткнулся своим мягким носом в щеку священнику. Но божий человек лишь укоризненно глянул в его большие карие глаза, обращенные на него одного.
Так и стоял священник на безлюдном склоне, раздосадованный и беспомощный, с подковой в руке, как вдруг услышал некий голос, доносившийся откуда-то снизу, от колен Ужаса.
– Доброго вечера вашему преподобию, – произнес голос. – Очень жаль, что вам так не повезло.
Посмотрев вниз, отец Кессиди заприметил маленького нарядного человечка и поймал взглядом отблеск золотой короны. А носил ее не кто иной, как сам Бриан Коннорс, Король Волшебного Народа.
Его слова звучали столь дружелюбно, что святой отец улыбнулся в ответ:
– Ну, в таком случае, пусть вам повезет больше, король Бриан Коннорс, и будьте здоровы! Каким ветром вас сюда занесло?
Король ответил охотно и радостно:
– Парни сказали, что вы спустились по горной дороге, и я прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть вашу неудачу. Я послал за Шоном Ру, нашим кузнецом, лучшего в Ирландии не сыскать. Он должен быть с минуты на минуту, так что не тревожьтесь.
Священник чуть было не сказал: «Благослови вас Бог!», когда у короля вздыбились на голове волосы. Так что отец Кессиди в последний миг сдержался, переиначив свое благословение так, чтобы не повредить владыке Доброго Народа.
– Что ж, – сказал он, – никогда бы вам не знать лиха, пока сами не захотите разбудить его.
– Так или иначе, нынешней ночью никакого лиха не будет, – заверил король, – ведь пока Шон будет починять лошадку, мы усядемся вон там на камнях, раскурим трубки и предадимся приятной беседе да мудрым речам.
Пока король говорил, два одетых в зеленое маленьких человечка стали разводить огонь для ковки. Работа у них шла споро, а тем временем священник и фэйри взобрались на камень и уселись наверху. Тысячи золотистых искр плясали на ветру, мерцающее пламя боролось с тьмой.
Почти тут же раздался чистый и звонкий, радостный звук от наковальни, а среди мечущихся теней дюжина деловитых человечков работали над конем. Одни, одев кожаные фартуки, держали копыто, пока Шон присаживал на него раскаленную докрасна подкову; другие качали меха или подкладывали в огонь свежий хворост; все шутили, смеялись, припевали, дурачились; никто не сказал бы точно, работают они или забавляются.
Раскурив трубки и одарив друг друга кучей комплементов, владыка Слив-на-Мон и священник затеяли серьезную дискуссию касательно удовольствия от охоты на лис, которая перетекла в размышления об удивительных премудростях конных скачек и о том, как опозорились день-и-ночь-рычащие псы Скиббербега.
Отец Кессиди припомнил, как лучший скакун Неда Блейза был избран для участия в скачках за Кубок Коннемары, и в последний момент Нед струхнул ставить на него. Конь же столь преисполнился в сердце своем обиды на недоверие хозяина, что сбросил жокея, перескочил ограду и с высоко поднятой головой помчался домой галопом.
Затем король поведал о великой охоте, в которой участвовали трое судей и двое начальников налоговой службы, а вожак своры Скиббербега, вместо того, чтобы преследовать лису, завел всю охоту через холм прямо на двор Патрика МакКефферти. После этого вся округа пустовала еще две недели.
Так их разговор переходил от одной приятной темы к другой, пока отец Кессиди, хитроумный человек, не спросил – осторожно и вкрадчиво:
– Я слыхал, будто бы до низвержения с небес вы, Добрый Народ, все были ангелами.
Король выпустил изо рта тонкую струю дыма, задумчиво тронул бакенбарды, затем сказал:
– Нет, мы были не совсем теми, кого вы могли бы назвать ангелами. Настоящие ангелы – вовсе не такие, как толкует ваша церковь.
– Так может, вы мне расскажете, каковы же они? – спросил отец Кессиди, весьма удивленный.
– Я подкину вам пару идей, чтобы вы смекнули, каковы они, – сказал король. – Они не любят часовен, они не любят лесов, они не любят океана. Они отличаются от великанов – довольно сильно отличаются – и мастерски лицемерят. Вообще же вы не ошибетесь, приняв за одного из них любую вещь, какую только видели в жизни. Вот теперь у вас есть отличное представление о том, каковы они. И еще я подумал, – добавил фэйри, нахмурившись, – что в вашем приходе есть трое молодых холостяков, которые имеют дурную привычку называть ангелами тех девиц, что вовсе на ангелов не похожи, вовсе не похожи. Будь я на вашем месте, то осудил бы это во время проповеди.
– Ну, я даже не знаю! – протянул отец Кессиди, утаптывая угольки в трубке. – Молодежи
– Ну, я в любом случае терпеть не могу глупости, – ответил фэйри. – Так или иначе, как я уже говорил, там, на небесах, они звали нас Маленьким Народцем. Нас были миллионы, мы держались друг друга, и я был королем им всем. Мы были счастливы вместе, словно птички в одном гнезде, пока вражда не разделила черных и белых ангелов.
С чего все началось, я толком так и не узнал, а выспрашивать боялся, чтобы не оказаться вовлеченным. Я советовал Маленькому Народцу держаться от этого подальше, ибо друзья у нас были с обеих сторон, и мы не желали неприятностей ни с теми, ни с этими.
Я хорошо знал Старого Ника{14}. Более учтивого и более приятного собеседника вам бы не повстречалось – пожалуй, его манеры были даже слишком приторны. Он был тысячекратно благосклонен и любезен к моим подданным, и теперь, когда он низвергнут, я не скажу о нем худого слова.
– А я скажу! – заявил отец Кессиди, глядя весьма сурово. – Я – против него и всех его делишек и козней. Да я ручаюсь, что в конце окажется, что тех, кому он навредил, побольше выйдет, чем тех, кому он помог!
– А я его виню только в одном, – сказал король, – он отвратил от Маленького Народца моего побратима и лучшего друга, Таддеуса Флинна. Случилось же это так. Таддеус был добродушным малым, но чудовищно смелым и столь же вспыльчивым. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу, словно наяву – вот он размашисто шагает, в одиночку, склонив голову, с трубкой в зубах, заложив руки за спину. Никогда он не носил плаща, но его жакет всегда был застегнут. Высокая шляпа сидела набекрень, с побегом зеленого клевера в тулье. Его лицо обрамляла тонкая черная бородка.
Отец Кессиди вскинул руки в сильнейшем изумлении:
– Если бы я не крестил его и не отпел его доброго батюшку, то мог бы поклясться, что вы мне только что описали моего прихожанина, Майкла Питера МакГиллигана!
– МакГиллиган не столь порядочен, не столь изыскан и не столь доблестен, чтобы быть фэйри, – презрительно бросил король, помахивая трубкой. – Но позвольте продолжить.
Таддеус и я частенько посиживали в месте, которое называлось зубцами или парапетом, где огромная золотая стена тянулась по краю небес, и где широкие ступени вели вниз, и где можно было усесться славным вечерком, свесив ноги, или постоять, готовясь к полету в чистейшем воздушном просторе... В общем, короче говоря, в ночь перед великой битвой Теди и я сидели на нижней ступеньке, глядели на бездну, простиравшуюся лига за лигой, и беседовали о мире, что раскинулся на шестьдесят тысяч миль внизу, и об аде – двадцать тысяч миль напротив, когда прибыл тот, кто взметнул бурю над нами, чьи черные крылья затмили небо, в чьей деснице, словно копье, сверкала длинная молния: то был Старый Ник.
– Бриан Коннорс, сколько еще ты будешь прозябать в убогости да ничтожестве и прятать взор вместе со своими подданными? – спросил он.
– Воистину, с чего бы это? – спросил Теди и взвился на ноги в сильнейшем волнении.
– Почему же, – спросил Старый Ник, – были вы созданы мелкими коротышками на посмешище да на потеху всему свету? Почему не созданы вы ангелами, как мы, все прочие?
– Черт побери! – воскликнул Теди. – Я никогда об этом не думал.
– Так муж ли ты – или же мышь? Станешь ли ты сражаться за свои права? – спросил Сатана. – Если да, то присоединяйся ко мне и будь одним из нас. Ибо завтра мы обрушим на них свою ярость!
Теди не раздумывал ни секунды:
– Я пойду за тобой, Сатана, добрый мой друг! Тьфу, тьфу, подумать только, какие мы все-таки убогие! – И, одним прыжком вскочив на плечи Старого Ника, он отправился с ним в полет, словно колибри на спине орла.
– Береги себя, Бриан, – сказал Теди, – и приходи посмотреть на битву. Я буду там, да и тебя приглашаю. Битва начнется поутру. Над долиной шеренга черных ангелов пересечет небеса, лицом к лицу с шеренгой белых ангелов.
У каждого в руке был рупор, как рисуют на картинках, и они стали поносить друг друга тяжкими словесами через долину. И поскольку белые ангелы не могли ответить или сквернословили, то армия Старого Ника получила значительное преимущество. Но когда дошло до дела, и ангелы стали швырять друг в друга горы да метать громы, тут уж черные получили свое.
Бедный маленький Таддеус Флинн стоял среди них, в пыли, грохоте и реве, отважный, как лев. Он не мог швыряться горами, не мог метать громов и молний, но что касается крепкого словца – в этом ему не было равных.
Я увидел, как он скинул жакет, бросил его наземь и замахнулся трубкой на здоровенного ангела.
– Ты, скотоподобный смерд! – воскликнул он. – Я позволяю тебе пройти полпути отсюда!
– Батюшки-светы, верно, когда армии сошлись в рукопашную, это было величественное зрелище! – сказал отец Кессиди. – Мне дивно, что вы держались там в стороне.
– Я всегда полагал, – ответил король, – что не стоит драться, если точно получишь на орехи, кроме тех случаев, когда это твой долг. А драться ради спортивного интереса, когда все равно в итоге будешь бит, это – напрасно тратить время и портить свое доброе имя. Знаю, многие считают иначе, – добавил он, указывая куда-то трубкой. – Возможно, я не прав, однако препираться об этом не собираюсь. И, быть может, мне же было бы лучше, если бы в тот день я руководствовался иными правилами.
Как бы там ни было, пока все были заняты тем, что огибали глыбы да уклонялись от молний, я сказал себе: «Здесь не место тебе и таким, как ты!» И вот я увел весь мой народ за зубцы и велел всем схорониться на нижних ступенях. Не успели мы занять места, как – бац! – черный ангел пронесся у нас над головами и начал падать все ниже, и ниже, и ниже, пока не исчез из виду. Затем еще парочка его товарищей перелетела через зубцы; за ними немедленно последовали сотни других, и скоро ливень черных крыл рухнул в пропасть.
В разгар суматохи ко мне спрыгнул не кто иной, как запыхавшийся Теди.
– Это конец, Бриан, мы позорно разбиты, – сказал он, раскинув руки для прыжка и балансируя на краю ступени. – Может, ты и не подумал бы обо мне подобного, Бриан Коннорс, но я – падший ангел.
– Погоди, Таддеус Флинн! – сказал я. – Не прыгай!
– Я должен прыгнуть, – сказал он, – или буду проклят.
Следующее, что я помню – это как его несло, крутило и вертело на мили подо мной.
– И я знаю, – сказал король, вытирая глаза полой плаща, – что, когда настанет Судный День, у меня будет по крайней мере один друг, который дождется меня внизу, чтобы показать и самые холодные края, и местечки потеплей.
В следующий миг прибыла белая армия с пленными ангелами, черными и белыми, теми, что не поддержали в битве ни тех, ни этих, а стояли в стороне, как и мы сами.
– Тот, кто из страха за свою шкуру, – сказал архангел Гавриил, – не стал за правду, когда правда была под угрозой, может, и не заслужил ада, но и на небесах ноги его не будет. Набейте звезды этими трусами и зашвырните их за край неба! – приказал он.
С этими словами он подбросил одного бедолагу в воздух, да так, что он улетел на десяток миль в горние выси.
Прочие добрые ангелы последовали его примеру, и я видел, как тысячи уходили, оставляя по себе лишь полоски черного дыма на сотни миль вокруг.
Архангел Гавриил обернулся и увидел меня, и, признаться честно, я вздрогнул.
– Что ж, король Бриан Коннорс, – произнес он, – я надеюсь, ты видел, что бывает со слишком умными, слишком хитрыми и слишком осторожными – с такими, как вы. Я не могу отправить вас на звезды, так как они уже переполнены, и не стану бросать вас в бездонную пропасть, так как чаю помочь вам. Я отправлю вас всех вниз, на землю. Довольно скоро мы собираемся создать и род людей, хотя они в итоге окажутся никчемными тварями, а в конце мы выжжем это место дотла. После этого, если вы все еще будете живы, то пойдете в ад, ибо это единственное место, которое для вас осталось.
– Слишком уж ты суров к коротышкам, – сказал прибывший архангел Михаил. Святой Михаил был личностью открытой и дружелюбной. – В самом деле, что плохого, что скверного, что хорошего могут они нам сделать? Да и как ты можешь винить этих бедных маленьких созданий в невмешательстве?
– Может, я несколько погорячился, – сказал архангел Гавриил, – но, будучи святыми, мы должны выполнять то, что говорим. Во всяком случае, я позволю им осесть в любом уголке мира на их выбор, и я поселю туда таких людей, какие придутся им по душе. Теперь назови свои условия, – сказал он мне, раскрыв свою книгу и приготовив карандаш, – и я создам для вас таких людей, среди которых вы хотели бы жить.
– Ну, – сказал я, – пусть их мужи будут отважны и доблестны, а жены – добродетельны.
– Очень хорошо, – сказал он, записывая, – на это я согласен.
– И я хотел бы, чтобы они знали толк в веселье и забавах, в скачках, песнях, охоте и драках, да и во всех прочих невинных шалостях.
– Только потом не жалуйся, – предупредил он.
– И, – добавил я, – пусть они будут бедными и гонимыми, ведь когда человеку случается разбогатеть, в нем не остается места для веселья.
– Да, это я учту, – сказал архангел Гавриил, записывая. – В этом ты прав.
– И я не хотел бы, чтобы они были христианами. Сделай их язычниками, потому что христиане слишком уж озабочены Судным Днем.
– Довольно! Ни слова больше! – воскликнул святой. – Я не стану создавать целый народ смертных, обреченных аду, только чтобы порадовать тебя, Бриан Коннорс.
– Ну хотя бы евреями их сделай, – сказал я.
– Если я сделаю их евреями, – проговорил он, задумчиво прищурив глаз, – как же вы сможете удержать их в нищете? Нет-нет! – он захлопнул книгу. – Ступайте. Вы достаточно получили.
Я хлопнул в ладони, и весь Маленький Народец шагнул на край ступени, сложив руки, как пловцы, готовые нырять. Я прокричал:
– Раз, два, три!
А затем мы все дружно спрыгнули.
Мы падали два года и двадцать шесть дней, прежде чем оказались на земле. На следующее утро мы начали искать место, где могли бы жить. Мы странствовали с севера на юг и с востока на запад. Кто-то устал и осел в Испании, кто-то во Франции, а прочие во всяких разных уголках земли. Но большинство из нас продолжали скитания, пока мы не нашли одинокий остров, мерцавший, сверкавший и весело шумевший посреди моря.
– Здесь мы и осядем, – решил я, – и не надо нам ни продолжать поиски, ни возвращаться в Италию или в Швейцарию, ибо из всех уголков мира этот остров ближе к небесам. А в графствах Клэр и Типперэри – лучшие места, чем где бы то ни было.
Так мы заняли великую гору Слив-на-Мон, и по сей день это – наш дом.
Король замолк и сел, подперев подбородок руками.
– Это правдивая история, – сказал он, печально вздыхая. – Мы не заняли ни чью сторону, мы были озабочены лишь своими делами, и за это мы прокляты.
Отец Кессиди так заинтересовался рассказом короля, что пение и звон молотов угасли без его ведома, и он не заметил, как долину окутала тьма и тишина воцарилась на склоне. Но теперь, когда предводитель Волшебного Народа умолк, божий человек, несколько напуганный безмолвием, встал на ноги и обернулся, ища взглядом своего коня.
В неверных отсветах угасающего костра компания Маленького Народа застыла в ожидании, терпеливо и тихо удерживая Ужаса, который беспокойно кусал удила да бил копытом о твердую землю.
Как только священник глянул на них, двое коротышек в кожаных фартуках отделились от остальных и повели коня, неспешно и бережно, к месту за камнями, где стоял божий человек.
– Вы из-за меня задали себе хлопот этой ночью, – сказал священник, положив руку с уздой на конскую гриву, – а я, если попробую вам отплатить, то скорее причиню неудобства, так что лучше я промолчу.
– Ни малейших хлопот, – заверил король, – но не позже чем через час на вашем пороге точно будут хлопоты – в виде куска превосходной ветчины, удачно расположенной посреди пареной репы. Мы стащили ее прошлой ночью у судьи Блейка из графства Вексфорд.
Священник взобрался в седло.
– Я не подразумеваю ни малейшего неуважения, – поспешно заверил он в ответ, – и не хотел бы задеть ничьих чувств, однако ради спасения собственной души я не могу есть ничего неправедно добытого.
– Сплошные трудности, гляньте-ка! – сказал король. – В каждом деле есть изнанка, но я и представить себе не мог, как тяжко быть приходским священником. Как же нам это уладить? Может, я оставлю это в некоем месте, где вы найдете, или отдам кому-то из ваших друзей, а тот перешлет вам?
– Погодите-ка, – сказал отец Кессиди. – Когда я был у Тома Хили, то подумал, что он скорее голоден, чем болен, что ему картошка нужней микстуры. Словом, отправьте ветчину ему.
– Ох-хо! – сказал король и сухо откашлялся. – Стало быть, у Хили нет души, в отличие от приходского священника.
– Я бедный, слабый, ничтожный грешник, – сказал священник, качая головой, – я впал в первое искушение. Не надо ничего отправлять.
– Коль уж вы меня попросили, то я отправлю, – сказал король, посмеиваясь. – Вы мне не указ. Завтра Хили получит пять добрых голов капусты, любовно приготовленных в горшке с ветчиной, лучше которой не найти во всем Типперэри... разве только вы исполните свой долг и поскачете предупредить его. Помните о его бедной душе, – добавил он, – и о своей не забудьте.
Святой отец поерзал в седле.
– Я возложу всю ответственность на Ужаса, – рассудил он. – У скотинки нет души, так что и терять нечего. Я только приспущу ему поводья: если он развернется и пойдет обратно к Хили, я предупрежу его, а если он пойдет домой, то пусть это будет на его совести.
Он спустил поводья, и бессовестное животное немедленно помчалось домой.
Однако через несколько шагов отец Кессиди натянул повод и обернулся в седле. Не было видно ни души. Лишь безлюдная дорога и пустынный склон холма. Последний отсвет от костра фэйри угас, и мягкий покров тьмы опустился между ним и тем местом, где он только что был.
– Желаю вам доброй ночи, Бриан Коннорс! – крикнул священник.
Откуда-то из темноты в ответ донесся голос:
– Доброй ночи, ваше преподобие!
Человек – сложное существо:
не птица и не рыба,
он живет в различных стихиях,
живет разным и по-разному.
И. Эренбург
Понятие «время» присутствует во всех областях науки, искусства, в нашей жизни, в описании событий и исторических процессов. Однако, как подчеркивает философ В. Молчанов в недавно опубликованной монографии об истории времени, это «различным образом понятое время» [1]. Молчанов также отмечает, что «многообразие понятий времени в истории мысли – факт, который не стал еще предметом исследования». Идея восполнить создавшийся пробел возникла после встречи с Молчановым, на которой обсуждалось мое определение «обобщенного времени» [2]. Оказалось, что при введении фундаментальных понятий каждый философ предпочитал свой индивидуальный набор образов. При этом выбор метафор и смещение акцентов происходили не хаотически, а в согласии с характерными чертами стихий, к которым относятся знаки Зодиака, где наблюдалось Солнце в момент рождения конкретных философов.
Непосредственным триггером к написанию эссе послужила фраза из книги Молчанова: «Как это ни парадоксально, Гуссерль в качестве исходного пункта переноса акцентов выбирает картезианское
Далее Молчанов сравнивал основные понятия наиболее влиятельных философов. Его удивляло, что «в отличие от Брентано и Гуссерля, при всем различии последних, Бергсон, <…< разделяет физическое и психическое <…< с какой-то третьей, внешней по отношению к физическому и психическому позиции».
Откуда возникла эта третья позиция? Случайна она или закономерна? Интересно, что в этом абзаце сравниваются учения представителей трех стихий: Брентано {Земля}, Бергсона {Воздух}, Гуссерля {Огонь}. Я провела мысленный эксперимент и дополнила этот список именем представителя четвертой стихии, французского философа и искусствоведа Гастона Башляра {Вода}. На основе сравнения поэтических образов, Башляр убедился, что «Для царства воображения можно постулировать закон четырех стихий, классифицирующий различные типы воображения в зависимости от того, ассоциируются ли они с огнем, с воздухом, с водой или же с землей» [4]. У него даже возникало впечатление, будто «любой настоящий поэт, созерцающий звездное небо, слышит упорядоченный бег светил». К подобным выводам приходил французский поэт и философ Поль Валери {Вода}: «Поэты огня, воды или земли служат передатчиками иного вдохновения, нежели поэт воздуха».
Говоря о различиях стихий, Башляр классифицировал поэтов по своему личному восприятию их произведений. Возникает вопрос: а возможны ли объективные методы классификации поэтов? И применимы ли они по отношению к философам?
Ранее, работая над книгой
Философия является фундаментом и предтечей науки. Во многом она, как и поэзия, настраивает на определенный лад. Испокон веков философы формулировали законы природы, которые требовали затем тысячелетних усилий для своего подтверждения учеными. А есть ли такие законы, касающиеся нашего сознания или творчества? Согласно Башляру, есть. Он характеризовал «четыре стихии как гормоны воображения», связанные с различными «группами образов». Соответствие тех или иных образов и произведений основным чертам вдохновивших их стихий становится залогом их жизнеспособности в разговорной речи. Башляр писал:
«Стихии – огонь, воздух, земля, вода, уже издавна помогавшие философам представить великолепие мироздания, остаются и первоначалами художественного творчества» [4].
Связан ли закон четырех стихий Башляра с астрологией и с проблемой множественности определений времени? Известный физик Анри Пуанкаре, родившийся в Земном знаке Тельца, писал, что «свойства времени – это только свойства часов». Перефразируя его, спросим, неужели свойства философских понятий – это только свойства философов? Возможно ли, что при выборе определений времени, каждый философ концентрировал внимание на близких ему сферах и выбирал слова, отражающие его образ мышления? Действительно, для одних время казалось упорядочиванием предметов, для других оно было умозаключением или абстракцией, для третьих – актом творчества или проявлением чувств. Возникало впечатление, что, говоря о природе времени, каждый философ оставался в своей стихии и только ее понятия считал реальными.
Для рассмотрения этого явления были выбраны четыре работы, написанные представителями четырех стихий. Выбор имен философов и интерпретация их взглядов производились на основе двух детальных обзоров истории времени. Первый из них написан В. И. Молчановым {Земля}[1], а второй П. П. Гайденко {Воздух}[6]. Сравнение образов и метафор со стихиями производилось по методике Гастона Башляра {Вода} [4]. Сопоставление философов и их стихий опиралось на публикации И. Хикки {Огонь}[3].
Для того чтобы читатель сам мог судить о степени соответствия философов и их стихий, во всем тексте (включая цитаты) стихии и знаки Зодиака указаны в фигурных скобках возле имени человека.
В словаре стихии Земли реальность прочно связано с качествами объектов и фактов. Каждый из трех знаков Зодиака, относящихся к стихии Земли, характеризуется конкретностью «вещизма». Ключевые слова этих знаков:
* Телец – у меня есть;
* Дева – я анализирую и упорядочиваю (то, что у меня есть);
* Козерог – я использую то, что у меня есть (применяя «силы»).
Мир Земли – это вещественный непрерывный мир, заполненный субстанцией; мир пяти чувств ощущения, мир практический и прагматический. Представителей Земли в науке интересовали свойства материальных объектов и возможности их применения в жизни. Показательно, что астрофизик Артур Эддингтон {Козерог, Земля} ввел понятие «стрелы времени». Этим он свел концепцию времени к «стреле» – к предмету, изготовляемому людьми.
Для Земли роль науки сводится к измерению. Известный физик Макс Планк {Телец, Земля} однозначно провозгласил: «Существует лишь то, что можно измерить». В целом же, физика «опирается на опыты, которые, как доказывает Пуанкаре {Телец, Земля} относятся не к пространству, а к телам» [6].
Со времен Ньютона {Козерог, Земля} наука фокусировалось в основном на Земных принципах. Проиллюстрирую историей химии – науки о свойствах и превращениях веществ. Основателем химии как современной науки стал Антуан Лавуазье {Дева, Земля}. Введение понятия атомного веса стало заслугой Джона Дальтона {Дева, Земля}. Открывателем электролиза и создателем первой модели электродвигателя был Майкл Фарадей {Дева, Земля}. В знаке Дева {Земля} родилась целая плеяда ученых, изменивших мир в XX веке, таких как химик-органик Фридрих Кекуле, открыватели изотопов – селестиальные близнецы Фрэнсис Астон и Фредерик Содди, отец ядерной физики – Эрнест Резерфорд.
В философии на всю эпоху Просвещения оказали огромное влияние Дэвид Юм {Телец, Земля} и Джон Локк {Дева, Земля}. По мнению Юма, подлинной реальностью «обладают лишь единичные вещи». Основной принцип сенсуализма, приверженцем которого был Локк, гласил, что «нет ничего в разуме, чего не было бы в чувствах», причем под «чувствами» понимались физические ощущения. Иными словами, «эмпирический мир, т. е. мир становления, оказывается здесь единственным реальным миром, самодостаточным и замкнутым на себя, не предполагающим никакого иного бытия» [6].
«Дайте мне материю, и я покажу вам, как из неё должен образоваться мир», – говорил родоначальник немецкой классической философии Иммануил Кант {Телец, Земля}. Одним из основных терминов Канта является «вещь в себе», а его мир сводится к «совокупности разумных существ как вещей самих по себе» [6]. Философия Канта воспринималась настолько земной, что у Бертрана Рассела {Телец, Земля} возник образ Канта как «гардеробщика, упорядочивающего пальто, а не ученого, создающего физическую теорию пространства» [1].
Один из последователей Канта, Иоганн Фихте {Телец, Земля} довел до логичного завершения его идеи о происхождении мира из материи. В результате «Фихте со всей определенностью отвергает идею творения как в основе своей ложную и неприемлемую ни для философии, ни для религии» [6].
Руководствуясь идеями эмпиризма, Ньютон {Козерог, Земля} использовал абсолютное пространство и абсолютное время для определения важнейшего понятия классической механики – понятия силы. Мир Ньютона выстроился как система сил, а XVIII в. вошел в историю мысли как век Локка и Ньютона [6].
К видным Земным философам XIX века относятся, например, основатели прагматизма Чарльз Пирс {Дева, Земля} и Уильям Джеймс {Козерог, Земля}. «Человек, – пишет Пирс, – настолько полностью находится в границах своего возможного практического опыта, что он не может ни в малейшей степени иметь в виду что-либо выходящее за эти пределы» [6]. Джеймс, в свою очередь, говоря об эмоциях, утверждал, что за ними не кроется ничего, кроме физических реакций тела.
Такой подход принципиально сродни Францу Брентано {Козерог, Земля}, утверждавшему, что «истинный метод философии не отличается от метода естественных наук».
Порой Земные философы настолько отождествляли себя с миром материи, что им даже подумать было тяжело о необходимости проявлять свойства других стихий (мыслить, чувствовать и т. д.). Глава баденской школы неокантианства Вильгельм Виндельбанд {Телец, Земля} сетовал: «Самый тяжкий и мучительный труд – работа мысли». Эту линию рассуждений продолжал Рассел: «Большинство людей скорее умрут, чем станут думать. Многие так и делают».
Представители Воздуха не согласны с этим.
«Мое Я заключается в моей мысли», – уверял Блез Паскаль {Близнецы, Воздух}, и продолжал: «Я легко могу представить себе человека без рук, без ног, без головы, <…> но я не могу вообразить себе человека без мысли: это был бы камень или животное».
В словаре Воздуха реальность прочно связана с абстрактными понятиями взаимосвязей и отношений, с Логосом, с мышлением, со словом, с языком, с символами. Ключевые слова Воздушных знаков:
* Близнецы – я мыслю;
* Весы – я уравновешиваю;
* Водолей – я знаю.
Пространство Воздуха эфемерно. По словам немецкого историософа Освальда Шпенглера {Близнецы, Воздух}, мир как вещь в себе – «это предрассудок». Ему был чужд подход таких его земных предшественников, как Кант {Телец, Земля} или Ньютон {Козерог, Земля}. В
Для Шпенглера история – это «акт мышления», а «единственная истинно существующая действительность – это действительность культурно-историческая». Не опытом и не силой, а «именами и числами, – говорит Шпенглер, – человеческое понимание приобретает власть над миром» [6].
Интересно сравнить подходы Земли и Воздуха в свете истории физических теорий поля. Зная о работах Гаусса {Телец, Земля} и Фарадея {Дева, Земля}, историки поражались, почему не им, а Максвеллу {Близнецы, Воздух} удалось описать свет как электромагнитные волны? Ответ неожиданно совпадал с качествами стихий. По словам биографа Максвелла, В. Карцева, в отличие от своих предшественников, мышление которых находилось «в плену моделей и визуальных представлений», ум Максвелла «мог отрываться от земли».
Ницше {Весы, Воздух} называл себя обитателем воздуха. Как и Шпенглеру, ему были чужды идеи Земли. По словам Башляра, даже «воздух у Ницше – субстанция странная: это субстанция без субстанциальных качеств» [4]. Подобным образом, у Мартина Хайдеггера {Весы, Воздух}, давшего новое направление мировой философии, в пространстве обитают не тела, а «призрачные инструменты, средства-знаки, образующие особую сферу и особую атмосферу отсылок» [1]. Сами же значимые отсылки и их взаимосвязи не принадлежат ни сфере восприятия, ни сфере эмоций. В итоге «Хайдеггер смог преодолеть представление о пространстве, которое скроено по образу и подобию вещи». Хайдеггеровский мир устроен так, что «любая предметность должна раствориться в значимости». При этом термин «значимости», как подчеркивал Хайдеггер, «не содержит в себе ни малейшего оттенка “ценности” и сближается с термином “значение”, когда последний означает значение слова» [6]. Мир Хайдеггера настолько освободился от вещественности и представляемости, что больше не требовал «соотнесенности к внешнему опыту». В отличие от эмпиризма Пуанкаре {Телец, Земля}, «для Хайдеггера наука – это определенное поведение человека» [1].
Бергсон {Весы, Воздух} продолжил развивать идеи бестелесности и в качестве реальности выбрал реальность психическую. Для него пространство – «это реальность без качеств», а время является результатом определенной умственной конструкции и подлинной реальности не имеет [6]. В итоге Бергсон выделил «восприятие пустой однородной среды» как особую способность, присущую людям, представлять себе пространство, лишенное качеств» [1].
Основоположник естествознания Фрэнсис Бэкон {Водолей, Воздух} жил в мире, где «знание – это сила». Такая «сила» в корне отлична от мира Ньютона {Козерог, Земля}, в котором «силы» осуществляли взаимодействия между находящимися в пространстве предметами.
Австрийский физик и философ Эрнст Мах {Водолей, Воздух} еще больше отдалился от эмпиризма Земли и ввел понятие мысленного эксперимента. Вместо тел, пространства и времени у него вводилась «обобщенная категория (структура), в которой ключевую роль играли отношения: отношения между телами, отношения человека и окружающих тел». В итоге Мах исключил из философии все «метафизические» понятия, «и прежде всего понятие субстанции, включая и человеческое Я» [6]. В этом с Махом перекликался основатель философской герменевтики Ганс Гадамер {Водолей, Воздух}, уверявший, что даже «Автор – элемент почти случайный, однажды созданный им текст начинает жить независимо от своего творца».
Представителям стихии Огня такое мировоззрение, исключающее роль индивидуального переживания, чуждо по самой природе.
В словаре Огня реальность прочно связано с бытием, с волей к жизни, с жизненной энергией, с интуицией. Каждый из трех знаков Зодиака, относящихся к этой стихии, характеризуется максимумом пылкости и индивидуальности. Ключевые слова Огненных знаков:
* Овен – я есть;
* Лев – я хочу, я желаю;
* Стрелец – я проникаю в духовную суть.
Мир Огня – это мир духа, идей, проницательных взглядов, интуитивных озарений, изначальных импульсов. В физике примером огненного озарения стало открытие У. Л. Брэггом {Овен, Огонь} волновой природы Х-лучей Рентгена {Овен, Огонь}. Этому посвящена глава в
В мифологии мир Огня – это мир Прометея, укравшего знание у богов и подарившего его людям. Но это и мир Эмпедокла, проникшего в тайны четырех стихий и возгоревшегося безумным желанием сгореть в недрах вулкана, чтобы стать причисленным к сонму богов.
По Башляру, «огонь есть первый фактор феномена», и его «отождествляют с формальным началом индивидуализации» [4]. При написании этих строк Башляр не сопоставлял их с тем, что автором картезианского девиза «Я есмь» был Декарт {Овен, Огонь}, а основоположником современной феноменологии стал Гуссерль {Овен, Огонь}. Напомним, что в астрологии Овен – это первый знак Зодиака и начало жизненного цикла. Для рожденных в Огне мир еще лишен Земного опыта и Воздушного логоса. Карл Густав Юнг {Лев, Огонь} писал: «Индивидуальное – вот единственная реальность». По Гуссерлю, «начало есть чистый и, так сказать, ещё погруженный в немоту опыт».
Низшая форма проявления Огня в человеке – это «инстинкты» и передачи информации в живых клетках. Высшая форма – «интуиция» или функционирование в нерегулируемом «пылком» модусе «озарений». В Библейских сказаниях патриарх Авраам «случайно» находился в нужном месте в нужное время для общения с посланниками Б-га и «случайно» вникал в их духовную суть, распознавая ее под их телесным покровом.
В средние века Декарт {Овен, Огонь} получил информацию о началах аналитической геометрии из общения с Ангелом Правды, который несколько раз приходил к нему во сне. В XX веке Гуссерль видел себя прямым продолжателем Декарта.
Важно заметить, что понимание науки Гуссерля резко отличается как от земного Пункаре, так и от воздушного Маха. Для Гуссерля «наука о природе предполагает науку о духе» [6].
Один из самых влиятельных философов XX века Карл Поппер {Лев, Огонь} подчеркивал ограниченность эмпирических подходов: «Факты можно игнорировать или подгонять под любую схему».
Он уверял, что «никакой разумный довод не может оказать разумное влияние на человека, который не желает разумно относиться к этому доводу». Его философия обрела еще один уровень – уровень личных желаний.
Поппер также был убежден, что «факты, будь то факты природы или истории, не могут решить за нас, какую цель нам следует выбрать». Может, именно поэтому «физик-гравитационист Дж. Синг {Овен, Огонь}, выступая на международной гравитационной конференции в середине XX в., заявил: «Сколько людей занимается общей теорией относительности, столько имеется и ее пониманий» [6]. Сравним это с предупреждением французского поэта Поля Элюара {Стрелец, Огонь}, взятыми Башляром эпиграфом к его
С Элюаром мог бы согласиться философ Мен де Биран {Стрелец, Огонь} – крупнейший после Декарта метафизик и последовательный критик сенсуализма. Он стал родоначальником французского спиритуализма, в котором реальность сводится не к материи {Земля}, а к духу {Огонь}. Показательно, что во Франции идеи Мен де Бирана продолжил Виктор Кузен {Стрелец, Огонь}, а в России – Петр Астафьев {Стрелец, Огонь}.
В XX в. метафизика и философия слились в работах испанского философа Хавьера Субири {Стрелец, Огонь}. Определение времени, данное Субири, кардинально отличается от земных и воздушных концепций. Оно демонстрирует те неимоверные сложности, с которыми сталкиваются представители Огня, когда пытаются описать словами то, что воспринимают «духовным» проницательным взглядом. По словам самого Субири:
«Но что есть это время? Оно не является временем хода вещей, временем реального мира, так как мы оставляем в скобках весь реальный мир как таковой {Земля}. Но это и не “длительность” в бергсоновском {Воздух} понимании. Длительность, помимо того что она есть нечто внутримировое, – это не время, а поток {Воздух}. Таким образом, время – это не просто поток, а поток “редуцированный” – само течение потока. Но и этого определения для нас недостаточно...» [6].
В заключение приведу имя одного из главных представителей философии Нового времени, Баруха Спинозы {Стрелец, Огонь}. В отношении сути человека Спиноза был лаконичен и полностью соответствовал своей стихии: «В желании выражается сущность человека». А еще Спиноза уверял, что «Страх возникает вследствие бессилия духа».
«Огонь – дух, но не душа», – как бы вступал в полемику с ним представитель Воды, Башляр. Но душа принадлежит другой стихии, стихии Воды.
В словаре стихии Воды реальность отождествляется с душевными качествами. Яркий представитель философии жизни, Вильгельм Дильтей {Скорпион, Вода} писал: «Интересы человечества постоянно обращены в сторону жизни чувств». Каждый из трех знаков Зодиака, относящихся к Воде, характеризуется максимумом одушевленности и эмоциональности. Ключевые слова Водных знаков:
* Рак – я чувствую;
* Скорпион – я творю;
* Рыбы – я верю.
Мир Воды – мир радости и муки, эмоций и настроений, волнений, надежд, страхов и веры. Он так эфемерен, что был вне поля зрения представителей Земли. Например, Гегель {Дева, Земля} утверждал, что «Человек есть не что иное, как ряд его поступков», и «Такой пустоте, как добро ради добра, вообще нет места в живой действительности». Такие утверждения вряд ли совместимы с миром философа Джорджа Беркли {Рыбы, Вода}, который был «убежден в существовании метафизической реальности – духовных субстанций, мыслящих душ. Что же касается “материальных субстанций”, то они, согласно Беркли, существуют только для воспринимающих субъектов, единственно обладающих подлинной реальностью» [6].
Говоря о Воде, особо важно упомянуть проблемы терминологии. Оказывается, что философы следуют моде своего исторического периода не с меньшим энтузиазмом, чем декораторы и стилисты. Когда мы говорим о внутреннем мире человека, о его способности воспринимать себя и свое окружение, словарный запас образов меняется в зависимости от эпохи. Термины часто трансформируются и отражают уровень самосознания общества. Приведу характерную фразу из философского текста: «Говоря об идеях, Беркли имеет в виду чувственные качества – цвет, вкус, запах и пр.» [6]. Вряд ли эти строки проясняют сегодняшнему читателю мнения Беркли {Рыбы, Вода} о различиях между идеями, чувствами или ощущениями.
В прошлом философы использовали слово «чувства» в его материальном или сенсуальном смысле «ощущений». Сегодня оно все чаще относится к сфере душевных состояний (мир воды, эмоций, настроений). В философии важны нюансы. А как понимают философы разницу между словами ум и рассудок, психическое и духовное, воля и желание, чувства и эмоции, интуиция и интеллект? Сколько разновидностей чувств можно описать? Приведу частичный список употребления слово «чувство» на страницах книги Молчанова:
Впечатление туманности, зыбкости и неопределенности во всем, что касается Воды, усиливается словами Башляра {Рак, Вода} о различиях между Огнем и Водой: «С помощью психоанализа … мы пришли к рационалистической позиции по отношению к огню. Честность вынуждает нас признать, что по отношению к воде такой позиции нам занять не удалось» [4].
Но стоит ли удивляться тому, что описание Воды не является строго рационалистичным? Ведь еще Дильтей {Скорпион, Вода} замечал, что «в области душевной жизни факты не могут достичь степени точной определенности».
Немецкий философ Готфрид Лейбниц {Рак, Вода} верил в существование множества субстанций-монад или жизненных начал, подобных неделимым атомам. Лейбниц называл монады «душами, когда у них есть чувство, и духами, когда они наделены разумом» [6]. Он ввел в философию элемент бессмертной души, чем значительно усложнил картину мира. По словам Поля Валери {Скорпион, Вода}, «Человек сложнее, бесконечно сложнее, чем его мысль».
У Дильтея {Скорпион, Вода} картина мира продолжала усложняться, и одухотворенным стало само время. Для него «время имеет различный характер в зависимости от того, что его наполняет». А кто его наполняет? Наполняет его человек – истинный творец культуры [6].
Для того чтобы прочувствовать разницу между Водой и Воздухом в свете ключевых слов Скорпиона «я творю», приведу цитату из Гайденко:
«Время течет по Бергсону {Весы, Воздух}, внутри нас, но не благодаря нам; оно течет в нас так же, как и в любом другом органическом образовании …. У Дильтея {Скорпион, Вода} концепция иная. В его понимании одно из измерений времени, а именно будущее, может существовать лишь для человека» [6].
Поражает, насколько видение времени Дильтея совпадает со стихами С. Я. Маршака {Скорпион, Вода}:
Желание Скорпионов творить столь велико, что у французского философа-спиритуалиста и поэта Жан Мари Гюйо {Скорпион, Вода} даже время наделено этим свойством. Время в его понимании – «это художник» [1]. Каждый момент времени мыслится Гюйо как «живой», а все учение Гюйо воспримется как развернутое значение ключевых слов Скорпиона «я творю».
Представителям Воды не хватает понятий трехмерного пространства Декарта {Овен, Огонь}, чтобы выразить глубину своих чувств, Не потому ли именно знаки Воды стали инициаторами введения многомерных пространств?
Первым философом, предложившим в 1891 году четырехмерное пространство-время, стал Гюйо {Скорпион, Вода}. В физике одним из первых заговорил о четвертой координате пространства, как о мнимой координате времени, нидерландский физик-теоретик Гендрик Лоренц {Рак, Вода}. В математике в 1907 г. немецкий математик Герман Минковский {Рак, Вода} изложил в строгой форме свою концепцию объединения пространства и времени в четырехмерный континуум. Идеи многомерного гиперпространства, служащего моделью для общей теории относительности Эйнштейна {Рыбы, Вода}, были предложены в работах селестиальных близнецов – Германа Вейля и Теодора Калуцы {Скорпион, Вода}. В 1957 году первым теоретиком, предложившим квантовую теорию параллельных миров, стал американский физик Хью Эверетт {Скорпион, Вода}. Его творческое начало не знало границ, и он создал теорию многомирия.
«История – не что иное, как воспроизведение мысли прошлого в сознании историка», – писал философ Робин Коллингвуд {Рыбы, Вода}. Его множественность историй напоминала множественность миров Эверетта.
Стремление оживить, очеловечить холодные и устрашающие миры Земли было характерным и для других философов, рожденных в Рыбах. Французский представитель феноменологии Морис Мерло-Понти {Рыбы, Вода} предлагал ввести антропологические пространства и много внимания уделял потребности людей получить эмоциональное признание. Один из самых известных мыслителей иррационализма Артур Шопенгауэр {Рыбы, Вода} верил, что «В нас существует нечто более мудрое, нежели голова. Именно в важные моменты, в главных шагах своей жизни мы руководствуемся не столько ясным пониманием того, что надо делать, сколько внутренним импульсом, который исходит из самой глубины нашего существа».
Закончу обзор Воды афоризмом французского философа Поля Рикера {Рыбы, Вода}, составленным из ключевых слов его знака Зодиака: «То, во что я верю, это то, с помощью чего я верю, то, что дает мне веру».
Все четыре стихии имеют своих приверженцев. И это естественно. Но что делать, когда идеи, образы, мысли и чувства представителей разных стихий говорят о разном? Что есть время, если
* для Декарта {Огонь} – это некий абстрактный «способ»;
* для Спенсера {Земля} – «последовательность»;
* для Шпенглера {Воздух} – «умонастроение» или «судьба»;
* для Гюйо {Вода} – «художник»?
Чему радоваться в жизни, если по Башляру, «Земная радость – это изобилие и тяжесть; водная радость – это вялость и покой; огненная радость – любовь и желание; воздушная радость – свобода»?
Это многообразие само по себе не вызывало бы проблем, если бы, принимая один вид восприятия, философы не отбрасывали остальные. Проблемы начинаются тогда, когда представители одной стихии пытаются элиминировать или игнорировать взгляды и потребности других стихий. Мы уже видели попытку Шпенглера {Близнецы, Воздух} высмеять принципы Земли или попытку Гегеля {Дева, Земля} отрицать принципы Воды.
В тот момент, когда философы неосознанно отождествляют себя со своими стихиями, их учение становится как бы идеологизированным и начинается борьба между различными направлениями. Зачастую такая борьба напоминает спор двух исследователей, является ли яблоко красным или сочным. Каждый может исступленно отстаивать свою правоту и отрицать оценку противника, не осознавая, что сам предмет спора неуместен. Помочь достигнуть такого осознания могло бы понимание того, что все стихии связаны между собой, и их взаимосвязь напоминает связь магнитных полюсов. Как невозможно механически отделить северный и южный магнитные полюса, так невозможно пренебрегать одними стихиями в пользу других. Множество споров можно было бы избежать, если бы философы осознали это. Это понимал и Эйнштейн {Вода}, когда, критикуя Маха {Воздух}, писал, что его «предубеждение» против атомной теории вытекало из предвзятой философской установки:
«Это – интересный пример того, как философские предубеждения мешают правильной интерпретации фактов даже ученым со смелым мышлением и с тонкой интуицией. Предрассудок, который сохранился и до сих пор, заключается в убеждении, будто факты сами по себе, без свободного теоретического построения, могут и должны привести к научному познанию. Такой самообман возможен только потому, что нелегко осознать, что и те понятия, которые благодаря проверке и длительному употреблению кажутся непосредственно связанными с эмпирическим материалом, на самом деле свободно выбраны».
О том, что взгляды на мир не выбираются нами свободно, а соответствуют личным врожденным свойствам или, по словам Башляра, являются проекциями «смутных движений души», свидетельствует и следующий пример. Взгляды Ньютона {Земля, Козерог} на абсолютное пространство и время шли вразрез с понятиями Декарта, Гюйгенса, Эйлера и Лапласа (все четверо {Овен, Огонь}); не принимались Лейбницем {Рак, Вода}, и отвергались Махом {Водолей, Воздух}. «Окончательно отказываясь от земного восприятия материи, характерного для Ньютона, Мах тем самым создал предпосылки для нового типа “реляционной” онтологии, в которой абстрактное
Мы видим, как раз за разом кипят ярые споры между представителями четырех стихий. На этом фоне интересен опыт двух представителей Воздушного знака Весов – французского философа Альфреда Фуллье и одного из отцов квантовой физики Нильса Бора. Оба были верны девизу своего знака «я уравновешиваю, я примиряю». В своей эклектичной метафизике Фуллье пытался при помощи «метода примирения» объединить в единое целое разнородные и на первый взгляд непримиримые между собой философские направления. Его метод перекликается с принципом дополнительности Нильса Бора, наводящим мосты между видимыми противоречиями классической и квантовой механики. По Бору, для полного описания квантово-механических явлений необходимо применять два взаимоисключающих набора классических понятий, совокупность которых даёт полную информацию об этих явлениях как о целостных.
Хочется надеяться, что рано или поздно человечество научится принимать богатство разнообразнейших метафор и распознавать в них музыку сфер. Живая роль воображения и сердца, как вожатого, ведущего человека по жизни, позволит философам распознать способы иерархичного проявления стихий, и принять, что доминирующая стихия никогда не станет единственной. Человеку приходится учиться вписываться в полифоническую музыку мира, в которой попеременно звучат различные аккорды стихий.
Что же касается времени. Предлагаю ввести «обобщенное время», определенное как «способ упорядочивания событий в процессы, и/или сопоставления между собой фаз различных процессов» [2]. Как яблоко может быть красным и сочным, так и «обобщенное время» может проявляться по-разному на различных уровнях нашего мировосприятия: как «способ» на уровне Огня, как «упорядочивание» на уровне Земли, как «сопоставления» на уровне Воздуха и как «процессы» на уровне Воды.
Дильтей {Скорпитн, Вода} более всего ценил возможность «вчувствоваться в чужие душевные состояния». Однако ни Ньютон, ни Бор, ни вся физика не занимались чувствами.
Историки поражались кардинальным переменам в философской мысли, произошедшим в ХХ веке. В период 1885 – 1900 гг. родилась плеяда философов и ученых, отказавшихся от устаревших парадигм. Наука перешла от вещественных чисел к квантовым операторам, от классической физики к квантовой. Понятия пространства и времени изменились. В философии произошло «превращение жизни в альфу и омегу философского мышления» [6].
В книге
Оказалось, что в период каждого часа Феникса рождались поколения творческих личностей, разрушающих прежние устои и творящих новые парадигмы. Особенно резкие перемены происходили в те часы Феникса, которые сопровождались переходом соединения Нептуна-Плутона в следующий знак Зодиака. Такие переходы знаменовалась зарождением «новой формации» человека:
* В 3600 г. до н. э., в первом году Феникса в Овне {Огонь} зародился новый тип «исторического» человека, развившего письменность.
* В 1071 г. до н. э., в первом году Феникса в Тельце {Земля}, на историческую сцену выходят реальные земные люди, сменившие мифических богов.
* В 1398 г., в первом году Феникса в Близнецах {Воздух} зародился «рациональный» человек нового времени – гуманист и естествоиспытатель.
* Первый час Феникса в Раке {Вода} ожидается приблизительно через 2000 лет. На протяжении грядущих 2000 лет мы будем утолять жажду познания, совершенствовать мышление и коммуникацию. К началу первого часа Феникса в Раке мы вплотную сможем подойти к переходу от «мыслящего человека» к «чувствующему» человечеству.
Вода – живая или мертвая, орошающая или застойная. Какой она будет для нас на протяжении грядущих двух тысячелетий? Похоже, что прежде, чем ответить на этот вопрос нам предстоит осмыслить необходимость стать людьми чувствующими.
Эпиграфом к книге
Отмечу, что у философа Воздуха Шпенглера одним из синонимов к слову «время» было слово «судьба». Философ Воды Коллингвуд предлагает нам при помощи чувств Воды выйти за рамки материального мира Земли, приподнять духовную вуаль Огня и разглядеть за ней принципы нашей Воздушной судьбы. Быть может, к первому году Феникса в Раке подобный синтез станет естественным образом мировосприятия человечества.
1. Овен – «Я есть, я существую». Первый Огненный знак начала начал. В человека вдыхается дух, жизненный импульс и индивидуальное сознание. Представители: Декарт, Гуссерль, Гоббс.
Афоризм: Гуссерль: «Небытие есть лишь одна из модальностей бытия вообще».
2. Телец – «У меня есть, я обладаю». Человек проводит инспекцию имеющихся в его распоряжении объектов. Представители: Кант, Юм. Фихте, Спенсер, Маркс, Виндельбанд, Витгенштейн.
Афоризм: Маркс: «Сердце человека – удивительная вещь, особенно если человек носит сердце в своем кошельке».
3. Близнецы – «Я мыслю». Оглядевшись в мире вещей, человек начинает нарекать всему имена. Представители: Паскаль, Сартр, Шпенглер.
Афоризм: Паскаль: «Все достоинство человека в мысли».
4. Рак – «Я чувствую». На этой стадии появляются сопереживания с другими людьми. Способность эмпатии и сочувствия. Представители: Лейбниц, Жан Жак Руссо, Герман Хакен, Жан-Люк Марион, Герман Коген.
Афоризм: Руссо: «В чувстве заключается суть и смысл жизни».
5. Лев – «Я хочу». Это второй огненный знак. Человек осознает, что помимо него существуют другие люди и народы. Он учится соизмерять свои желания с желаниями других. Представители: Вундт, Юнг, Кассирер, Шелер, Поппер.
Афоризм: Поппер: «Никакой разумный довод не может оказать разумное влияние на человека, который не желает разумно относиться к этому доводу».
6. Дева – «Я анализирую, я упорядочиваю». Второй знак Земли. Человек начинает анализировать все: от песчинки до атома, от планет до недр вулканов. Представители: Локк, Гете, Гердер, Гегель, Мак-Таггарт, Пирс.
Афоризм: Гердер: «Человек сотворен, чтобы искать порядок».
7. Весы – «Я взвешиваю». Проанализировав все имеющееся в его распоряжении, человек учится выстраивать взаимоотношения с собой и с миром. Представители: Хайдеггер, Бергсон, Арендт, Минто, Фуко, Фуллье, Больцано, Рейхенбах, Дьюи, Штайн.
Афоризм: Ницше: «Во сне, в последнем, утреннем сне стоял я сегодня на высокой скале – по ту сторону мира, держал весы и взвешивал мир».
8. Скорпион – «Я творю». Уравновесив все вокруг, человек чувствует необходимость самому стать творцом своего мира. Представители: Дильтей, Камю, Гюйо, Валери.
Афоризм: Камю: «Если душа существует, неверно было бы думать, что она дается нам уже сотворенной. Она творится на земле, в течение всей жизни. Сама жизнь – не что иное, как эти долгие и мучительные роды».
9. Стрелец – «Я вникаю в суть». Это третий знак Огня. Человек ищет скрытые духовные истины. Представители: Cпиноза, Мен де Биран, Ойген, Субири, Блейк, Энгельс.
Афоризм: Субири: «Мы оставляем в скобках весь реальный мир как таковой».
10. Козерог – «Я использую». На этом этапе задача человека использовать накопленный им опыт, чтобы управлять сложными структурами. Представители: Кеплер, Ньютон, Брентано, Джеймс, Рейнах, Эддингтон.
Афоризм: Ньютон: «Если я видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов».
11. Водолей – «Я знаю». Новый мир выстроен. Теперь необходимо выстроить логический свод его законов. Представители: Мах, Шеллинг, Гадамер, Пфендер, Уайтхед, Бэкон.
Афоризм: Уайтхед: «Человечество ищет символ, чтобы выразить себя».
12. Рыбы – «Я верю». Жизненный цикл подходит к концу. Новый мир сотворен и осознан (словами Уайтхеда) как «сообщество организмов». Настал решающий этап – приобретение им души. Представители: Беркли, Коперник, Галилей, Шопенгауэр, Эйнштейн, Мерло-Понти, Коллингвуд, Вальденфельс, Вернадский, Поль Рикер.
Афоризм: Вернадский: «Разве можно работать на пользу человеческую сухой, заснувшей душой... Разве можно узнать и понять, когда спит чувство, когда не волнуется сердце, когда нет каких-то чудных, каких-то неуловимых фантазий. Говорят, одним разумом можно все постигнуть. Не верьте, не верьте!»
1. Молчанов В.
3. I. M. Hickey,
4. Башляр Г.
5. Левин Э. Селестиальные близнецы. – М: Амрита-Русь, 2006..
6. Гайденко П.
7. Левин Э. Часы Феникса. – Иерусалим: Млечный Путь, 2013.
Довольно часто приходится слышать, что сейчас в науке не делают эпохальных открытий, а только наносят глянец на уже известную картину мироздания. Когда открыли пульсары? Почти полвека назад. А спираль ДНК? Еще раньше. Радиоактивность, Х-лучи, элементарные частицы, антибиотики, суперсимметрия, полимеры, реликтовое излучение… Это и многое другое было открыто в ХХ веке. Но и на век XXI остались великие открытия, а то, что их многие не считают великими, – подождем, время все расставит на свои места. И о недавнем открытии гравитационных волн будут лет через пятьдесят говорить, как об одном из самых значительных открытий в истории человечества.
Открытия бывают двух видов: неожиданные и предсказанные. Полной неожиданностью стало в свое время открытие радиоактивности. Реликтовое излучение тоже было обнаружено неожиданно, но вполне могло быть предсказано – тогдашняя теория Большого взрыва вполне это позволяла. И пульсары открыли неожиданно, хотя предсказано открытие нейтронных звезд было за тридцать лет, но – предсказано и забыто.
Открытие гравитационных волн было предсказано сто лет назад. О том, что такие волны должны существовать, впервые сказано в общей теории относительности. Но обнаружить волны тяготения в наблюдениях или эксперименте никому не удавалось. Физики были уверены, что когда-нибудь это получится. Однако шли годы, десятилетия…
Открытие, доказавшее правильность самой великой теории в физике, было сделано 21 сентября 2015 года, но сообщили о нем только 11 февраля 2016 года. Несколько месяцев ученые самым тщательным образом проверяли и перепроверяли наблюдения и, лишь полностью убедившись, что ошибок нет, опубликовали результаты.
Интернет полон многочисленными рассказами о том, что такое гравитационные волны, почему их открытие так важно для науки, как эти волны были открыты. Одна из наиболее полных публикаций – на сайте «Элементы» (http://elementy.ru/), где всегда можно найти популярное и интересное описание новейших научных достижений. Об открытии гравитационных волн рассказывает научный журналист Игорь Иванов:http://elementy.ru/novosti_nauki/432691/Gravitatsionnye_volny_otkryty.
«Теории гравитации можно придумывать разные. Все они будут одинаково хорошо описывать наш мир, пока мы ограничиваемся одним-единственным ее проявлением – ньютоновским законом всемирного тяготения. Но существуют и другие, более тонкие гравитационные эффекты, которые были экспериментально проверены на масштабах Солнечной системы, и они указывают на одну конкретную теорию – общую теорию относительности (ОТО). http://elementy.ru/novosti_nauki/432628/Stoletie_OTO_ili_Yubiley_Pervoy_noyabrskoy_revolyutsii
ОТО – это не просто набор формул, это принципиальный взгляд на суть гравитации. Если в обычной физике пространство служит лишь фоном, вместилищем для физических явлений, то в ОТО оно само становится явлением, динамической величиной, которая меняется в согласии с законами ОТО. Эти искажения пространства-времени относительно ровного фона – или, на языке геометрии, искажения метрики пространства-времени – и ощущаются как гравитация. Говоря кратко, ОТО вскрывает геометрическое происхождение сил тяготения.
У ОТО есть важнейшее предсказание: гравитационные волны. Это искажения пространства-времени, которые способны «оторваться от источника» и, самоподдерживаясь, улететь прочь. Это гравитация сама по себе, ничья, своя собственная. Альберт Эйнштейн окончательно сформулировал ОТО в 1915 году и почти сразу понял, что полученные им уравнения допускают существование таких волн.
Как и для всякой честной теории, такое четкое предсказание ОТО должно быть проверено экспериментально. Излучать гравитационные волны могут любые движущиеся тела: и планеты, и брошенный вверх камень, и взмах руки. Проблема, однако, в том, что гравитационное взаимодействие столь слабое, что никакие экспериментальные установки не способны заметить излучение гравитационных волн от обычных «излучателей».
Чтобы «погнать» мощную волну, нужно очень сильно исказить пространство-время. Идеальный вариант – две черные дыры, вращающиеся друг вокруг друга в тесном танце, на расстоянии порядка их гравитационного радиуса. Искажения метрики будут столь сильными, что заметная часть энергии этой пары будет излучаться в гравитационные волны. Теряя энергию, пара будет сближаться, кружась всё быстрее, искажая метрику все сильнее и порождая еще более сильные гравитационные волны, пока наконец не произойдет кардинальная перестройка всего гравитационного поля этой пары и две черных дыры не сольются в одну.
Рис. 1. Тесная пара черных дыр за мгновение до слияния. Изображение с сайта ligo.org
http://www.ligo.org/science/GW-GW2.php
Такое слияние черных дыр – взрыв грандиозной мощности, но только уходит вся эта излученная энергия не в свет, не в частицы, а в колебания пространства. Излученная энергия составит заметную часть от исходной массы черных дыр, и выплеснется это излучение за доли секунды».
Как же обнаружить гравитационные волны? Самыми перспективными оказались детекторы, в которых отслеживается расстояние между двумя не связанными друг с другом, независимо подвешенными телами, например, двумя зеркалами. Из-за колебания пространства, вызванного гравитационной волной, расстояние между зеркалами будет то чуть больше, то чуть меньше. Чем больше длина плеча, тем большее абсолютное смещение вызовет гравитационная волна заданной амплитуды. Эти колебания сможет почувствовать лазерный луч, бегающий между зеркалами. Такая схема способна регистрировать колебания в широком диапазоне частот, от 10 герц до 10 килогерц, и это именно тот интервал, в котором будут излучать сливающиеся пары нейтронных звезд или черных дыр звездных масс».
Современная реализация этой идеи на основе интерферометра Майкельсона выглядит следующим образом. В двух длинных, длиной в несколько километров, перпендикулярных друг другу вакуумных камерах подвешиваются зеркала. На входе в установку лазерный луч расщепляется, идет по обеим камерам, отражается от зеркал, возвращается обратно и вновь соединяется в полупрозрачном зеркале. Добротность оптической системы исключительно высока, поэтому лазерный луч не просто проходит один раз туда-обратно, а задерживается в этом оптическом резонаторе надолго. В «спокойном» состоянии длины подобраны так, чтобы два луча после воссоединения гасили друг друга в направлении датчика, и тогда фотодетектор оказывается в полной тени. Но стоит лишь зеркалам под действием гравитационных волн сместиться на микроскопическое расстояние, как компенсация двух лучей станет неполной и фотодетектор уловит свет. И чем сильнее смещение, тем более яркий свет увидит фотодатчик.
Слова «микроскопическое смещение» даже близко не передают всей тонкости эффекта. Смещение зеркал на длину волны света, то есть микрон, заметить проще простого даже без каких-либо ухищрений. Но при длине плеча 4 км это отвечает колебаниям пространства-времени с амплитудой 10-10. Заметить смещение зеркал на диаметр атома тоже не представляет проблем – достаточно запустить лазерный луч, который пробежит туда-сюда тысячи раз и получит нужный набег фазы. Но и это дает от силы 10-14. А нам нужно спуститься по шкале смещений еще в миллионы раз, то есть научиться регистрировать сдвиг зеркала даже не на один атом, а на тысячные доли атомного ядра!
На пути к этой поистине поразительной технологии физикам пришлось преодолевать множество трудностей. В гонке за гравитационными волнами участвовал целый список стран; но лидерами являются две лаборатории — американский проект LIGO иhttps://www.ligo.caltech.edu/ итальянский детектор Virgo http://www.virgo-gw.eu/ .
LIGO включает в себя два одинаковых детектора, расположенных в Ханфорде (штат Вашингтон) и в Ливингстоне (штат Луизиана) и разнесенных друг от друга на 3000 км. Наличие двух установок важно сразу по двум причинам. Во-первых, сигнал будет считаться зарегистрированным, только если его увидят оба детектора одновременно. А во-вторых, по разности прихода гравитационно-волнового всплеска на две установки – а она может достигать 10 миллисекунд – можно примерно определить, из какой части неба этот сигнал пришел.
Рис. 2. Гравитационно-волновой детектор в Ханфорде – один из двух детекторов обсерватории LIGO.
http://www.nature.com/news/the-hundred-year-quest-for-gravitational-waves-in-pictures-1.19340
Создание гравитационной обсерватории LIGO было инициативой трех ученых из Массачусетского технологического института (MIT) и из Калифорнийского технологического института (Калтеха). Это Райнер Вайсс, который реализовал идею интерферометрического гравитационно-волнового детектора, Рональд Дривер, добившийся достаточной для регистрации стабильности лазерного света, и Кип Торн, теоретик-вдохновитель проекта, ныне хорошо известный широкой публике в качестве научного консультанта фильма «Интерстеллар».
Хотя первоначальный импульс проекту задали США, обсерватория LIGO является по-настоящему международным проектом. В него вложились, финансово и интеллектуально, 15 стран, и членами коллаборации числятся свыше тысячи человек. Важную роль в реализации проекта сыграли советские и российские физики. С самого начала активное участие в реализации проекта LIGO принимала группа Владимира Брагинского из МГУ, а позже к коллаборации присоединился и Институт прикладной физики из Нижнего Новгорода.
Коллаборация LIGO не ограничилась одной лишь констатацией факта регистрации гравитационных волн, но и провела первый анализ того, какие это наблюдение имеет последствия для астрофизики. Авторы оценили, с какой частотой происходят слияния массивных черных дыр. Получилось как минимум одно слияние в кубическом гигапарсеке за год, что сходится с предсказаниями наиболее оптимистичных в этом отношении моделей.
Открытие нового явления после десятилетий поисков – это не завершение, а лишь начало нового раздела физики. Конечно, регистрация гравитационных волн от слияния двух черных дыр важна сама по себе. Это прямое доказательство и существования черных дыр, и существования двойных черных дыр, и реальности гравитационных волн, и, если говорить вообще, доказательство правильности геометрического подхода к гравитации, на котором базируется ОТО. Но для физиков не менее ценно то, что гравитационно-волновая астрономия становится новым инструментом исследований, позволяет изучать то, что раньше было недоступно.
Во-первых, это новый способ рассматривать Вселенную и изучать космические катаклизмы. Для гравитационных волн нет препятствий, они без проблем проходят вообще сквозь все во Вселенной. Они самодостаточны: их профиль несет информацию о породившем их процессе. Наконец, если один грандиозный взрыв породит и оптический, и нейтринный, и гравитационный всплеск, то можно попытаться поймать все их, сопоставить друг с другом и разобраться в недоступных ранее деталях, что же там произошло. Уметь ловить и сравнивать такие разные сигналы от одного события – главная цель всесигнальной астрономии.
http://elementy.ru/novosti_nauki/432626/Neytrinnaya_astrofizika_delaet_pervye_shagi
Когда детекторы гравитационных волн станут еще более чувствительными, они смогут регистрировать дрожание пространства-времени не в сам момент слияния, а за несколько секунд до него. Они автоматически пошлют свой сигнал-предупреждение в общую сеть наблюдательных станций, и астрофизические спутники-телескопы, вычислив координаты предполагаемого слияния, успеют за эти секунды повернуться в нужном направлении и начать съемку неба до начала оптического всплеска.
Во-вторых, гравитационно-волновой всплеск позволит узнать новое про нейтронные звезды. Слияние нейтронных звезд – это фактически самый последний и самый экстремальный эксперимент над нейтронными звездами, который природа может поставить для нас, а нам как зрителям останется только наблюдать результаты. Наблюдательные последствия такого слияния могут быть разнообразными, и, набрав их статистику, мы сможем лучше понимать поведение нейтронных звезд в таких экзотических условиях.
В-третьих, регистрация всплеска, пришедшего от сверхновой, и сопоставление его с оптическими наблюдениями позволит наконец-то разобраться в деталях, что же там происходит внутри, в самом начале коллапса. Сейчас у физиков по-прежнему остаются сложности с численным моделированием этого процесса.
В-четвертых, у физиков, занимающихся теорией гравитации, появляется вожделенная «лаборатория» по изучению эффектов сильной гравитации. До сих пор все эффекты ОТО, которые мы могли непосредственно наблюдать, относились к гравитации в слабых полях. О том, что происходит в условиях сильной гравитации, когда искажения пространства-времени начинают сильно взаимодействовать сами с собой, мы могли догадываться лишь по косвенным проявлениям, через оптический отголосок космических катастроф.
В-пятых, появляется новая возможность для проверки экзотических теорий гравитации.
Задача обнаружения реликтовых гравитационных волн, которые стали следствием событий, произошедших сразу после зарождения Вселенной, на порядок сложнее, чем детекция сигнала от такого большого и катастрофического события, как слияние черных дыр{15}. Однако в конце концов эта задача будет решена, что позволит совершить значительный шаг в изучении истории Вселенной.
Гравитационные волны не поглощаются веществом, и это позволит «увидеть», что происходило во Вселенной в самые первые мгновения после Большого взрыва. Задача эта, конечно, гораздо более сложна, и открытие реликтовых гравитационных волн – дело не завтрашнего дня. Несомненно, однако, что достаточно чувствительные приборы будут созданы, а реликтовые гравитационные волны обнаружены, что позволит «просеять» космологические теории и отделить те, которые не соответствуют полученным данным.
Одна из тайн Вселенной, в разгадке которой может помочь нынешнее открытие, касается загадочного темного вещества, которое, по расчетам, должно вместе с темной энергией составлять большую часть состава Вселенной, но при сегодняшнем уровне развития технологий не может быть обнаружено. Темное вещество чрезвычайно слабо взаимодействует с обычным, не излучает и не поглощает свет, и потому его чрезвычайно трудно (если вообще возможно) обнаружить обычными астрофизическими методами. Но темное вещество имеет массу и подчиняется закону всемирного тяготения (и, разумеется, законам общей теории относительности). Темное вещество, как и обычное, способно излучать гравитационные волны, и потому именно гравитационно-волновая астрофизика даст возможность изучить недоступные ранее для наблюдений объекты Вселенной. А ведь темного вещества во Вселенной в шесть раз больше, чем вещества обычного!
***
Русская служба ВВС опубликовала интересный комментарий профессора физики Университетского колледжа Лондона Рубена Саакяна (http://www.bbc.com/russian/science/2016/02/160212_5floor_gravitational_waves_discovery ):
«Один из очень принципиальных моментов этого открытия – это то, что мы впервые получили способ изучать, наверное, самые интересные объекты в нашей Вселенной – черные дыры. У нас по большому счету не было серьезного инструментария, чтобы смотреть на эти самые интересные объекты, которые нам могут много чего еще рассказать, в том числе о возможности путешествия во времени, в параллельной Вселенной и прочее. Это совершенно сумасшедшие объекты – черные дыры, но изучать их очень трудно. Гравитационные волны дают нам такую возможность.
Мы надеемся, что со временем гравитационные волны станут нашим стандартным инструментарием, и мы сумеем заглянуть внутрь черных дыр. Другого способа, скорее всего, нет. То, что мы сейчас сумели зарегистрировать, дает нам надежду, что у нас будет способ заглянуть в эту воронку.
Есть очень популярная теория, что наша Вселенная – это одна из многих, многих, многих вселенных. В этих моделях черные дыры могут быть тем самым тоннелем, который позволяет путешествовать от одной вселенной к другой.
Это кажется научной фантастикой, но на самом деле это вполне возможно: мы сумеем на эти вещи начинать не то что отвечать, но, по крайней мере, заглядывать туда. В этом плане объявление о регистрации гравитационных волн для меня лично более даже важно – не очередное подтверждение теории относительности, что, конечно, очень важно, а тот инструментарий, который новое открытие нам дает для изучения этих объектов…
Когда свет из далекой звезды доходит до нас, до Земли, проходя мимо очень массивного объекта, такого как, например, черная дыра, он искривляется. Искривление можно посчитать с помощью уравнений общей теории относительности. Мы получили сейчас еще одно подтверждение, что эти уравнения действительно можно использовать. Связь, безусловно, есть.
Любое фундаментальное естественно-научное открытие приводило нас к технологическим прорывам. Примеров можно сколько угодно. Когда Эйнштейн написал свое уравнение специальной теории относительности о замедлении времени и прочем, практического применения не было видно никакого. Не прошло и ста лет, как оно появляется.
Другой пример – это Фарадей, который показывал свои опыты электромагнитной индукции в середине XIX века. Когда его спросили, зачем это нужно, он сказал, это ни зачем не нужно, это фундаментальная наука. Сейчас любой наш двигатель, электромотор работает на этом принципе.
Есть две вещи. Есть сами гравитационные волны. Может быть, мы научимся сквозь черные дыры в другую Вселенную переходить. Есть технология, которая развивается для того, чтобы их зарегистрировать, допустим, лазеры, которые были использованы. Это, конечно, может использоваться в ближайшем времени».
Перспективы гравитационно-волновой астрономии – самые воодушевляющие. Сейчас завершился лишь первый, самый короткий наблюдательный сеанс детектора LIGO, и уже за это короткое время был пойман четкий сигнал. По мере увеличения чувствительности детекторов и расширения доступной для гравитационно-волновых наблюдений части Вселенной, количество зарегистрированных событий будет расти лавинообразно.
В конце 2016 года в игру вступит обновленная итальянская лаборатория Virgo. У нее чувствительность чуть поменьше, чем у LIGO, но за счет метода триангуляции тройка разнесенных в пространстве детекторов позволит намного лучше восстанавливать положение источников на небесной сфере. Если сейчас, с двумя детекторами, область локализации достигает сотен квадратных градусов, то три детектора позволят уменьшить ее до десятков. Кроме того, в Японии сейчас строится аналогичная гравитационно-волновая антенна KAGRA, которая начнет работу через два-три года, а в Индии в 2022 году планируется запустить детектор LIGO-India. В результате спустя несколько лет будет работать и регулярно регистрировать сигналы целая сеть гравитационно-волновых детекторов.
Рис. 3. Сеть нынешних и будущих гравитационно-волновых детекторов. Изображение с пресс-конферении 11 февраля.
Поиском новых источников гравитационных волн занялись ученые многих стран. Об этом сообщило РИА Новости http://ria.ru/space/20160217/1376086384.html#ixzz41IykYVQJ .
Китай будет изучать гравитационные волны вместе с Европейским космическим агентством (ESA). Как заявил член академии наук Китая У Юэлян, академия подготовила проект по изучению гравитационных волн, получивший название «Тайцзи». По его словам, план проекта будет завершен позднее в этом году. «Гравитационные волны можно разделить на три типа в соответствии с их частотой. Низкочастотные гравитационные волны могут иметь больше источников, чем остальные два типа… Но эти источники еще предстоит обнаружить, и мы к этому стремимся», – сказал он.
Проект китайских ученых включает два этапа. Первый: совместное участие в проекте eLISA (Laser Interferometer Space Antenna) Европейского космического агентства. Второй: запуск группы спутников, которые должны подтвердить информацию, если ее удастся получить в рамках eLISA.
Как сказал китайский физик Ху Вэньжуй, eLISA сможет проводить больше исследований гравитационных волн, чем LIGO, так как исследования будут проводиться в космосе, а не с Земли. eLISA подразумевает размещение в космическом пространстве трех спутников, которые образуют треугольник и станут обмениваться между собой лазерными лучами.
Открытие гравитационных волн не было единственным важным открытием 2015 года. Другое интересное достижение тоже связано с теорией тяготения. О нем рассказывает научный журналист Марат Мусин на сайте «Элементы».
«В 2014 году в далекой галактике была обнаружена сверхновая, свет от которой дошел до нас через так называемую гравитационную линзу
http://nature.web.ru/db/msg.html?mid=1157494
(в роли линзы выступило скопление галактик), которая учетверила изображение звезды, преобразовав его в «крест Эйнштейна». Расчеты, основанные на моделях распределения массы в скоплении и на Общей теории относительности, предсказали, что часть света взорвавшейся звезды, отклонившись под действием гравитации, достигнет Земли примерно через год. Ученые уже знали, когда и где ждать нового появления этой сверхновой, и их предсказания подтвердились с впечатляющей точностью.
10 ноября 2014 года телескоп «Хаббл» зарегистрировал сверхновую, которая взорвалась 9,3 миллиарда лет назад. По пути к нам свет от нее прошел через крупное скопление галактик MACS J1149.5+2223 и был усилен и искажен из-за эффекта гравитационного линзирования: отклонения света под действием гравитации массивных тел. Линзой послужила самая большая из галактик скопления, и по счастливой случайности она породила сразу четыре изображения этой сверхновой. Такое явление называют крестом Эйнштейна.
Гравитационные линзы, подобно кривым зеркалам, могут создавать весьма причудливые изображения далеких источников: двойные, тройные, четверные изображения, арки, кольца и даже двойные кольца.
Рис. 4. Фрагмент обзора скопления галактик MACS J1149.5+2223, полученный телескопом «Хаббл» в конце 2014 года. Большим кружком обозначено место, на котором 11 декабря 2015 года появилось предсказанное изображение сверхновой Рефсдаля. Маленькими кружками обведены изображения этой сверхновой, обнаруженные в 2014 году.
Это первый крест Эйнштейна, образованный сверхновой (классический крест Эйнштейна был получен от квазара). Астрономы давно надеялись на появление такой сверхновой, потому что множественные изображения объекта, который по космическим меркам быстро меняет свою яркость, позволяют очень точно определить, как обычное вещество (пыль, газ, звезды) и темное вещество распределены по скоплению.
Сверхновая получила свое название в честь норвежского астрофизика Шура Рефсдаля, который занимался изучением гравитационного линзирования. Спустя всего две недели после обнаружения сверхновой Рефсдаля японский ученый Масамуне Огури опубликовал статью, в которой предсказывал повторное появление сверхновой примерно через год. Его расчеты показали, что в конце 2015 года на небе должно возникнуть еще одно изображение этой сверхновой. Огури также вычислил, что самый первый свет от сверхновой Рефсдаля должен был дойти до нас еще в 1997 году (то есть всего нам должно было быть видно шесть ее изображений: одно, самое раннее, в 1997 году, четыре в 2014 году и одно в 2015-м). К сожалению, ни один телескоп, который мог бы зафиксировать первое появление сверхновой, не вел тогда наблюдений в этой области неба, и это предсказание Огури осталось неподтвержденным.
Таким образом, ученым представился уникальный шанс проверить свое понимание строения скоплений галактик, точность определения космологических констант и то, насколько хорошо ОТО описывает нашу Вселенную. После коррекции первоначального предсказания Огури был уточнен временной интервал: сверхновая Рефсдаля должна была снова появиться между 30 октября и концом декабря 2015 годв.
С конца октября телескоп «Хаббл» периодически делал снимки этого участка неба, пока наконец 11 декабря 2015 года не была зарегистрирована вспышка. Нет сомнений в том, что новое изображение сверхновой Рефсдаля, зарегистрированное 11 декабря, также будет тщательно изучено и позволит не только еще лучше понять распределение масс в конкретном скоплении галактик, но и уточнить модели, по которым это распределение рассчитывается. На основании полученных данных уже начата работа по пересмотру моделей. Но это уточнение деталей, а в целом успешное предсказание повторного появления сверхновой в указанное время в указанном месте еще раз подтверждает, что вся совокупность теорий, моделей и методов современной астрофизики действительно работает. Символично, что этим триумфом астрофизической мысли отмечен год столетия Общей теории относительности».
Оставьте ваши письмена,
навеки вынеся в их заголовок,
что Бог Един. Он без начала и конца
и не потерпит недомолвок.
Смутьянов ждет страдание и страх,
не может в этом быть сомненья.
А как зовется он – Христос или Аллах,
то не имеет ни малейшего значенья.
Он простирается над вашею Землей
огромной дланью безначального ученья,
и это он обрек на непокой
влекущего друг к другу тяготенья
лишь для того, чтобы в один
Великий миг,
отбросив все, что мило и знакомо,
предстать пред Ним, запечатлев Тот лик
в сердцах своих, уйдя навек из дома,
вернуться к звездам, встав на
Млечный Путь,
открыв глаза на космоса глубины,
но прежде постараться знание вернуть
другим, что смотрят боязно
Татьяна Адаменко (род. 1987, Днепропетровск). Окончила Медицинскую Академию, работает врачом лабораторной диагностики. Публиковалась в журналах «Реальность фантастики», «Меридиан», «Транзит».
Ольга Бэйс (род. 1951, Харьков). По профессии и призванию – учитель. По первому образованию – математик, по второму – филолог. Сейчас живет в Израиле. Любимый жанр – детектив.
Михаэль Варцбергер фон Хохберг. Современный израильский автор.
Владимир Гольдштейн (род. 1965, Днепропетровск). Работал программистом, затем рекламистом. В начале 90-х переехал в США. Публиковался в русскоязычной периодике Чикаго и в Интернете. В 2015 издал в США книжку «Первоапрельский велосипед», куда вошли избранные рассказы, пьесы, притчи и стихи.
Таня Гринфельд (род. 1961, Тбилиси). С 1965 по 1996 проживала в Баку. Автор стихотворных циклов «Дневная звезда», «Золотой запас» и др. По профессии художник. С 1996 года живет в Израиле. Автор поэтических сборников «Квест» и «Предполагаемая переписка» и сборника рассказов «Эскиз».
Максим Дегтярев. Родился в Санкт-Петербурге, живет и работает в Москве. Окончил мехмат МГУ, работает программистом в компании, занимающейся созданием «полнометражных» компьютерных игр. Специализируется в жанре фантастического детектива. Печатался в журналах «Полдень. XXI век», «Звездная дорога».
Вадим Заварухин (род. 1961). Живет в Челябинске. Окончил политехнический институт, работал инженером-конструктором. Занимался разнообразной самодеятельностью: авторская песня, рок-н-ролл, театр пантомимы и пр. В 90-х организовал свое рекламное агентство. Стихи публиковал в своем «Живом Журнале». Нигде более не публиковался.
Гермини Темплтон Каванах (псевдоним), урожденная Гермини Аллен МакГибни (1861, Лонгфорд, Ирландия – 1933, Чикаго). Занималась литературным творчеством. В 1903 переехала в США. Наиболее известна благодаря сборнику рассказов «Дарби О’Гилл и Добрый Народ» (1903). Для творчества Каванах характерно широкое использование фольклорного и этнографического материала Ирландии конца XIX – начала XX веков.
Александр Крамер. Родился в Харькове. По образованию инженер. Публиковался в литературных периодических изданиях разных стран, в том числе в Германии (где живет сейчас), России, Украине, США и Канаде.
Виталий Кривонос, псевдоним Виталия Киринчука (род. 1984, Днепропетровск). Окончил Днепропетровский национальный университет им. Олеся Гончара (специальность «Журналистика»). Публиковался в журналах «УФО», «Бористен», «Січеслав», «Дніпро» и др. Автор романа «Край твоих предков» и переводов с английского, немецкого, древнеисландского и других языков. Работает в жанрах исторической прозы и фэнтези.
Юрий Лебедев (род. 1949, Москва). Кандидат технических наук, доцент. Автор книг «Неоднозначное мироздание» (2000) и «Многоликое мироздание» (2010), где обсуждаются проблемы существования Мультиверса и его восприятия человеком в связи с многомировой интерпретацией квантовой физики Эверетта. Автор статей в журналах «Наука и жизнь», «Знание-сила» и др.
Элизабета Левин. Физик, выпускница хайфского Техниона, доктор наук, изучает проблемы времени, одновременности и закономерности исторических процессов. Автор книг: «Селестиальные близнецы», «Часы Феникса», «Пространство-время в высокоразвитых биологических системах», ряда научно-популярных статей.
Михаил Максаков (псевдоним). Родился на Украине. Военный журналист, автор двух сборников стихов. Переводчик с английского, польского, чешского, словацкого и украинского. Сатирические рассказы и переводы публиковались в журналах «Новый мир», «Москва» и др.
Елена Наильевна (род. 1979, Самара). Там же и проживает. Подборка стихов опубликована в журнале «Юность» (2015). Автор книги «Под облаками»(2013), победитель Большого литературного конкурса портала Стихи.ру; топ 32 в открытом туре Кубок Балтии; лауреат Международного литературного фестиваля «Петербургские мосты» (2015).
Юрий Нестеренко (род. 1972, Москва). Выпускник МИФИ. В настоящее время занимается больше литературой, чем программированием. Ведущий автор мультимедийных журналов об играх «SBG Magazine» и «GEM». Неоднократный лауреат Всероссийского Пушкинского молодежного конкурса поэзии. Автор многих стихов, прозы (преимущественно научной фантастики) и юмористических произведений.
Полина Олехнович. Родилась и выросла в Санкт-Петербурге, живет в городе Ржеве. Работала директором кафе, воспитателем детского сада, администратором в сети кофеен, ведущим специалистом в Следственном комитете, репетитором английского и инженером-экологом. Написала два фантастических романа, повесть «Борщевик» и несколько рассказов.
Давид Сеглевич, псевдоним Алекса Рудкевича (род. 1950, Урал). Кандидат технических наук. Работал в НИИ атомных реакторов (Ульяновск), НИИ управляющих систем (Пермь), Институте Вейцмана (Реховот). Сейчас живет в Канаде. Публиковался в русскоязычной прессе Торонто, газете APIA, литературных альманахах. Автор сборника рассказов, стихов и очерков «Смена веков».
Вадим Смоляк (род. 1965, Ленинград). Окончил Ленинградский Государственный институт Культуры им. Н. К. Крупской. Пишет стихи для детей и взрослых, рассказики и сценарии для анимационных фильмов. Публикации в петербургских журналах «Вокзал» и «Царскосельская Лира».
Анна Степанская (псевдоним). Репатриировалась в Израиль из Украины в 1992 году. По профессии педагог, автор многих статей по вопросам педагогики и возрастной психологии, печатавшихся в израильских и зарубежных изданиях. Рассказы печатались в израильской периодике. Повесть «Плут» – в литературном альманахе «Слова» (Чикаго – Москва).
Виктор Уайтчерч (1868 – 1933). Священник англиканской церкви и автор множества рассказов, в том числе на криминальные темы. Окончил теологический колледж в Чичестере. Занимал различные церковные должности – от викария до епископа. Самые известные детективы Уайтчерча – о расследованиях Торпа Хайзелла, которого автор намеренно сделал как можно менее похожим на Шерлока Холмса.
Кэтрин Хиллмэн (псевдоним). По образованию инженер-металлург, работает в Металлургической академии, занимается редактированием и переводами научно-технической литературы и пособий для студентов. Хобби – история Древнего Мира и коллекционирование морских (океанических) раковин.
Дмитрий Чистяков (род. 1971, Ленинград). Живет в Санкт-Петербурге. Окончил медицинское училище, служил сержантом-контрактником, работал на «Скорой» – обычной и психиатрической. Сменил много профессий. Любит социальную фантастику с оттенком хоррора; в интернете можно найти под ником «Алексей Гарин».
Татьяна Шеина (род. 1980, Минск). По профессии генетик. Секретарь секции поэзии Белорусского литературного союза «Полоцкая ветвь», член Конгресса литераторов Украины, член МСПС. Лауреат литературной премии «Славянские традиции», ряда поэтических конкурсов и фестивалей. Стихи публиковались в Беларуси, России, Украине, Германии, Финляндии, США. Автор поэтических сборников «Шестеренки иллюзий» (2013), «Ведьминское» (2015).
Леонид Шифман (род. 1950, Ленинград). С 1990 года проживает в Израиле. По образованию программист. По мировоззрению не совсем. В прошлом веке умирал от скуки, работая программистом. В этом веке умирает со смеху, вспоминая прошлый век. А когда не вспоминает, что-нибудь выдумывает. Так рождаются рассказы.
Александра Юргенева. В 2002 г. окончила Литературный институт им. А. М. Горького (факультет прозы, мастерская С. Есина). Работала редактором в программе «Афиша» канала Москва-24, в издательство «Аякс-Пресс»; в бригаде золотильщиков на реставрационных работах в Большом театре. Есть ряд научных публикаций. Творческие публикации – в газетах «Сокол», «Молодежная газета», журналах «Кукумбер», «Егорушка» и др. В настоящее время живет в Тель-Авиве.
Вара – староиспанская мера длины, примерно 83 см.
Полулежащий Чак-Мооль был, строго говоря, чем-то вроде полубога.
Саял – титул военачальника, который часто занимал высокую должность и в правящей иерархии.
Мильпа – открытый участок, засаженный сельскохозяйственными культурами: маисом, бобами, авокадо.
Косумель – остров в 19 километрах от побережья полуострова Юкатан.
Бальче – опьяняющий напиток, готовится из древесной коры, настоянной на медовом растворе.
Это единственные дошедшие до нас (в пересказе, разумеется) слова Герреро.
Дословно: тело – могила, философское изречение, означающее, что душа человека заключена в его теле, как в могиле.
Ленинградский электротехнический институт.
Плазмогены – гены, расположенные в ДНК хлоропластов, митохондрий и других внеядерных элементов клетки. (Прим. переводчика).
Слив-на-Мон – гора на юго-востоке Ирландии в графстве Типперэри (ирл. Sliabh na mBan, «Холм женщин»).
В оригинале «Wirra! Wirra!»: традиционное ирландское междометие, обозначающее крайнюю досаду, этимологически – от гэльского «a Muire!», «Мария!», т. е. Дева Мария.
В оригинале alannah: возможно, от ирландского аlainn – «прекрасный», «благородный», «породистый».
Старым Ником (в оригинале «Ould Nick») или Старым Гарри на островах иносказательно называли дьявола.
Если гравитационные волны от массивных тел были предсказаны сто лет назад, то о реликтовых гравитационных волнах впервые заговорили в семидесятых годах ХХ века. Первой научной публикацией на эту тему была работа советского физика Л. П. Грищука (1974 год), но первое упоминание о неизбежном в будущем открытии реликтовых гравитационных волн было в статье П. Р. Амнуэля (1970), опубликованной в журнале «Знание – сила».