Велосипед стоял, прислоненный к стене, только не слева от лестницы, а справа, под окном. Видимо, Марго переставила. Дидро думал, что при виде собственности Мельяр взволнуется. Огорчится, что руль свернут, и придется тащить велосипед в мастерскую, но Мельяр бросил на машину равнодушный взгляд, зафиксировав ее присутствие, и спросил:

– Куда?

– Направо, – показал Дидро на дверь, которая вела в гостиную. Там, конечно, было набросано всякого хлама, но, с точки зрения комиссара, проводившего в гостиной большую часть дня, и Марго, время от времени ставившей на место забытые братом предметы, все здесь было в порядке и готово к приему гостей. Дорнье сел на короткий, двое едва поместятся, диван, смахнув на пол десяток дисков с яркими обложками, и принялся, не скрывая интереса, осматриваться. Мельяр остановился, переступив порог, и оглянулся, будто хотел запомнить путь к отступлению.

– У окна вам будет удобнее, – предложил Дидро, показав на кресло-качалку, куда сам не садился лет десять, но всегда усаживал гостей, на которых хотел смотреть сверху вниз, сидя в своем любимом компьютерном кресле с просиженным сиденьем и высокой спинкой.

Мельяр прошел через комнату с таким видом, будто опасался, что из-под стола или из-за стеклянного шкафа с красивым, но основательно побитым, севрским фарфором на него выпрыгнет зверь или наемный убийца. Сел в кресло осторожно, придержав его руками, чтобы оно не начало раскачиваться, и застыл в неудобной позе.

– Я вас оставлю на пару минут, – сказал Дидро. – Переговорю с Марго насчет ужина. А вы пока…

Не договорив фразы, он вышел и тихо прикрыл дверь. Рядом было окно, скрытое со стороны гостиной непомерно разросшимся фикусом. Отсюда был прекрасно слышен любой звук, и комиссар замер. Не то чтобы он рассчитывал услышать признания (хотя не исключал и этого), но хотел знать, как связаны друг с другом его гости, и станут ли они выяснять отношения, оставшись вдвоем. Дорнье, видимо, искал в Париже именно Мельяра, а тот, в свою очередь, вряд ли случайно оказался перед домом комиссара в этот день и час.

Ничего, однако, в гостиной не происходило – во всяком случае, на слух. Кто-то – скорее всего, Дорнье – перелистывал книгу, судя по шелесту страниц. Постояв минуту, Дидро собрался было тихо отойти, но в это время кто-то кашлянул, и голос Дорнье произнес:

– Зря вы свою статью опубликовали в «Записках Аристо». Только понизили градус обсуждения и тем самым умножили зло.

Мельяр ничего не ответил, и в гостиной опять стало тихо. Постояв еще минуту и не услышав больше ни звука (даже страницы шелестеть перестали), Дидро поднялся в комнату сестры. Спустившись минут через пять, он первым делом проверил замок – почему-то ему пришло в голову, что он забыл запереть входную дверь, и гости тихо смылись. С дверью все оказалось в порядке, да и дверь в гостиную была прикрыта так, как Дидро ее оставил – никто и не подумал выйти. Ну и славно, продолжим разговор. Дидро, впрочем, впервые в своей полицейской практике, понятия не имел, как именно начатый разговор продолжить, особенно, если учесть слова о каких-то «Записках Аристо» и умножении зла. Газеты или журнала с таким названием Дидро не знал, хотя и считал себя знатоком печатного мира. Он познакомился с множеством парижских и региональных изданий, когда незадолго до выхода на пенсию занимался делом карикатуристов из «Седьмого округа» – паршивой газетенки, кичившейся своим правом, пользуясь свободой слова, печатать гадкие, но, в принципе, неподсудные статейки.

– Ужин будет через полчаса, – сказал Дидро, войдя в гостиную и застав обоих «задержанных» в тех же позах, в каких оставил. – А пока, если не возражаете, я хотел бы задать вопрос, который просится, достаточно на вас посмотреть.

– Конечно, – усмехнулся Дорнье, а Мельяр дернулся, будто получив пощечину. – Вы имеете в виду проблему пяти сигма?

Брови Мельяра поползли вверх.

– И об этом тоже, – кивнул Дидро. – Кстати, вы сказали, что теперь пазл сложился и вы точно знаете, что произошло тем летом в пещере.

– Я помню, что сказал, – вздохнул Дорнье, – но вам-то, господин дивизионный комиссар, элементы пазла неизвестны, и картинку нужно складывать с самого начала, иначе вы не поймете.

– Поэтому начать придется с определения добра и зла, – прикрывая зевок, тихо произнес Мельяр.

– А если без демагогии? – вздохнул Дидро.

– Это не демагогия! – вскинулся Мельяр.

– Каково быть одновременно жертвой и убийцей? – Дидро повернулся к Дорнье. – Ведь это вас убили в пещере?

– Да, – буркнул Дорнье и закашлялся.

– И вас тоже? – Вопрос к Мельяру.

Реакции не последовало.

– Рассказывайте, – вздохнул Дидро, – только, пожалуйста, кто-нибудь один. Как это получилось и, главное, зачем.

Мельяр опять скуклился и закрыл глаза.

– Он знает – почему, – произнес Дорнье. – Но, думаю, понятия не имеет, зачем. Потому он меня и искал…

– Не вы его?

Дорнье пропустил вопрос мимо ушей.

– Прошу вас, больше не перебивайте, комиссар, – продолжал он. – Я сам только сегодня, увидев его, – кивок в сторону Мельяра, – и его велосипед, правильно – как мне кажется – сложил все элементы этого ужасного пазла.

Мельяр приподнял брови, сумев это сделать, не открывая глаз.

– Видите ли, господин дивизионный комиссар…

– Я в отставке, Дорнье, и просил вас…

– Да, хорошо. Видите ли, Дидро, ключами к этому делу служат две вроде бы никак не связанные друг с другом вещи: наши недавние эксперименты по бесконтактным наблюдениям, так называемой квантовой магии, и принципиальное отличие добра от зла. На самом деле это очень даже взаимосвязано, поскольку и то, и другое является следствием одних и тех же квантовых законов.

Дидро ограничился поднятием бровей, и ему удалось это сделать более выразительно, чем Мельяру.

– Два месяца назад, – продолжал Дорнье, – я увидел в газете вашу фотографию, она показалась мне знакомой. Сначала я подумал, что видел вас раньше в какой-то газете, но в памяти что-то зашевелилось. Вы наверняка представляете, как такое бывает. Я заставлял себя об этом не думать, нашел статью, которую искал, вернулся к мыслям о квантовых запутанностях и наблюдениям ненаблюдаемых явлений, но то и дело вспоминал о фотографии: где и когда я вас видел? Более того, я постепенно, хотя и сопротивлялся этой мысли, начал понимать, что вы сыграли в моей жизни очень важную роль. Когнитивный диссонанс, как сейчас говорят, заключался в том, что я не мог вспомнить, какую именно роль вы в моей жизни сыграли, когда и где. Это раздражало, это противоречило здравому смыслу, я продолжал об этом думать, лежа в постели, и в переходном состоянии, когда плохо воспринимаешь реальность и не отличаешь ее от начавшегося уже сна, кое-что вспомнил. Мгновенно проснулся и вспомнил еще больше. Видимо, в памяти существовал триггер, спусковой механизм, нужно было мысленно до него добраться, и остальные воспоминания обрушились лавиной. Я вспомнил лето шестьдесят седьмого, и как мы, студенты, отправились путешествовать в Альпы, собираясь провести эксперимент по выживанию в темноте. Вспомнил лица сокурсников, но прекрасно помнил, да и как мог забыть, ведь это был очень важный год в моей жизни, что все лето шестьдесят седьмого провел в библиотеке Сорбонны и в своем закутке в кабинете профессора Семильяна, моего научного руководителя! Он поставил мне стол напротив своего и разрешил пользоваться доской, хотел, чтобы я все время был у него на виду. Мы обсуждали каждую приходившую кому-то из нас в голову идею, сразу записывали формулы или пытались обосновать гипотезу уже известными уравнениями. Пытались дополнить стандартную теорию элементарных частиц, если вам что-то говорит это название. Осенью мы отправили в «Журнал теоретической физики» совместную статью, которая, впрочем, прошла почти незамеченной, хотя несколько ссылок на нее все же было в серьезных журналах, даже в «Nature». Я никак не мог в то лето находиться в Альпах, но к утру следующего дня вспомнил, чем наш поход закончился. Тогда я впал в ступор и решил, что у меня галлюцинации, хотя прекрасно понимал, что галлюцинации – это то, что психически больной человек будто бы видит прямо сейчас, а вовсе не что-то, о чем вспоминаешь, будто о когда-то случившемся. Я прочитал все, что нашел о галлюцинациях, ложной памяти, памяти вообще. Прочел, что ложная память может возникнуть под влиянием гипноза, электрического воздействия или, наконец, при механическом поражении участка мозга. Но я не подвергался гипнозу, не участвовал в медицинских экспериментах, с головой все у меня было в порядке, но воспоминания всплывали, и я узнавал их.

Дидро нетерпеливо зашевелился, и Дорнье сказал:

– Да, я подхожу… Понимаете, в пещеру на три недели пошел я. Пещеру, как договаривались, завалили камнем, несколько часов я там бродил, привыкая к обстановке, заново запоминая где что лежит. Одно дело – запоминать при свете и совсем другое – искать в полной темноте. В общем, к вечеру (мне казалось, что к вечеру, а на самом деле могла быть и глубокая ночь) я вымотался и лег спать. Тогда это и случилось.

– Это?

– Я почувствовал чье-то присутствие. Дыхание. Шаги. Приподнялся на локте… ужасный удар по голове… очень больно… будто развалился череп… и все. Следующее, что помню: надо мной склонился мужчина. Я вспомнил: это же комиссар, которого я видел на фотографии! Только моложе лет на тридцать. На лице выражение, будто вас заставляют смотреть на что-то очень противное. Не хочется, но вы должны… Слышу, вы у кого-то спрашиваете: «Он ведь давно умер?» И кто-то отвечает: «Не меньше двух недель».

– Леру, – пробормотал Дидро.

– Черт возьми! – взорвался он. – Вы не можете этого помнить! Чушь! Понселя похоронили, точно вам говорю, я был на похоронах. Приезжала женщина из Лиона, не мать точно, родственница…

– Тетя Жанна, – вставил Дорнье, – она давно умерла, в восьмидесятом.

– Послушайте, Дорнье! Что вы мне хотите доказать? Вы зомби? Восставший из могилы мертвец с зашитым животом и без внутренностей?

Мельяр хихикнул в своем кресле, но глаз не раскрыл, сидел, слушал.

– Кто вы, Дорнье? – задал Дидро глупый, но единственно правильный в сложившейся ситуации вопрос.

– Чтобы это понять, я и приехал в Париж, – спокойно отозвался Дорнье.

– Ну-ну. И поняли?

– Я же вам сказал: последний элемент пазла встал на место, когда этот… мм… господин, – Дорнье кивнул в сторону мирно дремавшего Мельяра, – влепился в столб перед вашим домом.

Дидро глянул на часы – через пять минут появится Марго и объявит, что ужин на столе.

– Говорите, – потребовал он, – только быстрее.

– Вы меня все время перебиваете! – возмутился Дорнье. – Черт возьми, разве я сказал, что все происходило со мной? Вы меня внимательно слушаете? Я сказал, что в памяти начали проявляться воспоминания о том, чего, как я точно знал, со мной происходить не могло просто потому, что в то лето я никуда из Парижа не отлучался, да и в следующее тоже: сдавал экзамены, защищал дипломную работу по уточнениям стандартной модели, это был расчет взаимодействия лептонов с нарушением СР-симметрии, и, бога ради, не делайте вид, будто понимаете, что это такое! Не был я в Альпах, и это легко проверить по документам в Сорбонне: числа, когда я сдавал зачеты, библиотечные записи выдачи книг, там все отмечено.

– И похороны свои вы тоже вспомнили? – поинтересовался Дидро, стараясь скрыть иронию.

– Нет. Вспомнил полицейского – вас, смотревшего на меня, вспомнил слова… я уже сказал… Потом не то чтобы провал в памяти: время от времени всплывает обрывок воспоминания, держится секунду и пропадает. Бесполезно хвататься за карандаш или бежать к компьютеру. Забыл, только ощущение осталось. Как сон – просыпаясь, все помнишь, а через минуту знаешь только, что снилось что-то…

Дверь приоткрылась, входить Марго не стала, сказала с порога:

– Мишель, ужин на столе. Скажи гостям, что…

Она не договорила, взгляд ее остановился на Дорнье, поднявшемся с места и тоже рассматривавшем Марго во все глаза.

– Господи… – пробормотала она.

– Маргарита, – прошептал Дорнье, комиссар только по движению губ и «расслышал» имя.

– Сколько лет…

– Тридцать шесть. И еще четыре месяца, восемь дней и шестнадцать часов.

– Ты всегда хорошо считал.

– Черт возьми! – Дидро поднялся слишком резко, правую ногу свела судорога, и он рухнул в кресло, едва не закричав от боли. – Что это значит, Марго? Ты с ним знакома?

– Это же Поль! Мы с ним… Господи, я имею в виду…

– Ты вспомнила, – участливо произнес Дорнье. – Ты только что вспомнила.

– Да, но…

– Этого с тобой не было, – усмехнулся физик.

– Нет, но…

Мельяр, о котором все забыли, встал, потянулся, поморщился – колено, видимо, все же давало о себе знать – и сказал, поставив жирную запятую в недоговоренных фразах и недопонятых воспоминаниях:

– Поужинаем? Вы как хотите, а я проголодался. И давайте не будем за едой говорить о делах. Ни о физике, ни о криминалистике. Марго, ты ведь и меня вспомнила?

Марго перевела на него взгляд, покачала головой, но через секунду в ее взгляде появилось узнавание, она поджала губы, в глазах промелькнул испуг.

– Только тебя здесь не хватало, – сказала она.

Мельяр хмыкнул:

– Это верно. Ты не представляешь, насколько твоя фраза адекватно отражает ситуацию.

– Ты знаешь их обоих? – Дидро не мог найти иных слов и повторял одно и то же: – Ты их знаешь, Марго? Откуда? Ты с ними знакома?

– Помолчи, Мишель, – сказала Марго, и брат замолчал. Дома он привык подчиняться, и даже сейчас ему показалось естественным: Марго знает что говорит, хотя то, что она произносит, не лезет ни в какие ворота, противоречит здравому смыслу и законам природы.

– К столу! – призвала Марго, и трое мужчин двинулись за ней гуськом: Дорнье, Мельяр, и замыкал шествие Дидро, находившийся если не в полном ступоре от услышанного, то в состоянии, когда он не способен был задавать вопросы, потому что понятия не имел – впервые за десятки лет полицейской практики, – какие вопросы можно задать человеку, утверждавшему, что видел комиссара… тогда новоиспеченного курсант-лейтенанта… будучи в состоянии… э-э… трупа. Которого через пару дней закопали и надпись написали. Господи, боже мой…

– Времени у меня было мало, – объявила Марго, войдя в столовую, где стол был накрыт на четверых. – Поэтому не обессудьте, почти все – из полуфабрикатов.

Сели – Марго между Дорнье (справа) и Мельярем (слева), брат – напротив. Дидро старался по взгляду сестры понять, что с ней происходит, но Марго ни разу на него не посмотрела, даже когда он нарочно опрокинул солонку и принялся пальцем соскребать соль со скатерти.

Дидро подумал, что еда (куриный шницель, запеченный картофель в пряном соусе и салат из помидоров и огурцов) не полезет в рот, но, к собственному удивлению, съел все, что Марго положила на тарелку. Ел, не поднимая взгляда, хотя и знал, что «эти трое» сейчас, когда он не смотрит, взглядами, жестами, иными легкими движениями обмениваются какой-то информацией, может, даже закодированной, что было – Дидро понимал и это – полнейшей чушью. Марго не могла знать ни Дорнье, ни Мельяра. То лето она провела в Монпелье у подруги детства. Звали ее… Ах, неважно. Весной она родила, муж от нее сбежал с какой-то вертихвосткой из местного варьете, и Марго отправилась к подруге, иначе та пропала бы без помощи. Не могла она быть в Альпах, у нее алиби. Какое алиби, о чем он вообще думает?

– Мишель, – услышал он голос сестры, – помоги, пожалуйста, отнести посуду. А вы, господа, спуститесь в гостиную, кофе будем пить там.

Дорнье и Мельяр церемонно передали ему свои тарелки, будто официанту, и Дидро стопкой понес посуду на кухню, выложил в мойку, едва не разбив, удостоился гневного взгляда Марго, хотел спросить ее… Но не спросил, и они молча спустились в гостиную. Дорнье с Мельяром, похоже, за время их отсутствия тоже ни словом не перемолвились, будто соблюдали неписанную договоренность. Мельяр сидел, как и прежде, в кресле-качалке, Дорнье – на диванчике. Дидро развернул компьютерное кресло, чтобы видеть обоих, а Марго придвинула к журнальному столику стоявший в углу пуфик.

Сели, и Марго с братом обменялись взглядами. Дидро – недоуменным и вопросительным. Марго – успокаивающим и требовавшим доверия. Ладно.

– Когда я вспомнила, – тихо произнесла Марго, – то подумала, что вспомнишь и ты. А ты не…

– Это и меня поразило, – вставил Дорнье. – Для меня пазл сложился, а для господина дивизионного комиссара – нет.

– Так, – сказал Дидро. – Говорить будете по очереди. Сначала вы, Дорнье. Потом вы, – он ткнул пальцем в сторону погруженного в себя Мельяра. – Марго последняя, с тобой особый разговор.

Давно он не разговаривал с сестрой таким тоном. Может, вообще никогда. Но сейчас она была ему не сестрой, а… Подозреваемой? В чем? Неважно. Марго стала другой, и говорить с ней он должен иначе.

Марго поднялась и, демонстративно поставив пуфик на место в углу, вышла из комнаты. Дорнье тоже встал и отошел к окну. Стоял, смотрел на улицу – должно быть, не хотел встречаться с комиссаром взглядами. Мельяр сидел в прежней расслабленной позе, закрыв глаза, будто что-то внутри себя рассматривал – внимательно и сосредоточенно.

– Память – штука плохо изученная, – заговорил Дорнье, уткнувшись лбом в оконное стекло, и звук его голоса странным образом не столько отражался, сколько рассеивался. Дидро казалось, что он слышит эхо из разных углов комнаты, это раздражало, но он так и не решился попросить физика вернуться, сесть и говорить, как на допросе: глядя в глаза следователю. – В мозгу, говорят, память распределена по различным участкам, поэтому обычно вспоминаешь не то, что хочешь. А то, что хочешь вспомнить, ускользает, не поддается. Но тут другое. Я прекрасно помнил все, что со мной происходило летом шестьдесят седьмого и потом, когда я начал работать сначала в лаборатории у Лимайера, а потом в ЦЕРНе. Прекрасно помнил (как это можно забыть?), как в семьдесят первом женился на Орлине Бар. Через год у нас родился сын. А еще через два года мы развелись, Орлина ревновала меня к работе, типично женская глупость… В общем, она уехала из Франции, и с тех пор я ничего не слышал ни о ней, ни о сыне. Когда я начал вспоминать то, чего со мной быть не могло, то решил – кто бы не решил на моем месте? – что схожу с ума. Мозг будто сам с собой разговаривает и рассказывает самому себе истории, никогда не происходившие. Всплывают воспоминания, думаешь: такого со мной не было, хотя и могло. Тогда я и решил найти вас, господин дивизионный комиссар. Мне хотелось встречи неформальной. Я хотел, чтобы вы сами заговорили о той истории. Надеялся, что, начав вспоминать, вы поможете мне разобраться, а я смогу понять, что происходит.

– Какая чушь, – пробормотал Дидро, а Мельяр хихикнул, поперхнулся и отчаянно закашлялся.

– Извините, – пробубнил он, откашлявшись. – Чушь, говорите? Слушайте, слушайте дальше! Поль еще ничего не сказал о декогеренции, о добре и зле. И о Христе скажите, Поль, не забудьте!

Он сложил руки на груди, закрыл глаза и опять погрузился в сон – даже начал тихо, но явственно храпеть. Нарочно, – подумал Дидро. Ну и ладно, дойдет и до тебя очередь. Он с холодом в груди вспомнил, что потом очередь дойдет до Марго, и тогда…

– Почему вторая память появилась именно у меня? – сказал Дорнье, обернувшись. – Почему после двух не связанных событий: эксперимента по квантовой магии и вашей фотографии в газете? Наш интерферометр позволил…

– Оставьте физику в покое! – прикрикнул Дидро. – Вы утверждаете, что вас убили? И его тоже? Кто убил?

– Я, конечно, – поморщился Дорнье.

Мельяр хмыкнул и пробормотал что-то неразборчивое.

– Что вы сказали? – переспросил Дидро.

Мельяр открыл один глаз, буркнул «Я, кто еще?» и смежил веки.

Дидро демонстративно положил телефон на подлокотник кресла. Чтобы позвонить дежурному в комиссариат, нужно нажать и удерживать кнопку 4, на ней Дидро и держал палец. Будет ли у него возможность говорить – вот вопрос. Крикнуть «помогите!», впрочем, он успеет, а дежурный сообразит отправить наряд незамедлительно.

– Тут все – физика и только физика, – сказал Дорнье, проследив за манипуляциями Дидро с телефоном. – Декогеренция суперпозиции. Шредингеровские коты, постучавшие в стенку ящика.

«Если позвонить дежурному, – подумал Дидро, – и попытаться задержать Дорнье до приезда патруля, будет ли Мельяр, что бы он собой ни представлял, на моей стороне? Кому поможет – мне или Дорнье?»

Дидро досчитал до двенадцати и произнес:

– Физика, значит? И никакой логики? Вернемся, в таком случае, к обычному порядку. Я задаю вопрос, вы отвечаете – именно на тот вопрос, который я задаю, как бы вам ни хотелось поговорить о другом. Понятно?

– Так я вроде… Хорошо. Понятно. Спрашивайте.

– Меня интересует только убийство Понселя. Мотив, способ, подозреваемый, доказательства. Никаких абстрактных рассуждений. И если на вопрос можно ответить «да» или «нет», так и отвечайте: «да» или «нет».

Дорнье кивнул.

– Вы были знакомы с убитым?

Дорнье дернулся и ошарашено посмотрел на комиссара, но тут же отвел взгляд.

– Да.

– Когда вы с ним познакомились?

– Двадцать седьмого марта тысяча девятьсот сорок третьего года.

– Какого… Повторите!

– Двадцать седьмого марта тысяча девятьсот сорок третьего года.

– Дорнье, у меня хорошая память, и я к тому же освежил кое-какие даты, пролистав дело в архиве. Дата, которую вы назвали, – день рождения покойного.

– Естественно.

– А вы еще спросите, – подал неожиданно голос Мельяр, – когда родился…

– Помолчите! Вы знали Понселя со дня его рождения? Когда вы родились?

– Двадцать седьмого марта тысяча девятьсот сорок третьего года.

– В один день? Любопытно. – Комиссар махнул рукой на Мельяра, подававшего какие-то знаки. Вопрос вертелся у Дидро на губах, но задать его мешало ощущение ожидаемого краха всего, на чем строилось его мировоззрение. Вопрос был единственно возможным и полностью бессмысленным.

– Хорошо. – Дидро облизал пересохшие губы. – Учитывая те пять сигма… Такие совпадения… Вы были братьями-близнецами?

Мельяр хмыкнул и всплеснул руками, давая понять, что поражен тупостью полицейского. Ему весь пазл сложили, а он…

– Мы не братья, – коротко отозвался Дорнье.

– Вы знакомы с общего дня рождения. У вас одни и те же отличительные признаки. Я повторяю вопрос: он был вашим братом?

– Я же сказал: нет! Он…

– Отвечайте только на вопросы! Вы знаете, кто его убил?

– Теперь знаю.

– Кто?

– Я вам уже сказал.

– О, Христос! – пробормотал Мельяр.

– Вы не могли этого сделать. У вас алиби.

– Да, ну и что?

– Вы умеете раздваиваться? – Вопрос вырвался непроизвольно, Дидро не собирался ни шутить с физиком, ни иронизировать, он знал, что ответ не будет соответствовать истине, много раз встречался с приемом, когда подозреваемый запутывал следствие. Дидро давно научился отделять мух от котлет, ложь от правды. Он хотел задать другой вопрос, но вырвался этот. Вырвался из подсознания, у которого нет логических путей, а чистая интуиция.

– Нет, – сказал Дорнье. – Раздваиваться я не умею, я не Дэвид Копперфильд.

– Вы утверждаете, что убили Понселя. И вы утверждаете, что в то лето не покидали Париж. В каком случае вы лжете?

– Я говорю правду.

– И утверждаете, что не умеете раздваиваться? – Дидро полагал, что в его вопросе звучит ирония или сарказм, но сам расслышал одну лишь великую усталость и желание выставить обоих из дома и никогда их больше не видеть. Но он боялся. Сейчас Дидро полностью отдавал себе в этом отчет. Он боялся остаться наедине с Марго, собственной сестрой, давно ставшей его вторым «я». Прежде, чем говорить с ней, он должен был сложить пазл.

– Нет, конечно, не умею. Я не…

– Я уже слышал, вы не Копперфильд.

– И даже не Гудини.

– Вы использовали какую-то аппаратуру? Изобретение, помогающее вам убить на расстоянии?

– Господин дивизионный комиссар, вы задаете не те вопросы!

– А вы, хоть и физик, не можете ответить.

– Чтобы правильно ответить, – подал голос Мельяр, – нужно сначала объяснить разницу между добром и злом в физическом, а не в этическом смысле.

– Мы не на философском диспуте! Кто убил Понселя?

– Я, – пожал плечами Мельяр.

– Я, – отрезал Дорнье.

– Я, – услышал Дидро, обернулся, и сердце его ухнуло: в двери стояла Марго. В руках она держала поднос, на котором стояли четыре чашки с дымившимся кофе, и комиссар подумал, что никто, лучше нее, кофе готовить не умеет. Почему он подумал об этом, а не о том, что три человека, в том числе его любимая сестра, несут совершеннейшую чушь? Марго-то уж точно.

– Марго, – устало произнес комиссар. – Ты слышала наш разговор? Вопрос точно слышала, я только не понимаю, почему ты выгораживаешь кого-то из них. Они все запутали донельзя, ты-то зачем в это встреваешь?

Марго поставила поднос на журнальный столик, отошла к окну и встала рядом с Дорнье. Физик обернулся и взял Марго за руку. «Нет! – подумал Дидро. – Только я могу держать тебя за руку, только я!»

– Мишель, – сказала Марго, – пока я готовила кофе, все вспомнила.

– Сложила пазл? – саркастически заметил Дидро. Он достаточно знал сестру, чтобы понять: она говорит правду. И Мельяр говорит правду. И Дорнье говорит чистую правду.

– В общем, да, сложила, – произнесла Марго, глядя не на брата, а на Дорнье, который в ответ улыбнулся, кивнул и пожал плечами.

Господи, и она туда же.

– Дорнье убил Понселя. Мельяр убил Понселя. Ты… Ах! Понсель наверняка тоже кого-то убил.

Сейчас он услышит сказку. Только в сказке трое волшебников (двое злых и одна, безусловно, добрая) могли, находясь в разных городах, убить четвертого, который убил сам себя.

– Естественно, – тягучим голосом произнес Мельяр, будто прочитав мысли Дидро.

– Время идет, – добавил он, – и все может плохо кончиться. Очень плохо.

– О чем вы?

– Кто-то здесь умрет. Сегодня. Скоро. Впрочем, ладно. Молчу.

– Это угроза? – спросил Дидро.

Мельяр покачал головой и погрузился в привычное раздумье.

С Дидро происходило странное. Слова Мельяра произвели на него гипнотическое действие. Голова стала тяжелой, глаза захотели закрыться, Дидро подумал, что придется поддерживать веки пальцами, и эта мысль ввергла его в никогда не испытанное состояние.

Он прекрасно понимал, что сидит в кресле, ладони на подлокотниках, палец на кнопке мобильника, голова опирается на подголовник. В то же время он находился на плато перед пещерой, был прохладный, но ясный летний день.

Он смотрел в глубину пещеры. Еще не вошел, но знал, что должен войти первым и никого не впускать, пока все не осмотрит, хотя студенты уже входили и натоптали, и что-то наверняка трогали. Он не вспомнил эти свои мысли – он снова их подумал. Не воспоминание это было, а реальность, в которую он вернулся, странным образом ощущая и тепло подлокотников, и прохладу утреннего воздуха. Он увидел движение внутри пещеры – и это точно была не воспоминание, потому что ТОГДА ничто в темноте не двигалось. В пещере находилось что-то, к чему он не хотел прикасаться, но к чему его тянуло. Пугало и притягивало, зазывало и отталкивало.

Дидро шагнул. Это оказалось не так-то просто, сидя в кресле: возникло неприятное ощущение, которое он не мог ни определить, ни отогнать. Он крепче ухватился за подлокотники и сделал еще шаг. Пещера звала его, и он шел на зов, зная: то, что он увидит, станет для него не просто шоком, но чем-то более страшным, чем шок, более невероятным, чем призрак отца, явившийся ему однажды в детстве, когда он проснулся ночью от непонятного возбуждения и увидел на фоне светлевшего окна еще более светлый силуэт, в котором не мог не узнать мужчину, у которого он год назад сидел на коленях и слушал страшную и веселую сказку. Призрак исчез спустя пару секунд, а ощущение осталось на всю жизнь и сейчас повторялось.

Там двигалась смерть. Призрак смерти? Или она сама?

Чушь. Но кто-то двигался там, в темноте.

Дидро еще крепче вцепился в подлокотники и включил фонарик, отобравший у темноты лишь мелкие камни у входа. Но движение в глубине прекратилось, а может, из-за светового контраста стало невидимо, затаилось, ждало.

Помедлив, Дидро уперся ногами в пол комнаты, ощущая его неподвижную уверенность, и быстрым шагом (пусть студенты не подумают, что он колеблется) вошел в разверстый зев, будто в пасть левиафана.

Ощущение, которое Дидро так и не смог определить, отпустило его мгновенно. Просто пещера, каких сотни в этих горах. Он подался вперед, обхватил руками колени, отпустив, наконец, подлокотники, которые, как ему показалось, облегченно вздохнули (или это был вздох Дорнье?). Повел лучом фонарика вдоль стен (сухо, хотя в воздухе стояла едва ощутимая сырость), осветил пол (несколько рюкзаков, разложенная салфетка с остатками еды, раскрытый спальник), а чуть дальше… Как и сказали студенты. Тело их товарища лежало на левом боку, рана в затылке хорошо была видна в ярком луче фонарика. Крепкий удар, и камень, которым кто-то нанес рану, должен быть где-то здесь.

Дидро обошел труп, чтобы посмотреть мертвецу в лицо.

Дорнье, да.

Как, сказали студенты, звали их товарища? Понсель?

В движении воздуха, принесшего тление, Дидро ощутил что-то еще. Живое. Человеческое. Знакомое.

Запах парфюма, мужской одеколон, который он терпеть не мог и которым пропах, как ему порой казалось, весь полицейский участок.

Кто-то дышал ему в затылок.

Дидро медленно обернулся, подняв фонарик. Глаза были знакомые. Такие же, только живые. Как у Дорнье, лежавшего на камнях. То есть Понселя. То есть… Да бог с ним, как его зовут, как звали… Он стоял, загородив дорогу к выходу, и спокойно смотрел, как полицейский хватает ртом затхлый, напоенный мертвечиной, воздух.

Камень, которым была нанесена рана, Дорнье держал в правой руке, а левую поднял и прикрыл глаза – то ли от света, то ли от взгляда Дидро.

– Ну вот, – произнес он, почему-то не открывая рта. Голос доносился то ли от стены слева, то ли от нее только отражался, а источник находился справа. Голос будто бродил по пещере и возникал то тут, то там. – Ну вот, пазл у вас сложился, наконец, господин дивизионный комиссар?

«Курсант-лейтенант», – хотел поправить Дидро, но Дорнье, стоявший перед ним, молчал, а тот, что говорил, был прав. Дивизионный комиссар, конечно. Бывший.

– Нет, – буркнул Дидро. – Наоборот. Если я что-то понимал раньше, то теперь…

Правая нога в колене затекла, и он вытянул ноги, туфли шаркнули по паркету, звук был очень тихим, но, отразившись от всех стен – в комнате и в пещере – втек Дидро в уши и застыл.

– Сколько вас, Дорнье? – спросил Дидро, не позволяя голосу звучать напряженно. – Один здесь, второй мертвый в пещере, третий в пещере живой, и я могу его…

Ладони он опять положил на подлокотники, кожа кресла давно потерлась, он ощущал пальцами ее шероховатость, и в то же время (в том же ли месте?) протянул правую руку (фонарик переложил в левую) и коснулся одежды… выше… теплой шеи, подбородка, щеки… Дорнье хмыкнул и отступил назад, сразу пропав из виду, но луч фонарика легко нашел цель, и физик отвел взгляд.

– Потрогали? – насмешливо спросил Дорнье. – Вы решили, что я призрак? Вспоминайте, друг мой.

– Камень! – потребовал Дидро и протянул руку. Или ему показалось, что протянул? Или вспомнил, как протягивал руку за камнем?

– Где можно спрятать лист? – задумчиво произнес Дорнье. – Естественно, в лесу. Я не люблю английскую литературу, но патер Браун был прав. Где можно спрятать камень? Среди других камней.

– Вы не прятали камень среди других камней. Мы здесь все перевернули.

– Когда успели? – удивился Дорнье. – Вы только что вошли. Доктор Леру ждет снаружи вашего разрешения осмотреть тело.

Дидро оглянулся. Дорнье сидел на диванчике, приложив к щекам ладони, пальцы чуть заметно вздрагивали. В обычном состоянии Дидро этого и не заметил бы, он не был мастером отмечать мелкую моторику у подследственных, больше ощущал их состояние, но сейчас пальцы Дорнье его раздражали, мешали сосредоточиться, а еще Мельяр подался вперед и смотрел на комиссара так пристально, будто у него было несколько глаз, и взгляд давил на сознание. Дидро отвернулся, но встретился взглядом с сестрой и подумал, что Марго может… должна… обязана ему помочь. Она понимала что-то, чего не мог понять он. Она поняла, а теперь сидит и смотрит, как в детстве, когда они вдвоем что-то ломали. Марго начинала пялиться на него, взглядом уговаривая взять вину на себя: ты же мальчик, ты старший брат, ты должен…

– Не надо так смотреть, – пробормотал Дидро.

– Мишель, – сказала Марго, – это действительно он.

Дидро поднялся, ощущая неуверенность в движениях. Его заносило, он не мог отделить себя здесь, в комнате, от себя здесь, в пещере, но нужно было сделать всего два шага, и он их сделал, сумев не упасть, хотя нога налетела на камень, и он споткнулся на ровном месте. Дидро склонился над сестрой, она смотрела на него снизу вверх, и его поразило ее спокойствие.

– Ты не можешь знать этого… этих…

Марго подняла правую руку и коснулась указательным пальцем его щеки. Как когда-то. Давно. И не здесь. Он твердо знал, что не здесь, хотя и помнил, как в детстве сестра прикасалась к его щеке, когда хотела чего-то добиться: нежно, осторожно, но в то же время властно. Это было, но он знал, что Марго никогда так не делала – если хотела чего-то, то брала его за руку.

– Помолчи, Марго, – произнес Дорнье, а Мельяр что-то пробурчал под нос. – Он начал вспоминать, не мешай. Он должен сам сложить пазл.

– Сам, – пробормотал Дидро, все глубже погружаясь то ли в глаза Марго, то ли в себя, того, каким он был и каким не был. Ему показалось – это было неприятное ощущение, хотя и быстро прошедшее, – будто он одновременно жив и мертв, здесь и там, тогда и теперь. Мелькнуло воспоминание о когда-то где-то прочитанном – то ли в журнале, то ли в газете. «Кошка Шредингера существует одновременно во всех своих состояниях, она и жива, и мертва, и это физическая реальность, а не ожидание увидеть ее живой или мертвой. Это называется суперпозицией».

– Кошка Шредингера? – Дидро произнес эти слова вслух, хотя они не имели отношения ни к чему, происходившему в этой комнате и в этой пещере.

– Вот! – воскликнул Мельяр, и голос его будто толкнул Дидро в спину, он еще ниже наклонился к Марго и еще глубже заглянул в темную воронку ее взгляда. – Вот! Вы слышали? Дальше, Дидро, дальше, вы на верном пути!

Дидро наклонился слишком сильно и упал перед Марго на колени, но ощущение было таким, будто он поднялся и отступил на шаг.

– Иисус… – бормотал за его спиной Мельяр. – Это точка бифуркации. То есть, одна из множества, но самая важная для человечества. Иисус – как кошка Шредингера, да. Состояние суперпозиции. Добро и зло всегда существовали в суперпозиции, как иначе?

Дидро заставил себя подняться и упасть в кресло, но не мог покинуть пещеру, и не потому, что там был труп и там был живой Дорнье… то есть Понсель… Заныло в затылке. Поднялось давление – признаки были ему знакомы, но он почему-то не был уверен, что болит именно его затылок и именно сейчас.

– Выбор между добром и злом – фундаментальный закон мироздания, а физики – подавно, – растягивая звуки, продолжал Мельяр.

– Нравственный, – поправил Дидро. Добро и зло. Выбор. Нравственный выбор, доверенный Богом человеку.

– Нравственным этот закон стал, потому что в те времена человек не имел представления не только о физике мироздания, но даже о том, что все состоит из атомов.

Звуки рождались в голове Дидро, но быстро умирали, рассеивались, не удерживались в сознании. Он смертельно устал от этого морока, и усталость сделала то, чего не смогло сделать сознание: морок отступил, и пещера, которую он только что видел так же ясно, как обои на стене комнаты, растворилась, как растворяется мир в тумане. Память осталась, куда ж ей было деться, но стала именно памятью, а не реальностью, какой была еще минуту назад.

– Я устал, – сказал Дидро.

– Да-да, – немедленно согласился Мельяр, прервав какую-то длинную фразу. – Все мы устали. Но главное произошло, так что можно расслабиться. Боюсь, впрочем, что ненадолго.

– Кофе остыл, и пить его невозможно. Я приготовлю тосты, – сказала Марго и, не глядя на брата, встала и пошла из комнаты.

– Когда электрон выбирает один результат взаимодействия из множества возможных, это чисто физический выбор реальности, верно? – бормотал Мельяр, неизвестно к кому обращаясь. – Нравственность тут ни при чем. А между тем именно это есть первичный, не замутненный привходящими идеями, онтологический выбор…

– Ах, оставьте! – дернул плечом Дорнье. – Редукционизм, доведенный до абсурда, вот что это! Ну, полетит электрон влево или вправо. И что? Вправо – это добро, это хорошо, а влево – дурно? А если под углом в тридцать два градуса? Тогда как? Частично хорошо, а частично плохо?

– Частично хорошо, частично плохо, – повторил Мельяр. – В том-то и дело. Помните… Впрочем, может, и не помните. Ваши коллеги драли глотки, обсуждая, где заканчивается квантовый мир и начинается классический. Два атома – это, конечно, мир квантовых законов. Десять или сто пятьдесят – тоже. А десять миллиардов? Сколько нужно атомов собрать вместе, чтобы система стала вести себя не как квантовый объект, а как классический? Когда камень становится камнем, а не набором атомов?

– Не разводите демагогию, – отрезал Дорнье. – Господин дивизионный комиссар и без ваших рассуждений не может вспомнить, на каком он свете.

– Без этих рассуждений, господин дивизионный комиссар, – Мельяр обращался к Дидро, но это никак не отражалось ни на его мимике, ни на движениях, – вы вспомните только то, что уже вспомнили. Может, вытащите из памяти забытые детали. Скажем, как поспорили в тот первый вечер на плато с доктором Леру. Он утверждал, что яркая звезда над западным горизонтом – Венера, а вы были уверены, что Юпитер.

Дидро вспомнил. Да, поспорили, и довольно яростно – видимо, обоим нужно было выплеснуть накопившуюся за день внутреннюю энергию. Он давно об этом эпизоде забыл, а сейчас будто оказался на плато, метрах в ста от входа в пещеру. Небо после заката еще не потеряло своих цветов – от пылающего оранжевого над горами до густо фиолетового в вышине, – и между небом и землей сверкала ослепительно белая жемчужина. Венера, конечно.

– Венера, конечно, – сказал Дидро.

– Да? – Мельяр широко раскрыл глаза, уставился на комиссара и даже наклонился к нему, заглядывая в лицо. – Венера, говорите? Точно?

– Точ… – начал Дидро. Леру действовал ему на нервы: все время вытирал пальцем только ему видимое пятнышко на правом рукаве около локтя. В конце концов, Дидро не выдержал: «Да хватит вам, сколько можно тереть? Дырку протрете!» Леру отреагировал излишне эмоционально, оба они в тот день были взвинчены, но… черт возьми, в небе действительно сверкала Венера, какой еще Юпитер, инспектор и не знал такой планеты, вечером для него на небе не могло быть ничего, кроме Венеры, потому он и злился, когда доктор, в пику ему приплел какой-то Юпитер.

Но…

Может, действительно…

Скорее даже точно. Почему он вспомнил Венеру? Юпитер это был, никаких сомнений, потому что Венера незадолго до того зашла, покатилась по склону далекой горы и канула в пропасть.

– Ага, – с удовлетворением произнес Мельяр. – Вот и славно.

– Но почему? – сам у себя спросил Дидро. – Я вспомнил тот вечер. Будто это было вчера… Нет, прямо сейчас. Венера. И вдруг, будто сменился кадр: Юпитер. В небе не изменилось ничего, а эмоции, ощущения… Странно: я помню абсолютно точно и то, и другое.

– И третье, и четвертое, и сотое, – подал голос Дорнье. – Вы воображаете, что каждую минуту выбираете будущее – съесть тост, что приготовит Марго, или попросить ее достать бутылку «Наполеона»… Но, кроме того, вы каждое мгновение выбираете, какой вариант из хранящихся в вашей памяти извлечь и вспомнить.

– Да ну? – Дидро не скрывал сарказма. – Я помню, сейчас вспомнил: допрашивал я как-то Плуэна, был в восьмидесятые годы известный в определенных кругах мерзавец, рэкетом занимался, взяли его на жареном, все доказательства у меня, я его спрашиваю, будет он и дальше отпираться или подпишет, а он, это меня тогда поразило, взял бумагу, посмотрел на свет и…

Дидро запнулся, удивленно хмыкнул, бросил на Дорнье взгляд, полный недоумения, губы его шевелились, будто он то ли что-то проговаривал про себя, то ли в буквальном смысле пережевывал пришедшую в голову мысль. Прожевал, проглотил и посмотрел на Мельяра, ожидая от того поддержки. Напрасно, конечно.

– Ну! – Дорнье нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Спокойно, – пробормотал Мельяр, все прекрасно слышавший. – Пусть он сам…

– Странно, – упавшим голосом проговорил Дидро. – Я помню, как Плуэн бумагу разорвал и стал запихивать в рот – изображал психоз. Помню, помню! И вспомнил сейчас, тоже вижу ясно, будто только что было… Он аккуратно кладет лист на стол, тянется к ручке, берет двумя пальцами, будто червяка, кривится, не хочет, но подписывает. И говорит: «Ваша взяла, инспектор». Но… нет… а все-таки…

– Больше трех параллельных воспоминаний память не выдерживает, – деловито заявил Дорнье. – Точнее, не так: память-то выдерживает все, сколько их существует, варианты реальности.

– Ну уж… – пробормотал Мельяр.

– А вот каналы воспроизведения ограничены. Пропускная способность невелика, это все-таки химия, а не квантовая электродинамика. Поэтому два варианта вы вспомнили, а больше вряд ли получится, нужна тренировка. Юпитер или Венера. Съел или подписал. Добро или зло. Правда или ложь.

– Христос, – сказал Мельяр, – или Антихрист.

Дорнье не стал перечить. Смотрел на Дидро и ждал. Смотрел и ждал. Будто врач, сделавший больному инъекцию новокаина и дожидавшийся, когда лекарство начнет действовать.

Дождался.

Открылась дверь, Марго, обвела мужчин взглядом, который Дидро успел перехватить лишь на мгновение и не сумел удержать, привлечь внимание.

– Что тут у вас? – спросила Марго. – А… Понятно.

Что такого она сказала? Раздумывать над ее словами Дидро стал значительно позже, а в тот момент он захлебнулся. Дыхание прервалось, воздух застрял в трахее, и все бессмысленно поменялось местами: пол оказался сверху, люстра торчала из паркетных плиток, изумленная собственным положением, диван, журнальный столик, шкафы и все, что в них было, завертелось, закружилось и… «И помчалось колесом», – пришла на ум странная фраза. Дидро никогда прежде ее не слышал, но был уверен, что знал фразу с детства, и это была строчка из русского стихотворения. Он не знал русского. Как-то допрашивал задержанного за драку в кафе эмигранта, и пришлось вызывать переводчика, потому что тот ничего не понимал по-французски, хотя жил в Париже, как выяснилось из документов, уже три месяца.

Дышать было невозможно, и Дидро перестал. Видеть окружавший хаос было невозможно, и Дидро перестал видеть. В ушах звенело, и он закрыл уши воображаемыми ладонями, отчего звенеть перестало, но возник шепот. Шептали сотни голосов на разных языках, понять было невозможно, и, когда шепот слился в белый шум, Дидро различил на этом фоне свое имя, произнесенное голосом Марго.

Если с появлением Марго начался хаос, то ее голос хаос и прекратил.

В ушах звенело, но теперь это был тихий звон тишины. Сердце бешено стучало, и Дидро подумал, что нужно срочно проглотить таблетку, иначе инфаркт, больница, смерть…

Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним сестру. В глазах Марго стояли слезы, губы дрожали, она вложила ему в рот таблетку, и он рефлекторно проглотил, а потом запил водой из стакана, возникшего неизвестно откуда. Вдохнул и выдохнул всей грудью, будто впервые в жизни.

– Страшное дело – суперпозиция, – услышал он голос Дорнье. – Белый шум сознания.

Дидро нащупал под головой подушку, увидел над собой потолок, люстра висела там же, где всегда, и мебель стояла на своих местах. Марго сидела на краешке дивана и смотрела на брата с любовью и надеждой, он легко прочитал это в ее взгляде и успокоено проговорил, будто всегда знал:

– Он хороший человек, Марго, ты будешь с ним счастлива.

С кем? Он знал, но не хотел вспоминать: понимал, что память вскрывать нельзя, все равно что сдирать повязку с только что обработанной раны.

Марго расплакалась, и он видел, что это слезы радости. Странно: никогда прежде не видел, как женщины плачут от счастья. Столько лет прожил…

– Ну, все, – проговорил Дорнье. – Вам, Дидро, будет проще: мы рядом, а я-то был один и ничего не понимал. И Марго была одна, но она хотя бы чувствовала, что мы неподалеку. А этот… ему и понимать не надо, он с этим родился.

Марго промокнула глаза бумажной салфеткой из пачки, лежавшей на столике. Старалась не повредить тушь, но, конечно, растерла, и по щеке потекла краска, будто у паяца в опере Леонкавалло, единственной, которую Дидро видел в театре, а не по телевизору.

Он приподнялся на локте, прислушался к ощущениям – нигде не болело, дышалось свободно – и сел, протянул к Марго руку и хотел, как в детстве, провести ладонью по щеке. Но Дорнье его опередил: опустился на колени, взял щеки Марго в ладони и медленно, с удовольствием слизал потеки туши, протер губы все той же салфеткой и поцеловал Марго сначала в оба глаза, потом в покрасневший от слез нос, и наконец – в губы, которые она с готовностью подставила. Дидро послышалась музыка, его любимый Дассен. Музыка звучала не сейчас, это он понял сразу. Музыка звучала из прошлого, из шестьдесят девятого года, когда он с Этель и Марго были на концерте в «Олимпии» и отбили все ладони, а Этель охрипла.

«Я вспомнил», – с удовлетворением подумал он. Значит, рана в памяти зажила и можно снять повязку.

– Осторожно, – пробурчал Мельяр и погрозил пальцем.

Дидро и сам понимал, что с памятью лучше не шутить. Но знал он еще, что пазл сложился, и больше всего сейчас хотел понять – как. Как выглядит картина.

– Осторожно, – повторил Мельяр. – Суперпозиция распалась.

Дидро не первый раз сегодня слышал это слово. Не знал, что оно означает, но почему-то воспринимал как очень личное, имевшее прямое отношение к нему, к Марго, к этой паре психов – Дорнье и Мельяру, – но главное: слово было связано с убийством в пещере и полностью его объясняло.

И еще объясняло, почему зло отличается от добра, почему с самого начала он терпеть не мог засушенного, вялого, терпеливого Мельяра…

Что он говорил о Христе?

При чем здесь Христос?

Дидро поплелся к бару и налил себе полный стакан «Наполеона». Бутылка стояла там лет уже пять. Врачи запретили Дидро пить, и он выполнял предписание, разве что раз в году, в день, когда умерла Этель, позволял себе пригубить рюмку, граммов тридцать, чисто символически, только чтобы ощутить на губах знакомый вкус и вспомнить…

«Я умру от целого стакана!»

Он выпил залпом под недоуменным взглядом Марго и внимательным – Дорнье. Мельяр никак не отреагировал, занятый своими мыслями. Горячая волна прошла по пищеводу, дыхание на секунду прервалось. Дидро прислушался к себе. Ничего. Сердце не сбилось с ритма, глаза не заслезились, как это бывало в молодости, и только на краю сознания, будто боковым зрением он разглядел вопрос, который тут же, не думая, задал взявшему стакан из его руки Дорнье:

– Давно это вы с Марго?..

Дорнье одной рукой обнимал Марго, глядевшую на него с немым восхищением, в другой руке у него был стакан, и Дидро показалось, будто у физика возникла третья, невидимая рука, которой он хлопнул комиссара по плечу, как друга, задавшего нескромный, но уместный в данных обстоятельствах вопрос. Хлопок был силен, комиссар, плохо державшийся на ногах после выпитого, пошатнулся и, нащупав позади себя кресло, опустился в него, а точнее – грохнулся.

В разверзшейся на секунду памяти Дидро увидел себя и Марго в компании Дорнье, они втроем шли по Елисейским полям в сторону Триумфальной арки и обсуждали, какое платье купить в магазине Брежье. Марго говорила, что платье должно быть единственным, Дорнье настаивал на том, что платье должно быть дорогим, а Дидро утверждал, что все это чепуха, и платье просто должно быть к лицу его любимой сестре.

– Семьдесят второй! – воскликнул он. – Меня в том году перевели, наконец, в Париж, хорошее было время!

Дорнье отлепился от Марго и сел перед комиссаром на пол, скрестив ноги. «Он еще способен на такие подвиги, – с уважением подумал Дидро. – Мне бы ни за что так не сесть, давно нет прежней гибкости».

– Прекрасно! – улыбнулся Дорнье. – Именно семьдесят второй. Не везде, правда, но в большинстве случаев. Теперь я могу разложить пазл на элементы, мы вместе их соберем, и все станет ясно.

– И настанет конец света, – подал голос Мельяр.

– Закончится процесс декогеренция, вот и все, – отмахнулся Дорнье. – Для кого-то действительно конец света. Надеюсь, не для нас.

Мельяр пожал плечами. Марго встала за спиной Дорнье, положила ладони ему на плечи, и он, склонив голову, поцеловал ей большой палец – единственный, до которого мог дотянуться губами.

– Первый элемент пазла, – начал он, – наши эксперименты по бесконтактным измерениям. Мы довели надежность обнаружения необнаружимых объектов до девяноста восьми процентов, это и привело к качественному скачку.

Эти слова, утром показавшиеся Дидро китайской речью, были ему сейчас понятны. Каждое слово стояло на своем месте. Дидро воспринимал слова Дорнье как поэтический текст, понятный не разуму и даже не чувству, а чему-то в душе, воспринимающему мир непосредственно, без подпорок и подсказок в виде эмоций, текстов и даже сознания.

– Поль, – тихо сказала Марго. – Рассказывай для меня, хорошо? Про твой эксперимент.

Дорнье улыбнулся и приподнялся, чтобы поцеловать Марго в губы.

– Хорошо, милая, – сказал он. – Устройство интерферометра довольно сложное, но есть приборы и посложнее. Принцип же такой. Как можно обнаружить черную кошку в черной комнате? В классической физике есть только один способ: нужно направить на кошку луч света или хотя бы один-единственный фотон. Он отразится от кошки, попадет в детектор, так вы и узнаете, что кошка в комнате имеется. А если фотон не попал в кошку? Вы никогда не сможете сказать: есть ли черная кошка в черной комнате. Это верно, но только в классической интерпретации. В квантовой физике все не так. Вы ставите в черной комнате излучатель света. Фотоны могут попасть в кошку, могут не попасть, могут вернуться к регистрирующему прибору, могут не вернуться. Но вы в любом случае можете с определенной вероятностью сказать, есть кошка в комнате или нет. Даже если ни один фотон от кошки не отразился и в детектор не попал. Вы можете сказать, есть ли в комнате кошка, ничего об этом не зная. Это выглядит как магия, хотя ничего сверхъестественного, конечно, нет. Только квантовая механика. Такие опыты проводили и до нас, а нам удалось довести вероятность обнаружения невидимых объектов до девяноста восьми процентов. Мы понимали, как могут использовать прибор, с помощью которого можно увидеть невидимое, даже, кстати, если оно находится в другой части планеты или в туманности Андромеды.

Все результаты опубликованы в ведущих физических журналах. Никто не обнаружил ошибок, но и поверить было трудно. Точнее, не поверить – в физике ничего не решается верой или неверием, – а интерпретировать, создать теорию явления. Пытались объяснить результат с помощью стандартной квантовой механики, но только все запутали. Тогда привлекли многомировую теорию Эверетта, к которой большинство физиков в то время относилось как к экстравагантной и недоказуемой. А оказалось: доказательство перед нами. Мы наблюдали то, чего наблюдать не могли, и получалось это только потому, что существует множество миров, в каждом из которых некто Дорнье со своей группой проводит такой же опыт. И наблюдаем мы объект, который находится не в нашей, а в другой реальности.

На семинарах мы рассуждали о том, что изменится, когда «квантовые визоры» станут продавать в компьютерных салонах, и квантовая магия войдет в быт. Мне казалось, что это произойдет быстро: сегодня у нас единственный прибор, способный обнаружить то, что обнаружить невозможно, но ведь ничего принципиально сложного в нашем интерферометре нет. Иная идеология, никто раньше так не делал, ну и что?

Ревнивая жена теперь будет точно знать, где находится ее незадачливый муж. Правда, знать она будет о том, что происходит с ее мужем в одной из бесконечного числа реальностей, а муж, вернувшись под утро со следами помады на щеке, когда супруга предъявит ему видеозапись с «квантового визора», всегда сможет сказать, что так нехорошо повел себя его двойник в иной реальности, а сам-то он ни сном, ни духом… Помада?.. Начальница отдела сбыта поцеловала, услышав, что фирма в последнем квартале заработала втрое больше, чем рассчитывала. Служебный поцелуй, всего лишь!

Так мы рассуждали, не принимая во внимание другой аспект проблемы квантового видения. Другое объяснение наших результатов.

И даже когда у меня появились воспоминания о событиях, которых не было в моей жизни, я не сразу понял, откуда что идет. Может, если бы мы прекратили опыты… Хотя, нет, это уже ничего не могло изменить. Когда меняется мир, он меняется необратимо.

В тот день я отправился в библиотеку почитать газеты – собирал материал для научно-популярной статьи. В файлах трехлетней давности увидел фотографию и, как мне показалось, узнал человека. На пенсию уходил дивизионный комиссар Дидро. Я его помнил. Откуда? Почему?

На следующее утро, бреясь в ванной перед зеркалом, я вспомнил, как много лет назад в моей жизни произошло страшное. Воспоминание было эмоциональным, я вспомнил ужас, охвативший меня, когда я… Что? Я уронил бритву и стоял, глядя на себя в зеркало и не узнавая.

Весь день я думал об этом. Пытался вспомнить, что это могло быть. Что пряталось в памяти и, попытавшись вырваться, потерпело – слава Богу – неудачу?

Я еще не связывал свой утренний ужас с нашими экспериментами. Да и почему должен был связывать?

Вернулся домой с работы за полночь, уставший, но очень довольный: нам удалось подтвердить результат, надежность эксперимента увеличилась до девяноста девяти процентов.

Пошел под душ и, раздевшись, случайно бросил взгляд в зеркало…

Боже… Я вспомнил! Сначала – свой утренний ужас. Мгновение спустя – ощущение решимости и необходимости. Так оно и вспоминалось, в такой последовательности. Сначала эмоция, потом ощущение, и только потом картинка, в которой я сначала ничего не понял, потому что вспомнил ощущение темноты…

– О, Господи! – пробормотала Марго.

– С тобой, – сказал Дорнье, – происходило так же?

Марго кивнула.

– Но ты не ставила опытов по квантовой магии.

– Я вспомнила, потому что…

Ответа она не знала и беспомощно заглянула в глаза Дорнье.

– Потому что, – сказал он, – произошла декогеренция, суперпозиция распалась…

– Эй! – вскричал Дидро. – Что вы там говорили о темноте?

– Темнота, да… Я стоял в полной темноте, ждал, чтобы привыкли глаза, надеялся рассмотреть хоть что-нибудь, но мрак был таким плотным, что не имело значения: закрыты у меня глаза или открыты. Еще через пару секунд я ощутил в правой руке тяжелый камень, шероховатый, с песком, будто я только что вывернул его из земли. То есть почему «будто»? Именно так и было: я только что нагнулся, нащупал торчавший из сухой гальки с песком камень и теперь держал его в руке, готовый ударить. Не представлял – кого, почему. И услышал пение. Мужчина громко – видимо, чтобы отогнать собственный страх перед темнотой, – пел куплеты Тореадора. «Тореадор, смелее в бой…» Голос у него немного дрожал, эхо мешало определить направление. В этот момент я, стоявший в ванне и вспоминавший, как я стоял в пещере, вспомнил, как любил петь «И ждет тебя любовь…», стоя под струями воды, и тогда сразу узнал голос. Это был мой голос. Я крепче ухватил камень и пошел. Не уверен был, что шел правильно, ориентироваться мешало эхо, я то и дело спотыкался, и ко всем существовавшим в голове ужасам прибавился страх упасть. Удариться виском и умереть. Может, ощущения ужаса имеют знаки, как, скажем, электрон и позитрон? И два разнополярных ужаса уничтожают друг друга? Волны ужаса интерферируют, и если оказываются в противофазе… Мне пришла в голову такая мысль, и я успокоился. Я, тот, что в темноте, завопил: «Вперед, смелее! Вперед, смелей!», и я воспринял вопль как сигнал к действию. Бросился на голос, левой рукой нащупал плечо, представил, где может находиться затылок и изо всей силы… Он… То есть я… То есть он… Черт, я и сейчас представляю это в суперпозиции, хотя ее больше не существует, а процесс декогеренции начался раньше… В общем, я попал ему по темени, что-то глухо ухнуло – это он упал, видимо… Впрочем, почему «видимо»? Упал, конечно. Повалился, как мешок. И стало тихо. Сразу. Он даже не вздохнул, не всхлипнул, не… Просто умер.

А я вспомнил, как это неприятно – умирать от удара по затылку. Будто не в первый раз. И даже не в сотый. Будто я умирал бесконечное число раз, и это давно вошло в привычку. Удар – и одна темнота, темнота пещеры, сменяется совсем другой темнотой. Темнотой небытия. Я и сейчас, вспоминая, не понимаю, как можно представить себе то, чего не существует. Невозможно помнить небытие…

– Глупости, – не выдержал Мельяр, который постепенно пробуждался: открыл глаза, потянулся, встал, подошел ближе и навис над Дорнье, будто семафор. Дорнье сбился: его выбросило из памяти в реальность, как мяч за пределы игрового поля.

– Что… глупости? – переспросил Дорнье, но вместо Мельяра неожиданно ответил Дидро.

– Конечно, глупости, – буркнул он. – Вспомнили, значит? Тогда ответьте: как вы в пещере оказались? При заваленном входе? А мотив? За каким дьяволом вам понадобилось убивать Понселя?

– Себя, – поправил Дорнье.

– Понселя, – упрямо повторил Дидро. – Ничего тут не сходится.

– Вы-то сами! – удивился Дорнье. – Вы тоже вспомнили! Хотя… – Он на мгновение замялся. – Пожалуй, да. Для вас декогеренция произошла в другом состоянии, вы и не должны помнить.

– Какая, к чертям, декогеренция? – воскликнул Дидро. Голова у него разболелась так сильно, что воспоминания, если они и начали проявляться, скукожились и спрятались в подсознании. Боль проталкивала воспоминания вглубь, откуда их потом – когда-нибудь ведь боль закончится! – ни за что не достать.

Перед его глазами, которые, как ему казалось, существовали отдельно от тела, появилась таблетка, лежавшая на чьей-то ладони, а в правую руку кто-то вложил стакан.

– Какая, к чертям, декогеренция? – повторил Дидро, отстранив руку Марго, все еще державшую стакан, наполовину наполненный… или наполовину пустой… неважно. – Вы можете говорить без физических терминов?

– Может, – вместо Дорнье ответил Мельяр. – И я могу. И вы. И Марго. Достаточно говорить в терминах не физики, а морали.

– Ах, оставьте! – теперь уже вышел из себя Дорнье. – Послушайте!

– Нет, это вы послушайте! Вы со своим экспериментом закуклились в квантовой магии и не видите дальше собственного носа!

– Дальше вашего носа!

– Поль! – вскричала Марго и, обернувшись к Мельяру, вскричала еще раз: – Марк!

– Я говорил, что это плохо кончится, – буркнул Мельяр. – Мы в разных фазах! Воспоминания не синхронизованы! И ни у кого даже мысли о Христе! Вы, комиссар, – Мельяр ткнул пальцем в грудь Дидро, – спрашиваете о мотиве! Поймите, наконец: бессмысленно говорить о мотивах, поскольку убивать – нормально!

– Нормально? – только и смог выговорить Дидро, ощущавший, как палец Мельяра, коснувшись его груди, проделал в ней дыру до самого сердца, и оттуда толчками полилась кровь. Он с ужасом посмотрел вниз и увидел белую рубашку, которую надел сегодня утром, выходя из дома, и ни разу не поменял вопреки привычке после полудня менять рубашки, заботливо подготовленные Марго и сложенные стопкой на второй полке левого отделения его шкафа в спальной комнате.

– Вы позволите мне досказать? – с холодной вежливостью спросил Дорнье. – Иначе процесс…

– Ничего не будет с вашим процессом! – закричал Мельяр, окончательно выйдя из себя. Он теперь стоял, раскинув руки, будто действительно изображал сына Божия на кресте, но походил тем не менее на огородное пугало. – Декогеренция произошла по вашей вине! Ваш эксперимент разрушил суперпозицию! Обратного хода нет, и, если сейчас здесь не будет совершено убийство, я очень удивлюсь!

– Ах, оставьте! – отмахнулся Дорнье. – Своими пассами вы доведете комиссара до второго инфаркта, и это будет…

– Да! Будет!

– Замолчите, Мельяр! – Марго не сумела удержать Дорнье, а Дидро, прислушиваясь к своим ощущениям, упустил возможность подставить Дорнье подножку. Физик размахнулся, подумав в этот момент о том, что никогда прежде не бил человека по лицу, тем более – себя, тем более – во имя спасения того, что, как он был убежден, спасать было не нужно. Получив неловкий удар по скуле, Мельяр прекратил вопить и кулем упал в кресло.

Дорнье потер ладонью о ладонь, повернулся к Марго, поймал ее улыбку и обратился, наконец, к комиссару:

– Простите… Я продолжу, хорошо?

Дидро промолчал. Он вспомнил. Он много чего вспомнил. Странное. Но, наверно, совсем не то, о чем говорил физик.

– Декогеренция, – повторил он.

– Да, – кивнул Дорнье, – это так называется. Мир находился в суперпозиции, в запутанном квантовом состоянии, и продолжал бы в нем находиться, если бы не наши эксперименты по квантовой магии. Наблюдение ненаблюдаемого. По сути…

– Ладно… – прервал он себя, – давайте я закончу с пещерой, потом будет проще понять.

Дидро старался не замечать, как Марго висела на шее у физика, которого два часа назад и знать не знала, но с которым была, по ее словам, знакома много лет. Ему хотелось взять сестру за руку и выставить из комнаты, чтобы не мешала, но сил он в себе не ощущал никаких. Сердце успокоилось, боль в затылке спряталась – ну и хорошо.

И никакого мотива. Какой мотив у бреда?

– Я смотрел в зеркало, – сказал Дорнье, то ли продолжив рассказ с той точки, на которой остановился, то ли перескочив совсем к другому эпизоду, – и в памяти обрывки укладывались друг на друга, будто тяжелые тюки на складе. Я вспомнил, как обошел труп, вспомнил, в каком порядке лежали в пещере вещи, которые я же сам внес утром и разложил так, чтобы точно знать где что лежит. Я не собирался прикасаться к трупу, я не собирался оставаться в пещере на все двадцать суток, почему-то я знал, что меня сменит… то есть я же и сменю. Услышал снаружи глухие звуки и, подойдя к стене, нащупал звуковую щель, я прекрасно помнил, где она расположена. Я прокричал, подражая Тарзану. Орать можно было что угодно, лишь бы в нужной последовательности. А потом… Ужасно захотелось спать, будто попытки вспомнить забрали у меня все силы. Я готов был тут же, в ванной, разлечься за влажных плитках пола, но заставил себя добраться до постели. Так и не помылся, но подумал об этом, уже засыпая.

Во сне мысли и воспоминания пришли во взаимно однозначное соответствие, утром я сел за компьютер и написал план статьи о связи экспериментов по бесконтактным наблюдениям с декогеренцией сложных квантовых систем, находящихся в состоянии суперпозиции. Это было как озарение.

И еще я знал: в памяти у меня есть много такого, что я не могу и, может, никогда не смогу вспомнить. Я был уверен, что память хранит иную мою жизнь, иное состояние, такое же реальное, как мое сегодняшнее. Я понимал – интуиция, не больше! – что все выверты памяти связаны с моим участием в эксперименте. Я и раньше много думал о роли наблюдателя в квантовых процессах – покажите мне физика, занимающегося квантовой механикой, который об этом не думал бы. Впрочем, многим достаточно того, что формулы работают, а о глубинном смысле задумываться и времени нет, и желания…

В тот день я опоздал на работу. Вальтер Штольц, мой помощник в лаборатории, звонил мне на мобильный, они там решили, что я попал в аварию, голос у него был взволнованный и немного испуганный, он спрашивал, что делать: подождать или начать без меня. «Начинайте, – сказал я, – буду через полчаса». По дороге думал, сказать ли о случившемся. Что, если с кем-то из сотрудников произошло нечто подобное?

Когда я вошел в лабораторию, они уже протестировали интерферометр – мы вчера добавили две дополнительных секции и надеялись довести доверительную вероятность до девяноста девяти с половиной процентов. Я выслушал доклады сотрудников, но все больше ощущал себя не здесь, что-то опять происходило с памятью, и я испугался – попросил Вальтера начать, а мне, мол, нужно записать кое-какие мысли. Наблюдал со стороны… На обед мы пошли в кафетерий, и я… Вернувшись в лабораторию, абсолютно не помнил, что происходило в течение часа. Я даже не мог сказать, ел ли я хоть что-то, потому что даже ощущение голода было странным: я чувствовал, что сыт, а через секунду – что голоден и не ел с утра, и еще через секунду – ну, сыт же…

К вечеру мы добились нужной доверительной вероятности. Иными словами, с полной надежностью фиксировали группу атомов цезия, которых в реальности не существовало. То есть, они существовали, конечно, но не в нашей реальности, не в нашем мире, а в другом, и мы, по идее, могли – потом, конечно, когда построим более совершенный интерферометр – даже сказать, в какой точке иного мира эта группа атомов находится. А находиться она могла только в камере точно такого же интерферометра в точно такой же лаборатории в точно таком же Цюрихе… И кто-то, то есть, не кто-то, а именно мы, наблюдали там странный процесс исчезновения вполне материальной группы атомов цезия – у них датчики ничего не фиксировали, а у нас…

Когда интерферометр выключили и результаты занесли в компьютер, я осторожно расспросил сначала Вальтера, потом Дину, Корнеля и остальных. Ничего. То ли они решительно ничего не почувствовали, абсолютно ничего не вспомнили, то ли каждый решил помалкивать, не желая прослыть не вполне адекватным. На завтра и на весь последующий месяц мы не планировали ничего нового – нужно было еще много раз повторить тот же эксперимент, закрепить результат. Убедиться, что результат стабилен.

Как бы то ни было, домой я вернулся с ощущением ожидаемого ужаса. Наверно, нужно было развеяться, пригласить кого-нибудь в ресторан, знакомых женщин у меня… прости, Марго, тогда я еще не… Я никуда не пошел, не смог себя заставить. Когда был на людях, когда все внимание сосредоточилось на показаниях детекторов, я не думал о другом, и память притаилась, как снайпер в засаде. А вечером, оставшись один… Собственно, я ждал этого. До дрожи в коленях боялся, но ждал чего-то, что все равно наступит, как ни беги. Да и невозможно убежать от себя.

– Помнишь, как мы познакомились? – не удержалась Марго. Она торопила Дорнье, ждала подтверждения, и Дидро посмотрел на сестру с осуждением, но промолчал, ожидая, как и она, ответа.

– Я это и вспомнил, – кивнул Дорнье. – Осень семьдесят четвертого, набережная Орфевр, я вышел из здания полиции после трудного разговора с инспектором…

– Я тебя догнала и пошла рядом. Я приходила к брату…

– Ко мне? – воскликнул Дидро. – Когда ты ко мне приходила? На службу? О чем ты говоришь, не было такого, да тебя и не пропустили бы дальше приемной. Что за фантазии?

Марго коснулась ладони брата – указательным пальцем, будто нажала болевую точку, – и Дидро замолчал.

– К брату… – протянул Дорнье. – Не помню…

– Я тебе сказала!

– Да? Наверно. Ты пошла рядом, и я спросил… А, ну да, конечно, ты приходила к брату, иначе почему я спросил тебя: «Вы знакомы с инспектором?»

– Знакома! Можно сказать и так. Какой ты был в тот вечер милый!

– Милый! – вскричал Дидро, воздев руки к потолку.

– Я очень стеснялся, – сказал Дорнье. – Такая красивая девушка… Я очень стеснялся, – повторил он. – Пожалуй, это единственное, что я помню о том вечере. Мы пошли в кафе?

– В кафе, как же! Ты таскал меня по книжным развалам на набережной. Как я вытерпела? Тебе нужна была какая-то книга по физике, по атомной, кажется. Срочно.

– Не помню… – пробормотал Дорнье, потирая пальцами виски. – А в оперу я тебя повел? На «Самсона и Далилу».

– Н-нет, – нахмурилась Марго. – В оперу? Никогда. Терпеть не могу оперу.

– Вот как, значит… То есть… Да, это может быть. При декогеренции… Послушай, а может, ты вспомнишь…

Марго дернула плечом – жест был знакомым, и Дорнье не стал настаивать.

– Жаль, – сказала она.

– Очень жаль, – согласился Дорнье и добавил: – Но ведь еще есть время? В том смысле, что мы…

Дидро переводил взгляд с сестры на физика. Он понимал, о чем они говорят. Он представлял даже, что его ждет, когда Марго уйдет, и он на старости лет останется совсем одиноким. Как повернулась жизнь… С другой стороны, у него ведь была Этель, были восемнадцать лет любви, а Марго и этого не было дано, всю жизнь одна, и, если хотя бы сейчас ей улыбнулось возможное счастье…

«Господи, – подумал Дидро, – о чем я? Она же только два часа назад впервые увидела этого человека, ничего о нем не знает, а влюбилась, как кошка».

«А если, – подумал он, – они действительно вспомнили, как познакомились сорок лет назад, и все это время…»

Все это время Марго не оставляла брата. Сначала жила неподалеку, а когда умерла Этель, переехала к Мишелю, и они помогали друг другу избавляться от стрессов. Так было, что бы эти двое ни рассказывали сейчас. Марго не может уйти, когда…

Когда что?

К тому же Дорнье – убийца.

Дидро понял, что все смотрят на него: Дорнье – с интересом ученого, увидевшего странное показание прибора, Марго – с ласковой надеждой (никуда она не уйдет, это невозможно!), а Мельяр – с ироническим скептицизмом. Дидро понимал, чего они все хотят от него, но вспомнить больше того, что ему уже открыла память, не мог. Память никогда не показывает то, что хочешь вспомнить именно сейчас.

Да?

Может, три взгляда, столкнувшись в пространстве, усилили друг друга. Могло такое быть? Дидро был уверен, что – да. Взгляды, от которых он хотел отгородиться ладонями, вызвали в его мозгу движение мысли, памяти, вернули туда, где он…

Никогда не был. Или…

В тот вечер Марго вернулась домой поздно, и Этель нервничала – жена всегда нервничала больше самого Дидро, когда Марго где-то задерживалась. Он ворчал: «Она взрослая женщина, а ты присматриваешь за ней, как за ребенком». – «Марго всегда звонит, когда возвращается домой. Мишель, ты лучше меня знаешь, что творится сейчас в Париже, особенно по вечерам». – «Ничего не творится, – упирался он. – С беспорядками покончено…» Они спорили, пока не услышали телефонный звонок. «Мишель! – воскликнула Марго. – Я познакомилась с прекрасным молодым человеком! Мы гуляли и разговаривали! Он физик, он… Мишель, да ты его знаешь, ты его сегодня вызывал на допрос по делу, – она споткнулась на слове, – по делу…» – «А! – вспомнил он. – Физик! Учится в Сорбонне, пятый курс, задержали в июне, участвовал в беспорядках, три месяца условно, сегодня пришел отмечаться в последний раз и прочитал мне лекцию об… черт, все время забываю, надо будет посмотреть в протокол… а, вспомнил… уравнениях состояния!» – «Точно, он и мне рассказывал…»

Дидро тряхнул головой, будто это движение могло что-то изменить в его сознании. Не могло быть такого. В Париж он переехал в семьдесят втором. Марго сказала, что познакомилась с Дорнье в семьдесят четвертом. Студент? Сорбонна? Беспорядки?

– Что? – с участием спросил Дорнье. – Вспомнили?

– Наверняка, – встрял Мельяр, – месье Дидро вспомнил совсем не то, что вы, мой дорогой Дорнье. И не то, что который уж раз вспоминаю я.

– Могу себе представить, – тихо произнесла Марго, – что вы вспомнили.

– Вы! – вскричал Мельяр. – Да, верно. Я давно хотел перейти на «ты», но…

– Значит, – попытался резюмировать Дидро, – ты и… – он ткнул пальцем в Дорнье, – ты с ним уже… сколько… почти сорок лет? Когда вы все-таки познакомились, черт возьми?

– Комиссар, не пытайтесь связать воспоминания, – успокаивающе произнес Дорнье. –Это обрывки суперпозиции, они еще долго будут всплывать, скорее всего, хаотически. Берите пример с Марго. Она справилась, справитесь и вы.

Дидро смотрел в потолок.

– Как может быть, – спросил он, – чтобы один и тот же человек был одновременно убийцей и жертвой? Как можно убить себя, подойдя сзади и ударив по затылку камнем? Как можно потом прожить в одной пещере с собственным трупом, съесть все консервы, выпить всю воду, горланить песни, а потом исчезнуть? И при чем здесь ваша квантовая физика?

– Можно мне? – вмешался Мельяр, сбросив с себя вид усталого философа. – Пусть эти двое вспоминают, как любили друг друга, это приятные воспоминания. А я пока вам втолкую все с самого начала.

– Вы совсем запутаете комиссара своим Христом! – воскликнул Дорнье.

– Отнюдь! Это вы его запутали бесконтактными наблюдениями.

– Все началось с эксперимента…

– Все экспериментом закончилось!

Дорнье и Мельяр сцепились взглядами. Дидро показалось, что между ними, такими разными и такими похожими, произошла краткая дуэль на лазерных мечах. Он видел такое в «Звездных войнах», а сейчас в реальности: взгляды скрещивались, отскакивали друг от друга, сходились …

– Хорошо, – сказал Дорнье, отведя взгляд к вящему удовлетворению Мельяра. – Нам с Марго действительно есть что вспомнить. Разное. Дорогая…

– Пойдем на кухню, – Марго крепко держала Дорнье за локоть и не собиралась отпускать, – и выпьем коньяку.

– С лимонной корочкой, – подхватил Дорнье.

Когда за ними захлопнулась дверь, Мельяр перетащил кресло-качалку ближе к креслу Дидро и сел так, что колени их соприкасались, Дидро попытался отодвинуться, Мельяр был ему неприятен, но тот только усмехнулся и сказал:

– Никуда вы от меня не денетесь. И слушайте внимательно. Дорнье почему-то считает, что декогеренция происходит мгновенно, и воображает, что все уже закончилось. А на самом деле это довольно длительный процесс, частично мы все еще в состоянии суперпозиции, как бы странно это ни выглядело с точки зрения современной квантовой теории.

– Ничего не понимаю, – пожаловался Дидро.

– Попросить Марго принести кофе, или вы сначала послушаете старого философа?

– Вы тоже… – У Дидро перехватило дыхание. – Вы тоже давно знакомы с…

– С вашей сестрой? Думаю, с Дорнье она познакомилась позже, – усмехнулся Мельяр, – хотя, как можно сравнивать? В суперпозиции мы и в детстве играли вместе, и вообще никогда не были знакомы, и… вы будете слушать?

– Буду, – согласился Дидро и закрыл ладонями уши.

– Нормальная реакция, – одобрил Мельяр, ехидно усмехнувшись. – Так вы будете лучше слышать, поскольку в плотных телах звук распространяется лучше, чем в воздухе. Это кажется вам странным, но…

Он прикрыл рот ладонью, что-то прошептал, и, к своему удивлению, Дидро прекрасно расслышал: «Медленно вы вспоминаете, комиссар, а времени осталось мало».

– Что? – переспросил Дидро. – Какого времени?

Он прислушался: из кухни донесся взрыв смеха, Марго что-то быстро и громко сказала, Дорнье ее перебил, и они опять начали смеяться.

– Обычного времени, какого еще? – занудным тоном сказал Мельяр.

– И что тогда?

– Кто знает! Совершенно неисследованное поле. Вы будете слушать?

– Буду, – повторил Дидро. Странно: закрывай уши или не закрывай, но Мельяра он слышал прекрасно, будто тот говорил не вслух, а вкладывал слова прямо в голову.

– Дорнье пытался завершить декогеренцию, рассказывая нам о своих экспериментах. Он физик, и прав, когда говорит, что суперпозицию нарушает наблюдатель. В данном случае – он сам с его экспериментом по бесконтактному наблюдению. А я скорее философ и начну ab ovo, если не возражаете.

Дидро не возражал. Он вдруг вспомнил – как вспышкой сверкнуло, – где он раньше видел этого человека. Издалека, правда, и мельком, а потому не разглядел или не запомнил детали, но был сейчас уверен, что видел именно Мельяра, хотя тот и был тогда на полвека моложе.

Зеваки. Когда известие о том, что в пещере убили человека и полиция ведет расследование, распространилось по окрестным деревням, на плато стали приезжать люди. Глазели издали, наверняка строили фантастические предположения. Дидро обратил тогда внимание на молодого человека в спортивном костюме противного желтого цвета. Он будто специально выделялся из толпы. Переходил с места на место, вытягивал шею, пытаясь разглядеть хоть что-то внутри пещеры, а потом исчез – во всяком случае, Дидро больше его не видел и, естественно, забыл.

Это был Мельяр. Лицо молодого человека возникло в памяти так ясно, будто прошло не полвека, а несколько минут. Увидев странный взгляд комиссара, Мельяр замолчал на полуслове.

– Вы там были? – спросил Дидро.

– Там?

– На плато перед пещерой. Среди зевак.

– А… – протянул Мельяр. – Значит, вспомнили. Я ж говорил, что наедине лучше получится… Был, конечно. И в пещере был.

– Внутри?

– Да полно! Теперь-то вы, надеюсь, и это вспомните.

Комиссар не знал, что он мог еще вспомнить. Мельяр вздохнул.

– Ладно, всему свое время. После того, как я убил Понселя, мы с Дорнье менялись каждые несколько часов. В пещере хоть глаза выколи, суперпозиция была еще велика, и там нас было довольно много. Думаю, не меньше десятка… Не вспомнили?

Комиссар не знал, что еще он мог вспомнить. Мельяр вздохнул. Время, казалось, вернулось вспять на несколько секунд и продолжило бег, оставив в памяти обрывок настоящего.

– Все, – решительно сказал Мельяр. – Вспомните или нет, ничем не могу помочь. Что будет, то и будет.

Дидро неожиданно подумал, что в колледже Марк был лучшим по философии. Он объяснял мир словами и говорил, что мир лучше всего объяснять мыслями. Слова искажают смысл, а уравнения (о да, математика – язык Вселенной!) искажают смысл еще сильнее. Слова упрощают мысли, а математика упрощает слова, и потому…

– И потому, – услышал Дидро голос Мельяра, – добро и зло – такие же физические параметры, как тепло и холод. Электрон взаимодействует с протоном и после «удара» движется по множеству траекторий, которые получаются из решения уравнения Шредингера. Разумеется, все эти траектории существуют реально и одновременно, это называется суперпозицией. В суперпозиции находятся электрон с протоном, атомы, куда входят электрон с протоном, молекулы, состоящие из атомов, тела, состоящие из молекул, неживые и живые, и мы с вами в абсолютно всех возможных состояниях. В абсолютно всех, комиссар! В суперпозиции мы совершаем все поступки, какие соответствуют решениям шредингеровских уравнений. А решения эти зависят, в конечном счете, от того, куда и с какой скоростью полетел электрон после столкновения с протоном, и как отреагировал атом и что стало с молекулой… с триллионами молекул, каждая из которых находится в суперпозиции с огромным, но счетным, количеством атомов и частиц… Ну да, у физиков нет никакой возможности такие уравнения не то что решить, но и составить. Может, никогда такой возможности и не будет, но в природе все это существует, и все это неразделимо, и что бы физики ни говорили об усреднениях, уничтожающих квантовые эффекты, на самом деле, пока мироздание находится в состоянии суперпозиции, все эффекты существуют реально и одновременно. От того, куда полетит электрон, зависит – через множество этапов, множество взаимодействий – будете вы на завтрак есть яичницу с беконом или предпочтете круассан. Конечно, вы решаете сами, и, конечно, это решение в конечном счете определяется движением электрона… когда-то и где-то.

– Эффект бабочки, – пробормотал Дидро. Не то чтобы он начал что-то понимать в абракадабре, которую с энтузиазмом произносил Мельяр, но память подсказывала ему ассоциации независимо от желания и понимания.

Мельяр запнулся.

– Э-э… – протянул он. – Пожалуй. Эффект бабочки, да. Только в гораздо более глубоком физическом смысле. Вы выбираете, как поступить. Вы выбираете – сделать доброе дело или совершить зло.

– Не так все просто, – возразил Дидро, ощутив вдруг симпатию к этому человеку, недавно не вызывавшему никаких иных эмоций, кроме раздражения. И разговор стал интересен. О добре и зле Дидро много думал по долгу службы, и выводы представлялись неутешительными.

– Не просто, – немедленно согласился Мельяр.

– Я повидал немало убийц, со многими долго беседовал не только на допросах, но приватно. Хотел понять. И знаете, что я вам скажу? – оживился Дидро и даже дотронулся до плеча Мельяра, но тут же отдернул руку: плечо показалось ему неживым, как плечо статуи Командора. – Убийцы часто воображают, что убивают во имя добра. Воины света, да. А зло – это мы: полиция, суд, государство. Один… Дефуа его звали, негодяй, каких свет не видывал, он изнасиловал и убил падчерицу и не раскаивался. Я много говорил с ним до суда и после, когда он сидел в одиночке и ждал казни. Его, впрочем, не казнили, заменили на пожизненное. Он уверенно говорил: «Я очищаю землю от скверны». Так и говорил, да. «Эта девица была воплощением порока, дьяволом во плоти, и многим мужчинам пришлось бы худо, если бы…» Ну, вы представляете.

– Угу, – кивнул Мельяр и не пожелал слушать дальше. То, о чем говорил Дидро, он знал и сам, очень хорошо знал, даже слишком хорошо.

– Я о том и говорю, – продолжал Мельяр. – Добро симметрично злу, как электрон симметричен позитрону.

– Нет! – воскликнул Дидро, почувствовал жжение в груди и тише, жалея себя, повторил. – Нет. Не может убийство быть добром. У Дефуа просто разум помутился. Убийство даром для психики не проходит, будь человек даже последним негодяем.

Мельяр хмыкнул.

– Электрон может вылететь из атома в одном направлении, может – в другом или в третьем. Множество электронов… Множество миров… И все они – вся Вселенная! – находятся в состоянии суперпозиции. Существуют все варианты, все! Вместе. Одновременно. Существует мир, в котором явился Христос и спас людей, недостойных спасения. Существует – в той же суперпозиции – мир, где Христос возвестил в Нагорной проповеди, что люди должны ненавидеть друг друга, ибо в ненависти – развитие, а в любви – застой. А до него был Моисей с заповедями о том, что соперника нужно убить, что ложь необходима, а правда ведет к поражению и гибели.

– Нет! – вскричал Дидро, не обращая уже внимания на то, как в груди колотится и грозит вырваться наружу сердце. – Не может быть такого мира ни в какой суперпозиции! Он погибнет, потому что все перебьют друг друга!

– Ха! – Мельяр посмотрел на Дидро с сожалением. – Вы ошибаетесь. Во-первых, в суперпозиции такие миры есть. Их много, столько же, сколько миров, спасенных Христом. Во-вторых, ненависть – не меньший источник прогресса, чем любовь, это говорю вам я. Я живу… жил в таком мире. Я – тот же Дорнье, тот же Понсель, но в моей части суперпозиции электрон где-то когда-то полетел в другом направлении… фигурально выражаясь, конечно. Люди убивали друг друга во все времена. Можно подумать, что после Христа в вашем мире стали убивать меньше. Ха! В моем мире Христос – да, его тоже звали Христом – сказал: «Люди, убивайте во имя Господа и очистите землю от скверны. Если изменила жена – убей ее. Если предал друг – убей. Оставшиеся спасутся и войдут в царство Божие».

– Ужасно… – пробормотал Дидро, приложив ладонь к груди.

– Напротив! – голос Мельяра гремел так, что было наверняка слышно в кухне, но у Дорнье с Марго шла своя беседа. – В шестом веке после рождества Христова на земле наступила спокойная жизнь. Да, убивали, но система пришла в равновесие. Убивали столько, сколько нужно для сохранения и развития популяции. Зло? Конечно. С вашей точки зрения. С моей – зло, когда прощаешь подлость и оставляешь подлеца жить.

– Хаос…

– Никакого хаоса! А впрочем… Просто примите во внимание: я – тот же Дорнье. И поскольку мы все – бесконечное, по сути, число – существовали в суперпозиции, то и память у нас общая. И все так бы и продолжалось, но в конце двадцатого века Элицур и Вайдман придумали мысленный эксперимент, позволяющий увидеть невидимое. Зафиксировать другой вариант суперпозиции миров. Да и это ладно. Но Квят с командой сумели такой эксперимент поставить, а я… то есть Дорнье… то есть я… довели надежность эксперимента почти до ста процентов. И все. Суперпозиция распалась. В физике это называется декогеренцией и много раз наблюдалось на группах элементарных частиц. Но никто никогда не присутствовал при декогеренции целых миров, пребывавших в суперпозиции многие миллионы лет. Может, миллиарды – с самого Большого взрыва.

Мельяр говорил все тише и медленнее, будто засыпал и пытался сохранить ясность сознания, но удавалось это ему с трудом. Дидро физически ощущал, как Мельяр искал слова, будто камни ворочал в поисках нужного. Как он мог прийти из другого мира? Дидро не понимал этого, он вообще мало что понял из слов Мельяра. Эксперимент Дорнье что-то разрушил, и потому… Что? Убийство в пещере произошло полвека назад, когда Дорнье и не думал о своем эксперименте.

– Эй, – сказал Дидро, – вы заснули по своему обыкновению? Говорите!

– Да, я… – встрепенулся Мельяр, но взгляд его был по-прежнему устремлен в себя, а речь не отличалась четкостью. – Я говорю, да… Суперпозиция распалась… Миллиарды вероятных миров… миллиарды… что я говорю? Скорее всего, миров в суперпозиции было бесконечно много… Неважно. Все миры теперь существуют сами по себе. Это и есть декогеренция. Так получилось, и обратного хода нет. Вы должны понимать, комиссар: джинна в бутылку не загонишь. Разбитая чашка не станет целой.

Дидро помотал головой. Что-то ему не нравилось – то ли в комнате, то ли в квартире, то ли в городе, то ли в мире… Что?

– Христос, – сказал он. – Как возможно, чтобы…

– Ах, это… В суперпозиции миров существуют все варианты. Электрон в одну сторону… и в другую… В одном варианте рождается Иисус-Спаситель, в другом… Тоже вроде Спаситель, но спасает не так, не тех…

– И вы из той реальности, где Христос…

– Ну, конечно!

– А как… почему… ну, и «как» тоже… вы оказались здесь?

– Вот! Вы стали задавать правильные вопросы, комиссар.

Мельяр распластал руки по подлокотникам кресла и стал похож на мотылька, распятого энтомологом.

– Декогеренция, комиссар, не мгновенный процесс. Продолжительность зависит от числа членов суперпозиции, а оно огромно… Я только помню… у нас ведь общая память… во всяком случае, пока… Если декогерирует суперпозиция из нескольких частиц, то время очень невелико, микросекунды. А когда Вселенная…

– Пожалуйста! – взмолился Дидро. – Как, черт возьми, вы сюда попали?

– Я ж говорю… Пока процесс декогеренции не завершился, возможны склейки и перемещения. Не разных объектов, конечно, а одного и того же. Вот я…

– А пещера! – настаивал Дидро. – Это было полвека назад! Какая, к черту, деко…

Мельяр уставился на комиссара жутким, как тому показалось, пронизывающим неприятным взглядом.

– А это принцип неопределенности! Когда миры разделяются, невозможно одновременно знать точную энергию объекта и его время жизни.

– Убийство в пещере – тоже результат деко… этой вашей…

– Не результат. Скорее начало процесса. Переходы размыты во времени, вот и…

– Вы можете говорить нормально? – взъелся Дидро. – Кто кого как и почему убил в пещере?

– Я. Себя. Камнем. Потому, черт возьми, что убийство для меня – не зло, как в вашем нелепом мире, а благо, как в моем. Мотив? Уверяю вас – это прекрасный мотив, но вам его не понять. Хотите признание? Явку с повинной, как это у вас говорят. Я уже сто раз… Ладно. Дорнье в вашем мире звался Понсель и тоже занимался физикой, он был на последнем курсе Сорбонны. Проживи еще полвека, он бы и устроил декогеренцию миров своим экспериментом по квантовой магии.

Похоже, жизненная энергия накатывала на Мельяра волнами: от его апатии опять не осталось и следа, он возвышался над Дидро, он воздевал руки к потолку, он не кричал, но каждое его слово звучало, будто удар вбиваемого в мозг гвоздя. Дидро прикрыл лицо ладонями, но удары слов ощущал, как оплеухи.

– Память у нас общая, комиссар. Пока общая. Пока не завершился процесс декогеренции. Оказавшись в вашей реальности, да еще на полвека раньше времени эксперимента, я понял, что Понсель сделает то, что сделал Дорнье… Мог я его не убить, черт возьми? Не мог!

– Но Дорнье сказал… вспомнил, что он…

– У нас общая память! Конечно, он помнит все, что помню я, а я – все, что помнит он, и, если быть точным, мы оба убили Понселя, а потом по очереди провели в пещере две недели, то он, то я…

– Вы думали, что, если убьете Понселя…

– Себя!

– Понселя, – упрямо повторил Дидро, – то некому будет проводить эксперимент?

– Чушь! Что значит – некому? Дорнье уже провел…

– Зачем вы убили? Мотив!

– Комиссар! Я обязан был убить, это моя миссия. Я – из мира Церкви Христовой, я убийца, это мое призвание, это призвание всех лучших людей. Только убийства позволили человечеству развиваться! Иначе – застой. Уфф… я уже говорил это. Начал повторяться. Плохо.

«Он рехнулся!» Дидро не воспринимал больше ни слова, сказанного, выкрикнутого, прошептанного Мельяром. Каждое слово трансформировалось в одно и то же: «Он рехнулся!»

Мельяр – убийца. Не жестокий, не отвратительный, не маньяк. Он вовсе не рехнулся. То есть, рехнулся, конечно, по меркам нашего социума, но пришел из мира, где убийство – средство выживания, где убить – легко.

Будто в замедленной съемке, Дидро увидел, как приближается к его лицу кулак. Огромный, жесткий, стальной. Медленно и неотвратимо.

«Христос сказал, – подумал Дидро. – Не мир я принес вам, но меч!»

Значит, там: «Не меч я принес вам, но мир!»

И его не поняли. Как и здесь.

Дидро наклонил голову, увидел перед собой живот Мельяра, успел подумать «Куда мне с моим инфарктом против прирожденного убийцы?», успел даже удивиться тому, как медленно течет время, а потом влепился лбом в мягкое податливое тело и услышал вопль, который из-за растянутого времени был подобен низкому вою умирающего животного. Из глубины естества Дидро поднялась и заполонила весь мир боль, только боль, и ничего, кроме боли.

Вообще ничего. Боль исчезла тоже. И мир вокруг…

…Он вышел к Еловой горе не сразу, лес заставил его поплутать – сквозь поваленные стволы деревьев, сквозь колючие пальцы кустов, в огненных всполохах заката Матиас пробирался к ней, взмокший, точно лошадь, запряженная в дровяную телегу. От натуги ныли спина и колени, вороньи крики клевали затылок, острые, словно заточенный нож, а Матиас шел, проговаривая про себя клятое имя, длинное, как змеиный хвост, вечно ускользающее из головы имя Румпель… Румпельштиль…

– Господин Румпельштильцхен! Ваше болотное сиятельство! Я Матиас-простак, вы меня помните? Я пришел… пришел, чтобы попросить вас…

Цок-цок-цок! Словно рыжая белочка, перебирая коготками, спускалась по еловому стволу, юркая, черноглазая белочка, осыпая чешуинки коры Матиасу за шиворот, возилась над его головой. Словно сова прокричала на ветке, глазами-плошками вглядываясь в надвигающуюся ночь. Словно полоз, петлей извиваясь у ног его, скользнул по сапогам Матиаса.

Шварк!

– А я и не сомневался, что ты придешь, едва лишь прижмет чуть сильнее! Все вы, букашки, таковы – приползаете, сложив лапки на пузе, плачетесь мне о своих букашечьих бедах… Ну, и какая трясина затянула тебя на этот раз, Матиас-несчастливец? – в бельчачье рыжем колпаке и зеленом камзоле он распластался на еловых ветвях, кривил в усмешке жабьей широкий рот – хозяин всех здешних мест, Румпельштильцхен всемогущий, Румпельштильцхен-карлик, Румпельштильцхен-веселый шутник. Но Матиас не спешил разделить с ним его веселья.

Светлые, как лен, волосы Линхен. Губы ее, истекающие медом и ядом. Любил ли когда-нибудь Румпельштильцхен хотя бы единую земную тварь? Билось ли его болотное сердце чуть быстрее?

– Линхен, дочь мельника, ваша всесильная светлость. Я увидел ее на ярмарке, две недели назад, и душа моя больше не принадлежит мне. Возьмите мою душу, ваше болотное сиятельство, что угодно возьмите, только пусть Линхен глянет на меня чуть поласковее, пусть сжалится над глупым Матиасом-неумехой. Пусть Линхен будет моей… а там уже и помирать не жалко!

– К чему мне твоя душа, мелочная, гнилая человеческая душонка? Что я с ней делать буду – в еловый ларец положу, на вечное хранение, да крышкой прикрою? – карлик расхохотался ему в лицо, оскалив бельчачье-острые зубы, рыжим, закатным солнцем блеснул на макушке его островерхий колпак. – Не надо мне от тебя ничего, кроме благодарственного слова, Матиас-глупец, доброе слово, как говорят, и коту приятно! М-да… Букашка желает соединиться с другою букашкой, да породить с ней маленьких букашат, а те, как подрастут, заново наплодятся… забавно, весьма забавственно. И исключительно забавы для…

Матиас не слушал его. Матиас бухнулся на колени, пачкая выходные штаны, и шапка свалилась с головы его, круглая, как перекати-поле, скатилась к ногам Румпельштильцхена, обутым в крошечные башмачки с золочеными пряжками. И золото блеснуло на солнце – колкие, как иглы, лучи до рези впивались в глаза, и Матиас размазывал по щекам слезы, и небо дрожало в ресницах его, зыбкое, словно болотная ряска. А Румпельштильцхен прищелкнул пальцами – тонкие, как еловые ветки, руки его крыльями разлетелись в стороны, и золотая пыльца сочилась из-под пальцев его, невесомо-легкая, облаком окутывала лицо Матиаса, жгла щеки опаляюще-золотым.

– Возвращайся домой, Матиас-дуралей, иди в свой сарай, где держишь ты свиней и корову, разгреби перепрелую солому под ними, а из соломы этой сплети два венка. И один из них – надень себе, на свою вечно пустую голову, второй же – надень на голову своей обожаемой Линхен, и в тот же самый момент полюбит она тебя, так крепко, как умеете любить вы, букашки… и так же безнадежно глупо. И счастливо проживете вы с ней всю свою букашечью жизнь… до тех пор, пока тебе это все не наскучит, ведь они так хрупки, и так недолговечны, ваши букашечьи чувства… Не правда ли, Матиас, соломенная голова?

Слова его золотым звоном отдавались в ушах Матиаса, гулкие, как церковный колокол, плыли над лесною поляной, и кислым металлическим привкусом истаивала на губах золотая пыльца, и Румпельштильцхен смеялся на ветке, весь в золотом и огненно-красном, а после – вспыхнул, точно костер, нестерпимо ярким пламенем, взметнулся к самой вершине ели дымчато-серою тенью, и исчез, оставив за собой запах торфяной гари.

Матиас подобрал свою шапку, сиротливо валявшуюся у еловых корней, стряхнул с отворота золотые чешуинки.

– Благодарствую, ваше болотное высочество, господин Румпельштильцхен! Век помнить буду вашу доброту и детям своим накажу помнить… – он видел их как наяву, румяных, розовощеких детей с льняными волосами и голубыми глазами Линхен, усевшихся на лавку в ряд, числом не меньше пяти, смеющихся, пухлогубых детишек. И Линхен среди них – дородную мать семейства в чистом фартуке и свежевыглаженной рубахе, разливающую по мискам суп. И его самого во главе стола – почтенного отца семьи, покуривающего трубку, набитую душистым табаком, благодушно улыбающегося Линхен и детям…

Стоит только надеть на головы этот соломенный венок, и желание сбудется. Первое и, даст господь, последнее желание… Болотной гнилью был напрочь пропитан воздух поляны, болотом пахли ладони Матиаса, коими разгребал он солому в коровнике, неуклюже сплетая венок – себе и Линхен, связывая, соединяя, стягивая во единый клубок их судьбы, отныне и навсегда, пока смерть не разлучит их…

Пока не истлеет гнилая солома.

2013

Ниже я увидел приписку четким и решительным почерком Хоуп:

Сын простого мелкого чиновника, получив вполне сносное образование, мечтал стать великим ученым, но имея по натуре веселый и легкий нрав, будучи человеком увлекающимся, слегка авантюрным, острым на язык, он нигде не мог долго удержаться и вечно попадал в какие-то истории. Хотя, безусловно, человеком он был талантливым, и куда бы его ни бросала судьба, не прекращал научную деятельность. Много читал. Увлекался собиранием и расшифровкой старинных рукописей. Имел также склонность к литературной и издательской деятельности. Именно благодаря ему в свет вышли латинские сочинения Лейбница. А главное, он и сам много сочинял. Причем в совершенно разных жанрах. Им написана одноактная комедия «Пропавшая крестьянка», поэма «Весенние мысли»… Он автор огромного романа о рыцарях, имевшего длинное название и весьма короткую славу.

Однако ни драматические произведения, ни рыцарский роман, ни научная деятельность не принесли ему славы или денег. И тогда бедный ученый и горе-литератор совершает отнюдь не рыцарский поступок. Став хранителем библиотеки Кассельского колледжа и смотрителем антикварного и монетного кабинета, он добился чести отправится в путешествие для того, чтобы скупать редкие вещи и древние монеты для ландграфских коллекций. Он пользуется доверием ландграфа, живет не по средствам, постепенно влезает в долги и в результате, чтобы поправить свое бедственное финансовое положение, продает часть монет из принадлежащей ландграфской коллекции. В будущем он надеется покрыть недостачу, но оно никогда не наступает, и вот уже выдан ордер на его немедленный арест.

Рудольф Эрих Распе решает бежать из страны. Но в Касселе, словно в заложниках, остается его жена с детьми. После некоторых колебаний он возвращается, надеясь на снисхождение, а может, уповая на чудо или Господа Бога. Чудо не случилось, а Господь Бог в финансовых махинациях не помощник. Распе слишком долго падал в финансовую бездну, и, наверняка, осознавал, достигнув дна этой бездны: он навсегда останется на самом дне, умирать мучительной и позорной смертью, обрекая на нищету и собственную семью. Выбор был таким же небогатым, как и он сам, – сесть в тюрьму или бежать. Распе не был смелым человеком. Тюрьма его пугала, поэтому только на трусливый побег ему смелости и хватило.

Бросив семью, даже не попрощавшись с женой, он покидает город на рассвете, вместе с безлунной ночью… Ночь скоро в город возвратится, Распе не вернется уже никогда…

По легенде, его на краю родины арестовали, но он, якобы разжалобив агента сыска (точно – легенда!), ушел из-под стражи и через какое-то время объявился в Англии.

И что прикажете делать тем, кто так жаждал посадить Распе в тюрьму? Ну не объявлять же войну Англии! Да и при чем тут Англия? Англия, как и всякая другая страна, могла дать приют чужестранцу, а могла выдворить своего подданного, причем и то и другое она могла делать благодаря тому, что никогда никому, кроме своих королей, не подчинялась… Иногда она и против своих королей бунтовала, но это совсем уже другая история… Англия была великой державой! Беглецы со всего мира бегут обычно туда, где больше свободы. Жители Англии, может, никакой особой свободы и не знали, но только потому, что они были дома, а мы ведь знаем, все пословицы лгут. Часто дома плохо, а в гостях лучше… Или в гостях тоже плохо, но по-другому… Так что Англия в общем-то ни при чем… Сейчас бегут, скажем, в Америку, тогда все бежали в Англию… Вот и все! А то прямо как по Горину… «Привыкли, понимаешь, чуть что – Англия, Англия…» Черт, как хочется продолжить цитировать и признаться, что в душе я тоже против Англии. Против Англии? «В душе – против. Да, она мне не нравится. Но я сижу и помалкиваю!»

Российский интернет-предприниматель Юрий Миллер вложил более ста миллионов долларов в проект поиска внеземных цивилизаций. Искать «братьев по разуму» будут в радиодиапазоне, как и полвека назад, только с гораздо более высокой чувствительностью. Вспомним один из сомножителей в формуле Дрейка: время жизни цивилизации. Если характерное время жизни цивилизации составляет миллионы лет, то характерное время использования радиодиапазона для связи наверняка намного меньше. На заре развития радио и телевидения Земля довольно сильно излучала в различных радиодиапазонах, но уже сейчас в космос уходит все меньше радиоволн, а в недалеком будущем наша планета и вовсе перестанет быть активным источником радиоизлучения. Так почему же мы решили, что высокоразвитая внеземная цивилизация даст знать о себе таким «дедовским» способом?

Все попытки наладить контакты с внеземным разумом, почти все фантастические контакты грешат одним и тем же: антропоморфизмом и экстенсивностью. «Сила» разума определяется его энергетическими возможностями. Полвека назад советский астрофизик, ныне академик Николай Семенович Кардашев предложил такую классификацию разумных цивилизаций.

Цивилизация I типа использует энергию, сравнимую с энергией своей планеты.

Более развитая цивилизация II типа способна утилизовать энергию звезды.

Цивилизация III типа утилизует энергию галактики.

По этой логике, могут существовать и цивилизации IV типа, способные пользоваться энергией скоплений и сверхскоплений галактик, и цивилизации V типа, утилизующие энергию вселенной.

Иными словами, через миллионы и миллиарды лет некая цивилизация (допустим, наша) будет развиваться экстенсивно: все больше энергии для потребления, все больше используемого пространства. Понятно, что при таком подходе вырастают до размеров галактик экспансионистские потребности, а присущая человеку прошлого и настоящего потребность колонизовать новые «земли», в том числе и с помощью военного вмешательства, распространяется на все внеземные цивилизации.

Но эволюция – это не умножение старого, а рождение нового. «Не так все будет, совсем не так…»