Ни Парижъ, ни Лондонъ не утратили, съ техъ поръ, своего значенія и престижа. Англичане, несмотря на живучее и энергическое чувство національнаго достоинства, не позволяли себѣ называть Лондонъ «столицей міра». Французы въ этомъ, какъ и во многомъ, выказываютъ себя гораздо менѣе скромными. Они не дожидались того, чтобы другіе народы признали за ихъ столицей такое всемірное превосходство. Припомните предисловіе, написанное Викторомъ Гюго въ 1867 г. къ «Путеводителю по Парижу», изданному тогда, по поводу всемірной выставки. Метафоры, потоки восторженнаго краснорѣчія, съ какимъ-то апокалипсическимъ пошибомъ, принадлежали «поэту-солнцу»; но каждый французъ, читая это вступленіе, вибрировалъ въ униссонъ съ авторомъ. И тогда успѣхъ всемірной выставки, сдѣлавшейся обще-міровымъ торжищемъ и съѣздомъ всѣхъ венценосцев, служилъ какъ бы неопровержимымъ доказательствомъ того, что Парижъ действительно столица міра.

Мы, русскіе, могли бы, изъ нашего далека, сказать свое безпристрастное слово, сѣмъ болѣе, что за эти тридцать лѣсъ Парижъ былъ для насъ, безъ сомнѣнія, самымъ привлекательнымъ пунктомъ Запада. — Едва ли не искреннѣе, чѣмъ какіе-либо другіе европейцы, нѣкоторые изъ насъ переживали, своими симпатіями и протестами, вое то, что этотъ городъ испыталъ, блистательнаго и позорнаго. За исключеніемъ, быть можетъ, извѣстной доли европейскихъ и американскихъ южанъ-испанцевъ и румыновъ — всѣ остальныя крупныя культурпыя расы (даже и сѣверо-американцы, несмотря на свои традиціонныя симпатіи къ Франціи) не болѣе насъ — въ массе — свободны отъ національныхъ пристрастій и предубѣжденій, а нѣкоторые и гораздо менѣе. Ни англичанинъ, ни нѣмецъ не могутъ отрѣшиться отъ слишкомъ яркаго созданія своей индивидуальности и отъ въѣвшагося въ нихъ чувства стародавняго соперничества. Искусственно подстроенное «сердечное соглашеніе» между Франціей и Англіей, передъ Крымской войной, не оставило никакихъ прочныхъ слѣдовъ. А событія 1870 г. вырыли пропасть между Франціей и ея сосѣдями, на востокъ и на югъ…

Я не буду теперь касаться того, что произошло между Франціей и Россіей, по поводу «alliance». Манифестаціи дружественнаго характера могли случиться раньше или позднѣе, или совсѣмъ не случиться; я указываю лишь на то, что намъ, русскимъ, было менѣе поводовъ, съ самаго начала шестидесятыхъ годовъ, относиться къ Франціи и къ Парижу съ предвзятыми чувствами и взглядами.

Но каждый изъ насъ, какъ бы оиъ ни былъ увлеченъ своими первыми впечатлѣніями отъ столицы міра, на берегахъ Сены, побывавъ на берегахъ другой рѣки, по ту сторону Канала, непремѣнно возвращался съ такимъ чувствомъ, точно онъ изъ громаднаго города попадаетъ въ красивый городъ болѣе скромныхъ размѣровъ. И тогда все въ этой континентальной столицѣ міра — кажется гораздо мельче; а, главное, ничто уже не даетъ такого ощущенія интенсивной жизни, какъ до переѣзда черезъ Каналъ. Сами французы это признаютъ, съ каждымъ годомъ, все чаше и чаще. И Лондонъ, какъ другая столица міра, сталъ привлекать ихъ, въ послѣдніе пятьдесять лѣтъ, несравненно сильнѣе, чѣмъ прежде.

Но можно ли считать горделивое и восторженное отношеніе французовъ къ своей столицѣ пустымъ задоромъ, можно ли сводить ея роль для иностранцевъ только на фривольное обаяніе огромнаго увеселительнаго мѣста? Парижъ дѣйствительно вмѣщал въ себѣ, въ теченіе нѣсколькихъ вѣковъ, собирательную работу той доли человѣчества, которая призвана его двигать. Какъ бы, въ данную минуту англійская, нѣмецкая, итальянская интеллигенція ни относилась къ нему — разжаловать его нельзя.

И, повторяю, намъ, русскимъ, легче, было бы, чѣмъ другимъ европейцамъ: выработать себѣ широкій и свѣтлый взглядъ на все то, что самая блестящая, нервная и тревожная изъ двухъ столицъ міра пережила и создала во вторую половину вѣка, дожившаго свои послѣдніе годы.

И, въ этомъ дѣлѣ, всякій искренній вкладъ, даже чисто личнаго характера, имѣетъ свою цѣну. По прошествіи сорока лѣтъ знакомства съ Парижемъ, я не могу не сказать ему задушевнаго спасибо, прежде всего, за то, какъ онъ поддержалъ меня въ самую критическую полосу моей жизни. Не знаю, теперешній Парижъ — оказался ли бы онъ такимъ же для русскаго, попавшаго въ него въ моихъ обстоятельствахъ. Но такъ было со мною, и я это говорю не заднимъ числомъ, не переиначивая, съ извѣстнымъ тенденциознымъ окрашиваніемъ, того, что я дѣйствительно испыталъ, въ то время. Мнѣ думается однако, что теперь всякій молодой русскій, отправляющійся въ эту столицу міра, со сколько-нибудь серьезными цѣлями и потребностями, долженъ найти и еще болѣе средствъ и способовъ расширить свой умственный кругозоръ и отдаться изученію самыхъ крупныхъ общественныхъ задачъ. Многое, что тогда было подъ спудомъ, теперь сдѣлалось ходячею монетою, доступно каждому. Мечтанія и замыслы лучшихъ людей Франціи, бывшихъ, въ то время, безсильными врагами господствовавшаго режима, сдѣлались реальною дѣйствительностью, вызвали къ жизни самое широкое движеніе, во всѣхъ смыслахъ.

Въ Парижѣ я испыталъ впервые возраждающее обаяніе центра, куда высшіе духовные интересы приливали со всѣхъ сторонъ, гдѣ можно было и среди легкой, игривой жизни Латинскаго квартала учиться, наблюдать, задумываться надъ выработкой своихъ воззрѣній и упованій. Жилось такъ легко, какъ никогда потомъ. Можно было совершенно забыть о передрягахъ судьбы, ни мало не жалѣть потери состоянія, быстрѣе, чѣмъ гдѣ-либо, стряхнуть съ себя горечь житейскихъ неудачъ. Въ самой скромной студенческой обстановкѣ была извѣстнаго рода прелесть, и первые два года моей жизни на лѣвомъ берегу Сены — говоря безъ всякаго преувеличенія — принесли съ собою полное возстановленіе нравственныхъ и умственныхъ силъ. За это нельзя не сказать сердечнаго спасибо городу, которому судьба завѣщала быть всегда фокусомъ культурнаго движенія, если не во всемъ мірѣ, то, по крайней мѣрѣ, на старомъ европейскомъ материкѣ.

To, что я сейчасъ сказалъ объ огромной услугѣ, оказанной мнѣ Парижемъ въ моей молодости, не должно однако же мешать итогамъ и выводамъ, какіе принесли съ собою цѣлыхъ сорокъ лѣтъ. Кромѣ, самого себя, надо взять также въ разсчетъ, мнѣнія и оцѣнки своихъ сверстниковъ, а затѣмъ и тѣхъ поколений, какія пришли послѣ насъ. Сообразите: — сколько народу перебывало на берегахъ Сены! Знаменитый стихъ Некрасова о роковой притягательности Парижа для русскаго человѣка — прозвучалъ не даромъ. В моей памяти проходитъ цѣлая вереница соотечественниковъ всевозможныхъ сортовъ, категорій, возрастовъ и состояній, отъ представителей нашего высшаго свѣта до темныхъ горюновъ, попавшихъ и до сихъ поръ попадаюшихъ въ Парижъ — Богъ знаетъ зачѣмъ и для чего; отъ высокопоставленныхъ особъ офиціальныхъ сферъ до безвѣстныхъ тружеников, которые бьются въ Латинскомъ кварталѣ, какъ рыба объ ледъ, иные бодро и весело перенося свою нужду, другіе — подавленные припадками неисправимой русской хандры, съ неизлечимой тоской по родинѣ, куда они однако не могутъ, или не хотятъ вернуться. Сколько тутъ оцѣнокъ и приговоровъ, пристрастій и слишкомъ личныхъ ощущеній. Но съ ними надо все-таки считаться и насколько позволяетъ свой опытъ и свое разумение, вывести среднюю пропорціональную.

Вторая столица мира — Лондонъ — для насъ, русскихъ, совсѣмъ не то, что Парижъ. Можетъ быть, отношеніе къ нему, какъ и ко всей англійской націи и ея жизни, окажется, въ концѣ-концовъ, болѣе ровнымъ, чѣмъ къ Франціи и Парижу; но эта столица міра не вошла еще такъ въ нашу собирательную душу, потому что гораздо меньше привлекала къ себѣ. И въ этомъ она нисколько не виновата. Всякій чуткій, сколько-нибудь подготовленный и любознательный, русскій находитъ обыкновенно Лондонъ какъ центръ и британской, и международной жизни, въ высшей степени интереснымъ; только число этихъ русскихъ, до сихъ норъ, весьма невелико. Тридцать, и больше, лѣтъ тому назадъ въ Лондонъ ѣздили какъ бы для курьеза, или поклониться тому русскому писателю, который завелъ тамъ вольный типографскій станокъ. Но и тогда, и позднѣе, и въ самое послѣднее время, Лондонъ не былъ мѣстомъ, гдѣ русскіе заживались: ни свѣтскіе люди, ни дѣловые, ни учащаяся молодежь. Однако, все-таки же за тридцать лѣтъ не мало накопилось прямыхъ впечатлѣній, отъ второй столиды міра, въ томъ, что у насъ зовутъ «интеллигенціей». И параллель между Парижемъ и Лондономъ неизбѣжна, почему я и думаю держаться ея въ каждой главѣ, на какія я считаю удобнымъ раздѣлить мои характеристики. Эта параллель необходима для того, чтобы выставить рельефно своеобразныя черты того и другого центра всемірной культуры. Знакъ что во всемъ, что касается Парижа, мои соотечественники могутъ меня гораздо чаще провѣрять съ большимъ запасомъ личныхъ наблюденій и положительныхъ фактовъ. Но для меня, (какъ и для каждаго, передающаго итоги своихъ многолетних испытаній и впечатлѣній) — такая параллель вдвойнѣ необходима. Даже самый антагонизмъ, какой мы до сихъ поръ видимъ между двумя расами, засѣвшими по обѣ стороны Канала — дѣлаетъ такую параллель еще болѣе умѣстной. Никакая другая нація такъ не освѣщаетъ своими контрастами французовъ и жизнь ихъ столицы, какъ англичане, и наоборотъ. Попробуйте, напр., сдѣлать такую же параллель между Лондономъ и теперешней «интеллигентной» столицей германской имперіи — Берлиномъ. Вы тутъ имѣете въ сущности двѣ родственныя расы. Помню, какъ одинъ изъ моихъ пріятелей, побывавшій въ Лондонѣ, резюмировалъ мне свою оценку въ такой формулѣ:

— Англичане это — тѣ же нѣмцы; но перваго сорта.

И въ его афоризмѣ; есть значительная доля правды. Саксонская раса наложила на всю культурную исторію Великобританіи печать своихъ особенностей. Вы ихъ встрѣчаете, хотя и въ измѣненномъ видѣ, и въ жизни нѣмецкой націи. А между французами и англичанами такая же своеобразная параллельность, какую представляютъ собою двѣ линіи, которыя, по математическимъ законамъ, никогда не сойдутся. Но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы между двумя столицами міра не происходило взаимодѣйствія. Нужды нѣтъ, что французы, въ сущности, очень недолюбливаютъ англичанъ. Быть можетъ, даже этотъ антагонизмъ коренится глубже въ расовомъ чувствѣ, чѣмъ теперешняя вражда между Франціей и Германіей. Такую оцѣнку я слыхалъ отъ многихъ наблюдательныхъ русскихъ и иностранцевъ. И, несмотря на это, въ послѣдніе пять, десять лѣтъ, обаяніе британской культуры, и въ особенности всего того, что представляетъ собою въ Лондонѣ цвѣтъ столичной жизни — бросается въ глаза. Парижане, желающіе представлять собою «соль земли», несомнѣнно подражаютъ лондонцамъ во всемъ. Я уже не говорю о мірѣ спорта и моды, въ тѣсномъ смыслѣ. Этого я коснусь дальше, въ нѣсколько (большихъ подробностяхъ, а теперь пока указываю лишь на то, что расовый антагонизмъ не мѣшаетъ взаимодѣйствию, потому что и французскія идеи, вкусы, моды, настроенія и «тики», — какъ любятъ выражаться парижане — тоже перекочевываютъ черезъ Ламаншъ и подтачивают въ значительной степени, устои стародавнем британской жизни.

Какъ разъ къ тому времени, когда я задумалъ набросать эти параллели я все чаще сталъ встрѣчать людей и моихъ лѣтъ, и нѣсколько моложе, и старше, съ возгласами и протестами, обращенными ко мнѣ по поводу теперешней Франціи.

— Богъ знаетъ что такое дѣлается въ вашей хваленой франціи! Нечего сказать хороши ваши французы! Что за клоака вашъ Париж! Какое падение общественныхъ и семейныхъ нравовъ Куда идти дальше этихъ постоянныхъ скандаловъ? Третья республика должна, не нынче-завтра, рухнуть, разъѣденная всеобщей анархіей и поголовной испорченностью представителей страны!

Вот, приблизительно, въ какихъ выражениях возмущаются мои соотечественники изъ тѣхъ, конечно, кто не принадлежитъ къ нашимъ патриотам, неумѣренно восторгающимся теперь на тему франко-русскаго союза.

И всѣ они обращаются такъ ко мнѣ, считая меня неисправимымъ франкоманомъ, думая, что они говорятъ съ завѣдомо пристрастнымъ хвалителемъ всего французскаго.

Долженъ сказать, что всѣ они, искренно или неискренно, ошибаются. И еслибъ они потрудились пробѣжать то, что уже болѣе двадцати летъ тому назадъ я имѣлъ поводъ высказывать о Франціи и Парижѣ—они конечно бы иначе формулировали свои возгласы.

Но это моя личная оговорка, необходимая для того, чтобы читатель зналъ: съ кѣмъ онъ имѣетъ дѣло. Протесты и возгласы сами по себѣ имѣютъ значеніе и они раздаются не зря. Дѣйствительно, очень многое въ теперешнемъ Парижѣ, какъ центрѣ французской политической, соціальной, литературно-художественной жизни, способно огорчать тѣхъ русскихъ, кто, какъ и я, сорокъ лѣтъ назадъ, возлагалъ свои упованія на то, что было въ лучшихъ представителяхъ Франции симпатичнаго и доблестнаго.

И не только дома — въ Петербургѣ, въ Москвѣ, въ провинціи, — а и въ самомъ Парижѣ мнѣ приводилось слышать горькія рѣчи, опять-таки отъ людей: моею поколѣнія, отъ когда-то искренних друзей Франции, отъ высокообразованныхъ и честныхъ бойцовъ за все, что было намъ дорого сорокъ лѣтъ назадъ, не перестаетъ быть дорогимъ и въ настоящую минуту. Не дальше какъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ, въ тогдашнее мое пребывание въ Париже въ которое я какъ разъ, подводилъ многіе итоги, одинъ нашъ соотечественникъ, живущій въ Парижѣ далѣе четверти вѣка, говорилъ мнѣ:

— Я совсѣмъ извѣрился… Чѣмъ дальше, тѣмъ хуже. Распущенность и подкупъ совершенно разъѣдаютъ общественен строй Францiи. Я живу въ Парижѣ потому, что устроился здѣсь домомъ и работаю съ такими удобствами, какія мнѣ трудно было-бы имѣть во всякомъ другомъ городѣ. Но я не участвую уже душой ни въ чемъ здѣшнемъ, кромѣ опять-таки чисто научныхъ интересовъ. Палата, журнализмъ, сходки, агитація, публичная жизнь, нравы и свѣтской, и буржуазной, и увріерской сферы — все это теперь съ такимъ букетомъ, что я чувствую постоянную тошноту. To, съ чѣмъ мы выступали, что мы считали своимъ руководящимъ принципомъ и идеаломъ, то теперь засорено и загрязнено и надъ всѣмъ царствуетъ: сверху blague, трескучая и нахальная фраза, а внизу — подкупъ и развратъ!..

Что же отвѣтить на это? А отвѣтить что-нибудь надо. Обличенія моего парижскаго собесѣдника, быть можетъ, очень суровы и нетерпимы; но многихъ русскихъ его поколѣнія теперешняя столица міра на берегахъ Сены давно уже огорчаетъ. И если между ними попадется человѣкъ, интересующійся англійской жизнью, побывавшій въ Лондонѣ съ толкомъ, то почти всегда является сравненіе, и никогда не въ пользу Парижъ и Франціи, а, напротивъ, съ усиленнымъ восхваленіемъ британской культуры и ея прочнаго движенія впередъ.

Вотъ и является вопросъ, безъ котораго нельзя обойтись, въ этой вступительной главѣ.

Какого же мѣрила держаться въ такихъ итогахъ за тридцать лѣтъ? Имѣетъ ли кто-либо изъ насъ, иностранцевъ — будь онъ русскій, нѣмецъ, итальянецъ, испанецъ нравственное право произносить приговоры, подъ впечатленіемъ послѣднихъ событій, самыхъ свѣжихъ проявлений расовыхъ свойствъ или общественной борьбы?

Мнѣ кажется, что основная точка зрѣнія должна быть не узко-національная или исключительно личная, а такая, которая позволяла бы: разносторонне и свободно оцѣнивать то, что крупнѣйшіе центры западной культуры даютъ намъ, русскимъ, или могли бы дать, если мы способны съ толкомъ пользоваться ихъ опытомъ. Они раньше насъ пришли на арену всемірноисторической борьбы. И обѣ столицы міра представятся тогда огромными лабораторіями человѣческаго духа, откуда каждый изъ насъ можетъ извлекать драгоценнейшие указания. И какъ бы мы ни возмущались тѣмъ или инымъ фактомъ, проявленнымъ въ работѣ этихъ общечеловѣческихъ лабораторій — не намъ будетъ принадлежать послѣднее слово, а наукѣ и научному мышлению, устанавляющему законы безконечной эволюціи, къ какой призвана собирательная душа цивилизованнаго міра.

Есть ли у насъ, даже въ средѣ русскихъ, считающихъ себя образованными — вполнѣ серьезное пониманіе французовъ и англичанъ, взятыхъ какъ цѣлое, какъ раса и нація?

Да и вообще многіе русскіе — нечего грѣха таить — не отличаются вполнѣ спокойнымъ и вдумчивымъ отношеніемъ къ какой бы то ни было другой національности.

И французовъ — далеко не всѣ среди насъ — умѣютъ оцѣнивать хотя бы такъ какъ въ послѣднее время, нѣкоторые французскіе писатели, вродѣ Анатоля Леруа-Больё, Мельхіора де-Вогюэ, профессора Рамбо, старались опредѣлять нашъ психическій типъ и культурный складъ жизни. Или изъ англійскихъ — сэръ Меккензи Уоллесъ. О нѣмцахъ я умолчу, такъ какъ, о нихъ не собрался вести рѣчь на этихъ страницахъ.

И тридцать лѣтъ назадъ, и въ эту минуту я замѣчалъ и замѣчаю, что, какъ разъ, тотъ слой русскаго общества, гдѣ не переставали и французить, и обезьянить съ парижескихъ фсасоновъ — всего менѣе связанъ съ лучшими сторонами французской націи, съ самыми дорогими завоеваніями французскаго генія во всѣхъ областяхъ знанія, творчества, соціалыпагои политическаго движенія.

До сихъ поръ, иной русскій баринъ — чиновникъ, офицеръ, просто свѣтскій шелопай или карьеристъ съ крупнымъ чиномъ, (не иначе изъясняющійся, какъ по-французски не только съ дамами, но и въ мужскомъ обществе — себѣ подобныхъ) — не считаетъ для себя ни малѣйшимъ образомъ обязательнымъ быть солидарнымъ съ тѣмъ, что намъ съ вами близко и симпатично во французахъ и ихъ исторіи, общей культурѣ, идеяхъ, наукѣ и общественныхъ порядкахъ.

Въ нашихъ свѣтскихъ женщинахъ это иногда еще рѣже. Есть, конечно, исключенія, но масса думаетъ и теперь такъ, какъ было тридцать и больше лѣтъ тому назадъ.

Я помню, меня особенно поразило (въ первые годы моей заграничной жизни) такое брезгливо-невѣжественное отношеніе къ Франціи и Парижу въ одномъ молодомъ дипломатѣ, который, съ тѣхъ поръ, сдѣлалъ блестящую карьеру. Это было въ 1867 году: и разговоръ происходилъ не въ Парижѣ, а въ другой «столицѣ міра».

Дипломатъ считалъ себя очень серьезнымъ и убѣжденнымъ молодымъ человѣкомъ въ аглицкомъ вкусѣ и тотчасъ же заговорилъ со мною о Франціи и спеціально о Парижѣ. откуда я приехалъ въ тоне щепетильнаго фырканья. Онъ какь бы не признавалъ возможности относиться къ Парижу иначе, какъ къ фривольному увеселительному мѣсту недостойному никакого болѣе серьезнаго и сочувственнаго пониманія. И разница между такимъ выкормкомъ петербургскихъ канцелярій и массой русскихъ мужчинъ и женщинъ, стремящихся въ континентальную столицу міра — только то, что онъ напускалъ на себя щепетильность и чопорность, а они болѣе откровенно идутъ па приманку того, что Парижъ доставляетъ прожигателямъ всѣхъ странъ, возрастовъ и денежныхъ средствъ.

Сейчасъ я привелъ имена трехъ французовъ и одного англичанина, занимавшихся Россіей. И что же? Вѣдь у насъ, дѣйствительно, не найдется, по настоящий моментъ, ни одной обстоятельной и притомъ сочувственной книги о современной Франціи, взятой какъ національное и государственное цѣлою которую можно было бы поставить рядомъ съ книгой того же Анатоля Деруа-Больё. У насъ нѣтъ и книги о французскомъ ромене какую написалъ Вогюэ о русскомъ романѣ, съ такой же искренней попыткой войти въ творческую душу цѣлой расы, Несмотря на сотни тысячъ поѣздокъ русскихъ всякаго рода въ послѣдніе тридцать лѣтъ, во Францію и въ ея столицу, у насъ опять-таки, нѣтъ ни одной книги, настолько серьезной и талантливо выполненной, какъ книга сэра Меккензи Уоллеса, проникнутая теплымъ желаніемъ отдаться пониманію душевнаго склада русскаго народа, особенностей его культуры, учрежденій, обычаевъ, настроеній и упованій.

Французамъ и англичанамъ, (какъ я уже указалъ отчасти въ первой главѣ) въ силу давнишняго антагонизма, чрезвычайно трудно дается взаимное пониманіе, а между тѣмъ мы имѣемъ нѣсколько книгъ, показывающихъ прямо, что и тѣ, и другіе могутъ, оставаясь съ своимъ національнымъ складомъ ума и понятій, оцѣнивать сосѣдей серьезнѣе и разностороннѣе, чѣмъ дѣлали до сихъ поръ мы. Припомните высокодаровитыя замѣтки объ Англіи покойнаго Ипполита Тэна. Конечно нельзя требовать отъ всѣхъ его таланта, знаній и блистательной способности наблюдателя и мыслителя; но, помимо всѣхъ этихъ качествъ, въ этихъ замѣткахъ вы, на каждой страницѣ, чувствуете самое чистосердечное желание: проникнуть въ суть англійскаго строя жизни, въ типичнѣйшія свойства британской души, въ самыя характерныя стороны частнаго и общественнаго быта, и притомъ съ не менѣе искреннимъ желаніемъ вездѣ воздерживаться отъ односторонняго, чисто французскаго мѣрила. Тэну такое отношеніе къ предмету было, можетъ быть, легче, чѣмъ большинству французовъ его времени и развитія. Онъ съ дѣтства любилъ англійскую литературу, зналъ хорошо языкъ, воспитывался въ высокомъ почтеніи къ крупнѣйшимъ представителямъ британскаго мышленія, знанія и литературнаго творчества. Но возьмите вы другого француза, у котораго не было такого предрасположенія къ Англіи — Луи Блана, попавшаго въ. Лондонъ эмигрантомъ, передъ падениемъ второй республики, человека совершенно французскаго склада политическихъ и соціальныхъ идей — и онъ въ своихъ письмахъ изъ Лондона, оставаясь французомъ-социалистомъ, принципіально не одобряющимъ многихъ коренныхъ сторонъ английской конституции и жизни, все-таки же далъ своимъ со отечественникамъ цѣлую хронику соціально-политическаго и литературнаго движенія Англіи за все время его пребыванія на островѣ.

Замѣтьте, что французу, по своему душевному складу, гораздо труднѣе относиться къ самому себѣ съ нѣкоторой строгостью. Они только въ послѣдніе годы, послѣ цѣлаго ряда пораженій и публичныхъ скандаловъ, стали обличать себя; но въ большинствѣ ихъ все-таки же сидитъ самодовольство, мѣшающее имъ въ дѣлѣ пониманія и оцѣнки другихъ національностей. Мы, русскіе, даже какъ бы кичимся тѣмъ, что можемъ, походя, бранить самихъ себя, мы всегда указываемъ на то, что ни въ одной современной литературѣ нѣтъ такого обилія сатирическихъ изображеній, направленныхъ на родное общество, какъ у насъ. Все это такъ; ио спрашивается: подобная склонность къ самообличенію и самобичеванію — помогла ли она намъ въ дѣлѣ болѣе глубокаго и тонкаго пониманія особенностей даже такой націи, какъ Франція, которая считается теперь связаниой съ нами узами политической дружбы?

Раса — вотъ, слово, которымъ привыкли злоупотреблять, Ею многое объясняется; но далеко не все. Многовековая исторія такихъ двухъ образчиковъ кельтической и саксонской расъ, какъ французы и англичане, въ свою очередь изменила многія коренныя свойства чисто расоваго происхожденія. Положимъ, тотъ же Тэнъ былъ правъ, когда находилъ въ своихъ соотечественникахъ два преобладающие свойства, о какихъ говоритъ еще Тацитъ, наблюдавшій галловъ своей эпохи. Тотъ находилъ, что двѣ черты отличаютъ всего ярче тогдашнихъ кельтовъ: склонность къ военному дѣлу и къ краснобайству, умѣнье тонко и красиво говорить. Но развѣ можно теперь довольствоваться установленіемъ только такихъ двухъ преобладающихъ признаковъ слѣдуя номенклатурѣ, употребляемой Тэномъ въ его «философіи искусства»? Тоже и на счетъ англичанъ. Въ Англіи раса все-таки смѣшана. Саксонскія свойства получили перевѣсъ; но и въ нихъ такая же многовѣковая и пестрая исторія произвела разныя помѣси и скрещиванья.

He дальше, какъ въ послѣднюю мою поѣздку въ Лондонъ я имѣлъ на эту тему разговоръ съ мистеромъ Бисли, профессоромъ исторіи человѣкомъ самаго серьезнаго научно-философскаго направленія. Онъ какъ разъ, одинъ изъ тѣхъ изслѣдователей культурнаго развитія своей страны, которые ставятъ, въ вопросе образованія національныхъ и культурныхъ типовъ, соціологическія вліянія гораздо выше расовыхъ въ тѣсномъ смыслѣ.

— Я много изучалъ Шотландію, — говорилъ онъ мнѣ — въ разныхъ ея областяхъ, и на крайнемъ сѣверѣ, и въ центрѣ, и въ южныхъ провинцияхъ, гдѣ шотландское население переходитъ постепенно въ чисто-англійское, и могу привести множество фактовъ, доказывающихъ, какъ расовыя особенности стушевывались подъ вліяніемъ обще-національной культуры. Извѣстная доля шотландцевъ — настоящіе кельты по происхожденію. Когда они населяли свои горы, они сохраняли складъ жизни и характеръ, которые считаются типическими для ихъ расы; а спустившись внизъ и смѣшиваясь все больше и больше съ народомъ саксонской расы, подчиняясь давленію высшей культуры, они, въ нѣсколько поколѣній, пріобрѣтали обще-британскій складъ, и въ языоѣ, и въ нравахъ, и въ настроеніяхъ, и въ склонностяхъ.

Мнѣ кажется, что мой соціологъ во многомъ правъ, и въ дѣлѣ пониманія извѣстной націи, какъ цѣлаго, надо прежде всего, брать въ разсчетъ особенности обще-національнаго склада, гдѣ многія чисто расовыя свойства перегорели уже какъ въ горнилѣ.

Такое же точно значеніе имѣютъ и тѣ два громадныхъ центра Французской и британской жизни, которые мы не даромъ считаемъ, «столицами міра». И ихъ коренные жители дѣйствительно представляютъ собою среднюю пропорціональную многообразныхъ особенностей, гдѣ оттѣнки расы, мѣстныя условія, всякаго рода характерныя черты психическихъ типовъ переработались въ двухъ колоссальныхъ лабораторіяхъ западноевропейской цивилизаціи. Вы, конечно, слыхали, попадая во Францію и въ Англію, фразы вродѣ слѣдующихъ:

— Парижъ — не Франція. Парижанинъ — не французъ, a только уроженецъ города Парижа.

Тоже приводилось слышать и въ Англіи о коренныхъ лондонцахъ.

Въ извѣстномъ смыслѣ, конечно, это такъ. Если бы мы, русскіе, вмѣсто того, чтобы ограничиваться поверхностнымъ знакомствомъ съ столичной жизнью, живали больше во французской провинціи, предпринимали серьезныя экскурсіи въ самыя характерныя ея области, то, конечно, мы бы знали, что до сихъ поръ въ этой странѣ образцовой централизаціи и государственнаго единства областныя особенности далеко не умерли. И раса не одна и та же на сѣверѣ и югѣ, въ центрѣ и на крайнемъ юго-западѣ, и діалектовъ множество, изъ которыхъ одинъ (а, можетъ, и больше) считается даже самостоятельнымъ, языкомъ. И темпераменты населенія различныхъ полосъ Франціи отличаются не меньше, чѣмъ темпераменты ирландца и шотландца. И все-таки же парижанинъ и лондонецъ не уроженцы только своихъ городовъ, а самые типическіе представители націи, и надъ ихъ складомъ работала исторія обѣихъ столицъ міра.

Какая громадная разница существуетъ при этомъ — между государственнымъ строемъ двухъ націи, по ту, и по сю сторону Ламанша. Здѣсь — централизація, доведенная до послѣднихъ предѣловъ; тамъ — совсѣмъ иной строй политической и соціальной жизни: на каждомъ шагу остатки партикуляризма, напоминающіе средневѣковые порядки. Въ самомъ Лондонѣ — отсутствие единства въ управлении, въ хозяйствѣ, въ представительствѣ, въ правосудии, въ полицейскомъ надзорѣ. И, обѣ столицы міра въ то же время — несомнѣнные типичнѣйшіе центры интернаціональной жизни во всѣхъ смыслахъ.

Остатки и пережитки средневѣковаго строя поражаютъ въ Лондоне иностранца своей запоздалостью, рѣзкимъ противорѣчіемъ съ тѣмъ, что на материкѣ Европы считается давнымъ-давно самыми законными завоеваніями публичнаго и общиннаго права. Вы возвращаетесь ночью домой въ извозчичьемъ кэбѣ — и вдругъ одна изъ улицъ на вашемъ пути загорожена. Шлагбаумъ опускается послѣ извѣстнаго часа и пропускъ бываетъ только для собственныхъ экипажей домовладѣльцевъ и квартирантовъ этой улицы и квартала. Частное право «лэнд-лорда», которому принадлежитъ этотъ кусокъ земли, уживается рядомъ съ центральной, властью короны и города. И нельзя предвидѣть, когда всѣ подобные пережитки средневѣковаго строя рухнутъ и Лондонъ будетъ такимъ же типическим представителемъ государственныхъ порядковъ, господствующих на материкѣ, какъ и Парижъ.

И несмотря на все это, оба города сложились въ столицы міра, достигнувъ, прежде всего, центральнаго значенія для своей страны и націи.

Каждая изъ нихъ жила и развивалась какъ огромный культурный организмъ и все, что происходило съ націей во внѣшней политикѣ и во внутреннихъ дѣлахъ, ие могло кореннымъ образомъ переиначить этихъ организмовъ. Напротивъ, они все выносили, росли и расширялись, полные самобытной жизни. He будемъ заглядывать въ глубь вѣковъ; ограничимся только тѣмъ, что происходило на нашихъ глазахъ. Въ теченіе тридцати лѣтъ Париж, вмѣстѣ съ Франціей, пережилъ нѣсколько политическихъ переворотовъ. Мы застали его во время видимаго, хотя и раздутаго, апогея имперскаго режима. Прошли каких-нибудь пять лѣту и война съ Германией превратила этотъ режимъ въ мыльный пузырь. Ужасы войны и съ внѣшнимъ врагомъ, и междуусобной тянулись больше года, и ни одинъ городъ Франции не потратилъ столько жизненныхъ силъ на отстаиваніе своего «я», какъ Парижъ. Въ какомъ другомъ городѣ пришлось испытать осаду, равную парижской, гдѣ было пролито столько крови, израсходовано столько денегъ, истощено всевозможныхъ видовъ энергіи, проявлены такая живучесть и такое страстное чувство національнаго единства и патриотическаго достоинства, какъ все въ томъ же фривольном, развратномъ, вырождающемся, на оцѣнку иныхъ пессимистовъ, Парижѣ. Ни одинъ городъ Франции, за всю эту годину испытаній, не изображалъ собою болѣе ярко, души цѣлой націи, какъ эта столица мира, дорогая по своему всемірно-культурному значению не одной Франціи. А потомъ — новые ужасы коммыны еще не испытанные ни однимъ крупным европейскимъ городомъ въ такихъ размѣрахъ, даже если мы забьемся въ глубь средневѣковія!..

Мнѣ лично суждено было воочію видѣть то, что война и коммуна сдѣлали съ Парижемъ. Я здѣсь не буду повторяться, а только приглашу моихъ читателей, которые пожелали бы освѣжитъ въ своемъ воображеніи эпическія испытанія Парижа: заглянуть въ очерки, которые я печаталъ въ 1871 г. въ «Отечественныхъ Запискахъ» подъ заглавіемъ «На развалинахъ Парижа», послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ, проведенныхъ мною на театрѣ войны, когда мнѣ привелось побывать во всѣхъ четырехъ концахъ Франціи, начиная съ восточной ея окраины и вплоть до ея крайняго юга, пройдя черезъ такой тогда центральный пунктъ государственной власти, какъ городъ Туръ.

Изъ развалинъ, оставленныхъ войной и коммуной, Парижа, возродился, отстоялъ республиканскую форму правленія, съ новой конституціей, по счету зашедшей за дюжину, пережилъ цѣлыхъ четверть вѣка борьбы партій, массовыхъ волненій рабочаго класса, вспышекъ всевозможныхъ страстей, ненависти и соперничества; далъ сложиться анархизму, какъ цѣлому учению которое все болѣе и болѣе охватывало и развитое менышинство, и полуневѣжественную толпу. Все это — элементы, способные подъѣдать общественное тѣло, какое представляетъ тобою этотъ всемірный городъ, а между тѣмъ онъ не переставалъ развиваться. Въ немъ вмѣсто полутора милліона два с половиной милліона жителей, бюджетъ его — громадный, хозяйство достигло небывалыхъ размѣровъ; обаяние на иностранцевъ нисколько не уменышилось; за послѣднія десять — двадцать лѣтъ иностранныя колоніи — русская, нѣмецкая, англiйская, американская — разрослись. Прежде самые подвижные изъ туристовъ — англичане и американцы — такъ охотно не устраивались на житье въ Парижѣ, не пріобрѣтали такъ часто осѣдлости, не покупали домовъ и отелей, имѣніи, виллъ, какъ въ послѣдніе годы, несмотря на то что Парижъ менѣе подчищенъ, чѣмъ былъ, при Наполеонѣ III и вызываетъ даже часто недовольство тѣхъ иностранцевъ, которые остались съ воспоминаніями Бонапартова режима.

Тоже видимъ мы и въ Лондонѣ, и ростъ этой столицы міра еще внушительнѣе. За тѣ же тридцать лѣтъ онъ удвоилъ свое населеніе и, сравнительно съ Парижемъ, сдѣлался еще грандіознѣе и красивѣе, потратилъ громадныя суммы на колоссальныя постройки, превратившія многія местности, прежде невзрачныя и грязноватыя, въ образцы городского великолѣпія.

Есть ли это идеалъ, къ которому надо относиться безъ всякой критики? Я не стану здѣсь разбирать. Тѣ, кто выступаютъ непримиримыми врагами современнаго общественнаго строя, могутъ находить безобразнымъ такое непомѣрное развитіе извѣстныхъ центровъ національной жизни; но мы здѣсь не предаемся теоріи, а стоимъ лицомъ къ лицу съ органическимъ развитіемъ всемірныхъ центровъ культуры, сложившихся не зря, не произвольно, а какъ типичнѣйшіе выразители многовѣковой жизни двухъ націй и всего цивилизованнаго міра.

Ростъ Лондона — за эти тридцать лѣтъ— не въ одномъ захватѣ сосѣднихъ мѣстечекъ, въ поражающемъ увеличеніи населенія, въ грандіозныхъ постройкахъ — набережиыхъ, мостахъ, вокзалахъ, докахъ, отеляхъ; но и въ томъ, что онъ все больше стряхиваетъ съ себя прежнюю узко-британскую оболочку.

Во второй половинѣ шестидесятыхъ годовъ одинъ изъ моихъ сверстниковъ по заграничнымъ скитаніямъ — покойный К. — большой знатокъ англійской жизни и литературы, встрѣтившись со мною въ Лондонѣ у общаго знакомаго, тоже русскаго — говорилъ съ тихимъ славянскимъ юморомъ: — Въ который разъ въѣзжаю въ Лондонъ — и все на Оксфордстрит, въ окнѣ знакомой таверны, выставлена та же самая сырая баранья котлетка, какъ и пять лѣтъ назадъ.

Мы разсмѣялись. И тогда этотъ символъ былъ, пожалуй, довольно типиченъ; таверна, окно ея съ холодной ѣдой, классическая баранья котлетка все это какъ бы застыло въ вѣковѣчныхъ формахъ.

Теперь такой символъ уже не даетъ вѣрной ноты Лондона. Онъ развился въ громадные размѣры и какъ британская столица, и какъ столица міра. Прежняго Лондона, чуравшагося континентальныхъ порядковъ, вы не найдёте уже въ бойкихъ пунктахъ столичной жизни. Когда вы попадаете прямо съ бульваровъ Парижа, въ одинъ и тотъ же день, въ самое пекло лондонской вечерней сутолоки напр., на Piccadilly Circus — вы охвачены сразу чувствомъ чего-то болѣе универсальнаго, чѣмъ въ Парижѣ. И вмѣстѣ съ тѣмъ, вы видите — какъ Лондонъ послѣднихъ годовъ вѣка поддался вліяніямъ съ материка во всѣхъ, смыслахъ и направленіяхъ.

Навѣрно всякій, кто не раздѣляетъ закоренѣлыхъ расовыхъ предразсудковъ, согласится, поживя въ Лондонѣ двѣ-три недѣли — что этотъ колоссальный городской организмъ имѣетъ неотъемлемое право считать себя столицей міра, даже въ болѣе обширномъ смыслѣ чѣмъ Парижъ.

Лондонъ — притягательный центръ для всего внѣевропейскаго человѣчества, какъ ни одинъ пунктъ въ мірѣ, не исключая и крупнѣйшихъ американскихъ городовъ. Онъ — въ этомъ смыслѣ—занимаетъ настоящее срединное мѣсто между старымъ и новымъ свѣтомъ.

Европеецъ съ континента, не предубѣжденный противъ Англии и англичанъ — признаетъ въ британской столицѣ высококультурный центръ, гдѣ все, что и онъ — въ своей странѣ — считаетъ достояніемъ высшей цивилизаціи — нашло самобытное и богатое развитіе и, въ то же время, видитъ воочію — какой этотъ архиевропейскій городъ пріобрѣлъ верховное значеніе для внѣевропейскихъ странъ… Вся мощь европеизма: богатство, предпріимчивость, стойкость, смѣлость въ распространеніи общечеловѣческой культуры — текутъ отсюда, и даже американцы — главные соперники своихъ старшихъ братьевъ — до сихъ поръ добровольно подчиняются британскому престижу, идущему все черезъ, тотъ, же Лондонъ.

А Парижъ — столица Стараго свѣта, живучій и вѣчно мятущійся организму въ которомъ душа культурныхъ расъ доработалась до такихъ «послѣднихъ словъ» развитія, какія Лондонъ переноситъ къ себѣ гораздо позднѣе, передѣлывая ихъ на свой ладь.

Здѣсь царство мышечной энергіи и двигательной воли; тамъ — нервная игра самыхъ тонкихъ фибръ собирательной души человѣчества конца вѣка.

Улица и ея жизнь — вотъ неизгладимое впечатлѣніе, отъ котораго рѣдкій иностранецъ отрѣшается, даже и тогда, когда онъ охладѣваетъ къ городу.

Ничто не сравнится съ первыми тремя днями ходьбы a ѣзды по Парижу, если вы еще не бывали въ Лондонѣ и пріѣхали изъ Берлина, тридцать лѣтъ назадъ и больше, когда русскіе смотрѣли на него, какъ на скучный, казарменный городъ.

До полнаго истощенія силъ бѣгали мы съ другимъ русскимъ, магистрантомъ П., по Парижу, и все пѣшкомъ, съ картой и книжкой-гидомъ, сбивались съ пути, глазѣли, присаживались, торопливо выпивая что-нибудь въ кафе, кое-какъ обѣдали и потомъ опять шли, находя невыразимую прелесть въ этомъ perpetuum mobile. И кончилось тѣмъ что, въ первую ночь, вернувшись на лѣвый берегъ Сены, гдѣ остановились въ маленькомъ отелѣ, на углу Rue Racine и Boulevard St Germain (онъ и теперь называется Hotel des Etrangers), насилу могли узнать фасадъ отеля и были водворены на мѣсто жительства только съ помощью полицейскаго, которые тогда назывались «сержантами», а не «хранителями мира», какъ стали ихъ величать съ водвореніемъ третьей республики.

И не просто улица, а бульваръ — въ извѣстные часы дня и ночи — вотъ что подкупаетъ пріѣзжихъ, и всего сильнѣе русскихъ.

Самый доказательный примѣръ такого воздѣйствія видал: я на покойномъ М. Е. Салтыковѣ—Щедринѣ, въ началѣ восьмидесятыхъ годовъ. Онъ всегда и на все ворчалъ. И парижскую жизнь вообще не любилъ; ни съ кѣмъ изъ французовъ и ие знакомился. Постоянно повторялъ онъ тѣмъ, кто къ нему приходилъ изъ русскихъ (случилось такъ, что мы жили въ одномъ меблированномъ доме), что ему въ Парижѣ довольно тошно. Много ходить онъ не можетъ изъ-за одышки, въ театрахъ ему нестерпимо душно, знакомиться съ знаменитостями охоты не имѣетъ. И только разъ, когда мы втроемъ, просидѣвъ акта два-три на какой-то фееріи въ театрѣ Porto S-t-Martin, (куда Салтыковъ хотѣлъ почему-то попасть) вышли на бульваръ, часу въ одиннадцатомъ вечера, онъ просвѣтлѣлъ и у него вырвалось восклицаніе:

— Вотъ только это и есть хорошаго въ Парижѣ! И нигдѣ ничего подобнаго не найдешь!

Но это впечатлѣніе, какъ оно ни живуче и ни ярко, не даетъ еще настоящаго чувства Парижа во всѣхъ подробностяхъ его физіономіи. Много надо исходить и изъѣздить на имперіалахъ омнибусовъ, не одинъ годъ прожить въ разныхъ кварталахъ Парижа, чтобы получился и разносторонній и вмѣстѣ хъ тѣмъ цѣльный образъ этого города. Не такъ-то легко сохранить къ нему и все то же сочувственное отношеніе. Для этого надо, чтобы вамъ городъ этотъ самъ по себѣ былъ въ высокой степени интересенъ, чтобы вы не примѣшивали никакихъ личныхъ требованій, желаній, разсчетовъ и настроеній, а главное, чтобы вы не останавливались въ своей памяти на такихъ полосахъ вашей жизни въ Парижѣ, когда вамъ становилось, именно какъ русскому, почему-либо жутко, когда вы начинали испытывать чувство затерянности или страдать отъ цѣлаго ряда чисто французскихъ неудобствъ, въ особенности зимой; а зимы въ Парижѣ начали дѣлаться все суровѣе, Конечно, истому петербуржцу, родившемуся на берегахъ Невы, и парижскій климатъ можетъ показаться очень пріятнымъ; но продолжительная жизнь по зимамъ въ Парижѣ, конечно, не оставитъ въ васъ, по этой части, такого общаго впечатлѣнія, какъ жизнь на итальянской или французской Ривьерѣ, въ Неаполѣ, и даже въ Римѣ и во Флоренціи. Зима въ Парижѣ короче нашей; но она, по своему, весьма непрятна; дождлива или съ сухимъ холодомъ, заставляющимъ въ особенности насъ, русскихъ ежиться, и на улицѣ, и въ комнатахъ.

Но навѣрно большинство моихъ соотечественниковъ прощали и прощаютъ все это Парижу изъ-за привлекательныхъ сторонъ внѣшней, наличной уличной жизни даже и тогда, когда они ограничиваются ролью туристовъ-иностранцевъ — не знакомятся потѣснѣе съ французскимъ обществомъ, не проиикаютъ въ домашній бытъ французовъ.

Да, иадо, чтобы Парижъ, какъ городъ, ие переставалъ интересовать васъ самъ no себѣ. Для этого необходимы постоянныя экскурсіи во всѣхъ направленіяхъ, иначе центральная уличная жизнь очень скоро пріѣстся вамъ, гораздо скорѣе, чѣмъ многіе думаютъ. Можетъ быть, тѣ истинно-любознательные иностранцы (такіе найдутся между англичанами и нѣмцами), которые во время этихъ экскурсіи только переѣзжаютъ бульвары и совсѣмъ не кочуютъ по нимъ — всего болѣе привязываются къ Парижу. Для нихъ имперіалъ омнибусовъ и трамовъ — незааѣнимое средство наблюденій. И не даромъ Викторъ Гюго, уже старикомъ (по возвращеніи изъ ссылки до самой смерти), едва ли не каждый день, послѣ завтрака, садился на имперіалъ омнибуса или железно-коннаго вагона и ѣздилъ по нѣскольку часовъ. Его поклонники разсказывали, что онъ это дѣлалъ для обдумыванія своихъ поэтическихъ произведений; но даже и въ этомъ смыслѣ — для возбуждениія всякаго рода идей, образовъ, сравненій, выводовъ — такія экскурсіи въ высшей степени пригодны.

Для нихъ отправный пунктъ не бульвары, а набережная Сены, взадъ и впередъ. Панорама этой рѣки беретъ не грандіозностью, какъ напр., у насъ Нева, а чѣмъ-то очень милымъ, пестрой смѣной красокъ и линій, чередованіемъ мостовъ, движеніемъ на рѣкѣ и надъ нею, вдоль аллей, отъ того края, гдѣ набережныя лишены всякой нарядности, вплоть до той части Парижа, гдѣ онѣ идутъ параллельно съ Елисейскими полями, дѣлаясь все наряднѣе и веселѣе.

Справа и слѣва, по теченію Сены, старый Парижъ — самый привлекательный для того, кто давно любилъ Францію и зналъ ея исторію — кажетъ вамъ выдающіеся памятники зодчества: Лувръ, Notre-Dame, ратушу, башни Conciergerie, Sainte Chapelle Музей Клюни и Римскія руины, все, что осталось еще отъ стараго Парижа на островѣ, гдѣ когда-то былъ центръ города, и въ разныхъ уголкахъ, отъ правой набережной до бульваровъ, въ одну сторону, и отъ лѣвой до Пантеона, и дальше. Много уже исчезло безвозвратно — не только отдѣльныхъ домовъ, но и цѣлыхъ улицъ, н многовѣковыхъ зданій, считавшихся цѣнными достопримѣчательностями Парижа. Въ послѣднія двадцать лѣтъ, кто изъ иностранцевъ, пройдя площадь Каруселя по направленію къ Тюильрійскому саду, повѣритъ, что на мѣстѣ красиваго цвѣтника, идущаго теперь до проѣзда, за которымъ начинается уже прежній Тюильрійскій садъ, высилась темная, тяжеловатая масса дворца, погибшаго въ коммуну? Можетъ быть ни въ одномъ городѣ старой Европы немыслимы такія феерическія превращенія. Французы гордятся памятниками своей исторіи и, въ послѣднее время, все ревнивѣе стали охранять ихъ. Да и прежде, государство заботилось объ этомъ; но бурные взрывы политической и соціальной борьбы ни въ одной столицѣ не сказались такими разрушительными катаклизмами. Въ этомъ смыслѣ три последствія коммуны остаются символическими моментами. Тюильрійскій дворецъ совсѣмъ срытъ до основанія и превращенъ въ щеголеватый, просторный цвѣтникъ. Hotel de mile, послѣ пожара, въ полномъ смыслѣ возродился изъ своего пепла. Драгоценный памятникъ французскаго зодчества хотя и погибъ, но его духъ и стиль сохранились въ новомъ зданіи, такомъ же обширномъ и художественномъ, вполнѣ достойномъ того значенія, какое ратуша имѣла въ истории Парижа. И третій символъ — обгорѣлое зданіе контрольнаго вѣдомства, того, что французы называютъ «Cour des Comptes». Цѣлыхъ четверть века оно стояло въ видѣ красивыхъ руинъ съ внутренностью, которую пожралъ огонь, сохраняя однако линии и контуры своего фасада. Не знаю, долго ли эти руины могли поддерживаться въ тогдашнемъ видѣ; но они несомнѣнно давали очень характерную ноту для всякаго, кто знакомился тогда съ Парижемъ [1]).

Когда вы побываете въ другихъ крупныхъ, городахъ Европы, начиная съ Лондона, поживете въ Берлинѣ, въ Вѣнѣ в Римѣ, Флоренціи, Неаполѣ, Мадридѣ, въ провинціальныхъ городахъ Италіи съ ихъ архитектурной красотой и живописностью положения, посѣтите самые любопытные города Испаніи; отъ Сарагоссы до Кадикса — вы, конечно, не въ состоянии уже будете смотрѣть на Парижъ, какъ иа городъ, яко бы «неподражаемый» по грандіозности, изяществу, оригинальности стиля построекъ, богатству и высокой художественности памятниковъ зодчества. Старый Парижъ, даже въ самыхъ своихъ цѣнныхъ останкахъ, не выдержитъ сравненія не только съ Римомъ, но и съ Франціей, взятой въ цѣломъ. Они еще сильнѣе оттѣняютъ однообразіе и малую художественность построекъ новаго и самаго новѣйшаго Парижа. Припомните любую типическую парижскую улицу — будетъ ли это въ той части, которой главной артеріей служитъ me Monmartre, т.-е. въ центрѣ оптовой и розничной торговли, или, на лѣвомъ берегу Сены, какую-нибудь безконечную rue S-t Jacques, или на верхахъ, въ кварталѣ Батиньоль, или даже какую-нибудь весьма извѣстную и сравнительно элегантную улицу съ асфальтовой мостовой, выходящую на бульваръ, напр., хотя бы Rue Caumartin, гдѣ, въ послѣдніе годы, мнѣ приходилось живать. Это все-таки рядъ ящиковъ, почти безъ всякой наружной отдѣлки фасадовъ, закоптѣлыхъ и вообще довольно небрежно содержимыхъ, самаго буржуазнаго типа, построенныхъ по одному и тому же образцу. Оживление, краски, нѣкоторую пестроту придаютъ только магазины и лавки, кафе, ворота и подъѣзда отелей; но архитектура остается почти вездѣ ординарной. И что особенно бросается въ глаза — это общая запыленность и потертость строений нежеланіе домохозяевъ заботиться о внѣшнемъ видѣ домовъ, заурядная прозаичность стиля, представляющая собою рѣзкій контрастъ съ тѣмъ, что вы находите въ городахъ другихъ европейскихъ странъ, на континентѣ; особенно въ послѣднюю четверть вѣка въ Берлинѣ и въ Вѣнѣ, гдѣ постройки и публичныхъ зданій, и частныхъ домовъ выказываютъ все-таки же больше иниціативы, если не вкуса, старанія придавать домамъ болѣе своеобразную видимость, прикрашивать ихъ, дѣлать ихъ привлекательнѣе и для постояльцевъ, и для уличной публики. Но надо при этомъ сказать, что Парижъ, съ конца имперіи (когда префектъ Гаусманъ началъ дѣйствовать, какъ перестраиватель и обновитель города) все-таки же сталъ наряднѣе. Раамѣры улицъ, новые бульвары, площади, общественныя зданія, монументы — все это богаче и блестящѣе; но общій типъ улицы мало измѣнился. Это, по прежнему, стѣны домовъ одного и того же окрашиванія, которые тянутся точно одииъ домъ на протяженіи полуверсты и больше. И только когда вы попадете въ кварталъ Елисейскихъ полей — вы находите гораздо чаще: разнообразіе въ стиляхъ домовъ, т.-е. барскихъ особняковъ. И общій колоритъ, хотя и можетъ показаться однообразнымъ, ио соединенъ съ нѣкоторымъ изяществомъ архитектурнаго стиля и — притомъ — стиля своего, французскаго. И даже этотъ общій темно-песочный колоритъ тесоваго камня при извѣстномъ освѣщеніи, и утромъ, и въ полдень, и на закатѣ солнца — даетъ иногда болѣе художественную ноту, чѣмъ въ самыхъ нарядныхъ кварталахъ новаго Берлина и Вѣны.

Главная линія бульваровъ — отъ Мадлены до Бастиліи — также довольно типичный образецъ безформеннаго стиля домовъ, въ которыхъ преобладаютъ пережитки двухъ эпохъ — царствованія Людовика-Филиппа и второй имперіи. Можно сказать, что съ войны, въ теченіе послѣднихъ двадцати пяти лѣтъ, только центральный пунктъ бульваровъ, т.-е. площадь Оперы съ новой Avenue de l’Орега, обновилъ себя до неузнаваемости. А третья республика, на всемъ остальномъ протяженіи этой парижской артеріи, не достаточно проявила себя въ стилѣ уличной архитектуры. — И стоитъ вамъ только нѣсколько разъ проехаться на имперіалѣ омнибуса, отъ Бастиліи и обратно, чтобы убѣдиться, какъ много на этихъ всемірно-извѣстныхъ бульварахъ съ ихъ громкою репутаціей уличнаго изящества — дрянныхъ домовъ самаго ординарнаго буржуазнато склада, даже просто домишекъ, туда повыше, послѣ воротъ S-t Denis и S-t Martin. И все-таки общій видъ, для каждаго иностранца, остается бодрящимъ и привлекательнымъ. Всѣ, кто попадаютъ на бульваръ, живутъ именно на немъ, смотрятъ только на выставки магазиновъ, испытываютъ особое возбуждена отъ толпы, отъ движения экипажей, отъ яркаго освѣщенія, отъ всѣхъ приманокъ удобной и легкой жизни на міру.

Вотъ это-то и заставляло такихъ суровыхъ и постоянно раздраженныхъ людей какъ нашъ знаменитый писатель, улыбаться и повторять, что въ Парижѣ самое привлекательное — уличная жизнь и всего больше на главныхъ бульварахъ, въ извѣстные часы, отъ двухъ и до семи; а вечеромъ, къ часу открытія театровъ, и въ поздніе часы, отъ расхода театровъ до часу, до двухъ ночи.

Поразспросите людей пожилыхъ, знающихъ Парижъ тридцать и больше лѣтъ — французовъ и иностранцевъ, особенно русскихъ: такая ли оживленная и привлекательная жизнь на бульварахъ теперь, въ половинѣ этого десятилѣтія, какъ тридцать лѣтъ назадъ? Многіе вамъ отвѣтятъ, что прежде, т.-е. при второй имперіи, жизнь на большихъ бульварахъ была., или казалас, бойчѣе, оригинальнѣе и, главное, веселѣе. Опредѣлить это съ точностью — весьма и весьма трудно. Какъ во всѣхъ впечатлѣніяхъ, наше я играетъ первенствующую роль. Мы были моложе и бодрѣе, мы легче приходили въ веселое настроеніе, мы больше искали и меньшимъ удовлетворялись и намъ казалось, что не только люди, дома, магазины, туалеты женщинъ, но и деревья, и солнце, и даже огонь въ каминѣ (какъ ворчитъ одинъ изъ старичковъ комедіи Сарду «Les ganaches») сдѣлались совсѣмъ не такими, какими были во времена нашей молодости. Бульваръ, если имъ злоупотреблять — а злоупотребляютъ имъ очень Многіе, и едва ли не всего больше мои соотечественники — можетъ очень и очень пріѣсться. Каждый изъ насъ, жившихъ подолгу въ Парижѣ, испыталъ это. Если вы поселитесь на самыхъ бульварахъ, или въ мѣстностяхъ около нихъ, и нѣтъ у васъ спеціальныхъ интересовъ и занятій въ другихъ частяхъ города, вы фатально влечетесь къ нимъ и доходите до полнѣйшаго пресыщенія. Вамъ дѣлаются несносны: это снованіе фіакровъ, автомобилей и пѣшеходовъ подъ запыленными деревьями, крики разносчиковъ, грохотъ омнибусовъ, скопленіе зѣвакъ, въ извѣстные часы, разноцвѣтныя бумажки, которыми засыпанъ асфальтъ тротуара, а больше всего ряды ничего не дѣлающихъ парижанъ, провинціаловъ и иностранцевъ, которые, какъ мухи, обсаживаютъ наружные фасады кафе, по нѣсколько рядовъ стульевъ, и часами убиваютъ такъ время, зѣвая на проходящую публику и, похлебывая свою противную зеленоватую бурду изъ воды и полынной водки. Вы неминуемо дойдете до того, что вамъ каждое лицо гарсона будетъ знакомо и даже лица цѣлыхъ десятковъ и сотенъ фланеровъ, ежедневно просиживающихъ по нѣсколько часовъ подъ навѣсами кафе. Такого рода фланерство или, но просту говоря, шелопайство, вы, конечно, не найдете ни въ одной столицѣ Европы, начиная съ Лондона.

Все это надо взять въ соображеніе и, чтобы грубо самому ие ошибаться и не вводить въ заблужденіе другихъ — надо держаться возможно фактической почвы. За тридцать лѣтъ бульвары нисколько не упали наружно; по отдѣлкѣ магазиновъ, кафе, по новымъ перспективамъ и нѣкоторымъ заведеніямъ сдѣлались даже блестящѣе и грандіознѣе; движеніе и экипажей, и пѣшеходовъ не можетъ, быть меньше, потому что Парижъ увеличилъ свое населеніе чуть не вдвое; приливъ иностранцевъ сталъ также гораздо значительнѣе. Въ извѣстные часы все такая же сплошная толпа на тротуарахъ, особенно въ тѣ дни, когда Парижъ чѣмъ-нибудь возбужденъ. Вечерняя или, лучше сказать, ночная жизнь на бульварахъ затягивается до очень позднихъ часовъ, чего прежде, даже и въ концѣ имперіи, не было. Въ первую зиму, проведенную мною въ Парижѣ, послѣ закрытія театровъ, т.-е. послѣ двѣнадцати бульвары сразу пустѣли, а теперь часъ ночи едва ли не самый бойкій часъ, и даже въ половинѣ второго вы еще находите не мало народу въ кафе. Но миѣ могутъ возразить: толкотня и водоворотъ экипажей и даже очень поздняя жизнь въ кафе не составляютъ еще того, чѣмъ парижскіе бульвары привлекали сорокъ лѣтъ тому назадъ. Развѣ ие чувствуется разница между тогдашней бульварной толпой и теперешней? Дѣйствительно ли теперь такое же подмывательное веселье, какъ въ то время?

Повторяю, это — дѣло субъективнаго настроенія; но въ подобныхъ вопросахъ есть, однако, нѣкоторая доля правды. Можетъ быть, оживлена сохраняя свою красивость и разнообразіе, несовсѣмъ такого сорта, какъ сорокъ лѣтъ назадъ. И въ этомъ всего легче убѣдиться въ извѣстные дни, напр., во время карнавала, когда какъ бы полагается, всѣмъ быть веселыми и выказывать самыя привлекательныя стороны французскаго темперамента. Не одни иностранцы — и парижане, занимающіеся пo профессии постоянными наблюденіями надъ парижской жизнью, — давно уже говоритъ, что веселость уходитъ. Теперь ищутъ дарового зрѣлища; но не хотятъ сами участвовать въ спектаклѣ. Процессіи, колесницы, ряженые — все это получаетъ характеръ чего-то подстроеннаго, наемнаго; а толпа сидитъ за столиками кафе и равнодушно глазѣетъ. Заразительный смѣхъ раздается рѣже, склонность къ дурачеству пропадаетъ. Хорошо это или дурно — другой вопросъ; но психія парижской толпы значительно излѣнилась, и въ этомъ ничего нѣтъ удивительнаго, о чемъ я еще буду имѣть случай говорить и дальше.

Тѣ изъ моихъ огорченныхъ сверстниковъ, которые любятъ сѣтовать на порчу нравовъ, разъѣдающую французскую націю, должны будутъ однако сознаться (если они заглядываютъ теперь въ Парижъ или живутъ въ немъ), что нравы бульваровъ въ ночные часы сдѣлались почище, чѣмъ не только послѣ коммуны, или во время президенства Греви, а даже, и въ особенности, во время второй имперіи. Тогда полицейскій надзоръ былъ круче, безцеремоннѣе и наянливее; только это чувствовалось больше во всемъ томъ, что отзывалось внутренней политикою И тогда существовалъ надзоръ за тѣми женщинами, которыя для иностранцевъ и вообще пріѣзжихъ составляли не малую приманку бульварной жизни. Въ послѣдніе годы бульваръ значительно очистили и по кафе и пивнымъ, подъ навѣаами всѣхъ такихъ заведеній, и на тротуарѣ. Еще пять-десять лѣтъ тому назадъ, если вы жили въ кварталѣ Мадлены и вамъ нужно было, каждую ночь, возвращаясь изъ театра, спускаться вдоль по бульвару — вы, буквально на каждомъ шагу, должны бывали дѣлаться предметомъ извѣстнаго рода нападеній, даже и въ той части Елисейскихъ полей, которая идетъ до такъ называемаго Bondpoint. Теперь этого нѣтъ, да мнѣ кажется нѣтъ и прежней игривости, того «esprit fantaisiste» no части гривуазныхъ сторонъ Парижа, какъ это было напр., въ послѣдніе годы второй имперіи.

До сихъ поръ разсказываютъ анекдотъ, какъ три великосвѣтскія дамы изъ самыхъ блестящихъ прожигательницъ большого свѣта иностранная княгиня М. и двѣ маркизы П. и Г. засидѣлись за десертомъ въ ресторанѣ Биньона, (теперь хозяинъ его — Пайаръ); на углу бульвара и улицы Chaussee d’Antin, противъ театра Vaudeville, и двѣ изъ нихъ подержали пари, что онѣ выйдутъ сейчасъ же на бульваръ и будутъ охотиться за мужчинами. He прошло и десяти минутъ, какъ полицейскіе агенты, наблюдающіе за нравами, арестовали и ту, и другую и хотѣли отвести «au poste» и только благодаря вмѣшательствѣ ихъ высокопоставленныхъ мужей онѣ отдѣлались испугомъ. Это могло случиться и теперь, можетъ быть, даже скорѣе, чѣмъ тогда; но извѣстнаго рода дурачливости, потребности отвести душу на бульварахъ не въ одной ходьбѣ и сидѣньи за абсентомъ, а въ веселыхъ разговорахъ, смѣхѣ, даже крикахъ и гоготаньи въ такой степени уже нѣтъ. Прежнихъ Елисейскихъ полей при вечернемъ освѣшеніи, надо сказать правду, вы также не найдете.

Я помню, студентомъ въ Дерптѣ, приводилось мнѣ немало бесѣдовать о Парижѣ и его приманкахъ съ покойнымъ графомъ В. А. Соллогубомъ, авторомъ «Тарантаса». Это было въ концѣ пятидесятыхъ годовъ. Онъ, передъ тѣмъ, жилъ больше года въ Парижѣ, имѣя командировку по части изученія художественнаго хозяйства парижскихъ театровъ. И въ его разсказахъ Елисейскія поля, вечеромъ, принимали очень привлекательный видъ. Разсказы эти оказались къ моему пріѣзду, къ половинѣ шестидесятыхъ годовъ, нѣсколько подкрашенными, но въ общемъ было гораздо больше жизни и характерныхъ чертъ парижскаго веселья, чѣмъ теперь. Тогда, какъ я сказалъ, вся правая аллея до Bond point представляла собою продолженіе большого бульвара и вдоль деревьевъ у края аллеи съ правой стороны, на металлическихъ стульяхъ оставленныхъ Парижу второй имперіей, сидѣло всегда множество женскихъ фигуръ. Существовалъ маленькій театрикъ «Folies Marigny. давно уже не существующий. Кафе-шантаны въ послѣдніе годы, разрослись и nріукрасились, сдѣлались гораздо дороже и выше сортомъ по публикѣ; особенно съ тѣхъ поръ, какъ появились кафе-шантанныя знаменитости Полюсъ, а потомъ, Иветта Гильберъ. Но вокругъ нихъ меньше жизни, чѣмъ прежде, и даже въ болѣе поздній часъ эти залитыя свѣтомъ сцены, и площадки, и павильоны, откуда раздается трескъ, до сихъ поръ все еще плоховатой музыки и крикливыя ферматы пѣвцовъ и пѣвицъ, — могутъ производить даже жуткое впечатлѣніе. Позади Дворца Промышленности[2]) увеселительный садъ, называвшійся прежде Jardin Besselièvre, былъ когда-то посвященъ довольно хорошей садовой музыкѣ, считался приличнымъ мѣстомъ и туда не пускали дамъ безъ сопровожденія кавалеровъ. Теперь это — Jardin de Paris, биткомъ набитый пo извѣстнымъ днямъ съ дорогой платой, гдѣ вечера начинаются спектаклями на открытой сценѣ и кончаются профессіональнымъ канканомъ. Разница между нимъ и бывшимъ Мабилемъ, давно уже умершимъ, очень малая. Это все та же публика кокотокъ, иностранцевъ, бульварныхъ фланеровъ и отвратительнаго класса наемныхъ плясуновъ. Теперь только больше претензій, входная плата пять франковъ и всѣ самые ординарные снобы корчатъ изъ себя фешенеблей. Но и такой садъ не оживляетъ Елисейскихъ полей. Настоящая ихъ жизнь — днемъ, послѣ завтрака, отъ двухъ и до семи часовъ вечера, когда идетъ несмолкаемая ѣзда вверхъ и внизъ до Тріумфальной арки и дальше въ Булонскій лѣсъ.

И тутъ опять старички, со вздохами вспоминающие блескъ второй имперіи, будутъ вамъ повторять, что Булонскій лѣсъ потерялъ прежній блескъ и элегантность. Едва ли это вѣрно. Движенія теперь больше, всякихъ экипажей и лошадей — также. Привычка отправляться «au bois» сдѣлалась еще обязательнѣе для всѣхъ парижанъ и иностранцевъ; только теперь тотъ классъ, который считаетъ себя высшимъ, долженъ гораздо замѣтнѣе смѣшиваться съ толпой. На одинъ барскій экипажъ приходятся нѣсколько десятковъ простыхъ фіакровъ… Станьте вы на одинъ изъ «trottoirs refuges» въ центральной аллеѣ Елисейскихъ полей, между четырьмя и семью часами, особенно въ извѣстные дни и вы получите настоящую ноту того, что называютъ «le tout Paris», вы почувствуете, какое въ этомь городѣ скопленіе публики, желающей и умѣющей жить блестяще и модно. Но несомнѣнно, что Парижъ, въ послѣдніе пятнадцать-двадцать лѣтъ, сильно демократизировался, какъ мы говоримъ «опростился». Улицы, прогулки, скверы, сады — все это теперь какъ-то позапылилось, не содержится съ такой нарядностью, какъ прежде; толпа изъ мелкихъ буржуа и увріеровъ повсюду увеличилась. И рядомъ съ этимъ классъ сытыхъ людей, бьющихся только изъ-за того, чтобы потщеславнѣе и понаряднѣе пожить, сдѣлался также значительнѣе. Этотъ классъ живетъ теперь и шумнѣе, и съ большей роскошью, чѣмъ прежде, даже и въ годы самаго яркаго блеска второй имперіи. Но этотъ классъ все-таки не можетъ придавать, доже и въ такихъ пунктахъ какъ Елисейскія поля и Булонскій лѣсъ, того оттѣнка, какой всякій иностранецъ найдетъ напр., во время лондонского сезона на такомъ пунктѣ барской жизни, какъ ежедневное катанье въ Гайдъ-Паркѣ.

И общій тонъ толпы сдѣлался, пожалуй, сортомъ ниже, не потому, что она стала тусклѣе, хуже одѣта, что оно не можетъ тратить столько, сколько прежде; а отъ того, что она теперь не такъ добродушна и весело, какъ прежде, чувствуется гораздо сильнѣе постоянное броженіе злобныхъ и завистливыхъ инстинктовъ; тонъ сталъ грубее рѣзче, нѣтъ сообщительности и безпечной дурачливости, какими лѣтъ тридцать-сорокъ тому назадъ, такъ восхищались иностранцы.

Можетъ быть, съ тѣхъ поръ, какъ Парижъ превротился въ такой караванъ-сарай международнаго характера, жизнь улицы и толпы приняло этотъ менѣе приятный оттѣнокъ. За послѣдніе сорокъ лѣтъ, Парижъ отпраздновалъ цѣлыхъ четыре всемірныхъ выставки. Этотъ типъ международныхъ сношений наложилъ на него печать не къ выгодѣ того, что представлялъ собою главную привлекательность парижской уличной жизни. Выставки развили погоню за курьезной новизной, наводнили Парижъ всякаго рода пріѣзжимъ народомъ, который идетъ только на приманку рекламы и курьеза. Онѣ же оттягивали отъ естественныхъ бытовыхъ центровъ Парижа громадную массу публики и въ 1867 году, и одиннадцать лѣтъ спустя, въ 78-мъ, и въ выставку 89-го г. Аппетиты города Парижа все разгорались; надо было затрачивать суммы въ десятки милліоновъ и выручать ихъ. Парижъ, какъ привлекательный центръ для туристовъ всего міра, поднимался; и почти столько же утрачивалъ въ прежнихъ своихъ милыхъ особенностяхъ народнаго характера. Но каждый разъ повторялся одинъ и тотъ же фактъ, показывающій, что развлекаться въ вечерніе часы иностранцы и провинціалы отправлялись все-таки на старыя мѣста — на бульвары, и всѣ попытки притягивать ихъ съ чисто увеселительными цѣлями въ ограду выставки оставались, болѣе или менѣе, неуспѣшными.

И вотъ вы, вернувшись домой, въ свой отель, изъ какого-нибудь веселаго бульварнаго театра, пѣшкомъ, по широкому тротуару, полному гуляющей публики, въ теплую іюньскую ночь — на другой день утромъ берете скорый поѣздъ, который мчитъ васъ въ Булонь или Кале, тамъ садитесь на пароходъ и къ семи-восьми часамъ попадаете уже въ Лондонъ; а черезъ часъ, черезъ два, послѣ поздняго обѣда, ночная лондонская жизнь кишитъ вокругъ васъ, на одномъ изъ самыхъ бойкихъ пунктовъ. И тридцать лѣтъ тому назадъ, и теперь этотъ пунктъ все въ той же мѣстности, на перекресткахъ между Риджентъ-стритъ, Пикадилли и Лестеръ-скверомъ, хотя есть теперь некоторая разница а въ физіономіи близлежащихъ улицъ, напр., улицы Гей-маркетъ, которая прежде, въ ночные часы, была болѣе центромъ разгульныхъ нравовъ. Зато теперь то, что составляетъ площадку около «Picadilly-Circus» сдѣлалось въ нізсколько разъ, оживленнѣе, чѣмъ двадпать пять лѣтъ назадъ, особенно около того мѣста, гдѣ возвышается громадный домъ — ресторанъ Крайтиріонъ — съ подземнымъ театромъ того же имени, Тутъ, съ девятаго часа до половины перваго часа ночи ежедневная сутолока и по тротуарамъ, и посрединѣ улицы, съ яркимъ, до дерзости, свѣтомъ электрическихъ фонарей и толпой; хорошо одѣтыхъ мужчинъ и разряженныхъ женщинъ, не знающихъ въ Лондонѣ парижскаго полицейскаго надзора. Даже послѣ бульвара эта ночная жизнь можетъ показаться вамъ ярче, оригинальнѣе, сгущеннѣе, дастъ вамъ сильное чувство той громадины, какая выбрасываетъ въ эти часы своихъ виверовъ и такъ называемыя «жертвы общественнаго темперамента». Тотъ бульваръ, который еще вчера казался вамъ въ тѣ же самые часы такимъ своеобразнымъ и яркимъ по своей жизненности, уже теряетъ для васъ свой букетъ и вы только гораздо позднѣе приходите опять къ выводу, что въ Лондонѣ нѣтъ ничего подобнаго ему. Точно такъ же, какъ и на парижскихъ бульварахъ, эта мѣстность Лондона, гдѣ сосредоточены театры и огромные кафе-шантаны, поднимаетъ свою жизненность въ часъ окончанія спектаклей. Эти разъѣзды ярче и блестящѣе, чѣмъ въ Парижѣ. Вереницы кэбовъ, подъѣзжающихъ ко входу, залитому свѣтомъ, и цвѣтныя бальныя накидки дамъ, сотни джентльменовъ во фракахъ и бѣлыхъ галстухахъ, и тутъ же, на тротуарахъ обычная ярмарка проституціи, и мельканье ужасныхъ, оборванцевъ, и выкрикиванія газетныхъ разнощиковъ.

А въ дообѣденные часы, когда вы попадаете въ Гайдъ-паркъ, вы поражаетесь этими волнами хорошо одѣтой, высокоприличной публики и пѣшкомъ, и верхомъ, и въ экипажахъ. Тутъ не произошло еще демократизаціи. Въ главныя аллеи пускаютъ только господскіе экипажи, или наемныя коляски и куие, имѣющіе видъ господскихъ. Толпа гуляющихъ вся ровная, прифранченная, то, что французы называютъ «endimanchée», но высоко приличная и не особенно разговорчивая. Ту же стѣну джентльменовъ увидите вы и на тротуарахъ улицъ Сити и этому дѣловому движению нѣтъ ничего подходящаго въ Парижѣ, потому что Парижъ не сосредоточила, так, въ одномъ пунктѣ своей дѣловой жизни, какъ Лондонъ.

Изумляться лондонскому уличному движенію — сдѣлалось общимъ мѣстомъ. Это повторяется вотъ уже нѣсколько десятковъ лѣтъ во всевозможныхъ описаніяхъ путешествій и корреспонденціяхъ; но нельзя распространять этого на весь Лондонъ. Въ Сити до обѣда, а также на Страндѣ и въ Флитъ-стритѣ все тотъ же муравейникъ, какъ было и тридцать лѣтъ тому назадъ; онъ долженъ былъ количественно сдѣлаться и еще болѣе кишащимъ, въ особенности движете омнибусовъ. Но въ остальныхъ частяхъ города, въ самые бойкіе денные часы — вы не найдете много такихъ напр., оживленныхъ пунктовъ, какъ всѣ большіе бульвары Парижа и разные перекрестки позади Оперы, или всю rue Lafayette, или rue Royale, около Мадлены, или rue Monmartre, или мѣстности около французскаго Банка. Дойдите до магазиновъ «Au printemps» — и вамъ будетъ едвали не труднѣе перейти черезъ перекрестокъ, чѣмъ даже въ самые шумные часы денной ѣзды на Риджентъ-стрит.

И вечеромъ, и днемъ эта, до сихъ поръ, самая элегантная улица Лондона, съ двухъ до семи, когда большіе бульвары уже такъ оживлены — гораздо тише. Она пріятнѣе на глазъ, несмотря на отсутствіе деревьевъ; дома ниже, содержатся чище, самые тротуары также; но она лишена главнаго элемента, придающаго бульварамъ такую привлекательность для пріѣзжихъ и парижанъ: это — вторженія на тротуары жизни кафе и пивныхъ. Въ Лондонѣ все это внутри домовъ; сидѣть на улицѣ не позволяется. Всесильный обычай еще не поддался настолько континентальнымъ порядкамъ, чтобы превратить тротуаръ въ курильню и салонъ. На той же Ринджентъ-стритъ, при входѣ ея, по правой рукѣ—французское кафе, существующее уже больше тридцати лѣтъ, съ годами разрослось, превратилось въ очень обширный кафе-ресторанъ; тамъ вы съ утра до позднихъ часовъ вечера найдете вссгда много народу, почти исключительно иностранцевъ. Французскій языкъ слышится тамъ во всѣхъ углах, снуютъ гарсоны, раздаются обычныя выкрикиванія консоммаціи; но все это хоронится внутри дома. Безчисленные питейные дома и таверны англійскаго типа за послѣдніе годы обновили свою физіономію, сдѣлались наряднѣе, даже поражаютъ роскошью внѣшней отдѣлки: дверей, оконъ, стѣнныхъ обшивокъ, ослѣпительнымъ блеском электрическихъ фонарей; но тротуаръ они не оживляютъ. Толпа должна предаваться вѣчной ходьбѣ или стоянью на перекресткахъ. Присаживаются на скамеикахъ одни горюны и оборванцы.

Но все-таки каждый иностранецъ, не исключая и француз если онъ только не заскорузлый шовинистъ — почувствуетъ особенное душевное настроеніе отъ многообразныхъ видовъ и формъ внѣшней жизни Лондона. Въ парижскихъ газетахъ поводились подробности о первой поѣздкѣ въ Лондонъ Эмиля Зола съ своей женой. Она безпрестанно повторяла ему:

— Вотъ это городъ для тебя Эмиль!

И такой сильный изобразитель всякаго рода человѣческой энергіи, какъ Эмиль Зола, долженъ былъ настоящимъ образомъ оцѣнить грандіозность и не крикливую, но сосредоточенную энергію, сказывающуюся въ уличной жизни Лондона.

Ближайшій сверстникъ и собратъ Эмиля Зола, — Альфонсъ Додэ, (посетивший Лондонъ какъ разъ передъ моей послѣдней поѣздкой въ Англію), также высказывалъ репортерамъ — до какой степени ѣзда по Лондону въ двухъ-колесномъ кэбэ захватывала его, хотя онъ, какъ истый французъ-южанинъ, находилъ на каждомъ шагу непріятными и даже возмутительными разные проблески британской расы и быта.

На Лондонъ — съ вышки ли имперіала омнибусовъ или изъподъ навѣеа быстро катящагося двухколеснаго кэба — съ прибавкою трамовъ и пароходовъ для панорамы Темзы — нужно, по малой мѣрѣ, вдвое больше времени, чѣмъ на Парижъ.

И тутъ набережная — какъ и тамъ — даетъ сразу самую характерную ноту британской столицы міра.

Въ послѣднюю мою поѣздку привелось мнѣ попасть на террасу Парламента — гдѣ отдыхаютъ депутаты — и откуда набережная Темзы выступаетъ живописно; особенно набережная совсѣмъ преобразилась послѣ прежнихъ моихъ пребываній въ Лондонѣ.

Съ этой обширнѣйшей террасы рѣка принимаетъ самый величавый видъ… На противоположномъ берегу, — онъ кажется вамъ набережной совсѣмъ другого города — идетъ цѣлый рядъ зданій одного и того же стиля архитектуры съ большими промежутками между ними — все они составляютъ одно цѣлое. Парламентъ — въ своемъ теперешнемъ видѣ—привлекая каждаго туриста, вызываетъ въ немъ сожалѣніе почему и весь остальной Лондонъ — и новый и болѣе старый — не выстроенъ въ такомъ-же стилѣ національнаго зодчества.

Дальше, вдоль набережной, превращенной теперь въ рядъ роскошныхъ аллей и проѣздовъ, какихъ нѣтъ въ Парижѣ, вы проѣзжаете мимо множества вновь возникшихъ зданій, но ни одно изъ нихъ не подходитъ къ стилю Парламента ни Whitehall couet, ни рѣчной фасадъ станціи Чарингъ-кроссъ, ни многоэтажный, теперь очень популярный между французами Savoy — Hotel, ни, College of Physicians — на протяженіи отъ Вестминстерскаго моста до Ватерлооскаго. И дальше размѣры построекъ даютъ вамъ ноту громаднаго и богатѣйшаго города, въ общемъ, раззообразнѣе по своимъ фасадамъ, чѣмъ то, что вы видите вдоль береговъ Сены; но вамъ все-таки хотѣлось бы находить больше или подлинныхъ остатковъ стараго пошиба, или талантливыхъ попытокъ придавать и новому такой же своеобразный характеръ.

Обиліе — вотъ что выставляется отовсюду и даетъ вамъ ошущение энергіи и производительности, богатства и солидноіг роскоши. Гдѣ въ Парижѣ стоитъ одно внушительное зданіе — тугь десять; гдѣ тамъ одинъ монументъ — здѣсь цѣлая дюжина; и это во всѣхъ концахъ Лондона, и въ богатыхъ, и въ бѣдныхъ кварталахъ. He ищите тонкости, артистической отдѣлки, большого чувства, мѣры, изящества орнаментаціи; помиритесь впередъ съ тѣмъ, что вы — на протяженіи цѣлыхъ верстъ — будете проѣзжать по улицамъ, похожимъ на казармы для рабочихъ, изъ закоптѣлаго кирпича, съ убійственнымъ однообразіемъ голыхъ фасадовъ и узкихъ крылечекъ, знайте впередъ, что многія знаменитыя зданія, записанныя въ рубрику «достопримѣчательностей» окажутся — послѣ парижскихъ — тяжелѣе, ординарнѣе, безъ своеобразнаго стиля: будетъ ли это соборъ Св. Павла, или Національная Галлерея на Трафальгаръ-скверѣ, или Британскій музей, или Англійскій Банкъ, Главный Почтамтъ, Биржа. Печать подражательности съ континента Европы XVIII и начала ХІХ-го вѣка — лежитъ на всемъ этомъ. Зато васъ еще сильнѣе потянетъ къ Парламенту, а, главное, къ Вестминстерскому аббатству и къ старымъ урочищамъ Лондона, къ Темльбару, къ зданіямъ въ оградѣ Линкольнъ-Инсъ-Фильда къ Newlaw-court, и къ закоулкамъ стараго стильнаго Лондона… А въ новомъ и самомъ новѣйшемъ — вы заблудитесь въ этомъ лабиринте улицъ — и Сити, и Остъ-энда, и Центра и Вестъ-энда — попадая изъ унылыхъ кирпичныхъ коридоровъ, гдѣ живетъ трудовой людъ всякихъ оттѣнковъ, въ кварталы, съ тысячами нарядныхъ особняковъ, садиками, скверами, гдѣ богатые люди могутъ жить, какъ въ собственныхъ усадьбахъ.

Привлекательность Лондона и состоитъ вътомъ, что около самыхъ кипучихъ, центровъ вы можете устроиться, точно на тихой дачѣ. Вотъ, тутъ какая-нибудь Пикадилли кишитъ пѣшеходами и грохочетъ отъ снованія безчисленныхъ омнибусовъ и кэбовъ; сдѣлайте сто саженъ въ сторону, и вы очутитесь на площадкѣ съ садикомъ, гдѣ полнѣйшая тишина. Съ четырехъ сторонъ она обставлена домами, и ихъ жильцы блаженствуютъ. Имъ не надо забираться на окраины, какъ принуждены дѣлать всегда парижане, желающіе уйти отъ уличнаго шума. И такихъ площадокъ, и тихихъ короткихъ улицъ — множество, за исключеніемъ Сити, да и въ немъ они найдутся.

Зелень садовъ и парковъ для Парижа — исключеніе; а для Лондона — принадлежность его уличной физіономіи. Не будь у Парижа бульваровъ — онъ подавлялъ бы васъ своими каменными ящиками — больше Лондона. Здѣсь же въ извѣтныхъ направленіяхъ вашъ кэбъ непременно будетъ проѣзжать по такимъ мѣстамъ, гдѣ взглядъ отдохнетъ на зелени деревьевъ и луговинъ, гдѣ дома чередуются съ скверам, садиками, и цвѣтниками.

Ни одинъ парижскій публичный садъ — неисключая и парка Монсо — не даст вамъ такого приволья, какъ парки Лондона іи это вторженіе простора и зелени сглаживаетъ больше всего монотонность и казенную мертвенность улицъ и обывательскихъ домовъ-казармъ.

И не раздражаютъ васъ зданія офиціальнаго показного типа, какъ во всѣхъ столицахъ Европы — и всего больше въ Петербургѣ. Министерства — разбросаны, казенные дома исчезаютъ среди такого колоссальнаго муравейника всевозможныхъ частныхъ построекъ. Дворцовъ какъ-то не замѣчаешь въ Лондонѣ, и одни иностранцы да провинціалы интересуются ими. Бекингэмскій дворецъ — только подробность С-тъ Джемсъ-парка съ его озеромъ. Hampton Court Palace состоитъ какъ бы при своемъ фонтанѣ. Lambeth Palace — только «достопримечательность» для иностранцевъ. Это не то, что зданіе Парламента, которое одно занимаетъ истинно первенствующее положеніе въ Лондонѣ, проявляя собою весь духъ британскон націи, всю власть и все обаяніе.

Здороваясь и прощаясь съ островной «столицей міра» конца девятнадцатаго вѣка — остановитесь подальше передъ двумя символическими постройками стараго Лондона и Лондона вчерашняго дня — передъ Тауэромъ — этимъ средневѣковымъ острогомъ, съ четырьмя куполами — эмблемой феодальной власти и народныхъ броженій, давшихъ Великобританіи ея теперешній укладъ и Новым Мостомъ около того же Тауэра, съ его двумя грандіозными башнями-быками, едва ли не самымъ гигантскимъ еѣчнымъ сооруженіемъ въ обѣихъ столицахъ міра. Этотъ каменно-чугунный символъ даетъ вамъ предвкушеніе того, что вы найдете въ Лондонѣ и звучитъ заключительнымъ аккордомъ, когда вы изъ окна вагона говорите ему: прости!

Послѣ первыхъ живыхъ, но все-таки же летучихъ ощущеній и настроеній, складывается извѣстный выводъ, который у большинства туристовъ, не исключая и русскихъ, можетъ оказаться слишкомъ скорымъ, а потому и одностороннимъ. И Лондонъ, и Парижъ требуютъ очень хорошаго знакомства съ нимъ, чтобы отвѣтить, прежде всего, на самый живой вопросъ: въ какомъ изъ этихъ городовъ иностранецъ чувствуетъ себя пріятнѣе, менѣе затеряннымъ и менѣе чуждымъ? Для громаднаго большинства — конечно въ Парижѣ, а для насъ, русскихъ, почти безусловно; даже если взять туриста — будь онъ русскій или нѣмецъ — одинаково знакомаго съ французскимъ и англійскимъ языкомъ и одинаково подготовленнаго къ изученію того и другого города — все-таки же больше шансовъ, чтобы Парижъ подкупалъ его, особенно если онъ въѣдетъ въ эту столицу міра впервые раннею осенью или весною. На первыхъ порахъ общая привлекательность Парижа непремѣнно замаскируетъ многія и самыя существенныя стороны, прежде всего, матеріальной жизни.

Для иностранца средняго достатка Парижъ и сорокъ лѣтъ тому назадъ, и теперь далеко не царство комфорта, даже если вы и не очень взыскательны. Въ этомъ смыслѣ парижане остаются съ тѣми же свойствами націи, какъ и провинціалы Франціи. Они способны производить политическія революціи; но во всемъ, что относится къ быту, къ удобствамъ, къ усовершенствованіямъ матеріальной обстановки жизни, въ отеляхъ и меблированныхъ комнатахъ — они чрезвычайно рутинны, потому что на особый ладъ разсчетливы и даже просто скупы и скаредны. Это сказывается и въ дешевыхъ отельчикахъ и гарни, и въ довольно-таки дорогихъ отеляхъ. И дороговизна, за послѣдніе двадцать лѣтъ, росла во геометрической прогрессіи, между тѣмъ какъ соотвѣтственный комфортъ едва ли въ ариѳметической. Сдѣлайся Вѣна, Берлинъ, Лондонъ и даже Римъ или Флоренція — такимъ же огромнымъ международнымъ центромъ для туристовъ, пріѣзжающихъ пріятно пожить, — зсѣ эти города выказали бы неизмѣримо большіе успѣхи въ смыслѣ комфорта для иностранцевъ, чѣмъ Парижъ. У такихъ націй, какъ англичане, нѣмцы и швейцарцы есть склонность къ прогрессу во всемъ, что пріятно и удобно обставляетъ жизнь внутри домов. Это коренится въ народномъ слоѣ. Побывайте сначала въ нѣмецкой, а потомъ во французской деревнѣ, особенно у нѣмцевъ прирейнскихъ мѣстностей. Французскіе мужики, въ общемъ, богаче, отличаются большимъ скопидомствомъ, почва у нихъ благодатная, продукты ея дороже, но они живутъ некрасиво, дома почти всегда запущены, дворы грязны, въ комнатахъ пыльно и неряшливо. У нѣмцевъ и у швейцарцевъ совсѣмъ не то. На любую нѣмецкую деревню, въ центрѣ и на югѣ Германіи, пріятно смотрѣть: вездѣ вы видите следы любовнаго отношенія къ своей домовитости: желаніе украсить и наружный видъ своихъ домовъ, любовь къ зелени, къ деревьямъ, къ садоводству. Тоже въ значительной степени и въ Англіи, насколько мнѣ приходилось наблюдать въ мѣстностяхъ и посѣвернее Лондона, и южнѣе. И коренныя народныя свойства до сихъ поръ сказываются въ отрицательныхъ сторонахъ парижскихъ порядковъ, отъ которыхъ, всего болѣе, страдаютъ приезжіе иностранцы.

Припомните: что вы обыкновенно находите въ парижскомъ отелѣ средней руки, и въ гарни, въ меблированномъ домѣ. Разумѣется, послѣ пашей небрежности и запущенности гостиницъ и меблировокъ, въ Парижѣ многое покажется наряднѣе и уютнѣе; но только послѣ насъ, а уже никакъ не послѣ нѣмцевъ и швейцарцевъ. Весь почти отельный бытъ Парижа держится за мелкую спекуляцію. Сотни и тысячи простыхъ обывательскихъ домовъ, безъ особенныхъ приспособленій, превращены были въ отели и гарни, и миогіе изъ нихъ десятки лѣтъ стоятъ безъ всякаго почти ремонта, наружнаго илн вну тренняго. Чтобы провѣрить это, нужно полюбопытствовать: зайти, по прошествіи двадцати пяти лѣтъ, въ тотъ самый отель средней руки, гдѣ вы живали. Такъ сдѣлалъ я, въ послѣднюю мою поѣздку, и полюбопытствовалъ заглянуть въ цѣлыхъ три такихъ небольшихъ отеля: на углу бульвара S-t Michel и улицы Racine, въ тотъ отель, куда впервые въѣхалъ въ 1865 г. затѣмъ недалеко отъ музея Клюни въ улицѣ, которая теперь иначе называется, а прежде называлась rue dcs Maihurins S-t Jacques — въ отель «Линкольна;» и въ улицу Сорбонны, прямо противъ ея зданія — въ отель «Монтескье». Вы можете быть увѣрены, что найдете буквально ту же обстановку, которая, конечно, еще болѣе позапылилась и пообтерлась. Тоже находилъ я на протяженіи десяти и болѣе лѣтъ на другой сторонѣ Сены, около бульваровъ, въ гарни и отеляхъ не только плохенькихъ, но и такихъ, которые по парижски считаются хорошими и даже дорогими, вродѣ напр., Отелъ-де-Бад, на самомъ Итальянскомъ бульваре — одинъ изъ отелей любимыхъ русскими.

Гдѣ, кромѣ Парижа, въ какомъ вторсстепеннсмъ городѣ Германіи (не говоря уже о швейцарскихъ курортахъ) найдете вы эти узкія крыльца, тѣсные и темные коридоришки, крутыя деревянныя лѣстницы, идущія, большею частью, въ видѣ раковинъ, съ ихъ специфическимъ запахомъ ѣды и многаго другого, съ ихъ отсутствіемъ удобствъ, которыя Даже въ Москвѣ считаются уже необходимыми въ мало-мальски сносныхъ «меблировкахъ»? И вашъ номеръ, отдѣланный какъ будто довольно мило и элегантно — если комната стоитъ пятъ и больше франковъ — въ сущности такой же не провѣтренный, старый по мебели и драпировкамъ, непременно съ запахомъ гари отъ камина, съ разными ненужностямн, вродѣ неизбѣжныхъ каминныхъ часовъ, которые очень рѣдко идутъ, жирандолей и геридоновъ; но настоящихъ удобствъ для туриста вы не найдете почти нигдѣ за исключеніемъ уже очень дорогихъ отелей и такихъ меблированныхъ домовъ-пансионовъ, гдѣ живутъ исключительно англичане и американцы, и то больше въ Елисейскихъ поляхъ.

Кровать — вотъ предметъ комнатной обстановки, которымъ французы любятъ гордиться. Имъ, во всѣхъ странахъ, кровати и постели кажутся мизерными. Такъ какъ они чрезвычайно рутинны во всемъ домашнемъ обиходѣ, то и кровать осталась въ тѣхъ же размѣрахъ и той же отдѣлкой, какъ въ восемнадцатомъ и семнадцатомъ вѣкѣ, т.-е. черезчуръ большая — если вамъ нѣтъ надобности въ двуспальной — съ неизбѣжнымъ пыльнымъ балдахиномъ, и тяжелыми занавѣсками, обязательнымъ валикомъ и одной тощей и плоской подушечкой. Французу на нихъ удобно; но иностранцамъ почти никогда. Какъ тридцать лѣтъ тому назадъ, такъ и теперь, даже и въ дорогихъ отеляхъ, бѣлье или бумажное, или грубое полотняное, шершавое, и зимой почти всегда волглое, непросушенное. Помню, когда я, послѣ четырехъ зимъ въ Парижѣ, гдѣ приходилось настрадаться отъ всѣхъ такихъ французскихъ порядковъ, попалъ въ Вѣну, гдѣ жилъ и въ отеляхъ, и, главное; въ меблированныхъ квартирахъ, отдаваемыхъ отъ жильцовъ, какъ въ Петербургѣ и Мссквѣ—то постель сразу напомнила мнѣ время, когда я былъ, какъ французы выражаются, «dans mes propres draps».

Прибавьте къ этому скаредность хозяевъ, которые страшно эксплуатируютъ прислугу: на отель въ двадцать-пять — тридцать комнатъ почти никогда не полагается больше одной горничной или одного гарсона. Прислуга эта кажется вамъ, на первыхъ порахъ, забавной и смышленой, она дѣйствительно бойчѣе и даже услужливѣе, чѣмъ напр., у насъ, но, при долгомъ житьѣ, вы непремѣнно будете тяготиться и тѣмъ, что ея никогда не дозвонишься, и темъ, что она все должна дѣлать спѣшно и небрежно, а часто и ея безцеремоннымъ тономъ. Въ Германіи, при томъ же почти количествѣ работы, она дрессированнѣе, чище, ласковѣе и послушнѣе. Тоже и въ Англіи, съ прибавкою, разумѣется, британской, нѣсколько суровой серьезности. Не забудьте, что, еще недавно, въ двухъ третяхъ отелей и гарни средней руки Парижа не было даже электрическихъ и воздушныхъ звонковъ; а въ нѣкоторыхъ, до сихъ поръ, протянута веревка внизъ, въ пролетъ лѣстницы — и вы должны выходить на площадку и дергать за нее. Молодымъ человекомъ вы со всѣмъ этимъ миритесь, вы слишкомъ увлечены приманками Парижа и смотрите на свою отельную комнату только, какъ на мѣсто ночлега. Но съ годами вамъ будетъ дѣлаться тяжеленько, особенно зимой, когда всѣ такія французскія неудобства, происходящія отъ рутины и скаредности, становятся еще чувствительнѣе. Всякій знаетъ, какъ до сихъ поръ отопляются во Франціи дома, а зимы дѣлаются все суровѣе и суровѣе. Въ очень рѣдкихъ меблированныхъ домахъ и отеляхъ есть калориферы, кафельные или чугунные. Огонь камина веселъ, но для насъ каминъ — только источникъ чисто спеціальныхъ зимнихъ болѣзней иностранцевъ — застуживания ногъ и рукъ — когда у васъ пойдутъ такъ называемые анжелюры и жерсюры.

Въ сущности, между типомъ отельной обстановки и комфорта за пять франковъ въ день и за двадцать и болѣе — нѣтъ очень большой разницы. Позолоченная мебель, ковры, драпировки, бронза — и въ самыхъ дорогихъ отеляхъ не поднимаютъ существенныхъ сторонъ комфорта, какъ это вы находите въ другихъ странахъ континентальной Европы и въ Англіи. А дороговизна въ послѣдніе десять лѣтъ дошла почти до американскихъ размѣровъ: въ Grand-Hôtel въ бель-этажѣ съ васъ за салонъ съ маленькой спальней берутъ тридцать и больше франковъ въ день. Въ любомъ изъ солидныхъ отелей: rue de la Раіх u place Vandome, хоть бы въ Hotel du Rhin за двѣ самыхъ обыкновенныхъ комнаты съ такой же почти старой и запыленной мебелью, какъ и въ отельчикѣ средней руки — вы заплатите до сорока франковъ въ день безъ всего, даже безъ „service“.

И все-таки вспоминая подробности первыхъ годовъ житья въ Парижѣ, вы должны будете сознаться, что и на скромныя, студенческія средства — за исключеніемъ двухъ болѣе суровыхъ мѣсяцевъ зимы — можно прожить легче и пріятнѣе, чѣмъ гдѣ-либо. Я говорю студенческія на французскій, а не на русскій аршинъ, потому что и сорокъ лѣтъ тому назадъ, въ въ половинѣ шестидесятыхъ годовъ, въ Латинскомъ кварталѣ, живя, какъ и почти вся масса учащейся молодежи, въ недорогомъ пансіонѣ или гарни, вы должны были все-таки проживать no крайней мѣрѣ двѣсти франковъ въ мѣсяцъ, что и тогда, при хорошемъ курсѣ, составляло около шестидесяти рублей. Такой бюджетъ сохранился и до сихъ поръ, только вы за тѣ же деньги получаете все хуже: вмѣсто комнаты во второмъ этажѣ — въ пятомъ, сноснаго табльдота — гораздо болѣе мизерный. Мягкость климата и возможность проводить почти весь день внѣ дома, даже и для занятій, оживленіе бульвара, приволье прогулокъ въ Люксембургскомъ саду, да и все то старенькое убранство, какое вы находите въ своей комаатѣ—прибадриваютъ васъ, дѣлаютъ жизнь наряднѣе и заставляютъ мириться со всѣми стародавними пробѣлами парижскаго комфорта.

И до сихъ поръ, по прошествіи сорока лѣтъ въ Латинскомъ кварталѣ можно еще на восемь, на десять франковъ въ день жить сносно и пользоваться кое-какими удовольствіями; но Парижъ туристовъ, Парижъ всей международной сутолоки на правомъ берегу Сены, послѣ войны съ каждымъ пятилѣтіемъ дѣлается все дороже и дороже. Я не буду его сравнивать по этой части съ Вѣной — тоже весьма дорогимъ городомъ — но Берлинъ сравнительно дешевле, а уже объ Италіи и говорить нечего, даже и въ большихъ и очень бойкихъ городахъ. Въ концѣ второй Имперіи, живя на главныхъ бульварахъ или около нихъ, вы, какъ иностранецъ, за двадцать франковъ въ день могли пріятно и разнообразно провести цѣлыя сутки. Теперь это немыслимо. Все поднялось почти вдвое, въ особенности дорого обходится вамъ вечеръ — удовольствія, хотя бы и самыя ординарныя, въ видѣ нынѣшнихъ кафе-шантановъ и зрѣлищъ на англійскій ладъ. Деньги упали въ цѣнѣ; предметы первой необходимости вздорожали. И все это было бы сносно, если бы удобства, чистота, порядокъ, усовершенствованія комфорта — прогрессировали въ такихъ же размѣрахъ. А этого нѣтъ, и долго не будетъ, потому что французы менѣе всѣхъ остальныхъ европейскихъ націй, податливы на серьезныя матеріальныя усовершенствованія и болѣе: всѣхъ преисполнены преувеличеннаго сознанія превосходства своихъ порядковъ, во всѣхъ смыслахъ. Если Парижъ не утратилъ привлекательности и какъ столица Франціи, и какъ столица міра, то это благодаря новизнѣ, яркости, блеску, изяществу и даровитости, которыя проявляются въ жизни внѣшней, а также и во всемъ томъ, чѣмъ и элегантная, и простонародная толпа живетъ для своего мозга, для нервныхъ настроеній всякаго рода.

Противъ Лондона есть у всѣхъ иностранцевъ, въ томъ числѣ и у насъ, русскихъ, не мало предубѣжденіи. За нимъ установилась репутація непомѣрной дороговизны и разной, чисто британской китайщины, которая дѣлаетъ обстановку жизни слишкомъ своеобразной и жуткой для пріѣзжаго человѣка. Это было невѣрно и тридцать лѣтъ назадъ, и еще менѣе вѣрно во второй половинѣ послѣдняго десятилѣтія. Главное препятствіе для того, чтобы сразу почувствовать себя настолько пріятно, какъ въ Парижѣ — языкъ. По-англійски бойко говорятъ у насъ женщииы, воспитанныя для жизни въ свѣтскомъ обществѣ. Мужчины вообще мало говорятъ у насъ на этомъ языкѣ, изъ ста человѣкъ мужчинъ, знающихъ его, по крайней мѣрѣ, двѣ трети только читаютъ или, можетъ быть, пишутъ по-англійски, но бойко не объясняются. И главное затрудненіе состоитъ, какъ извѣстно, не въ томѣ чтобы умѣть самому объясняться, а въ томъ, чтобы понимать обычный говорѣ какой: вы находите въ Англіи и на улицѣ и въ парламентѣ и въ калонѣ, и въ отелѣ. Разъ это препятствіе устранено или вы запасетесь большимъ терпѣнiемъ и выдержкой — вамъ въ Лондонѣ въ смыслѣ матеріальной остановкѣ будетъ удобнѣе и уже никакъ не дороже, чѣмъ въ Парижѣ.

Случилось такѣ что въ первыя мои посѣщенія Лондона — съ половины шестидесятыхъ годовъ — я тамъ сначала прожилъ цѣлый мѣсяцъ и потом, черезъ годѣ посвятилъ этому городу весь season — я совсѣмъ не проходилъ черезъ жизнь отелей и пансионовѣ того, что лондонцы называютъ «бордингъ-гауз». Въ каждый; изъ этихъ пріѣздовъ въ первый — мой собрат по петербургской журналистике, во второй коренной лондонецѣ мистеръ Р. приготовили мнѣ комнаты отъ жильцовъ, и каждый разъ въ одномъ и томъ же кварталѣ въ мѣстности между Оксфордд-стритъ и Британскимъ музеемъ. И вы сейчасъ же очутитесь въ такихъ точно условіяхъ домашней жизни какъ въ Вѣнѣ, въ Берлинѣ, въ Петербургѣ, въ Москвѣ, когда вы нанимаете одну или днѣ комнаты у квартирной хозяйки; но только это, сравнительно съ нашими комнатами отъ жильцовъ за ту же дѣну или даже дешевле, будетъ удобнѣе, тише, чище и наряднѣе. За цѣлыхъ тридцать лѣтъ цѣны такихъ меблированныхъ квартирокъ очень мало измѣнились. Онѣ измѣнились только для насъ, потому что курсъ нашъ упалъ. Прежде фунтъ, стерлинговъ стоилъ шесть съ чѣмъ-то рублей, а теперь около десяти. Но и тогда, и теперь въ тѣхъ же мѣстностяхъ за одинъ или два фунта въ недѣлю, съ прибавкою нѣсколькихъ шиллинговъ — вы можете имѣть помѣщеніе въ rez-de-chaussée или первомъ этажѣ изъ двухъ прекрасно меблированныхъ комнатъ съ прислугой и съ утреннимъ завтракомъ изъ чая и горячей ѣды; а въ отдаленныхъ кварталахъ города до сихъ поръ тоже самое можно имѣть за какихъ-нибудь пятнадцать шиллинговъ, т. е. за семь рублей въ недѣлю. Замѣтьте, что англійскій утренній завтракъ настолько сытенъ, что вы легко останетесь безъ, ѣды и до поздняго обѣда. Ничего подобнаго нѣтъ въ Парнжѣ.

Въ послѣднюю мою поѣздку въ Лондонъ я жилъ въ недорогихъ отеляхъ и въ меблированныхъ комнатахъ; и тѣ, и другія выше сортомъ, чѣмъ въ Парижѣ и не дороже. Неряшливость прислуги и нечистоплотность комнатной обстановки, коридоровъ, лѣстницъ — вы найдете, однако, въ самыхъ бойкихъ кварталахъ Лондона, въ отеляхъ и гарни подозрительнаго характера или такихъ, которые содержатъ иностранцы для мелкихъ коммивояжеровъ съ континента. Въ обыкновеннаго типа пансіонахъ (бордингъ-гаузахъ), и недурныхъ отеляхъ и гарни больше порядочности и домовитости, тишины и чистоплотности. Вы сейчасъ чувствуете, что англичанинъ, даже и не имѣя собственной квартиры, любитъ располагаться, «какъ дома», и вы гораздо удобнѣе и сравнительно дешевле устроитесь въ Лондонѣ для семейной жизни въ готовыхъ меблированныхъ квартирахъ и небольшихъ домахъ, чѣмъ въ Парижѣ. Это почти всегда будетъ цѣлый домъ, состоящій изъ двухъ или трехъ этажей. Даже, если вашъ хозяинъ или хозяйка живутъ отдачей такихъ меблированныхъ квартиръ со всѣмъ, съ посудой и бѣльемъ, они стараются придавать имъ чисто англійскій типъ, домовитости, тратятъ на ремонтъ больше французовъ, вводятъ разныя усовершенствованія комфорта. Въ Парижѣ вы можете, конечно, особенно за хорошую цѣну, найти цѣлый рядъ такихъ меблированныхъ помѣщеній съ посудой и бѣльемъ, но гдѣ все скорѣе разсчитано на то, чтобы произвести внѣшній эффектъ на нанимателя, а въ сущности — тоже съ пыльцей, съ грязцей, съ разными весьма существенными неудобствами.

Точно также и репутація лондонской дороговизны и обособленности, no части ѣды, становится теперь болѣе легендарной, чѣмъ было прежде. Лондонъ, по этой части, сдѣлалъ огромные успѣхи, весьма сильно оконтиненталился и прямо въ интересахъ туристовъ, наѣзжающихъ съ континента. Да и англичане въ послѣдніе двадцать-тридцать лѣтъ такъ много и такъ по долгу живутъ на материкѣ, что и они стали уже менѣе держаться своихъ кулинарныхъ привычекъ.

Всемірная репутація Парижа, по части гастрономіи и кулинарнаго искусства, остается за нимъ и до сихъ поръ; но она имѣетъ значеніе только для тѣхъ, кто можетъ тратить не просто хорошія, а очень большіе деньги на услажденіе своего чрева. Кто бы вы ни были — рабочій, чиновникъ, купецъ, артистъ или досужій фланеръ — вамъ всѣемъ одинаково нужны самые существенные элементы питанія: азотистая пища, мясо, живность, рыба — если вы не вегетарьянецъ, какихъ, кстати сказать, водится больше въ Лондонѣ, чѣмъ въ Парижѣ. И вотъ эта существенная основа питанія въ Парижѣ — до нельзя обрѣзана, сводится скорѣе къ какимъ-то суррогатам, чѣмъ къ настоящей ѣдѣ, подвержена постоянно порчѣ и поддѣлкѣ, и въ маслѣ и молоке, и въ тѣхъ яко бы даровыхъ полбутылкахъ краснаго и бѣлаго вина, которыя вы получаете за дешевыми и болѣе дорогими ресторанными и табльдотными обѣдами и завтраками. И въ тридцать лѣтъ произошелъ замѣтно несомнѣнный регрессъ по качеству ѣды, и прогрессъ по ея дороговизнѣ.

И все-таки, мы, бывало, молодыми людьми, любили распространяться о томъ, какъ въ Парижѣ можно разнообразно и не дорого поѣсть. Впечатлѣніе первыхъ дней, особенно если вы попадали въ началѣ осенняго сезона, бывало всегда очень пріятное и завлекательное отъ обилія ресторановъ, гдѣ вы за какихъ-нибудь два франка могли получать обѣдъ въ пять блюдъ съ полбутылкой вина! Слава Пале-Рояля по этой части продолжалась цѣлыя десятилѣтія и восходила до половины ХѴII-го вѣка и даже дальше. И въ Латинскомъ кварталѣ, въ половинѣ шестидесятыхъ годовъ существовали студенческіе рестораыы съ такой же обстановкой и съ тѣми же меню, какъ въ Пале-Роялѣ, гдѣ вы по абонементу могли имѣть обѣдъ за франкъ и 25 сантимовъ, такъ же изъ пяти блюдъ и съ полбутылкой вина. Всего болѣе славился ресторанъ Лери, на углу улицы Расинъ, противъ перестиля театра Одеонъ, теперь уже не существующій. Скажу мимоходомъ, что въ немъ я помѣстилъ дѣлую сцену моего романа «Въ чужомъ полѣ», написаннаго въ Москвѣ, въ 1866 г., какъ разъ подъ впечатлѣніемъ перваго моего парижскаго сезона, отъ октября 1865 по іюнь 1866 г. Но и тогда все это было или казалось пріятнымъ тѣмъ, кто могъ и хотѣлъ довольствоваться болѣе разнообразіемъ, чѣмъ существенностью пищи, ѣсть такъ, какъ привыкло и большинство французовъ. И тогда, въ обѣдѣ изъ пяти блюдъ, мясо играло самую неважную роль, и въ разныхъ матлётахъ и сиветахъ неблагоразумно было допытываться изъ какихъ элементовъ они состоятъ. Однако, въ то время и вплоть до конца второй имперіи, и въ Латинской странѣ, и на правомъ берегу Сены, въ небольшихъ отеляхъ и пансіонахъ, вблизи бульваровъ, вы находили еще табльдоты, гдѣ могли помѣсячно франковъ за сто, за сто двадцать имѣть завтраки и обѣды, сытные и хорошо приготовленные. И этого теперь уже нѣтъ. А въ ресторанахъ Пале-Рояля, (хотя они и посѣщаются почти такъ же бойко, какъ и сорокъ лѣтъ назадъ, даже англичанами) — за тѣ же цѣны вы имѣете въ сущности дрянной обѣдъ и еще болѣе дрянное вино. Вторая имперія завѣщала Парижу самое лучшее, что есть по части недорогой ѣды — это такъ называемые „Etablissements de bouillon“, мясника Дюваля, которые въ эти сорокъ лѣтъ покрыли весь Парижъ и вырастали кромѣ общаго классическаго типа такихъ заведеній, и разновидности его. Цѣны и въ нихъ стали выше процентовъ на двадцать; но публика средняго достатка можетъ въ нихъ кормиться франковъ за пять въ день, и болѣе здорово, и довольно разнообразно. И чтобы видѣть, какъ велико число парижанъ и иностранцевъ, нуждающихся въ недорогой и приличной ѣдѣ — стоитъ только зайти въ огромное бульонное заведеніе, помѣщающееся въ Rue Montesquieu, недалеко отъ Пале-Рояля, гдѣ зала съ галлереей кишитъ народомъ въ часы завтраковъ и обѣдовъ. «Бульонъ» — положительно пріобрѣтеніе новѣйшей столичной культуры, созданное Парижемъ; и ему предстоитъ еще болѣе блестящая будущность, когда этотъ типъ ресторана появится во всѣхъ европейскихъ столицахъ. Внѣ его все, что не оплачивается высокими цѣнами или не носитъ на себѣ характера домашней буржуазной ѣды — царство поддѣлки, желудочнаго катарра, жизни впроголодь, которая дѣлается, подъ конецъ, еще томительнѣе и несноснѣе отъ неизбѣжной позолоты ресторанныхъ заведеній, которые тоже не ремонтируются цѣлыми десятками лѣтъ, какъ въ этомъ каждый изъ насъ убѣдился, если заглядывалъ въ любой ресторанъ Пале-Рояля и въ половинѣ шестидесятыхъ годовъ, и въ половинѣ девятидесятыхъ. Вы, конечно, нигдѣ, ни на континентѣ Европы, ни въ Англии — не найдете такой тонкой ѣды, какъ въ Café anglais, или въ великолѣпномъ домѣ, который занималъ нашъ петербургскій рестораторъ Кюба въ Елисейскихъ поляхъ, или у Панара, противъ театра водевиль», и еше въ нѣсколькихъ ресторанахъ перваго ранга; но и по этой части замѣчается нѣкоторое паденіе; даже самыя знаменитыя фирмы стали умирать на нашей памяти, не находятъ себѣ преемниковъ, а, стало быть, и подходящей публики. Исчезъ когда-то прославленный домъ „Frères provenceaux" въ Палѣ-Роялѣ'; не такъ давно происходили похороны тоже очень извѣстнаго ресторана Мадпу, на лѣвомъ берегу Сены — когда-то вмѣсто литературныхъ обѣдовъ, (les diners Magny), гдѣ собирался въ семидесятыхъ и восьмидесятыхъ годахъ избранный писательскій кружокъ, съ Ренаномъ, Флоберомъ и Тургеневымъ во главѣ. Наконецъ, попозднѣе закрылся ресторанъ Бинъона на Avenue de l’Opéra, считавшійся самымъ дорогимъ и изысканнымъ. Даже рестораторы съ личной громкой репутаціей, съ большими связями въ журнальныхъ, артистическихъ и свѣтскихъ кружкахъ, какъ напр., долго гремѣвшій Бребанъ, кончаютъ банкротствомъ, несмотря на то, что онъ пускалъ въ ходъ и рестораны такого типа, какъ бульонныя заведенія, но только высшаго порядка. И это все представляетъ собою сливки парижскаго кулинарнаго міра. Точно такъ же и большой контингентъ хорошихъ и порядочныхъ отельныхъ табльдотов; но вѣдь и они не поднимаются теперь выше того, что все за ту же цѣну получите въ первоклассныхъ отеляхъ Швейцаріи, всей Германіи, Австріи, даже Италіи и Испаніи, не говоря уже о нашихъ двухрублевыхъ обѣдахъ въ лучшихъ петербургскихъ и московскихъ ресторанахъ. Исключеніе не составляетъ и самый дорогой табльдотный обѣдъ Парижа, въ Грандъ-отель, стоившій прежде шесть франковъ и поднявшійся до восьми. Онъ довольно хорошъ, но меню, въ сущности, однообразно и не отличается тонкостью.

Когда-то даровитый русскій писатель, привыкшій наблюдать жизнь средняго класса и трудовой народной массы въ своемъ отечествѣ, попалъ на цѣлый зимній сезонъ въ Парижъ и жилъ тамъ, не какъ свѣтскій виверъ, а какъ средней руки обыватель. Это былъ Глѣбъ Успенскій, и помните, что онъ говорилъ въ своихъ статьяхъ, которыя появлялись въ «Отечественныхъ Запискахъ» объ условіяхъ парижской жизни средней руки и совсѣмъ плохенькой и для пріѣзжихъ, и для туземцевъ — чиновниковъ, приказчиковъ, увріеровъ, студентовъ? Онъ очень остроумно прибралъ особеннаго рода терминъ для подробностей такого матеріальнаго существованія. Все это, какъ онъ выражается «яко бы», а не настоящее. «Яко бы квартира», «яко бы спальня», «яко бы вино», «яко бы бифштексъ», не изъ бычьяго, а изъ коровьяго и даже лошадинаго мяса — и все въ томъ же родѣ. Это было вѣрно двадцать лѣтъ тому назадъ, когда онъ попалъ въ Парижъ, и еще болѣе вѣрно въ настоящую минуту. И вы можете это провѣрить сегодня и завтра, когда-угодно, въ какомъ-угодно табльдотѣ, въ какомъ-угодно ресторанѣ, ниже извѣстныхъ цѣнъ. Иностранцы и провинціалы, привыкшіе къ болѣе дешевой жизни, превосходно знаютъ, что питаться хорошо и тонко можно въ Парижѣ только съ большими деньгами и притомъ отправляясь завтракать и обѣдать въ рестораны перваго ранга непремѣнно вдвоемъ или втроемъ, такъ какъ тамъ за огульную цѣну ѣсть нельзя, a надо спрашивать все «по картѣ». Это было и въ концѣ второй имперіи. Мнѣ вспоминается фигура и вся личность одного запоздалаго студента, родомъ изъ Бургундіи, жившаго со мною въ одномъ отельчикѣ Латинскаго квартала. Онъ не былъ кутила, даже и по части женскаго пола, но проживалъ очень много, а занималъ скромную комнату въ пятьдесятъ франковъ. Онъ былъ родомъ изъ такой провинціи, гдѣ прекрасно ѣдятъ и еще лучше пьют, сынъ богатаго винодѣла, привыкли къ матеріальному приволью.

И онъ еще тогда говорилъ, что долженъ каждый день тратить до двадцати франковъ на свою ѣду, никого не угощая, и за исключеніемъ вина, которое составляло только какихъ-нибудь двадцать — двадцать пять процентовъ въ общемъ счетѣ. Такъ же хорошо ѣсть можно, до сихъ поръ, почти вдвое дешевле и въ Бернинѣ, и въ Петербургѣ и въ Москвѣ, не говоря уже о Флоренціи или Миланѣ.

Подкупать васъ на первыхъ парахъ и бульварной ѣдой Парижъ, все еще большой мастеръ. Любой русскій и теперь будетъ вамъ расхваливать напр., бойкіе обѣды въ самомъ центральномъ кварталѣ большихъ бульваровъ, хотя бы, напр., такъ называемые «Diners parisiens», гдѣ вы за четыре франка пятьдесятъ сантимовъ имѣете хорошо сервированный обѣдъ съ двумя закусками, съ двумя дессертами и даже съ цѣлой бутылкой вина, въ изящно отдѣланномъ, просторномъ помещении; и гдѣ публика вся не кое-какая, а, какъ разъ, та самая, которая послѣ обѣда будетъ наполнять театры на дорогихъ мѣстахъ. Недѣлю вы продержитесь; но потомъ разовьется непремѣнный спутникъ такого рода гастрономіи — желудочный катарръ и вы тогда, если вамъ нужно пробыть долго въ Парижѣ, обратитесь къ режиму «бульонныхъ заведеній» и совершенно основательно будете похваливать ихъ всю вашу жизнь.

Лондонъ, за послѣдніе годы, сильно развился по части ѣды обще-европейскаго типа, т. е. французскаго, и въ немъ пріѣзжій, не отставая отъ своихъ петербургскихъ или московскихъ привычекъ, можетъ тратить меньше, чѣмъ въ Парижѣ. Мы, какъ и нѣмцы въ большихъ городахъ — въ Берлинѣ, Франкфуртѣ, Мюнхенѣ — выработали типъ обѣдовъ и завтраковъ à ргіх fixe, но сортомъ выше, чѣмъ въ Парижѣ, гдѣ порядочный человѣкъ не можетъ довольствоваться ѣдой за опредѣленную цѣну, даже и въ пятифранковыхъ ресторанахъ. Лѣтъ тридцать тому назадъ меньше иностранцы, и въ особенности русскіе, жаловались всегда на непомѣрную дороговизну лондонскихъ ресторановъ. Но и тогда эти жалобы происходили гораздо больше отъ плохого знанія Лондона; и тогда было уже не мало мѣстъ, гдѣ вы могли имѣть очень порядочный общеевропейскій обѣдъ на французскія деньги за тѣ же пять франковъ. Но и тогда, и теперь для тѣхъ, кто не хочетъ или не можетъ много тратить, общенаціональная британская ѣда представляла и до сихъ поръ представляетъ собою большой рессурсъ. Кто не любитъ суповъ и вообще жидкой пищи, тотъ найдетъ въ классическомъ лондонскомъ обѣдѣ «from the joint» все, что ему нужно: прекрасный ростбифъ, почти что до отвала, вареныя овощи, иногда съ прибавкою рыбы или мясного пирога, масло и сыръ, также a discrétion и порядочныхъ размѣровъ кружку хорошаго эля. Какъ тогда, такъ и теперь такой обѣдъ стоилъ и стоитъ, на русскія деньги, около семидесяти копѣекъ. Вамъ его давали въ любой тавернѣ и закусочной, гдѣ салфетка не составляла неотъемлемой принадлежности ѣдм и приносилась только по особенному требованію посѣтителя.

Лондонъ сталъ теперь едва ли еще не международнѣе, по ѣдѣ, чѣмъ Парижъ. Такое роскошное и огромное заведеніе, какъ ресторанъ Крайтиріон, въ самомъ бойкомъ центрѣ Лондона — вѣское доказательство того, какъ британская столица много двинулась въ этомъ смыслѣ впередъ. Въ разныхъ этажахъ этого огромнаго дома вы находите — особый типъ пивной, закусочной и ресторана въ смѣшанномъ и чисто французскомъ вкусѣ и много роскошные, залъ вплоть до центральной залы, гдѣ каждый день подъ звуки оркестра, идутъ въ теченіе трехъ часовъ обѣды такого же типа, какъ табльдотные, но за отдѣльными столиками, что теперь въ Англіи почти исключительно преобладаетъ и въ отеляхъ. Русскій, познакомившись съ съѣдобнымъ Лондономъ въ такомъ Крайтиріонѣ и въ другихъ ресторанахъ этого образца, — вездѣ, чуть не на каждомъ шагу въ фешенебельныхъ и торговыхъ кварталахъ, можетъ зайти въ такъ называемые «drill-rooms» и со скидкой, по крайней мѣрѣ, двадцати пяти процентовъ ѣсть прекрасное жареное мясо всякаго рода. Только въ Италіи есть нѣчто подобное, въ лавкахъ съ огромными вертелами, гдѣ жарится всевозможная живность и тамъ же потребляется желающими. И нѣтъ ничего удивительнаго, что типъ «drill-room» давно уже перекочевалъ черезъ Ламаншъ и теперь въ большомъ ходу въ Парижѣ, въ Ниццѣ, на всей Ривьерѣ, а также въ Берлинѣ. Только во Франціи это — очень модныя и потому страшно дорогія мѣста; между тѣмъ какъ въ Лондонѣ, наоборотъ, назначеніе «drill room» давать дешевую ѣду, даже когда они состоятъ и при изящныхъ ресторанахъ.

Вы можете теперь цѣлыми годами жить въ Лондонѣ и не испытывать никакихъ стѣсненій и непріятныхъ сюрпризовъ по вопросу ѣды, не говоря уже о томъ, что вино вездѣ гораздо дешевле, чѣмъ у насъ и настолько же лучше.

Другой вопросъ: англичане у себя дома, въ своемъ кулинарномъ хозяйствѣ—доработались ли они и теперь до тонкой ѣды, или до сихъ поръ держатся еще нѣкоторой китайщины? На послѣднее надо отвѣтить, если не кривить душой, скорѣе въ положительномъ, чѣмъ въ отрицательномъ смыслѣ. Вездѣ, гдѣ царитъ настоящій англійскій духъ — и въ Лондонѣ, и въ провинции — въ отеляхъ, бордингъ-гаузахъ, меблированныхъ комнатахъ и, въ особенности, частныхъ домахъ и квартирахъ людей всякихъ достатковъ и слоевъ общества все еще господствуютъ чисто британскіе кулинарные порядки; на континентальный вкусъ, — они ниже не только французскихъ, но и нѣмецкихъ, итальянскихъ, польскихъ, не говоря уже о нашей, по среднему, хорошей ѣдѣ, и трактирной, и домашней. Происходить это, кромѣ приверженности англичанъ къ своимъ привычкамъ, навыкамъ и традиціямъ, и отъ того еще, что въ этой странѣ, какъ и въ Германіи, кулинарный трудъ принадлежитъ женщинѣ, а не мужчинѣ. Количество того, что французы называютъ шефами, т. е. ученыхъ поваровъ, очень небольшое и только въ послѣдніе десять лѣтъ въ Лондонѣ число этихъ шефовъ — французовъ, итальянцевъ, швейцарцевъ — значительно усилилось. Даже у людей съ большимъ достаткомъ вы на званыхъ завтракахъ, лёнчахъ и обѣдахъ чувствуете себя нѣсколько странно. He отъ одного только того вамъ становится немного жутко — как приготовлены те или иныя блюда, а отъ того что съ чѣмъ ѣдятъ англичане. Такъ напр., по всей Англіи утренніе завтраки состоятъ изъ чая, кофе или шоколада, непремѣнно съ горячей или холодной ѣдой. Для насъ бараньи котлеты и яйца въ смятку еще допустимы при чаѣ и кофе; но мы будемъ сначала ихъ ѣсть, а потомъ пить Англичане и англичанки потребляютъ то и другое вмѣстѣ, въ одно и то же время. Но это бы еще ничего; а вездѣ, по всей Англіи, вошло въ обычай подавать утромъ къ чаю и кофе жареную рыбу, которой усиленно и угощаютъ, что приводитъ васъ въ худо скрываемое смущеніе. Жареная рыба, соль — почти также обязательна, какъ классическіе мёттонъ-чёпы (бараньи котлеты). Второй завтракъ — лёнчъ, который тоже вся Англія кушаетъ непремѣнно въ часъ пополудни, состоитъ изъ нѣсколькихъ блюдъ, которыя всѣ ставятся на столъ, а стало-быть, ѣдятъ ихъ также, болѣе или менѣе, въ одно время. Напр., меню, состоящее изъ жаренаго барашка съ зеленью и сдобнаго пирожнаго, съ вареньемъ изъ крыжовника самое обыкновенное меню и въ порядочныхъ домахъ. И вообще сладкая ѣда еще разъ показываетъ, что англичане и нѣмцы— люди саксонской расы. И у тѣхъ, и у другихъ есть органическая склонность къ тому, что наши старые повара изъ дворовыхъ называли «хлебенное». Оттуда и обиліе всевозможныхъ пудинговъ, и горячихъ, и холодныхъ пироговъ съ ветчиной, телятиной, бараниной, голубями и мяснымъ фаршемъ. И замѣтьте — все это почти всегда на жирѣ и весьма рѣдко на сливочномъ маслѣ, къ какому мы привыкли. На большихъ званыхъ обѣдахъ, офиціальныхъ и свѣтскихъ, въ университетскихъ коллегіяхъ, при празднованіи всякихъ юбилеевъ, гдѣ преобладаетъ еще англійскій складъ кулинарнаго дѣла — вы опять-таки будете приводимы въ смущеніе и необыкновеннымъ обиліемъ блюдъ и, главное, ихъ чередованіемъ что вамъ покажется смахивающимъ на китайскіе меню, если вы о нихъ читали. Многихъ сервисовъ даютъ по нѣсколько блюдъ. Такъ напр., я помню, что, еще тридцать пять лѣтъ н больше томѣ назадъ, на дорогихъ заказныхъ обѣдахъ, во время загородныхъ пикниковъ случалось продѣлывать такія трапезы» где напр., вамъ подавали шесть различныхъ рыбъ, не разомъ, а одну за другой. До сихъ поръ еще къ рыбе, въ началѣ обѣда, подаютъ салатъ, не только зеленый, но даже сладкій. Чередованіе того, что французы называютъ entremets, куда принадлежатъ и овощи, и сладкія блюда, въ домахъ, гдѣ держатся англійскихъ кулинарныхъ порядковъ, всего больше способно приводить васъ въ смущеніе. Не дальше, какъ въ послѣднее мое пребываніе въ Лондонѣ я былъ на нѣсколькихъ званыхъ обѣдахъ у людей, живущихъ очень открыто и тонко. При прекраснѣйшей сервировкѣ, о какой мы здѣсь въ Россіи не имѣемъ почти и представленія, съ цѣлымъ моремъ живыхъ цвѣтовъ, — послѣ всякихъ хлѣбенныхъ пирожныхъ — подаютъ особое полужидкое мороженое мятнаго вкуса съ рюмочками мятной крѣпкой водки, нѣсколько подслащенной, послѣ чего слѣдуютъ опять какія-то сладкія entremêts, и когда вамъ кажется, что уже теперь, кромѣ дессерта, въ тѣсномъ смыслѣ слова, ничего нельзя ѣсть и даже пригубливать, вамъ ставятъ на тарелку изящнѣйшія блюдечки, съ какими-то круглыми тартелетками, покрытыми сверху розоватой кучкой чего-то. Вы думаете, конечно, что это опять-таки сладкіе пирожки, хотя предварительно ваше небо было уже достаточно пресыщено всякаго рода ощущеніями сладкаго. Но кучки оказываются состоящими изъ особаго рода фарша, гдѣ основанiемъ служатъ очищенныя креветки или лангусты; все это очень соленое и наперченое. И только уже послѣ такого страннаго, хотя и весьма пикантнаго entre-mеts переходятъ къ дессерту на континентальный ладъ.

Изъ этого не вытекаетъ, чтобы англійская кухня, самая характерная и традиционная, не имѣла много прекрасныхъ блюдъ. И мы видамъ, что теперь въ Парижѣ У тонкихъ любителей гастрономіи въ домахъ людей живущихъ на доходъ въ сотни тысячъ въ дорогихъ ресторанахъ и отеляхъ отдѣльныя англійская блюда все больше и больше дѣлаются модными, точно такъ же, какъ и съ другой стороны французская кухня, благодаря тому что Лондонъ слѣлался въ послѣдніе годы такимъ международнымъ пунктомъ, проникаетъ все больше и больше и въ тѣ англійскіе home, гдѣ до сихъ поръ царили классическіе англійскіе брэкъ-феетъ, лёнчъ и диннёръ, начинающіеся не съ супа, а съ вареной рыбы или съ традиціоннаго блюда, которыми, я думаю, и королева Викторія никогда не пренебрегала, т. е. съ вареной ветчины и такой же вареной курицы, при бѣломъ, на нашъ вкусъ, довольно первобытномъ соусѣ.

И вторженіе нѣмецкихъ вкусовъ произошло въ послѣдніе годы на берегахъ столичныхъ рѣкъ, Темзы и Сены, и въ извѣстной степени итальянскихъ. Итальянцевъ-рестораторовъ, пирожниковъ и даже мелкихъ трактирщиковъ въ Лондонѣ вы найдете больше, чѣмъ въ Парижѣ; нѣкоторые торгуютъ очень бойко, благодаря также дешевизнѣ своего краснаго и бѣлаго вина. Итальянскіе города до сихъ поръ славятся особаго рода закусочными и пирожными съ продажей напитковъ, что называютъ пастичерія и боттилъерія, но эти два типа еще не овладѣли ни Парижемъ, ни Лондономъ, гдѣ съ давнихъ временъ существуетъ еще типъ, къ которому немножко стали приближаться наши столичныя русскія пекарни Филипповскаго типа — это знаменитые „Tea-rooms“—собственно говоря чайныя но чайныя съ самымъ разнообразнымъ репертуаромъ холодной и даже горячей ѣды.

Для туристовъ вообще, для холостяковъ обоего пола, для людей не любящихъ долго сидѣть за столомъ эти лондонскія чайныя — огромные ресурсы, и нигдѣ они такъ не устроены, съ такимъ, комфортомъ и съ такой сравнительно дешевизной. Кромѣ разных теплыхъ напитковъ, вы можете въ нихъ имѣть всякия „pies“, т.-е. мясные пироги и паштеты, и бульонъ, который англичане называютъ «бычьимъ чаемъ» (beaf-tea), и яйца въ смятку, и многое другое, нѣкоторыя чайныя, напр., знаменитая tea-rooms въ Bondstreet, сдѣлались мѣстомъ фешенебельныхъ встрѣчъ, не безъ эротическаго букета. Тамъ такіе соблазнительные уголки, которые прямо приглашаютъ къ флирту, и въ обѣденное время, и вечеромъ. Прислуга напоминаетъ немного парижскихъ боннъ въ бульонныхъ заведенiяхъ, но элегантнѣе и манернѣе, большинство этихъ горничныхъ имѣетъ видъ переодѣтыхъ барышень, въ неизмѣнной формѣ: тюлевый чепчикъ безъ лентъ, фартукъ и черное платье. Этимъ чайнымъ, какъ и парижскимъ «бульонамъ» предстоитъ самая блестящая будущность, если только они сохранятъ (въ чемъ трудно сомнѣваться) внѣшнюю «респектабельность», безъ которой сколько-нибудь порядочиая англійская публика нестала бы посѣщать ихъ.

Въ послѣднюю мою поѣздку въ Лондонъ я замѣтилъ довольно таки сильное вторженіе нѣмецкихъ вкусовъ. Пиво настоящее мюнхенское вы находите почти на каждомъ шагу, въ кварталѣ иностранцевъ; есть даже чисто нѣмецкія пивныя съ ѣдой, какъ напр., въ подземномъ этажѣ огромнаго заведенія, приходящагося наискосокъ отъ Крайтиріона. Вы спускаетесь туда и сейчасъ же очутитесь въ Берлинѣ или Мюнхенѣ: гарсоны всѣ нѣмцы, на столахъ красныя скатерти и кружечки изъ войлока для стакановъ и кружекъ пива. Есть во всякое время и нѣмецкая кислая капуста, и сосиски, и другая общегерманская стряпня. Она такъ же даетъ себя чувствовать въ ѣидѣ небольшихъ ресторанчиковъ, закусочныхъ и пирожныхъ, устроенныхъ по образцу венскихъ кафе, гдѣ вы можете имѣть точно тѣ же самые напитки и яства, какъ на венскомъ Рингѣ. Въ Лондонѣ такое вторжение нѣмецкихъ привычекъ и вкусовъ менѣе поражаетъ, чѣмъ то что вы стали замѣчать на парижскихъ большихъ бульварахъ въ самые последніе годы. Казалось бы, послѣ войны, при постоянномъ патріотическомъ напряжении французовъ и частыхъ вспышкахъ непріязни въ нѣмецкихъ и французскихъ газетахъ — все нѣмецкое должно быть въ высокой степени антипатично для парижанъ; а между тѣмъ, что же мы видимъ? Типичнѣйшее выражение парижской уличной жизни — кафе, съ его векоѣымъ устройствомъ, порядками, консоммаціями, которыя служатъ образцомъ для континентальной Европы, быстрыми шагами идетъ къ перерожденію — и во что же? Ни во что иное, какъ въ нѣмецкую пивную, въ Bier-halle. Это началось уже давненько, еще въ концѣ второй империи. Послѣ выставки 1867 г. сразу полюбилось парижанамъ венское пиво Дреэра. Эта фирма завела и послѣ выставки нѣсколько пивныхъ съ вѣнской ѣдой. И своеобразный видъ полутрактира, полукафе сталъ очень привлекать парижскую публику. Завелись и другіе brasseries. И предметомъ потребленія сдѣлалось почти исключительно пиво и вечерняя ѣда въ нѣмецкомъ вкусѣ. Нѣкоторыя изъ такихъ brasseries, больше въ сторону Монмартра, въ кварталѣ артистовъ и писателей, пріобрѣли большую извѣстность. Но самыя главныя кафе на центральныхъ бульварахъ, добивавшіяся, такъ сказать, историческаго имени, все еще держались съ той же обстановкой и тѣми же консоммаціями. Пиво — въ видѣ такъ называемыхъ «боковъ»— стали пить въ Парижѣ все сильнѣе и сильнѣе, но въ такихъ кафе оно подавалось въ небольшихъ стаканахъ, по непомѣрно дорогой цѣнѣ; и своего — французскаго, иногда эльзаскаго производства. Теперь, если вы нѣсколько лѣтъ не бывали въ Парижѣ, вы, коыечно, съ удивленіемъ найдете почти полную метаморфозу. Одинъ изъ самыхъ старыхъ и всемірно извѣстныхъ домовъ бульвара Cafè-Riche, (сдѣлавшійся въ концѣ второй имперіи любимымъ кафе-рестораномъ свѣтскихъ виверовъ, писателей и журналистовъ), не могъ уже держаться на прежней высотѣ. Ему пришлось, одному изъ первыхъ, уступить новымъ нѣмецкимъ вкусамъ бульварной публики и онъ, сохраняя у себя отдѣленіе ресторана, самое кафе превратилъ въ пивную а настоящимъ мюнхенскимъ пивомъ, мало того, вся внутренняя отдѣлка получила совсѣмъ уже иной стиль, не то, чтобы совершенно нѣмецкій, но ничего не имѣющій обшаго съ классической отдѣлкой парижскихъ и дорогихъ и средней руки кафе. Теперь нельзя уже бойко торговать, не давая за сравнительно дешевую цѣну пиво изъ лучшихъ мюнхенскихъ пивоваренъ. Можетъ быть, благодаря этому превращенію такой стародавний домъ кокъ Café-Riche, еще просуществуетъ много лѣтъ, между тѣмъ, какъ его собратъ, не менѣе, и даже болѣе знаменитый, Тортони — уже погибъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ — Тортони, имѣвшій блистательную исторію, повитый воспоминоніями о всемъ, что Парижъ въ теченіе многихъ лѣть создалъ по части свѣтскаго изящества и прожиганія жизни. Туристамъ-иностранцамъ и провинциаламъ, попадающимъ въ Парижъ въ первый разъ — это, конечно, все ровно но старожиламъ и темъ изъ иностранцевъ, кто полюбилъ всѣ традиціи и реликвіи бульвара — дѣлается, конечно, грустно, когда они проходятъ мимо угла Итальянскаго бульвара, гдѣ было знаменитое крыльцо съ нѣсколькими ступенями, стариннаго типа, ведущее въ нижнее помѣщеніе историческаго кафе. Теперь тутъ не больше, не меньше, какъ магазинъ готовой обуви. Такое же превращеніе другого обширнаго и богато отдѣланнаго бульварнаго кафе въ пивную произошло также въ недавніе годы. И Grand-Cafe — послѣдній бойкій пунктъ бульварнаго фланерства по направленію къ Мадленѣ—теперь поправилъ свои дѣла и бойко торгуетъ по вечерамъ, благодаря хорошему мюнхенскому пиву и оркестру цыганъ, играющему каждый вечеръ совершенно такъ, какъ гдѣ-нибудь въ Берлинѣ, Вѣнѣ или Пештѣ. И одинъ изъ салоновъ отдѣланъ даже въ чисто нѣмецкомъ вкусѣ, съ деревянными дубовыми стульями средневѣковаго образца. Пиво подается въ большихъ кружкахъ, и на столахъ стоятъ корзины съ хлѣбомъ, что уже прямо показываетъ, какъ парижане подались въ своихъ привычкахъ. Двадцать пять лѣтъ тому назадъ сидѣть въ хорошемъ кафе съ кружкой пива или какого-нибудь другого прохладительнаго и жевать при этомъ хлѣбецъ, посыпанный солью, было бы совершенно немыслимо.

Онѣмечилось кафе — теряетъ свою типичность и его прислуга. Гарсонъ въ курткѣ, укутанный въ длинный фартукъ, былъ для всѣхъ пріѣзжихъ однимъ изъ самыхъ привлекательныхъ символовъ Парижа. Вы еще юношей, читая романы съ иллюстрациями и перелистывая карикатуры, сживались с нимъ; онъ для васъ дѣлался чемъ-то роднымъ и забавамъ, и веселымъ въ одно и то же время. Врядъ ли есть на материкѣ Европы, хотя еше одна такая яркая бытовая фигура, как гарсон парижскихъ бульваровъ. Вы не только его знали вообше, но вамъ, на протяженіи десяти и более лѣтъ, отдельные лица дѣлались знакомы, точно своя собственная прислуга. Хорошій гарсонъ десятки лѣтъ остается в одномъ и томъ же домѣ. Есть еще до сихъ пор на бульваре нѣсколько таких представителей прежнихъ эпохъ, особенно изъ тѣхъ, которыхъ спеціальная обязанность: появляться съ двумя большими металлическими кофейниками чернаго кофе и кипяченаго молока на крикъ того гарсона, который вамъ служитъ. Тонъ бульварной прислуги уже не тотъ, что двадцать пять лѣтъ назадъ. Какъ и въ отеляхъ, вы чувствуете, что съ тѣхъ поръ капиталъ и трудъ навели одинъ на другой свои батареи, и взрывы вражды могутъ разразиться ежеминутно. Безъ всякой придирчивости, вы поневолѣ находите, что достолюбезный когда-то вамъ гарсонъ исполняетъ свои обязанности иначе, чѣмъ прежде. Онъ часто хмуръ, небреженъ въ обращеніи и вообще менее услужливъ; a въ памяти вашей сохранилось множество примѣровъ того — какъ гарсоны бывали прежде ловки и предупредительны, какою отличались они изумительной памятью и наблюдательностью.

Помню, во вторую зиму, проведенную мною въ Парижѣ, я довольно часто захаживалъ въ кафе, имевшее тогда большую извѣстность въ Парижѣ и тоже исчезнувшее вмѣстѣ съ своимъ сосѣдом — рестораномъ «Aux frères provenceaux»; это было Café de la Rotonde, внутри Пале-Рояля. Тамъ получались русскія газеты, тогда еще довольно рѣдкія въ Парижѣ; имѣлся и «Русскій Инвалидъ», бывшій въ то время большой политико-литературной газетой. Я спросилъ себѣ «Инвалидъ» и сѣлъ за однимъ изъ столиковъ, окружавшихъ ту стеклянную ротонду, отъ которой и шло названіе кафе. Я конечно, не замѣтилъ физіономіи гарсона, служившаго мнѣ. Прихожу черезъ нѣсколько дней, сажусь на то же мѣсто, спрашиваю себѣ чашку кофе, и гарсонъ сейчасъ же кричитъ вглубь кафе, гдѣ стояла конторка: — Envoyez l’invalide russe!

Въ мое время въ Латинскомъ кварталѣ держался еще типъ студенческаго гарсона по отельчикамъ, пивнымъ и кафе. Въ немъ нѣкоторая безцеремонность была очень характерна и ни мало не задѣвала васъ. Вы поневоле входили въ жизнь и мужской и женской прислуги и узнавали черезъ нее множество подробностей быта и городскаго и сельскаго люда.

Я уже указывалъ на разницу между французской и англійской прислугой. Она съ годами еще болѣе обострилась. Демократическій духъ, все, что въ послѣдніе пятнадцать — двадцать лѣтъ произошло въ политической и соціальной жизни Франции не могло не поднять на то — какъ сознаютъ свое положеніе пролетаріи, вынужденные весь свой вѣкъ быть на побѣгушкахъ у буржуа потому только, что у него въ карманѣ есть пятьдесятъ сантимовъ, чтобы спросить себе кружку пива или чашку кофе. Эксплоатація прислуги, о которой я говорилъ, когда рѣчь шла о парижской отельной жизни, не менѣе отражается и на гарсонахъ кафе и ресторановъ. Они зарабатываютъ больше, чѣмъ увріеры многихъ спеціальностей; но служба ихъ почти что каторжная. Строгіе хозяева до сихъ поръ не позволяютъ гарсону присаживаться, за исключеніемъ часовъ завтрака и обеда. Эта несмолкаемая беготня съ ранняго утра до очень поздней ночи вызываетъ особаго рода неврастенію, которая ведетъ къ тайному алкоголизму. Гарсонъ, то и дѣло, какъ только выищется свободная минута, забегает къ соседнему «marchand de vіn» и проглатываетъ рюмку абсента без воды. Хорошій заработокъ все-таки же не обставленъ никакой гарантіей и, еслибъ гарсоны кафе въ послѣдніе годы не стали заботиться о своей соціальной организаціи, они не добились бы даже того, чтобы имѣть право отпускать усы и бороду.

А тѣмъ временемъ въ Лондонѣ, при всемъ томъ, что тамъ масса фабричныхъ пролетаріевъ давно уже вступила въ борьбу съ хозяевами и давальцами работы, даже та прислуга, съ какой прежде всего сталкивается иностранецъ, изменилась въ своемъ типѣ весьма мало. Конечно, она и тамъ менѣе дрессирована и почтительна, прислуги въ частныхъ домахъ и (буржуазныхъ, и аристократическихъ, но все-таки контрастъ до сихъ поръ очень силенъ. Сословное чувство держится еще во всей Великобританіи, и англичане умудряются соглашать его съ своей политической свободой. Вы можете находить, что лондонскій: гарсонъ бываетъ часто более хмуръ, чѣмъ парижскій; но онъ даетъ вамъ постоянно чувствовать подневольное или добровольное сознаніе того разстоянія, какое существуетъ между нимъ и вами. Парижской фамильярности и въ поминѣ нѣтъ: отвѣты сводятся почти исключительно къ двумъ фразамъ: „yes, sir“, „thank you, sir“. Вотъ это „thank you“ долго кажется вамъ весьма страннымъ; вы часто недоумеваете: за что прислуга благодарить васъ? У насъ также сословная іерархія существуетъ еще въ полной силѣ но тонъ столичной прислуги куда ниже, съ точки зрѣнія барской. Въ Лондонѣ немыслимо, чтобы лакей», гдѣ бы то ни было, и въ частномъ домѣ, и въ отелѣ, и въ пивной, или горничная вмѣсто «слушаю» отвѣчала бы вамъ «хорошо», какъ вы это слышите теперь безпрестанно и въ Мссквѣ, и въ Петербургѣ.

И Парижъ, и Лондонъ привлекаютъ массу нѣмцевъ, швейцарцевъ и итальянцевъ, и въ Лондонѣ они для пріѣзжаго вдвое пріятнѣе. Хозяева предпочитаютъ ихъ англичанамъ, въ особенности итальянцевъ и швейцарцевъ, за ихъ трезвость и смышленость. Почти каждый говоритъ на трехъ языкахъ; но въ Лондонѣ весь этотъ пришлый людъ остается чуждымъ окружающей жизни, тогда какъ въ Парижѣ онъ гораздо больше аклиматизируется. Для всякаго подневольнаго человѣка, при всей эксплоатаціи хозяевъ, Парижъ все таки-же такой городъ, гдѣ онъ, внѣ своей службы, чувствуетъ себя болѣе человеком и гражданиномъ. Тотъ самый: типический гарсонъ кафе, какъ только вышелъ на свободу, снялъ свою куртку и фартукъ, превращается въ буржуа или протестующаго пролетарія, смотря по своимъ взглядамъ; но онъ равенъ всѣмъ и каждому, и если у него проявится ораторскій талантъ, то онъ можетъ попасть въ члены муниципальнаго совѣта, а потомъ въ депутаты и даже въ президенты республики.

Для всякаго, кто пріѣзжаетъ въ Парижъ и Лондонъ на нѣсколько дней или на нѣсколько лѣтъ, вопросъ ходьбы и ѣзды, ихъ условій и стоимости — первенствующій вопросъ. И тутъ опять параллель между двумя столицами міра выкажетъ характерныя свойства націи. Какъ въ дѣлѣ комнатнаго комфорта, такъ и въ вопросѣ передвиженій, Парижъ, въ цѣлыхъ тридцать лѣтъ, двинулся впередъ гораздо меньше, чѣмъ Лондонъ. Самое дешевое передвиженіе — пѣшкомъ — до сихъ поръ каждый пріѣзжій выноситъ въ Парижѣ легче, чѣмъ въ британской столицѣ. Для того, чтобы пріятно гулять въ Лондонѣ, надо отправляться в парки а это, пешкомъ изъ многихъ пунктовъ уже цѣлое путешествіе. Да и въ паркахъ, напр., въ Гайдъ-паркѣ, въ часы катанья, толпа гуляющихъ такъ велика на нѣкоторыхъ пунктахъ, что двигаться не особенно легко. Фланировать по улицамъ, соответствующим бульварамъ — труднѣе, и едва ли не одна только Риджент-стрит съ ея широкими тротуарами такъ же пріятна для ходьбы, какъ и парижскіе бульвары, но присаживаться нельзя такъ часто, какъ въ Парижѣ, и утомлеиіе наступаетъ раньше. Я уже сказалъ, что парижская уличная толпа, все еще болѣе оживленная и пріятная на взглядъ, не та, о какой вспоминаютъ старожилы и какой восхищались иностранцы сорокъ и пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ. Вспомните, какъ Генрихъ Гейне любовно относился къ ней, какъ она ему казалась воспитанна, гуманна и изящна послѣ нѣмецкой публики. Онъ говорилъ, что нарочно подставлялъ себя подъ толчки въ давкѣ, чтобы имѣть удовольствіе слышать, какъ французъ извиняется передъ нимъ. Теперь этого почти что нѣтъ. Толкаются вездѣ, и на улицахъ, и на вокзалахъ желѣзныхъ дорогъ, и у станцій омнибусовъ, и у подъѣздовъ театровъ — и никто не извиняется. Безъ церемоніи толкаютъ и женщинъ; да и онѣ сами не выказываютъ большой мягкости: стоитъ только вамъ попасть отъ двухъ до шести въ магазины Лувра, когда движется сплошная стена покупательницъ.

Такъ или иначе, ходить по Парижу пріятнѣе, чѣмъ по Лондону; но ѣздить это — другой вопросъ. Тутъ вотъ большая рутинность французовъ даетъ о себѣ знать. Бывало, въ половинѣ шестидесятыхъ годовъ, намъ, иностранцамъ, парижане не переставали повторять — какое у нихъ образцовое устройство омнибусовъ. И, дѣйствительно, мы находили тогда, что ѣздить по Парижу въ омнибусахъ удобно и недорого. Многимъ изъ насъ нравились даже сложные французскіе порядки контроля, такъ называемыя корреспонденціи, дающія вамъ право на два-конца, очередь на станціяхъ, сидѣнье на имперіалахъ, бойкость и веселость кондукторовъ, исправность каретъ и лошадей— этихъ классическихъ сѣрыхъ лошадей крупной французской породы. И въ то время, т.-е. до семидесятыхъ годовъ, лондонские порядки передвижешя въ омнибусахъ казались намъ первобытнѣе: плохія кареты, часто съ сѣнцомъ внутри, кучера и кондукторы дурно одѣтые, усталыя лошади, полнейшее отсут ствіе всякой регламентаціи. Одно только н тогда было хорошо: обиліе омнибусовъ во всѣхъ направленіяхъ, особенно по направленію къ Сити и къ англійскому банку. Прошло двадцать пять лѣтъ — парижскіе омнибусы остались все тѣ же, только измѣнили немного размѣры кареты и сдѣлали болѣе удобнымъ, подъемъ на имперіалъ; но въ остальномъ застыли, и застыли потому, что существуетъ только одна привилегированная компанія, и она не хочетъ или не можетъ отвѣчать вполнѣ на потребности публики. Чуть дурная погода, или случится что-нибудь, вызывающее большее уличное движеніе — вы настоитесь подъ дождемъ у станцій и, главное, вы сейчасъ же почувствуете, что во многихъ направленіяхъ нѣтъ достаточныхъ перевозочныхъ средствъ. А Лондонъ тѣмъ временемъ все прогрессировалъ и прогрессировалъ. Свободная конкуренція безъ всякихъ привилегій сдѣлала то, что теперь по Лондону ѣздить не только дешевле, чѣмъ по Парижу, но и несравненно удобнѣе. Ничего не можетъ случиться подобнаго тому, черезъ что проходилъ Парижъ въ одно изъ моихъ пребываній тамъ весною 1895 г., когда омнибусная прислуга образовала стачку и дня два-три всего только одна треть каретъ ходила по Парижу, да и то съ полицейскимъ на имперіалѣ и на на козлахъ. То же періодически происходитъ и съ извозчичьими каретами, съ фіакрами. Въ Парижѣ дѣйствуютъ большія компаніи съ ихъ неизбѣжной борьбой между трудомъ и капиталомъ, между хозяевами и рабочими. То въ одной, то въ другой компаніи объявляются стачки, и опять-таки мнѣ привелось жить въ дни одной изъ такихъ стачекъ. Но, по крайней мѣрѣ, по части фіакровъ Парижъ послѣ второй имперіи двинулся впередъ. Главное общество, существующее еще со временъ второй имперіи, должно конкурировать съ другими компаніями, которыя стараются привлекать болѣе изящными экипажами, если не болѣе рысистыми лошадьми. И самый типъ-то каретнаго извозчика нисколько не улучшился въ интересахъ ѣздока. Онъ все такъ же безцеремоненъ, и грубъ, и небреженъ, такъ же плохо сидит и правитъ, все такъ же бранится, когда чуть-что-нибудь ему противъ шерсти; а между тѣмъ, сравнительно съ другими пролетаріями, парижскій извозчикъ ведетъ привольную жизнь, извѣстенъ тѣмъ, какъ онъ много проѣдаетъ и пропиваетъ, и прокуриваетъ: менѣе четырехъ франковъ на свой коштъ онъ не употребляетъ въ день, т.-е. тратитъ на себя гораздо больше — многихъ изъ мелкихъ чиновниковъ и во Франціи, и въ Германіи, и у насъ. Стоитъ только войти къ одному изъ бойкихъ бульварныхъ marchandos de vin въ часы завтраковъ и обѣдовъ и посмтррѣть, какъ ѣдятъ извозчики.

Лондонскія извозчичьи кареты по типу не измѣнились. Это, по прежнему, или четырехколесныя, не особенно изящныя, которыя употребляются больше для ѣзды съ багажемъ, или то, что мы неправильно называемъ кэбомъ, т.-е. двухколесныя одноколки, носящія имя того, кто пустилъ ихъ въ ходъ. Лондонцы и вообще англичане называютъ ихъ handsome-cab. Езда въ нихъ — одно изъ пріятнѣйшихъ удовольствій Лондона — это скажетъ всякій иностранецъ, и даже французы, которые такъ любятъ придираться ко всему въ Лондонѣ, сознаются въ этомъ. Двадцать пять лѣтъ тому назадъ попадалось больше плохихъ двухколесныхъ кэбовъ съ изнурёнными лошадьми и съ дурно одѣтыми извозчиками; теперь они — исключеніе. Экипажи всегда въ блистательномъ видѣ, чудесныя лошади, часто настоящіе рысаки и франтовато одѣтые кэбмэны, непремѣнно въ цилиндрической шляпѣ, въ гороховомъ пальто и даже съ цвѣткомъ въ петличкѣ. Стачки кэбмэновъ потому уже не угрожаютъ жителямъ Лондона, что очень многіе сами хозяева, а не работники компаній. Разумѣется, для иностранца удобнѣе парижскіе порядки, т. е. однообразная такса за конецъ въ предѣлахъ парижскихъ укреплений, между тѣмъ, как въ Лондонѣ существуетъ очень неопредѣлённая и сбивчивая такса. Но, поживя недѣлю-другую, вы уже приблизительно знаете, что вамъ давать извозчику. И ѣздятъ они такъ быстро, как въ Парижѣ не ѣздятъ и въ господскихъ экипажахъ.

Преувеличенная экономность и рутинность Парижа сказались и въ томъ, что онъ, долго не имѣлъ городской окружной желѣзнойдороги, которой съ полнымъ правомъ ужемного лѣтъ гордился Берлинъ, а въ Лондонѣ это незамѣнимый ресурсъ, дѣлающій разстояніе почти фиктивнымъ.

И вотъ этото обиліе способовъ передвиженія и дѣлаетъ то, что гдѣ бы вы ни жили, вы можете быстро попасть въ любой паркъ и тамъ сейчасъ же очутиться точно за тысячи верстъ отъ всей городской сутолоки, пыли, шума, треска и звона, стряхнуть съ себя свой профессіональный хомутъ или нервное переутомленіе туриста, который рыщетъ по городу или осматриваетъ достопримѣчательности. Толпа, самая нарядная, можетъ дѣлаться невыносимой. Вы отъ нея не уйдете и на аллеяхъ Гайдъпарка въ извѣстные часы; но можете въ томъ же самомъ Гайдъ-паркѣ и во всѣхъ остальныхъ цѣлыми часами сидѣть 'и гулять, забывая о всякой толпѣ. Съ этимъ каждый туристъ согласенъ и о привлекательности лондонскихъ парковъ было исписано множество бумаги. Но, чтобы ими пользоваться, надо умѣть хорошо распредѣлять свой день, а, главное, чувствовать ту потребность въ просторѣ, зелени и красивыхъ перспективахъ, къ какой англичане и вообще люди германской расы склоннѣе, чѣмъ французы и русскіе. А въ Парижѣ, даже если вы и большой любитель гулянья, въ садахъ и паркахъ, вы не можете имѣть такихъ зрительныхъ впечатлѣній, какъ въ Лондонѣ. Даже самый милый и разнообразный публичный садъ Парижа — Люксембургскій — все-таки же во французскомъ вкусѣ, т. е. съ щебнемъ вмѣсто зелени, съ деревьями, вытянутыми въ ранжиръ, да и не такихъ онъ совсѣмъ размѣровъ. Тюильрійскій садъ еще меньше тѣшитъ вашъ взглядъ, похожъ на пышную, посыпанную гравіемъ площадь, на которой торчатъ запыленныя деревья. И ни въ томъ, ни въ другомъ вы не уйдете отъ толпы. Паркъ Монсо — милый уголокъ, по тѣсенъ, съ постоянной ѣздой экипажей по аллеѣ, пересѣкающей его, похожъ больше на поддѣлку подъ разные стили природы, чемъ на подлинный кусокъ этой самой природы. Тоже можно сказать и о гуляньи — «Buttes-Chaumont».

Остается еще одинъ очень существенный вопросъ: каково приходится иностранцамъ, впервые попадающимъ въ Парижъ и Лондонъ, если опи внезапно заболѣютъ, да еще въ ночное время?

Парижская публика всякаго рода и въ какихъ угодно кварталахъ склонна более къ даровымъ зрѣлищамъ, малѣйшая вещь — вызываетъ ея любопытство; вамъ ничего не будетъ стоить, если вы шутникъ, собрать около васъ толпу: остановитесь только на троттуарѣ и начните пристально глядѣть на окно или на крышу дома. Парижане — большіе зѣваки; но они же впечатлительнѣе ко всякому несчастному случаю. И вообще французы склонны къ великодушнымъ чувствамъ, когда что-нибудь вызываетъ ихъ жалость. Не только дѣтямъ они всегда готовы оказать всякую помощъ но и животных они лобятъ и жалѣютъ больше, чѣмъ нѣмцы, англичане и русскіе. Всякаго прохожаго или проѣзжающаго, съ кѣмъ случится на улицѣ несчастіе, сейчасъ поведутъ или понесутъ въ ближайшую аптеку, почему аптеки сдѣлались и въ Парижѣ, и въ другихъ городахъ Франціи обычнымъ мѣстомъ для поданія помощи. Публика любить ихъ въ этомъ смыслѣ больше, чѣмъ полицейскіе посты съ вывѣсками «secours aux blessés». Заболѣете вы въ отелѣ или въ гарни въ Парижѣ—за вами скорѣе будутъ ухаживать и хозяева, и прислуга, и даже посторонніе, живущіе въ томъ же коридорѣ. Но все-таки не совѣтую вамъ серьезно и внезапно заболѣть поздней ночью. Еще доктора изъ полицейскаго участка вамъ добудутъ, но парижскія аптеки до сихъ пор, въ большинствѣ, на нашъ русскій взглядъ — ни на что не похожи. В очень немногихъ есть ночные звонки; позднѣе двѣнадцати вамъ не отопрутъ; а если вы дозвонитесь, то не станутъ готовить лекарства. Вообще по этой части все почти такъ же рутинно и отстало, какъ и тридцать лѣтъ назадъ. Обыкновенный типъ парижской аптеки — онѣ раздѣляются на два класса — лавка, а чаще тесная лавчонка, промышляющая больше разными специфическими снадобьями безъ всякаго почти контроля и гарантии для публики съ произвольными и очень дорогими цѣнами. Сохраните у себя этикетки русскихъ аптекъ и заказывайте по нимъ лекарства — вы увидите, что у насъ, точно такъ же какъ и в Германии, одни и тѣ же продукты стоятъ вдвое, а иногда и вчетверо дешевле. Всего поразительнѣе это цѣны хинина, который мы, въ Россіи, должны получать изъ-за границы.

В Лондонѣ быстрая медицинская помощь и аптечный бытъ также не блистательны; и то, и другое еще дороже, чѣмъ въ Парижѣ; въ особенности плата докторамъ. Когда вы поживете въ Германіи, даже и въ курортахъ, гдѣ доктора привыкли болѣе эксплоатировать паціентовъ, и Парижъ и Лондонъ покажутся вамъ непомѣрно дорогими. Я не говорю объ уровнѣ научной медицины въ Парижѣ и Лондонѣ, о томъ — въ какой степени парижскія и лондонскія медицинскія знаменитости заслуживаютъ своей репутаціи; я беру только характерныя черты, отличающія обѣ столицы міра и долженъ сказать, на основаніи довольно продолжительнаго опыта, что заболѣвать и быть больнымъ, если вы принуждены оставаться въ отелѣ или въ гарни — и пріятнѣе, и дешевле въ Германіи и у насъ. Въ Лондонѣ аптеки до сихъ поръ или какіе-то парфюмерные магазины, промышляющіе продажей всевозможныхъ спецификовъ или же лавочки вродѣ парижскихъ, гдѣ отсутствіе контроля и произволъ по части цѣнъ достигаютъ еще большихъ размѣровъ. Во всякой лондонской аптекѣ вы впадаете въ положеніе безпомощнаго иноземца, съ котораго аптекарскій гезелль имѣетъ возможность содрать что ему угодно.

Словомъ, и той, и другой столицѣ міра пора бы поучиться кое-чему въ нѣмецкихъ городахъ, даже самыхъ маленькихъ, и позаимствоваться также на счетъ тѣхъ порядковъ, какіе въ послѣдніе годы заведены у насъ въ столицахъ, гдѣ аптеки не только щеголяютъ своими помѣщеніями, но заводятъ у себя лабораторіи химическихъ анализовъ и — что всего важнѣе — ночныя дежурства врачей.

Когда я впервые поѣхалъ за границу, испытавъ крупную житейскую неудачу, которая значительно надорвала мои душевныя силы, я выбралъ Парижъ, какъ конечную станцію моего пути. Я инстинктивно чувствовалъ, что въ этомъ городѣ я болѣе чѣмъ гдѣ-либо найду многое, что дастъ мнѣ подъемъ духа, необходимый для дальнѣйшей, еще болѣе усиленной работы. На выборъ этой столицы повліяло отчасти и сдѣланное передъ тѣмъ, лѣтомъ 1865 г., знакомство съ молодымъ русскимъ, уже прекрасно изучившимъ парижскую умственную жизнь. Онъ намѣревался устроиться въ Парижѣ на болѣе долгое житье и продолжать тамъ свои научныя занятія. Кромѣ спеціальныхъ интересовъ, въ области точныхъ наукъ, этотъ соотечественникъ былъ сторонникомъ французскаго положительнаго мышленія, единомышленникомъ и близкимъ знакомымъ Эмиля Литтре, считавшагося тогда главнымъ авторитетомъ для позитивистовъ, оставшихся вне философско-религіознаго толка, во главѣ котораго долгое время стоялъ непосредственный ученикъ Огюста Конта — Пьеръ Лафитъ. И научно-философская доктрина позитивизма, какъ разъ къ этому времени, начала интересовать меня болѣе, чѣмъ другія ученія философскаго характера.

Я могъ бы остановиться и въ одномъ изъ тихихъ прибѣжищъ нѣмецкой науки и нѣмецкаго мышления, провести семестръ въ Гейдельбергѣ или въ другомъ какомъ-нибудь университетскомъ городѣ. Но меня туда не потянудо, и я думаю, что мое долгое пребывание въ дерптскомъ университетѣ сказалось въ этомъ. Нѣмцы, ихъ языкъ, преподавание, университетский бытъ — все это было мнѣ достаточно известно, хотя и не въ подлинникѣ, а такъ сказать, въ остзейской передѣлѣ. Хотѣлось попасть въ тотъ городъ, гдѣ мир знания и мышленія не оторваны отъ жизни огромнаго центра общечеловеческой культуры.

По прошествии столькихъ лѣтъ, можно въ своихъ воспоминаніяхъ впасть въ невольныя ошибки, иначе представлять мотивы своихъ поступковъ, по другому толковать тѣ побуждения, которыя влекли васъ въ известную сторону. Но, мне кажется, я остаюсь веренъ истинѣ, говоря и теперь, по прошествии сорока лѣтъ, что Парижъ привлекалъ меня гораздо сильнее приманками своей мозговой работы, чѣм обольщениями, на которыя ловится большинство туристовъ всех странъ. Я ѣхалъ уже съ извѣстной опредѣленной программой, съ программой умственной жизни, не на правомъ, а на лѣвомъ берегу Сены. Мы съ моимъ спутникомъ, магистрантомъ П., о которомъ я уже упоминалъ, прямо отправились въ Латинскій кварталъ, чтобы тамъ, черезъ нѣсколько дней, устроиться по студенчески, въ недорогомъ пансіонѣ, да и бюджетъ мой не давалъ мнѣ возможности выходить изъ рамокъ самой скромной, опять-таки, студенческой жизни. И вотъ въ этомъ-то и была особенная прелесть для человѣка, которому уже пошелъ тридцатый годъ. Я былъ впередъ убѣжденъ», что Латинская страна, «le pays latin», какъ говорятъ парижане, дастъ именно то, что мнѣ было нужно — и я не ошибся въ этомъ. Только, тотчасъ же по пріѣздѣ, мы съ моими новыми пріятелями разсудили переждать, пока холера, сильно забиравшая тогда въ Парижѣ, немного поослабнетъ, и поѣхали на нѣсколько недѣль въ Женеву, гдѣ и оставались до конца осени.

По возвращеніи въ Латинскій кварталъ, мы устроились въ одномъ и томъ же отелѣ-пансіонѣ, и каждый зажилъ усиленной умственной жизнью, довольствуясь тѣмъ, что доставляетъ Латинская страна, и въ серьезномъ, и въ легкомъ родѣ. Мы были такъ вѣрны этой жизни, что въ теченіе болѣе полугода, до моего перваго возвращения на родину, къ іюню 1866 г. рѣдко попадали «на ту сторону воды», какъ до сихъ поръ, выражаются истые обитатели Латинскаго квартала. Тогда я еще не зналъ, что мне придется съ 1867 г. провести не одну зимуи на правомъ берегу Сены, достаточно вкусить и того, что даетъ бульварная жизнь. — И, все-таки, я въ первый пріѣздъ не стремился на большіе бульвары; а, напротивъ, очень жадно вкушалъ отъ всего, что Латинскій кварталъ могъ доставить каждому желавшему раздвинуть рамки своего умственнаго кругозора — и притомъ совершенно даромъ.

Вотъ эта-то общедоступность аудиторіи въ государственно-национальныхъ высшихъ школахъ составляла, и до сихъ поръ составляетъ, главную притягательную силуПарижа на лѣвомъ берегу Сены. И это еще отраднѣе и завлекательнѣе дѣйствовало тогда на каждаго изъ насъ. Вы ѣхали въ Парижъ, зная, что тамъ господствуетъ политически режимъ, благодаря которому Франція утратила надолго, если не навсегда, республиканскія учрежденія и полную свободу публичнаго слова — и вы въ то же время находили такой безусловно-свободный доступъ всюду, гдѣ раздавались голоса преподавателей, по всевозможнымъ отраслямъ точнаго знанія, гуманитарныхъ и соціально-политическихъ наукъ. Ничего подобнаго вамъ не дали бы и нѣмецкіе университетскіе города, гдѣ вы должны записываться, платить профессорамъ, гдѣ вамъ было бы слишкомъ дорого пользоваться всѣмъ тѣмъ, что университетское преподаваніе на разныхъ факультетахъ даетъ самаго замѣчательнаго.

Какъ писатель-беллетристъ я не собирался мѣнять мое писательское дѣло на новую карьеру, спеціально заниматься той или иной наукой; но я чувствовалъ потребность въ пополненіи многихъ пробѣловъ моего развитія и съ радостыю увидалъ, поселившись въ Латинской странѣ, что этотъ мозговой центр Парижа дастъ мнѣ не мало рессурсовъ для осуществления такой программы. усиленная работа романиста и руководителя большого журнала въ теченіе трехъ лѣтъ не давала достаточно досуга, чтобы, работая по журналу, развивать себя гармонически и послѣдовательно. А тутъ, сбросив с себя разорительную обузу издательства, очутившись въ условьях чисто студенческой свободы, я въ состояніи былъ въ несколько месяцевъ усвоить то, на что въ Петербургѣ понадобилось бы нѣсколько лѣтъ.

Разумѣется въ первое время я отдалъ дань и общему любопытству въ разныхъ областяхъ высшего преподавания, вспоминая тѣ годы, когда я и въ Казани, и въ Дерптѣ, и въ Петербурге, на разныхъ факультетахъ, слушалъ и юридическія науки, и естественныя, и медицинские. И всюду, несмотря на режимъ второй имперіи, я безъ всяких матрикул, билетовъ и дозволеній проникалъ, наравнѣ съ студенческимъ населеніемъ, не только въ аудитории Сорбонны, Collège de. France, Ecole de droit, Медицинской школы, но даже въ кабинеты, клиники и штаты городскихъ госпиталей.

Бонапартов режимъ, наложивший свою лапу на свободу политическаго слова, не могъ отнять для насъ обаянія тѣхъ умовъ и дарований, которые действовали въ то время и перомъ, и съ каѳедръ. — Для меня лично научно-философскій интересъ въ духѣ положительнаго знанія стоялъ на первомъ плане. Разумѣется, я былъ очень счастливъ, что черезъ моего соотечественника и единомышленника Г. Н. Вырубова, въ скоромъ времени имел случай познакомиться со старикомъ Литтре. О немъ мне уже приводилось вспоминать, и до его смерти, и после; здѣсь я приведу только некоторые итоги этого знакомства. Оно продолжалось до войны и было еще временемъ, когда Литтре, несмотря на преклонный возрастъ, вполнѣ владѣлъ своими умственными силами и выказывалъ необычайную энергію, какъ труженикъ по всѣмъ отраслямъ своей дѣятельности. Для бульварнаго Парижа, для Парижа зубоскаловъ и обскурантовъ всякаго рода и въ то время Эмиль Литтре былъ мишенью и очень злобныхъ, и просто шутовскихъ выходокъ. Его выставляли закоснѣлымъ матеріалистомъ, крайнимъ проповѣдникомъ дарвинизма, почему и изображали больше съ тѣломъ обезьяны и огромной головой старушечьяго типа. И это обвиненіе въ фанатическомъ дарвинизмѣ показывало крайнюю невѣжественность карикатуристовъ и остряковъ, потому что Эмиль Литтре, какъ строгий поборникъ положительнаго мышленія, совсѣмъ не былъ ни въ то время, ни впослѣдствіи, такимъ безусловнымъ поклонникомъ теоріи Дарвина. Эти постоянные нападки, продолжавшіеся и послѣ войны, когда Литтре попалъ въ депутаты, шли изъ двухъ лагерей — отъ клерикаловъ и отъ враговъ республиканскаго режима. Литтре, еще молодымъ человѣкомъ, сдѣлался свободнымъ мыслителемъ и убѣжденнымъ республиканцемъ.

Я думаю, что никто изъ французовъ, добившихся всемірной извѣстности, ни четверть вѣка назадъ, ни теперь, не былъ такъ мало похожъ, какъ Литтре, на парижскую знаменитость. Такіе типы вы находите скорѣе между нѣмцами, въ тихихъ центрахъ германской науки. Наружность его, извѣстная по портретамъ и карикатурамъ, ничѣмъ не напоминала парижанина, даже изъ дѣловыхъ сферъ, профессора, адвоката, политическаго оратора: бритое, нѣсколько хмурое, очень некрасивое лицо старой няньки безъ просѣди, даже и въ то время когда ему было уже около шестидесяти пяти лѣтъ, глуховатая, отрывистая рѣчь, неизмѣнный черный сюртукъ съ бѣлымъ стариковскимъ галстухомъ и высокая цилиндрическая шляпа стараго покроя — что-то очень напоминающее нѣкоторыхъ учителей гимназіи нашего времени. Дома онъ работалъ въ потертомъ шлафрокѣ и въ толстыхъ зимнихъ туфляхъ; занималъ онъ низенькія комнаты, въ родѣ антресоля, и размѣры кабинета отвѣчали его очень небольшому росту при коренастой фигурѣ. Когда я въ первый разъ вошелъ въ этотъ кабинетъ, мнѣ показались болѣе чѣмъ скромными размѣры его письменнаго стола, сравнительно съ тѣми громаднѣйшими столами, какими щеголяютъ у нас разные франты-дѣльцы, въ головѣ которыхъ, конечно, не перебывало и одной тысячной идей и знаній, какими богата была голова этого многознающаго мыслителя. Я до сихъ поръ помню то, что Литтре сказалъ мнѣ по поводу своихъ работъ, вообще:

— Для словаря французскаго языка, чтобы довести его до конца, мнѣ еще надо въ теченіе трехъ лѣтъ работать по восьми часовъ, ежедневно.

И это была только половина его работ. Онъ принималъ участіе въ трудахъ того отдѣленія Института, гдѣ состоялъ членомъ (Inscriptions et Belles lettres), еще до изданія его въ члены французской академіи; печаталъ статьи въ «Journal des savants», редактировалъ вмѣстѣ съ Вырубовымъ журналъ «phitosopliie positive», писалъ для него статьи, читалъ по всѣмъ отраслямъ знанія, знакомымъ ему — въ итогѣ работалъ до шестнадцати часовъ въ день — и такъ, до глубокой старости и продолжительнаго недуга, который и свелъ его въ моголу.

Въ Литтре кельтическая раса заложила самыя свои солидныя и серьезныя основы. Ничего въ немъ не было такого, что мы прівыкли считать и называть французскимъ — ни въ привычкахъ, ни въ манерѣ держать себя, ни въ тонѣ, ни въ умственныхъ настроенияхъ. Не даромъ Тургеневъ считалъ его «мудрецомъ», называя его такъ въ разговорахъ со мною, уже позднѣе, когда И. С. переселился въ Парижъ послѣ войны. Теперь, по прошествии сорока лѣтъ, когда можно разобраться въ своихъ оцѣнкахъ и сужденияхъ, размѣры философской инициативы Литтре представляются довольно скромными: он не имѣлъ такихъ обобщающихъ способностей, какъ напр., Гербертъ Спенсеръ, онъ не былъ творцомъ системы и даже, какъ послѣдователь Огюста Конта, не выдѣлился особымъ блескомъ и своеобразнымъ пошибомъ изложенія; но это былъ одинъ изъ рѣдкихъ уравновѣшенныхъ умовъ второй половины XIX оѣкв, прямолинейный въ хорошемъ смыслѣ слова, высоко добросовестный, и — для француза — изумительно много знающій. Глядя на него и слушая его, вы забывали, что этотъ скромный мудрецъ родился и воспитался въ томъ городѣ, гдѣ столько даровитыхъ и умныхъ людей такъ легко превращаются въ ловкихъ карьеристовъ и блестящихъ фразеровъ. Въ нѣмцѣ и даже въ англичанине уравновешенность и строгая систематичность Литтре была бы не въ диковину, а въ немъ онѣ выставлялись особенно рельефно и въ глазахъ французовъ давали ему репутацію чудака, если не педанта — чего вовсе не было.

Въ памяти моей свѣжо сохранились четверги въ редакціи «Philosophie positive» въ квартире Вырубова. Являлись почти исключительно сотрудники. Ровно въ девять часовъ приходилъ Литтре, въ своемъ длинноватомъ сюртукѣ и бѣломъ стариковскомъ галстухе, ставилъ высокій цилиндръ на каминъ, садился и бесѣдовалъ тихо, немного хмурымъ тономъ, оживляясь тогда, когда разговоръ наводилъ его на воспоминанія о 48-мъ г., о своемъ учителѣ Огюсте Контѣ, о товарищахъ, разделявших самыя дорогія для него убѣжденія. И трудно было повѣрить, что этотъ маленькій, невзрачнаго вида старикъ, съ лицомъ старой няньки, участвовалъ въ революціи, не какъ журналистъ только, а какъ исургентъ, съ ружьемъ на плечѣ. Онъ отличался въ молодости огромной физической силой и она-то и сказалась въ старости такой выносливостью кабинетнаго труда. Ровно въ одиннадцать, послѣ чашки крепкого чая, Литтре поднимался, бралъ свой цилиндръ, съ неизмѣнной и нѣсколько старомодной вежливостью прощался со всѣми и уходилъ.

Когда онъ попалъ въ депутаты, послѣ революціи 4-го сентября и паденія бонапартова режима, старость уже брала свое. Многія вѣянія уже не могли захватывать его. Въ нѣкоторых вопросахъ онъ не оправдалъ ожиданій тогдашнихъ радикаловъ, потому что относился къ этимъ вопросамъ съ извѣстной философской высоты, но, какъ поборникъ научнаго міровоззрѣнія, онъ оставался вѣрнымъ себѣ, вплоть до предсмертныхъ дней, когда его домашніе, въ своемъ католическомъ рвеніи, произвели насиліе надъ его совѣстью и дали клерикаламъ поводъ кричать о томъ: какъ Литтре умеръ грѣшникомъ, раскаявшимся въ своемъ окаянствѣ. Мнѣ припоминается одинъ разговоръ на эту тему, если не ошибаюсь, на одной изъ вечернихъ сходокъ редакціи позитивнаго журнала. Литтре сильно возмущался такими нападеніями домашнихъ на умирающихъ свободныхъ мыслителей; онъ какъ бы предчувствовалъ, что съ нимъ можетъ произойти то же самое. Какъ это нерѣдко бываетъ во Франціи, у него — представителя позитивизма — жена и дочь — пожилая дѣвушка — были отъявленныя клерикалки.

Въ Латинскомъ кварталѣ для всей учащейся молодежи за исключеніемъ католическихъ кружковъ — имя Литтре было, символом свободной мысли и положительнаго знанія. Онъ не стоялъ въ прямой связи ни съ однимъ изъ высшихъ учебныхъ заведеній — ни съ Сорбонной, ни даже съ Медицинской школой, (несмотря на то, что былъ членъ медицинской «академіи»), ни съ Collège de France Врядъ ли студенчество той эпохи имѣло случай когда-либо видать его во второй половинѣ шестидесятыхъ годовъ. Литтре посѣщалъ только засѣданія Института, бывалъ у вдовы Огюста Конта и въ редакціи позитивнаго журнала. Но имя его значило гораздо больше, чѣмъ имена весьма многихъ профессоровъ и докторовъ. Обаяніе этого имени немногимъ уступало престижу, связанному съ именемъ Ренана. Они представляли собою какъ бы два полюса главнаго теченія освобождающей мысли. Ренанъ, какъ всѣмъ извѣстно, никогда не считался послѣдователемъ положительной философіи, въ тесномъ смыслѣ. Съ Литтре они были въ товарищескихъ отиошеніяхъ, хотя и часто спорили по разнымъ тонкостямъ стараго французскаго языка на засѣданіяхъ своего ондѣленія Института.

Въ первые годы которые я провелъ в латинской стране, Ренанъ еще довольно рѣдко выступалъ передъ большой публикой. Его огромная популярность началась послѣ паденія второй имперіи. Какъ профессоръ Collège de France, онъ не привлекалъ многолюдной аудитории ни тогда, ни впослѣдствіи, и незадолго передъ смертью, когда даже и модный Парижъ свѣтскихъ сферъ такъ носился съ нимъ, утомляя его безпрестанными приглашеніями на обѣды, вечера, банкеты и митинги. Въ кружкахъ самой серьезной молодежи моего времени, т.-е. конца седьмаго десятилѣтія, на Ренана смотрѣли скорѣе, какъ на популяризатора свободомыслія въ религіозной области и какъ на одного изъ блистательныхъ мастеровъ изящной французской прозы. Передъ его стилистическимъ талантомъ преклонялся и Литтре — вообще очень строгій въ оцѣнкахъ языка и постоянно работавшій надъ собственной прозой, которую многіе до сихъ поръ ставятъ очень высоко.

Лично Ренана я узналъ уже года за два до его кончины, когда онъ былъ администраторомъ Coltege de France. Сопоставленіе его, какъ образчика расы и культуры, съ личностью Литтре заключало вь себѣ много характернаго и пикантнаго. Ренанъ — бретонецъ родомъ и воспитанникъ духовной семинаріи — могъ бы быть такимъ же сдержаннымъ и хмуро-серьезнымъ, какъ Литтре, еслибъ въ немъ залегли болѣе суровыя черты бретонской расы, а онъ къ старости сложился въ типъ дороднаго, добродушно-веселаго, словоохотливаго французскаго эпикурейца и скептика, и въ то же время способнаго на такую же постоянную, хотя и менѣе строгую работу, какъ и его старшій сверстникъ Литтре. За годъ или за два до смерти, когда я сидѣлъ въ его рабочемъ кабинетѣ, въ обширной квартирѣ директора College de France, уставленной книгами — онъ говорилъ о томъ, какъ долженъ довести до конца огромный многолѣтній трудъ, послѣ чего онъ надѣется, если судьба пошлетъ ему вѣку, взяться за другіе, такіе же обширные труды. Въ своей небольшой аудиторіи, одѣ онъ читалъ еврейскій языкъ и литературу, Ренанъ долженъ былъ довольствоваться весьма ограниченнымъ числомъ слушателей. Но и на этихъ спеціальныхъ лекціяхъ онъ — до болѣзни, сведшей его въ могилу — проявлялъ необычайно живой темпераментъ, горячился, кричалъ, полемизируя съ своими противниками — нѣмецкими учеными гебраистами — и всей своей фигурой, жестикуляціей и манерой говорить напоминалъ бойкаго кюре, поучающаго свою паству.

Два другихъ крупнѣйшихъ имени — Клодъ-Бернаръ и Бертелб — связаны были также съ этимъ вѣковымъ учрежденіемъ Латинской страны — съ французской коллегіей, первоначально открытой еще при Францискѣ І-мъ. Для меня, какъ и для всѣхъ иностранцевъ, интересовавшихся тогда серьезными сторонами Парижа — Collège de France, no своей идеѣ и устройству, былъ особенно привлекателенъ. Оыъ и до сихъ поръ — учрежденіе, единственное въ Европе. Нигдѣ—ни въ Лондонѣ, ни въ Вѣнѣ, ни въ Берлинѣ, ни въ Римѣ, ни въ Мадридѣ, ни въ нашихъ двухъ столицахъ — вы не найдете такой высшей школы, предназначенной не только на то, чтобы развивать новыя, еще мало разработанныя отрасли знанія, но и на то, чтобы предлагать лекціи по самой разнообразной программѣ всѣмъ и каждому. Въ Collège de France и тогда, и теперь, въ любую аудиторію можно входить такъ, какъ входятъ въ церковь. И тридцать лѣтъ тому назадъ въ немъ было больше жизни, чѣмъ въ аудиторіяхъ Сорбонны, не говоря уже о томъ, что по нѣкоторыя спеціальностямъ, какъ напр., по изученію восточныхъ языковъ, Collège de France былъ тогда почти единственнымъ мѣстомъ. Присоедините къ этому авторитетъ и обаяние такихъ ученыхъ, какъ только сейчасъ названные мною Клодъ-Бернаръ и Вертело. Изъ нихъ первый достигъ своей всемирной извѣстности и специальными трудами, и своимъ философскимъ, обобщающимъ умомъ, вмѣстѣ съ умѣньемъ изящно излагать все то, чего онъ касался на своихъ лекциях. И каждый житель Латинской страны моего времени навѣрно, по возвращении въ Парижъ послѣднихъ годовъ, съ благодарнымъ чувствомъ постоитъ передъ памятникомъ великому французскому биологу, поставленнымъ передъ главнымъ входомъ въ Collège de Franœ. Нѣсколько генерацій французовъ и иностранцевъ воспитались на тѣхъ даровитыхъ обобщенiяхъ научно философского характера которыя Клодъ-Бернаръ предлагалъ на своихь лекциях и въ цѣломъ рядѣ этюдовъ, обошедшихъ всю, Европу и весь грамотный свѣтъ. И для пріѣзжаго иностранца особенно дорога и завлекательна была общедоступность такихъ аудиторій какъ аудиторіи Клода-Бернара и Вертело, хотя въ то время преподаваніе знаменитаго французскаго химика требовало уже значительной подготовки и никогда не отличалось, вплоть до послѣдняго времени, особеннымъ блескомъ и увлеченіемъ. Клодъ-Бернаръ давно лежитъ въ могилѣ, а Вертело еще пожилъ и счетомъ два раза попадалъ въ министры сначала народнаго просвященія, а потомъ даже иностранныхъ дѣлъ. Въ мою поездку весною 1895 г., я, no старой памяти, зашелъ къ нему на лекцию. Прежде аудиторія была тѣсная, неудобная, а теперь это — обширный амфитеатръ, соединеный съ лабораторией, и со всеми удобствами для производства опытовъ и демонстрацій. Сколько воды утекло со второй половины шестидесятыхъ годовъ, даже и въ мире научныхъ открытій — наглядно показала мнѣ огромная черная доска, позади стола на которомъ производятся опыты; гдѣ занесенъ полный списокъ простыхъ тѣлъ, съ ихъ удѣльнымъ вѣсомъ и химической формулой. Въ мое студенческое время, когда я спеціально занимался химіей, подъ руководствомъ дерптскаго профессора, покойнаго Карла Шмидта, элементовъ было около шестидесяти, а теперь ихъ около ста. Годы отразились и на внѣшнемъ видѣ министра иностранныхъ дѣлъ, весь свой вѣкъ занимавшагося не улаживаньемъ европейскаго, концерта", а постройкой системы органической химіи, которая будетъ всегда связана съ его именемъ. Тогда Вертело уже сгорбился, хотя еще несовсѣмъ посѣдѣлъ, говоритъ такимъ-же слабымъ голосомъ, какъ и тридцать лѣтъ назадъ; но въ его походкѣ сказывалось уже большое утомленіе. Въ обширномъ амфитеатрѣ, какъ въ былое время въ тѣсной аудиторіи, сидѣло не больше пятнадцати, много двадцати человѣкъ. Бертело никогда не былъ блестящимъ лекторомъ, но, какъ авторъ статей научно-философскаго характера, онъ будилъ и въ большой публикѣ работу освобождающей мысли. Онъ вместѣ съ Клодомъ-Бернаромъ, Ренаномъ и Литтре — служили одному движенію, несмотря на то, что каждый изъ нихъ дѣйствовалъ въ своей спеціальной оферѣ. Между Бертело и Ренаномъ (особенно по складу ихъ натуры и чертамъ душевной физіономіи) была огромная разница; а между тѣмъ эти два столба точнаго знанія и духовно-философскаго свободомыслія ne только были ближайшими сверстниками, но и закадычными друзьями.

Исторія этой дружбы — яркій примѣръ того, какъ солидарность во взглядахъ и симпатіяхъ поддерживала и скрашивала существованіе самыхъ лучшихъ людей Франціи, которымъ Бонапартовъ режимъ придавалъ еще большее обаянія и значения.

Къ этимъ четыремъ знаменитостямъ шестидесятыхъ годовъ примыкалъ и тотъ французскій писатель, который внѣ Франціи имѣлъ, до самой своей смерти, огромное вліяніе въ области научнаго мышленія, исторіи литературы и критики художественнаго творчества. И Тэнъ принадлежалъ Латинской странѣ не менѣе своихъ знаменитыхъ сверстниковъ, хотя къ тому времени, когда я пріѣхалъ въ Парижъ, его даровитое преподаваніе ограничивалось только сферой изящныхъ искусствъ и происходило въ Ecole des beaux arts, a не въ Сорбоннѣ или Collège de France, гдѣ ему слѣдовало бы занимать кафедру по праву, и еще болѣе въ той Высшей Нормальной школѣ, гдѣ онъ воспитывался. Такой пробѣлъ чувствовали мы всѣй но кто хотѣлъ слушать Тэна — проникалъ и въ тотъ Гемициклъ Школы Изящныхъ Искусствъ, который украшенъ живописью Поля Деляроша и куда доступъ былъ довольно свободный: нужно было только добыть себѣ входный билетъ въ бюро школы. и опять-таки даромъ. Но Тэнъ всем, что онъ до того времени напечаталъ, т. е. самыми даровитыми своими книгами по истории философскихъ илей о Франціи, по критической обработкѣ различныхъ эпох и выдающихся дѣятелей античнаго міра, новой и новѣйшей исторіи, своей психологіей, своими книгами по искусству — фактически былъ однимъ изъ самыхъ крупныхъ "властителей дум" молодыхъ генераций.

Мнѣ уже приводилось говорить о нем в печати по лич нымъ монмъ воспоминаниям. Знакомство с ним относится къ зимѣ 1867—68 г. Я уже посѣщалъ его лекціи въ Школѣ изящных искусствъ, происходившие обыкновенно въ первую треть года и всего одинъ разъ въ недѣлю, и быль ему рекомендованъ его товарищемъ по Высшей Нормальной школѣ и давнишнимъ пріятелемъ, Франсискомъ Сарсэ. Помню, въ гервую же пашу бесѣду Тэнъ высказывалъ свое сожалѣніе о томъ, что не знаетъ ни однаго славянскаго языка.

— Но — замѣтилъ онъ не безъ гордости — я читаю по-нѣмецки.

Тогда знаніе нѣмецкаго языка, даже и между учеными, было рѣдкостью и не надо забывать, что человѣкъ съ такимъ философскимъ умонъ, какъ Огюстъ Контъ — совсѣмъ не зналъ по-нѣмецки и могъ пользоваться только изъ вторыхъ рукъ свѣдѣніями о нѣмецкихъ мыслителяхъ.

Про Тэна, какъ про Чацкаго, можно было сказать: «и говоритъ, какъ пишетъ» или лучше — «пишетъ, какъ говоритъ». Во всю мою долгую жизнь слушателя всевозможныхъ профессоровъ и лекторовъ въ различныхъ европейскихъ странахъ, считая и Россію, я не встрѣчалъ болѣе даровитаго лектора, какъ онъ. Онъ не бралъ эффектами краснорѣчія, ни выѣзжаньемъ на остроумныхъ выходкахъ и красивыхъ фразахъ, а привлекалъ необычайной гармоніей между содержимымъ и формой изложенія. Онъ тогда смотрѣлъ скромнымъ преподавателемъ, еще довольно моложаваго вида и сдержанныхъ тихихъ манеръ. Начиналъ онъ лекцію довольно слабымъ голосомъ и первыя десять минутъ, какъ бы читалъ по листочкамъ, которые отбрасывалъ, одинъ за другимъ, резюмируя содержаніе предыдущей лекции. Но съ каждыми пятью минутами его изложение, уже свободное, по одному конспекту, дѣлалось все завлекательнѣе, богаче красками съ обиліемъ примѣровъ и фактовъ. Рѣчь текла, какъ многоводная рѣка, тонъ становился теплѣе, дикція сильнее, и къ концу лекціи, онъ всегда доходилъ до настоящаго одушевленія.

Послѣ войны мнѣ уже не приводилось видѣться съ нимь Война, и въ особенности коммуна, произвели въ немъ нѣкоторый душевный поворотъ, который и сказался въ общемъ огорченномъ тонѣ, какимъ проникнуты многія главы его громаднаго и высоко даровитаго труда: «Les origines de la France contemporaine».

Въ первую парижскую зиму я вспомнилъ и годы моего студенчества въ Дерптѣ, гдѣ я, послѣ специальных занятий химіей, путемъ знакомства съ естественными науками, а главное съ физіологіей, перешелъ къ изученію медицины и прошелъ полный курсъ теоретическихъ и практическихъ предметовъ. Меня интересовало побывать на лекціяхъ Медицинской школы и даже въ клиникахъ и госпиталяхъ. Какъ лекторъ, тогда привлекалъ самую большую аудиторію Сэй, профессоръ терапіи, если не ошибаюсь, еше долго здравствовавшій. Были еще живы и вели университетскую и госпитальныя клиники знаменитые практики: хирургъ Нелатонъ и терапевты Вельпо, Труссо и Піорри. Какъ я сказалъ выше, доступъ всюду былъ свободный. Нелатонъ пріятно отличался своимъ мягкимъ тономъ въ обращеніи со студентами и съ больными, и вся наружность этого благообразнаго старика привлекала къ себѣ. Я помню и операцію, которую онъ дѣлалъ хорошенькой пятнадцатилѣтней дѣвочкѣ, вставляя ей искуственное золотое небо. Напротивъ, Вельно смотрѣлъ хмуро, какимъ-то старымъ приказнымъ или заматерѣлымъ сельскимъ стряпчимъ. Его мужицкое происхожденіе сказывалось въ грубо сколоченной фигурѣ и чертахъ лица. Его очень уважали и боялись гораздо больше, чѣмъ чудака Труссо, когда-то большого авторитета по клинической терапіи. Къ нему собиралось много народу въ палаты городской больницы Hotel-Dіеи, сохранившей и въ своемъ фасадѣ, и во внутреннемъ устройствѣ стародавнюю свою физіономію. Тогда еше во всѣхъ госпиталяхъ за больными ходили монахини, и ихъ отромные бѣлые головные уборы придавали еще болѣе средневѣковый характеръ коридорамъ и палатамъ этого древняго госпиталя Труссо былъ худой высокий старикъ, съ остроконечной бородкой, приходидъ зимой въ мантильѣ. съ капюшоном, который накидывалъ на голову. Въ то время оиъ доживалъ сдои послѣдніе дни и зналъ это превосходно. Одного легкаго у него давно уже не было, а второе онъ поддерживалъ разными сильными средствами и, шутя, любилъ повторять, что онъ питается только ядами. Послѣ его смерти, случившейся вскорѣ, близкіе его пріятели разсказывали, что онъ предсказалъ день своей смерти и не больше, какъ за сутки говорилъ женѣ:

— Я знаю, ты растеряешься, когда я умру. Так лучше уже я самъ всѣмъ распоряжусь.

И пошелъ заказывать себѣ похороны.

У него были разные, какъ у насъ говорить, «фасоны» нѣкотораго чудачества, какими въ свое время отличались московскія медицинскія знаменитости, да и теперь, кажется, страдаютъ этимъ. Студенты и энтерны (по нашему ассистенты) любили подсмѣиваться надъ нимъ, разумѣется, за глаза; но всѣ признавали его талантливость, необычайный нохъ въ распознаваніи болѣзней и высоко цѣнили его клиническія лекціи, обошедшія въ переводахъ всю Европу. Никогда я не забуду эту длинную, немножко согнутую фигуру въ короткой мантилькѣ съ капюшономъ, накинутымъ на голову, откуда выглядывали быстрые и блестящіе глаза чахоточнаго и его длинная бородка. Третья терапевтическая знаменитость — Піорри, былъ всегда сюжетомъ безконечныхъ анекдотовъ, остротъ и шутокъ между врачами и студентами медицины. Кажется, до самой своей смерти онъ молодился, красилъ себѣ волосы и бакенбарды и часто потѣшалъ свою аудиторію выходками неисправимаго тщеславія. Съ однимъ моимъ соотечественникомъ случился слѣдующій инцидентъ въ госпитальной клиникѣ Піорри.

Въ послѣдніе годы къ нему ходило уже меньше слушателей, чѣмъ прежде, и онъ замѣчалъ всякое новое лицо. Видитъ онъ этого русскаго у кровати больного въ кучкѣ студентовъ и интерновъ, и сейчасъ же обращается къ нему первый съ вопросомъ:

— Вы меня развѣ не знаете?

Тотъ не успѣлъ еще ему отвѣтить, какъ Пиорри выпрямился, откинулъ голову назадъ и съ жестомъ руки, обращенной къ себѣ, воскликнулъ:

— Je suis Ріоіту, le grand Ріоrrу! I’inventeur du plessimetre!

Онъ былъ дѣйствительно изобрѣтатель плессиметра и никогда не могъ объ этомъ забыть.

Память о моихъ занятіяхъ въ Дерптѣ потянула меня и на лекціи Вюрца, тогдашняго профессора химіи въ Медицинской школе. Въ то время онъ былъ однимъ изъ самыхъ выдающихся химиковъ Франціи и Германіи, но, какъ создатель теоретическихъ обобщеній, никогда не поднимался до высоко даровитой иниціативы Бертело; за то, какъ лекторъ, стоялъ гораздо выше его, читалъ бойко, красиво, ловко дѣлалъ опыты, имѣлъ очень оживленную, открытую физіономію добродушнаго эльзасца: также пріятно велъ онъ себя и на экзаменахъ, какъ декан факультета. И экзамены въ Медицинской школе, даже и на доктора, происходили тогда и теперь происходятъ публично: каждый можетъ войти въ аудиторію присутствовать при экзаменѣ, и не спрашивая никакого особеннаго позволенія.

Къ составу медицинской школы принадлежалъ и профессоръ общей анатоміи, Шарль Робэнъ, другъ и единомышленникъ Литтре, какъ позитивиста, у насъ до сихъ поръ мало известный, много потрудившійся въ области гистологіи и общей біологіи, много печатавшій спеціальныхъ сочиненій. Теперь и онъ — покойникъ. Тогда молодежь Латинскаго квартала очень сочувствовала его философскимъ воззрѣніямъ и цѣнила его, какъ талантливаго преподавателя и лектора. Съ нимъ я встрѣчался также на четвергахъ въ редакціи журнала «Philosophie positive». Онъ еще былъ совсѣмъ не старый человекъ, очень воспитанный, пріятнаго тона, отзывчивый на литературные и даже художественные интересы, принадлежавшій къ кружку тогдашнихъ вожаковъ свободомыслія въ литературномъ мірѣ, который находилъ себе сочувствіе и поддержку и въ придворныхъ сферахъ — въ салонахъ принца Наполеона и его сестры принцессы Матильды.

Только двадцать пять летъ спустя, привелось мнѣ познакомиться съ той звѣздой парижскаго медицинского міра, которая только что восходила въ концѣ второй империи Я говорю о не такъ давно умершемъ профессорѣ Шарко. Он уже и сорокъ лѣтъ тому назадъ имѣлъ извѣстность спеціалиста по нервнымъ и душевнымъ болѣзнямъ, но практиковалъ и по общимъ, и я имѣлъ случай видѣть его впервые в гостиной А. И. Герцена, во время его вечерняго визита къ старшей дочери Александра Ивановича. Тогда это был сильный брюнет въ концѣ восьмидесятыхъ годовъ я бы не узналъ его въ сѣдомъ старикѣ съ характернымъ бритымъ лицом, имевшим некоторое сходство съ маской Наполеона I-го. Один русскій психиатр привелъ меня въ его клинику, въ Сальпетріерѣ, гдѣ впослѣдствии я бывалъ на интересных опытахъ гипнотизма и трансферта душевныхъ явленій, какіе производилъ тогда его ассистентъ — докторъ Бабинскій — парижанинъ польскаго происхожденія.

Въ огромной аудиторіи Сальпетріеры, гдѣ Шарко читалъ свои клиническія лекціи, похожей па сарай съ подмостками, куда обыкновенно вводили больных и гдѣ профессор демонстрировалъ ихъ, я нашелъ самую разноязычную публику: англичане, американцы, нѣмцы, голландцы, испанцы, итальянцы и сравнительно много русскнхъ, мущинъ и женщинъ. Не думалъ я тогда, что черезъ нѣсколько лѣтъ Шарко уже не будетъ въ живыхъ — до такой степени онъ еще казался бодрымъ и энергичнымъ, такъ блистательно ставилъ діагнозы и такъ даровито обобщалъ наблюденія. Шарко пригласилъ меня обѣдать, и я сидѣлъ — передъ обѣедомъ — въ томъ, великолепном кабинетѣ, его собственнаго «отеля» имѣвшемъ размѣры большой капеллы, гдѣ столько тысячъ всякихъ неврастениковъ и психопатовъ выслушивали его совѣты, а иногда и безпощадные приговоры. Подробности этого обѣда и вечера у Шарко я когда-то описывалъ въ газетѣ. И онъ былъ другомъ Ренана и ближайшим его сверстникомъ, и въ немъ сохранились характерныя черты умственной физіономіи того поколения, которое, въ половинѣ шестидесятыхъ годовъ, было въ полномъ расцвѣтѣ своихъ силъ. Въ домѣ Шарко русскихъ принимали очень гостепріимно. Онъ самъ былъ нѣсколько разъ въ Россіи и его милая дочь сопровождала его въ этихъ поѣздкахъ, интересовалась русской жизнью и литературой и какъ разъ въ то время начала брать уроки русскаго языка. Въ нашемъ медицинскомъ мірѣ, сколько мнѣ извѣстно, къ нѣкоторымъ явленіямъ нервной жизни, которыя пустилъ въ ходъ Шарко, ко всей области гипноза съ его интереснейшими фактами — до сихъ поръ еще относятся довольно скептически; но въ Россіи авторитетъ Шарко, какъ спеціалиста по нервнымъ болѣзнямъ, врядъ ли кѣмъ-либо оспаривался, и влияние его школы было при жизни очень боль шое, да и теперь, вероятно, еще не ослабѣваетъ. И у насъ и во всей Европѣ — считая и Англію — имя Шарко, къ концу вѣка, поднялось надъ многими общеизвѣстными именами медицинского мира. И четверть вѣка передъ тем, когда Шарко уже дѣйствовалъ, какъ профессоръ и врачъ, ни одна парижская знаменитость не имѣла такого обаянія на иностранных врачей.

Къ міру точнаго знанія принадлежитъ въ латинской странѣ и вѣковое учрежденіе — тоже не существующее нигдѣ въ остальной Европѣ съ такимъ именно характеромъ, какъ въ Парижѣ. Это — естественно-историческій Музей при Jardin des plantes. Если Франція въ политическомъ и административномъ отношеніи такая централизованная страна, то въ дѣлѣ знанія всѣ мы находили въ Парижѣ большую децентрализацію… И латинская страна, какъ разъ, такое федеративное государство, гдѣ одинъ и тотъ же предметъ можно было изучать въ нѣсколькихъ заведеніяхъ, которыя пользуются и до сихъ поръ самостоятельностью, имѣютъ — каждое — свою собственную научную и учебную жизнь. И опять-таки принципъ общедоступности и общенародности господствуетъ и въ томъ обширномъ факультетѣ по естествознанію, который извѣстенъ подъ собирательнымъ именемъ Музея. Когда я впервые попалъ на лекцію антропологіи старика Катрфажа съ его и тогда уже всесвѣтной извѣстнсстью, — я былъ не мало удивлен тѣмъ, какая у него была скромная аудиторія, скромная и совершенно случайная, какъ у насъ говорятъ, «съ борка, да съ сосеики», — несмотря на то, что онъ считался и былъ действительно прекраснымъ лекторомъ. Наша русская публика имѣла случай убѣдится въ этомъ въ Москве на аптрополопнческомъ съѣздѣ, гдѣ онъ и профессоръ Брока были почетными гостями. Въ обширномъ; амфитеатре сидятъ пятнадцати много двадцать человѣжъ, какой-нибудь старичекъ пришедший погреться или подремать два-три иностранца, старенький священникъ, иногда солдатъ или унтер-офицерь, и даже старушки въ чепцахъ и въ го ловныхъ платкахъ Богъ знаетъ зачѣмъ являющая сюда. Мальй приливъ слушателей объясняется темъ, что Музей стоитъ въ отдаленной мѣстности Парижа; а между тѣмъ первоначальная идея этого учреждения была — нетолько спеці альная разработка различныхъ областей естествовѣдѣнiя а также и популяризація ихъ. И на кафедрахъ, кромѣ Катрфажа, такіе — ученые, какъ Мильнъ-Эдварсъ, Шеврелъ и другіе Старикъ Шеврель и тогда былъ предметомъ скорѣе любопытства, чѣмъ серьезнаго интереса, и въ то время ему щелъ уже восьмой десятокъ, а на кафедрѣ онъ выказывалъ необычайную бодрость и оживленность. Но кто желалъ учиться — находилъ въ такомъ учрежденіи, какъ Музей огромный рессурсъ, да вдобавокъ самое время учебнаго семестра, начинающагося съ весеннимъ тепломъ, просторъ к тѣнь Ботаническаго сада — все это дѣлаетъ занятія въ Музеѣ для тѣхъ, кто нарочно поселялся въ этомъ кварталѣ, удобнѣе и привлекательнѣе, чѣмъ гдѣ-либо.

… Парижане такъ не любятъ большихъ передвиженій, что попадать въ Музей — для нихъ цѣлое путешествіе; а между тѣмъ кварталъ Ботаническаго сада есть продолженіе Латинской страны, и въ особенности теперь, съ новыми линіями электрическихъ дорогъ переѣздка самая пустая: по прямой линіи вы попадаете въ Rue des écoles, т. е. въ самый центръ студенческой жизни, гдѣ находятся зданія College de France и Сорбонна.

Сорбонна сорокъ лѣтъ тому назадъ стояла еще такою какою видалъ ее Парижъ въ теченіе нѣсколькихъ вѣковъ, съ тѣми же закоптѣлыми и запыленными аудиторіями, узкими коридорами и темными лѣстницами. Въ студенчествѣ, кромѣ нѣкоторыхъ кафедръ, она вызывала мало интереса; ее знали и входили съ ней въ сношенія потому, что по нѣсколькимъ факультетамъ это былъ источникъ степеней и дипломовъ». Туда надо было являться сдавать экзамены всякаго рода, начиная со степени баккалавра, что соотвѣтствуетъ нашему аттестату зрѣлости. И до сихъ поръ значительная часть здания остается еще въ прежнемъ видѣ, съ своей красивой церковью, гдѣ лежитъ прахъ основателя Французской академик кардинала Ришельё. И въ 1865 г. доступъ въ аудитории Сорбонны былъ въ сущности свободенъ; но разница съ теперешними порядками все-таки большая: тогда женщинъ совсѣмъ не было видно въ Сорбоннѣ, между тѣмъ и какъ тогда въ College de France они споконъ вѣку допускались и даже имѣли право на самыя лучшія мѣста, около кафедры, на возвышеніи — что продолжается и до сихъ поръ. Я бы никакъ не предсказалъ, (когда знакомился съ аудиторіями Сорбонны), что черезъ четверть вѣка самые обширные амфитеатры будутъ на извѣстныхъ лекціяхъ переполнены не просто женской, а элегантно-дамской публикой. И этотъ приливъ слушательницъ все растеть и растетъ съ каждымъ учебнымъ сезономъ.

Третья республика, не въ примѣръ второй Имперіи, занялась Сорбонной во всѣхъ смыслахъ — и матеріально, и духовно. На ея перестройку и отдѣлку правительство п городъ ассигновали десятки милліоновъ; и до сихъ поръ идетъ это превращеніе уже слишкомъ неудобнаго старья въ болѣе комфортабельныя помѣщенія. Теперь, съ того фронта, древняго зданія, который выходилъ на Fue des écoles, рядомъ съ College de France, возвышается красивый корпусъ, гдѣ нашли себѣ помѣщеніе многіе курсы двухъ факультетовъ — точныхъ наукъ п словеснаго. Въ этомъ зданіи, — обширныя и изящныя сѣни съ монументальной лѣстницей ведутъ въ актовую залу., Ио одну сторону — аудиторіи физико-математическаго факультета, по другую — словеснаго. На каждой половинѣ есть и просторные амфитеатры, и аудиторіи скромныхъ размѣровъ. Древній дворъ внутри старой Сорбонны остался еще въ прежнемъ видѣ; но кругомъ идутъ передѣлки, и были устроены временные и среднихъ и громадныхъ размеров амфитеатры, въ особенности одинъ, гдѣ происходили общіе курсы по псторіи литературы:. Наплывъ публики, не принадлежащей къ учащейся молодежй, — сдѣлался въ послѣдніе годы особенно великъ по нѣкоторымъ предметамъ. Но доступъ всѣмъ и каждому — не всюду, а только на лекціи общихъ курсовъ по различнымъ предметамъ, Это дѣленіе связано съ измѣненіемъ учебной системы, сдѣланнымъ третьей республикой. И внутреннимъ преобразованіемъ Сорбонна обязана почину ея министровъ въ особенности покойнаго Жюля Ферри, успевшего сдѣлать столько для реформы народнаго просвещенія во Франщи. Теперь, если вы хотите слушать особенные, спещальные курсы — точныхъ ли наукъ или словесныхъ — вы должны обращаться за разрѣшеніемъ и будете допущены въ томъ только случаѣ, когда у васъ есть студенческiй билетъ или ученая степень. Эти спеціальные курсы раздѣляются на двѣ категоріи: одна для молодыхъ людей, желающихъ держать на «liсenсié», (что соотвѣтствуетъ отчасти нашему кандидату), а другая для тѣхъ, кто желаетъ держать на agrege' вродѣ нашего магистра) и на доктора. На лекціяхъ первой категоріи профессора изучаютъ источники и руководятъ занятіями своихъ слушателей, а на высшихъ спеціальныхъ курсахъ, на которые я также попадалъ благодаря любезности профессоровъ, происходитъ родъ «семинары». Такъ напр., на такомъ курсѣ извѣстнаго профессора исторіи Моно (онъ зять А. И. Герцена, мужъ его младшей дочери Ольги Александровны) я нашелъ аудиторію въ какихъ-нибудь пять — шесть человѣкъ, и каждый изъ этихъ слушателей былъ уже магистрантъ или докторантъ. Они изучаютъ вмѣстѣ съ профессоромъ какой-нибудь памятникъ и поочередно дѣлаютъ родъ рефератовъ, съ цитированием и переводомъ латинских текстовъ, при чемъ происходитъ обсоятельная беседа и профессоръ безпрестанно дѣлаетъ. свои замѣчания, соглашается съ толкованиями референта или оспариваетъ их. А общіе курсы, въ большихъ аудиторияхъ, доступные всѣм и каждому, очень оживились за эти двадцать пять лѣтъ. Въ первыя зимы, проведенныя мною въ Парижѣ, только три— четыре профессора, преимущественно на словесномъ факультетѣ, привлекали много слушателей Кафедры философии занимали тогда два французскихъ эклектика во вкусѣ Кузена -Поль-Жане, долгое время еше не выбывавший изъ строя, и Каро. Тѣ изъ насъ кто развивалъ себя въ духѣ положительнаго научнаго мышленiя, отвѣдавъ отъ преподавания этихъ метафизиковъ, не могли ими увлекаться. Быть можетъ, мы тогда относились къ нимъ черезчуръ строго. Напр. Поль-Жане, если на него посморѣть обыкновеннѣе, далеко не лишенъ дарованія какъ комментаторъ разныхъ философскихъ ученій и популярный писатель по философии прекрасного; но теперь онъ уже типъ, интересными лишь съ исторической точки зрѣнія.

Гораздо чаше захаживали мы въ тотъ древний амфитеатръ, помѣщающийся на дворѣ Сорбонны, гдѣ раздавалась красивая фразеология тогдашняго профессора истории французской литературы, Сенъ-Рене-Тальяндье. Онъ избирал интересные эпохи фрапнцузской литературы, въ особенности писателей семнадцатаго вѣка, считался первымъ по краснорѣчію на своемъ факультетѣ, держалъ себя красиво, говорилъ постоянно съ паѳосомъ и тщательнѣйшей отдѣлкой фразъ, сообщалъ тѣмъ, кто не имѣлъ спеціальныхъ свѣдѣній, не мало интереснаго… Но и тогда уже онъ считался многими изъ своихъ слушателей болѣе риторомъ, чѣмъ серьезнымъ изслѣдователемъ эволюціи литературнаго творчества. Намъ, русскимъ, не нравился характеръ его пафоса, та театральность, которая постоянно чувствовалась и въ его дикціи, и въ жестахъ рукъ и головы. Тогда даже у такихъ выдающихся лекторовъ, какъ Тальяндье, всего меньше бывало собственно студентовъ. Учащуюся молодежь въ тѣсномъ смыслѣ, т. е. молодежь Латинскаго квартала, можно было видѣть на лекціяхъ Медицинской школы или Ecole de droit, а въ Сорббнне лишь на нѣкоторыхъ болѣе спеціальныхъ курсахъ по точнымъ наукамъ и физіологіи, а всего больше въ аудиторіяхъ богословскаго факультета, который долго принадлежалъ къ Сорбоннѣ, съ двумя своими отдѣленіями — католическимъ и протестантскимъ. И на эти лекціи случалось мнѣ заглядывать въ первую зиму, всего чаще на лекціи нравственнаго богословія аббата Гратри. Онъ, въ то время въ разныхъ заведеніяхъ имелъ вліяніе на молодежь и нѣсколько генерацій воспитались подъ этимъ вліяніемъ. Тогда это былъ не старый еще священникъ съ лицомъ актера, какъ и большинство французскихъ духовныхъ, живой и немного нервный на кафедрѣ, съ очень пріятнымъ подкупающимъ тономъ и съ тѣмъ оттѣнкомъ мистическаго гуманизма, который теперь сталъ проникать въ молодежь гораздо больше, чѣмъ сорокъ лѣтъ назадъ.

Въ новой Сорбоннѣ (куда я попадалъ довольно часто въ послѣдніе мои поѣздки въ Парижъ) меня интересовали преимущественно лекціи по философіи и истории литературы. Случилось такъ, что руководителемъ философскихъ занятій съ молодыми учеными состоялъ тогда Габриэль Сеайлъ — мой добрый знакомый еще съ начала восьмидесятыхъ годовъ. Онъ, какъ и всѣ почти преподаватели среднихъ и высшихъ учебныхъ заведеній Франціи, вышелъ изъ Нормальной школы съѣздилъ въ Германію, былъ преподавателемъ философіи въ одномъ изъ парижскихъ лицеевъ, напечаталъ интересную докторскую работу по психологіи творчества и послѣ того нѣсколько талантливыхъ книгъ, какъ напр., изслѣдованіе о Леонардо да Винчи и опытъ психической біографіи Ренана, вышедшій нѣсколько лѣтъ назадъ. Сеайль читалъ въ весенній семестръ 1895 г. психологію чувствъ по нѣмецкому мыслителю Гербарту и въ его аудиторіи, кромѣ молодыхъ людей, я видѣлъ не мало и женщинъ, изъ которыхъ многія очень смахивали на русскихъ. Сеайль, какъ и другіе его сверстники по философскимъ занятіямъ, заново подпалъ подъ вліяніе идей Канта. Теперь университетскіе французы стали больше изучать нѣмецкую пауку и философію и чаще ѣздить въ Германію, чѣмъ это было до войны, такъ что знаніе нѣмецкаго языка, вопреки' взаимной враждебности, развилось; на него обращаютъ большее вниманіе и въ лицеяхъ мужскихъ и даже женскихъ. Сеайль — хорошій комментаторъ, держится объективной почвы/ ие позволяетъ себѣ никакихъ слишкомъ априорныхъ положений не выступаетъ врагомъ научнаго метода; но въ немъ, какъ и въ другихъ его сверстникахъ, все-таки чувствуется реакція противъ позитивизма желание вернуться къ тому, что идеалистическая философія, въ лице Канта, намѣтила самаго прочнаго и вліятельнаго. Также охотно посещались и лекціи профессора Рамбо — близкаго намъ русскимъ по его книгамъ о России, и профессора Лявисса, на долю которого выпало сыграть весьма значительную роль въ дѣлѣ преобразования университетскихъ порядков въ третью республику. Этотъ профессоръ нсторiи, несколько лѣтъ тому назадъ, былъ самымъ популярнымъ и любимымъ въ средѣ парижскаго студенчества. Хотя онъ не принадлежалъ къ высшей администрации того, что во Франции называется Université; т.-е. по нашему, министерства народнаго просвѣщенія, но отъ него несомнѣнно пошла дѣятельная, хотя и не офиціальная иниціатива въ реформахъ, и эта роль негласнаго преобразователя подняла интересъ и къ его научнымъ трудам посвященнымъ главнымъ образомъ исторіи Германии, спеціально Прусси;—онъ авторъ интересной книги «La jeunesse de Frederic le Grand».

Теперь профессора Сорбонны пользуются лучшимъ матеріальнымъ положеніемъ, чѣмъ при второй имперіи, и доступъ къ университетскому преподаванію сдѣлался шире. Теперь, очень часто, Сорбонна приглашаетъ молодыхъ ученыхъ, занимающихъ мѣста преподавателей въ парижскихъ лицеяхъ, даже и до пріобрѣтенія ими высшей ученой степени. Профессора Сорбонны раздѣляются на такъ называемыхъ titulaires, что со отвѣтствуетъ нашимъ ординарнымъ, адъюнктовъ, руководителей конференцій (maares de conferences) и лекторовъ (chargés de cours). Титулярные профессора получаютъ восходящіе оклады въ двѣнадцать, четырнадцать и шестнадцать тысячъ франковъ.

Вообще, какъ я уже сказалъ, съ 1871 г., преподаваніе въ Сорбоннѣ стало радикально изменяться, и приливъ новыхъ силъ, поощряемыхъ хорошими окладами, дѣлаетъ возможнымъ для студентовъ, желающихъ держать на степень и кончившихъ курсъ, работать въ разнообразныхъ семинаріяхъ и спеціальныхъ курсахъ. А тѣ адъюнкты и лекторы, которыхъ Сорбонна привлекаетъ изъ гимназическихъ преподавателей Парижа — обыкновенно получаютъ прибавку къ своему учительскому окладу, который въ Парижѣ достигаетъ весьма порядочныхъ размѣровъ, иногда до десяти тысячъ франковъ.

Большимъ авторитетомъ по преподаванію философіи пользовался профессорь Бутру Онъ старше Сеайля no лѣтамъ и no положенію въ Сорбоннѣ; читаетъ онъ съ болыной убѣжденностью и діалектическимъ искусствомъ. Онъ кантіанецъ и безпрестанно даетъ знать о своемъ пристрастіи къ представителямъ нѣмецкой идеалистической философіи. Очень большая аудиторія — гдѣ не мало и женщинъ — слушаетъ его съ замѣтнымъ сочувствіемъ. Это довольно характерный признакъ все той же реакціи противъ позитивнаго направлснія. Я говорю о слушателяхъ, а сама Сорбонна, въ философскомъ смыслѣ, какъ сорокъ лѣтъ тому назадъ, такъ и теперь остается все такой же последовательницей нѣмецкихъ идей, причемъ прежде профессора довольствовались варьяціями на то, что оставилъ послѣ себя творецъ эклектизма Кузенъ; а теперь они гораздо больше знакомы съ первоисточниками и любятъ даже цитировать отдѣльныя слова и цѣлыя предложенія на нѣмецкомъ языкѣ, конечно, съ произношеніемъ, которое намъ, русскимъ, кажется весьма забавнымъ.

Парижъ праваго берега Сены стекается въ аудиторіи тѣхъ лекторовъ Сорбонны, которые бесѣдуютъ въ привлекательной формѣ по исторіи французской литературы. Тутъ наплывъ свѣтской публики и всего больше дамъ бываетъ огромный. На старомъ дворѣ Сорбонны, какъ я сказалъ выше, помѣшался временно амфитеатръ въ видѣ громаднаго сарая съ лавками, идущими въ гору, и если вы войдете сверху, за нѣсколько минутъ до начала лекціи, то вамъ представится нѣчто вродѣ пестраго ковра, спускающагося книзу, къ тому пространству, гдѣ стоитъ столъ профессора. Это все шляпки дамъ съ ихъ бантами, перьями и цвѣтами. Можно безъ преувеличенія сказать, что въ нѣкоторые дни женщинъ, или лучше дамъ, на двѣ трети, если не на три четверти, и свѣжему человѣку, особенно посѣщавшему нѣмецкія университетскія аудиторіи, трудно будетъ сразу повѣрить, что онъ въ стѣнахъ такого архидревнаго университета, какъ Сорбонна. Это движеніе съ праваго берега на лѣвый дамской публики — характерная черта послѣднихъ лѣтъ, и вы припомните, что такой наплывъ дамъ уже вызывалъ въ студенческой молодежи мужского пола протесты въ видѣ очень бурныхъ и некрасивыхъ сценъ, о чемъ я еще буду имѣть случай говорить въ другой главѣ.

Изъ лекторовъ по французской литературѣ самыми любимыми такой пестрой публикой обоего пола считались и тогда въ Латинскомъ кварталѣ гг. Ларумё и Фагё. На лекціяхъ Ларумè, лѣтъ пятнадцадцать тому назадъ происходили безпорядки. Они вызваны были совсѣмъ не содержаниемъ того, что этотъ довольно талантливый и блестящій, лекторъ предлагалъ своей аудиторіи; но на его лекціяхъ университетское преподаваніе въ Сорбонне получило какъ разъ тотъ оттѣнокъ модныхъ сборищъ, который уже черезъчуръ мало подходилъ къ характеру и порядкамъ университетскаго преподаванія. Студенты хотѣли, разъ навсегда, показать, что аудитория назначается главнымъ образомъ для нихъ, а не для всѣхъ тѣхъ франтихъ, которыя захватываютъ лучшія мѣста и превращаютъ университетскую лекцию въ модную conference. Тому кто вошелъ бы на лекщю такого преподавателя, какъ Ларуме послѣ нѣмецкихъ, англійскихъ и нашихъ университетовъ, тонъ и форма преподаванія покажутся, навѣрно, слишкомъ большимъ подлаживаньемъ подъ вкусы и настроенія свѣтской публики. При мнѣ, напр., лекторъ бесѣдовалъ о новомъ французскомъ театрѣ—о двухъ его крупнѣйшихъ дѣятеляхъ — теперь уже покойныхъ Александрѣ Дюма-сынѣ и Эмилѣ Ожье. Характеристики были талантливы, манера говорить пріятная и мѣстами блестящая; но въ общемъ это все-таки же фельетонъ, а не научная лекція. Такого рода бесѣда умѣстнѣе была бы гдѣ-нибудь въ театрѣ передъ утреннимъ спектаклемъ, или на публичной лекціи, разсчитанной на публику, желающую, чтобы ее занимали, а не заставляли умственно напрягаться. Но не нужно забывать, что такого рода лекціи — не общее правило въ Сорбоннѣ; это какъ бы дессертъ, а не, "piéces de résistance", не главные виды питанія. Дѣло лектора болѣе или менѣе подлаживаться къ своей диллетантской аудиторіи; но онъ можетъ, и оставаясь болѣе серьезнымъ по содержанію, заинтересовывать большую публику многимъ, что при сухой формѣ изложена отталкивало бы ее. На такихъ лекцияхъ происходитъ общеніе между университетомъ и тѣмъ, что составляетъ „lе tout Paris“, считая всѣхъ пріѣзжихъ — провинціаловъ и иностранцевъ. Дамы стали ходить въ такомъ количестве на. общедоступныя и занимательныя лекции — изъ моды. Но, этимъ путемъ, уровень болѣе серьезной литературности, конечно, поднимется вездѣ—и въ блестящихъ салонахъ, и въ буржуазныхъ семьяхъ.

Что это дѣйствительно такъ, доказываетъ успех, другого лектора по истории французской: литературы — по моему мнѣнію — самаго даровитаго и содержательнаго изъ современныхъ парижскихъ критиковъ — Эмиля Фаге, книга котораго, представляющия собюю сборники переработанныхъ лекцій, стали проникать и къ намъ. Еще задолго до моей тогдашней поѣздки въ Парижъ, я заинтересовался этимъ критикомъ, въ которомъ нахожу талантливаго продолжателя лучшихъ традиций и пріемовъ, завещанныхъ Сенъ-Бёвомъ и Тэномъ. Онъ еще не выступалъ какъ теоретикъ, не предлагадь еще своей эстетической теоріи и не доработался еще до обобщеній научно-философскаго характера; онъ ограничивается обстоятельными монографіями о самыхъ крупныхъ французскихъ писателяхъ цѣлаго ряда вѣковъ, начиная съ шестнадцатаго вѣка. Мнѣ хотѣлось и лично познакомиться съ нимъ и побесѣдовать на тему его этюдовъ. Эмиль Фаге— «un normalien», т. е., какъ и большинство университетскихъ преподавателей, бывшій воспитанникъ Высшей Нормальной Школы. Ему лѣтъ за пятьдесятъ; по внѣшнему виду онъ совсѣмъ не похожъ на профессіональнаго педагога и еще менѣе на бульварнаго журналиста: небольшого роста, скромно одѣтый, смахивалъ скорѣе по типу наружности, на нестараго военнаго въ штатскомъ платьѣ, съ очень пріятнымъ, живымъ тономъ. He прошло и пяти минутъ, какъ мы уже бесѣдовали такъ, какъ будто были давно знакомы. Я нашелъ въ немъ замѣчательную чуткость и воспріимчивость къ новымъ вѣяніемъ въ литературѣ и критикѣ, и въ то же время вѣрность своему основному направленію: изучая произведенія литературнаго творчества съ художественной стороны, доказывать связь съ движеніемъ идей знаменующихъ собою прогрессивныйходъ человѣчества. И въ рѣдкомъ французѣ его поколѣнія, да еще въ питомцѣ Нормальной Школы, вы найдете такое сме лое отношение ко многимъ установленнымъ репутаціямъ, что онъ доказалъ своими этюдами о Вольтерѣ и Викторе Гюго. И вотъ такие серьезные и вмѣстѣ съ приятные лекгоры, какъ Эмиль Фагё — беруть уже передъ своей публикой вовсе не одними цвѣтами и конфектами: они изучаютъ писателя передъ своей аудиторией шагь за шагомъ, съ приемами детальнаго анализа. И если ихъ посѣщаютъ свѣтские, люди, въ томъ числѣ много дамъ, то они привлекаютъ ихъ не такъ, какъ блестящая и часто довольно тошная болтовня разныхъ модныхъ confercnciers на правомь берегу Сены. Фаге читалъ въ томъ же огромномъ «amphitheatre provisoire» старой Сорбонны, какъ и Ларуме. Ходило къ нему поменьше народу; но все-таки амфитеатръ на двѣ трети занятъ и въ этой массѣ половина — женщины и студенческаго, и свѣтскаго типа. В весенний семестръ 1895 г. он читалъ о поэтахъ шестнадцатаго вѣка, мало извѣстныхъ и французской публикѣ, и аудиторія слушала его съ больщим вниманіемъ, не тяготилась разными подробностями и цитатами, не представлявшими никакого животрепещущаго интереса минуты.

Характерны для послѣднихъ годовъ и двѣ кафедры, представляющія собою два полюса идей и настроеній: это — кафедра психологіи, которую въ «Collège de France» занималъ Рибо, авторъ нѣсколькихъ прекрасныхъ сочиненій, извѣстныхъ и русской публикѣ въ переводахъ и — спеціалистъ по санскритской литературѣ Рони, (въ Сорбоннѣ) сумѣвшій нѣсколько лѣтъ тому назадъ вызвать въ парижанахъ увлеченіе буддизмомъ и личностью самого Будды, Сакіа-Муни. Въ одну из моихъ лѣтнихъ поѣздокъ въ Парижъ я захаживалъ къ Рони. Онъ читалъ, а можетъ быть, и до сихъ поръ читаетъ, въ одной изъ самыхъ убогихъ аудиторій Сорбонны, куда надо проникать по узкимъ проходамъ и лѣсенкамъ. Слушателей интересовалъ онъ больше пожилыхъ и самаго разнокалибернаго состава. Рони говорит очень возбужденно и часто впадаетъ въ словообиліе; строго научнаго интереса лекціи его не имѣютъ; а на русскихъ весь тонъ производитъ скорѣе томительное дѣйствие. Курьезно только то, что онъ о Сакиа-Муни говорилъ, какъ о своемъ личномъ знакомомъ. Въ этой аудиторій чувствовался отголосокъ тѣхъ новѣйшихъ броженій, какія проявились между прочимъ и въ необуддизмѣ. Совсѣмъ не тѣмъ духомъ вѣяло въ довольно обширной залѣ, гдѣ Рибо читалѣ свои лекціи но психологіи. Онъ остался вѣренъ научному методу. Его преподаваніе всего болѣе поддерживаетъ научныя идеи и стремленія, хотя Рибо нельзя считать послѣдователемъ положительной философіи въ тѣсномъ смыслѣ. И въ его аудитории, если не преобладали женщины, то составляли но крайней мѣрѣ, половину слушателей Он пользовался этимъ сочувствіемъ женской публики съ первыхъ же годовъ своего преподавания, по формѣ не особенно блестящаго, но нисколько не сухого, доступнаго и серьезнаго вмѣстѣ.

Прошаясь съ Сорбонной, я уносилъ впечатлѣніе чего-то болѣе живого, чѣмъ то, что было въ ней тридцать пять лѣтъ тому назадъ. Красивый и внушительный новый корпусъ маскирующій собою старый дворъ древняго парижскаго университета — является какъ бы эмблемой этого обновленія и большей связи офиціальной науки и преподаванія съ жизнью города, а стало быть, и всей остальной Европы.

По составу профессоровъ Сорбонна, какъ главный центръ университетскаго преподаванія, всегда находилась въ прямой связи съ другимъ учрежденіемъ, которое получило первенствующее значенія: для всей офиціальной педагогіи — и средней, и университетской. Это — Высшія Нормальная Школа. Она также — одинъ изъ крупнѣйшихъ умственныхъ центровъ Латинской страны, хотя многіе иностранцы, и поживя на лѣвомъ берегу Сены, мало ее знаютъ и она не участвуетъ въ ежедневной внѣшней жизни студенческой массы. Это, какъ извѣстно, заведеніе закрытое, вродѣ того, чѣмъ былъ когда-то у насъ Педагогический Институтъ. Какъ разъ передъ моимъ тогдашнимъ пріѣздомъ въ Парижъ, Высшая Нормальная Школа собралась праздновать юбилей своего столѣтняго существованія. Она была учреждена, послѣ ужасовъ террора, директоріей и ея заслуги — самыя крупныя. Въ Сорбоннѣ читаютъ лекціи, экзаменуютъ и выдаются ученыя степени; но она не поставляетъ спеціально преподавателей, какъ это дѣлаетъ Нормальная Школа вотъ уже въ теченіе цѣлаго столѣтія: такъ что, какъ общее правило, во Франціи профессорскую карьеру проходятъ почти исключит ельно воспитанники Нормальной Школы, вотъ почему къ этимъ воспитанникамъ, когда они пріобрѣтаютъ себѣ положеніе и въ университетскихъ сферахъ, и въ литературѣ, и въ журнализмѣ— давно уже принято, на большихъ бульварахъ, относиться съ нѣкоторой враждебностью. Эту враждебность я особенно сильно замѣчалъ тридцать лѣтъ тому назадъ; а теперь она значительно поослабла и считается уже признакомъ дурнаго тона: острить на счетъ такъ называемыхъ «normaliens». Мнѣ приводилось нѣсколько разъ, въ печати, касаться этого оттѣнка парижской умственной жизни, и между прочимъ въ томъ предисловіи, которое я написалъ къ русскому переводу книги профессора Рибо «Опытная англійская психологія». Бульварные журналисты и литераторы, занимающіеся театромъ и повѣствовательной беллетристикой, любили прохаживаться на счетъ «нормаліанцевъ», обличать ихъ въ педантизмѣ, умничаньи и школярствѣ. Самый употребительный терминъ для нихъ былъ «un ріоn»— такъ называютъ въ парижскихъ пансіонахъ и гимназіяхъ несчастныхъ надзирателей. По-русски — «пѣшка». И прозвище это заключало въ себѣ явную недоброжелательность. Правда, воспитанники Высшей Нормальной Школы составляютъ своего рода франмасонство; но не нужно забывать, что изъ ихъ рядовъ вышли очень многіе научные и литературные дѣятели, бывшіе въ свое время авторитетами по идеямъ и направлениямъ, а по таланту, по формѣ своихъ произведеній не имѣли въ себѣ ничего педантскаго, рутиннаго. Стоитъ только упомянуть о Тэнѣ, Прево-Парадолѣ, Вейсѣ, Эдмонѣ Абу, Сарсэ и другихъ, и о такомъ ученомъ, какъ Пастёръ. Хотя Нормальная Школа стоитъ совсѣмъ особенно отъ Сорбонны, но въ нее всегда привлекались самыя выдающіяся профессорскія силы. Носитъ званіе ея «maître de conférences» сдѣлалось очень почетнымъ. И въ преподаватели школы и прежде попадали, и теперь приглашаются не одни только старые заслуженные профессора, украшенные докторскими дипломами. Не дальше, какъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ, школа пригласила извѣстнаго критика Фердинанда Брюнетьера читать лекціи по исторіи новой французской литературы; а онъ никогда не принадлежалъ къ педагогической администрации и даже не имѣлъ никакой высшей ученой степени.

Проникать въ Школу довольно трудно. Сотни и тысячи парижанъ никогда въ ней не бывали, знаютъ только, что она помѣщается въ Rue d’Ulm — одномъ изъ укромныхъ закоулковъ Латинскаго квартала. По поводу столѣтняго юбилея слава и авторитетъ Нормальной Школы, разумѣется, прогремѣли во всѣхъ газетахъ. Имя Пастёра придавало исторіи этого заведения особенную симпатичность въ глазахъ всего культурного міра. Одинъ такой благодѣтель человѣчества достаточенъ былъ бы, чтобы бросить блескъ на то заведеіне, гдѣ онъ воспитался и столько лѣтъ преподавалъ. Иностранцамъ еще труднее попадать въ Нормальную Школу и только благодаря рекомендации, какую я имѣлъ отъ одного русскаго ученого къ покойному Фостель-де-Kуланжъ, знаменитому историку — имѣлъ я возможность познакомиться съ преподаванием и съ внутреннимъ бытомъ, Школы. Фюстель-де-Куланжъ, бывшій тогда директоромъ, разрѣшилъ мнѣ присутствовать на нѣкоторыхъ conférences и сопровождалъ меня во время осмотра библіотеки, спаленъ, столовыхъ и рабочихъ кабинетовъ. Въ свое вредя я объ этомъ подробнее разсказывалъ русскимъ читателямъ. И тогда, познакомившись съ тѣмъ, что составляетъ типическую лекцію Нормальной Школы, я понялъ почему многіе воспитанники этого заведенія, какъ профессора и писатели, отличались и отличаются умѣньемъ прекрасно писать и говорить. Думаю, что нигде, ни въ какой стране, нѣтъ заведенія, гдѣ бы студенты, попадающіе туда только постѣ самаго строгаго, конкурса, проходили подобную выучку. Каждый студентъ Нормальной Школы долженъ въ теченіе трехъ лѣтъ написать множество работъ и прочесть такое же число лекцій-рефератовъ передъ своими однокурсниками, выдерживая очистительную критику профессора, какъ это дѣлается у насъ только на магистерскихъ и докторскихъ диспутахъ/ Судя по тѣмъ молодымъ лекторамъ и писателямъ-критикамъ, какіе за послѣдніе двадцать лѣтъ выходили изъ Нормальной Школы — въ ней нѣтъ теперь и тѣни педантскаго духа, а напротивъ чувствуется еще болѣе прямая связь со всѣмъ, что въ области идей и литературнаго творчества есть самаго живого и двигательнаго.

Перенесемся опять на Rue des écoles, къ тому зданію, гдѣ общедоступность точной науки и гуманитарныхъ знаній является французскимъ національнымъ принципомъ и лозунгомъ. College de France въ эти тридцать лѣтъ — сохранилъ неприкосновеннымъ свой фасадъ и со стороны Rue des écoles, съ его дворомъ и рѣшеткой, и съ боковой улицы, гдѣ черезъ перистиль вы проникате въ аудиторіи верхняго и нижняго этажа. Вся эта часть зданія такъ и останется еще на многіе десятки лѣтъ въ неизмѣнномъ видѣ: тѣ же аудиторіи съ самой простой отдѣлкой, ложа привратника, будочка служителя, во фракѣ съ цѣпью. И физіономія нѣкоторыхъ аудиторіи, извѣстныхъ всѣмъ, кто хаживалъ въ College de France — изменилась менѣе, чем въ Сорбонне. И тридцать лѣтъ назадъ на лекціяхъ болѣе любимыхъ профессоровъ бывало много дамъ. Прежде онѣ исключительно садились на привилегированныя мѣста, около каѳедры, за загородкой, а теперь что-то не пользуются этой привилегіей, вѣроятно послѣ скандаловъ, бывшихъ въ Латинском квартале, онѣ не желаютъ быть слишкомъ па виду, мишенью нескромныхъ взглядовъ, остротъ, пѣсенокъ и криковъ, разражающихся во время такихъ волненій. Во второй половинѣ шестидесятыхъ годовъ самая бойкая аудиторія была та, гдѣ читалъ покойный Лабуле. — Позднѣе эту каѳедру по сравнительному законодательству и исторіи государственныхъ учрежденій занималъ скромный лекторъ, некий Флахъ, читавшій въ весенний семестръ 1895 г., и о русскомъ государственномъ устройствѣ.—Лабуле, какъ типическій либералъ конца второй имперіи, кромѣ своей литературной извѣстности публициста, привлекалъ талантливой манерой бесѣды съ публикой, уснащенной всегда разными намеками и сатирическими тирадами, направленными противъ тогдашняго режима. Теперь такого рода «штучки», при всей ихъ талантливости, не производили бы уже обаянія: слишкомъ много воды утекло, и самый крайній радикализмъ оставленъ далеко позади вожаками соціализма и анархіи. To, что въ преподаваніи Лабуле было дѣльнаго и новаго, теперешняя аудиторія усвоила бы себѣ лучше чемъ тогда, потому что общий уровень политическихъ и со циальных идей поднялся во всѣхъ классахъ парижскаго населенія. Мы — иностранцы — благодарны ему за цѣлый рядъ интересныхъ лекций, въ особенности тогда, когда онъ разбиралъ, въ течение одного зимняго сезона, произведения Монтескье, и всего подробнѣе его «Духъ законовъ». Мнѣ кажется, что теперь въ Collège de France нѣтъ лектора, который бы игралъ роль автора: «Парижа въ Америке» и «Принца собачки», но можно прямо сказать, что займи эту кафедру человѣкъ съ такимъ же талантомъ, какъ покойный Лабуле — его аудитория бывала бы еще переполнение.

Изъ его сверстниковъ no College dè France самымъ курьенымъ и очень популярнымъ былъ въ 60-хъ годахъ знаменитый когда-то Филаретъ Шаль, литературный критикъ, попавший на кафедру тоже безъ всякой ученой степени. Къ нему ходили, какъ ходятъ въ театръ, послушать бойкой болтовни сь приправой анекдотовъ и словечекъ; болѣе, чѣмъ къ ученому Ломени, плохому лектору. Такой типъ, какъ ф. Шаль уже вы водится, хотя англичане, нѣмцы и русскіе до сихъ поръ ещё, что французы слишкомъ много жертвуютъ формѣ и всегда болѣе или менее, подделываются къ своей аудиторіи. Но тогда объ иностранныхъ литературахъ парижане знали очень мало и даже лекціи Филарета Шаля были весьма полезны. На нихъ ходило гораздо больше народу, чѣмъ напр., на серьезныя лекціи по такой же кафѣдрѣ въ Сорбоннѣ, которую занималъ Мезьеръ.

И въ Collège de France того времени скромно и незамѣтна преподавали почтенные спеціалисты, какъ напр, Поленъ Пари, сдѣлавшій во Франціи такъ много для изученія стараго французскаго языка и средневековой литературы. Онъ отецъ своего преемника по той же каѳедрѣ, болѣе извѣстнаго у насъ въ Россіи, Гастона Пари, считавшагося прекраснымъ преподавателемъ. Въ послѣдніе годы аудиторія Гастона Пари привлекала вдвое больше слушателей, чѣмъ это бывало у его отца, да и слушать его ходили люди серьезные подготовленные — и французы, и пріѣзжіе спеціалисты — иностранцы. Въ то время, бывало, вы находили человѣкъ десять — двѣнадцагь: изъ нихъ, двое-трое молодыхъ ученыхъ, а остальные кое-кто: англичанки, дремлющіе старички, — неизбѣжная принадлежность всѣхъ парижскихъ аудиторий, — старенькій священникъ и почти никогда ни одного типичнаго молодого обитателя Латинскаго квартала. Поленъ Пари даже и не всходилъ на каѳедру, а преподавалъ какъ благодушный учитель добраго стараго времени, бродилъ передъ скамьями съ книжкой въ рукѣ, вычитывалъ тирады изъ какого-нибудь «Roman d’Antioche», комментировалъ его, останавливаясь на характерныхъ средневѣкоѣыхъ словахъ. Я лично обязанъ этому милому старику пробужденіемъ во мнѣ интереса къ средневековой французской литературѣ. Тогда только у него и можно было изучать старый французскій языкъ. Въ Сорбоннѣ такой кафедры не имѣлось.

Много ходили тогда и къ старику Франку, трактовавшему разные вопросы моральной философіи. Онъ былъ еврей родомъ, нервный, всегда очень подвинченный въ тоне, минутами крикливый. Но онъ умѣлъ занимать свою аудиторію и будить многое такое въ умахъ, что, по тогдашнему времени, имѣло привлекательность запретнаго плода, оставаясь въ сущности, безобиднымъ идеалистомъ.

До самой своей смерти, Сенъ-Бёвъ считался профессор ром Collège de France по каѳедрѣ римской словесности, но онъ никогда не читалъ послѣ враждебной манифестаціи, сдѣланной ему студентами. Недавній администраторъ Collège de France, замѣнившій Ренана — знатокъ римской исторіи и литературы Гастонъ Буассье — руководилъ до послѣдняго времени и занятіями студентовъ Нормальной Школы, гдѣ я имѣлъ случай присутствовать на одной изъ такихъ студенческихъ семинарій.

Пестрая, болѣе свѣтская публика сбиралась также у Дешанеля — этого обломка романтической эпохи, когда-то эмигранта при второй имперіи, читавшаго въ College de France въ самой большой аудиторіи, всегда переполненной слушательницами въ модныхъ туалетахъ. Я попалъ на его лекцію «о реалистахъ» — о Стендалѣ и Мериме. Разумѣется, отъ такого старца нельзя уже требовать чего-нибудь новаго по методу и общему тону; но онъ все-таки же держался довольно объективныхъ оцѣнокъ и умѣлъ придавать своему изложенію интересъ и занимательность.

Лѣтъ сорокъ назадъ не только въ Собоннѣ, но даже и въ Coltége de France считалось слишкомъ рискованнымъ и недостаточно серьезнымъ говорить о французскихъ писателяхъ девятнадцатаго вѣка. А теперь на нихъ-то и выѣзжаютъ тѣ лекторы, которые ищутъ популярности и апплодисментовъ.

И теперь, какъ это было и сорокъ лѣтъ тому назадъ; для любознательнаго иностранца, жаднаго ко всякаго рода знаніямъ. Collège de France похожъ на огромнейшую трапезу вродѣ стола съ русскими закусками, гдѣ вы сразу находите себѣ и пикантную, и болѣе питательную пищу, на всѣ вкусы. Въ первые зимніе сезоны, какіе я проводилъ въ Парижѣ до паденія империи у меня было больше досуга для посѣщенія аудиторѣ College de France. Моя пѳѣздка въ 1895 году пришлась на бойкій періодъ весенняго семестра. Я не могъ, конечно, побывать на всѣхъ лекціяхъ, даже и тѣхъ, которыя представляютъ общій интересъ. Но двѣ кафедры изъ болѣе серьезныхъ были для меня приятной новостью. Это во-первыхъ тотъ курсъ который читалъ Г. Flach (произносятъ ero no французски — Флякъ), замѣнившій: отчасти покойнаго Лабуле, о чемъ я сказалъ выше. Онъ читалъ два различныхъ курса. Одинъ изъ них посвяшенъ былъ изученію государственного и общественнаго быта нашего отечества. При мнѣ лекторъ разбиралъ два русскихъ сословія — духовеиство и купечество; выказывалъ довольно хорошее знакомство и съ исторіей этихъ сословій, и съ тѣми вопросами, которые теперь стоятъ на очереди въ высшихъ закоподательныхъ и административныхъ сферахъ. Оцѣнки и взгляды лектора показались мнѣ весьма здравыми и объективными, безъ того дешеваго радикализма или консерватизма, которымъ обыкновенно пробавляется большинство иностранныхъ публицистовъ, толкующихъ о современной Россіи. Г. Флахъ говорилъ о внутреннем бытѣ нашего духовнаго сословія въ серьезиомъ тоне, совершенно свободномъ отъ какого бы то ни было вѣроисповѣднаго антагонизма. А во введеніи къ лекціи о нашемъ купечествѣ онъ выступилъ довольно смѣло противъ сложившагося у насъ и на западе мнѣнія будто бы въ Россіи нѣтъ до сихъ поръ никакихъ задатковъ того, что во Франции зовутъ tiers étal. Онъ очепь хорошо знакомъ съ нарожденіемъ въ центрѣ торговой и промышленной Россіи — въ Москвѣ—новаго купеческаго класса, который будетъ неминуемо играть все большую и большую роль въ городскихъ дѣлахъ и въ жизни нашего фабричнаго пролетариата. Мнѣ, какъ автору «Китай-города» и другихъ романовъ, (гдѣ наше купеческое сословіе, если не ошибаюсь, впервые изображалось въ новомъ освещеніи) — было особенно приятно слышать такія заключенія француза-лектора. Я познакомился съ нимъ и узналъ, что г. Флахъ давно уже былъ заинтересован Россіей, ея исторіей, государственнымъ и общественнымъ устройством, ея изящной литературой. Онъ бралъ уроки русскаго языка въ Парижѣ, не можетъ на немъ объясняться, но читаетъ все свободио и настолько изучилъ нашего великаго национального поэта, что выпустилъ недавно большой этюдъ о Пушкинѣ, и это, какъ вы видите, не мѣшаетъ ему продолжать специально заниматься Россией въ государственномъ и общественномъ смыслѣ. По другой каѳедрѣ — исторіи развитія христіанства — въ College de France выдвинулся въ послѣдніе годы даровитый лекторъ и писатель Ревиль — французскій протестантъ съ богословскимъ образованіемъ, но съ самымъ широкимъ отношеніемъ къ сво ему предмету. Лѣтъ двадцать пять тому назадъ на лекціи по исторіи христіанства врядъ ли бы ходило столько, какъ тенерь, правда, все больше пожилыхъ людей, мужчинъ и женщинъ, чѣмъ настоящей учащейся молодежи Латинскаго квартала. И самъ Ревиль — уже старикъ, нo живой и бодрый, дѣлающій свой предметъ чрезвычайно занимательнымъ, красноречивый безъ фанатизма и слащавости, присущей его единовѣрцамъ, когда они входятъ на каѳедру проповѣдника или оратора. Серьезные ученые довольно высоко ставятъ этого изслѣдователя исторіи христіанства и когда я въ тотъ разъ отправлялся въ Парижъ, одинъ изъ моихъ добрыхъ знакомыхъ, извѣетный нашъ ученый по исторіи политическихъ идей и учрежденій, бывшій профессоръ Московскаго университета, рекомендовалъ мнѣ зайти па лекцію Ревиля, говоря о немъ, какъ объ одномъ изъ самыхъ выдающихся теперь преподавателей Collége de France, И эта оцѣнка оказалась нисколько не преувеличенной.

Въ Англіи и міръ знанія, и мышленія представляетъ собою полную децентрализацію. Такого города, какъ Парижъ съ его министерствомъ народнаго просвѣшенія и центральными высшими заведениями, нет въ Англіи. Можно сказать, что въ Лондонѣ нѣтъ и никакой официально-государственной науки и только во вторую половину девятнадцатаго вѣка онъ сталъ жить университетской жизнью, да и то въ самыхъ скромныхъ размѣрахъ. И когда въ конце шестидесятыхъ годовъ я проводилъ целый «сезонъ» въ Лондонѣ меня естсетвению влекдо не на лекции, которыя читались въ University College и въ King’s College — высшихъ учебныхъ заведеніяхъ. Лондона; а къ представителямъ научнаго мышленія, заставившим всю тогдашнюю мыслящую Европу испытывать влияние их идей. Это были: Джонъ Стюартъ Милль, Гербертъ Спенсер и Люисъ. Ко всѣмъ троимъ я имѣлъ изъ Парижа рекомендательные письма и во время моего пребывания, несколько раз видался и бесѣдовалъ съ ними.

Парижскіе позитивисты (письмо къ нему далъ мнѣ Литтре) довольно высоко ставили Милля; однако, со значительными оговорками; цѣнили всего болѣе то, что онъ сдѣлалъ лично для Огюста Конта и для возбужденія интереса къ его ученію; но сожалѣли о томъ, что характеръ ума Милля держалъ его какъ бы на перепутьи между философскимъ идеализмомъ и позитивнымъ міровоззрѣніемъ. Въ то время, т.-е. на протяженіи всѣхъ шестидесятыхъ годовъ, Милль былъ у насъ однимъ изъ любимыхъ и авторитетныхъ мыслителей, хотя во второй половинѣ того десятилѣтія и противъ него случались рѣзкія и даже бранныя выходки изъ лагеря тѣхъ, кто считалъ себя болѣе радикальнымъ по всѣмъ вопросамъ, о которыхъ писалъ Милль. Въ 1868 г., когда я провелъ цѣлый сезонъ въ Лондонѣ, Милль дослуживалъ свой срокъ, какъ членъ парламента, и, сколько помню, на слѣдующій срокъ не былъ выбранъ. Онъ жилъ тогда въ окрестностяхъ Лондона и наши свиданія происходили почти исключительно въ парламентѣ. Мнѣ не привелось слышать его какъ парламентскаго оратора и только разь я присутствовалъ на митингѣ, гдѣ онъ выступалъ передъ своими избирателями и гдѣ ему ставились разные вопросы, какъ это дѣлается на такого рода сборищахъ. Онъ не былъ ораторъ, говорилъ тихимъ голосомъ, свободно, но не ярко, оставаясь всегда мыслителемъ, а не трибуномъ. Его портреты извѣстныя у насъ, какъ разъ изъ той полосы его жизни, когда я познакомился съ нимъ: лысый черепъ, длинный, нѣсколько извилистый носъ, бритое лицо, съ небольшими бакенбардами, въ профиль что-то напоминавшее мнѣ портреты знаменитаго химика Либиха, котораго мы въ пятидесятыхъ годахъ, учась у нѣмцевъ, считали царемъ химіи. Тогда Милль еще не казался очень старымъ, былъ довольно живъ въ движеніяхъ и держалъ прямо свою для англичанина не очень рослую, сухощавую фигуру. Обхожденіе и тонъ его разговора сразу привлекали васъ. Изъ всѣхъ моихъ тогдашнихъ англійскихъ знакомыхъ, за исключеніемъ нѣкоторыхъ свѣтскихъ людей, Милль лучше всѣхъ владѣлъ французскимъ языкомъ. Часть года онъ проводилъ на югѣ Франціи, гдѣ, какъ извѣстно, и жена его умерла въ городѣ Авиньонѣ. Благоговѣйно чтя ея память, онъ ѣздилъ туда изъ

ДЖОНЪ СТЮАРТЪ МИЛЛЬ.

года въ годъ, и вообще я нашелъ въ немъ значительный налетъ французскихъ идей и симпатій, при всемъ томъ, что онъ былъ такой типическій британецъ; другими словами, гораздо болѣе широты пониманія общеевропейской жизни, чѣмъ у многихъ развитыхъ англичанъ. О Россіи и движеніи русскихъ идей онъ имѣлъ нѣкоторое понятіе, но не зналъ насколько его имя было уже популярно тогда въ нашихъ передовыхъ кружкахъ. Въ разговорахъ со мною онъ интересовался тогдашнимъ общественнымъ движеніемъ Россіи, въ особенности вопросомъ объ эмансипаціи крестьянъ и настроеніемъ нашихъ руководяшихъ сферъ.

Тутъ я позволю себѣ напомнить объ одной изъ прибаутокъ, которая долго держалась среди газетныхъ и журнальных забавниковъ, на счетъ того, какъ пишущаго эти строки самъ Джонъ Стюартъ Милль угощалъ спаржей! Пошла эта прибаутка послѣ моего печатнаго разсказа о томъ, какъ я былъ приглашенъ Миллемъ отобѣдать въ самое здание парламента, въ томъ отдѣленіи его ресторана, куда допускаются и гости членовъ. Милль отличался необычайной вѣжливостью и деликатностью, доходившей даже до слабости, по мнѣнію его пріятелей и друзей. Этой мягкостью характера объясняли напр., французскіе позитивисты и то, что онъ никогда почти не ставилъ вопроса ребромъ и, не будучи двойственнымъ по натурѣ, рѣдко доходилъ до крайнихъ выводовъ изъ извѣстныхъ предпосылокъ. Теперь я уже не помню изъ чего состоялъ обѣдъ; но въ немъ была спаржа съ двумя соусами — такъ называемымъ польскимъ и потомъ другимъ — національно-англійскимъ бѣлымъ, на обще-европейскій вкусъ довольно прѣснымъ. Милль съ очень милой усмѣшкой, наливая себѣ на тарелку этого соуса, сказалъ мнѣ:—«Вы извините меня, я привыкъ къ нашему англійскому соусу». — И въ этой оговоркѣ проявилась, очень характерно, мягкость его натуры, крайняя деликатность, почему я и счелъ тогда не безынтереснымъ сообщить читателю такую маленькую подробность. И никогда еще ни въ одной стране ни одинъ иностранецъ, особенно изъ тѣхъ, кто пріобрѣлъ обще-міровую славу, не выказывалъ себя со мною — тогда молодымъ, совершенно неизвѣстнымъ въ его стране писателемъ — такъ мило и обязательно, какъ Милль. И въ памяти моей живо сохранился слѣдующій фактъ. — Мы согласились съ нимъ насчетъ одного засѣданія въ парламентѣ.. Онъ просилъ меня вызвать его обратившись къ привратнику. Я такъ и сдѣлалъ; по привратникъ, взявъ мою карточку, долго ходилъ и, вернувшись, сказалъ мнѣ, что «мистера Милля» нѣтъ нигдѣ — ни въ залѣ засѣданія, ни въ библіотекѣ, ни въ ресторанѣ. Пришлось отказаться отъ интереснаго засѣданія. Я написалъ въ тотъ же день записку Миллю. А на другой день, вернувшись изъ Британскаго музея, гдѣ работалъ очень часто, нашелъ у себя на столѣ письмо, только что написанное тутъ же. Дочь хозяйки разсказала мнѣ, что приходилъ какой-то пожилой господинъ, Очень жалѣлъ, что не засталъ меня дома, попросилъ бумаги и довольно долго писалъ. Эго былъ Милль. На трехъ страницахъ, по-французски, онъ извинялся, хотя самъ ни въ чемъ не былъ виноватъ. Привратникъ полѣнился хорошенько поискать его; а онъ читалъ въ одной изъ залъ библіотеки. Другой бы удовольствовался нѣсколькими словами телеграммы или запиской въ двѣ— въ три строки; а онъ пріѣхалъ нарочно, чтобы лично объяснить все и высказать свое крайнее огорченіе.

И потомъ, ни въ Англіи, ни па континентѣ Евроцы, за тридцать пять слишкомъ лѣтъ, я не встрѣчалъ англичанина болѣе обаятельнаго душевнаго склада, чѣмъ Милль. Смѣсь идеализма съ позитивными воззрѣньи позволяла ему быть мягким и терпимымъ въ своихъ взглядахъ и оцѣнкахъ. Чѣмъ-то необыкновенно гуманнымъ вѣяло отъ всего, что онъ говорилъ. Теперь, по прошествіи болѣе трети вѣка, вся его личность и весь его мыслительный складъ представляются мнѣ въ гораздо болѣе ясномъ свѣтѣ, и каждому изъ насъ, кто остался вѣренъ основамъ научнаго миропонимания, слѣдуетъ гораздо объективнѣе отнестись къ тѣмъ недомолвкамъ и осторожностямъ Милля, какія возмущали когда-то моихъ сверстниковъ.

Совсѣмъ не такого человѣка нашелъ я тогда же, въ 1868 г., въ самомъ крупномъ представителѣ англйскаго мышленія новой эпохи — въ Гербертѣ Спенсере. Въ парижскомъ позитивномъ кружкѣ его считали более сильнымъ и послѣдователь-

ГЕРБЕРТЪ СПЕНСЕРЪ.

нымъ чѣмъ Милля; но не признавали его системы чѣмъ-либо самобытнымъ послѣ системы положительной философіи, созданной Огюстомъ Контомъ, вмѣстѣ, съ установленіемъ іерархіи наукъ. Уже и въ то время съ Гербертомъ Спенсеромъ парижскіе позитивисты считались гораздо больше, чѣмъ съ Миллемъ, ио не могли не ставить его, по энергіи мыслительной работы и талантливости философскихъ обобщеній, выше Литтре. Въ Лондонѣ меня уже предупреждали, что я найду въ Гербертѣ Спенсерѣ стараго холостяка съ суховатыми формами, живущаго исключительно мозгомъ. Онъ до такой степени дорожилъ въ то время своимъ душевнымъ спокойствіемъ, что и дальнейшую жизнь провелъ безъ всякихъ матеріальныхъ заботъ, никогда не хотѣлъ устраиваться домомъ, а довольствовался обстановкой жильца въ чужой квартирѣ. Но обстановку эту я нашелъ весьма комфортабельной, въ изящномъ особнякѣ, по ту сторону Гайдъ-парка. Онъ принялъ меня въ просторной и прекрасно меблированной гостиной. Тогда онъ смотрѣлъ очень бодрымъ мужчиной, лѣтъ подъ пятьдесятъ, съ архианглійскимъ типомъ головы и лица, какіе попадаются всего больше у дѣловыхъ апгличанъ. И его манера говорить отзывалась самыми характерными интонаціями, какіе вы слышите въ Лондонѣ. Произносилъ онъ нѣсколько жестковато и отчетливо, точно читалъ лекцію. И сейчасъ же вы чувствовали, что для этого человѣка существуетъ только мышленіе и защита своихъ идей и выводовъ. Смѣшно было-бы заговорить съ нимъ о чемъ-нибудь внѣ мыслительной сферы, начать задавать ему какіе-нибудь вопросы житейскаго характера, хотя по своей начитанности онъ являлся такимъ же громаднымъ пріемникомъ всевозможныхъ фактовъ и англійской, и общеміровой жизни и культуры. Тогда мнѣ еще не было извѣстно, что Гербертъ Спенсеръ рано началъ страдать глазами, и самъ не читалъ, а слушалъ чтеніе. И такимъ образомъ, въ теченіе нѣсколькихъ десятковъ лѣтъ долженъ былъ этимъ только путемъ питать и поддерживать свою огромную эрудицію. Въ послѣднюю мою поѣздку онъ былъ уже старцемъ подъ восемьдесятъ лѣтъ и настолько слабъ здоровьемъ, что никуда не выѣзжалъ и почти никого не принималъ. А тогда, въ 1868 г. онъ производилъ впечатлѣніе человѣка очень здороваго, крѣпкаго, кряжистаго склада и съ большой энергіей отстаивалъ свои взгляды. Будь это теперь, я бы конечно, воздержался отъ всякихъ возраженій, чтобы болѣе спокойно слушать его; a тогда я, какъ молодой и горячій сторонникъ извѣстнаго міровоззрѣнія, не могъ сохранять такой объективной позиціи. Помню, что рѣчь зашла въ нашей бесѣдѣ о томъ: философскій скептицизмъ сыгралъ ли вполнѣ свою роль въ восемнадцатомъ столѣтіи, какъ полагалъ Гербертъ Спенсеръ, или нѣт? Въ моей англійской діалектикѣ было, конечно, больше смѣлости, чѣмъ искусства, но все-таки преніе затянулось и продолжалось па улицѣ, и поперекъ всего Гайдъ-парка, вплоть до клуба Атеней, куда Гербертъ Сненсеръ направлялся пѣшкомъ. И даже въ такомъ суховатомъ англичанинѣ, какъ знаменитый мыслитель, нашлось больше простоты и снисходительности, чѣмъ это было бы у француза или нѣмца, не говоря уже о нѣкоторыхъ нашихъ соотечественникахъ. Съ нимъ осмѣлился спорить молодой писатель-беллетристъ, не имѣвшій никакого имени въ философской литературѣ— и онъ, все-таки, не горячась, безъ всякаго «генсральства», взвѣшивалъ и оценивалъ его возраженія и серьезно отвѣчалъ на нихъ.

Въ третьей философской знаменитости той эпохи — въ Люисѣ—я нашёлъ совершенно международнаго человѣка по внѣшнему типу, манерамъ, тону, діалектикѣ, о чемъ и высказывался уже въ печати. Тогда я еще не зналъ, что Лоисъ былъ родомъ еврей; но, кажется, это не было извѣстно въ литературно-философскихъ лондонскихъ кружкахъ, вплоть до его смерти. Поэтому-то Люисъ такъ и смахивалъ на нѣмецкаго и даже русскаго литератора-журналиста и наружностью, и всей своей повадкой. И онъ, такъ же какъ и Милль, свободно говорилъ по-французски, тогда какъ І'ербертъ Спенсеръ не владѣлъ, кажется, ни однимъ иностраннымъ языкомъ. Въ Парижѣ позитивисты считали Лоиса своимъ человѣкомъ. Изъ всѣхъ англійскихъ мыслителей второй половины вѣка онъ, безъ сомнѣнія, болѣе послѣдователь Огюста Конта, чѣмъ кто либо. И въ немъ его небританская юркость сказывалась разно-

сторонностью умственныхъ интересовъ. Съ нимъ вы могли, говорить о чемъ угодно: философія, наука, изящная литература, театръ, общественные вонросы — находили въ немъ откликъ и оцѣнку. Въ его домѣ каждый свободномыслящій иностранецъ попадалъ въ сочувственную среду. Почти всѣ его симпатіи были тамъ, на континентѣ, по ту сторону Канала. Онъ не любилъ многихъ порядковъ своей страны и слишкомъ часто испытывалъ гнетъ разныхъ британскихъ идей, предразсудковъ и запретовъ. Врядъ ли въ какомъ другомъ англичанинѣ той эпохи можно было найти такого общечеловѣка, какъ Лоисъ, и такого искренняго сторонника всякой эмансипаціи: идей нравовъ, обычаевъ и вкусовъ.

Въ домѣ Лоиса собирались тогда почти всѣ лондонскіе позитивисты. Онъ считался позитивистомъ оттѣнка Литтре и Вырубова, но ближайшими друзьями его нодруги, знаменитой романистки Джоржъ Эліотъ, были сторонники религіознаго позитивизма — профессоръ Бисли и извѣстный публицистъ и критикъ, Фредерикъ Гаррисонъ, о которомъ я буду еще имѣть случай говорить въ главѣ о литературномъ мирѣ Парижа и Лондона. Профессоръ Бисли совсѣмъ почти неизвѣстенъ у насъ своими трудами. Въ то время онъ былъ однимъ изъ немногихъ представителей научно-философскаго направленія въ исторіи. Тогда онъ смотрѣлъ еще молодымъ джентельменомъ; а въ послѣднюю мою поѣздку я нашелъ уже въ немъ старика, но все такого же высоко-приличнаго съ его рослой суховатой фигурой и характернымъ британскимъ лицомъ. И онъ, и многіе изъ тогдашнихъ радикально-мыслящихъ людей считали Милля и Люиса иниціаторами научно-философскаго направленія, поборникам котораго приходилось ратовать противъ вѣковыхъ устоевъ британскаго консерватизма. Профессоръ Бисли заведовал «колледжемъ», состоящимъ при Лондонскомъ университетѣ и преподавалъ исторію въ нѣсколькихъ частныхъ заведеніях Лондона. Но и тогда, и теперь уішверситетская наука, преподаваніе профессоровъ не представляло выдающагося интереса, что продолжается и до сихъ поръ. Жизнь британской столицы міра слишкомъ захватывала васъ, чтобы удѣлять много времени на посѣщеніе лекций. Гораздо больше привлекала библіотека Британскаго Музея, гдѣ вы можете прекрасно работать, какъ ни въ какомъ другомъ всемірно-извѣстномъ книгохранилищѣ. И тогда, и теперь, по прошествіи почти тридцати лѣтъ, доступъ для инотранцевъ довольно легкій: стоитъ только имѣть рекомендацію, и вамъ выдаютъ полугодовой билетъ, позволяющій вам ежедневно, кромѣ воскресенья, заниматься въ громадной ротондѣ, пользуясь богатѣйшими ресурсами этого книгохранилища. Я и тогда уже былъ пріятно изумленъ этими ресурсами и образцовыми порядками Британскаго Музея. Работая надъ статьей для Fortnightly-review о «Нигилизмѣ въ Россіи», я нуждался между прочимъ въ цитатѣ изъ собственной русской статьи, напечатанной мною въ «Библіотекѣ для Чтенія», въ отвѣтъ на громовую выходку покойнаго Аксакова противъ молодого поколѣнія. И я нашёлъ въ каталогѣ переименованіе всѣхъ беллетристическихъ и небеллетристическихъ вещей моихъ, да еще написанное прекраснѣйшимъ русскимъ почерком.

Въ той главѣ, гдѣ я буду говорить о двухъ очагахъ британской науки и высшаго преподаванія — Оксфордѣ и Кэмбриджѣ—я познакомлю читателя съ тоном лекцій и физиономией аудиторий. Собственно въ Лондонѣ, въ послѣднюю мою поѣздку меня интересовало преподаваніе философскихъ предметовъ, въ особенности по психологіи. Профессоръ Сёлли, читавшій тогда въ Лондонскомъ университетѣ, известенъ русской публикѣ почти наравнѣ съ именами Бэна и Спенсера. Его книгу о «Пессимизмѣ», которой я особенно сочувствую, мнѣ приводилось комментировать не такъ давно въ публичной лекции на тему: что такое счастье? Въ Селли нашелъ я одного изъ самыхъ убѣжденныхъ сторонниковъ опытнаго метода психологіи и попалъ на его лекцию об эстетической способности души человѣка. Читаетъ онъ не блестяще, очеиь нервно въ просторной аудиторіи, гдѣ при мнѣ сидѣло не больше дюжиныслушателей, изъ которыхъ одна треть были женщины. И Сёлли, какъ когда-то Милль, не зналъ до какой степени имя его извѣстно у насъ, Въ нём нашёлъ я человѣка живого и добродушнаго собесѣдника, не скрывшего отъ меня, что въ послѣдніе десять лѣтъ въ философскомъ преподавании и въ Лондонѣ, и въ другихъ университетскихъ городахъ Англіи, Шотландии и Ирландіи, стало опять поднимать голову метафизическое направленіе, идущее отъ нѣмцевъ. Въ немъ замѣтилъ я ту прямолинейность которая часто мѣшаетъ относиться къ сторонникамъ другихъ міровоззрѣній пошире. Сёлли напомнилъ мнѣ кружокъ лондонскихъ позитивистовъ шестидесятыхъ годовъ, который теперь почти уже не существуетъ. Въ философскомъ преподаваніи чувствуется возвратъ къ метафизикѣ; но британская точная наука идетъ своимъ путемъ и работаетъ надъ пополненіемъ той сокровищницы фактовъ, выводовъ и законовъ, безъ которой немыслимо никакое цѣльное міропониманіе.

Обращаюсь къ своимъ сверстникамъ, людямъ шестидесятыхъ годовъ, особенно тѣмъ, кто и сорокъ лѣтъ тому назадъ интересовались всего больше политическими и соціальными вопросами и спрашиваю: какъ большинство изъ нихъ смотрело тогда на Францию второй империи? Не говорю — «конца» второй империи, потому что тогда очень близкій конецъ бонапартова режима трудно было еще предсказать. Разве не правда, что у всѣхъ нас, сколько-нибудь сочувствующих идеямъ общественнаго возрождения и умственнаго прогресса — было почти одинаковое отношение къ тогдашней Франціи? Въ сущности, и тѣ, кто занимался газетной и журнальной публицистикой, плоховато знали Францію и французовъ, довольствовались нѣкоторыми общими выводами и оцѣнками, вѣрили въ то, что государственный переворот второго декабря былъ дѣломъ хищнической шайки, что режимъ этотъ — одинъ долженъ считаться источникомъ всякой порчи. Только весьма немногие понимали, что нельзя все сваливать на одного Наполеона III-го и что будь на мѣстѣ французовъ другая нація — она бы такъ скоро не подчинилась порядкамъ имперіализма. И для большинства изъ насъ настоящая Франція сводилась тогда къ тѣмъ людямъ, которые пострадали послѣ переворота 2-го декабря, къ крупнымъ представителямъ эмиграціи и къ кучкѣ депутатовъ, которые во второй половинѣ шестидесятыхъ годовъ ратовали въ Законодательномъ Собраніи за идеи, противныя бонапартизму. И въ самой оппозиціи мы недостаточно различали то — откуда она идетъ. Быть врагомъ имперіализма значило, для большинства изъ насъ, представлять собою нѣчто безусловно достойное сочувствія. Мы знали также, еще до прямого знакомства съ Парижемъ, что въ этомъ городѣ, несмотря на административно полицейскій надзоръ и стѣсненіе прессы, публичнаго слова и сходокъ, время беретъ свое, борьба давно началась; освободительныхъ идей нельзя уже задушить. И самъ императоръ, въ своей внѣшней политикѣ, сдѣлался сторонникомъ эмансипаціи цѣлыхъ народовъ. Мы всѣ съ конца пятидесятыхъ годовъ горячо увлекались личностью и подвигами Гарибальди; одно время онъ былъ буквально идоломъ молодежи — и мужчинъ, и женщинъ. И дѣло Гарибальди, такъ или иначе, довершилъ великій государственный «преступникъ» — авторъ переворота 2-го декабря. И не одни итальянцы находили себѣ поддержку въ бонапартизмѣ—также и другия угнетенныя народности. После восзстанія начала шестидесятыхъ годовъ, польская эмиграція нашла въ Парижѣ и сочувствие общественнаго мнѣнія, и прямую материальную поддержку, исходившую оть правительства. Этотъ націоналистическій либерализмъ маскировалъ отрицательныя стороны режима по внутреннимъ вопросамъ Франціи, но для многихъ иностранцевъ, и въ то, мъ числѣ для русскихъ, несмотря на щекотливость польскаго вопроса, онъ все-таки заключалъ въ себѣ нѣчто симпатичное.

И я зналъ, отправляясь въ Парижъ, по разсказамъ моихъ пріятелей, съ которыми ѣхалъ туда, что тамъ будетъ житься совсѣмъ уже не такъ непріятно, въ смыслѣ личной и общественной свободы, какъ думали тѣ, кто увлекался памфлетами эмигрантовъ, въ прозѣ и стихахъ. Оно такъ и оказалось. Правда, въ первый мои парижский сезон я отдался (какъ говорилъ въ предыдущей главѣ.), почти исключитетьно интересамъ философскимъ, научным и литературнымъ и еще очень мало жилъ тогдашней внутренней политикой Франціи. Однако же, какъ обитатель латинской страны, я могъ чувствовать на себѣ сильный полицейскій гнетъ. Этого не было. Сколько я помню, ни въ первую зиму, ни въ послѣдующіе сезоны, проведенные мною въ Парижѣ до войны, я не имѣлъ рѣшительно никакого столкновенія съ полицейскимъ надзоромъ — и политическаго, и общаго характера. Жилось и тогда такъ свободно, какъ врядъ ли и въ то время и теперь живется нашему студенчеству. Отъ васъ не требовали никакихъ матрикуловъ, нигдѣ не спрашивали паспортовъ и весь контроль заключался въ томъ, что хозяинъ или хозяйка отеля, или меблированной комнаты, заносилъ васъ въ книгу и отмѣчалъ, что, вы — «muni de passeport». Въ моихъ воспоминаніяхъ осталась всего одна фигура полицейскаго агента, въ штатскомъ платнѣ, приходившаго иногда въ бюро того отеля, гдѣ я жилъ; и то это относится уже къ періоду моего парижскаго житья на нравомъ берегу Сены. Въ концѣ шестидесятыхъ годов въ Австрии либеральныя идеи восторжествовали, послѣ раснадешя имперіи на две половины — Цислейтанию и Транслейтанию Иностранцы считали тогда Вѣну императорскою столицей, гдѣ было больше свободы; а между тѣмъ я очень хорошо помню, что въ зиму 69–70 г., когда я проводилъ тамъ часть сезона (и жилъ довольно далеко отъ мѣстной политеческой агитации, усердно посѣщая театры, интересуясь преимущественно общими вопросами), я все-таки былъ обеспокоен полицией. Правда, я состоялъ тогда корреспондентомъ двух русских газетъ, но, повторяю, ни съ какими вожаками партий, непріятныхъ правительству, не имелъ сношеній. Разъ я получаю повестку явиться къ полицейскому комиссару и должен былъ выдержать родъ допроса, правда, въ довольно добродушной формѣ, такъ какъ коммиссаръ былъ родомъ чехь и не хотел очень придираться къ «брату-русскому». Ничего подобного не случилось со мною за всѣ годы бонапартова режима, какіе я провелъ въ Парижѣ.

Въ палатѣ оппозиція уже значительно подняла голову; въ газетной прессѣ наибольший успѣхъ имѣли газеты, враждебныя правительству. Нѣсколько новыхъ органовъ народились уже на моихъ глазахъ, и такихъ несомненно республиканскихъ, какъ газета «Rappel» — органъ тогдашняго великаго изгнанника, — «поэта солнца», руководившаго имъ съ своего острова. И правительство Наполеона III-го вступило, какъ разъ къ тому времени въ полосу добровольнаго или вынужденнаго либерализма. Моментъ до выставки 67-го г. былъ какъ бы кульминаціоннымъ пунктомъ единоличнаго имперіализма, когда государственный министръ Руэръ выступалъ всего чаше, какъ матадоръ этого режима. Но это уже были послѣднія схватки и я думаю, что императоръ видѣлъ это гораздо яснѣе, чѣмъ его главный борецъ на трибунѣ законодательнаго корпуса.

He замѣчалъ я въ первую зиму и особеннаго гнета въ уличной жизни Парижа — въ театрахъ, кафе, всякаго рода сборищахъ, если судить по тону разговоровъ. По крайней мѣрѣ, въ Латинскомъ кварталѣ мы говорили о чемъ угодно и очень громко. Шпіонство, разумѣется, шло своимъ чередомъ, но оно было опасно для тѣ,хъ, кто действительно игралъ ему въ руку. Полиція и полицейскій трибуналъ — police correctionnelle — гдѣ судились дѣла по государственнымъ проступкамъ и преступленіямъ — усердствовали и раздували изъ мухи слона; въ каждомъ заговоре; или тайномъ обществѣ, навѣрно попадала, минимум, одна треть мушаровъ. Право сходокъ фактически не существовало, и на тѣхъ митингахъ и засѣданіяхъ, которые правительство разрѣшало — всегда сидѣлъ комиссаръ. Въ театрахъ цензура еле-еле допустила возобновить драму Виктора Гюго «Hеrnаnі» и частенько накладывала свое veto на новыя произведенія драматурговъ. Но Парижъ все-таки жилъ довольно свободно и оппозиціонный духъ придавалъ ему такой оттѣнокъ, какого вы тогда не находили ни въ Лондонѣ, ни въ Вѣнѣ, и только отчасти въ Берлинѣ, даже и послѣ войны 1866 года. Тогда малѣйшій фактъ общественной жизни — всякій памфлетъ, передовая статья, брошюра, пьеса, анекдотъ, скандалъ — все было поводомъ къ проблескамъ недовольства. И населеніе Парижа, въ массѣ, никакъ уже нельзя было считать хотя сколько-нибудь преданнымъ бонанартову режиму. Учащаяся молодежь, на лѣвомъ берегу Сены, вела безпечную, веселую жизнь; но направленіе ея было окрашено скорѣе радикально, и по общимъ идеямъ, и въ чисто политическомъ смыслѣ. Правитель ство это хорошо знало. Оно знало то, что въ Латинскнй странѣ водятся уже кружки и сборища, откуда должны выйти проповѣдники революціонныхъ идей, будущіе организаторы и трибуны не на нравомъ, а на лѣвомъ берегу Ссны. Въ знаменитомъ когдато Café Ргосоре — теперь уже не существующемъ — за чашками кофе и стаканами пива, происходили горячія бесѣды и произносимись рѣчи, одушевленныя самымъ непримиримымъ духомъ оппозиціи тогдашнему режиму.

Оттуда взоры передовой молодежи устремлены были въ двухъ направленіяхъ, на западъ: на островъ Джерсей, и Лондонъ, гдѣ жили Викторъ Гюго и Луи Бланъ, и на членовъ оппозиціи законодательнаго собранія. За мраморными столиками Café Ргосоре раздавались громовыя рѣчи тогда еще безвѣстного молодого адвоката, южанииа итальянскаго пронсхожденія — Леона Гамбетты. И кто поинтересуется тогдашнимъ броженіемъ парижской молодежи — заглянетъ въ мою статью, написанную въ одну изъ зимъ конна десятилѣтія и озаглавленную «Левъ Латинскаго квартала». Этому заглавию поводомъ послужила песпя сочиненная эмигрантомъ прославившимъ себя брошюрой «Les propos dé Labienus»-Рожаромъ. Брошюра была запрсщена; но все-таки распространялась по всему Парижу, п ея чрезвычайный успѣхъ показывалъ уже, что автору переворота 2-го декабря придется, въ скоромъ времени, сдаться и повернуть въ сторону либерализма, что дѣйствительно и произошло. Въ пѣснѣ этого эмuгранта — памфлетиста, взывавшаго къ революціоннымъ чувствамъ питомцевъ Латинскаго квартала, повторялся припѣвъ о томъ какъ возстанетъ и зарычитъ «le lion du quartier latin». Вожаками тогдашнихъ слушателей парижскихъ высшихъ школъ были безъ исключенія революціонно-настроенные студеиты, адвокаты и журналисты и они пользовались всякимъ случаемъ чтобы возбуждать Парижъ въ анти-императорскомъ духѣ. Какъ разъ, въ первую мою парижскую зиму произошелъ скандалъ въ театрѣ «Comédie Française» стало быть и не въ центрѣ Латинскаго квартала, на первомъ представлении пьесы братьевъ Гонкуръ «Henriette Maréchal». Я буду имѣть случай въ слѣдующей главѣ говорить о Гонкурахъ и ихъ роли въ литературномъ движеніи шестидесятых и семидесятыхъ годовъ. И тогда уже молодежь сочувствовала реальному направленію изящнаго творчества, видя въ немъ осуществленіе дорогихъ ему принциповъ умственной свободы и правды; но достаточно было слуха, что пьеса братьевъ Гонкуръ была разрѣшена къ постановкѣ по протекціи принцессы Матильды — кузины императора — чтобы ее безпощадно освистали, придравшись къ тому, что она безнравственна. Скандалъ на первомъ представленіи повелъ къ снятію пьесы съ афиши. Студенчество поуспокоилось; но въ защиту его поведенія явилась зна менитая брошюра, подписанная псевдонимомъ «Pipe en bois»— одного изъ самыхъ курьезныхъ вожаковъ, съ которымъ мы еще встрѣтимся.

Гамбетту никто или почти никто еще не зналъ на правомъ берегу Сены, какъ самого яркаго выразителя радикальныхъ стремленій молодежи въ первую зиму, проведенную мною въ Парижѣ; но онъ быстро сталъ проникать въ политическіе и газетные кружки, особенно съ техъ поръ, какъ сдѣлался репортеромъ газеты «Temps», пo засѣданіямъ законодательнаго собранія. А въ Латинскомъ кварталѣ, какъ я сейчасъ сказалъ, его репутация нарастающаго трибуна уже складывалась. Когда онъ сдѣлался сначала явнымъ, а потомъ тайнымъ диктаторомъ Франціи, я имѣлъ поводъ разсказать въ газетѣ о первой нашей встрѣчѣ въ ту зиму, когда я сталъ довольно часто посѣщать холостые завтраки у Фансиска Сареэ, который и въ то время считался уже первымъ парижскимъ театральнымъ критиком. Въ то время Гамбетта еще не выступалъ съ знаменитой рѣчью, связанной съ именемъ депутата Бодэна; какъ адвокатъ, онъ почти не имѣлъ практики и никакого имени въ журнализме.

Помню, въ одинъ изъ понедельниковъ, Сарсэ предупредилъ меня, что со мною хочетъ познакомиться «un garcon très intelligent», какъ онъ выразился о немъ, южанинъ, занимающимся политикой; онъ интересовался внутренними дѣлами Россіи и желалъ бы побесѣдовать со мною о двухъ тогдашнихъ дѣятеляхъ— Каткове и Николаѣ Милютинѣ. Слѣдующій понедлѣль

Л. ГАМБЕТТА

торіи» — какъ онъ назвалъ тогда Тьера — онъ бьтлъ уже способенъ вести себя, въ каждомъ данном случаѣ, не только какъ энтузіастъ, но и какъ уравновѣшенный гражданин и патріотъ. И тогда въ нем уже сидѣли элементы того, что впослѣдствіи сдѣлало изъ него главаря партіи, получившей не очень лестную кличку «оппортунистовъ». Онъ былъ непримиримъ къ самымъ главнымъ врагамъ умственной и политической свободы, т. е. къ клерикализму и цезаризму; но въ предѣлахъ республиканской дѣйствительности умѣлъ ладиться, въ чемъ и выказывалъ свои крупныя способности государственнаго человѣка. Даже и въ мотивѣ его знакомства со мною сказался человѣкъ съ настоящей политической любознательностью. Онъ тогда задумалъ рядъ газетныхь очерковъ о политическомъ и общественномъ движеніи въ Россіи. Онъ хорошо зналъ что Катковъ представлялъ собою въ русской прессѣ, и какимъ направленіемъ отличался Никола Милютинъ, какъ дѣятель эпохи реформъ. Но и къ Каткову онъ не желалъ относиться въ предвзятомъ тонѣ и подробно разспрашивалъ меня о разныхъ выдаюшихся моментахъ дѣятельности этого русскаго публициста. Разумеется, всѣ его симпатіи были на сторонѣ Милютина. Ему всегда была по душѣ реформаторская и просвѣтительная диктатура, весьма согласимая, для такихъ умныхъ политиковъ, какъ онъ, съ пріемами такъ называемаго оппортунизма.

Этотъ совсѣмъ еще безвѣстный адвокатъ настолько заинтересовалъ меня, что мнѣ захотѣлось узнать — гдѣ и какъ онъ живетъ. Жилъ онъ на лѣвомъ берегу Сены, въ маленькой квартиркѣ пятаго или шестого этажа съ старушкой-теткой. Признаюсь, я ее принялъ за его бонну: такъ она была одѣта и такимъ тономъ говорила. Но съ первыхъ же ея словъ я увидалъ свою ошибку: старушка стала сама мнѣ говорить о своемъ «Leon», о томъ, что ему нужно цѣлый день бѣгать то въ «Palais do justice», то въ законодательный корпусъ — «pour gagner savie» — повторила она нѣсколько разъ. У нея не было такого южнаго акцента, какъ у него. Гамбетта родился, какъ извѣстно, въ городѣ Кагорѣ, откуда идетъ красное вино, извѣстное у насъ подъ именемъ «церковнаго». Но отецъ его — итальянецъ no происхожденію — поселился потомъ въ Ниццѣ, гдѣ умеръ недавно, въ одну изъ зимъ, проведенныхъ мною на Ривьерѣ. Онъ торговалъ виномъ и оливковымъ масломъ, пережилъ сына и потребовалъ, чтобы его останки были перенесены въ Ниццу, гдѣ до сихъ поръ па кладбищѣ возвышается временная деревянная пирамида, обыкновенно покрытая траурными вѣнками.

Съ Гамбеттой мы видались потомъ гораздо позднѣе, послѣ войны и Коммуны; но уже въ зиму 68–69 г. имя его загремѣло по Парижу и онъ попалъ въ депутаты почти нежданно-негаданно.

Для меня Гамбетта, до и послѣ своего избранія въ депутаты, былъ типическимъ агитаторомъ, въ сущности довольно умѣреннаго радикализма, который только тогда казался такимъ зажигателемъ. Болѣе крайнія идеи и въ политическомъ, и въ религіозномъ, и въ соціальномъ смыслѣ находили себѣ другихъ выразителей, которые не только печатнымъ словомъ, но и организацией тайныхъ кружковъ и обществъ проявляли свою готовность къ дѣятельной пропагандѣ. И такимъ былъ въ то время напр., Альфредъ Наке, имя котораго у насъ сдѣлалось болѣе извѣстнымъ уже четверть вѣка спустя, когда онъ попалъ въ первые министры пресловутаго буланжизма. И онъ — уроженецъ юга, какъ и Гамбетта, и каждый изъ нихъ представлялъ собою, къ концу второй имперіи, два полюса революционнаго движения: одинъ — легальный другой болѣе потаенный. Я не знаю, былъ ли въ первые годы Наке пріятельски знакомъ съ Гамбеттой, но впослѣдствіи, во время войны, они сошлись и, какъ депутаты, принадлежали почти одной фракции. Еще незадолго до смерти Гамбетты, Наке былъ съ нимъ въ хорошихъ отношеніяхъ, что я имѣлъ случай лично видѣть. Какъ представитель своего поколѣнія и типъ передового южанина, Наке, въ тѣ же годы, т. е. года за два, за три до падения Империи, былъ если не ярче, то оригинальнѣе Гамбетты. И онъ развился въ Латинской стране и очень долго принадлежалъ ей своей научной дѣятельностью Сдѣлавшись хорошимъ химикомъ, онъ читалъ, въ звании «agrégé», въ Медицинской школѣ, почему и долженъ былъ, по уставу ея, пріобрѣсти степень доктора медицины. Когда я съ иимъ познакомился въ зиму 1867—68 г., у Наке уже было цѣлое прошлое, какъ составителя прекрасной книги по органической химіи. Онъ пользовался почетной извѣстностью и во Франціи, и за границей; но его влекло къ дѣятельной политикѣ и къ пропагандѣ самыхъ, по тогдашнему, разрушительныхъ идей. Онъ совершенно серьезно сдѣлался участникомъ одного изъ тѣхъ заговоровъ, про которые тогда говорили что въ каждомъ изъ нихъ треть членовъ — шпионы. Впоследствіи, много разъ, онъ съ своимъ добродушнымъ юморомъ южанина разсказывалъ подробности того, какъ образовалось это тайное общество, и что они дѣлали, и какъ попались въ ловушку, поставленную имъ однимъ изъ сочлеіювъ — шпіоновъ. Тогда судъ былъ въ рабском подчиненіи администраціи; но правительство не находило уже удобнымъ для себя добиваться слишкомъ крутыхъ приговоровъ, вродѣ ссылки въ Кайенну или Новую Каледонію. Однако нашего химика-заговорщика присудили къ заключенію въ тюрьмѣ, па болѣе чѣмъ годовой срокъ. Бонапартовъ режимъ настолько уже поослабъ въ то время, что этотъ приговоръ выполнялъ Наке въ самыхъ пріятныхъ для себя условіяхъ. Я, какъ разъ, и познакомился съ нимъ въ ту зиму, когда онъ отсиживалъ срокъ своего тюремнаго заключенія, въ лечебницѣ, въ извѣстномъ «maison Dubos», въ зданіи, которое одинъ благотворительный буржуа отдалъ въ распоряженіе города Парижа. Въ немъ можно было нанимать помѣсячно комнаты и за все содержаніе, вмѣстѣ съ медицинскимъ уходомъ, платить франковъ пять-шесть въ сутки. За Наке хлопотали и ему разрѣшено было, вмѣсто целлюлярной тюрьмы Мазасъ, лечь или, лучше сказать, сѣсть въ лечебницу. Тамъ у него была довольно обширная комната, гдѣ онъ окружился книгами и даже химическими аппаратами, но вмѣстѣ съ научными статьями писалъ и книгу, отъ содержанія которой впослѣдствіи, въ значительной степени, открещивался, и гдѣ онъ подрывалъ основы современнаго религіознаго порядка. Книжка вышла вскорѣ послѣ его освобожденія, и онъ тотчасъ же былъ снова приговоренъ къ восемнадцатимѣсячному заключенію въ тюрьмѣ. Но мы тогда вмѣстѣ съ нимъ уѣхали въ Испанію корреспондентами, а когда онъ вернулся во Францію, была уже объявлена война и вторая имперія пала 4-го сентября.

Наке, какъ извѣстно, родомъ еврей, изъ города Карпан-траса, въ Провансѣ, почему акцептъ у него вродѣ того какой былъ у Гамбетты, только мягче, потому что онъ дольше учился и жилъ въ Парижѣ. На примѣрѣ этого семита можно было бы демонстрировать — до какой степени культура страны, ходъ ея исторіи и складъ ея общественныхъ стремленій налагаютъ печать на особенности расы. Лицомъ Наке — чистый еврей; вдобавокъ еще имѣетъ физическій недостатокъ, часто встрѣчающійся между евреями — онъ горбатъ. Можетъ быть, болѣе проницательный наблюдатель и найдетъ въ немъ нѣкоторыя черты нравственнаго склада семитовъ, по тѣхъ свойствъ характера и, главное, обращенія, какія всего больше непріятны намъ русскимъ — я у него не находилъ. Напротивъ, онъ всегда чрезвычайно привлекалъ и тонкостью своего ума, и недюжиннымъ тактомъ; но у него недоставало выдержки, чтобы завоевать себѣ болѣе прочное положеніе и онъ никогда не могъ даже попасть хоть въ плохенькую министерскую комбинацію, хотя долго былъ сначала депутатомъ, потомъ сенаторомъ; a позднѣе онъ сошелъ съ арены. Его самого это начало тяготитъ и онъ сталъ сторонникомъ и руководителемъ генерала Буланже; но не какъ банальный, безыдейный честолюбецъ, а въ нѣкоторомъ соотвѣтствіи съ тѣми ріа desideria, какія онъ давно уже считалъ безусловно необходимыми для преобразования тождественнаго строя Фриши, немного на американскiй лад. И даже диктатура представлялась ему болѣе желательной, чѣмъ парламентскій режимъ, который дѣлаетъ большинство палаты всесильной камарильей и тормозитъ всякое радикальное преобразованіе.

Черезъ Наке я тогда познакомился съ очень многими врагами второй империи, (болѣе или менее заговорщицкого типа; но серьезной организации не было ни въ одной группе; да и не выставлялся никто, какъ вожакъ, способный воспользоваться первымъ попавшимся волненіемъ и поколебать существовавший тогда порядокъ вещей. Но элементы того, что подняло годову къ парижскому возстанию 18-го марта 1871-го г. и сложилось въ Коммуну — уже нарождались. Нѣкоторыхъ изъ будущихъ членовъ Коммуны я встрѣчалъ у Наке. Черезъ него же познакомился, когда онъ отсиживалъ свой тюремный срокъ въ другомъ лечебномъ заведеніи, съ старикомъ Делеклюзомъ, погибшимъ на баррикадахъ въ тѣ часы, когда Коммуна переживала свою агонію. Делеклюзъ остался осколкомъ якобинства, производилъ пропаганду въ своей газетѣ и былъ запоздалымъ олицетвореніемъ того, на что уповали самые крайніе члены тогдашней эмиграціи. Но и въ эмиграціи, въ двухъ ея центрахъ — Англіи и Швейцаріи — не было ни одного типичнаго руководителя, готоваго сейчасъ же стать во главѣ возстанія. Викторъ Гюго никогда не занимался дѣятельной агитаціей, сидя на своемъ островѣ. Въ Лондонѣ жили Ледрю-Роллэнъ и Луи Блаиъ — одинъ умѣренный якобинецъ, другой — соціалистъ; и ни тотъ, ни другой не играли роли тайныхъ вожаковъ. Остальные эмигранты или были люди совсѣмъ теоретическіе, какъ напр., старикъ Кине, или слишкомъ незначительныя личности.

Но нельзя сказать, чтобы эмиграція и вообще заграничные центры политическаго и соціального движенія не поддерживали революціонной агитаціи въ Парижѣ и во всей Франціи. Въ центральной Европѣ вторая империя была главной твердыней цезаризма, но въ ней же скопилось и больше всего взрывчатыхъ матеріаловъ, и когда во второй половинѣ шестидесятыхъ годовъ начался цѣлый рядъ съѣздовъ въ Швейцаріи и Бельгии, то самую выдающуюся роль на нихъ играли французы-эмигранты и неэмигранты. Первые конгрессы мира и свободы, бывшіе въ швейцарскихъ городахъ, представляются теперь предвѣстниками грозы. На нихъ, а также па конгрессахъ "Международной ассоціаціи рабочихъ" — говорили и дѣйствовали все застрельщики политическаго радикализма, рабочаго движения и даже анархіи, въ лицѣ одного изъ ея проповѣдниковъ и пророковъ — русскаго революціонера Михаила Бакунина. А тѣмъ временемъ въ Парижѣ и въ крупныхъ городахъ Франціи шла дѣятельная и непрерывающаяся вербовка въ масонскія ложи. У насъ, и тогда и теперь, очень мало занимались и занимаются французскимъ масонствомъ; поэтому трудно даже дать понять русскому читателю — до какой степени влиятельной сдѣлалась эта организація передъ паденіемъ второй имперіи. Ложи существовали въ большомъ количестве, и правительство Наполеона III-го не преслѣдовало ихъ. На почве общаго свободомыслія развивался огромный союзъ людей, готовыхъ поддержать всякое освободительное движеніе. Масонство обличается всего сильнѣе клерикалами и во Франціи, и внѣ ея; но въ послѣднее время пикто и въ республиканскомъ лагерѣ не отрицаетъ того, что парижское масонство и до сихъ поръ — главная поддержка третьей республики.

Такъ подошла зима 69–70 г. Правительство Наполеона ІІІ-го послѣ новаго плебисцита, заручившись еще разъ выраженіемъ народной воли, вступило на наклонную плоскость императорскаго либерализма. Появленіе такихъ трибуновъ, какъ Гамбетта, дѣлало парламентскую борьбу болѣе рѣзкой и взвинченной, и возвращеніе къ прежнему полицейскому режиму было уже немыслимо. Но спрашивается; можно ли было за полгода до объявленія войны предчувствовать, что близится конецъ имперіи? Найдется не мало охотниковъ увѣрять, что они все это предвидѣли и предвкушали. Врядъ ли это такъ. Можетъ быть, тѣ, кто былъ знакомъ съ приготовленіями Пруссіи, съ тайными замыслами Бисмарка и генерала Мольтке — и соображали, что война произойдетъ при малѣйшемъ поводѣ, но государственнаго переворота никто не ждалъ. Напротивъ, даже въ лагерѣ радикально-настроенныхъ публицистовъ любили тогда повторять, что «эра революцій закончена». На эту тему писалъ за нѣсколько мѣсяцевъ до революцій 4-го сентября и Г. Н. Вырубовъ, бывшій тогда корреспондентомъ одной изъ петербургскихъ газетъ, а онъ, кажется, достаточно знакомъ былъ съ настроениемъ тогдашней передовой Франціи и съ тѣмъ, что дѣлалось въ различныхъ кружкахъ республиканскаго Парижа.

Наклонная плоскость, на какую вступилъ бонапартовъ режимъ, дѣлалась все круче. Публика, въ особенности бульварная публика — уже безъ всякаго стѣсненія предавалась вышучиванію офиціальных сферъ и лицъ и нашла себѣ ядовитаго и неистощимаго забавника въ лицѣ Рошфора. Вся эта полоса парижской жизни прошла на моихъ глазахъ. Я передъ тѣмъ задолго перебрался па правый берегъ Сепы и съ начала 1868 г. продолжалъ до отъѣзда въ Вѣну, въ январѣ 1896 г., жить около Итальянскаго бульвара, въ Rue Lepelletier, въ Hôtel Victoria. Домъ этотъ принадлежалъ Эмилю Жирардену, о которомъ я еще поговорю такъ же, какъ и объ авторѣ красныхъ книжечекъ, сдѣлавшихся самой главной оппозиціошюй забавой Франции и всей Европы.

Съ весны 1869 г., когда Гамбетта уже выдвинулся, а Рошфоръ достигъ самой большой своей популярности, броженіе проявлялось въ частныхъ вспышкахъ и въ манифестацияхъ молодежи Латинскаго квартала и на разныхъ терпимыхъ полиціей сборищахъ и митингахъ вплоть до болѣе внушительныхъ уличныхъ волненій, вызванныхъ убійствомъ Виктора Нуара двоюроднымъ братомъ императора. Я хорошо помню этотъ день. Тамъ, на верхахъ Парижа, въ Батиньолѣ, около дома, откуда вынесли гробъ, гдѣ лежалъ Викторъ Нуаръ, дѣло смахивало на начало если не возстанія, то серьезной манифестаціи. И военныя приготовленія были внушительны; по до настоящей схватки не дошло и никто и не подумалъ о барри кадахъ. Дальновидные политики могли только отмѣтить, что пуля, поразившая Виктора Нуара, придется солоно автору переворота 2-го декабря. Но тенсрь можно прямо сказать что ни Наполеонъ III-й, ни его ближайшие сверстники не были ни малѣйшимъ образомъ виноваты въ умышленномъ или нечаянномъ убійствѣ, совершенномъ членом императорской фамилии. Да и самая личность этого молодого журналиста была совершенно ординарная. Громадная толпа, пришедшая хоронить его осталась безъ вожака, и Рошфоръ, бывшій въ то время ея кумиромъ, оказался неспособнымъ на роль трибуна и руководителя революціонныхъ схватокъ.

Еслибъ послѣ истории Виктора Нуара въ Парижѣ происходило дѣйствительно что-нибудь серьезное, грозящее скорымъ паденіемъ Имперіи, то никто изъ насъ исполнявшихъ обязанности корреспондентовъ, не рѣшился бы уѣхать изъ него; а къ концу января я переѣхалъ въ Вену, не видя никакой особенной надобности быть на своемъ парижскомъ посту.

Словомъ при возбудимости парижской массы, всякий coup d’état возможенъ и въ ту, и въ другую сторону, но организованныхъ подготовленій, позволявшихъ предчувствовать, что не нынче-завтра произойдетъ настоящая революція — пойдетъ ли она съ улицы или изъ оппозиціи законодательнаго собранія — не было замѣтно и въ дѣйствительности не существовало. Переворотъ 4-го сентября показалъ это прекрасно. Имперія пала при капитуляціи Седана и бонапартовское большинство палаты оказалось безсильнымъ противъ толпы въ тысячу человѣкъ, ворвавшейся въ зданіе законодательнаго корпуса.

Другое дѣло — обаяніе императорской власти, отношеніе къ личности и престижу Наполеона и его жены… По этой части, какъ разъ въ зиму 69–70 г., можно было и каждому изъ насъ замѣтить очень характерные признаки. Такъ напр., я лично был свидѣтелемъ того, как даже индифферентная публика театральныхъ залъ стала заявлять свои вѣрноподданническія чувства. Шло первое представленіе одной пьесы, написанной какимъ-то неизвѣстнымъ авторомъ въ сотрудничествѣ съ Дюма-сыномъ. Я получилъ билетъ отъ Дюма и нашелъ въ Gymnase, гдѣ шла пьеса (она называлась «Le filleul de Pompignac»), довольно блестящий партеръ и въ балконѣ много нарядныхъ дамъ. Ожидали пріѣзда императорской четы. Какъ только показалась фигура Наполеона III-го, во фракѣ и въ бѣломъ галстухѣ — въ глубинѣ партера, переодѣтые агенты вмѣстѣ съ клакерами захлопали и закричали: «L'empereur! L'empereur!» что мнѣ, какъ иностранцу, показалось тогда довольно таки неуместнымъ и слишкомъ уже подстроеннымъ. Но публика сначала не протестовала. Вслѣдъ за императоромъ, спустя несколько секундъ къ барьеру ложи приблизилась императрица, очень нарядная, и только что стала расправлять свое платье, чтобы удобнѣе усѣсться, какъ раздалось шиканье; а сверху даже свистки, весьма энергическіе. И остальная публика не возмутилась, и даже клакеры съ переодѣтыми агентами смутились.

Это было менѣе чѣмъ за годъ до катастрофы Седана.

Въ пятилѣтній періодъ отъ перваго приезда моего въ Парижъ до событій 1870 г., внутренняя политика Франціи, кромѣ тѣхъ движений о какихъ я говорилъ по поводу Гамбетты и Наке — сосредоточивалась въ палатѣ или, какъ тогда называли ee офиціально, «Законодательномъ корпусѣ». Положеніе было совершенно ясное; съ одной стороны цезаризмъ, уже чувствовавшій нѣкоторое колебаніе почвы подъ собою, съ учрежденіями двойственнаго характера, съ представительствомъ, попадавшимъ въ палату подъ давленіемъ администраціи; а съ другой — маленькая кучка оппозиціонныхъ депутатовъ, гдѣ были и республиканцы, и конституціоналисты и легитимисты.

Въ революционныхъ кружкахъ презрительная ненависть къ Наполеону III-му и тогда еще давала камертонъ. Его иначе не звали и въ Латинской странѣ какъ «Badinguet».Teпepь это прозвище совсѣмъ почти позабыто, и я не думаю, что очень многіе изъ моихъ читателей знаютъ — что такое оно обозначаетъ. Когда Наполеонъ III бѣжалъ изъ крѣпости Гамъ, где содержался за попытку возстанія при Людовикѣ-Филиппѣ, то онъ одѣлся однимъ изъ увріеровъ, работавшихъ въ крѣпости; и фамилія этого увріера была Бадэніё. Съ тѣхъ поръ прозвище ето осталось за творцомъ переворота 2-го декабря и въ особенности было въ ходу въ шестидесятыхъ годахъ. За него уже тогда никто не преслѣдовалъ и въ нѣкоторыхъ кафе праваго и лѣваго берега — императора иначе никто и не называлъ.

Въ самое послѣднее время на нашихъ глазахъ произошелъ крутой поворотъ въ отношеніяхъ французской интеллигенціи къ личности Наполеона І-го. Теперь это — модное лицо, его изучаютъ во всѣхъ направленіяхъ и смыслахъ, и преобладающая нота — зпачнтелыная доля сочувствія, желаніе оправдать его и обѣлить. Какъ военный гений, онъ опять признается безусловно своими новѣйшими біографами; а въ шестидесятыхъ годахъ, въ революціонныхъ кружкахъ, не говоря уже о легитимистахъ и орлеанистахъ, и личность его считали чудовищной по своему себялюбію и патологическому тщеславію, и военную даровитость сильно оспаривали. Стоитъ только мнѣ припомнить — въ какомъ духѣ обработано и то и другое въ извѣстной книгѣ Ланфре, которой въ тѣ года сочувствовали всѣ, кто былъ ненавистникомъ бонапартова режима. Даже такой спокойный, уравновѣшенный старикъ, какъ Литтре, бывало, на вечерахъ въ редакціи «Philosophie positive» никогда не могъ спокойно говорить о Наполеоне І-омъ, котораго онъ еще видалъ ребенкомъ. Онъ считалъ его изумительно одареннымъ, какъ энергическаго администратора, и по этой части имѣлъ очень точныя свѣдѣнія изъ первыхъ рукъ, потому что одно время состоялъ секретаремъ у бывшаго министра Наполеона I. Но Литтре с особеннымъ удовольствием любил приводить факты, показывавшіе какъ этотъ человѣкъ былъ чудовищно бездушенъ, до какой степени онъ держался за собственную кожу, и готовъ былъ пожертвовать рѣшительно всѣмъ въ интересахъ своей неприкосновенности и своихъ безумно честолюбивыхъ замысловъ. Между прочимъ, Литтре приводилъ такую подробность изъ похода въ Россію. Когда началось бѣгство арміи и Наполеонъ самъ задумалъ «утекать», то онъ для своего конвоя, въ страшный тридцатиградусный морозъ, потребовалъ отъ Мюрата эскадронъ неаполитанскихъ гусаръ. Изъ этого эскадрона двѣ трети итальянцевъ дорогой померзли, что он очень хорошо могъ предвидѣть, и зналъ при этомъ, что прямой опасности быть захваченнымъ не предстояло. Литтре былъ одинъ изъ тѣхъ, кто весьма серьезно оспаривалъ военный геній Наполеона и готовъ былъ доказывать, что, въ сущности, очень многіе его били, и въ окончательной побѣдѣ Веллингтона нѣтъ ничего изумительнаго. Въ настоящую минуту все это измѣнилось. He только дядя окруженъ новымъ ореоломъ, но и на племянника стали смотрѣть, въ политической литературѣ Франціи, по другому. Вторая имперія: это уже для молодыхъ поколѣній — достояніе исторіи. Война и все то, что слѣдовало за нею — принесла съ собою слишкомъ много всякихъ ударовъ и поразительныхъ сюрпризовъ, чтобы можно было до сихъ поръ сохранить прежній взглядъ на Наполеона III. He одни умѣренные либералы и соціалисты — и сторонники якобинскихъ идей могутъ весьма и весьма находить въ Наполеонѣ ІII-мъ, какъ представителѣ извѣстной государственной системы, предметъ серьезнаго и даже сочувственнаго изученія.

И опять мнѣ припоминается любимая фраза старика Литтре, когда онъ, бывало, разговорится о тогдашнемъ императорѣ:

— Il а des préjugés liberaux.

Къ такой формулѣ можно было прибавить, что у него были несомнѣнно и всякаго рода другія мечтанія. Нельзя объяснять все, что онъ хотѣлъ сдѣлать, напр., для рабочаго класса, одними династическими разсчетами. Он и въ молодости былъ склоненъ припускать себя къ самымъ «проклятымъ» вопросамъ европейскаго человѣчества. He надо забывать, что онъ — авторь книжечки подъ заглавіемъ: «L’ extinction du paupérisme». И его внѣшняя политика, помимо династическихъ замысловъ, была, безъ сомнѣнія, по сердцу двумъ третямъ тогдашнихъ французовъ — принцинъ национальностей, который у него уживался съ наполеоновской программой округленія Франціи вплоть до праваго берега Рейна, стало-быть, съ урѣзкою отъ Германіи нѣсколькихъ коренныхъ нѣмецкихъ провинцій. Развѣ такой типическій журналистъ конца имперіи, какъ Эмиль Жирарденъ — не былъ глашатаемъ самаго коренного французскаго шовинизма въ своихъ статьяхъ газеты «Liberte», гдѣ онъ доказывалъ необходимость для Франціи заручиться «правымъ берегомъ Рейна»? А Жирардена нельзя было считать прямымъ клевретомъ бонапартизма; онъ игралъ въ извѣстнаго рода оппозицию; но онъ очень хорошо зналъ, что масса сочувствуетъ ему и откликается, прежде всего, на престижъ славы Франціи, а потомъ уже на возстановленіе большей свободы внутри империи.

И тогда, въ послѣдніе годы имперіи, мнѣ приводилось участвовать въ разговорахъ, гдѣ личность Наполеона III, и въ очень передовыхъ кружкахъ, не была уже предметомъ однихъ ругательныхъ выходокъ. Многіе и изъ республиканцевъ знали, что онъ, по натурѣ, благороднѣе своего антуража, склоненъ къ реформамъ на пользу трудового класса, щедръ, лично на себя тратитъ не много, серьезно занимается дѣлами и, подчиняясь довольно часто вліянію своей клерикалки-жены, продолжаетъ, въ сущности, быть свободнымъ мыслителемъ. Но и въ интимной жизни Наполеонъ III высказывался рѣдко, а больше молчалъ и безпретанно курилъ папиросы, оставаясь вѣрнымъ тому типу, какой его мать давнымъ давно опредѣлила, называя своего сына: «mon doux reveur». За нѣсколько лѣтъ до войны, Наполеонъ III сталъ часто хворать хронической болѣзнью, которая и ускорила его смерть въ изгнании. Альковными его похожденіями Парижъ занимался уже гораздо меньше и къ эпохѣ всемирной выставки 67 г. у него, кажется, и не было никакой постоянной внѣбрачной связи. Успѣли пріѣсться парижанамъ и выходки оппозиціонной прессы противъ Наполеона III — писателя, по поводу его Исторіи Юлія Цезаря. Эта императорская затѣя имѣла, въ сущности, хорошія послѣдствія, потому что главнымъ сотрудникомъ Наполеона III-го очутился болѣе серьезный учёный Дюрюи и попалъ въ министры народнаго просвѣщенія, гдѣ онъ, по тогдашнему времени, явился реформаторомъ. Ему принадлежит иниціатива въ дѣлѣ открытія женскихь курсовъ съ программою нашихъ гимназій, и съ этого времени вопросъ о женскихъ лицеяхъ былъ въ принципѣ рѣшенъ, а впослѣдствіи, при третьей республикѣ, и перешелъ въ дѣйствительность, чѣмъ Франція опередила если не Россію, то Германію и Англію.

Молчаливый у себя въ кабинетѣ и въ салонахъ Тюильри, Фонтенбло и Сенъ-Клу — Наполеонъ любилъ пускать политическія ракеты въ видѣ рѣчей; но онъ не былъ ораторомъ, рѣчь свою онъ предварительно писалъ и заучивалъ. Одну изъ нихъ я имѣлъ случай очень отчетливо слышать на торжествѣ во «Дворцѣ Промышленности» лѣтомъ 1867 г., когда обаяние второй империи дѣйствительно казалось неоспоримым, когда и всѣ вѣнценосцы Европы сидѣли въ императорской ложѣ, вплоть до султана Абдулъ-Азиза. Наполеонъ III говорилъ безъ иностраннаго акцента, но и не такъ; какъ говорятъ парижане высокимъ и вмѣстѣ съ тѣмъ нѣсколько глуховатымъ голосомъ — «деревяннымъ», какъ называли его враги. Свою небольшую, но плечистую фигуру держалъ онъ прямо и лицо почти постоянно было безъ выражения въ глазахъ. Легендарная бородка и усы вытянутые въ ниточки — такъ и остались эмблемами цезаризма второй империи.

За то главный борецъ за принцип империи — государственный министрь Руэръ — обладалъ настоящимъ темпераментомъ трибуна, постоянно импровизировалъ и способенъ былъ выдерживать самыя сильные схватки оставаясь все такимъ же резким, часто гнѣвнымъ, словообильнымъ и богатымъ жестикуляціей. Зола, въ своемъ романѣ «Son excellence Eugène Rougon», быть можетъ, взялъ его моделью своего героя. Руэръ оказался-бы, пожалуй, и ограниченнѣе по умственному складу; за то — крупнѣе или, лучше сказать, грузнѣе, съ гораздо большей тратой своего усердія и рессурсовъ упорнаго темперамента. И типомъ, и происхожденіемъ онъ не былъ настоящимъ южаниномъ, какъ большинство героевъ Зола, а скорѣе смахивалъ на упорнаго неутомимаго овернца; большой, ширококостный, немного обрюзглый, съ благообразнымъ лицомъ и вульгарной фигурой.

Сколько разъ въ Палатѣ мнѣ приходилось слышать раскаты этого министерскаго краснорѣчія, имѣвшаго зачастую очень мало парламентской отдѣлки. Въ Палатѣ онъ себя держалъ, какъ властный управитель, знающій, что онъ пользуется безусловнымъ довѣріемъ барина и не видитъ надобности церемониться съ тѣми, кто осмѣливается поднимать голову. Онъ обыкновенно надѣвалъ ермолку изъ чернаго бархата и носилъ совсѣмъ не модный просторный сюртукъ, говорилъ и съ мѣста, и съ трибуны, и любимымъ его жестомъ, когда онъ разгорячится, было — тыкать кулаками обѣихъ рукъ по воздуху, по направленію, разумѣется, къ скамьѣ оппозиціи, т. е. справа влѣво отъ оратора. Этотъ провинціальный адвокатъ своимъ голосом, тономъ и манерами особенно ярко оттѣнялъ джентльменство и дипломатическую сдержанность всѣхъ трехъ президентовъ Палаты, перебывавшихъ на моихъ глазахъ, во вторую половину шестидесятыхъ годовъ: герцога Морни съ своимъ лысымъ черепомъ и явственнымъ сходствомъ съ незаконнымъ братомъ своимъ, Наполеономъ ІІІ-мъ; графа Валевскаго, съ благообразнымъ типомъ полуфранцуза-полуполяка и старичка Шнейдеръ, хотя и не аристократа по происхожденію, но усвоившаго себѣ типическій обликъ министра или сенатора того времени.

Изъ всей стаи депутатов, добровольно лакействовавшихъ передъ властью, самыми ненавистными для тогдашней либеральной и республиканской Францiи были одинъ послѣ другого: Гранье изъ Кассаньяка, про котораго никто тогда не говорилъ иначе, какъ съ презрѣниемъ, и его сынъ Поль Кассаньякъ, сдѣлавшійся рыцаремъ императрицы Евгенiи, и съ тѣхъ поръ игравшій роль матадора императрицы. Отецъ къ тому времени умеръ, а сынъ съ каждымъ годомъ дѣлался все нахальнѣе въ печати и на засѣданіяхъ Палаты вплоть до послѣдняго времени. Его вызывали безъ счета разъ на дуэль и никому не удалось не только убить его, но и порядочно ранить. И въ самый первый разъ, въ моей жизни мнѣ на него указали въ залѣ одного изъ учителей фехтованья. У него была тогда наружность смуглаго русскаго доѣзжачаго или псаря. Кровь островитянина (онъ былъ креолъ) помогла этому безшабашному борзописцу занять какое-то особое положеніе въ журнализмѣ и Палатѣ, гдѣ онъ всегда говорилъ съ замедленной, аффектированной дикціей и только въ дерзкихъ возгласахъ, которыми перебивалъ ораторовъ и членовъ министерства, кичился своимъ темпераментомъ креола.

Вотъ такіе матадоры тогдашняго бонапартизма поднимали еще выше роль и значеніе парламентской оппозиціи. До выбора Гамбетты въ депутаты, первая ораторская сила былъ Жюль Фавръ, а душой и настоящимъ вожакомъ считался старикъ Тьеръ. Портреты Жюля Фавра, какіе доходили до русской публики и до войны, и послѣ падения Империи, (тогда онъ попалъ въ министры иностранныхъ дѣлъ и принужденъ былъ пройти черезъ униженіе предварительнаго договора, заключеннаго съ Бисмаркомъ) вѣрно передавали его характерный обликъ. Онъ — и во второй половинѣ шестидесятыхъ годовъ— былъ уже сѣдой, съ верхней пробритой губой и ожерельемъ бороды на американскій ладъ, съ густой шевелюрой, съ язвительно-горькой усмѣшкой крупнаго рта и проницательнымъ взглядомъ изъ-подъ нѣсколько нависшихъ бровей. Тогда считалось признанным фактомъ, что съ Жюлемъ Фавромъ никто изъ адвокатовъ и ораторовъ политической: трибуны не могъ соперничать по общему тону его рѣчей и ихъ изящной отдѣлкѣ. Тогда въ Латинскомъ кварталѣ любили разсказывать что Фавръ, будучи студентомъ, запирался у себя, по цѣлымъ часам, и задавалъ себѣ упражнение состоявшее въ томъ, что онъ каждую фразу мѣнялъ на всевозможные лады, чтобы достигнуть высшаго діалектическаго искусства. Но и въ Палатѣ, и на политическихъ процессахь, онъ бралъ не однимъ этимъ академизмомъ, а, главнымъ образомъ, уничтожающими акцептами, съ которыми онъ обращался къ представителямъ офиціальной власти. Безпрестанно приглашали его защищать по политическимъ процессамъ, и крупнымъ, и мелкимъ. Какъ защитникъ Орсини, онъ занималъ, по этой части, совершенно исключительное положеніе, и надо было слышать какимъ тономъ онъ уничтожалъ прокуроровъ, въ особенности въ засѣданіяхъ суда «исправительной полиціи», гдѣ тогда происходили политическіе процессы. Въ произнесеніи одного только официального титула своего противника, «Monsieur l'avocat général» или «Monsieur le procureur imperial» — Жюль Фавръ вливалъ капли яда, заставлявшія членовъ императорской прокуратуры выходить изъ себя и бросаться въ схватку съ пѣной у рта.

Но въ последніе два года второй имперіи самыя сильные орудія наводилъ на правительство Тьеръ. Никто больше его не былъ у себя дома въ области финансовъ и администраціи, никто такъ же хорошо не былъ знакомъ и съ вопросами внѣшней политики. Лѣтами онъ былъ старше Фавра, но выносливость его на трибуне поражала и въ то время. Этотъ маленькаго роста старичокъ, съ наружностью какой-то птицы въ очкахъ, въ традиціонномъ темнокоричневомъ сюртуке, говорилъ жидкнмъ и нѣсколько крикливымъ, по просту говоря, бабьимъ голосомъ, часто простуженнымъ, необыкновенно быстро, такъ что число словъ, какое онъ способенъ былъ выбросить въ одну минуту — получило лагендарную известность. И жесты его не имѣли въ себе ничего внушительнаго. И съ такой-то быстротой дикціи Тьеру, на нашихъ глазахъ, приводилось иногда произносить речи, длившіяся более часа, а одна, кажется, два слишкомъ часа и полна была цифръ и самыхъ сложныхъ фактическихъ данныхъ. Разсказывали тогда, что Тьеръ всегда пишетъ свои речи, но если это и такъ то нельзя было не изумляться его памяти, потому что онъ говорилъ, а не считывалъ съ листа, постоянно ускоряя темпъ речи, и въ ответахъ и возраженіяхъ сильно горячась. Но горячился онъ, какъ истый южанинъ, въ тоне и жестахъ, a внутренно постоянно велъ свою линию и ни на шагъ не отступалъ отъ системы нападенія или защиты.

До сихъ поръ у меня въ ушахъ, когда я вспомню одно бурное засѣданіе законодательнаго корпуса — взвизгивающія интонаціи Тьера, который послѣ какихъ-то хитросплетеній главнаго бойца имперіи, вызывающе повторялъ въ. началѣ каждаго періода:

— Je défie monsieur le ministre do l' état!..

Онъ говорилъ все это съ места, какъ бы поднимался на цыпочки и съ задоромъ наклоняясь черезъ пюпитръ по тому направленію, гдѣ на министерской скамьѣ сидѣлъ Руэръ съ товарищами.

Изъ другихъ членовъ оппозиціи Жюль-Симонъ имѣлъ свою область, говорилъ складно, съ нѣсколько искусственнымъ огонькомъ; въ немъ чувствовался бывшій профессоръ философіи, способный однако же наносить весьма чувствительные удары ненавистному режиму. Онъ считался тогда такимъ же искреннимъ сторонникомъ республиканскихъ идей, какъ и Жюль Фавръ, и, конечно, никто изъ насъ не могъ предвидѣть, что послѣ войны и Коммуны этотъ самый Жюль-Симонъ будетъ казаться почти ренегатомъ, состоя слишкомъ долго въ звании перваго министра маршала Макъ-Магона. Но и тогда его считали уже нѣсколько слащавымъ и сентиментальнымъ, и я помню то засѣданіе, гдѣ его товарищъ по оппозиціи— Пикаръ, видя, что Жюль-Симонъ поднялся съ мѣста и отправляется па трибуну говорилъ сидевшимъ съ нимъ на одной скамейкѣ:

— Voila Jules qui ѵа verser un pleur!

Самъ Пикаръ былъ болыпе застрельщиком, съ приемами бойкаго адвоката, съ пухлой, веселой фигурой нѣсколько провинциального стряпчаго, хотя, кажется, родился и воспитался въ Парижѣ А на Гарнье-Пажеса, съ его наружностью учитедя и сѣдыми завитушками за ушами, смотрели и тогда больше какъ на реликвію 1848 г., чѣмъ какъ на настоящую силу оппозиціи. Гораздо большимъ обаяниемъ пользовался старикъ Беррье, даже и въ радикальныхъ кружкахъ, несмотря на то, что былъ легитимистъ, но легитимистъ съ нѣкоторымъ либеральнымъ пошибомъ. Знатоки краснорѣчія находили, что Беррье — великій ораторъ, способный на высшее одушевленіе витіи. Мнѣ лично случилось слышать его только одинъ разъ. Прежде всего, онъ подкупалъ своей крупной фигурой и головой старика съ бурбонскимъ профилемъ; въ тонѣ и самомъ звукѣ голоса было много благородства и сознанія собственной силы. Такіе ораторы болѣе родятся, чѣмъ воспитываютъ себя, Беррье былъ по профессіи адвокатъ, но въ немъ вы слышали всего больше трибуна, защитника принциповъ, дорогихъ ему и его единомышленникамъ.

И вотъ эта кучка оппозиціонныхъ депутатовъ, вплоть до самой войны, упражнялась ежедневно въ схваткахъ съ защитниками и слугами второй Имперіи. И она же, въ лицѣ Тьера, такъ убѣжденно и такъ пророчески воздерживала страну отъ столкновенія съ Германіей. Въ этомъ ея великая заслуга, доказательство истинной любви къ отечеству, которая позволяла тому же Тьеру, не дѣлаясь ренегатомъ, принять на себя обязанности главы республики и въ два-три года освободить территорію отъ непріятельскаго захвата.

Но члены оппозиціи представляли тогда не то, что въ одной палате, но и во всей Франции, крошечное меньшинство. Этого не слѣдуетъ забывать. Еслибъ было иначе, развѣ Парижъ, въ цѣломъ, такъ безумно отдался бы взрыву шовинистской горячки, которая заставляла толпы увріеровъ, буржуа и всякаго люда кричать: «à Berlin?!» И самые закорузлые бонапартисты, которые въ тотъ день когда объявлена была война, поддерживали правительство, могли съ такимъ же правомъ сказать, что Франция за нихъ, т. е. та Францiя, которая готова была очертя голову броситься въ схватку съ нѣмцами, все изъ того же вѣковѣчнаго задора, которымъ еще галлы временъ Тацита всегда и вездѣ отличались.

Да и въ самой кучкѣ оппозиціонныхъ депутатовъ произошелъ расколъ. Одинъ изъ пылкихъ республиканцевъ 48-го г., который дѣйствовалъ рука въ руку съ Жюлемъ Фавромъ, а потомъ былъ въ палатѣ ораторомъ, особенно непріятнымъ правительству Наполеона III— Эмиль Оливье не устоялъ, поддался, искренно или нѣтъ, заигрываньямъ власти можетъ-быть повѣрилъ дѣйствительно тому что Наполеонъ III подъ конецъ своего царствованія, честно вступилъ на путь либеральныхъ реформъ. И этотъ самый Эмиль Оливье — еше вчера товарищъ и сверстникъ членовъ оппозиции — взялъ на себя страшную отвѣтственность, какъ глава кабинета, и долженъ былъ защищаться отъ пророческихъ увѣщаній и угрозъ Тьера, увлеченный шовинизмомъ, какъ первый попавшійся буржуа улицы Монмартръ или любой префектъ, получившій инструкцію отъ министра внутреннихъ дѣлъ.

По неволѣ признаешь, что Наполеонъ III (какъ бы онъ ни былъ преступенъ въ глазахъ республиканцевъ за свой государственный переворотъ), является, въ нашихъ глазахъ, скорѣе символомъ всѣхъ тѣхъ элементовъ французской націи, которые еще долго будутъ вовлекать эту страну въ роковыя ошибки и по внутренней, и по внѣшней политикѣ.

Съ февраля 1870 г. до мая я прожилъ въ Вѣнѣ, а на май и іюнь уѣхалъ въ Берлинъ, къ которому, въ эту поѣздку, имѣлъ случай гораздо больше присмотреться, чемъ въ прежніе проезды; ходилъ въ Палату, знакомился съ нѣкоторыми кружками тогдашнихъ радикаловъ, гдѣ находилъ большія симпатіи къ революціонной Франціи, посѣщалъ не рѣдко лекціи берлинскаго университета, въ томъ числѣ лекціи Момзена и Гнейста по государственному праву Англіи; прислушивался и къ тому, чѣмъ тогда Пруссия жила по внутреннему политическому движенію. И, повторяю, никто тогда, ни въ прессе, ни въ разныхъ кружкахъ и обществахъ, не говорилъ о близости войны. Побѣда при Садовой не сдѣлала еще берлинское населеніе ультрапатиотическимъ, какъ это мы видѣли послѣ войны 1870—71 гг. Напротивъ, разные оттѣнки оппозиціоннаго духа чувствовались вездѣ—и въ Палатѣ и въ газетахъ, и среди учащейся университетской молодежи. Передъ Бисмаркомъ никто не преклонялся, кромѣ партіи юнкеровъ и нѣкоторыхъ националъ-лібералов. Такъ подошло время къ июлю, и въ газетахъ еще не всплывалъ инцидентъ по вопросу кандидатуры на испанский престолъ. По совѣту одной изъ тогдашнихъ медицинскихъ знаменитостей Берлина, я уѣхалъ въ Киссингенъ. Мое леченіе было прервано грозой разразившейся внезапно надъ Европой. Всѣми нами — и немцами, и приезжими иностранцами, и въ томъ числѣ русскими — овладѣло законное безпокойство. Помню, на другой день после объявлення войны, нашъ рубль, стоявшій довольно высоко, потерялъ всякую цѣнность и мѣнялы ничего не хотѣли давать за сторублёвые бумажки. Редакція тогдашнихъ «Петербургскихъ Вѣдомсттей» депешей убѣдительно просила меня оказать ей услугу — быть коррсспондентомъ и отправиться сейчасъ же въ тѣ мѣстности, гдѣ должны были произойти первыя военныя дѣйствія. Хотя я, какъ разъ передъ тѣмъ началъ большой романъ по предложенію покойнаго Н. А. Некрасова (это были «Солидныя добродетели»), ио такъ какъ я уже третій годъ состоялъ сотрудникомъ газеты, то я и не счелъ возможнымъ отказать редакціи и отправился па Мюнхенъ въ сторону Рейна, думая первоначально попасть въ одинъ изъ штабовъ нѣмецкихъ армій, что, однако, мнѣ не удалось сдѣлать, потому что нѣмцы относились къ корреспондентамъ чрезвычайно подозрительно. И на первыхъ же порахъ я долженъ былъ пройти черезъ цѣлый рядъ всякихъ досмотровъ и допросовъ, такъ что принужденъ былъ дѣйствовать на свой страхъ, не прибѣгая къ поддержкѣ и покровительству нѣмецкихъ властей.

Съ первыхъ чиселъ августа вплоть до ноября, я ѣздилъ по мѣстностямъ, захваченнымъ войной, и здѣсь не буду даже и кратко перебирать всего тото, что я видѣлъ, слышалъ и пережилъ, какъ русскій, сочувственно относившійся не къ бонапартову режиму, а къ французскому народу, особенно послѣ того, какъ вражда нѣмецкой нации показала себя такой безпощадной и хищной и продолжала добивать уже не вторую имперію, а Францію. Къ ноябрю я попалъ на юго-востокъ Франціи, гдѣ еще французскія войска держались съ честью, и весьма вѣроятно, что я оставался бы на своемъ посту, вплоть до снятія осады съ Парижа, и заключенія мира, еслибъ я не увидалъ, къ моему крайнему огорченію, что взгляды и симпатии редакции успѣли, тѣмъ временемъ, измѣниться, и даже и она стала сомнѣваться въ достоверности фактовъ, приводимыхъ мною. Такъ напр., я въ одной изъ корреснонденцій описалъ подробно — какъ крѣпость, цитадель и улицы Страсбурга пострадали отъ нѣмецкой осады. Я останавливался въ «Hôtel de Paris» — самой большой гостиницѣ гдѣ бельэтажъ занималъ уже немецкій генералъ губернаторъ. Дошло до того, что въ самой газетѣ тотъ сотрудникъ, которому поручено было вести отдѣлъ отголосковъ войны — сталъ со мною препираться, въ своемъ отдѣлѣ. Я жилъ въ верхнемъ этажѣ и мой гарсонъ повелъ меня показывать всѣ дыры въ стѣнахъ и въ потолкахъ, пробитыя бомбами и гранатами нѣмцевъ. И что же вышло? Черезъ мѣсяцъ и болѣе, въ номерѣ «Петербургскихъ Вѣдомостей», ждавшемъ меня гдѣ то на дорогѣ, я нашелъ въ рубрикѣ отголосковъ войны цѣлую выходку, направленную на мой разсказъ и вызванную тѣмъ, что содержатель отеля въ Страсбургѣ прислалъ въ редакцію письмо гдѣ увѣрялъ, что я не могъ находить слѣдовъ бомбардированія въ верхнемъ этажѣ его гостиницы. Въ такихъ условихъ я не счелъ нужнымъ продолжать свое сотрудничество, о чемъ своевременно извѣстилъ редакцію. Вдобавокъ, я былъ весьма утомлен постоянными переѣздами, нѣсколько разъ простуживался и схватилъ острый ревматизмъ въ ногахъ послѣ страшнаго ненастья и ходьбы по непролазной грязи подъ Мецомъ. Я присутствовалъ и при печальномъ зрѣлищѣ выступленія французской гвардіи, о чемъ тогда подробно разсказывалъ читателямъ «Петербургскихъ Вѣдомостей».

Чѣмь дольше затягивалась война, тѣмъ жутче делалось тому, кто имѣлъ возможность видѣть, что происходило не на однихъ поляхъ битвы, а повсюду во Франции. Седанский погромъ сразу показалъ каковъ былъ дух армии и въ романѣ Зола «Débâcle», который вызвалъ столько негодующихъ протестовъ — въ общемъ, не было преувеличения. Я попалъ въ мѣстность, гдѣ стоитъ Седанъ, вскорѣ послѣ капитуляции, и хорошо помню разсказы не бельгийцев, не нѣмцевъ, а самих французовъ, жителей Седана. Всѣ въ голосъ говорили о полной деморализации. И тогда уже не трудно было предвидѣть — какой будетъ исходъ войны, особенно послѣ парижскихъ событий. И офицеры-бѣглецы, какихъ я впервые увидалъ въ Брюсселѣ, куда пріѣхалъ передъ самой Седанской катастрофой — не вызывали большого сочувствія. Въ Брюсселѣ нашел я и Рошфора, который все еще писалъ свои красныя книжечки, хотя, въ ту минуту, не было уже никакой надобности. Черезъ нѣсколько дней этотъ памфлетистъ попалъ въ члены временнаго правительства и парижский народъ встрѣтилъ его какъ тріумфатора. Ho мнѣ лично онъ и тогда показался только памфлетистомъ, безъ всякой серьезной подкладки, со всѣми коренными свойствами парижскаго булъвардъе, съ закоренѣлой безшабашной привычкой опрокидываться на все то, что, въ данную минуту, попадалось подъ его перо. Скажу откровенно, что и дальнейшая его судьба, ссылка, бѣгство, роль обличителя цѣлаго ряда правительствъ третьей республики вплоть до самаго послѣдняго времени — все это, въ сущности, весьма низменнаго свойства. Въ зиму 1896 года я часто встрѣчалъ его въ Ниццѣ и особенно въ Монте-Карло. Рулетка ежедневно привлекала его; и вотъ тутъ у зеленаго стола вы видѣли настоящаго Рошфора — вивера, игрока, охотника до брикъ-а-брика, умеющего ежедневными статейками въ сто строкъ, прошпигованными все тѣмъ же довольно-таки надоевшимъ ругательнымъ остроумиемъ, зарабатывать сотню тысячъ франковъ въ годъ.

Послѣ взятія Меца, я хотѣлъ пробраться въ Туръ, куда уже перелетѣлъ въ шарѣ Гамбетта. Надо было дѣлать огромный крюкъ и пробираться по сѣверной и сѣверо-западной Франціи; a пруссаки все наступали и наступали. Въ Нормандии окна станціонныхъ домовъ были уже заложены кирпичами и вездѣ вы находили признаки неурядицы: кое-какъ сколоченные батальоны новобранцевъ, офицеры, похожіе на переодѣтыхъ наѣздниковъ изъ цирка, суетня… И съ каждымъ днемъ все хуже и хуже.

Дни, проведенные мною въ Турѣ, я описывалъ, какь и все остальное, въ моихъ корреспонденціяхъ. Гамбетту мнѣ не удалось видѣть; онъ былъ въ постоянныхъ разъѣздахъ, и какъ министръ внутреннихъ дѣлъ, и какъ военный министръ. Мы встрѣтились съ Накё въ залахъ префектуры, гдѣ помещалось тогдашнее центральное правительство Францiи. Курьезно было для меня узнать въ личномъ секретарѣ Гамбетты того самого студента „Pipe en bois“, который прославился брошюрой послѣ скандала на первомъ представлении пьесы братьевъ Гонкуръ «Henriette Maréchal». Его наружность, костюмъ, тонъ — все это было какъ нельзя болѣе характерно, увы! не въ положительномъ, а въ отрицательномъ смысле. Съ такимъ народамъ нельзя было далеко уйти. Туръ превратился въ какую-то ярмарку куда стремился разный людъ, чтобы поживиться— кто мѣстечкомъ, кто чиномъ, кто выгоднымъ подрядомъ. И нигдѣ вы не чувствовали того „подъема духа", какой желали бы найти въ подобные критическіе моменты. И въ пріемной тогдашняго диктатора Франціи, и за табльдотами, и въ кафе, и на улицѣ—вы находили все ту же Францію второй имперіи… Хозяйничали новоявленные республиканцы, но фонъ оставался тотъ же; и вамъ дѣлалось очень жутко. He будучи пророкомъ вы могли предвидѣть печальный исходъ отъ всѣхъ тѣхъ усилій, какіе Гамбетта и его генералы дѣлали вплоть до конца войны.

Прошло больше полугода. Сдался Парижъ, вспыхнула Коммуна, кровавымъ заревомъ освѣтились ужасы междуусобныхъ схватокъ, гдѣ съ обѣихъ сторонъ было выказано столько бесчеловечной жестокости. Въ репрессаліяхъ Версальскаго правительства сказались самыя антипатичныя черты кельтической расы. Стоитъ только припомнить и разстрѣливаніе заложниковъ, и массовыя бойни военноплѣнныхъ коммунаровъ, которыми проявилъ себя долго еще здравствовавшій генералъ Галиффе. Всему этому мы были заочными свидетелями… Я въ это время былъ уже въ Петербургѣ и опять сталъ работать въ «Петербургскихъ Вѣдомостяхъ». И когда разразилась революція 18-го марта 1871 г. — всѣ были у насъ изумлены такимъ поворотомъ событій и съ недоумением спрашивали: что это за «центральный комитетъ національной гвардіи», что за люди, попавшіе во власть и въ представители парижской Коммуны? С такими вопросами часто обращались и ко мнѣ.

Осады Парижа я лично не продѣлалъ; поэтому и не могъ доподлинно знать: какъ сложился такъ называемый Центральный комитетъ національной гвардіи и подготовлен была революціонная организація Коммуны. Но до войны и послѣ паденія Коммуны мнѣ случалось встрѣчаться съ ея представителями. Я уже разсказывалъ какъ черезъ Наке познакомился, въ концѣ второй империи, съ старикомъ Делеклюзомъ, который въ минуты агоніи Коммуны, когда уже версальскія войска проникали въ ограду Парижа, игралъ роль диктатора. Въ его лицѣ побѣдила партия фанатическихъ якобинцевъ. Думаю, что Делеклюзъ былъ однимъ изъ самыхъ искреннихъ демагоговъ, созданныхъ чисто французскими революціонными идеями, и кончилъ онъ, какъ и подобаетъ такому фанатическому бойцу — на баррикадахъ. Встрѣчалъ я также у Накё, когда тотъ отбывалъ свое тюремное заключеніе въ Maison Dubois, и грозу Коммуны Рауля Риго — тогда запоздалаго студента, циника и шутника, съ нечистоплотной привычкой набивать себѣ носъ нюхательнымъ табакомъ. Въ немъ и тогда уже билась полицейская, жилка, типичная для француза. Онъ и показалъ себя въ грозные дни Коммуны, сохраняя, вѣроятно, во всѣхъ своихъ жестокихъ репрессаліяхъ прибауточный тонъ парижскаго «Гавроша». И этотъ погибъ. Но многіе спаслись и дожили до амнистiи, въ томъ числѣ и Жюль Валлесъ, сдѣлавшій себѣ литературное имя, незадолго до своей смерти. Я его помню еще изъ тѣхъ годовъ, когда жилъ въ Латинскомъ кварталѣ. Онъ тогда начиналъ волновать молодую публику, участвуя въ мелкихъ и очень задорныхъ листкахъ конца шестидесятыхъ годовъ. Послѣ амнистіи, я познакомился съ нимъ черезъ Ж — парижскаго корреспондента русскихъ газетъ, когда-то участника въ событіяхъ 71-го г. и долго жившаго въ Россіи, гдѣ онъ и женился на русской. Въ это время Валлесъ уже былъ авторомъ цѣлой серіи романовъ, проникнутыхъ безпощадными протестами неудачника, какихъ система французскаго воспитанія и образованія выбрасываетъ на мостовую сотнями и тысячами. Въ Жюлѣ Валлесѣ я нашелъ яркия и малосимпатичныя черты парижскаго литературнаго богемы съ раздутымъ сознаниемъ своихъ авторскихъ дарований. Онъ ни мало не скрывалъ въ разговорѣ того, какъ онъ высоко ставитъ въ себѣ писателя. Коммунара же въ немъ почти уже не чувствовалось. Скептицизмъ смѣнилъ прежній болѣе или менѣе искренній задоръ. А въ послѣднія зимы, на Ривьерѣ и въ Больë, я встрѣчался со старикомъ Франсе, исправлявшимъ въ Коммунѣ должность министра финансовъ. Этотъ обломокъ кроваваго крушенія остался, во всѣхъ статьяхъ, вѣрнымъ типу заговорщика-мечтателя сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ, искушеннаго опытомъ, безъ личныхъ иллюзій, но все еще вѣрующаго въ то, что можно устраивать судьбы своей родины и всего человѣчества по тѣмъ книжкам, которыя онъ и его сверстники считали высшей соціальной мудростью. Какъ собесѣдника, этого старичка нашелъ я довольно пріятнымъ, съ прекрасной памятью и юморомъ. Онъ много жилъ въ обществѣ русскихъ; съ ними ему было болѣе по себѣ; а для Парижа онъ былъ слишкомъ старъ и немощенъ, чтобы играть какую-нибудь выдающуюся роль.

Въ августѣ 1871-го г. попалъ я опять въ Парижъ и все, что я тамъ видѣлъ, перечувствовалъ и передумалъ — высказалъ я въ замѣткахъ, появившихся въ «Отечественныхъ Запискахъ», подъ заглавіемъ: «На развалинахъ Парижа». Только двѣ трети этой вещи были напечатаны, а третью, заключавшую въ себѣ очеркъ событій Коммуны, покойный Н. А. Некрасовъ затруднился печатать. Рукопись осталась въ бумагахъ редакціи. При составленіи этого очерка я руководился главнымъ образомъ книгой, написанной двумя сотрудниками — гг. Лапжалле и Корріезомъ. Она начала выходить выпусками, вскорѣ послѣ паденія Коммуны, и, кажется, до сихъ поръ мало извѣстна у насъ, а въ ней авторы старались держаться возможно объективной почвы, и тонъ изложенія былъ вездѣ сдержаный и весьма порядочный.

На свѣжихъ развалинахъ Парижа невольно всплыли жалость и сочувствіе всему тому, что Франція испытала, на нашихъ глазахъ, и съ трудомъ вѣрилось, даже и въ виду этихъ развалинъ — черезъ какіе ужасы проходилъ Парижъ къ концу осады! Развалины уже потеряли свой зловѣщій видъ даже и обгорѣлое тяжелое здание Тюильрийскаго дворца; пострадали всего больше окраины, а центральная артерия Парижа, бульвары — приняли опять прежній видъ. Разумѣется, во многомъ чувствовалось еще то, что наплыва иностранцевъ и провинцаловъ нѣтъ. Даже въ коридорахъ Грандъ-Отеля, гдѣ я первоначально остановился, еше пахло госпиталемъ. Зато никогда (въ течение тридцати лѣтъ моего знакомства съ Парижемъ) не было такой дешевизны на отельныя комнаты и меблированныя квартиры. На самомъ бульварѣ, въ двухъ шагахъ отъ Grand Нotel я имѣлъ небольшою меблированную квартиру, изъ трехъ комнатъ, за пять франковъ въ сутки.

Парижъ, точно въ наказаніе, лишили тогда палаты депутатовъ и онъ долженъ былъ вернуться, въ этомъ смыслѣ, къ порядкамъ Франціи временъ Людовиковъ, когда Версаль былъ также сѣдалищемъ верховной власти. Палата собиралась въ когда-то придворномъ театрѣ; вся отделка залы имѣла въ себе что-то временное и театральное. Междуусобныя страсти еще не улеглись. Реакционный духъ преобладалъ въ большинствѣ депутатовъ — и Парижъ, какъ недавній очагъ возстанія, продолжалъ быть въ опалѣ. Въ Версалѣ я проходилъ только черезъ довольно-таки тяжелыя впечатлѣнія, и отъ того, что говорилось въ Палатѣ, а еще болѣе отъ заседаний военнаго трибунала, передъ которымъ появились впервые члены Коммуны, попавшіеся въ руки тогдашней власти. Трое изъ нихъ были разстрѣляны. Я помню, какъ одинъ изъ этихъ расстрелянных — Ферре, прославившійся приказомъ: «Flambez Finances!» — маленькій, нервный брюнетикъ, съ длинными волосами и въ pincenez — держамъ себя на допросѣ. Отчетливо выплываетъ передо мною и жирная фигура живописца Курбе, съ соннымъ, добродушнымъ лицомъ, прославившаго себя тѣмъ, что онъ руководилъ работами при низвержении Вандомской колонны. Колонна эта къ тому времени была уже возстановлена. Военнымъ прокуроромъ выступалъ какой-то злобнозадорный маіоръ, предсѣдательствовалъ артиллерійскій полковникъ. Защитники, видимо, чувствовали себя въ стѣсненномъ положеніи; но и ихъ тонъ могъ бы быть иной, болѣе достойный и искренний. Въ публикѣ насчитывалось не мало дамъ. Газетные репортеры явились съ своей болтовней и зубоскальствомъ, и все это вмѣстѣ отзывалось чѣмъ-то весьма мало симпатичнымъ. Но крайней мѣрѣ ни въ Парижѣ, ни въ окрестностяхъ его уже не видно было ни одной прусской каски и можно было уѣхать съ облегченнымъ чувствомъ и некоторой надеждой на то, что энергичный маленький старичокъ въ золотыхъ очкахъ, попавшій въ президенты французской республики, выполнитъ свою главную задачу: какъ можно скорѣе освободить французскую территорию отъ ненриятельскаго постоя.

Гамбетта послѣ удаления въ Испанию подготовлялся къ роли тайнаго руководителя внутренней политики. Я его нашелъ въ скромной квартирѣ на Avenue Montaigne и въ свое время подробно описалъ свою бесѣду съ нимъ. Онъ тогда еще былъ очень похожъ по внѣшности на того безвѣстнаго адвоката и репортера, съ которымъ мы отправились съ завтрака Сарсэ на засѣданіе законодательнаго корпуса. Но въ манерѣ говорить уже слышалась исторія его быстраго возвышенія и все то, чѣмъ онъ заявилъ себя и въ Парижѣ, и въ Турѣ. Онъ говорилъ, какъ государственный человѣкъ, безъ всякаго партійнаго задора, давая знать, что онъ переживаетъ теперь критическій фазисъ своей карьеры; но энергически готовится къ борьбѣ, какъ главный руководитель созданной имъ газеты «Republiquo française». Тогда это былъ предметъ главныхъ его заботъ и всякаго рода редакціонныхъ соображеній. При немъ какъ бы въ качествѣ личнаго секретаря, состоялъ, впослѣдствіи игравшій нѣкоторую роль, Антоненъ Прустъ.

Прошло съ тѣхъ поръ около семи лѣтъ. За эти годы я много жилъ заграницей, но во Францію не заглядывалъ. Снова попалъ я въ Парижъ весной 1878 г. на выставку. Не скрою того, что въ этотъ пріѣздъ Парнжъ, какъ городъ со всѣми изъянами, отъ которыхъ приходится терпѣть иностранцу, показался мнѣ весьма мало привлекательнымъ. Выставка и международный литературный конгрессъ, въ которомъ я принималъ участіе, сильно утомили меня и я съ положительнымъ удовольствіемъ вернулся домой, употребивъ на всю поѣздку немного болѣе мѣсяца. Тогда только что рухнула, выражаясь терминомъ Щедрина, «Макъ-Магония», и Гамбетта изъ тайного диктатора франціи перешелъ уже къ явному первенству своего положенія. Общее настроеніе націи было возбужденное, почти самодовольное. И въ самомъ дѣлѣ, на глазахъ всей Европы произошло быстрое матеріальное возрождение и всей франціи, и Парижа. Выставка — хотя далеко не все въ ней нравилось и французамъ и иностранцамъ— явилась нагляднымъ доказательствомъ того, какъ велики еще рессурсы этой страны. Точно будто никогда не было страшной и разорительной войны и только нѣсколько руииъ Парижа напоминали объ ужасахъ Коммуны. Вернувшись домой, я подвелъ итоги тому что я видѣлъ въ течение нѣсколькихъ недѣль и, освободившись отъ разныхъ непріятныхъ впечатлѣній, болѣе матеріальнаго, чѣмъ духовнаго характера, не кривя душой, могъ набросать картину тогдашняго Парижа, въ статьѣ, появившейся въ журналѣ «Слово», подъ заглавіемъ «Ликующій городъ», и днѣ кажется, что это заглавіе давало довольно вѣрную ноту.

He прошло и двухъ лѣтъ, какъ я опять сталъ наѣзжать въ Парижъ, почти всегда весной, и эти поѣздки шли вплоть до самаго 1895 г., когда я прожилъ въ немъ больше обыкновеннаго, съ цѣлью освѣжить мои воспоминанія, присмотреться къ тому, что народилось новаго и подвести нѣкоторые итоги за тридцать лѣтъ. Но не хочу утаивать того, что съ поѣздки на выставку 1878 г. и Парижъ, и вся Франція стали утрачивать въ моихъ глазахъ тотъ преобладающій интересъ, какой имѣли до того времени. И это происходило главнымъ образомъ отъ дальнѣйшаго знакомства съ общественными и политическими нравами. Уже въ началѣ восьмидесятыхъ годовъ я находилъ все большее и болынее противорѣчіе между республиканскими учрежденіями Франціи и характернымичертами ея внутренняго быта, настроеніями, вкусами и привычками общества, въ разныхъ его слояхъ. Кто изъ моихъ читателей поинтересуется заглянуть въ мои замѣтки, озаглавленныя «Аѳинская республика» (онѣ помещен въ «Вѣстникѣ Европы»), тотъ увидитъ — черезъ какой рядъ мыслей и впечатлѣній я проходилъ. Всего непріятнѣе было то, что французы въ маассѣ сами непочтительно относились къ своей «Аѳинской республикѣ». Но. съ другой стороны, было очевидно, да и до сихъ поръ несомнѣнно, что отстаиваніе республиканской формы правленія представляетъ собою, и до послѣднихъ дией, явное противорѣчіе съ нравами страны, въ особенности съ нравами классовъ, пользующихся матеріальнымъ достаткомъ и всякаго рода вліяніемъ. Заставалъ я все того же Гамбетту на верху власти, президентомъ Палаты и первымъ министромъ, попадалъ я и въ тогдашніе вліятельные политическіе салоны, вродѣ салона г-жи Аданъ— и подъ всѣмъ этимъ замѣчалъ на каждомъ шагу порчу, политиканство, неизлечимый духъ партий, всеобщую погоню за наживой — т. е. все тѣ элементы, которые роскошнымъ букетомъ распустились ко днямъ Панамскаго краха и всехъ скандальныхъ обличений, какими до сихъ поръ богата внутренняя хроника Парижа и Франціи.

Что было послѣ революціи 4-го сентября въ теченіе цѣлой четверти вѣка фактическаго въ режимѣ Франціи? Едва ли не то лишь, что Палата сдѣлалась хозяйкой страны и правитъ ею, прежде всего, для самой себя, пользуясь тѣмъ, что послѣдняя редакція конституціи лишила президента республики всякой руководящей роли. Буланжизмъ, въ разгаръ котораго я также попадалъ въ Парижъ, явился выразителемъ, во-первыхъ, склонности каждаго француза къ исканію людей, призванныхъ править человѣческимъ стадомъ, во вторыхъ, недовольствомъ дѣйствительно печальными результатами парламентскаго режима за цѣлыхъ пятнадцать лѣтъ. При мнѣ одинъ изъ бывшихъ университетскихъ товарищей Наке, сдѣлавшагося тогда правой рукой генерала Буланже, спрашивалъ его, почему и какъ онъ присталъ къ буланжизму — и Наке началъ искренно и серьезно приводить свои доводы на ту тему, что государственное устройство теперешней французской республики неминуемо должно поддерживать политиканство палаты депутатовъ.

Мнѣ кажется, еслибъ Франція не такъ скоро возродилась въ матерьяльномъ смыслѣ послѣ погрома войны, національное чувство было бы гораздо больше обращено на источники общественной порчи. И пресловутый «реваншъ» такъ долго бы не гнѣздился во французахъ, заставляя ихъ всѣмъ жертвовать мечтѣ о возстановлены своей не французской территоріи. Но французъ такъ созданъ, что ему трудно пользоваться уроками истори. Вмѣстѣ съ шовинизмомъ сидитъ въ теперешнемъ французскомъ буржуа преувеличенная склонность къ дешевому скептицизму, игра въ общее и взаимное самопрезрение.

Никогда не забуду я моего визита къ Франсиску Сарсэ въ августѣ 1871 г. и разговора о тогдашнемъ погромѣ Франціи. Онъ повторялъ все циническую фразу: «—Nous sommes f…s! Nous, sommes f…s» (Мы в ж…пе) и находилъ, что престижъ Франціи за границей можетъ поддержать только развѣ оффенбаховская оперетка.

Сколько съ тѣхъ норъ утекло воды, а много ли сдѣлано французами для того, чтобы этотъ престижъ Франціи поддер живался во всемъ культурномъ мірѣ пересозданіемъ общественныхъ и частныхъ нравовъ, болѣе подходящихъ къ идеѣ и учрежденіямъ демократической республики?

Хорошо сдѣлалъ Гамбетта, что умеръ несвоевременной смертью. Можетъ быть, и онъ кончимъ бы такъ же, какъ кончали, на нашихъ глазахъ, самые передовые вожаки радикальнаго меньшинства Палаты, вродѣ напр., Клемаисо. Вѣдь и онъ, одно время, считался чуть не тайнымъ диктаторомъ, умѣлъ ловко проводить свою ладью по подводнымъ камнямъ; клеймилъ и обличалъ, пользовался одно время именемъ неподкупнаго трибуна и журналиста. Тогда-то я и познакомился съ нимъ, и онъ многимъ казался политическимъ бойцомъ, которому и Гамбетта былъ только по плечу. А какимъ я его нашелъ, нѣсколько лѣтъ спустя, въ тогдашнюю поѣздку, послѣ того, какъ онъ провалился иа выборахъ, въ тѣсномъ, невзрачномъ помѣщеніи газеты «Justice», покачавшейся еще болѣе, чѣмъ вліяіние и репутація ея главнаго редактора? Ни онъ, и никакой депутатъ, министръ, писатель не могутъ теперь сказать про себя, что Франція, и въ особенности Парижъ, ставятъ ихъ выше всякихъ подозрѣній. Панама — это нарывъ, вскрытый въ данную минуту, но гной будетъ еще долго течь изъ него. Не дальше, какъ весной 1895 г., одинъ изъ депутатовъ, до сихъ поръ еще не попавшій въ списки панамистовъ, приглашалъ меня побывать у одного изъ его товаришей по Палатѣ, который спеціально занимается вопросомъ политическо-общественной порчи нравовъ во Франціи.

— Онъ вамъ покажетъ всѣ документы — повторялъ онъ— и вы увидите — до какой степени гаигрена изъѣла нашу злосчастную страну, которуютакъ долго и мы, и иностранцы привыкли называть: «la belle France».

Еще задолго до скандальныхъ разоблаченій въ прессѣ и Палатѣ, во многихъ кружкахъ парижской интеллигенціи складывался пренебрежительный взглядъ на политику вообще, въ томъ числѣ, и, главнымъ образомъ, на внутреннюю политику страны. Этотъ брезгливый индифферентизмъ проповѣдывали всего сильнѣе вожаки тогдашняго литературнаго движенія съ Эмилемъ Зола во главѣ. Уже съ конца семидесятыхъ годовъ вы, и среди молодежи, занимающейся наукой, искусствомъ, литературой— безпрестанно встрѣчали такихъ отрицателей политики. Это сдѣлалось своего рода позой и модой. И ничего нѣть удивительнаго, что въ воинствуюшіи лсурнализмъ, въ земское и политическое представительство шли почти исключительно политиканы, карьеристы очеыь часто мало подготовленые къ какой бы то ни было серьезной общественной роли. Результаты сказались довольно быстро, и до сихъ поръ Франція не можетъ еще покончить промывку своего грязнаго бѣлья. Еслиона, какъ военная держава и производительная страна, несомнѣнно поднялась за послѣднюю четверть вѣка, то ея нравственное обаяніе покачнулось очень надолго. И каждый изъ насъ кто въ концѣ второй имперіи возлагалъ болѣе свѣтлыя надежды на душевныя силы ея лучшихъ сыновъ, находившихся тогда въ опалѣ — въ послѣдніе годы переживалъ очень тяжелыя минуты.

А въ массѣ: у буржуа, крестьянъ, увріеровъ, людей либеральной профсссіи — у всѣхъ почти французовъ — мы до сихъ поръ видимъ все одинъ и тотъ же позывъ: попасть въ руки диктатора; отовсюду раздаются возгласы о необходимости сильной руки, которая бы вела страну по своему манію. Высшая власть утратила всякий кредитъ. Кто бы ни попалъ въ президенты республики, если онъ остается вѣренъ своей присяге безсиленъ передъ политиканствомъ Палаты.

Изъ всѣхъ президентовъ, какие перебывали въ этой должности за двадцать пять лѣтъ существовашя третьей республики — только маленькій старичекъ въ золотыхъ очкахъ и быль выдающимся политическимъ человѣкомъ; но и онъ ушелъ при первомъ крупномъ столкновении съ Палатой.

Тьера я видалъ до его президенства; Макъ-Магона до и послѣ, а за время «Макъ-Магоніи» я не попадалъ въ Парижъ; Греви случалось видѣть и президентомъ Палаты, и президентомъ республики. Его довольно скандальное паденіе произошло въ мое отсутствие изъ Парижа. Но въ памяти моей сохранился его всегда спокойный обликъ пожилого судьи или адвоката съ такимъ же спокойнымъ тономъ и умѣренными жестами. Въ креслѣ президента Палаты онъ былъ совершенно въ своей сферѣ и считался тогда образцомъ цивической добродѣтели. Скупость и слабость къ своему аферисту-зятю не позволили, ему сойти со сиены безъ скандала. Лицо и довольно деревянная фигура Карно слишкомъ хорошо всѣмъ извѣстны, чтобы нужно было распространяться о немъ. Послѣднихъ трехъ президентовъ я лично, какъ президентовъ, не видалъ.

Убійство Карно завершило собою цѣлый рядъ взрывовъ революціоннаго анархизма. Въ эти двадцать пять лѣтъ рабочая масса была волнуема всякаго рода агитаторами; но Палата, до послѣднихъ годовъ, когда въ нее уже почали депутаты-соціалисты, хранила свое буржуазное равнодушіе къ разпымъ «проклятымъ» вопросамъ и защищала только свои архи-буржуазные интересы, и, разумѣется, должна была поплатиться за такое закорузлое равнодушіе къ самьшъ кореннымъ вопросамъ народной жизни.

Но объ этомъ я еще буду имѣть случай говорить въ тѣхъ главахъ, гдѣ передъ нами пройдутъ и руководящіе классы Франціи, и борьба сытыхъ съ голодными, и народъ въ тѣсномъ смыслѣ, и пропаганда антибуржуазныхъ идей.

Изъ министровъ, за цѣлыхъ почти двадцать лѣтъ, никто не добился прочной популярности и очень многіе должны были сходить со сцены, или дѣйствительно замаранные, или испытывая взрывы самой ожесточенной непріязни, дѣлаясь той головой деревяннаго турка, по которой всѣ колошматятъ безъ жалости. Такая судьба, какъ извѣстно, постигла и одного изъ самыхъ дѣльныхъ министровъ — Жюля Ферри. Его заслуги по народному просвѣщенію во Франціи — несомнѣнны, но одна неудачная кампанія въ колоніяхъ превратила его надолго, до самой смерти, въ такую голову деревяннаго турка, вплоть до покушенія, послѣдствія котораго, конечно, ускорили его смерть. Жюля Ферри я встрѣчалъ еще въ концѣ второй имперіи, на заграничныхъ конгрессахъ Мъра и Свободы, гдѣ онъ, будучи адвокатомъ и сотрудникомъ газеты «Temps», выступалъ, какъ врагъ тогдашняго политическаго режима. И умное ловкачество, не лишенное настоящей дѣльности — не спасло такихъ первыхъ министровъ, какъ Френсине, отъ потери популярности. И его случалось мнѣ видать уже пожилымъ челлвѣкомъ, съ бѣлыми сѣдинами, дѣйствительно похожимъ на свое прозвище «lа souris blanche». Онъ былъ другомъ и ближайшимъ сотрудникомъ Гамбетты, и еслибъ Гамбетта не умеръ несвоевременно и попалъ въ президенты — и онъ, конечно бы, не разъ избиралъ его главой своего кабинета. А сколько пролѣзло въ министры совершенно ординарныхъ депутатовъ! И даже тѣ, кто считался еше выдающимся — удивляли своихъ ближайшихъ знакомыхъ быстротой, съ какой они попадали въ министры; хотя бы напр., Ивъ Гюйо, которому удалось нѣсколько лѣтъ просидѣть въ министрахъ публичныхъ работъ. Этого Гюйо я зпаю уже около сорока лѣтъ. А когда-то, въ концѣ второй имперіи, былъ съ нимъ въ одномъ литературномъ обществѣ—въ «Conférence Labruyère». Онъ тогда считался довольно начитаннымъ самоучкой, болыпе по экономическимъ вопросамъ, жилъ въ мансардѣ Латинскаго квартала и промышлялъ перомъ своимъ вплоть до писанія рекламъ въ стихахъ и прозѣ для извѣстнаго шоколаднаго фабриканта Мёнье; a впослѣдствіи составлялъ для него цѣлыя брошюры и книжки, когда этотъ честолюбивый шоколадчикъ задумалъ пробраться въ депутаты. И вотъ такой Ивъ Гюйо, сдѣлавшись бойкимъ и довольно безшабашнымъ журнальнымъ строчилой, велъ походъ противъ офиціальныхъ властей, въ особенности противъ полиции (это было въ восьмидесятыхъ годахъ), его выбрали гласнымъ парижскаго муниципалитета, онъ продолжалъ свою роль памфлестиста и проникъ въ Палату; а оттуда въ одинъ изъ кабинетовъ при президентѣ Карно. И когда, бывало, встрѣтишь одного изъ своихъ товарищей пo «Confèrent Labruyere» и спросишь его:

— Неужели Ивъ Гюйо — министръ? — то непремѣнно получишь въ отвѣтъ

— Да онъ еще изъ самыхъ лучшихъ!

Министромъ онъ прославился своими безпрестанными разъѣздами и обилиемъ суточныхъ денегъ, какия на этомъ заработалъ. А теперь превратился въ финансоваго дѣльца и долгого сотрудника ежедневныхъ газетъ.

Или напр., недавній морской министръ Локруа, съ которымъ я встрѣчался въ концѣ шестидесятыхъ годовъ. Онъ и тогда былъ уже радикаломъ и его въ республиканскихъ газетахъ цѣпили, какъ остроумнаго, политическаго хроникёра. Первоначальная его карьера была — сочиненіе водевилей. Репутація республиканца дала ему ходъ въ Палату; послѣ войны онъ женился на вдовѣ одного изъ сыновей Гюго, управлялъ министерствомъ народнаго просвѣщенія, а потомъ вѣдалъ судьбами французскаго флота.

Какъ все, что Франція пережила въ своей внутренней и внѣшней политикѣ за цѣлыхъ тридцать лѣтъ, отлично отъ того, что происходило по ту сторону Ламанша!.. И въ 1867 г., когда я впервые пріѣхалъ въ Лондонъ, и двадцать восемь лѣтъ спустя — незыблемо держался и держится все тотъ же государственный строй Великобританіи, и королева, бывшая въ 1867 г. уже пожилой женщиной, почти такъ же бодро исполняла свои обязанности конституціонной монархини. Въ Парламентѣ неизмѣнно происходила смѣна двухъ политическихъ главенствъ — виговъ и торовъ. Вы находили Гладстона во главѣ кабинета, въ слѣдующій годъ его смѣнялъ Д' Израэли. Вы были въ отсутствіи болѣе четверти вѣка, вернулись— нашли опять либералыіый кабинетъ лорда Розбери. He успѣли вы хорошенько осморрѣться въ Лондонѣ, какъ этотъ кабинетъ имъ, и опять лордъ Сольсбери — испытанный консерваторъ и недавно первый министръ — получилъ довѣріе страны. Эти постоянныя смѣны со стороны могутъ казаться такими же превратностями внутренней политики, какъ и чередованіе кабинетовъ по сю сторону Канала; но разница огромная. Джонъ-Буль, до поры до времени, держится своихъ государственныхъ и общественныхъ устоевъ, и паденіе министерствъ совпадаетъ только съ новымъ настроеніемъ избирателей.

Но можно ли сказать, что Англія въ политическомъ и соціальномъ смыслѣ; за эти тридцать лѣть нисколько не измѣнилась?

Утверждать этого нельзя, но новыя теченія вращаются по прежнему, въ оѣхъ же рамкахъ государственнаго уклада.

Помшо, въ первую мою поѣздку въ Италію (въ концѣ франко-прусской войны) я познакомился за однимъ изъ неаполитанскихъ табльдотовъ, съ курьезной парой англичанъ: отецъ смотрѣлъ богатымъ коммерсантомъ или дерененскимъ сквайромъ и очень гордился своимъ сыномъ, имѣвшимъ званіе «follow» одного изъ оксфордскихъ колледжей — что тогда давало пожизненное содержаніе въ пятьсотъ фунтовъ стерлинговъ. Старикъ, поучая меня преимуществамъ англійскаго устройства, безпрестанно повторялъ, перебирая первые три пальца правой руки:

— У насъ въ Англіи — королева, представители и народъ. (Queen, representatives and people).

Эти три устоя и до сихъ поръ держатся. Два первыхъ— королева и парламентъ — все еще ладятъ между собою, но между руководящимъ классомъ и рабочей массой завязалась уже такая борьба, какой тридцать лѣтъ тому назадъ еще не было. Довольно того, что въ Нижней Палатѣ насчитывали уже не одинъ десятокъ депутатовъ-социалистов; а въ 1867 и 68 гг. (когда я сталъ знакомиться съ политической жизнью Англіи), такихъ депутатовъ и въ поминѣ не было. Да и въ обществѣ считалось почти неприличнымъ заводить разговоръ на темы, носившія тогда общую кличку «french socialism».

Ho изъ этого не слѣдуетъ, чтобы и тогда уже не подводились мины подъ великобританскую конституцію. Стоитъ вспомнить, что уже въ 1868 г., и какъ разъ въ бытность мою въ Лондонѣ, судили и подговорили феніевъ, послѣ цѣлаго ряда покушеній, которыя показывали, что пропаганда идетъ давно. Но въ парламентъ еще не проникали ни Парнель, ни такие свободные мыслители, которые отказывались принимать христіанскою присягу.

Порядки парламента, въ общемъ, все тѣ же за цѣлыхъ тридцать лѣтъ; только прежде, въ конце шестидесятых годовъ, посторонния лица — въ томъ числѣ и иностранцы — могли попадать гораздо легче на засѣданія обѣихъ палатъ. Если у васъ былъ знакомый депутатъ, какъ, напр., у меня Джонъ Стюартъ Милль — то вы проникали даже и в залу Нижнней Палаты, т. е. внизъ, откуда могли безпрепятственно подниматься и наверхъ, а теперь внизъ совсѣмъ не пускаютъ, а на верхъ съ извѣстными формальностями. И въ этомъ чувствуется уже большая тревожность, боязнь какихъ-нибудь покушений, въ видѣ выстрѣловъ или разрывчатыхъ бомбъ. Нѣсколько разъ сиживалъ я, во время самыхъ интересныхъ дебатовъ, посреди членовъ Нижней Палаты, конечно, не на скамейкахъ, а на мѣстахъ ближе къ выходу. Традиціонная отдѣлка Нижней Палаты и послѣ реставрированія ея, сохраняетъ свой средневѣковый обликъ; и зала всё-таки тѣсна; въ ней меньше мѣст, чѣмъ членовъ. Правда, и тогда, и теперь зачастую внизу не бываетъ и ста человѣкъ; а наверху нѣкоторые члены, въ вечерніе часы, плотно пообѣаавъ, разваливаются, даже ложатся и преспокойно себѣ храпятъ. И тогда, какъ и теперь служители строго наблюдали затѣмъ, чтобы вы — сторонній посѣтитель — не осмѣливались развернуть газету и читать.

Въ сезонъ 1868 г., когда я довольно часто ходилъ въ парламентъ, дебаты были гораздо интереснѣе, чѣмъ въ 1895 г. и прежде всего оттого, что глава кабинета — лордъ Розбери— какъ членъ Верхней Палаты, не могъ лично присутствовать въ Нижней, а стало-быть и вести борьбу своей собственной персоной, выказывать свою ловкость и краснорѣчіе. А въ 1868 г. главой кабинета былъ Д’Израэли, до его пожалованія въ лорды. И мнѣ случалось сидѣть отъ него на разстояніи какихъ-нибудь двухъ саженей. А черезъ довольно узкій проходъ, на крайнемъ углу противоположной скамейки, сидѣлъ Гладстонъ— тогдашній глава оппозиціи. Депутаты той сессіи, которая была до падения министерства Розбери, сами находили, въ разговорахъ со мною, что ни среди членовъ правительства, ни въ оппозиціи — нѣтъ уже такихъ сильныхъ бойцовъ, какъ это было двадцать пять лѣтъ и больше назадъ. Розбери мнѣ не удалось слышать, потому что онъ какъ разъ передъ своимъ паденіемъ заболѣлъ и не являлся даже въ палату лордовъ. Д’Израэли, по моему, былъ похожъ на ловкаго актера и бралъ не порывами краснорѣчія, а ѣдкимъ остроуміемъ, находчивостью и ловкой диалектикой. И тогда онъ удивлялъ своей энергией, стоя на бреши, подъ ударами своихъ противниковъ, иногда до часа, до двухъ часовъ ночи. Ему было ужъ сильно за шесть-десятъ лѣтъ; но онъ красилъ волосы, одѣвался франтовато (часто являясь во фракѣ) и — какъ тогда поговаривали— подкрѣплялъ себя, уходя въ буфетъ, рюмками хереса, будто бы даже съ прибавкою капель опіума. Гладстонъ еще не былъ сѣдъ; и въ остальномъ сохранилъ тотъ же видъ, и тѣ же высокіе воротнички, и тотъ же длинный сюртукъ, смотрѣль клерджименомъ и даже говорилъ похоже на проповѣдника, поражая своей необычайной выносливостью, равной выносливости Тьера: могъ произносить дѣлооые спичи, полные цифръ и фактическихъ данныхъ, часа полтора, два и больше. Раза два слышалъ я и Брайта — крупнаго, тучнаго, съ сильнымъ, хриповатымъ голосомъ и съ порывами неподдѣльнаго краснорѣчія; но опять таки краснорѣчія британскаго, совсѣмъ непохожаго на французское.

Съ однимъ изъ самыхъ выдающихся и дѣятельныіхъ сверстниковъ Гладстона, за послѣдніе годы, попавшимъ и въ министерство Розбери — даровитымъ Джономъ Морлей, я познакомился еще въ 1868 г., когда онъ былъ редакторомъ «Fortnightly-review». Тогда онъ еще не проникалъ въ члены парламента и работалъ надъ своими замѣчательными книгами: «Жанъ-Жакъ Руссо», «Дидро», «О компромиссѣ». За двадцать слишкомъ лѣтъ онъ, разумѣется, постарѣлъ; но такъ мало измѣнился лицомъ цвѣтомъ волосъ и прической что его сейчасъ же: можно было бы узнать. Знакомство наше произошло въ концѣ іюня 1868 г., не въ самомъ Лондонѣ, а въ Брайтонѣ, куда меня и Г. Н. Вырубова пригласилъ къ себѣ завтракать Луи Блань, тогдашний эмигрантъ. И къ Луи-Блану я имѣлъ письмо изъ Парижа. Джонъ Морлей разспрашивалъ меня много о нашем общественномъ движении шестидесятыхъ годовъ и предложилъ мнѣ познакомить английскую публику съ тѣмъ нигилізмомъ, о которомъ заграницей уже много говорили, не имѣя о немъ яснаго представления. Я согласился, и этюдъ мой «Нигилизмъ въ России» уже былъ напечатанъ въ августовской книжкѣ журнала, а черезъ нѣсколько времени появился и во Франции въ «Revue britannique», въ моемъ собственномъ переводѣ. Тогда Джонъ Морлей принадлежалъ, по своимъ идеямъ и симпатіямъ, къ кружку радикаловъ научно-философскаго направления. Къ Миллю онъ выказывалъ высокое уваженіе. Въ немъ я находилъ и тогда уже ту широту взглядовъ, какой отличался Люисъ. И, оставаясь истымъ британцемъ, онъ и тогда относился къ Ирландіи и ирландцамъ гораздо великодушнѣе, чѣмъ, большинство его единоплеменниковъ; а ирландскій вопросъ, какъ разъ въ тотъ сезонъ, сталъ на очередь. Черезъ двадцать пять лѣтъ тому же Джону Морлею пришлось, въ званіи статсъ-секретаря по ирландскимъ дѣламъ, быть правой рукой Гладстона. Изъ того же радикального кружка талантливый публицистъ, теперь уже покойный, Коттеръ Моррисонъ — выступалъ въ своихъ брошюрахъ, какъ безпристрастный изслѣдователь той племенной распри, которая до сихъ поръ еше грозитъ Великобританіи распадением. Такой же широтой взглядовъ на внутреннюю политику своей страны отличался, до самаго послѣдняго времени, и теперешній глава лондонскихъ религіозныхъ позитивистовъ, Фредерикъ Гаррисонъ, съ которымъ я въ сезонъ 1868 г. очень часто видался и у Люиса, и въ разныхъ клубахъ и обшествахъ, и въ загородномъ домѣ его родителей. Съ тѣхъ поръ онъ успѣлъ давно жениться и нажить взрослыхъ дѣтей, побывать и въ членахъ парламента а, какъ публициста и критика, его репутація все росла, и я лично считаю его однимъ изъ самыхъ даровитыхъ, начитанныхъ и смѣлыхъ англійскихъ писателей. Я знаю, что тѣ русские, кто имѣлъ возможность сходиться лично съ Гаррисономъ, раздѣляютъ это мнѣніе. И вотъ тогда, еще въ концѣ шестидесятыхъ годовъ, не только вожди рабочаго класса, считавшеся соціалистами, но и такие радикалы, какъ Гаррнсонъ, выступали съ очень смѣлыми оцѣнками англійскихъ политическихъ и общественныхъ порядковъ. Фредерикъ Гаррисонъ часто ѣзжалъ во Францію. — И въ семидесятыхъ годахъ, въ очень блестящихъ статьяхъ появлявшихся въ «Fortnightly-review», онъ проводилъ параллель между лондонскимъ парламентомъ и французской палатой, находя, что, въ дѣловомъ отношеніи, французское представительство работаетъ гораздо быстрѣе, чѣмъ английское, и, нападая на всякаго рода китайщину, которая до сихъ поръ тормозитъ английские парламентские порядки. Да, и въ Верхней и въ Нижней палатѣ работаютъ— какъ у насъ говорится— «съ прохладцей»; за то, быть можетъ, прочнѣе; но когда нужно, т-е. когда партія во власти сбирается дать какое-нибудь генеральное сражение, то усердіе большинства каждый разъ подхлестываетъ особенный членъ носящий издавна кличку «бичъ» (wip).

Съ того времени, когда Фредерикъ Гаррисонъ выступалъ смѣлымъ изобразителемъ англійской палаты — утекло не мало воды. Многое значительно порасшаталось въ вѣковыхъ понятіяхъ и принципахъ дредставителей страны. Въ концѣ шестидесятыхъ годовъ врядъ ли засѣдали въ Нижней палатѣ, хотя двое депутатовъ, которые бы были такого оттѣнка мнѣній, какъ тогдашніе знаменитые два французскихъ эмигранта— Луи-Бланъ и Ледрю-Роллэнъ: одинъ — соціалистъ, другой — радикалъ-якобинецъ. Про Луи-Блана я еще поговорю въ другой главѣ; а Ледрю-Роллэнъ показался мнѣ тогда застывшимъ въ радикально-республиканской программѣ 1848 г., и вообще гораздо ниже своей репутаціи, постарѣлымъ и обрюзглымъ. И онъ, разумѣется, свысока трактовалъ парламентскіе порядки Англіи. Такого якобинца, какъ онъ, въ тогдашней палатѣ не было; зато и тогда уже начинали бродить элементы, которые къ дальнѣйшему десятилѣтію сказались въ посылкѣ въ Нижнюю Палату явныхъ сторонниковъ соціалистическихъ идей.

Передъ самымъ паденіемъ кабинета Розбери, одинъ изъ депутатовъ радикальнаго оттѣнка, искренно сочувствующій интересамъ рабочей массы — извѣстный профессоръ Стюартъ— пригласилъ меня посидѣтн и выпить чашку кофе на громадной террасѣ Парламента. Онъ приходился зятемъ одному изъ популярнѣйшихъ людей Великобританіи и британскихъ колоній — фабриканту горчиды Кольману. И этотъ благообразный старецъ, извѣстный своими рекламами, а также и великодушнымъ отношеніемъ къ рабочимъ, попалъ въ члены Парламента. Зять познакомилъ меня съ нимъ и мы втроемъ, глядя на великолѣпную панораму рѣки и набережныхъ, долго бесѣдовали о тогдашнемъ политическомъ настроеніи и шансахъ партіи виговъ: остаться вовласти. И эта бесѣда, и многія другія, какія мнѣ случалось вести съ чинами Парламента и съ журналистами — отзывались уже новыми вѣяніями. Вы не чувствовали прежнихъ рѣзкихъ граней и вѣковѣчныхъ устоевъ. Начиналъ значительно пробиваться разъѣдающій духъ, и тонъ разговоровъ и сужденій дѣлался часто скептическій. О соціализмѣ и соціалистахъ говорили безпрестанно, и одинъ членъ Парламента шутливо замѣтилъ мнѣ:

— Нынче ни за кого нельзя ручаться. И тори, и виги одинаково тронуты духомъ времени.

Парламентъ, его порядки, тонъ преній (хотя они уже и доходили до рукопашнаго боя), личности многихъ депутатовъ и министровъ — все это оставляло въ васъ однако же впечатлѣніе чего-то болѣе солиднаго и своеобразнаго, отзывалось той простотой и высшей порядочностью, которыя вы очень рѣдко встрѣчаете во Франціи, въ той же сферѣ. За нѣсколько дней до паденія министерства Розбери, я сидѣлъ въ небольшомъ кабинетѣ при одной изъ парламентскихъ комиссій, у тогдашняго министра торговли и промышленности — всемірно извѣстнаго ученаго профессора Брайса, бодраго старика съ бѣлыми, какъ лунь, волосами. До какой степени весь умственный и нравственный складъ такого британскаго министра разнился отъ обычной физіономіи тѣхъ политиковъ, которые попадаютъ въ Парижъ на министерскую скамью!.. Вы чувствовали, что для такого крупнаго дѣятеля въ области науки министерскій постъ есть только исполненіе своей гражданской обязанности. Падеть кабинетъ — и онъ долженъ будетъ выйти въ отставку. Но имя его отъ этого не умалится, между тѣмъ какъ вчерашний министръ на берегахъ Сены сегодня, послѣ паденія кабинета, превращается въ ничтожество, у котораго нѣтъ ничего за душой.

Въ заключеніе этой главы скажу еще нѣсколько словъ о ходѣ моего личнаго участія въ политической и общественной жизни двухъ столицъ міра.

Въ первый мой заграничный сезонъ я не былъ еще корреспондентомъ и только съ января 1867 г. сталъ сотрудничать въ нѣсколькихъ русскихъ газетахъ и гораздо больше отдаваться интересамъ тогдашней политической и общественной жизни. Разгаръ этой работы приходится на зиму 1868—69 од когда я помѣщалъ политически корреспонденции въ двухъ газетахъ, а въ одной изъ нихъ, кромѣ того, велъ хронику парижской жизни подъ общимъ заглавіемъ «Съ итальянскаго бульвара» Если не ошибаюсь эти фельетоны интересовали въ свое время нашу публику. Кромѣ «Русскаго Инвалида» и «Петербургскихъ Вѣдомостей», я писалъ въ газетѣ «Москва» я въ «Голосе», всего больше о лондонской жизни въ сезонъ 1868 г. Къ этому времени, кромѣ чисто политическихъ сферъ въ обѣихъ странахъ, я сталъ знакомиться и съ движеніемъ рабочаго класса. Возбужденіемъ во мнѣ интереса къ соціальному вопросу я обязанъ участію въ качествѣ корреспондента ла одномъ изъ конгрессовъ «Международной ассоціаціи рабочихъ», бывшемъ въ Брюсселѣ. На немъ всѣ важнѣйшіе пункты программы пролетаріата были установлены. Затѣмъ, итоги моихъ наблюденій надъ третьей французской республикой высказывалъ я въ этюдахъ и замѣткахъ, появлявшихся въ разныхъ газетахъ Москвы и Петербурга, преимущественно въ «Новостяхъ» и въ журнальныхъ статьяхъ, о которыхъ упоминалъ въ разныхъ мѣстахъ этой главы. Въ самые послѣдніе годы я воздерживался отъ работы публициста, но продолжалъ наблюдать политическую и общественную жизнь Франціи и въ Парижѣ, и на французской Ривьерѣ, гдѣ я прожилъ цѣликомъ, или частью, шесть зимнихъ сезоновъ; а въ послѣднюю свою поѣздку въ Англію я освѣжалъ мои воспоминанія и отдавалъ политическимъ и соціальнымъ интересамъ все время, свободное отъ экскурсий въ другія области британской жизни.

Русские писатели моего поколѣнія, въ течение всѣхъ шестидесятыхъ годовъ, не были особенно захвачены обаяниемъ тогдашней парижской беллетристики. Разумѣется, все, что появлялось сколько-нибудь замѣтнаго въ Парижѣ—читали и переводили у насъ, но тогда англійскими и нѣмецкими романистами интересовались, въ сущности, больше, Бальзака мало знали, да и до сихъ поръ не думаю, чтобы было много образованныхъ русскихъ, хорошо знакомыхъ со всей «Человѣческой комедіей» — этимъ колоссальнымъ памятникомъ творчества, какой оставилъ авторъ «Эжени Гранде» и «Кузена Понса». Къ первымъ годамъ того десятилѣтія прогремѣлъ романъ Виктора Гюго «Мизерабли» и едва ли надолго не остался самымъ популярнымъ у насъ, вплоть до семидесятыхъ годовъ. Чтобы убѣдиться — до какой степени и корифеи русской беллетристики мало цѣнили все, что было уже крупнѣйшаго въ тогдашней французской изящной литературѣ, я рекомендую моимъ читателямъ одно предисловіе Тургенева, прошедшее почти совсѣмъ незамѣченнымъ, къ русскому переводу тоже всѣми позабытаго романа Максима Дюкана, давно уже умершаго — когда-то друга и ближайшаго сверстника Флобера. Переводъ этотъ былъ изданъ редакціей тогда весьма распространеннаго у насъ журнала «Собраніе иностранныхъ романовъ» г-жи Ахматовой. Книжка вышла въ шестидесятыхъ годахъ, стало быть, въ то время, когда не только уже существовало огромное наслѣдіе Бальзака, умершаго болѣе десяти лѣтъ до того, но и явилось уже, нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ, произведеніе Флобера, которое теперь считается «Epochemachend» въ развитіи художественно-реальнаго романа — «Мадамъ Бовари», и переводъ этого романа уже былъ сдѣланъ по русски. Въ то время начали писать братья Гонкуръ; въ области поэзіи Викторъ Гюго вступилъ едва ли не въ самый блистательный періодъ своего вдохновенія съ «Legende des siècles»;-пріобрѣталъ имя первокласснаго поэта и версификатора Леконтъ-де-Лиль; складывалась цѣлая школа парнасцевъ. А въ предисловіи Тургенева вы найдете весьма пренебрежительный взглядъ на тогдашнюю французскую беллетристику и, насколько мнѣ не измѣняетъ память, даже нѣтъ никакого упоминанія о томъ великомъ романистѣ, который впослѣдствіи вызывалъ въ самомь Тургеневѣ такой энтузіазмъ — о Флоберѣ.

Первая моя парижская зима была отдана, какъ я уже говорилъ, главнымъ образомъ, интересамъ философско-научнымъ. Я еще не искалъ тогда знакомствъ въ чисто писательской сферѣ, къ тогдашнимъ знаменитостямъ присматривался издали. Литературное движеніе представляли для меня гораздо больше такіе дѣятели, какъ Ренанъ, Тэнъ, Сенъ-Бёвъ, Мишле, Кине, выдаюшіеся публицисты и рецензенты, чѣмъ беллетристы и поэты. Въ Латинскомъ кварталѣ любили декламировать стихи изъ «Châtiments.» Виктора Гюго и читать его памфлетъ «Napoléon 1е petit», но и тогда уже въ некоторыхъ кружкахъ довольно критически относились къ его риторической прозѣ и постоянно подвинченному гиперболическому тону. На лѣвомъ берегу Сены пріобрѣлъ передъ тѣмъ нѣкоторую репутацію драматургъ Понсаръ своей «Лукреціей» и другими пьесами въ стихахъ; но и онъ далеко, не былъ «persona grata» тогдашней, болѣе литературной, молодежи, Ни классическихъ, ни романтическихъ вкусовъ вы уже не находили вэ чистомъ видѣ, и общее теченіе было въ сторону того, что послѣ паденія имперіи стало носить кличку «натурализма». Чувствовалась потребность въ большей правдѣ и простотѣ, въ измѣненіи тона и колорита. А правда изображенія была болѣе или менѣе непріятна тогдашнимъ офиціальнымъ сферамъ. Стоитъ только вспомнить, что изъ-за «Мадамъ Бовари» Флоберъ подвергся обвиненію въ безнравственности своего романа, и только послѣ его оправданія книга стала продаваться. Любимымъ романистомъ императрицы Евгении и всѣхъ благонамеренных свѣтскихъ кружковъ, вплоть до салоновъ Сенъ-Жерменскаго предместия, былъ Октавъ Фёлье — одинаково противный и тогдашней болѣе радикальной молодежи, и такимъ судьямъ, какъ Тургеневъ. Писатель безъ глубины и силы творчества, но почуявший куда идетъ интересъ публики — Фейдо, сразу своимъ небольшимъ романомъ «Фанни» надѣлалъ шума и заставилъ, тогда еще, первый критически авторитетъ, Сенъ-Бёва говорить о своей вещи, какъ о чёмъ то въ высшей степени замечательном, хотя содержание «Фанни» болѣе чопорной публикѣ казалось уже никакъ не менѣе безнравственнымъ, чѣмъ содержание романа флобера. Въ студенческомъ мирѣ были свои любимцы: Мюрже — авторъ всемирно-извѣстныхъ «Scènes de la vie de Bohême», и Шанфлёри, который одинъ изъ первыхъ пустилъ въ Парижѣ самый терминъ реализмъ, выступивъ убѣжденнымъ цѣнителемъ велктаго раманиста Бальзака. Но Бальзака стали цѣнить, какъ слѣдуетъ, и среди молодежи, только послѣ блистательнаго этюда, который посвятилъ ему Тэнъ, между тѣмъ какъ Сенъ-Бёвъ, ближайшій сверстникъ Бальзака, писавшш о немъ въ теченіе многихъ лѣтъ, никогда настоящимъ образомъ не думалъ оцѣнить силы его дарованія и значенія въ исторіи европейскаго романа. Стоитъ только заглянуть въ тѣ статьи, какія Сенъ-Бёвъ посвящалъ автору «Человѣческой комедіи» на протяженіи болѣе четверти вѣка.

Молодое литературное поколѣніе второй половины шестидесятыхъ годовъ не могло сше имѣть болѣе строгихъ литературныхъ вкусовъ и потому еще, что оно смотрѣло на все черезъ пары тогдашняго радикальнаго анти-правительственнаго настроенія. Я уже упоминалъ о скандалѣ, сдѣланномъ на первомъ представленіи пьесы братьевъ Гонкуръ изъ-за того только, что ихъ считали прихвостнями принцессы Матильды, двоюродной сестры императора. Гонкуры уже написали нѣсколько замѣчательныхъ романовъ; а я очень хорошо помню, что въ первыя двѣ зимы, проведенныя мною на лѣвомъ берегу Сены, никто изъ моихъ знакомыхъ не цѣнилъ Гонкуровъ и никто почти не читалъ этихъ романовъ. Зато публика пришла въ пріятное возбужденіе, когда драма Виктора Гюго «Эрнани» была заново разрѣшена цензурой и поставлена на театрѣ «Французской Комедіи». Не столько восхищались драмой, сколько радовались тому факту, что запретъ былъ снятъ съ пьесы Виктора Гюго, который продолжалъ все такъ же безпощадно клеймить «маленькаго Наполеона» и въ стихахъ, и въ прозѣ. Когда какая-нибудь старая знаменитость попадала въ Латинскій кварталъ, въ особенности на представление театра «Одеонъ», она, конечно, возбуждала любопытство молодежи; но я не помню, чтобы Дюма-отецъ или Жоржъ Зандъ дѣлались предметомъ особенныхъ овацій. И автора «Трехъ мушкетеровъ», и автора «Леліи» я видалъ въ одну изъ зимъ второй половины шестидесятыхъ годовъ, и каждый разъ въ театрѣ «Одеонъ», гдѣ всего чаще шли пьесы Жоржъ Зандъ, передѣланныя изъ ея романовъ: «François le Champi», «Le marquis de Villemer», «Les beaux messieurs du Boisdoré». Еше незадолго до смерти, Дюма-отецъ сохранялъ свою легендарную внѣшность: огромная голова съ шапкой курчавыхъ негритянскихъ сѣдыхъ волосъ, тучное тѣло, игривый взглядъ и чувственный ротъ; пестрый костюмъ. Но лѣта брали уже свое, и я прекрасно помню, какъ на одномъ представленіи онъ, на глазахъ всѣхъ, сидя въ своемъ бенуарѣ, заснулъ, склонивъ голову на плечо какой-то американской акробатки, которую взялъ себѣ яко бы въ секретарши. И Жоржъ Зандъ смотрѣла уже старухой, носила свон классическія двойныя бандо съ городками и неизмѣнную большую брошь, не любила выставляться на показъ и держала себя, какъ и всегда, чрезвычайно просто и дажезастѣнчиво.

Изъ всѣхъ видовъ изящной литературы меня тогда всего сильнѣе влекло къ театру; да къ концу имперіи самые талантливые сценическіе писатели играли несомнѣнно преобладающую роль. Они отвѣчали на все большую и большую потребность въ реальномъ изображеніи нравовъ и въ разнаго рода общественныхъ и нравственныхъ протестахъ. Этимъ требованіямъ отвѣчали, каждый по своему, три тогдашнихъ корифея французской сцены: Эмиль Ожье, Дюма-сынъ и Викторьенъ Сарду. И мы интересовались всего больше пьесами Дюма. Я лично, въ тотъ періодъ знакомства съ Ожье, какъ съ выдающимся драматургомъ, ставилъ его ниже Дюма, въ чемъ я, конечно, ошибался. И въ тогдашней молодежи такія оцѣнки встрѣчались довольно часто. Это произошло также и отъ того, что, къ концу нмперіи, Дюма-сынъ добился нѣсколькихъ громкихъ успѣховъ съ пьесами которыя тогда казались очень смѣлыми, по своимъ мотивамъ и задачамъ; а лучшія комедіи Ожье принадлежали къ предыдущему періоду и ихъ рѣдко возобновляли и въ «Comédie française», и на другихъ сценах, каковы напр.: «Les effrontes», или «Martre Gurnin», или Le mariaçe d’Olympe» или «Les lionnes pauvres». Въ нихъ безъ сомнѣнія, было больше творческаго таланта и хорошаго художественнаго реализма, чѣмъ въ тѣхъ тезисахъ, какіе Дюма-сьнъ такъ ловко облекалъ въ сценическую форму.

Кто полюбопытствуетъ заглянуть въ мою статыо, появившуюся въ концѣ 66-го г. въ одномъ изъ толстыхъ журналов, подъ названием «Міръ успѣха — очерки парижской драматургіи» — найдетъ въ ней эту неполную оцѣнку пьесъ Э. Ожье, объясняемую еще и тѣмъ, что какъ разъ въ сезонъ 65–66 г., на театрѣ Одеонъ поставлена была большая комедія его «La contagion» въ которой тогда и молодежь, и публика съ праваго берега Сены не нашла особенно крупныхъ достоинств. Но и позднѣе, въ этюдѣ напечатанномъ мною въ журналѣ «Philosophie positive» подъ заглавіемъ «Les phénomènes du drame moderne» я занялся всего больше Дюма-сыномъ, и эта сгатья доставила мнѣ личное знакомство съ авторомъ «La dame aux campas». Это случилось къ осени 1868 г., т. е. уже больше года спустя. Я только что вернулся изъ Лондона, гдѣ пробылъ весь сезонъ, съ начала мая до половины августа, и жилъ тогда около Итальянскаго бульвара въ rue Lepelletier, бъ небольшомъ отелѣ Victoria, напротивъ зданія впослѣдствіи сгорѣвшей оперы. Дюма самъ навѣстилъ меня, не засталъ дома и написалъ мнѣ весьма любезную записку, гдѣ благодарилъ за сочувственное отношеніе къ нему въ моей статьѣ и передалъ отъ жены — «une compatriote» — приглашеніе на обѣдъ.

Дюма-сынъ былъ тогда на вершинѣ своей писательской славы послѣ того, какъ онъ поставилъ комедію «Les idees de M-me Aubray», которая, въ тo время, считалась весьма передовой по своимъ соціально-нравственнымъ тенденціямъ. Для того поколѣнія, которое, нѣсколько лѣтъ спустя, само выступило въ изящную литературу и критику, Дюма былъ все еще однимъ изъ любимѣйшихъ авторовъ, умѣвшихъ въ ловкой и завлекательной формѣ ставить ребромъ вопросы общественной и частной морали. Изъ-за этого ему прощали и резонерство, и недостаточную рельефность характеровъ, и его лже-реализмъ, заключающійся вътомъ, что онъ облекалъ въ яко бы реальный колоритъ свои тенденціозныя темы.

Въ одномъ изъ моихъ газетныхъ фельетоновъ я разсказывалъ тогда про знакомство съ Дюма-сыномъ.

Дюма жилъ уже и тогда, какъ богатый «rentier», въ кварталѣ Елисейскихъ полей. Отдѣлка комнатъ, сервировка стола— все это было «перваго ранга». Въ его тонѣ и манерахъ чувствовался «левъ» литературной эпохи, которую переживала Франція. Бесѣду велъ онъ съ сознаніемъ явнаго превосходства, съ юморомъ человѣка, увѣреннаго въ томъ, что онъ беретъ «нотой выше» всѣхъ, кто дѣйствуетъ и задаетъ тонъ въ парижскомъ литературно-артистическомъ мірѣ.

Жена его — когда-то московская львица — была уже на склонѣ лѣтъ, но еще молодилась и держала себя тонкой дамой. Мужъ ея не церемонился наводить разговоръ на невѣжествен-

Александр Дюма-сьінъ.

несть и вздорность женщинъ, не исключая и русскихъ свѣтскихъ дамъ. He знаю — было ли это супружество удачно или нѣтъ; но весь домъ съ дочерью хозяйки дома отъ перваго брака и тѣми, которыя родились отъ Дюма, производилъ впечатлѣніе чего-то разношерстнаго. Во всякомъ случаѣ, самъ Дюма жилъ чисто писательскими интересами и велъ себя съ своими собратьями по литературѣ и артистами, какъ товарищъ. Къ нему запросто являлись литераторы и художники, вечеркомъ, на стаканъ пива (онъ очень любилъ этотъ напитокъ), въ пиджакахъ, курили, болтали, разсказывали довольно таки свободные анекдоты. Я не безъ удивленія нашелъ, въ числѣ его ближайшихъ друзей, Ксавье де Монтепена, автора фельетонныхъ романовъ довольно таки ординарнаго сорта.

Тогда уже вся квартира Дюма была полна картинъ французскихъ художниковъ, вплоть до его спальни, гдѣ онъ обыкновенно и писалъ. Онъ считалъ себя первымъ знатокомъ Парижа и самымъ удачнымъ покупщикомъ картинъ тѣхъ художниковъ, которые дѣлались потомъ знаменитостями. Такъ и составилась его галлерея. Онъ продалъ ее, по смерти первой жены, для составленія капитала, завѣщаннаго имъ той дамѣ, съ которой онъ обвѣнчался чуть ли не «in extremis».

Мнѣ кажется, что ласковый пріемъ, оказанный имъ мнѣ, былъ, главнымъ образомъ, вызванъ тѣмъ — какъ я говорилъ о немъ въ моей статьѣ «Les phénomènes du drame moderne». Псслѣ поѣздки въ Парижѣ, въ августѣ 1871 г., я больше не видалъ его.

Уже вскорѣ, въ самомъ началѣ семидесятыхъ годовъ, я пришелъ къ другой оцѣнкѣ его значенія, какъ драматурга и моралиста послѣ напечатанія имъ разныхъ предисловій и брошюръ, вплоть до знаменитаго возгласа: «Tuela!» Во время процесса надъ коммунарами Дюма-сынъ выказалъ, себя, какъ восторженный сторонникъ версальскаго правительства, посѣщалъ засѣданія и съ нескрываемымъ удовольствтмъ выслушалъ смертный приговоръ тремъ изъ коммунаровъ. Но и въ тотъ разъ, когда я впервые бесѣдовалъ съ нимъ и съ его женой — русской дамой, которую нѣкоторые московскіе старички, еще до сихъ поръ помнятъ, — я замѣтилъ въ немъ, сквозь условно-добродушный тонъ, слишкомъ ревнивое отношеніе къ своему тогдашнему сопернику Сарду. Онъ не могъ, конечно, не сознавать, что Ожье гораздо крупнѣе; но тотъ его не безпокоилъ своими ближайшими успѣхами, и видно было — съ какимъ удовольствіемъ Дюма анализировалъ то, въ чемъ заключается суть дарованія и ловкости Сарду, котораго я въ разное время видалъ, но знакомиться съ нимъ не стремился. Я и тогда находилъ, что всѣ его пьесы писались и пишутся по одному и тому же рецепту: сначала галлерея болѣе или менѣе забавныхъ лицъ, а подъ конецъ внѣшняя интересная интрига, разсчитанная на сентиментальные эффекты. Мнѣ кажется, это вѣрно для цѣлаго ряда комедій, отъ такихъ вещей, какъ «Nos intimes» и «Les ganaches» и вплоть до самыхъ послѣднихъ его пьесъ. Не очень увлекался я и такими его драмами, какъ «Patrie», данной въ концѣ имперіи на театрѣ Porte st. Martin, въ прекрасномъ исполненіи, съ Бертономъ-отцомъ, Дюменомъ и г-жей Фаргёль въ главныхъ роляхъ. Такого рода драмы Сарду кажутся мнѣ только красиво и ловко составленные оперными либретто.

Преобладающій интересъ къ театру вызвалъ давнишнее личное знакомство съ театральнымъ критикомъ, уже занявшимъ тогда, къ зимѣ 1868 г., едва ли не самое видное мѣсто среди парижскихъ рецензентовъ. Это былъ Франсискъ Сарсэ, принявшій меня просто и радушно. Въ то время онъ еще не былъ богатымъ человѣкомъ, жилъ почти исключительно перомъ театральнаго рецензента и литературнаго критика, занималъ очень скромную холостую квартирку въ улицѣ Tour d' Auvergne, вмѣстѣ съ своей старухой матерью, не былъ такъ толстъ, какъ впоследствии, но съ тою же внѣшностью жовіальнаго школьнаго учителя и съ той-же легендарной близорукостью. Онъ пригласилъ меня бывать на его завтракахъ по понедѣльникамъ. На одномъ изъ нихъ, какъ я разсказывалъ выше, я и познакомился съ Гамбеттой. Къ нему собирался всякій народъ; но преобладали журналисты, актеры, художники въ томъ числѣ—архитекторъ Гарнье, строитель Оперы и жанристъ Виберъ, разсказчикъ во вкусѣ покойнаго И. ф. Горбунова. Въ узкой столовой иногда не хватало мѣстъ тѣмъ, кто приходилъ попозднѣе. Начинались завтраки въ половинѣ двѣнадцатаго, Очень часто попадали и актрисы; а изъ актеровъ «Французской Комедіи» — Го, бывшій тогда еще свѣжимъ мужчиной. Сейчасъ начиналась шумная и веселая болтовня. Политическихъ разговоровъ избѣгали; зато не стѣснялись ни содержаніемъ, ни формой своихъ разсказовъ, анекдотовъ, остротъ и прибаутокъ всякаго рода. Признаюсь (хотя мнѣ было уже тридцать два года отъ роду и я никогда не считалъ себя грѣшнымъ въ преувеличенномъ ригоризмѣ), — мнѣ было трудненько привыкать къ тому, что говорилось на этихъ понедѣльникахъ, въ особенности, когда бывали и дамы. Помню, завтракала съ нами извѣстная тогда и талантливая актриса изъ театра «Одеонъ», Жанна Эсслеръ; и одинъ изъ забавниковъ, романистъ Шаветъ сталъ позволять себѣ такія циническія розсказни, что каждый нефранцузъ поневолѣ покраснѣлъ бы. По этой части сборища у Сарсэ не стали лучше и въ послѣдніе годы, въ его отелѣ, въ rue Douai (недалеко отъ дома Віардо, гдѣ жилъ Тургеневъ) и частенько превращались въ нѣчто слишкомъ парижское. Уже въ восьмидесятыхъ годахъ, мнѣ привелось, по просьбѣ извѣстнаго русскаго художника, привести его къ Сарсэ на одинъ изъ такихъ завтраковъ, Художникъ этотъ никогда не отличался особенной строгостью нравовъ; но и онъ былъ почти скандализованъ всѣмъ тѣмъ, что видѣлъ и слышалъ за столомъ у одного изъ самыхъ извѣстныхъ парижскихъ писателей. Можно прямо сказать, что ничего подобнаго вы не найдете ни въ Лондонѣ, ни въ Риме, ни въ Берлинѣ, ни даже въ Вѣнѣ.

Въ послѣдніе годы имперіи, Сарсэ сдѣлался типическимъ газетнымъ критикомъ и популярнымъ лекторомъ на литературныя темы. Въ то время какъ разъ стали входить въ большую моду такъ называемыя, «conférences», т.-е., по нашему, публичныя лекціи. На бульварѣ des Capucines круглый годъ, кромѣ лѣтнихъ мѣсяцевъ, каждый вечеръ, въ тѣсной и низкой залѣ, читались такия лекции на всевозможные сюжеты. Всего больше публики собиралось у Сарсэ, который выработалъ себѣ манеру полупріятельской, полуотеческой бесѣды, говорилъ о новых пьесахъ, романахъ и разныхъ теченіяхъ въ литературе. Хотя онъ былъ товарищемъ по выпуску изъ Нормальной школы Ипполита Тэна и считался свободнымъ мыслителемъ, т.-е. не долюбливалъ клерикализма, но его умственный складъ нисколько не отзывался той же силой систематической работы, какая привела Тэна къ постройкѣ своего метода — и въ исторіи философскихъ идей, и въ психологіи, и въ вопросахъ искусства. Мнѣ кажется, нѣтъ болѣе характернаго выразителя буржуазнаго здраваго смысла и преобладающихъ вкусовъ публики — франсиска Сарсэ — какимъ онъ сложился въ ту эпоху. Меня лично стали интересовать его фельетоны въ газетѣ «Temps», гдѣ онъ писалъ болѣе четверти вѣка. Но тогда онъ былъ менѣе слащавъ и запоздалъ въ своихъ оцѣнкахъ, чѣмъ напр., старикъ Жюль Жаненъ, который, въ то время, уже доживалъ свой вѣкъ и предавался, въ фельетонахъ газеты Débats, совсѣмъ неинтересной старческой болтовнѣ. Были тогда въ области театральнаго фельетона люди, гораздо болѣе даровитые, чѣмъ Сарсэ, напр., Готье и Поль де Сенъ-Викторъ. Но и тотъ, и другой относились къ современному театру: одинъ — съ усталой снисходительностью; другой — почти съ высокомернымъ равнодушіемъ. Готье всѣхъ хвалилъ и видимо тяготился обязанностями рецензента; а Поль де Сенъ-Викторъ писалъ только по рецепту новѣйшихъ англійскихъ «эстетовъ», т.-е. совсѣмъ не о томъ, что видѣлъ наканунѣ въ театрѣ, a пo поводу пьесы, или актера актрисы, импровизировалъ свой блестящія тирады, гдѣ чувствовался большой любитель античнаго искусства, человѣкъ, понимавшій и Шекспира лучше многихъ своихъ сверстниковъ. A Сарсэ бралъ все въ серьезъ, жилъ театромъ и всякой очередной злобой дня, появлявшейся на подмосткахъ. У него и тогда не было никакой оригинальной критической теоріи, и никогда ея не было. Ему нравилось то, что нравилось и массѣ, и онъ старался всегда показать — почему та или иная пьеса понравилась или провалилась; онъ поддерживалъ и старую трагедію, и комедію временъ Скриба, и водевили, и фарсы. Но въ то же время онъ сочувствовалъ и тѣмъ новымъ мотивамъ, какіе приносили съ собою болѣе выдающіеся драматурги; очень высоко ставилъ Дюма-сына, не боялся реальныхъ изображеній въ комедіяхъ Эмиля Ожье и хвалилъ Сарду, часто болѣе, чѣмъ онъ того заслуживалъ. Такимъ же онъ являлся и въ своихъ conferences каждую недѣлю, въ salle des Capucines;a въ послѣднія двѣ зимы, при второй имперіи, онъ же выступалъ и въ тѣхъ бесѣдахъ, какія стали, на утреннихъ классическихъ спектакляхъ, предлагать передъ поднятіемъ занавѣса, съ театральныхъ подмостковъ. Иниціатива этого дѣла принадлежала нѣкоему Балланду и эти conférences, раньше чѣмъ въ другихъ местах, начались на театрѣ Одеонъ.

Мнѣ кажется, что форма публичныхъ бесѣдъ на литературныя и публицистическія темы выработалась именно въ то время, и бульварная публика, на первыхъ порахъ, интересовалась ими, пожалуй, больше, чѣмъ и въ послѣдніе годы, когда, какъ мы видѣли, и въ Сорбоннѣ, и въ College de France нѣкоторыя аудиторіи сдѣлались очень популярными и даже модными. Въ одну изъ послѣднихъ поѣздокъ я нашелъ въ той самой salle des Capucines, которая честно послужила дѣлу литературы, искусства и популярной науки — представленія двухъ какихъ-то фокусниковъ. И на всемъ бульварѣ нѣтъ уже ни одной залы, куда, бывало, вы могли, по вечерамъ, какъ у насъ въ Соляной городокъ, входить съ улицы, платить франкъ или много два и слушать бойко и красиво говорящихъ лекторовъ. Съ каждымъ годомъ эта зала все падала и нѣсколько лѣтъ тому назадъ, уже въ концѣ восьмидесятыхъ годовъ, и «conferences» самого Сарсэ стали уже гораздо ниже сортомъ, превратилисъ въ какія-то отеческо-учительскія бесѣды о французскихъ поэтахъ и прозаикахъ, при чемъ Сарсэ обращался безпрестанно къ своей аудиторіи, состоявшей больше изъ молодыхъ дѣвицъ и производилъ имъ родъ экзамена. Зато, въ другихъ местахъ на лѣвомъ и на правомъ берегу Сены, во многихъ театрахъ, передъ утренними спектаклями, новые лекторы выступали передъ публикой и въ серьезномъ, и въ легкомъ родѣ.

Незадолго передъ войной чисто художественные и литературные интересы отступили на задній планъ, общественные и политические вопросы были болѣе на очереди. Тогда еще дѣйствовалъ Прево-Парадоль, кончившій тѣмъ, что перешелъ на на службу имперіи. Внутренней душевной борьбой и объясняли тогда его внезапную смерть, которую всѣ считали самоубийствомъ. Его товарищъ по Нормальной Школѣ, одного выпуска съ Тэномъ и Сарсэ — Вейсъ — и тогда уже имѣлъ хорошее имя публициста съ либеральнымъ и свободомыслящимъ оттѣнкомъ. Быстро поднималась и репутація ихъ же товарища Эдмона Абу — автора книгь о Греціи и Египтѣ—блестящаго стилиста и вольтеріанца, языкъ котораго и тогда уже многіе ставили не ниже языка самого Вольтера. Первыхъ двухъ я лично не знавалъ, а съ Абу встрѣчался уже позднѣе, въ концѣ семидесятыхъ годовъ, когда онъ игралъ роль одного изъ самыхъ выдающихся журналистовъ и стоялъ во главѣ газеты «Le XIX-me Sicèle». А изъ молодыхъ, начинавшихъ тогда свою карьеру, публицистовъ заставилъ говорить о себѣ, какъ разъ въ послѣдній годъ Империи, Верморель, печатавший книги объ ораторахъ-якобинцахъ, и его conférences въ salle des Capucines очень посѣщались въ зиму 1869—70 г. Впослѣдствіи онъ игралъ нѣкоторую роль и въ Коммунѣ.

Это преобладаніе политическихъ и общественныхъ мотивовъ оставляло въ тѣни литературно-художественное движеніе; но оно шло своимъ путемъ. Болѣе даровитые и чуткіе молодые писатели воспитались уже на идеяхъ и пріемахъ Сенъ-Бёва и, главнымъ образомъ Тэна. Они выступали уже врагами всякаго фразистаго и слащаваго романтизма, находили, что беллетристика страдаетъ фальшью, — не считали своими авторитетами ни Жоржъ Зандъ ни Виктора Гюго и еще мненіе такихъ романистовъ, какъ Октавъ Фёлье. Но и среди молодежи эти кружки поборниковъ реализма не настолько преобладали, чтобы давать уже совсѣмъ новую окраску настроеніямъ и вкусамъ читающей публики. Даже и мы высоко цѣнившіе талантъ и иниціативу Флобера въ области романа, не особенно оставались довольны другимъ его крупнымъ произведеніемъ, явившимся какъ разъ въ концѣ второй империи — я говорю о его романѣ «Сентиментальное воспитаніе». И опять Франсискъ Сарсэ, въ своей оцѣнкѣ этого романа, какъ рецензентъ и публичный лекторъ, выразилъ то, что думали о немъ большинство тогдашнихъ передовыхъ французовъ, которымъ трудно было оставаться равнодушными къ вопросу общественнаго движенія. А Флоберъ въ своемъ романѣ выказывалъ себя совершенно равнодушнымъ къ такого рода мотивамъ и вдобавокъ задѣлъ всѣхъ тѣхъ, кто, къ эпохѣ февральской революціи, сталъ бороться въ имя республиканскихъ идей. Въ такой вещи, какъ «Сентиментальное воспитаніе», скептицизмъ и пессимизмъ автора отзывались для нихъ преувеличеніемъ и непониманіемъ того, что они, будучи молодыми людьми, хотѣли внести въ разныя сферы жизни. Ho у Флобера и Гонкуровъ народились уже убѣжденные поклонники, и черезъ два-три года стали во главѣ школы, которая, тотчасъ же послѣ войны и Коммуны, всплыла наверхъ. И въ области поэзіи въ тѣсномъ смыслѣ образовалось уже теченіе, въ которомъ культъ формы смѣло поднялъ голову. Такъ называемые «парнасцы» несомнѣнно — продуктъ конца второй имперіи. Въ этой группѣ стихотворцевъ культъ формы дѣлалъ и взгляды молодыхъ людей болѣе широкими и терпимыми. Они, по своему, высоко ставили Виктора Гюго не за его политическіе памфлеты и общія мѣста морали, а за необычайный темпераментъ — источникъ великолѣпныхъ метафоръ и благозвучныхъ сочетаній. Для обыкновенной публики Готье былъ уже къ тому времени только благодушнымъ, утомленнымъ театральнымъ рецензентомъ; a у парнасцевъ онъ считался однимъ изъ отцовъ ихъ церкви. Его стих и прозу ставили они необычайно высоко по богатству и выразительности описательнаго языка, и въ этомъ смыслѣ Готье является однимъ изъ создателей живописи словомъ, рядомъ съ Тэномъ въ прозѣ; а въ поэзии съ Викторомъ Гюго. Прямымъ ученикомъ Готье считалъ себя и Бодлэръ — этотъ продуктъ чувственной развинченности и болѣзненнаго эротизма, который во всю послѣднюю треть девятнадцатаго вѣка производил обаяніе на нѣсколько молодыхъ генераций. Книжечка его стихотвореній «Les fleurs du mal» еще въ концѣ пятидесятыхъ годовъ, проникла и въ Россию; но у насъ Бодлэра стали цѣнить гораздо позднѣе, въ тѣхъ кружкахъ, гдѣ сочувственно относились ко всякаго рода новшествамъ.

Ни Готье, ни Бодлэра я лично не знавалъ, съ самымъ крупнымъ изъ всѣхъ парнасцевъ Леконтомъ-де-Лиль также не встрѣчался, но въ одну изъ послѣднихъ зимъ передъ его смертью былъ съ нимъ въ перепискѣ по поводу его трагедіи написанной по трилогіи Эсхила «Эринніи». У меня была мысль поставить ее въ русскомъ переводѣ, когда я собирался завѣдывать репертуаромъ и труппой одного изъ частныхъ театральныхъ предпріятій. Къ парнасцамъ причисляютъ и двухъ поэтовъ, еще долго остававшихся въ живыхъ: Сюлли Прюдома и Франсуа Коппе. Извѣстность Коппе пошла на моихъ глазахъ въ концѣ имперіи, послѣ успѣха его одноактной пьесы «Le passant» Тогда только и заговорили о немъ, какъ о стихотворцѣ—авторѣ маленькихъ художественно-реалистическихъ поэмъ съ оттѣнкомъ нѣсколько сентиментальной морали. Мое знакомство съ нимъ относится уже къ восьмидесятымъ годамъ. Онъ тогда завѣдывалъ библіотекой и архивомъ «Французскаго Театра» и писалъ театральныя рецензіи, которыми очень тяготился. И онъ мнѣ показался весьма похожимъ на свои стихотворенія: та же мягкость, и тонкость отдѣлки фразъ, налетъ тихаго пессимизма, скептическое отношеніе ко многому, чѣмъ жилъ Парижъ бульварной сутолоки. Коппе началъ свою карьеру работой мелкаго чиновника и въ его наружности, въ этомъ бритомъ лицѣ и въ манерѣ держать себя — долго было что-то, отзывающееся воздухомъ канцелярій. Не знаю, повлияло ли на его тонъ и обхождение избрание въ академики (онъ еще не попадалъ въ число сорока безсмертныхъ), но тогда въ немъ не было еще никакой важности и рѣчь его пріятно отличалась отъ обыкновеннаго жаргона писателей, большей задушевностью или, по крайней мѣрѣ, простотой, съ оттѣнкомъ грусти, какая бываетъ у женщинъ въ критическій періодъ ихъ жизни. Онъ былъ уже старый холостякъ, на видъ довольно моложавый, и любилъ тихую домашнюю обстановку. Мнѣ случилось завтракать у него, въ небольшой квартиркѣ съ садикомъ. Его хозяйствомъ завѣды-вала сестра, съ которой онъ, повидимому, жилъ въ большой дружбе. И тогда онъ уже былъ наканунѣ нѣсколькихъ денежныхъ успѣховъ своими романтическими драмами; онѣ дали ему возможность отказаться отъ его синекуры библиотекаря «Французской Комедіи» и отъ обязанностей театральнаго рецензента. Но, парнасецъ по выработкѣ стиха и по умѣнью изображать жизнь разныхъ классовъ парижскаго населения — въ большихъ своихъ стихотворныхъ драмахъ онъ остался все таки же сладковатымъ романтикомъ.

Совсѣмъ съ другимъ міровоззрѣніемъ выступилъ въ области лирической поэзіи Сюлли Прюдомъ. Парижскіе позитивисты, времени моей молодости, не безъ основанія считали его сторонникомъ научно-философскихъ взглядовъ, несмотря на то, что въ его стихотвореніяхъ и тогда уже были лирическіе акценты, отзывавшіеся пессимизмомъ, а положительная философія: не должна вести къ такому пониманію человѣческаго бытія. Такъ или иначе, Сюлли Прюдомъ ввелъ во французскую поэзію душевные мотивы, руководимые не одними только инстинктами, а обобщающей мыслью, которая вышла изъ тисковъ традиціоннаго мистицизма или слащавыхъ общихъ мѣстъ морали. И по образованію своему Сюлли Прюдомъ ближе стоялъ къ точной наукѣ и до конца остался вѣренъ мыслительной свободѣ. Его репутація поднялась къ половинѣ семидесятыхъ годовъ и, когда я съ нимъ познакомился, въ одну изъ своихъ поѣздокъ послѣ выставки 1878 г., онъ уже занималъ положеніе всѣми признаннаго таланта, особенно послѣ своего принятія во французскую академію. Его друзья и поклонники собирались тогда къ нему въ дообѣденные часы, по воскресеніямъ въ скромно отдѣланную, также холостую квартиру. Никто изъ французскихъ романистовъ, драматурговъ., критиковъ и стихотворцевъ, за цѣлые тридцать лѣтъ, не производилъ на меня болѣе симпатичнаго впечатлѣнія своимъ пріемомъ и тономъ бесѣды, какъ Сюлли Прюдомъ. Во всѣхъ французскихъ знаменитостяхъ литературно-художественнаго міра вы чувствуете какую-то актерскую примѣсь, слишкомъ большое любованіе собою и что особенно непріятно — они почти всѣ черезчуръ люди своей профессіи и характеръ ихъ разговора фатально вращается вокругъ своего «я» или той спеціальности, которую они избрали. А у Сюлли Прюдома, по крайней мѣрѣ въ то время (онъ былъ уже человѣкомъ лѣтъ за сорокъ), этотъ оттѣнокъ не бросался въ глаза. Вы чувствовали въ немъ болѣе обще-человѣка, отзывчиваго не на одни щекотанья своей славы. Я не скажу, чтобы въ его извѣстной книгѣ о средствахъ художественнаго выраженія въ различныхъ областяхъ изящныхъ искусствъ — было много самобытнаго, новаго; но она все-таки показываетъ, что этотъ лирическій поэтъ глубоко преданъ вопросамъ искусства и всегда любилъ подвергать ихъ анализу, какъ серьезно начитанный и мыслящій человѣкъ. И наружность его я находилъ чрезвычайно благородной и своеобразной, очень похожей на общій тонъ его лирическихъ на-строений и думъ. Кажется, въ тотъ же пріѣздъ я познакомился и съ другимъ поэтомъ-мыслителемъ, извѣстнымъ переводчикамъ поэмы Лукреція «De rerum natura» — Андре Лефевромъ. По своимъ идеямъ онъ былъ солидаренъ съ тѣми писателями, которые въ области романа защишали союзъ свободной мысли съ реальнымъ изображеніемъ. У насъ Андре Лефевра совсѣмъ почти не знаютъ. Быть можетъ, и я не настолько заинтересовался бы имъ, чтобы искать личнаго знакомства, еслибъ его не цѣнили еще и въ концѣ шестидесятыхъ годовъ въ томъ кружкѣ позитивистовъ, гдѣ я всего чаще бывалъ. И онъ, по тону и характеру разговора, отличался отъ большинства парижскихъ литературныхъ извѣстностей. Да и вообще можно сказать, что люди, сложившіеся уже къ концу второй имперіи, были интереснѣе и пріятнѣе, при личномъ знакомствѣ, потому что они гораздо воспитаннѣе многихъ нынѣшнихъ извѣстностей литературнаго и артистическаго міра. Какой, напр., контрастъ представляютъ собою двѣ личности изъ той же области идейной лирики, какъ покойная поэтесса Аккерманъ и теперешній поставщикъ стихотворныхъ пьесъ во «Французскую Комедію», а въ началѣ семидесятыхъ годовъ поэтъ-нигилистъ Ришпенъ! Задолго до увлеченія пессимизмомъ Шопенгауэра г-жа Аккерманъ выливала въ рифмованные звуки откровенія своей огорченной души. До семидесятыхъ годовъ ее почти никто не зналъ. Она жила послѣ смерти мужа не одинъ десятокъ лѣтъ въ полномъ уединеніи, на югѣ, въ тогда еще итальянской Ниццѣ и воздѣлывала свой поэтическій талантъ вдали от суетныхъ тревогъ Парижа. Ея пессимизмъ былъ какъ бы предшественникомъ тѣхъ настроеній, которыя стали овладѣвать генераціей, явившейся въ жизнь и литературу послѣ погрома 1870-71 г. Когда г-жа Аккерманъ переселилась въ Парижъ, уже къ восьмидесятымъ годамъ, и выпустила книжку своихъ безотрадныхъ стихотвореній, она нашла откликъ гораздо болѣе въ молодежи, чѣмъ въ людяхъ своей генерации. Меня лично она заинтересовала не яркостью стихотворнаго таланта, а мужественнымъ складомъ своей психической природы и той искренней смѣлостью, съ какой она явилась, во французской поэзіи, сторонницей научно-философскаго пониманія жизни. Въ свое время я подѣлился съ русской публикой подробностями моего знакомства съ этой характерной старухой, прожившей послѣ того еще нѣсколько лѣтъ. Конечно, и въ ней, какъ въ истой француженкѣ, чувствовалось славолюбіе; вдобавокъ она, по многимъ своимъ привычкамъ и повадкамъ, могла казаться чудачкой и слишкомъ уже охотно повторяла итоги своей психіи… Но все это было умно и благодушно, безъ непріятной претензіи, и отзывалось жизненной бодростью, которая показывала, что ея пессимизмъ былъ болѣе головной, чѣмъ органическій. Она, вѣроятно, каждому своему посѣтителю говорила, что въ ея натуру вошли два наслѣдственныхъ элемента: отецъ былъ родомъ изъ Пикардіи, веселый и живой, а мать болѣе меланхолическая и тревожная парижанка. И каждое утро, по ея словамъ, просыпаясь съ вопросомъ: «зачѣмъ она живетъ и вообще стоитъ ли жить?» — эта старуха дожила до преклоннаго возраста, любя жизнь и производя впечатлѣніе умной, разносторонне развитой кумушки съ своимъ ридикюлемъ и заботами о тысячѣ мелкихъ подробностей ежедневнаго обихода.

И къ тѣмъ же годамъ относится мое личное знакомство съ Ришпеномъ, о которомъ я также бесѣдовалъ съ читателями въ этюдѣ, написанномъ по поводу его книги, которая, даже при третьей республикѣ, рисковала подвергнуться прокурорскому преслѣдованію. Это былъ томъ, озаглавленный «Les blasphèmes», гдѣ Ришпенъ, закусивъ удила, объявлялъ себя почему-то человѣкомъ туранской расы и плевалъ на все, что только человѣчество создало священнаго и высокаго. Сколько мне извѣстно, никогда еще во французской поэзии не раздавались такие буйные клики разнузданнаго нигилизма. Онъ себя такъ и называлъ всеуничтожаюшимъ нигилистомъ кичась своимъ грубо-матеріалистическимъ отношеніемъ ко всему на свѣтѣ. Съ тѣхъ поръ, онъ присмирѣлъ и сдѣлался поставщикомъ пьесъ въ «Comédie française», которыя, no общему тону, могли ему даже доставить кресло въ академіи. Но тогда онъ еще тѣшился своей репутаціей отчаяннаго отрицателя и богохульца, тѣшился, кажется, и скандальной хроникой своихъ любовныхъ похожденій съ Сарой Бернаръ, когда онъ написалъ для ея театра пьесу, въ которой самъ игралъ, покинувъ на время супружескій очагъ… Вотъ тогда-то я съ нимъ и познакомился и нашелъ въ немъ ражаго дѣтину, дѣйствительно, съ какимъ-то восточнымъ типомъ, хотя онъ родился въ Нормандіи. Онъ тогда только что вернулся опять на лоно супружеской жизни, послѣ своей бурной любовной исторіи съ знаменитой актрисой. И у себя дома Ришпенъ смотрѣлъ акробатомъ изъ цирка, носилъ восточныя одежды, вплоть до красныхъ сафьянныхъ сапоговъ, и любилъ окружать себя эффектной комнатной обстановкой тоже въ восточномъ, японско-арабскомъ вкусѣ. И тогда уже въ авторѣ циническихъ стихотвореній дерзкаго богохульца и отрицателя я нашелъ несомнѣнную рисовку. Онъ мнѣ показался, скорѣе риторомъ — себѣ на умѣ, выше всего ставящимъ громкую извѣстность. Ришпенъ учился въ Нормальной Школѣ и, по остроумному замѣчанію одного критика, о которомъ я еще буду говорить, въ этомъ наѣздникѣ литературнаго цирка чувствовался всегда «un normalien défroqué», какъ есть попы-разстриги — «des prêtres défroqués».

Я нѣсколько забѣжалъ впередъ и прошу моего читателя: вернуться опять къ литературному движенію Парижа въ самомъ концѣ шестидесятыхъ годовъ.

Бсе возраставшій духъ оппозиціи и борьба съ императорской властью выдвинула тѣхъ бульварныхъ писателей, которые стали заниматься игрой на этой нотѣ. Создатель газеты «Figaro» Вильмессанъ — самъ настоящій Фигаро по юркости и безшабашности своего поведения — отличался замѣчательнымъ нюхомъ въ выборѣ тогдашнихъ застрѣльщиковъ. Два сотрудника, которыхъ тогдашние карикатурные журналы изображали обыкновенію въ видѣ двухъ кузнецовъ, бьющихъ молотомъ по наковальнѣ—Рошфоръ и прусскій еврей Альберъ Вольфъ, превратившійся въ парижскаго boulevardier — всего больше способствовали выработкѣ особеннаго рода бульварной публицистики, для которой требовался, прежде всего, литературный талантъ, дурачливость, остроуміе и пріятный языкъ. Въ этой школѣ Рошфоръ подготовился и къ той серіи памфлетовъ, которые онъ, въ видѣ красныхъ книжечекъ, сталъ выпускать противъ бонапартизма.

Но эта игра въ радикализмъ, въ такихъ газетахъ, какъ Figaro и десятокъ другихъ ежедневныхъ и еженедѣльныхъ листковъ, шла рука объ руку съ развитіемъ фривольной и прямо порочной прессы и беллетристики. Правительство второй имперіи, до конца пятидесятыхъ годовъ, старалось, повидимому, очищать изящную литературу и бульварную прессу; но мы видѣли, что преслѣдованію подвергались и такія крупныя произведенія, какъ романъ Флобера «Мадамъ Бовари». А тѣмъ временемъ, легкая беллетристика и ежедневная хроника нравовъ стали все больше и больше занимать публику, дѣйствуя на ея чувственные инстинкты. Нравы кокотокъ и развратныхъ виверовъ дѣлались обязательнымъ содержаніемъ замѣтокъ, очерковъ, разсказовъ, цѣлыхъ романовъ. Такого рода литературой и прессой Парижъ сталъ щеголять въ самые послѣдніе годы имперіи. Обыкновенно ихъ считаютъ прямыми продуктами бонапартова режима; но врядъ ли это было такъ. Политическая свобода, форма правления не могутъ — одни — создавать нравовъ; и мы видимъ, что въ третью республику, съ каждымъ пятилѣтіемъ, беллетристика, театръ, газетная пресса дѣлались все распущение. Не при Наполеонѣ III-мъ, а въ семидесятыхъ годахъ, когда Франція стала пользоваться демократическими учрежденіями, сложился типъ такой ежедневной газеты, какой первоначально явился «Le Gil-Blas, гдѣ основаніемъ всему служитъ порнографія, разсчитанная на эротические вкусы публики. Ничего подобнаго до тѣхъ поръ не было ни въ одной европейской прессѣ и, повторяю, тутъ форма правления и расширение политической свободы не при чемъ. Напротивъ, такого рода пресса, только при теперешней свободѣ печати, можетъ доходить до геркулесовыхъ столбовъ испорченности. А въ свое оправдание безчисленные забавники такихъ журналовъ, какъ «Le Gil-Blas» и другіе, скажутъ вамъ, что они только изображаютъ дѣйствительною жизнь и нисколько не виноваты въ томъ, что нравы современнаго Парижа, да и всей Франции, скользятъ съ такой: быстротой по наклонной плоскости.

Всѣ тѣ, кто у насъ, въ Германіи, Англіи — не охотники до такъ называемаго «натурализма», нерѣдко смѣшиваютъ эту школу беллетристики съ бульварной литературой порнографическихъ забавниковъ. Но это смѣшеніе — грубое, часто недобросовѣстно умышленное. Слѣдуетъ припомнить, что натурализмъ, нашедшій въ Эмилѣ Зола самаго энергическаго и производительнаго бойца, ратуя за правду изображенія, за безпощадный реализмъ подробностей, впадая въ односторонность въ своихъ взглядахъ и теоріяхъ, не желалъ умышленно развращать публику и всего менѣе тѣшить ее легкой литературой, разсчитанной на одни грубые инстинкты или утонченный эротизмъ. Зола началъ дѣйствовать, какъ романистъ, уже въ концѣ шестидесятыхъ годовъ; но его знаменитая серія «Ругоновъ-Маккаръ» была задумана, какъ «естественная и соціальная исторія — одного семейства при второй имперіи». Зола однимъ этимъ общимъ заглавіемъ цѣлой серіи романовъ прямо показывалъ, что онъ приводитъ въ прямую связь испорченность нравовъ съ режимомъ, наступившимъ послѣ переворота 2-го декабря. Въ этомъ онъ отдалъ дань тогдашнему радикализму; но чѣмъ дальше онъ шелъ въ изображеніи современной Франціи, всѣхъ ея классовъ и сферъ: придворной, чиновничьей, парламентской, буржуазной, увріерской и крестьянской — тѣмъ все ярче показывалъ, что нравы— нѣчто коренное, основное и ихъ нельзя сразу измѣнять тѣми или иными политическими переворотами. По крайней мѣрѣ, въ цѣлой половинѣ серіи, составляющей эпопею семейства «Ругоновъ-Маккаръ», Зола заходитъ далеко за конецъ имперіи, впадая безпрестанно въ анахронизмы, изображая Парижъ семидесятыхъ и восьмидесятыхъ годовъ.

Этому типическому романисту конца девятнадцатаго столѣтія выпало въ удѣлъ сдѣлаться и глашатаемъ принциповъ художественно-литературнаго реализма, который, подъ его перомъ, какъ теоретика и бойца за этотъ принципъ, пріобрѣлъ и общепризнанную кличку натурализма. Имъ, а не кѣмъ-либо другимъ, (при явной симпатіи очень многихъ молодыхъ писателѣ начала семидесятыхъ годовъ) выяснена и программа школы, заново изучены и рекомендованы публикѣ тѣ романисты, которыхъ Зола считалъ отцами своей церкви: Стэндаль, Бальзакъ, Флоберъ и ближайшіе его предшественники и сверстники: братья Гонкуръ и Альфонсъ Додэ. У насъ въ журнальной и газетной критикѣ, хотя Зола сразу заинтересовалъ нашу публику, стали почти недружелюбно относиться къ натурализму и обвинять въ подражательности и тѣхъ изъ русскихъ беллетристовъ, которые, задолго до появленія романовъ Зола, были несомненными реалистами. И до сихъ поръ у насъ любятъ повторять, что парижскій натурализмъ для насъ совсѣмъ не новость, такъ какъ у насъ, уже въ сороковыхъ годахъ, сложилась своя «натуральная школа». Но я думаю, что пронатуральную школу зналъ и помнилъ и нашъ великій романистъ И.С. Тургеневъ, а между тѣмъ это ему не помѣшало, послѣ переселенія въ Парижъ, въ семидесятыхъ годахъ, сдѣлаться горячимъ защитникомъ принциповъ реальной школы, почитателемъ Флобера и прямымъ покровителемъ Эмиля Зола, который въ то время долженъ былъ еше работать въ очень тяжелыхъ матерьяльныхъ условіяхъ. Тургеневъ добылъ для Зола постоянную работу въ «Вѣссъикѣ Европы» съ ежемѣсячнымъ опредѣленнымъ содержаніемъ, что позволило автору «Ругоновъ-Маккаръ» освободиться изъ тисковъ своего издателя: по первоначальному условію съ фирмой Шарпантье Зола долженъ былъ, за сравнительно ничтожную плату, доставлять no два романа въ годъ.

Стало-быть, такъ или иначе, успѣхъ автора «Ругоновъ» связанъ и съ великодушной поддержкой нашего знаменитаго писателя. Слѣдуетъ также признать, что Эмиль Зола, когда велъ свою кампанію, какъ критикъ — не приписывалъ ни себѣ, ни своимъ ближайшимъ сверстникамъ — Гонкурамъ и Додэ— создаше натуралистической школы. Для него она была уже создана Стендалемъ, Бальзакомъ и Флоберомъ, въ произведеніяхъ котораго романъ девятнадцатаго вѣка вступилъ въ свой послѣдній фазисъ развитія.

До поѣздки въ Парижъ въ 1878 г., я никогда и нигдѣ не встрѣчалъ корифеевъ новаго реальнаго романа во Франции: ни Флобера, ни братьевъ Гонкуръ, ни Додэ, ни Зола. Но въ зиму 1876—77 г., эта школа беллетристики сдѣлалась предметомъ моего особеннаго интереса и я задумалъ предложив русской публикѣ нѣсколько чтеній, которыя происходили въ тогдашнемъ «Клубѣ художниковъ», а потомъ появились въ видѣ статей въ «Отечественныхъ Запискахъ». Первые романы изъ серіи Зола уже читались у насъ съ интересомъ и въ подлинникѣ, и въ русскихъ переводахъ. Чтобы познакомить нашу публику съ личностью и карьерой этого главнаго бойца натурализма, я сначала черезъ Тургенева, а потомъ лично вступилъ съ Зола въ переписку и, если не ошибаюсь, впервые сообщилъ русской аудиторіи подробности о немъ, взятыя изъ подлиннаго автобіографическаго письма его ко мнѣ. А менѣе чѣмъ черезъ два года, я съ нимъ познакомился и въ свое время описывалъ мои посѣщенія и бесѣды не только съ Зола, но и съ другими выдающимися романистами: съ Эдмономъ Гонкуръ и Альфонсомъ Додэ, а также и съ такъ называемыми меданцамщ т. е. съ молодыми писателями, примыкавшими къ этой школѣ. Флоберъ не жилъ въ Парижѣ ни въ одинъ изъ моихъ пріѣздовъ, такъ что мнѣ и не привелось видѣть его въ живыхъ.

Въ концѣ семидесятыхъ годовъ репутація Альфонса Додэ стояла никакъ не ниже, чѣмъ имя Зола, и эти два таланта какъ бы дополняли другъ друга. Я помню, что Зола относился къ дарованію и характеру произведеній своего собрата Додэ искреннѣе и сочувственнѣе, чѣмъ Додэ къ нему. Тогда еще Зола жилъ въ небольшой квартирѣ, не имѣлъ дачи въ Меданѣ и считалъ еще выгодной для себя постоянную работу въ «Вѣстникѣ Европы». И Додэ еще не вполнѣ оперился. Я и тогда находилъ его пріемы и тонъ бесѣды пріятнѣе, чѣмъ у Зола, который оказался совершенно такимъ, какимъ мнѣ описывалъ его еще Тургеневъ, въ первомъ своемъ письмѣ, въ отвѣтъ на то, гдѣ я его разспрашивалъ объ авторѣ «Ругоновъ-Маккаръ». И кажется, въ первое же мое посѣщеніе, Зола говорилъ мнѣ о нѣсколькихъ молодыхъ писателяхъ, признававшихъ себя его учениками или, по крайней мѣрѣ, большими почитателями: это были Юисмансъ и Сеаръ — каждый въ своемъ родѣ. О Флоберѣ и Гонкурѣ Зола и тогда еще говорилъ, какъ о своихъ непосредственныхъ руководителяхъ, между тѣмъ какъ у Додэ было къ нимъ нѣсколько иное отношеніе. Я думаю, что къ Флоберу Зола имѣлъ самое искреннее и нѣжное чувство, на какое онъ когда-либо былъ способенъ, любовно разсказывая всевозможные анекдоты, рисующіе личность, привычки, тонъ и чудачества Флобера. Кто поинтересуется большими подробностями моего личнаго знакомства съ парижскими романистами, тотъ заглянетъ въ статью мою, появившуюся въ тѣ же года въ журналѣ «Слово».

Ни одного изъ моихъ парижскихъ собратьевъ не привелось мнѣ изучать, какъ Зола. За него же мнѣ, всего больше, и доставалось въ русской печати. Я не стану здѣсь оправдываться во всѣхъ тѣхъ обвиненіяхъ и нареканіяхъ, какія пришлись на мою долю. Кто хочетъ знать — какъ я смотрѣлъ на талантъ и писательское дѣло Зола уже двадцать пять лѣтъ назадъ, тотъ пускай заглянетъ въ критическую статью «Писатель и его творчество», написанную еще въ 1883 г. (Наблюдатель, № 11), по поводу его романа «Au bonheur des dames». Съ тѣхъ поръ я, и въ послѣдніе годы, имѣлъ случай высказываться о немъ и, думается мнѣ, безъ всякаго пристрастія, свободно и объективно.

Здѣсь я приведу только итоги моего личнаго знакомства съ нимъ. Зола я уже давно не видалъ, съ конца восьмидесятыхъ годовъ, лѣтъ около десяти. Въ самыя послѣднія мои поѣздки я не ѣздилъ къ нему, даже когда онъ жилъ въ городѣ, въ своемъ собственномъ отелѣ. Скажу откровенно, онъ пересталъ уже интересовать меня, какъ человѣкъ и даже какъ писательскій типъ. Такія прямолинейныя натуры — рано складываются и упорно держатся своего основного склада. Какъ писатель, Зола далъ уже свою мѣру, что не мешало ему задумывать и выполнять все новыя крупныя вещи, какъ «Лурдъ» или «Римъ».

Знакомство наше — какъ я сказалъ — началось въ Парижѣ, въ концѣ семидесятыхъ годовъ. Тогда Зола не былъ еще тѣмъ полнымъ, почти тучнымъ южаниномъ, какимъ является на новѣйшихъ портретахъ. Жилъ онъ еще скромно, въ небольшой квартиркѣ, гдѣ сказывалась его страсть къ брикъ-а-браку. Я нашелъ у него, въ числѣ «objets d’art» финифтевый образокъ Митрофанія и русскій мѣдный складень. Говорилъ онъ и тогда много, менѣе увѣренно, чѣмъ впослѣдствіи, почти исключительно о себѣ, о своихъ работахъ, о парижскомъ литературномъ рынкѣ. У него не было южнаго акцента. Онъ — парижанинъ по дикціи, немного шепелявой. Въ разговорѣ былъ словоохотливъ; но совсѣмъ не ораторъ, что и самъ прекрасно сознавалъ. Тогда онъ еще снизу вверхъ смотрѣлъ на Флобера, Гонкуровъ и Тургенева. Но когда, послѣ смерти нашего знаменитаго романиста, во французской печати огласили его мнение о кружкѣ, съ которымъ онъ былъ всего ближе, то Зола, говоря объ этомъ со мною, держался уже огорченнаго тона свысока, примѣрно въ такихъ выраженіяхъ — «Nous tous, nous aimions beaucoupce garçon. Et il nous arrange si vertement» (Нам всем очень нравился этот мальчик. А он так груб с нами).

Это «ce garçon» — признаюсь — меня покоробило. Тургеневъ— какь вы видѣли — прямо открылъ Зола, носился съ нимъ, доставилъ ему работу въ «Вѣстникѣ Европы», когда онъ сильно перебивался.

И съ каждымъ годомъ натура автора «Ругоновъ» давала себя знать. Послѣ рьяныхъ нападокъ на французскую Академію онъ сталъ добиваться чести попасть въ число сорока безсмертныхъ и, до конца, срамилъ себя сяоими домогательствами. Точно также и къ «Socitée des gens do lettres» онъ относился чуть не съ прегрѣніемъ, до нѣхъ поръ, пока его не выбрали въ предсѣдатели.

Я уже говорилъ, что едва ли не въ первый мой визитъ къ нему, онъ мнѣ указывалъ на двоихъ молодыхъ людей, которыхъ онъ считалъ своими послѣдователями. Это были Сеаръ и Юисмансъ. О Мопассанѣ я тогда ничего еще не слыхалъ отъ него. Впослѣдствіи, Юисмансъ сталъ весьма иронически отзываться о Зола, какъ о «типѣ», и разсказалъ мнѣ и еще одному русскому характерный случай изъ его интимной жизни. Изъ перваго большого гонорара, полученнаго имъ, Зола сейчасъ же купилъ тебѣ «брилліантовый перстень въ пятьсотъ франковъ».

Въ денежномъ смыслѣ, Зола быстро оперился и въ 8о-хъ годахъ у него уже былъ загородный домъ съ землицей, на берегу Сены, въ Меданѣ. Тамъ и собиралась та молодая братія, которую онъ поддерживалъ въ критикѣ, прозванная «меданцами». Они такъ ивьшустили — вмѣстѣ съ хозяиномъ усадьбы — книжку «Les soirees de Medan», въ которой Мопассанъ сразу заявилъ себя, какъ первоклассный талантъ.

Въ Меданѣ я былъ раза два, и каждый разъ въ сопровожденіи Поля Алекси, одного изъ меданцевъ. Зола обстраивался, ушелъ весь въ свой комфортъ, жилъ въ деревнѣ три четверти года и къ Парижу сталъ очень равнодушенъ. Свой домашній обиходъ и работу онъ описывалъ самъ въ печати или сообщалъ своимъ біографамъ и репортерамъ. Парижскую жизнь онъ уже менѣе наблюдалъ и я позволилъ себѣ высказать ему это въ Меданѣ, во время прогулки по берегу Сены.

Тогда еще была жива его мать — умная старуха съ пріятнымъ тономъ. Жена его не представляла для меня особеннаго интереса. Своему мужу, его писательству и успѣхамъ она казалась очень преданной. Бездѣтный ихъ домъ оживлялся двумя собаками. На оцѣнку парижанина, и даже иностранца — Зола велъ самую однообразную жизнь, но этотъ филистерскій режимъ помогъ ему сохранить свой творческія силы.

Во вторую мою поѣздку въ Меданъ, мнѣ привелось и ночевать у Зола. Разговоръ опять исключительно вертѣлся около его работъ и авторскихъ дѣлъ или же носилъ на себѣ самый буржуазный оттѣнокъ. Хозяинъ усадьбы преисполненъ былъ, довольства своей обстановкой, садомъ, животными, покупками и планами построекъ.

Съ тѣхъ поръ мы больше не видались.

Альфонса Додэ я зналъ въ тѣ года, когда онъ жилъ въ старинномъ домѣ на Place Royale. Я къ нему пришелъ, какъ разъ въ тотъ моментъ, когда его жена сбиралась производитъ на свѣтъ. Описаніе нашего перваго знакомства появилось порусски и сотрудникъ одной изъ петербургскихъ газетъ перевелъ изъ моей замѣтки нѣкоторыя подробности, которыя показались щекотливыми автору «Набоба». Не знаю, вѣрно ли то что передавалъ — и русскимъ, живущимъ въ Парижѣ—одинъ изъ бывшихъ секретарей Додэ: будто многіе разсказы, напечатанные за его подписью, въ той же петербургской газете, были цѣликомъ или на половину, написаны этимъ секретарём, съ тѣхъ поръ успѣвшимъ сдѣлать себѣ нѣкоторое литературное имя, какъ хроникеръ и беллетристъ.

Позднѣe, я навѣстилъ Додэ въ другой квартирѣ, около Луксанбургскаго сада и встрѣтилъ его на вечере у г-жи Аданъ. Онъ смотрѣлъ уже изнуреннымъ. Его хорошенькое лицо съ итальянскимъ типомъ все еще сохраняло привлекательность. Тонъ его очень подкупалъ, и голосъ, и складъ рѣчи. Онъ охотно знакомилъ съ своей системой писанія романовъ. Крайностей реализма у Зола онъ и тогда не одобрялъ. Въ немъ было что-то артистическое и женственное, изящество языка и манеръ и порывъ южанина, смягченный юморомъ. По своему общему развитію онъ казался мнѣ истымъ чадомъ литературной богэмы, какая сложилась уже къ концу второй имперіи.

He помню — кто меня привелъ къ Гонкуру, или съ чьимъ письмомъ я къ нему явился, въ его особнякъ, въ Отейль. Его я тоже давно не видалъ, съ самой выставки 1889 года. Но всякій разъ, посидѣвъ у него, я выносилъ нѣчто очень ценное для писателя, приподнятое и бодрящее чувство своего дѣла и призванія.

Гонкура я нашелъ, въ первое мое посѣщеніе — т. е. двадцать пять лѣтъ тому назадъ — еще довольно добрымъ пожилымъ человекомъ барскаго вида и тона, сѣдого, съ усами. Принималъ онъ наверху своего двухъэтажнаго дома, въ кабинетѣ, говорилъ тихо, безъ рѣзкихъ выходокъ, отвѣчалъ охотно на ваши вопросы о своихъ новыхъ работахъ, также охотно показывалъ свой домъ, картины, скульптурныя вещи, бронзу, коллекцiи гравюръ, рѣдкія книги. Онъ всегда жилъ внѣ политики и общественныхъ интересовъ и не скрывалъ своего скептическаго и даже брезгливаго отношенія ко всему, что не міръ изящнаго слова и художественнаго мастерства. Своему гостю онъ любилъ дарить что-нибудь изъ собственныхъ произведеній.

Какъ представитель своего поколѣнія и писатель, всю свою жизнь занимавшійся только искусствами и изящной литературой — самымъ интереснымъ для меня остался Гонкуръ. Впослѣдствіи онъ самъ описалъ свой изящный домъ въ Отейлѣ въ книжкѣ, озаглавленной «La maison d'un artiste». Сравнительно ст. Зола и Додэ, Гонкуръ былъ настоящій литературный баринъ съ тономъ и манерами свѣтскаго человѣка, способнаго мириться и со всякимъ консервативнымъ режимомъ. Онъ до смерти былъ страстный собиратель произведеній искусства. Конечно, онъ былъ влюбленъ въ себя и произведенія лично свои и совмѣстныя съ братомъ болѣе, чѣмъ кто-либо изъ людей его генераціи. Но всѣ бесѣды съ нимъ, въ тѣ разы, когда я былъ у него въ Отейлѣ, я находилъ гораздо болѣе содержательными, чѣмъ разговоры съ Зола и другими романистами изъ молодыхъ. Тѣ, въ сущности, способны говорить только о себе и о томъ, за что они въ данную минуту ратуютъ, опять-таки, какъ о своемъ личномъ дѣлѣ. Но и въ Гонкурѣ и въ Зола, и въ Додэ, и въ писателяхъ слѣдующей генераціи я находилъ, и до сихъ поръ нахожу коренныя и непріятныя французскія свойства. Внѣ себя, своей профессіи своего Парижа и Франціи ихъ, повидимому, очень мало что интересуетъ, по крайней мѣрѣ они никогда васъ ни о чемъ не спрашиваютъ; а о своихъ дѣлахъ, отношеніяхъ, планахъ и удачахъ могутъ говорить цѣлыми сутками.

Я уже упоминалъ, что изъ такъ называемыхъ меданцевъ, т. е. ближайшихъ молодыхъ сверстниковъ Зола — съ первыми, по его рекомендаціи, я познакомился съ Юисмансомъ и Сеаромъ, которому и нашелъ тогда работу въ одномъ изъ петербургскихъ журналовъ. Черезъ нихъ я увидался съ Энникомъ, бывшимъ тогда секретаремъ издательской фирмы Шарпантье и съ Мопассаномъ. Помню, всѣ они пригласили меня на завтракъ, гдѣ-то на верхнихъ бульварахъ, въ какомъ-то характерномъ кабачкѣ. Мопассанъ уже имѣлъ имя и пріобрѣлъ его сразу разсказом помѣщеннымъ въ сборникѣ «Soirées de Medan», Вскорѣ затѣмъ, онъ выпустилъ цѣлый сборникъ своихъ разсказовъ, гдѣ одна вещь была посвящена Тургеневу, который уже ставилъ его очень высоко. Онъ былъ ему представленъ Флоберомъ, его главнымъ руководителемъ. Мопассанъ считалъ Флобера своимъ литературнымъ духовнымъ отцомъ, а злые языки прибавляли, что онъ не безъ гордости намекалъ на то, что Флоберъ приходится ему тайнымъ роднымъ отцомъ. И тогда Мопассанъ, въ этомъ кружкѣ своихъ товарищей по натуралистической школѣ, выдѣлялся не однимъ талантомъ, a и всей своей повадкой. На мою тогдашнюю оцѣнку, онъ похожъ былъ па многихъ студентовъ, какіе водились въ мое время въ концѣ имперіи въ Латинскомъ кварталѣ: небольшого роста, коренастый, съ круглымъ лицомъ, лишеннымъ изящества, съ нѣкоторой франтоватостью и нѣсколько военнымъ тономъ. Пріятели за глаза язвительно называли его «Un officier du train», т. е. фурштадтскій офицеръ, no русской номеклатурѣ. Преобладающей нотой его разговоровъ было довольно циническое заявленіе о томъ, что онъ работаетъ для денегъ, а профессіи писателя не цѣнитъ и не уважаетъ. Онъ любилъ это повторять и впослѣдствіи, кажется вплоть до самой своей душевной болѣзни. И тогда онъ выдавалъ себя за любителя спорта, считался отличнымъ гребцомъ, въ особенности же (и среди парижанъ), отличался своимъ необычайнымъ эротизмомъ и любилъ этимъ хвастаться. Я затруднюсь, и по прошествіи болѣе чѣмъ двадцати лѣтъ, сообщать читателямъ о нѣкоторыхъ изъ его «prouesses». Флоберъ повліялъ на него и въ смыслѣ огорченнаго пессимизма и презрительнаго взгляда на человѣчество вообще и въ особенности на ненавистныхъ ему буржуа, хотя Мопассанъ и самъ жилъ и умеръ совершеннымъ буржуа-сексуалистомъ, далекимъ отъ какихъ бы то ни было возвышенныхъ порывовъ и чувствъ. Какъ и Флоберъ, онъ былъ скептикъ — матеріалистъ, съ огромнымъ творческимъ дарованіемъ и съ чувственно-поэтичнымъ отношеніемъ къ природѣ; но все-таки я прибавлю, что въ ту весну, когда я съ нимъ познакомился, онъ былъ проще и забавнѣе, чѣмъ впослѣдствіи, когда превратился уже въ знаменитость, въ самаго моднаго писателя, котораго на расхватъ приглашали разныя великосвѣтскія «gommeuses».

И Гонкуры, и Зола, и Мопассанъ, и ближайшій адъютантъ Зола — Поль Алекси, — авторъ очень смѣлаго разсказа «La fin de Lucie Pellegrin», лѣнивый вивёръ, вѣрный принципамъ узкаго реализма и восторженный критикъ и біографъ своего «учителя» — и Энникъ, и Сеаръ, по складу своихъ идей, принадлежали собственно къ концу имперіи, когда все выдающееся вѣрило въ науку и научные законы, выше всего ставило жизненную правду и отвергало всякій религіозный ли, моральный ли мистицизмъ. Люди того поколѣнія, къ которому принадлежалъ Зола, сложились уже вполнѣ до войны и ужасовъ Коммуны. Они обладали гораздо большей энергией и выдержкой, и вѣрностью своимъ принципамъ, чѣмъ то поклѣніе, которое подросло и вошло въ жизнь тотчасъ послѣ войны. «L’année terrible» — какъ называютъ французы годину войны и Коммуны — не могла перевернуть такъ всю ихъ душу, какъ это сдѣлалось съ послѣдующей генераціей. И тутъ надо искать одну изъ главныхъ причинъ новыхъ душевныхъ стремленій и вѣяній, принявшихъ къ концу 70-хъ годовъ явственныя черты реакцій противъ натурализма. Но довольно долго это теченіе еще не находило себѣ талантливыхъ выразителей. Однимъ изъ первыхъ явился Поль Бурже, выступивъ сначала какъ стихотворецъ, а главное, какъ критикъ, въ цѣломъ рядѣ статей, выпущенныхъ имъ впослѣдствіи подъ заглавіемъ: «Этюды по современной психологіи».

Это было уже въ началѣ 8о-хъ годовъ. Бурже, какъ авторъ этой книги, заинтересовалъ меня, и я познакомился съ нимъ въ одинъ изъ моихъ весеннихъ пріѣздовъ въ Парижъ, и нашелъ въ немъ молодого человѣка подъ тридцать лѣтъ, совсѣмъ не того умственнаго и вообще душевнаго облика, къ какому я привыкъ въ литературныхъ, артистическихъ и другихъ сферахъ Парижа. И наружность его отзывалась скорѣе Германией, чѣмъ Франціей, и въ особенности тонъ. Это былъ, безъ сомнѣнія, самый разносторонне развитой молодой писатель, какихъ я когда-либо встрѣчалъ во Франціи. Онъ въ первую же нашу бесѣду заговорилъ самъ о томъ, какъ его собратья вообще ничего не знаютъ, кромѣ Парижа и бульвара, не интересуются ни Германіей, ни Англіей, ни Италіей, постоянно копошатся въ самомъ узкомъ кругѣ своихъ идеекъ, дѣлишекъ, самолюбій и домогательствъ. Тогда Бурже жилъ въ отдаленномъ кварталѣ Парижа, около Инвалидовъ, въ оригинальной, тѣсной квартиркѣ. Изъ такъ называемыхъ меданцевъ всего ближе былъ онъ къ Мопассану. Къ этому времени онъ уже дѣлался моднымъ писателемъ; его «ляисировала» г-жа Аданъ, въ журналѣ которой онъ и началъ свою карьеру, какъ критикъ. Его, вмѣстѣ съ Мопассаномъ, видали въ однихъ и тѣхъ же модныхъ салонахъ, въ особенности часто въ салонѣ графини П-кой. Но, по духу и направленію, Бурже былъ уже изъ другого міра, чѣмъ Мопассанъ, и ие скрывалъ этого. Въ первое же мое посѣщеніе, когда мы отправились съ нимъ на квартиру Мопассана, въ фіакрѣ, онъ сталъ говорить мнѣ въ томъ духѣ, что крайній реализмъ уже не удовлетворяетъ молодыхъ людей и предсказывалъ, что не пройдетъ и двухъ трехъ лѣтъ, какъ заявятъ себя симптомы другихъ душевныхъ потребностей и спиритуализмъ будетъ брать верхъ. Все это говорилось умно, довольно искренно и ново. Вообще, Бурже необыкновенно подкупалъ своей бесѣдой, даже если вы не соглашались съ его мнѣніями и взглядами. Но, вмѣстѣ съ Мопассаномъ, и онъ тогда мнѣ во многомъ мало нравился. И тотъ, и другой слишкомъ были преисполнены своими свѣтскими успѣхами и общая бесѣда принимала тотчасъ же довольно-таки непріятный оттѣнокъ суетнаго профессіональнаго писательства.

Прошелъ годъ, и Бурже выступилъ съ своимъ романомъ «Cruelle énigme», имѣвшимъ сразу въ свѣтской публикѣ огромный успѣхъ, и этотъ успѣхъ такъ на него подѣйствовалъ что я весной того же года, случайно встрѣтившись съ нимъ въ одномъ отелѣ во Флоренціи, не сразу узналъ автора книги «Etudes de psychologie contemporaine» въ франтоватомъ французикѣ съ манерной, изнѣженной рѣчью и свѣтскими замашками. Крупнаго беллетристическаго дарованія я никогда въ немъ не признавалъ, даже и впослѣдствіи, послѣ другихъ его блестящихъ успѣховъ, вплоть до романа «Cosmopolis». Лично я съ нимъ больше не встрѣчался и, признаюсь, не искалъ этихъ встрѣчъ, даже и тогда, когда онъ жилъ въ часѣ ѣзды отъ меня, на Ривьерѣ; я въ Ниццѣ, онъ — въ Каннѣ. Его ближайшіе пріятели и сверстники говорили мнѣ не разъ въ Парижѣ, что Бурже уже не выноситъ никакихъ замѣчаній и отзывается только на льстивыя ухаживанья за собою Я искренно жалѣлъ, и до сихъ поръ жалѣю, что успѣхъ беллетриста вскружилъ ему голову и отвлекъ отъ работъ критика. Онъ, конечно, и какъ критикъ, врядъ ли бы двинулъ впередъ эту область, въ смыслѣ научно-философскомъ; но, по крайней мѣрѣ, онъ продолжалъ бы давать публикѣ, во Франціи и за границей, рядъ талантливо написанныхъ и оригинально задуманныхъ оцѣнокъ тѣхъ писателей, которые интересовали людей его поколѣнія.

Предсказаніе Поля Бурже въ значительной степени сбылось и съ каждымъ моимъ пріѣздомъ въ Парижъ я замѣчалъ, все больше и больше, что въ молодыхъ писательскихъ и артистическихъ кружкахъ ищутъ чего-то другого, тяготятся реализмомъ Зола и, признавая очень большой талантъ Мопассана, не могутъ уже довольствоваться скептическимъ матеріализмомъ и пессимизмомъ его отношенія къ жизни вообще и къ человѣчеству. Тогда уже стали поговаривать о томъ, что и въ Латинскомъ кварталѣ студенческая молодежь явно сочувствуетъ тѣмъ писателямъ и профессорамъ, въ которыхъ видитъ поборниковъ подновлённаго идеализма, вродѣ профессора Лависса и будущаго академика — виконта Мельхіора де-Вогюэ. А тѣмъ временемъ проникали съ сѣвера и востока новыя литературныя вѣянія. Производили свое мировое завоевание сначала русскій романъ, потомъ скандинавская драма. Въ области поэзіи символисты, встрѣченные сначала насмѣшками со стороны людей установившихся вкусовъ — выступали съ своими новыми требованьями и не въ одной только лирической области, а также и въ драмѣ, и въ романѣ. Нашлись страстные поклонники у Ибсена и у бельгійца Метерлинка. Поэты-символисты и декаденты Верлэнъ и Маларме дѣлались предметомъ заинтересованных толковъ. Въ бульварной прессѣ и скандальные нравы одного изъ нихъ уже не отвлекали, a возбуждали нездоровое и все возраставшее любопытство…

Для каждого свѣжаго человѣка ясно было, что къ 80-м годамъ не только литература романтическаго оттенка, но и реализмъ въ его крайнихъ проявленіях — перестали волновать попрежнему душу молодыхъ генераций.

Въ 1878 г. во время выставки, собрался первый по счету международный литературный конгресс. Почётным его президентомъ былъ Викторъ Гюго, а президентомъ на очередных засѣданіяхъ И. С Тургеневъ, избранный тогда «par acclamation». По русскому отдѣлу меня выбрали вице-президентом. И на этом конгрессѣ французская беллетристика была почти исключительно представлена романистами и хроникерами самого узкого профессiональнаго характера. Конгресс былъ созвань обществомъ писателей — («Société dcs gens do lettres») куда почти исключительно поступают беллетристы занимающиеся производствомъ фельетонныхъ романовъ. Для этого класса литераторовъ, который до сихъ поръ еще преобладаетъ на парижскомъ бульварѣ—и поднявшій тогда голову реализмъ былъ почти ересью. Врядъ ли многіе мнѣ повѣрятъ, если я припомню, что на банкетѣ, подъ предсѣдательствомъ Виктора Гюго, когда я позволилъ себѣ предложить тостъ за отсутствовавшаго тогда больного Флобера — тостъ этотъ былъ встрѣченъ весьма сухо и только два-три молодыхъ писателя подошли ко мнѣ благодарить за эту память; а сидѣвшій рядомъ со мною собратъ, какой-то фельетонный романистъ, даже спросилъ меня:

— Что же такого особеннаго написалъ Флоберъ?

На этомъ банкетѣ отсутствовали всѣ тогдашніе реальные романисты: Гонкуръ, Зола, Додэ. Мопассанъ еще не былъ извѣстенъ.

Вся литературная братія, которой принадлежалъ парижскій книжный и газетный рынокъ, призывали только патентованныя имена и въ поэзіи, и въ романѣ, и въ драмѣ и, разумѣется, безусловно преклонялась предъ «поэтомъ-солнцемъ». Прошло уже нѣсколько лѣтъ, какъ Викторъ Гюго вернувшийся изъ изгнанія, жилъ въ Парижѣ домомъ, превратившись заживо въ легендарную личность. Тогда собственно я и имѣлъ случай присмотрѣться къ нему, и слышать его рѣчь, произнесённую на торжественномъ собраніи въ театрѣ Chatelot. Ему было уже подъ восемьдесятъ лѣтъ; но говорилъ онъ еше зычным нѣсколько картавымъ голосом съ интонаціями старыхъ актеровъ. Лицо, съ сѣдыми какъ лунь волосами уже носило явственные слѣды старчества; но держался онъ еще довольно бодро и рѣчь свою читалъ все время стоя. Всѣмъ было извѣстно— въ какихъ уничтожающихъ выраженіяхъ онъ тогда отзывался о романистахъ реальной школы, хотя Флоберъ, оставшійся до самой смерти своей въ душѣ романтиком, раздѣлялъ культъ Виктора Гюго и любилъ громовымъ голосомъ нараспѣвъ цитировать его стихи.

Привелось мнѣ быть свидѣтелемъ и всенародныхъ похоронъ «поэта-солнца». Никогда ничего подобнаго еще не видалъ Парижъ. Но хоронили не одного Виктора Гюго; а вмѣстѣ съ нимъ и цѣлую эпоху литературы, и траурное торжество ночью, около Тріумфальной Арки, и длинная безконечная процессія на другой день, утромъ — смотрѣли, однако, скорѣе праздничнымъ зрѣлищемъ, чѣмъ похоронной процессіей, проникнутой чувствомъ всенароднаго горя. Тѣло поэта было набальзамировано и должно было лежать около недѣли, изъ-за сложныхъ пригоновлений къ похоронамъ. Доступъ въ домъ Виктора Гюго на аллеѣ, которая носитъ его имя, былъ довольно трудный. Я добылъ его черезъ Наке, бывшаго въ послѣдніе годы жизни Гюго своимъ человѣкомъ въ его семействѣ. Въ той блѣдно-желтой муміи, которая лежала, полуодѣтая, на кровати съ балдахиномъ, трудно было узнать живого старика, торжественно-ходульно обращавшагося къ намъ — членамъ международнаго конгресса — фразой, оставшейся у меня въ памяти:

— Вы послы человѣческаго духа! (Vous êtes les ambassadeurs do l’esprit humain).

Когда я въ аллеѣ Елисейскихъ полей, въ толпѣ зрителей, собравшихся со всѣхъ концовъ Парижа, смотрѣлъ на безконечную вереницу депутацій, слѣдовавшихъ за катафалкомъ, гдѣ лежало тѣло Виктора Гюго, трудно было не видѣть, что вся Франція, а за нею вся Европа, провожаетъ останки поэта, достигшаго самыхъ недосягаемыхъ высотъ національной и всемірной славы. Но тутъ же, на многихъ пунктах, гдѣ стояла толпа, а можеть быть и въ самихъ депутатахъ, находились уже молодые писатели, которые считали себя бойцами новой литературной эпохи. Въ эти годы уже и натурализмъ не считался послѣднимъ словомъ; народилось уже поколѣніе гораздо болѣе впечатлительных и требовательныхъ людей, съ ранней изломанностью души. Для нихъ «поэтъ-солнце» был уже чутъ не трескучимъ риторомъ и глашатаемъ общихъ мѣстъ деизма, гуманизма и морализма. Они искали своихъ божковъ вне Франции, съ презрением относясь ко всякому национальному самомнѣнию. Для нихъ гораздо дороже были и ближе къ ним: Тургеневъ, Толстой, Достоевский, Ибсенъ и Вагнер, не взирая на то, что онъ былъ такой архи-нѣмецъ, во всѣхъ своихъ увлеченіяхъ и ненавистяхъ…

Съ самаго начала 8о-хъ годовъ, пріѣзжая въ Парижъ, ночти всегда во время весенняго сезона, я находилъ вдо новые симптомы литературнаго движенія, отъ крайняго натурализма до порываній въ надземныя сферы. Какъ талантъ, головою выше всѣхъ своихъ сверстниковъ, продолжалъ стоять Мопассанъ. Но и этотъ выученикъ Флобера, его духовный питомецъ— одинъ изъ первыхъ призналъ русскихъ романистовъ своими образцами; сначала Тургенева, а вскорѣ потомъ Толстого, когда вышелъ въ Парижѣ первоначальный французскій переводъ «Войны и мира», сдѣланный одной русской дамой изъ большого свѣта. Мопассанъ и мнѣ, и, вѣроятно, многимъ другимъ повторялъ часто фразу:

— Намъ всѣыъ слѣдуетъ учиться у графа Толстаго, автора «Войны и мира».

И не прошло двухъ-трехъ лѣтъ, какъ парижская публика стала увлекаться нашими романистами, преклоняясь и передъ ихъ талантомъ, и передъ тѣмъ «нутромъ», которое имъ показывали всего больше Толстой и Достоевскій. Но не нужно забывать, что увлеченіе пришло несамостоятельно. Произведенія Тургенева давно уже были на парижскомъ книжномъ рынкѣ; его читали больше, чѣмъ другихъ иностранныхъ беллетристовъ; но онъ не сдѣлался «властителемъ думъ», даже и вскорѣ послѣ своей смерти, которая и подняла интересъ къ нему па нѣкоторое время. Повальное увлеченіе началось съ Толстого; но далеко не тотчасъ же послѣ появленія въ печати его лучшаго романа. Романъ этотъ довольно долго лежалъ у книгопродавцевъ безъ сбыта. Присяжные критики отозвались о немъ съ нѣкоторымъ сочувствіемъ и съ большими оговорками. Толкователемъ Толстого явился Мельхіоръ-де-Вогюэ, сдѣлавшій изъ него и вообще изъ русскаго романа свой конекъ. Въ цѣломъ рядѣ статей, появлявшихся въ «Revue des deux mondes», онъ истолковывалъ французской публикѣ душу русскаго человѣка, избравъ Толстого, а потомъ Достоевскаго, какъ самыхъ яркихъ, по его мнѣнію, выразителей этой русской души. И къ тому времени, когда онъ выпустилъ свои этюды въ видѣ цѣлой книги о русскомъ романѣ, наши беллетристы завладѣли парижской публикой; переводчики стали взапуски предлагать свои рукописи редакторамъ газетъ и издателямъ книгъ. Не прошло и пяти-шести лѣтъ, какъ парижскій литературный рынокъ былъ уже запруженъ этими переводами.

Когда я познакомился лично съ Вогюэ, онъ мнѣ говорилъ уже о такомъ непомѣрномъ наплывѣ, находя, что это неминуемо должно повредить обаянію нашихъ писателей, что и случилось, и въ началѣ слѣдующаго десятилѣтия стали всплывать признаки явнаго пресыщенія. Редакціи ежедневныхъ журналовъ и книгопродавцы-издатели, которые такъ еще недавно готовы были печатать все, что только имъ ни приносили переводчики уже дѣлами исключеніе только развѣ для Толстого, да и то, потому что онъ выпускалъ вещи очень маленькихъ размѣровъ.

Я не стану здѣсь разбирать книги Вогюэ «Русскій романъ», тѣмъ болѣе, что уже имѣлъ случай высказываться о немъ въ печати. Меня интересовалъ авторъ этой книги, какъ одинъ изъ тѣхъ образованныхъ и болѣе чуткихъ французовъ, которые серьзнее другихъ занялись изученіемъ нашей жизни, языка и литературы. Вогюэ жилъ довольно долго въ Россіи, еще молодымъ человѣкомъ женился иа русской и черезъ нее сталъ даже русскимъ помещиком. Въ бесѣдѣ съ нимъ я чувствовалъ, что передо мною сидитъ искренній почитатель тѣхъ корифеевъ нашей литературы которыхъ онъ облюбовалъ. Но и тогда и въ послѣдній мой визитъ къ нему, весной 1895 г. я распознавалъ въ немъ одного изъ тѣхъ французовъ-спиритуалистовъ, которые своей литературностью, прекраснымъ языкомъ, вкусомъ и симпатичными попытками объяснять душу цѣлой расы или цѣлаго общества маскируютъ свою приверженность къ нео-католическому идеализму. Вот, почему Вогюэ и сдѣлался одно время какъ бы руководителемъ нѣкоторой доли молодежи Латинскаго квартала въ концѣ 8о-хъ и въ началѣ 90хъ годовъ.

По своему происхожденію (мать его англичанка), фамильнымъ традиціямъ и натурѣ, онъ принадлежалъ къ типу серьезныхъ французовъ, какіе всего чаше попадаются среди французскихъ протестантовъ. У него и наружность такая: онъ — блондин похожъ на русскаго профессора или чиновника съ примѣсью даже чего-то нѣмецкаго. И говорилъ онъ не такъ, какъ пишетъ— гораздо проще и суше. Въ первый мой визитъ къ нему онъ еще не былъ академикомъ; но и послѣ избранія въ «безсмертные» оиъ мало измѣнился въ тонѣ, что ему, конечно, дѣлаетъ честь. Теперь чувствуется, однако, что русскіе беллетристы и вообще Россія для него уже то, что нѣмцы называютъ «сіn überwundener Standpunkt» или, лучше сказать, отступившіе на задній планъ подмостки, которые помогли ему сдѣлать себѣ довольно громкое имя и проникнуть въ академію. Тогда русскими романистами нельзя было заново захватить интересъ публики; и Богюэ благоразумно воздерживался отъ угощенія публики, какъ у насъ говорятъ, «подогрѣтымъ жаркимъ». Онъ остался представителемъ литературнаго эклектизма на подкладкѣ религіозно-нравственной пропаганды, но до конца способенъ былъ отдавать должное таланту и литературному блеску даже и мало симпатичныхъ ему новѣйшихъ беллетристовъ. Такіе критики предназначены попадать въ академики, въ одно время съ такими романистами, какъ Поль Бурже. Я думаю, что между ихъ направленіемъ есть связь, съ тою однако же разницей, что Вогюэ въ своей сферѣ—писатель съ большимъ темпераментомъ, чѣмъ Бурже.

Новаторскія идеи, подъ вліяніемъ заграничныхъ талантовъ, проникли и въ область драматической литературы. Въ ней Ибсенъ, Стриндбергъ, Метерлинкъ нашли себѣ такого энергическаго защитника и пропагандатора, какъ Антуанъ — основатель «Théâtre libre». Онъ же первый поставилъ и «Власть тьмы» гораздо раньше, чѣмъ эта драма попала на русские подмостки. Объ Антуанѣ—актерѣ и директорѣ труппы — я поговорю дальше, въ другой главѣ; а здѣсь остановлюсь на немъ, какъ на одномъ изъ самыхъ выдающихся бойцовъ и за общелитературное новаторство. «Вольный театръ» сдѣлался какъ бы ареной для всѣхъ, кто искалъ другихъ путей творческаго изображенія. Антуанъ испробовалъ всего: и Толстого, и Ибсена, и Метерлинка. и французскихъ молодыхъ драматурговъ, стремившихся создать особый типъ пьесъ ультрареальнаго характера, авторы которыхъ заново продолжали и развивали традиции краняго натурализма. Я уже высказывалъ мой взглядъ на самыя лучшія французскія произведенія «Вольнаго театра», въ той серіи статей, какія я помѣшалъ на эту тему въ журналѣ «Артистъ». Но какъ бы ни относиться къ такого рода репертуару, мнѣ кажется, что все-таки же болѣе удачныя вещи поставлены были на «Вольномъ театрѣ» молодыми французскими драматургами, въ безпощадно-реальномъ направленіи, a нe въ нотахъ скандинавскихъ драматурговъ и символиста Метерлинка. Да и вообще нельзя сказать, чтобы реальная беллетристика пропѣла совсѣмъ свою пѣсенку. Романъ только расширяетъ своп рамки и захватываетъ болѣе глубоко всякаго рода человѣческіе мотивы изъ религіозной, соціальной, политической и художественной жизни, и въ этомъ направленіи Зола, при всѣхъ своихъ недочетахъ, сдѣлалъ въ послѣдніе двадцать лѣтъ на много больше, чѣмъ его ближайшій сверстникъ Альфонсъ Додэ, не говоря уже о Гонкурѣ, который уже далъ все, что могъ. Разумѣется, такіе выученики Зола, какъ напр., Поль Алекси, его вѣрный сеидъ, представляютъ уже отживающую форму натурализма. Съ этимъ южаниномъ — лѣнтяемъ и циникомъ; я довольно часто встрѣчался, бывалъ съ нимъ вмѣстѣ въ гостяхъ и въ деревенскомъ домѣ Зола въ Меданѣ. Такого рода натуралисты, какъ Поль Алекси, дальше не пойдутъ. Но и тѣхъ писателей, которые выступали нѣсколько позднѣе, съ самыми широкими замыслами на социально нравственныя темы или ударялись въ исканіе эксцентрическихъ сюжетовъ, какъ напр., Ропи и Юисмансъ, все-таки же нельзя считать представителями чего то безусловно враждебнаго реальной беллетристикѣ. Они возросли на той же почвѣ. Юисманс, въ послѣдніе годы, сталъ предаваться какому-то писательскому озорству, создавая или, лучше сказать, сочиняя лица извращенныхъ декадентовь, съ ненавистью ко всему естественному и нормальному, а потомъ ударился въ какую-то клерикальную чертовщину, поражая своей эрудицией по этой части и выказывая несомненный талант и по игрѣ фантазии и по языку. И его, и Ропи я встречан; а Юисманса знаю даже давно съ тѣхъ поръ, какъ онъ былъ мне рекомендованъ Зола. Это одна изъ курьезныхъ писательских личностей, созданныхъ Пприжемъ послѣдней четверти вѣка. Онъ — голландскаго происхождения но по воспитанию и всѣмъ умственнымъ и душевнымъ склонностям — дитя извра щённаго Парижа, наружностью что-то вродѣ Мефистофеля, испитой, съ неряшливой бородкой и угловато-острыми чертами болѣзненнаго лица. Онъ — сознательный эксцентрикъ в, которомъ трудно распознать: умышленно ли онъ чудачитъ или искренно переходитъ отъ одного мозгового диллетантства къ другому. По своей карьере бывшій чиновникъ министерства внутреннихъ дѣлъ и завѣдовалъ тѣмъ бюро, которое надзираетъ за производствомъ и продажей взрывчатыхъ веществъ, главнымъ образомъ динамита Рони — авторъ романовъ съ философско-соціальными замыслами и языкомъ, набитымъ всевозможными техническими терминами — своимъ складомъ напоминаетъ нашихъ писателей изъ народническаго лагеря. Ему до сихъ поръ не удалось сдѣлаться моднымъ романистомъ. Онъ долго пробивался и въ Англіи, и въ Парижѣ; въ послѣднее время стало извѣстно, что онъ сотрудничаетъ съ своимъ братомъ, какъ дѣлали это когда-то Гонкуры.

Трудно подвести подъ двѣ-три крупныя рубрики то броженіе, какое за послѣднія двадцать лѣтъ происходило въ Парижѣ въ кружкахъ молодыхъ писателей. Блестящій болѣе прочный успѣхъ завоевывали себѣ очень немногіе. Изъ нихъ самымъ удачныхъ конкурентомъ и Мопассана и Бурже являлся, въ самые послѣдніе годы, Марсель Прево, авторъ эротическаго романа «Les demivierges». Если судить по его карьерѣ, то опять-таки никакъ нельзя сказать, что натурализмъ замираетъ, потому что и замыслы, и колоритъ романовъ Прево реалистическіе; даже до нельзя, съ прибавкою умышленнаго эротизма, того эротизма, который продолжаетъ царствовать на бульварѣ, угощая публику ежедневно фельетонными разсказами, повѣстями и цѣлыми романами, гдѣ старательность и часто даже блескъ формы вовсе не выкупаетъ цинической порочности содержанія. Въ этой области довольно долго съ неизмѣнным успѣхомъ дѣйствовали такіе писатели, какъ Арданъ Сильвестръ или Катуллъ Мендесъ. Многіе молодые люди, и въ Парижѣ, и за границей, высоко цѣнят талантъ, манеру и замыслы беллетристическихъ вещей Анатоля Франса, успѣвшаго завоевать себѣ имя и какъ литературный критикъ. Нѣкоторые изъ моихъ парижскихъ пріятелей не разъ предлагали мнѣ познакомиться съ нимъ; но, какъ критика, я не считалъ, и до сихъ поръ не считаю, его носителемъ какихъ-нибудь новыхъ идей или пріемовъ, а въ беллетристѣ вижу талантливую и очень блестящую игру въ какой-то двойственный полумистическій-полупорнографическій сексуализмъ. He думаю, чтобы онъ былъ для самыхъ молодыхъ кружковъ Парижа глашатаемъ новаго слова въ этихъ кружкахъ.

Въ послѣднюю мою поѣздку замѣчалъ я все разрастающіеся признаки литературно-этической анархіи. Началось это еще лѣтъ двадцать тому назадъ, когда стали нарождаться и скоро погибать небольшіе литературно-художественные журнальцы. Съ редакціей одного изъ нихъ я имѣлъ случай познакомиться. Въ ней главную роль игралъ нѣкий Фенеонъ— впослѣдствіи обвиненный уже прямо въ участіи въ какихъ-то подпольныхъ агитаціяхъ парижскихъ анархистовъ. Но онъ былъ оправданъ и тогда я его нашелъ руководителемъ журнала, который представлялъ собою уже послѣднее слово литературно-художественной анархіи. Журналъ этотъ назывался «Revue blanche». Въ немъ дѣйствовалъ также и молодой романистъ, помѣщающій свои болѣе крупныя вещи и въ фельетонахъ ежедневныхъ газетъ. Это — Поль Аданъ, который силится примѣнить принципы символизма къ роману, и въ послѣднюю мою поѣздку я имѣлъ случай бесѣдовать съ нимъ на эту тему. Пишетъ онъ, въ сущности, вещи на тенденціозныя темы, a no пріемамъ держится реальной правды; но по его толкованію, выходитъ, что каждое крупное лицо романа или группа лицъ должны собою что-то обозначать «символически».

Въ журнальцѣ «Revue blanche» вы находили образчики всевозможныхъ новшествъ, всякія разновидности эстетическаго сенсуализма и декадентства. Дѣло дошло до того, что тотъ самый романистъ Поль Аданъ весною 1895 г. напечатал формальную защиту нравовъ англійскаго писателя Оскара Уайльда, по поводу тогдашняго скандальнаго процесса, кончившагося приговоромъ Уайльда къ двухлѣтнему тюремному заключению, съ принудительными работами. И это извращеніе инстинктовъ и нравственныхъ устоевъ перемѣшивается какъто съ порываниями въ наземную область съ одной стороны, а съ другой доходитъ уже прямо до «садизма».

При такихъ успѣхахъ умственнохудожественной анархіи нечего удивляться, что болѣе трезвая литературная критика хотя и продолжаетъ развиваться въ Парижѣ, но дѣйствуетъ всего менѣе на молодыхъ начинающихъ писателей, бросающихся въ литературную свалку. Теперь нѣтъ ни СенъБёва, ни Тэна, но никакъ нельзя сказать, чтобы критика находилась въ полномъ упадкѣ. Напротивъ, въ ней мы видимъ движеніе впередъ, выработку болѣе ссрьезныхъ научныхъ методовъ, исканіе законовъ развитія. Я уже говорилъ объ одномъ изъ критическихъ дѣятелей послѣднихъ годовъ — лекторѣ Сорбонны, Эдилѣ Фаге. Онъ въ то же время принадлежитъ и текущей литературѣ, его цѣнятъ въ журналахъ и газетахъ; онъ состоитъ и театральнымъ рецензентомъ, и появляется передъ публикой, какъ conférencier. Раньше его добился, и очень скоро, успѣха Жюль Леметръ, еще не такъ давно безвѣстный учитель лицея въ провинціи. Одними критическими статьями и фельетонами онъ въ два, въ три года сдѣлался популярнымъ, и отъ критики перешелъ къ работѣ писателяхудожника — поставилъ нѣсколько пьесъ, имѣющихъ болѣе литературныхъ достоинствъ, чѣмъ большинство того, что ставится па театрахъ Парижа.

Я познакомился съ нимъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ, когда онъ уже занялъ видное место въ критической прессѣ Парижа и нашелъ въ немъ человѣка, по своему умственному складу, приемам и манерѣ говорить, очень похожаго на то, чтѣ и какъ онъ пишетъ. Этотъ приятный скептикъ и цѣнитель способенъ смаковать рѣшительно все то, что можетъ доставлять ему чистоидейное или эстетическое удовольствіе. Когдато я въ одномъ газетномъ этюдѣ провелъ параллель между Леметромъ и другимь, теперь тоже чрезвычайно виднымъ парижским критикомъ Брюнетьеромъ. Съ тѣхъ поръ оба они успѣли очутиться въ академикахъ. Тогда, въ моей параллели, я становился на сторону такихъ критиковъ, какъ Леметръ, т. е. болѣе терпимых, безъ педантства, а Брюнетьера выставлялъ какъ противоположность такому типу рецензента и не одобрялъ его малой терпимости и учительскихъ замашекъ. Но съ тѣхъ поръ Брюнетьеръ, сдѣлавшійся редакторомъ «Revue dos doux mondes» и приглашённый Высшей Нормальной Школой читать лекции по истории французской литературы, предпринялъ большое изслѣдованіе о происхожденіи и развитіи самыхъ главныхъ родовъ творческой литературы: лирики, романа, драмы — началъ съ картины развитія французской критики; и въ основу своихъ работъ положилъ идею эволюціи, какъ бы примѣняя къ области творчества принципы дарвинизма. За это можно было ему простить многіе пороки его критической организаціи. Какъ бы Брюнетьеръ ни былъ одностороненъ, онъ все-таки же держится за пріемы научнаго изслѣдованія, ищетъ въ развитіи каждой формы творчества законовъ роста и движенія. А Жюль Леметръ, въ эти самые годы, по моему, размѣнялся на мѣдныя деньги диллетантства. Его замѣтки и рецензіи не дадутъ вамъ ничего ровно, кромѣ прелестно написанныхъ варіацій на тему чисто личныхъ вкусовъ и настроеній самого критика. Если хоть сколько-нибудь серьезно относиться къ задачѣ художественно-литературной критики— вы не можете сочувствовать подобному безпринципiю, не можете не жалѣть, что даровитый, начитанный и чуткій человѣкъ — только тѣшитъ себя и публику, но нисколько не двигаетъ впередъ то дѣло, которому служитъ.

Разумѣется, и но внѣшнему виду, и но тону разговора, Жюль Леметр и Фердинандъ Брюнетьеръ — крайние полюсы критического діаметра. Жюль Леметръ, когда я съ нимъ познакомился, былъ не старый еще на видъ мужчина, небольшого роста, мало похожий на типического парижскаго писателя. Въ немъ осталось что-то немножко провинціальное, по манерѣ одѣваться, прическѣ, манерамъ, оттѣнку вѣжливости. Въ его усмѣшкахъ, маленьких фразахъ, уклончивомъ тонѣ вы сейчасъ чувствовали, что это — натура, которая будет всегда отъ васъ ускользать. Глаза тоже улыбаются немножко съ хитриной, какъ-будто желая сказать: «стоитъ ли во что-нибудь класть свои убеждения, доискиваться до коренныхъ причинъ и всемирныхъ законовъ? Лучше воздѣлывать свое тонкое пониманіе и брать отъ литературы и вообще отъ жизни все то, что она можетъ дать пріятнаго или новаго». — Но этотъ скептикъ и диллетантъ иногда выступалъ съ протестами въ видѣ довольно таки безпощадныхъ разборовъ того, что ему казалось вреднымъ и ненужнымъ. Онъ одинъ изъ первыхъ началъ вести походъ противъ увлеченія русскими писателями — Толстымъ и Достоевскимъ. И ему нѣкоторые ставятъ въ положительную заслугу то, что онъ имѣлъ смѣлость не раздѣлять общаго восхваленія драмы Толстого «Власть тьмы».

И Брюнетьера я нашелъ весьма похожимъ на его критическую физіономію, особенно за тотъ періодъ, когда онъ громилъ и обличалъ Эмиля Зола и всю натуралистическую школу. Я познакомился съ нимъ около 20 лѣтъ назадъ, заинтересованный его лекціями о происхожденіи литературныхъ родовъ. Онъ тогда уже завѣдывалъ «Revue des deux mondes» какъ главный редакторъ и пробирался въ академію. Смахивалъ онъ на суховатаго, увѣреннаго въ себѣ и не любящаго шутить чиновника или педагога, также небольшого роста, съ просѣдью, съ рѣзковатыми чертами лица, быстрымъ и нельзя сказать, чтобы мягкимъ взглядомъ изъ-за стеколъ черепаховаго pincenez. Говорилъ онъ бойко, увѣренно, чрезвычайно ясно и отчетливо, гораздо проще, чѣмъ пишетъ. Также долженъ онъ былъ говорить и съ публикой на своихъ публичныхъ лекціяхъ, которыми въ тѣ годы, очень выдвинулся.

До большой парижской публики критическіе идеи и пріемы доходятъ всего удобнѣе въ формѣ публичныхъ лекцій— «conférences». По этой части Парижъ сталъ еще бойчѣе, чѣмъ это было тридцать пять лѣтъ тому назадъ. Хотя, какъ мы видѣли, зала бульвара des Capucines и покончила свое существованіе; но теперь бесѣдуютъ съ публикой вездѣ, и передъ утренними спектаклями большихъ театровъ, и въ маленькихъ театрикахъ, (гдѣ проповедуются разныя новшества и гдѣ я слышалъ разъ юнаго и восторженнаго защитника геніальныхъ произведеній Метерлинка), и въ закрытыхъ обществахъ вродѣ клуба S-t Simon, и во всевозможныхъ залахъ за плату и безъ платы. Лекторы распадаются на два типа: одни серьезные, убежденные, съ научнымъ оттѣнкомъ, какъ напр., Фагè или Брюнетьеръ; другіе тоже съ начитанностью, но уже въ болѣе легкомъ родѣ, какъ тотъ-же Жюль Леметръ и еще болѣе легкіе и цвѣтистые забавники, вродѣ нѣкоего Лефевра или Гюга Леру — изъ тѣхъ «conférenciers», которые служатъ живой рекламой для разныхъ актеровъ, актрисъ, даже опереточныхъ и кафе-шантанныхъ пѣвицъ, комментируя ихъ «productions». За исключеніемъ Брюнетьера и Фагè, мнѣ кажется, что каждый публичный лекторъ Парижа хромаетъ на ножку заигрыванья съ публикой, выѣзжая гораздо больше на громкихъ общихъ мѣстахъ, разсыпая по своей лекціи гирлянды довольно-таки, на нашъ вкусъ, прѣснаго прекраснословія. Такими оказываются и духовные ораторы или лекторы на чисто моральные сюжеты. Въ тѣ-же года, мнѣ привелось слышать знаменитаго отца Гіацинта, превратившагося потомъ въ женатаго неокатолическаго священника, подъ именемъ отца Луазонъ, который и въ Парижѣ и въ провинціи. разъѣзжая изъ города въ городъ, бесѣдовалъ съ публикой на разныя пикантныя темы, очень часто касаясь и соціальныхъ вопросовъ. Краснорѣчіе такихъ «conférenciers» производитъ на васъ всегда одно и тоже впечатлѣніе: въ началѣ, минутъ на десяти на пятнадцать, вы слушаете съ удовольствіемъ и про себя хвалите изящество фразы, красивый жестъ, звучность и пріятность интонацій, часто удачныя фразы и возгласы. Но чѣмъ дальше, тѣмъ васъ болѣе и болѣе тяготитъ то, что содержаніе дѣлается жидкимъ и форма переходитъ въ повтореніе однихъ и тѣхъ же пріемовъ, отзывающихся не мыслителемъ, не ученымъ, не серьезнымъ руководителемъ вкусовъ и направленій, а риторомъ и актеромъ.

Въ сторонѣ отъ литературнаго міра, волнуемаго всякими идеями, вѣяніями и новшествами, возвышается до сихъ поръ на берегу Сены зданіе Института, гдѣ сорокъ «безсмертныхъ» Французской академіи справляютъ отъ времени до времени свои торжества пріемовъ и раздачи наградъ. И для школы Зола, и для цѣлаго ряда новыхъ литературныхъ генераций академия — предметъ все тѣхъ же безпощадныхъ нападокъ болѣе того— презрителънаго равнодушія, не потому собственно, что въ неё до самой смерти не могъ проникнуть Зола, (который только срамилъ себя такой настойчивостью, а нѣкоторые говорятъ и такимъ ренегатствомъ), а потому что она донынѣ не находится во главѣ движенія, не даетъ толчка новымъ идеямъ и вкусамъ, и въ свою среду привлекаетъ довольно часто писателей, сумѣвш ихъ угодить и нашимъ, и вашимъ. Такъ смотритъ болѣе строгая молодежь и на всѣ послѣднія избранія въ академики Поля Бурже, Вогюэ, Пьера Лоти, Брюнетьера, Жюля Леметра и другихъ.

Самое яркое пятно на мантіи Французской Академіи это то, что лучшихъ три романиста современной Фракціи такъ и не засѣдали подъ куполомъ Института — Зола, Гонкуръ и Альфонсъ Додэ. Но изъ нихъ два послѣднихъ сами не желали бы быть избранными. Гонкуръ давно уже составилъ проэктъ своей собственной академіи и после его смерти открылось частное общество, которое поддерживается фондомъ изъ его средствъ, и туда попадаютъ, по строгому выбору писатели, оставшіеся вѣрными традиціямъ натуралистической школы. И Додэ упорно не желалъ выступать кандидатомъ, и его по веденіе — какіе бы мотивы ему ни приписывать— во всякомъ случаѣ послѣдовательнѣе и достойнѣе, чѣмъ поведение Зола. Про составъ теперешней академии нельзя сказать, что онъ совсѣмъ не отражаетъ уровня того, что во Франціи принято метафорически называть: «la repuqlique des lettres». Академія то и дѣло выбираетъ даже людей, не принадлежащихъ прямо къ писательской корпорации ученыхъ, адвокатовъ, иногда даже таких, которые почти что ничего не писали, а только всю свою жизнь говорили. Какъ къ ней ни придирайся, но все-таки въ ея составѣ за послѣднюю четверть века перебывали очень многіе выдающиеся умы и таланты. Перебирая въ памяти моей тѣхъ академиков, съ какими я встрѣчался и говорилъ, я могъ бы сейчасъ же насчитать болѣе дюжины именъ, и по тери понесенныя академіей въ последние годы были вмѣстѣ съ тѣмъ огромными потерями для всей Франции, и для всего культурнаго, міра — смерть такихъ людей какъ напр., Ренанъ или Тэнъ. Очень многіе изъ тѣхъ поэтов, романистовъ, драматуртов, имена которыхъ читатель находилъ на предыдущихъ страницахъ — принадлежали или принадлежатъ къ составу французской академии: и Дюма-сынъ, и Жюль-Симонъ, и Сюлли-Прюдомъ, и Коппе, и Бурже, и Вогюэ, и Гастонъ Буассье, и много другихъ. Въ Парижѣ давно уже раздѣляютъ академиковъ на три главныхъ группы: на герцоговъ (les ducs), на комедіантовъ (les cabots) и нa остальную братію, со смѣшаннымъ составомъ. Драматурговъ одно время накопилось много Дюма, Сарду, Пальеронъ, Лябишъ и знаменитые либреттисты оперетки, разорвавшіе, въ послѣдніе десять-пятнадцать лѣтъ, свое сотрудничество — Мельякъ и Галеви. Ихъ обоихъ я знавалъ когда-то; каждый изъ никъ самъ по себѣ талантливъ; но все-таки довольно было странно видеть авторовъ «Прекрасной Елены» и «Герцогини Герольштейнской» въ мундирѣ съ зелеными пальмами, въ то время какъ ни Додэ, ни Гонкуръ, ни Зола, ни Мопассанъ не были привлечены въ составъ сорока «безсмертныхъ». И это будетъ болѣе или менѣе такъ до тѣхъ поръ, пока не рухнетъ унизительный обычай — самому представляться кандидатомъ и делать обязательные визиты всѣмъ академикамъ. Обычай — архирутинный, какъ и очень многое, чего держатся французы въ разныхъ учрежденіяхъ, забывая, что оии — псрвая революціонная нація, Нельзя насильно заставлять никого попадать въ «безсмертные», но можно предоставить всякому научному, или литературному, или художественному обществу инициативу избрания новыхъ членовъ; а кто не пожелаетъ принять такое избрание, тотъ и будетъ отказываться.

Самые вліятельные свѣтскіе салоны въ Парижѣ съ литературнымъ оттѣнкомъ часто не что иное, какъ сборища претендентовъ въ академики и барынь, желающихъ интриговать въ пользу своихъ кандидатовъ. Ни на одну модную гостиную въ Парижѣ, не исключая и салона г-жи Аданъ нельзя указать какъ на мѣсто, откуда вѣетъ искренней любовью къ литературѣ; ни одна изъ нихъ не играетъ и не будетъ играть такой роли въ истории литературнаго движения, какъ это было въ восемнадцатомъ и во второй половинѣ семнадцатаго вѣка.

Но въ очень многихъ гостиныхъ, и дворянскихъ, и дѣлеческихъ, и растакуерскихъ (т. е. гдѣ хозяйки принадлежатъ къ иностраннымъ колониямъ), и демимондныхъ — ухаживаютъ за известными писателями, приглашаютъ ихъ иа обеды и вечера, выставляютъ ихъ на показъ, точно какихъ пѣвцовъ и актеровъ. Тщеславіе, по этой части, разрослось до огромныхъ размѣровъ и всякій изъ тѣхъ русскихъ, кто въ последние годы, знакомится со свѣтскимъ Парижемъ, знаетъ, что вечера съ литературно-артистическимъ оттѣнкомъ превратились давнымъ давно въ какіе-то безплатные кафе-шантаны, гдѣ васъ угощаютъ и настоящими и поддѣльными знаменитостями въ разныхъ родахъ. И вы находите вездѣ биткомъ набитые салоны, гдѣ немыслимъ никакой разговоръ, а происходитъ только томительная толкотня и слушаніе декламаціи, пѣнія или игры. To, что называется «lе tout paris» сдѣлалось, быть можетъ, гораздо податливѣе на литературу, чѣмъ было въ концѣ второй имперіи, но эта литературность скорѣе — реклама, пища для непомѣрной суетности и тщеславія разныхъ parvenus, которые изъ кожи лѣзутъ, чтобы быть «fin do sièclo». И только въ тихихъ гостиныхъ, на обоихъ берегахъ Сены, больше у пожилыхъ людей, вы найдете умную и тонкую бесѣду и сочувственное пониманіе того, что даровито и дѣйствительно ново, и хорошій тонъ, свободный отъ выходокъ модничанья. Писатели: стихотворцы, драматурги, романисты — поднялись в цене, во всѣхъ смыслахъ, въ свѣтскихъ сферахъ; по идеи и литературные вкусы вырабатываются чаше не на правомъ, а на лѣвомъ берегу Сены, на тѣхъ сборищахъ молодежи и курсахъ, гдѣ мы въ одной изъ предыдущихъ главъ побывали вмѣстѣ съ читателемъ.

Прошлаго вернуть нельзя, но еслибъ я отправлялся въ Англію впервые, десятью или пятнадцатью годами позднѣе, я бы, конечно, гораздо болѣе отдался интересу къ ея литературному движенію, чѣмъ это было въ первое мое посѣщеніе въ 1867 г. и даже въ тотъ полный лондонскій «season», какой я провелъ годъ спустя. Тогда я долженъ былъ, по обязанности корреспондента, слѣдить гораздо усерднѣе за политическимъ и общественнымъ движеніемъ и за тѣмъ, чѣмъ жила столичная публика. Міръ научно-философскихъ идей привлекалъ меня въ свою очередь сильнѣе, чѣмъ чисто литературная сфера. Но я, конечно, не былъ къ ней равнодушенъ и одно изъ первыхъ моихъ личныхъ знакомствъ было съ авторомъ «Адама Бида» — съ Джоржъ Эліотъ, тогдашней подругой Люиса. Ея салонъ былъ, въ то же самое врсмя, центромъ, гдѣ собирались почти всѣ лондонские позитивисты и лѣваго, и праваго лагеря. Она сама подъ конецъ жизни, стала сторонницей такъ называемаго религіознаго позитивизма. Чета Люисовъ жила въ пригородной мѣстности Лондона, въ красивомъ коттеджѣ, посреди сада. У нихъ собирались, сколько помню, разъ въ недѣлю. Изъ дамъ пріѣзжали конечно тѣ, кто стоялъ повыше обыкновенныхъ предразсудковъ. И Люиса, и Джоржъ Эліотъ считали въ респектабельномъ обществѣ вольнодумцами. Многимъ было извѣстно, что знаменитая романистка— невѣнчанная жена Люиса. Въ 1868 г. она была уже не молодая женщина и смотрѣла очень похоже на тотъ типъ англичанки, какой попадался у насъ въ Россіи, всего чаще среди гувернантокъ: такое же худощавое, некрасивое лицо, съ выдающимся ртомъ, такіе же локоны на ушахъ и такая же манера одѣваться. Держала она себя, и какъ хозяйка гостиной, очень скромно, почти застѣнчиво, говорила тихимъ голосомъ; могла довольно свободно объясняться и по-французски. He зная кто она и какое у ней литературное имя — весьма трудно было предположить, что имѣешь дѣло съ такимъ умомъ и талантомъ. Въ этомъ смыслѣ Джоржъ Элiотъ представляла собою рѣзкій контрастъ съ писательницами разныхъ странъ и эпохъ, съ какими мнѣ приводилось сталкиваться. Едва ли не одну только Жоржъ Зандъ, судя по тому, что я про нее слышалъ и читалъ, можно было поставить на ряду съ Джоржемъ Эліотъ, по скромной манерѣ держать себя и отсутствию всякаго желания импонировать собою. Но Жоржъ Зандъ, по отзывамъ тѣхъ, кто ее знавалъ, почти всегда и у себя, и въ гостяхъ, слишкомъ стушевывалась, даже непрятію дѣйствовала молчаливостью. Джоржъ Эліотъ говорила гораздо больше и умѣла, направлять общій разговоръ — на то, что ее интересовало въ данную минуту. Тогда ея слава достигла высшаго предѣла, но самая личность ея оставалась въ тени, не дѣлалась предметомъ овацій и всеобщаго поклонения въ фешенебельныхъ кругахъ Лондона. Зато всѣ свободные мыслители въ особенности настоящіе позитивисты, собиравшиеся въ домѣ Люиса, выказывали ей высокое почтение, родъ культа; всего больше профессоръ Бисли, о которомъ я упоминалъ въ одной изъ предыдущихъ главъ. Диккенсъ былъ еще живъ, но въ сезонъ 1868 г. находился въ постоянныхъ разъѣздахъ и жилъ больше на континентѣ. Я объ этомъ постоянно жалѣлъ, тѣмъ болѣе, что я имѣлъ полную возможность поближе съ нимъ познакомиться. Его пріятелемъ, собутыльникомъ и товарищемъ по прожиганію жизни былъ въ то время французско-англійскій актеръ Фехтеръ, о которомъ я еще буду говорить въ главѣ о театрѣ. Къ этому Фехтеру я имѣлъ рекомендательное письмо изъ Парижа и часто съ нимъ видался и за кулисами того театра, гдѣ онъ игралъ каждый вечеръ, какъ разъ въ пьесѣ, передѣланной имъ, вмѣстѣ съ Диккенсомъ, изъ романа «No thoroughfare», и у него въ коттеджѣ, гдѣ я нѣсколько разъ обѣдалъ. Тамъ познакомился я съ родственникомъ Диккенса — плодовитымъ и популярнымъ и у насъ романистомъ Уильки Коллинзомъ. Онъ мнѣ показался уже сильно утомленнымъ; кажется, у него передъ тѣмъ былъ первый ударъ. Изъ крупныхъ поэтовъ еще жилъ и дѣйствовалъ тогда королевскій поэтъ-лауреатъ Тениссонъ, пожалованный впослѣдствіи въ лорды, Браунингъ и Суинборнъ. Въ области романа заявилъ уже себя такой замѣчательный беллетристъ, какъ Джоржъ Мередитъ; но о немъ тогда, т.-е. въ 1868 г. въ литературныхъ кружкахъ и въ гостиныхъ, куда я попадалъ, никто ничего не говорилъ; а заливала литературнокнижный рынокъ второстепенная беллетристика большею частью женскаго производства, безконечныя книжки трехъ-томныхъ «novels», такихъ писательницъ, какъ Брэддонъ, Уйда, Олифантъ и tutti quanti. Мнѣ приводилось въ моихъ корреспонденцияхъ высказываться довольно таки свободно противъ этой второстепенной поучительно-моральной беллетристики. И впослѣдствіи я нашелъ у Зола еще болѣе строгое отношеніе къ англійскому роману. Зола хватилъ черезъ край, что съ нимъ часто случалось, забывая, что въ общей эволюціи этой формы изящной литературы, англійскому роману принадлежитъ очень большая доля. Начиная съ восемнадцатаго столѣтія англійскіе романисты расширяли сферу реальнаго изображенія жизни, а въ половинѣ девятнадцатаго вѣка такіе таланты, какъ Диккенсъ и Тэккерей, совершенно законно, привлекали къ себѣ интересъ всего культурнаго міра, а у насъ сдѣлались, по крайней мѣрѣ. лѣтъ на десять, на двадцать, самыми главными любимцами болѣе серьезной публики. Но сторонники творчества, свободнаго отъ всякой тенденціи и утилитаризма, имѣли право и на Диккенса — смотреть съ большими оговорками. И въ немъ огромный темпераментъ и богатыя творческія способности почти постоянно служили только средствомъ, чтобы приводить читателя въ то настроеніе, какое нужно было романисту для его обличительныхъ темъ. Даже и въ Тэккереѣ—болѣе объективномъ изобразителѣ британскаго общества — тѣ, кто видѣлъ въ Флоберѣ высокій типъ романиста имѣли поводъ находить слишкомъ много сатирической примѣси съ накладываньемъ слишкомъ густыхъ красокъ, въ условномъ юмористическомъ освѣщеніи. Точно также и лучшіе романы, Джоржа Эліота, для сторонниковъ художественнаго реализма, являлись умными и даровитыми сочиненіями на общественно-нравственныя темы. Поживя въ Англіи, не трудно было признать, что иначе и не могло быть, до поры, до времени. Собирательная душа британской націи, прежде всего, отзывчива на вопросы нравственнаго порядка; для нея внутренній психическій міръ, гдѣ должна царствовать совѣсть — важнѣе міра внѣшняго — красокъ, образовъ, звуковъ. Поэтическими настроеніями англійскіе стихотворцы были всегда чрезвычайно богаты, умѣли относиться къ природѣ какъ рѣдкіе изъ французовъ, но и въ ихъ лирическихъ изліянияхъ міръ внутренний звучитъ гораздо ярче и все богатство изобразительныхъ пріемовъ служить почти всегда только отражениемъ души поэта.

Съ литературнымъ Лондономъ въ сезонъ 1868 г. знакомилъ меня всего больше писатель, бывшій тогда однимъ изъ самыхъ преданныхъ друзей русской литературы. Имя Рольстона извѣстно и у насъ, какъ одного изъ немногихъ британцевъ, поработавшихъ на славу русской изящной словесности. Меня съ нимъ познакомилъ тотъ самый. Артуръ Бенни который сыгралъ какую-то полутаинственную роль въ нашемъ движении начала 6о-хъ годовъ. Припомню, что покойный Н. С Лѣсковъ напечаталъ о немъ маленькую брошюру, которая имѣла цѣлью очистить память этого человѣка отъ разныхъ подозрѣній. Онъ былъ нѣсколько лѣтъ сотрудникомъ многихъ петербургскихъ журналовъ и газетъ и болѣе года работалъ и въ «Библіотекѣ для чтенія», когда я издавалъ этотъ журналъ. Сколько помню, его и привелъ въ редакцію Лѣсковъ. Бенни былъ сыномъ протестантскаго пастора въ Варшавѣ, родомъ еврея, и кровной англичанки. Онъ, какъ истый энтузіастъ, кинулся въ тогдашнее передовое движеніе русскаго общества и его запутали въ одно политическое дѣло, за участіе въ которомъ онъ и былъ, какъ иностранецъ, высланъ изъ Россіи, послѣ чего поселился въ Лондонѣ и корреспондировалъ въ Италіи. Когда папскія войска дрались съ Гарибальди, шальная пуля какого-то паписта раздробила ему кисть руки; онъ попался въ плѣнъ, пролежалъ въ одномъ изъ госпиталей Рима и послѣ ампутаціи умеръ. Для меня Бенни, въ первый мой пріѣздъ, былъ очень цѣннымъ чичероне. Ему и Рольстону былъ я обязанъ всякаго рода указаніями по русской литературѣ и журналистикѣ. Тогда Рольстонъ состоялъ библіотекаремъ въ Британскомъ музеѣ и напечаталъ уже нѣсколько этюдовъ въ лондонскихъ обозрѣніяхъ о русскихъ писателяхъ — о Крыловѣ, о Некрасовѣ, объ Островскомъ. Онъ нѣсколько разъ побывалъ въ Россіи и. какъ большой поклонникъ таланта Кольцова, ѣздилъ даже въ Воронежъ, на поклоненіе его могилѣ. Съ нимъ я еше чаще видался въ сезонъ 1868 г. Онъ нашелъ мнѣ помѣщеніе рядомъ съ своей квартирой, и отъ него я узналъ про литературный и журнальный Лондонъ очень многое, во что было бы трудно въ короткое время проникнуть, безъ такой поддержки. Но Рольстонъ представлялъ собою характернаго любителя литературы и своей, и иностранной, чисто британскаго образца. Кто былъ признанъ выдающимся талантомъ, тотъ и дѣлался предметомъ его интереса. Черезъ него вы не получали никакихъ отголосковъ новыхъ идей и стремленій, а къ политическимъ и социальным вопросамъ онъ былъ и совершенно равнодушенъ, Такимъ же уравновѣшеннымъ британцемъ, но уже съ болѣе широкимъ кругозоромъ, нашелъ я Мэккензи Уоллеса, до тѣх порь единственнаго англичанина, сумѣвшаго такъ полно и талантливо изобразить характерныя черты жизни coвременной Россіи. Но съ нимъ я познакомился не въ Лондонѣ, а в Петербургѣ.

Насколько я попадалъ въ тогдашніе писательскіе кружки, я видѣлъ, что лондонскіе радикалы и свободные мыслители находились подъ несомнѣннымъ вліяніемъ французскихъ идей, но въ чисто литературной сферѣ не замѣчалось еше такого вліянія. Я помню, что никто, напр., съ настоящимъ интересомъ не говорилъ со мною ни о такихъ поэтахъ, какъ Альфредъ де-Мюссе, Ламартинъ, Викторъ Гюго, ни о такихъ романистахъ, какъ Бальзакъ и Флоберъ, которые были уже достаточно извѣстны и за предѣлами Франціи. Въ литературной критикѣ преобладалъ свой трезвый, чисто англійскій тонъ, болѣе содержательный и приличный, чѣмъ на континентѣ. Но критерій оцѣнокъ отзывался условной англійской порядочностью и никто еще не выступалъ съ болѣе смѣлыми требованіями, да и въ Парижѣ только еще назрѣвало новое литературное движеніе. Изъ тогдашнихъ французскихъ крупныхъ дарованій всего болѣе оцѣненъ былъ Тэнъ, какъ авторъ «Исторіи Англійской Литературы.» Критика самыхъ серьезныхъ обозрѣній воздала ему должное, говоря, что Англія не имѣла еще такого даровитаго и блестящаго изслѣдованія національной литературы. Да и вообще въ 6о-хъ годахъ въ Англіи относились къ французамъ съ большой мягкостью какъ къ своимъ недавнимъ союзникамъ. Трудно было также не признать въ такомъ писателѣ, какъ Тэнъ — искренняго почитателя британскаго литературнаго генія и одного изъ рѣдкихъ иностранцевъ, выказавшихъ столько доброжелательной наблюдательности, какъ сдѣлалъ онъ въ своей книге об Англіи.

Я уже вспоминалъ о моемъ знакомств съ Джономъ Морлей — тогдашнимъ редакторомъ «Fortnightly review» и авторомъ замѣчательных книгъ критическаго содержанія. Выборъ сюжетовъ такихъ монографій какъ «Ж. Ж. Руссо» или Дидро», прямо показывалъ, что радикально-мыслящихъ англичан Франція серьезно интересовала. И многіе изъ нихъ находили, что даже при порядкахъ второй империи, по ту сторону Канала гораздо больше свободы въ идеяхъ и нравахъ, чѣмъ по сю сторону. Я уже и тогда замѣчалъ, что нѣкоторыя англичане, изъ литературнаго и политического мира съ какими я знакомился, относились къ Франціи симпатичнѣе, чѣмъ, напр., къ Америкѣ и американцамъ, несмотря на близость расы и культуры.

Прошло болѣе четверти вѣка. Англійская литература, и художественная, и критичррская — продолжала интересовать меня. Были полосы, когда я особенно сильно занимался ею. По многимъ симптомамъ, можно было заключить и издали, не отправляясь въ Англію, что и тамъ происходитъ движеніе идей и вкусовъ, параллельное съ тѣмъ, какое я видѣлъ въ Парижѣ. Диккенсъ умеръ. Умерла и Джоржъ Эліотъ. Поэтъ лауреатъ Тэниссонъ доживалъ свой вѣкъ. Изъ новыхъ поэтическихъ талантовъ Браунингъ сталъ увлекать молодыя генераціи, и въ воздухѣ критики эстетическихъ идей запахло чѣмъ-то другимъ. Область искусства давно уже сдѣлалась предметомъ изслѣдованія очень большого критическаго таланта — писателя съ богатымъ и пылкимъ языкомъ и съ огромной эрудиціей по исторіи искусства. Это былъ Джонъ Рёскинъ. до сихъ поръ у насъ мало извѣстный, а онъ уже не только въ Англіи, но и на континентѣ, и во Франции, и въ Германіи, завоевалъ себѣ очень видное мѣсто, еще тридцать пять лѣтъ тому назадъ. Объ этомъ движении эстетическихъ идей я буду еще говорить въ главѣ объ искусствѣ, а здѣсь указываю только на то, что художественная критика вліяла и на тонъ» и направленіе литературной. Молодыя поколѣнія уже не могли довольствоваться безусловнымъ признаніемъ славы такого поэта, какъ Тэниссонъ, и такихъ романистовъ, какъ Диккенсъ, Тэккерей, Джоржъ Эліотъ. Росло недовольство профессіональной беллетристикой съ ея избитыми морально-нравоописательными темами.

И къ половинѣ 90-хъ годовъ, когда я пріѣхалъ въ Лондонъ въ послѣдній разъ, и сталъ присматриваться и прислушиваться къ тому, что писалось и говорилось и въ статьяхъ, и въ литературныхъ кружкахъ, и въ свѣтскихъ салонахъ, я нашелъ у многихъ молодыхъ людей полную солидарность со всѣми тѣми новыми требованіями и протестами, какіе раздавались и раздаются на берегахъ Сены. И англійская публика испытала уже вторженіе французскаго натурализма, затѣмъ. символизма и декадентства. Русскіе мотивы прошли черезъ Тургенева, Толстого и Достоевскаго, а въ послѣдніе годы особенно сильно увлекались Толстымъ, какъ проповѣдникомъ новаго христіанско-нравственнаго ученія. Вмѣстѣ съ тѣмъ развился и культъ формы, требованіе гораздо большей художественной отдѣлки, чѣмъ та, какую молодыя генераціи находятъ въ безчисленныхъ кропаніяхъ разныхъ досужихъ миссъ. Эти молодые люди ни мало не увлекаются на счетъ всего того, что до сихъ поръ еще преобладаетъ въ свѣтской и буржуазной публикѣ Лондона и провинціи, по части литературныхъ вкусовъ и симпатій.

— «Средняя англійская публика — говорилъ мнѣ одинъ изъ акихъ молодыхъ поборниковъ новыхъ вкусовъ и идей — до сихъ поръ еще тяготится изящной формой. Для нея стиль— вещь совершенно третьестепенная. Она поглощаеть съ удовольствіемъ самые банальные романы. Прежде они писались въ сантиментально-нравоописательномъ вкусѣ; а теперь на разныя темы соціальнаго характера. Но искусство тутъ не при чемъ, и еще не скоро настанетъ такое время, когда талантливый молодой писатель сразу въ состояніи будетъ завоевать себѣ имя, не поддѣлываясь подъ рутинно-банальные вкусы нашей большой публики».

Но время все-таки беретъ свое. Однимъ изъ доказательствъ можетъ служитъ то, что писатель, цѣлыхъ двадцать и больше лѣтъ остававшійся въ тѣни, теперь все-таки же voolens-nolens вездѣ, вплоть до свѣтскихъ гостиныхъ, признается самымъ выдающимся.

На мой частый вопросъ, въ послѣднюю мою поѣздку въ Лондонъ, обращенный къ англичанамъ и англичанкамъ всякихъ возрастовъ и слоевъ общества:

— Кого же слѣдуетъ теперь считать самымъ крупнымъ английскимъ романистомъ? Мнѣ почти вездѣ отвѣчали:

— Джоржа Мередита.

А между темъ, до тѣхъ поръ его считали въ той публикѣ, которая привыкла поглощать трехътомные «novels» — писателемъ съ ужасно труднымъ языкомъ. Онъ не льстит ни одной изъ рутинныхъ привычекъ и настроений большой публики. Интрига его романовъ не увлекаетъ; онъ позволяетъ себѣ безпрестанно вставлять въ ходъ дѣйствія авторскія отступленія и пестритъ страницы афоризмами и разсужденіями. И все-таки же онъ признанъ, правда, уже совершенно на склонѣ своей карьеры. Джоржъ Мередитъ— и стихотворецъ, и романистъ, и даже какъ романистъ онъ дѣйствуетъ съ конца 50-хъ годовъ; стало-быть, онъ выступалъ въ одно почти вреия съ Джоржемъ Эліотъ, и тогда, когда Джоржъ Эліотъ, къ концу 6о-хъ годовъ, пользовалась уже всеобщимъ признаніемъ, онемъ, повторяю, почти что никто не говорилъ.

И въ Лондонѣ сказались симптомы эстетическаго сенсуализма и нашли въ Оскарѣ Уайльдѣ своего пророка и проповѣдника. Я, какъ разъ, попалъ въ Лондонъ во время скандальнаго процесса, кончившагося приговоромъ надъ этимъ «эстетомъ», игравшимъ въ теченіе послѣднихъ годовъ роль литературноэстетическаго дэнди, Онъ успѣлъ заявить себя и какъ романистъ, и какъ драматургъ, и какъ критикъ, создавшій цѣлую теорію, въ которой поставлено вверхъ дномъ все то, что признавалось несомнѣннымъ въ творчествѣ и въ задачахъ критики.

Въ Парижѣ литературные символисты смѣло и даже цинически выступили въ защиту нравовъ Оскара Уайлда, а въ Лондонѣ сейчасъ же предали не только самую личность, но и имя Уайльда полнѣйшему остракизму. Пьесы его были сняты тотчасъ же съ афишъ двухъ театровъ, и ни одинъ книжный магазинъ не продавалъ его книгъ. Это только показываетъ, что въ вопросахъ морали английское общество не желаетъ дѣлать никакихъ уступокъ и, по-своему, оно конечно, право. Но теперь уже въ журнализмѣ по текущимъ вопросамъ литературнаго, политическаго, философскаго, религіознаго характера вы находите очень большую терпимость которая поражаетъ сравнительно съ тѣмъ, что вы видѣли двадцать пять лѣтъ назадъ. Тогда каждый журналистъ держался строго программы своей партіи. Еще не такъ давно замечательный критикъ, теперь покойный Мэттью Арнольдъ — повліявшій также на молодыя генераціи въ новомъ направленіи, жаловался на такую тенденціозность и партійность англійской критики и публицистики. Теперь возьмите любой журналъ, изъ самыхъ раснространенныхъ, будетъ ли то «Fortnightly» или «Contemporary» — вы въ немъ найдете какъ бы полнѣйшее безпринципіе въ выборѣ того, что въ одномъ же номерѣ редакція предлагаеть своимъ читателямъ. Журналъ былъ завѣдомо основанъ свободными мыслителями-радикалами четверть вѣка тому назадъ; а теперь онъ помещает рядомъ со статьей матеріалиста или позитивиста статью богослова, мистика. Въ концѣ 6о-хъ годовъ респектабельные журналы избѣгали печатать что-нибудь, отзывавшееся крайними соціальными теоріями, a теперь, въ любомъ обозрѣніи, рядомъ съ защитой буржуазныхъ принциповъ и разныхъ устоевъ британской конституціи — вы не только находите руководящія статьи и новые манифесты, написанные анархистами, но даже защиту самихъ анархистовъ и тѣхъ политическихъ фанатиковъ, которые въ послѣднее время, во Франціи и даже въ Англіи совершали цѣлый рядъ покушеній, пуская въ ходъ взрывы динамитныхъ бомбъ. Радоваться этому или печалиться этимъ — другой вопросъ, но несомнѣнно что и Лондонъ философскихъ, политическихъ и литературныхъ идей и вкусовъ весьма измѣнился. Разумѣется, фонъ остается какъ бы прежній. Культурная масса держится еще стародавнихъ устоевъ англиканства и конституціоннаго уклада нравовъ и обычаевъ, вкусовъ и пристрастій, но на этомъ фонѣ выступаютъ новыя и весьма рѣзкія арабески и зигзаги. Мало того, вы чувствуете, что интеллигенція (руководящая въ Лондоне и въ другихъ крупныхъ центрахъ Англии литературно-критическимъ движением), уже не желаетъ держаться интересовъ стародавняго британскаго cant'a и старовѣрства; напротивъ, она съ каждымъ днемъ показываетъ все больше и больше, что она хочетъ искать истины или, по крайней мѣрѣ, не считаетъ уже себя въ правѣ что-либо игнорировать, класть подъ спудъ, предлагаеть умственную пищу читателямъ самыхъ разнообразныхъ направленій и настроений. Однимъ изъ типическихъ редакторовъ новой полосы английского литературнокритическаго журнализма по праву считался мистеръ Бентингъ, главный редакторъ ежемѣсячнаго журнала — «Contemporary review» достаточно извѣстнаго и у насъ въ России. По оттѣнку своего направленія, онъ самъ спиритуалистъ, съ явію выраженной симпатіей къ народной трудовой массѣ, а по профессии адвокатъ съ наружностью и тономъ истаго «солиситора», когда вы къ нему придете въ кабинетъ его адвокатской конторы. Онъ вамъ охотно напечатаетъ и послѣднее поученіе графа Толстого, и статью анархиста князя Крапоткина, и этюдъ Ломброзо, и монографію Гладстона, все это бокъ-о-бокъ, на одной обложкѣ. Но про него нельзя сказать, что онъ лишенъ всякихъ принциповъ. У него есть своя физіономія. Только времена уже не тѣ, и злые языки говорятъ, что въ этой терпимости, въ этихъ широкихъ программахъ книжекъ журнала сказывается также и тотъ двухъ американизма, который пришелъ изъ-за океана. Я самъ лично испыталъ — до какой степени нынче пали разныя зацѣпки и загородки британскихъ порядковъ. На первыхъ же порахъ моего знакомства съ мистеромъ Бентингомъ, я ему далъ прочесть текстъ рѣчи объ англійскомъ вліяніи въ Россіи, которую я хотѣлъ произнесть въ одномъ изъ лондонскихъ обществъ. Чтеніе это, по разнымъ причинамъ, не состоялось; но редакторъ «Corteтрогагу» тотчасъ же взялъ ее и отдалъ въ наборъ, еще въ мою бытность въ Лондонѣ, такъ что я самъ могъ прочесть корректуру. Она появилась въ іюльской книгѣ его журнала за 1895-й годъ и обертка этой книжки могла бы служить типическимъ образцомъ нынѣшней широкой терпимости. Тутъ и церковноэтическая статья Джоржа Серрэля о бракѣ и разводѣ, и профессоръ Ломброзо съ теоріей атавизма, и попытка примиренія религіи съ наукой, въ видѣ публичной лекціи, итальянца Фогатцаро, и новый этюдъ Герберта Спенсера о музыкантахъ и танцовщикахъ.

Кончая эту главу, я долженъ былъ бы коснуться англійской драматической литературы; но я отлагаю это до того мѣста, гдѣ я буду говорить о театрѣ въ обѣихъ столицахъ міра.

Между нашими художниками въ 60-хъ гг. стали появляться признаки протестовъ противъ «академической выучки», но все-таки развиваться, воспринимать природу, изучать высокія произведенія античнаго искусства и эпохи Возрожденія— ѣздили въ Италію. Парижъ не былъ еще такимъ притягательнымъ центромъ для артистическаго міра, какимъ онъ сдѣлался въ послѣднюю четверть вѣка.

Мои интересы, какъ я замѣчалъ и выше, были болѣе обращены въ сторону мышленія, науки, литературы и театра. Но я не могъ оставаться равнодушнымъ и ко всему тому что Парижъ давалъ каждому желающему, въ своихъ памятникахъ зодчества, галлереяхъ, коллекціяхъ, и ежегодныхъ выставкахъ. Съ зимы 1867-68 г., я сталъ посѣщать лекціи по исторіи искусства Тэна въ Ecole des beaux arts, и онѣ были и для меня, и для всѣхъ его слушателей, превосходнѣйшими комментаріями всему тому, что можно было видѣть въ музеяхъ Лувра и Люксембурга. Я прослушалъ его лекцiи о древнегреческой скульптурѣ, объ итальянской живописи эпохи Возрождения и о фламандскихъ мастерахъ. Того, другого и третьяго было достаточно въ національныхъ сокровищницахъ, съ прибавкою еще такого великолѣпнаго собрания памятниковъ средневѣковаго искусства, какое каждый туристъ находитъ въ музеѣ Клюни. Тэн не читалъ о современныхъ французскихъ живописцахъ въ тѣ годы, когда я ходилъ въ Ecole des beaux arts; но можно было предположить, что далеко не ко всѣмъ изъ тогдашнихъ академиковъ и модныхъ живописцевъ онъ отнесся бы какъ къ первокласснымъ талантамъ. И тогда уже, въ средѣ молодых художниковъ, давно началось брожение, которое, какъ разъ, къ концу 6о-хъ годовъ сказалось въ такъ называемомъ «импрессіонизмѣ», И тогда уже, въ пивныхъ и кафе Латинскаго квартала, молодые люди съ длинными волосами и въ большихъ беретахъ — громили рутину и отсталость многихъ офиціально признанныхъ свѣтилъ. Еще живъ былъ Ingres и молодежь не особенно преклонялась передъ нимъ. Изъ его сверстниковъ, тогда уже покойныхъ, гораздо выше ставили Жерико и Делакруа. Движеніе это находилось въ прямой связи съ натурализмомъ, и въ началѣ 70-хъ годовъ самыми убѣжденными и энергическими защитниками импрессіонистовъ явились, какъ разъ, корифеи реалистическаго романа, и больше всѣхъ Эмиль Зола.

И тогда уже для каждаго иностранца, посвятившаго себя искусству, Парижъ дѣлался болѣе воспитательнымъ центромъ, чѣмъ Римъ, Флоренція или Мюнхенъ. Французское правительство, давно создавшее въ Римѣ учрежденіе для своихъ лауреатовъ, продолжало поддерживать эти стипендіи и посылать въ Римъ, на виллу Медичи, пансіонеровъ; и титулъ «ргіх de Rome» былъ высшимъ отличіемъ не для однихъ живописцевъ и скульпторовъ, и архитекторовъ, а также для музыкантовъ, что продолжается и до сихъ поръ.

Парижъ дѣлался, съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе, и огромной ярмаркой художественнаго товара. Очередныя ежегодныя выставки въ Palais de l' industrie превращались на всемірныхъ выставкахъ въ громаднѣйшие каравансараи уже не одного французскаго, а и обще-европейскаго, и американскаго искусства. И нигдѣ, ни въ какомъ городѣ, пресса такъ не занималась артистами и продуктами ихъ работы, какъ въ Парижѣ.

Мнѣ кажется, въ каждомъ французѣ (если только онъ взялъ перо въ руки и желаетъ жить этимъ перомъ) — есть двѣ склонности: писать пьесы и разбирать произведенія искусства въ такъ называемыхъ Салонахъ. Каждый газетный и журнальный сотрудникъ считаетъ себя, добившись извѣстнаго положенія въ прессѣ или беллетристикѣ, призваннымъ заниматься «Салонами». Это идетъ еще съ восемнадцатаго столѣтія. Энциклопедистъ Дидро былъ однимъ изъ первыхъ французскихъ писателей, которые этой литературѣ Салоновъ придали уже значеніе особенной спеціальности.

При такой склонности всей пишущей братіи, нѣтъ ничего мудренаго, что Парижъ сдѣлался такимъ мѣстомъ, гдѣ всякій артистъ — будь онъ скульпторъ или живописецъ — имѣетъ гораздо больше шансовъ: найти себѣ цѣнителей, овладѣть интересомъ публики, а стало быть — сдѣлать карьеру. Государство, съ своей стороны, считаетъ искусство такой стороной національной жизни, которая имѣетъ право на офиціальную поддержку. Во Французскомъ Институтѣ есть отдѣленіе изящныхъ искусствъ, въ которомъ живопись и скульптура играютъ преобладающую роль. Ученикамъ Ecole dcs beaux-arts открыта дорога къ наградамъ, субсидіямъ, впослѣдствіи мѣстамъ преподавателей и членовъ Института, а также и къ правительственнымъ заказамъ: зданий, монументовъ и картинъ. До сихъ поръ считается обязательной традиція, по которой правительство непремѣнно должно каждый годъ пріобрѣсти нѣсколько произведеній, вызвавшихъ на выставкахъ особеиный интересъ спеціальныхъ судей и большой публики. Но въ Школѣ всѣ учиться не могутъ. Наплывъ желающихъ — французовъ и иностранцевъ, — мужчинъ и женщинъ— съ каждымъ годомъ все усиливается и цифры картинъ, статуй, рисунковъ — въ послѣднее время, въ ежегодныхъ салопахъ — достигли почти баснословныхъ размѣровъ. Всемірныя выставки 67, 78 и 89-го гг. показали, что французская живопись привлекала больше силъ, чѣмъ какая-либо другая — и во всѣхъ родахъ ея: въ пейзажѣ, въ жанрѣ, въ историческихъ сюжетахъ, въ портретахъ, въ nature morte, въ акварели… Ни въ какомъ городѣ произведены искусства не дѣлались въ такой возрастающей прогрессии предметомъ любительскихъ вкусовъ и поползновеній, какъ въ Парижѣ. Прежде, шестьдесятъ и больше лѣтъ назадъ, только въ высшемъ обществѣ и среди очень богатой буржуазии, было въ обычаѣ покупать произведенія изящныхъ искусствъ. Въ первые сезоны, проведенные мною въ Парижѣ, интересъ къ искусству дѣлался уже очень моднымъ, но все-таки еще тогда не было такой общераспространенной страсти къ пріобрѣтенью картинъ извѣстныхъ художниковъ. Въ то время можно было пріобрѣтать вещи такихъ пейзажистовъ, какъ Коро, оба Руссо, д’Обиньи — за умѣренныя цѣны. Даже Мэссонье (сдѣлавшійся поставщикомъ тогдашняго придворнаго общества) шелъ еще за сравнительно допустимыя цѣны. Мнѣ извѣстно напр., что, лѣтъ тридцать пять тому назадъ, московский любитель искусствъ, покойный Д. П. Боткинъ — пріобрѣлъ въ Парижѣ у Гупиля одну изъ крупныхъ по размѣрамъ картинъ Мэссоньё, изображающую привалъ двухъ мушкетеровъ, и разсказывалъ мнѣ какъ онъ долго колебался: давать ли ему двадцать или двадцать пять тысячъ франковъ за эту картину. А теперь она, навѣрно, если ее привезти въ Парижъ и пустить съ аукціона, будетъ заплачена и сто тысячъ.

Тонкіе цѣнители и тогда уже видѣли — какія достоинства заключены въ полотнахъ такихъ мастеровъ, какъ Коро, Мэссонье или Милле; но масса распознавала это заднимъ числомъ. На примѣрѣ одного изъ этихъ всемірноизвѣстныхъ теперь живописцевъ — Милле — можно видѣть — до какой степени запоздалая репутація растетъ уже послѣ смерти артиста. Только съ начала 70-хъ гг. нѣкоторые писатели, какъ Эмиль Зола и др., стали ратовать за своеобразное творчество живописца Милле. А къ началу 90-хъ гг. его извѣстная картина «Angelus», перекупленная много разъ и пріобрѣтённая первоначально за нѣсколько тысячъ франковъ, была заплачена какимъ-то американскимъ набобомъ слишкомъ семьсотъ тысячъ франковъ; когда (въ одинъ изъ послѣднихъ весеннихъ сезоновъ) устроена была выставка произведеній Милле, биржевая цѣнность его картинъ и этюдовъ представляла собою громадную цифру, о какой, конечно, артистъ при жизни и не мечталъ.

Теперь всякій лавочникъ, каждый чиновникъ, журналистъ, адвокатъ тѣшатъ, если не свой артистическій вкусъ, то тщеславіе покупкою произведеній искусствъ. Но тотъ же огромный спросъ вызвалъ и непомѣрное предложение. Главной цѣлью всѣхъ профессіональныхъ артистовъ сдѣлалось: захватить «буржуа», вызвать въ немъ тщеславное желаніе пріобрѣсти ту или иную эффектную картинку, о которой заговорили въ «Салонѣ». И каждый сталъ биться изъ того, чтобы довести свою технику до виртуознаго совершенства и пустились за поисками пикантныхъ сюжетовъ, а, главное, всякаго рода наготы. Мастерство, въ тѣсномъ смыслѣ, выигрывало съ каждымъ годомъ, но то, что составляетъ душу творчества, искренность, высшую наивность — все это молодые художники утрачивали въ массѣ. А кто изъ нихъ выдѣлялся большей смѣлостью и упорнымъ преслѣдованіемъ своихъ идей — тѣ впадали очень часто въ крайности школы, въ умышленную эксцентричность и озорство. Теперь уже и импрессіонисты, за которыхъ ратовалъ когда-то Зола, съ живописцемъ Мане во главѣ, отошли на задній планъ; и такіе жанровые живописцы, какъ Рафаэлли, съ его галлереей разныхъ парижскихъ оборванцевъ — уже пріѣлись избалованному парижскому покупателю. Произошла реакція сродни той, какую мы видѣли въ литературномъ движеніи. Сталъ входить въ моду извѣстнаго рода символизмъ и такіе живописцы, какъ Пювисъ де Шаваннъ, нашли свою ноту — изображеніе вымышленныхъ античныхъ и средневѣковыхъ сюжетовъ. И, еслибъ, такой даровитый и оригинальный пейзажистъ и жанристъ, какъ Бастьенъ Лепажъ, не умеръ такъ рано, онъ, вѣроятно, тоже повернуть бы въ эту сторону. И тутъ, какъ и въ литературномъ движеніи, дѣло не обошлось безъ иностранныхъ вліяній. Повѣяло другимъ духомъ изъ Англіи, чего прежде не было за цѣлыхъ полстолѣтія.

Тѣмъ временемъ, борьба между протестантами и офиціально-академическимъ міромъ все обострялась. И въ послѣдніе годы дѣло дошло уже до прямого разлада. Тѣ, кто ищет новыхъ путей и считаетъ себя глашатаемъ новыхъ словъ, стали, еще со всемірной выставки 1867 г., искать болѣе свободнаго доступа. Они не желали, чтобы на ихъ произведенія жюри накладывали свое veto. Сложился терминъ «le salon des révoltés» «выставка возмутившихся». Нѣчто въ этомъ родѣ произошло и у насъ, когда такъ называемые передвижники стали устраивать свои собственныя выставки въ Петербургѣ, Москвѣ и крупныхъ провинциальныхъ городахъ. Доступъ сдѣлала свободнѣе и были такие сезоны, когда каждый иностранецъ, пріѣзжавшій къ первому мая въ Парижъ, бывалъ (буквально подавленъ громаднымъ количествомъ картинъ, по крайней мѣрѣ, на одну треть не заслуживающихъ чести попасть въ салонъ. А въ послѣдніе годы раздѣленіе уже окрѣпло и всѣ недовольные новаторы, искатели новой формулы и болѣе возрождающихъ идей удалялись обыкновенно на ежегодную выставку Марсова Поля, въ то здание, которое сохранилось послѣ всемірной выставки 1889 г. Въ послѣднюю мою поѣздку я былъ свидѣтелемъ того, какъ и пресса, и публика, разомъ и въ одинъ голосъ, стали выказывать свое недовольство общимъ уровнемъ и направленіемъ національнаго искусства, въ особенности живописи. Выходило нѣчто курьезное. Болѣе четверти вѣка возрасталъ интересъ къ изящнымъ искусствамъ, поднимался спросъ на художественныя произведенія, критика поощряла всякое сколько-нибудь выдающееся дарованіе, протестанты и бунтовщики могли на свободѣ выступать передъ публикой со всѣмъ, что имъ только приходило на умъ; а результатъ получился такой, что и критика, и публика заговорили о вырожденіи, объ упадкѣ творчества.

Внѣшнее мастерство стоитъ очень высоко; но мастерство— не творчество. Непомѣрная погоня за выгоднымъ сбытомъ превратила большинство художниковъ въ ловкихъ техниковъ, выѣзжающихъ на той или иной спеціальности. Творческой мысли, души, того «je ne sais quoi», какимъ брали художники сорокъ и больше лѣтъ назадъ — ни у кого почти не замѣчается.

Меня лично такое внезапное настроеніе критики и публики не изумило. Разумѣется, и въ двухъ Салонахъ 1895 г., (и въ Елисейскихъ Поляхъ, и на Марсовомъ Полѣ,) выставлено было такое громадное количество полотенъ, что одна двадцатая его дала, бы матеріалъ для очень замѣчательной выставки, будь это въ Петербургѣ, Москвѣ, Берлинѣ, Вѣнѣ, даже въ Римѣ и Флоренціи, или Мадридѣ. Но для Парижа оно оказалось недостаточнымъ. Перепробованы всѣ пріемы и колориты, и ухищренія техники, и эксцентричности фантазіи — и ничего не создано истинно новаго, своеобразнаго, национально-французскаго. Артистическій Парижъ какъ бы казнилъ себя за несмолкаемую погоню за успѣхомъ, которая сказалась или въ озорствѣ, антихудожественной эксцентричности, или въ повтореніи того, что принесли съ собою свои и иностранные художники, отъ испанцевъ до англичанъ включительно, отъ Мадраса и фортуни до Росетти и Рёрнъ Джонса.

Но вѣдь и это недовольство, вдругъ овладѣвшее всѣми друзьями искусства, а черезъ нихъ и большой публикой — само по себѣ хороший симптомъ. Такое предостережение полезно всѣмъ артистамъ, французамъ и иностранцам стремящимся въ Парижъ для заработка и славы. Это показываетъ, что надо бросить одно «ловкачество» съ его погоней за выуживаньемъ банковыхъ билетовъ; игра въ недовольныхъ, въ возмутившихся точно также ничего не дастъ до тѣхъ поръ, пока протестанты не явятся дѣйствительно съ обновляющими идеями.

Критика почти въ голосъ говоритъ и парижскимъ знаме итостямъ:

— Вы исписались, у васъ ничего нѣтъ за душой, будьте искреннѣе и наивнѣе, живите идеалами, а не одними только поисками внѣшней бездушной виртуозности, ходите почаще въ Лувръ и проникайтесь тѣмъ, что говоритъ до сихъ поръ съ полотенъ великихъ мастеровъ или вѣетъ отъ неувядаемыхъ красотъ античнаго ваянія.

И въ самомъ дѣлѣ, Лувръ такая богатая сокровищница творчества, что она способна уврачевать и возродить каждаго кто дѣйствительно ищетъ художественнаго вдохновенія. И эта національная галлерея открыта для всѣхъ, изо дня въ день. Если въ васъ теплится хоть слабый огонекъ любви къ изящному — вы найдете въ залахъ Лувра отраду и отдохновеніе, и прежде всего отъ суетни и трескотни Парижа, отъ той тщеславной и дѣтской сутолоки, которая сейчасъ раздражала васъ въ другомъ Луврѣ, по ту сторону rue de Rivoli, на торжищѣ женской суетности, въ магазинахъ, нахально носящихъ то же имя.

Припомните, какъ нашъ даровитый и задушевный писатель, Глѣбъ Успенскій трогательно говорилъ о Луврѣ и его жемчужинѣ —статуѣ Венеры Милосской, которая могла пострадать отъ прусскихъ бомбъ и гранатъ и была зарыта въ землю. Теперь она помѣщена въ другой, болѣе просторной залѣ, и безъ всякой сентиментальности и напускного паѳоса можно сказать, что одно это божественное произведеніе эллинскаго творчества способно дать вамъ высшій подъемъ духа, если вы не утратили хоть какой-нибудь чуткости къ обаяніямъ прекраснаго.

И все развитіе европейской живописи проходитъ передъ вами, въ самыхъ богатыхъ и яркихъ образцахъ, давая вамъ чувство жизненности, которымъ проникнуты были всѣ великіе художники: и предшественники Рафаэля, и создатели новаго искусства XVII, XVIII и XIX столѣтій. Для большинства туристовъ, къ какой бы національности они ни принадлежали— старый Лувръ все-таки же самое центральное хранилище художественныхъ сокровищъ. Во многихъ столицахъ есть прекрасные музеи, по-своему незамѣнимые: и въ нѣмецкихъ городахъ, и въ Вѣнѣ, во Флоренціи, въ Римѣ, и въ особенности въ Мадридѣ; но я думаю, что воспитательное значеніе для европейской массы имѣетъ всего больше старый Лувръ.

Въ послѣдніе годы, и въ особенности въ сезонъ 1895 г., общее недовольство живописью смягчалось немного нѣкоторыми успѣхами скульптуры. Прикиньте то, что французская скульптура давала за четверть вѣка, къ тому, что мы видѣли на выставкахъ Берлина, Вѣны и русскихъ столицъ — вы, конечно, найдете, что французскіе художники гораздо больше освободились отъ рутины академическаго стиля. Въ концѣ второй имперіи художественный реализмъ, въ лицѣ талантливаго Карпо, бралъ верхъ и далъ новый толчокъ скульптурному жанру; но нельзя сказать, что и скульптура расцвѣла такъ, какъ она могла бы расцвѣсть. Вѣдь французскіе художники могли бы иначе воспользоваться безпрестанными заказами правительства и городскихъ муниципалитетовъ. Патріотическое тшеславіе французовъ сказывается все сильнѣе и сильнѣе въ страсти къ водруженію памятниковъ. Кому только не ставятъ монументовъ, или по крайней мѣрѣ, бюстовъ, и въ Парижѣ, и по всей Франціи? Генераламъ, министрамъ, депутатамъ, ученымъ или писателямъ, артистамъ… Каждый городишко отыскиваетъ свою знаменитость и собираетъ по подпискѣ болѣе или менѣе значительныя суммы. Правда, до сихъ поръ, крупнѣйшіе таланты еще не удостоились чести украшать скверы и площади Парижа. Ни Бальзаку, ни Флоберу не были воздвигнуты статуи, въ то время, какъ многія посредственности добились этого. Все-таки же въ скульптурѣ чувствуется больше внутренней жизни. Но на нее нѣтъ такого спроса, какъ на живопись. Надо имѣть заказчиковъ; а буржуа падки только на изображеніе своей собственной физіономіи или фигуры, почему ежегодно вы и видите, что въ скульптурномъ отдѣлѣ выставокъ господствуютъ бюсты. Но какъ бы строго ни относиться къ сов^ременном^у парижскому художественному рынку, девятнадцатое столѣтіе, доживая свои послѣдніе годы, было вѣкомъ усиленной художественной работы, во всѣхъ направленіяхъ. Пройдитесь по заламъ Люксембургскаго музея (предназначеннаго, какъ извѣстно, для произведеній новыхъ школъ) — и вы увидите, черезъ какія стадіи развитія прошло французское искусство, начиная съ той эпохи, когда оно еще проникнуто было условными классическими идеями и пріемами, вплоть до новаторовъ и бунтовщиковъ конца вѣка. И въ этой галлереѣ, представляющей собой живую исторію новаго французскаго искусства, недавніе новаторы являются уже своего рода классиками. Таковъ, въ особенности, Курбе, выступавшій въ свое время, какъ ультрареалистъ. Поставьте лучшую его картину рядомъ съ тѣмъ. что создано французами въ послѣдніе двадцать лѣтъ — отъ Реньо до Бастьена Лепажа и вы увидите, до какой степени ушло впередъ артистическое трактованіе и природы, и человѣческаго тѣла, и всѣхъ разнообразныхъ настроеній, въ которыхъ трепещетъ тревожная, нервная душа культурнаго человѣка нашихъ дней.

Въ 1867 г., когда я впервые попалъ въ Лондонъ, мнѣ особенно рѣзко бросилась въ глаза гораздо меньшая артистичность этой столицы міра, сравнительно съ Парижемъ, въ разныхъ смыслахъ: и по памятникамъ архитектуры, и по интересу къ предметамъ искусства. Уже одно сравненіе зданій Лувра и Лондонской «Національной Галлереи» давало характерную ноту. Лувръ, самъ по себѣ—произведеніе своеобразнаго зодчества, особенно когда вы на него посмотрите съ внутренняго двора; а Лондонская Національная Галлерея — тяжеловатое зданіе, довольно таки дурного вкуса, напоминающее многія наши казенныя постройки въ стилѣ классическаго рококо. Но и тогда уже въ мірѣ художественныхъ идей по ту сторону Канала вы могли найти нѣчто оригинальное и крупное. Давно уже дѣйствовалъ такой знатокъ и критикъ искусства, какъ Джонъ Рёскинъ. Его книга объ англійскихъ живописцахъ проникла уже и на континентъ. Ею стали интересоваться и французы, и нѣмцы гораздо раньше, чѣмъ у насъ, въ Россіи, до сихъ поръ, имя Рёскина весьма мало извѣстно. Прославляя англійскихъ пейзажистовъ и маринистовъ конца прошлаго и начала XIX столѣтія, Рёскинъ являлся съ оригинальнымъ пониманіемъ природы и задачъ искусства. To же влагалъ онъ и въ толкованіе античнаго искусства, и средневѣковаго. Для него вся природа одухотворена многообразной, безконечно проявляющейся красотой; но этотъ культъ красоты связанъ у него съ особаго рода нравственнымъ мистицизмомъ, присущимъ англійской Душѣ. Его художественно-критическая проповѣдь способствовала, всего больше, и нарожденію той школы, которая впослѣдствіи получила названіе «прерафаэлитовъ». Она связана съ именемъ художника-поэта Росетти, а въ новѣйшее время — Бёрнъ-Джонса. Изъ этой школы пошло преклоненіе передъ старыми флорентійскими мастерами, предшественниками Рафаэля, откуда — и самый терминъ. Флорентійскихъ мастеровъ первой эпохи Возрожденія изучали не одни англичане, и сами итальянцы, и нѣмцы, и французы. Уже къ 6о-мъ г. европейская литература обогатилась такимъ произведеніемъ, какъ книга Тэна о сокровищахъ итальянскаго искусства. Для континентальной публики Тэнъ былъ положительно самымъ даровитымъ руководителемъ. По натурѣ своей и философскому направленію, онъ не въ состояніи былъ вдаваться ни въ какой мистицизмъ. Оаъ выработалъ себѣ опредѣленный пріемъ и методъ и показывалъ, въ цѣломъ рядѣ блистательно написанныхъ характеристикъ — какъ итальянскіе мастера все болѣе и болѣе овладѣвали реальной правдой изображенія. Этого было недостаточно для такихъ цѣнителей, какъ Рёскинъ и его послѣдователи. Они вдались въ культъ внутренних настроеній и поставили, въ этомъ смыслѣ, предшественниковъ Рафаэля гораздо выше позднѣйшихъ мастеровъ.

Я не стану разбирать здѣсь вопроса, въ какой степени это англійское направленіе художественно-критическихъ идей — заключаетъ въ себѣ истину. Но во всякомъ случаѣ, оно самобытно зародилось и развилось на английской почвѣ и явилось продуктомъ продолжительнаго и глубокаго знакомства сь міромъ искусства. Оно же, въ самое послѣднее время, стало привлекать и французовъ въ Лондонъ для болѣе детальнаго изученія англійскихъ старыхъ и новыхъ мастеровъ. Лѣтъ сорокъ тому назалъ, туристы заглядывали въ Національную Галлерею больше для курьеза, хотя почти всегда находили, что многіе англійскіе живописцы ХѴІІІ и первой половины XIX вѣка — заслуживали бы большей извѣстности, чѣмъ та, какую они имѣли на континентѣ. Англичане всегда любили природу и умѣли придавать своимъ пейзажамъ и морскимъ видамъ особый искренній колоритъ, въ которомъ сказывалось ихъ настроеніе. Въ жанрѣ ихъ заслуги также несомнѣнны; не менѣе того и въ портретной живописи; и я хорошо помню, что въ сезонъ і868 г., на выставкѣ портретовъ англійскихъ красавицъ XIX вѣка, получился богатѣйшій подборъ и типовъ національной красоты, и талантливыхъ художниковъ не уступавшихъ въ этой спеціальности своимъ современникамъ во Франции и Италии.

Но въ концѣ 6о-хъ годовъ еще не чувствовалось въ Лондонѣ такого всеобщаго интереса къ успѣхамъ живописи, какъ въ Парижѣ. Да и позднѣе, по прошествии болѣе четверти века, на тогдашней ежегодной: выставкѣ 1895 г., даже послѣ рас_ цвѣта школъ «прерафаэлитовъ» и «символистов» — я не нашелъ и одной четвертой такой производительности, какъ въ Парижѣ. Но теперь, самыми экзальтированными поклонниками англійскаго новѣйшаго символизма въ живописи являются нѣкоторые французы. Они смакуютъ лучшія вещи этой школы съ гораздо большей подготовкой, чѣмъ англичане. Стоитъ только прочитать то, что писалось въ послѣдние годы парижанами о Лондонѣ, чтобы убѣдиться въ этом. Зато туристы ординарнаго типа, прѣзжающіе изъ Франции и попадающие въ Музей и на выставки Лондона — до сихъ поръ очень пренебрежительно относятся къ английскому искусству. Вь этомъ французы — въ массѣ—такие же заскорузлые шовинисты, какъ это было и сто лѣтъ назадъ.

На глазахъ моей генерации произошло, въ Англіи, роскошное развитие прикладною искусства. Англичане, со времени ихъ всемірной выставки, въ началѣ 50-хъ годовъ, стали дѣлать больше, чѣмъ всѣ другія націи, въ этомъ направленіи и Кенсингтонгскій музей явился блистательнымъ результатомъ этихъ стремленій. И, съ тѣхъ поръ, изученіе различныхъ стилей художественнаго производства изощряло таланты и вкусы англійскихъ артистовъ и техниковъ. Между ними въ послѣдніе годы особенно выдѣлился Морисъ. Во всѣхъ слояхъ общества повысился интересъ къ изящной отдѣлкѣ домовъ, къ декоративнымъ украшеніямъ, къ стильной мебели, бронзѣ, посудѣ, обоямъ и драпировкамъ. И свое англійское, и континентальное средневѣковье, и эпоха Возрожденія, и всѣ дальнѣйшіе оригинальные моменты въ развитіи декоративнаго искусства нашли въ Англіи благодарнѣйшую почву.

Когда вы поживете въ Лондонѣ и станете тяготиться казарменнымъ видомъ тамошнихъ улицъ, отсутствіемъ всякой архитектуры цѣлыхъ десятковъ тысячъ домовъ — передъ вами еще рѣзче выступитъ контрастъ между такой варварской первобытностью фасадовъ и художественной отдѣлкой домовъ и квартиръ. Фасады измѣнить трудно и, вѣроятно, еще на сотню лѣтъ, а то и больше, Лондонъ, на двѣ трети, будетъ покрытъ этими кирпичными законченными ящиками. Зато потребность въ изящной обстановкѣ все растетъ, и вкусъ дѣлается изощреннѣе. Образцы даже фабричнаго производства носятъ уже на себѣ печать таланта, тонкаго изученья различныхъ стилей — и все это не въ дюжинно-подражательномъ родѣ, а съ оттѣнкомъ чего-то своего, національнаго, восходящаго, большею частью, къ образцамъ и стилямъ англійскаго средневѣковья и Возрожденія.

Музыкальный Парижъ не былъ у насъ предметомъ особеннаго интереса, въ половинѣ 6о-хъ годовъ. Всѣ мы воспитались на нѣмецкой музыкѣ гораздо больше, чѣмъ на какой-либо другой. Новая русская музыкальная школа стала высоко цѣнить Берліоза, выше, чѣмъ его соотечественники, но французские композиторы еще не овладѣли симпатиями нашей публики. И къ тому времени, когда я попалъ въ Парижъ, издали, изъ Петербурга, довольно трудно было составить ясное понятіе о томъ — какую роль играетъ музыка въ жизни Парижа. Ho, какъ разъ въ половинѣ бо-хъ годовъ и начались новые успѣхи французской оперной музыки, французской не потому только, что композиторы избирали Парижъ постояннымъ мѣстомъ своей дѣятельности… Мейербееръ уже допѣвалъ свою пѣсню; а Россини недавно замолкъ. Я говорю о восходившей тогда звѣздѣ Гуно. Его «Фаустъ» былъ только что поставленъ въ «Théâtre Lyrique» и сразу сдѣлался всемірно извѣтнымъ произведеніемъ. Не прошло и двухъ-трехъ лѣтъ, какъ вся Европа и Америка заслушивались мелодіями этого, уже чистофранцузскаго, композитора.

Но и раньше, въ первую половину вѣка, французы имѣли свою собственную область драматической музыки, разработанную въ Парижѣ больше, чѣмъ въ какомъ-либо другомъ музыкальномъ центрѣ. Это— область комической оперы. Когда-то въ Россіи гораздо болѣе любили французскія комическія оперы, вплоть кажется до 40-хъ годовъ. Я еще ребенкомъ помню, что на всѣхъ провинціальныхъ сценахъ, съ грѣхомъ пополамъ, шла «Цампа» Герольда, и вотъ эту же самую «Цампу» я нашелъ на репертуарѣ парижской Комической Оперы», и въ течеше сорока лѣтъ она не сходила съ него. И теперь, когда бы вы ни пріѣхали, зимой или весной если вы проживете подольше въ Парижѣ—навѣрно Цампу дадутъ и не одинъ разъ въ мѣсяцъ. Истый французъ, нѣсколько стараго покроя— парижанинъ или провинциалъ — чувствуетъ себя всего пріятнѣе: именно въ залѣ «Комической Оперы», сгорѣвшей при мнѣ, въ одну изъ моихъ весеннихъ поѣздокъ въ Парижъ. Онъ любитъ легкую, игривую музыку, и, въ этомъ смыслѣ, между старыми французскими генераціями и молодыми легла порядочная пропасть. Къ 8о-мъ годамъ культъ Вагнера уже открыто поднялъ голову и съ каждымъ годомъ французы все болѣе и болѣе вагнеризуются.

У насъ въ Петербургѣ и въ Москвѣ, въ началъ 60-хъ годовъ, почти что не давали даже и лучшихъ французскихъ комическихъ оперъ, такъ что для меня нѣкоторыя старыя вещи, вродѣ напр., «Le pre aux clercs» Герольда были пріятной новинкой; а также и многія, давно у нас не идущія оперы старика Обера.

Онъ и тогда уже былъ древній старикъ и доживалъ свой вѣкъ въ званіи директора Парижской Консерваторіи. Я обратился къ нему въ тотъ парижскій зимній сезонъ, когда я сталъ изучать преподаваніе театральнаго дѣла. Я нашелъ его въ знаменитой квартирке rue S-t Georges, со старинной отдѣлкой высокихъ комнатъ, гдѣ онъ еще сочинялъ на такомъ же старинномъ «флигелѣ». Принималъ онъ меня въ шелковой douillette, (шлафрокъ), въ очень ранній утренній часъ. Наружность этого небольшого роста старичка, бритаго, съ сѣдыми височками, чрезвычайно напоминала, по типу, многихъ нашихъ чиновниковъ 30-хъ и 40-хъ годовъ; но онъ еще былъ бодръ, хотя, по видимому, консерваторскими дѣлами занимался уже мало. И, кажется, въ ту же зиму, или годомъ позднѣе поставлена была послѣдняя его опера «Le dernier jour de bonheur». къ которой парижане отнеслись болѣе, чѣмъ снисходительно. Ее можно было смотрѣть и слушать безъ скуки, даже съ нѣкоторымъ удовольствіемъ. Поразительно, во всякомъ случаѣ, было то, что такой древній старичекъ, уже на краю гроба, могъ написать музыку на любовный сюжетъ, мѣстами очень мелодичную и даже согрѣтую, кое-гдѣ, поэтическимъ чувствомъ.

Сверстника автора «Фра-Діаволо» — такого же древняго Россини — мнѣ случалось видать въ театрахъ въ зиму 1865— 66 г., т. е. въ первую мою парижскую зиму. «Африканка» Мейербеера была еще новинкой. Мнѣ и нѣкоторымъ моимъ русскимъ знакомымъ она мало нравилась; мнѣ приводилось тогда выдерживать споры съ французами. Къ Мейербееру парижская критика относилась еще, болѣе или менѣе, снизу вверхъ. Для большинства же тогдашнихъ рецензентовъ «Гугеноты» и «Вильгельмъ Телль» были столпами французской драматической музыки. Россини, замолкнувшій во время, доживалъ свой вѣкъ богатымъ человѣкомъ въ своемъ парижскомъ домѣ, куда всѣ являлись на поклоненіе и выслушивали его безконечные анекдоты и каламбуры. Случилось такъ, что на одномъ первомъ представленіи мнѣ на него указали въ креслахъ; a онъ сидѣлъ рядомъ съ Оберомъ. Въ антрактахъ оба встали спиной къ рампѣ, и я могъ прекрасно ихъ обоихъ разглядѣть. Тогда еще я не бывалъ у Обера. Россини показался мнѣ лицомъ и фигурой худощавѣе, чѣмъ па его портретахъ того времени. Онъ держался еще довольно прямо, въ высокомъ старомодномъ галстухѣ; быть можетъ, онъ красилъ волосы, но большой сѣдины я не замѣтилъ, между тѣмъ какъ Оберъ былъ совсѣмъ сѣдой.

Всѣ эти три корифея отошли на задній планъ, когда музыка Гуно добилась всеобщаго признанія. Съ ней выступалъ другой оттѣнокъ французскаго лиризма, быть можетъ, оттого, какъ находятъ некоторые, что въ Гуно текла отчасти еврейская кровь. Но та же кровь текла и въ жилахъ Мейербеера; а между тѣмъ между «Гугенотами» и» Фаустомъ» чувствуется цѣлый промежутокъ, въ который настроенія и вкусы получили иной оттѣнокъ. Но я не скажу, чтобы на «Лирическомъ Театрѣ», гдѣ первоначально былъ поставленъ «Фаустъ», представленія этой оперы были тѣмъ, что французы называютъ «un succès monstre». Правда, ее давали постоянно, но она не вызывала тѣхъ энтузіазмовъ и тѣхъ протестовъ, какіе обыкновенно выпадаютъ на долю произведенiямъ болѣе смtлыхъ и самобытныхъ творцовъ. рядомъ съ Гуно — Амбруазъ Тома добился славы «Миньоной» и «Гамлетомъ», но его и въ Парижѣ никто не считалъ новаторомъ. Онъ представлялъ собою французскія традиціи и занялъ, послѣ Обера, мѣсто директора Консерваторіи.

Вагнеръ — вотъ композиторъ, сдѣлавшійся на нашихъ глазахъ главнымъ мѣриломъ того — какъ развились и преобразовались музыкальныя идеи и вкусы парижанъ. Тридцать лѣтъ раздѣляютъ первую постановку «Тангейзера» въ «Большой Парижской Оперѣ», и послѣднюю, бывшую въ позднѣйшее время. «Тангейзеръ» остался все той же самой оперой, но парижская публика измѣнилась, какъ французы любятъ выражаться «du tout au tout». Нужды нѣтъ, что и въ послѣдніе годы, при постановкѣ «Лоэнгрина», вышла антипрусская уличная манифеста, но дѣло противниковъ Вагнера, какъ высокодаровитаго представителя нѣмецкой музыки, было уже проиграно.

Меня познакомили со старымъ французскимъ писателемъ, игравшимъ когда-то роль въ движеніи романтиковъ изъ группы, прозванной, въ свое время, «les burgraves» — Альфонсомъ Руайе, знатокомъ исторіи европейскаго театра, составителемъ нѣсколькихъ либретто (въ томъ числѣ либретто оперы «Фаворитка») и переводчикомъ испанскихъ драматурговъ. Ко мнѣ онъ обратился съ просьбою составить ему очеркъ развитія новаго русскаго драматическаго театра. Въ теченіе одной зимы я довольно часто видался съ нимъ, и вотъ отъ него-то получилъ я самыя точныя свѣдѣнія о «провале», постигшемъ первое представленіе «Тангейзера». Альфонсъ Руайе былъ, какъ разъ въ то время, директоромъ Оперы. Теперь, по поводу окончательнаго торжества и «Тангейзера», и другихъ оперъ Вагнера, въ Парижѣ вспоминали подробности этой исторіи. Альфонсъ Руайе, самъ по себѣ, не былъ восторженнымъ неофитомъ вагнеровской музыки, но считалъ «Тангейзера» очень замѣчательной вещью. Онъ говорилъ мнѣ, что опера навѣрно прошла бы благополучно, еслибы тогдашніе поклонники Вагнера держали себя поскромнѣе. Вдобавокъ и тутъ примѣшалась политика. Опера была патронирована женой австрійскаго посланника, княгиней Меттернихъ, и фрондирующая публика смотрѣла на нее, какъ на вещь, навязанную придворными сферами; а этого было совершенно достаточно. Но, разумѣется четыре пятыхъ всѣхъ тогдашнихъ оперныхъ «habitues» были слишкомъ французскихъ вкусовъ, чтобы оцѣнить красоты «Тангейзера».

Теперь для любого француза «fin de siècle» такого рода непониманіе кажется не только варварскимъ, но совершенно немыслимымъ, и всего замѣчательнѣе, что послѣ войны, рядомъ съ выходками шовинизма, обкрашенными и на Вагнера, культъ его разрастался съ поражающей быстротой. Теперь всякій «декадентъ», каждая свѣтская барынька захлебываются, говоря не то, что о вагнеровскихъ операхъ первой манеры, но о послѣднихъ продуктахъ его творчества, — о «Нибелунгахъ», «Тристанѣ и Изольдѣ» и «Парсивалѣ». Разспросите кого угодно — кто повѣщалъ въ послѣдніе годы, представленія въ Байрейтѣ, и всѣ вамъ скажутъ, что число французовъ всегда очень значительно.

Да, въ тридцать лѣтъ и по части музыки много утекло воды въ Парижѣ. Мы, русскіе, привыкли повторять, что французы— антимузыкальная нація. Вообще, это, пожалуй, довольно вѣрно, и до сихъ поръ, несмотря на гораздо высшую культуру и на то, что музыкальное образованіе и творчество имѣютъ тамъ несравненно болѣе обширную исторію, чѣмъ напр., у насъ— все-таки же каждый русскій, особенно сорокъ лѣтъ назадъ, поживя въ Парижѣ, да и въ любомъ французскомъ городѣ— приходилъ къ выводу, что музыка и музицированіе — совсѣмъ не выдающаяся склонность французовъ. Контрастъ съ Германіей выходилъ даже разительный, да и до сихъ поръ онъ довольно крупный. У насъ напр., (ие говоря уже о нѣмцахъ и въ литературныхъ кружкахъ, и, въ средѣ научной интелигенціи, давно уже замѣчается симпатичное отношеніе къ музыкѣ; а въ Парижѣ очень многіе писатели, поэты, журналисты, критики — не церемонились высказывать свое равнодушіе и даже нѣкоторую враждебность къ области звукового творчества, Фраза покойнаго Теофиля Готье сдѣлалась исторической: онъ называлъ музыку самымъ дорогимъ изъ шумовъ (le plus cher des bruits). И этотъ оттѣнокъ отношенья къ музыкѣ вообще я еще находилъ во многихъ французахъ 6о-хъ годовъ и дальнѣйшихъ десятилѣтій, начиная все съ того же Франсиска Сарсэ; а замѣтьте, что онъ, по званію рецензента, давалъ постоянные отчеты не только о драмахъ и комедіяхъ, а также о всѣхъ операхъ и опереткахъ, какъ о драматическихъ произведеніяхъ. До войны, очень рѣдко можно было встрѣтитъ молодыхъ или пожилыхъ людей съ музыкальнымъ образованіемъ, или даже грамотностью. Барышни, конечно, бренчали, и тамъ. какъ бренчатъ и до сихъ поръ во всѣхъ европейскихъ странахъ, но самое фортепіано для многихъ истыхъ французовъ— предметъ довольно таки явной антипатіи. Къ хорошо содержимыхъ парижскихъ домахъ не позволяютъ играть на фортепьянахъ въ квартирахъ, дольше извѣстнаго часа; а врядъ ли такой запретъ существуетъ въ Германіи; у насъ же, по этой части полная свобода, которой многіе пианисты и піанистки злоупотребляютъ въ ущербъ ночному спокойствію своихъ сосѣдей. Даже и то, что комическая опера развилась именно во Францiи и въ Парижѣ—показываетъ преобладание во французскихъ вкусахъ музыкальности особеннаго рода. Французу нравится милый, остроумный куплетъ. Музыка должна развлекать ero, а не подавлять, не захватывать. Иначе, давнымъ бы давно, бросили манеру пересыпать мелодіи, хоры и morceaux d'ensemble не речитативами, а просто разговорами въ прозѣ.

И, проживя нѣсколько сезоновъ въ Парижѣ. я все-таки имѣлъ поводъ, какъ и всѣ почти иностранцы, находить, что французская публика въ массѣ — все еще мало склонна къ наслажденію чисто звуковымъ творчествомъ; но отсталость этой столицы міра, по части серьезной музыки, и нѣмцы, и мы — русскіе — преувеличиваемъ, прежде чѣмъ не познакомимся побольше съ парижскимъ музыкальнымъ движеніемъ.

Начать съ того, что парижская Консерваторія — одно изъ самыхъ старыхъ и почтенныхъ учрежденій. Ей теперь болѣе ста лѣтъ, и спеціалисты-музыканты прекрасно знаютъ — что она дала, какіе у ней преподаватели и какихъ учениковъ она выработала, и какъ композиторовъ, и какъ виртуозовъ. Государство и тутъ поддерживало развитіе этой области искусства, да и до сихъ поръ отправляетъ на казенный счетъ кончившихъ курсъ съ отличимъ, правда, по разъ заведенному обычаю — аъ Ринъ, почему такіе ученики и называются «des ргіх de Rome». На это нѣтъ теперь никакого резона, ни для композиторскаго высшаго развитія, ни для виртуознаго. Римъ, ни въ томъ, ни въ другомъ смыслѣ, ничего не представляетъ собою особенно замѣчательнаго. Но стипендіаты правительства, разъ попавъ въ «ргіх de Rome», имѣютъ больше средствъ доразвивать себя на свободѣ, съ матеріальной поддержкой.

Парижская консерваторія, и къ половинѣ 6о-хъ годовъ, какъ высшее музыкальное учрежденіе, стояла достаточно высоко и могла выдерживать конкуренцію съ консерваторіями въ Брюсселѣ, Лейпцитѣ, Дрезденѣ или Вѣнѣ. Она имѣетъ и до сихъ поръ самую прочную и обширную организацію. Съ характеромъ ея музыкальнаго преподаванья и традиціями я въ первую же мою парижскую зиму 1865-66 г. познакомился изъ прямого источника. Нѣсколько русскихъ, и я въ томъ числѣ, пожелали дополнить свое теоретическое музыкальное образованіе, и прошли курсъ гармонии у одного изъ тогдашнихъ преподавателей консерваторіи, носившаго немецкую фамилию Даннгаузера, хотя онъ былъ чистый парижанинъ и произносилъ свое имя, «Данозеръ». Онъ былъ самъ ученикъ извѣстнаго теоретика гармоніи и контрапункта Александра Базена, который, именновъ тотъ сезонъ, выступилъ передъ публикой «Комической Оперы» съ веселой музыкальной комедіей «Voyage en Chine». Она потомъ обошла всѣ опереточныя сцены и была даваема у насъ, въ Москвѣ, въ Эрмитажѣ Лентовскаго.

Каждый ученикъ консерваторіи, разсчитывающій на то, чтобы кончить курсъ съ отличіемъ, особенно желающій посвятить себя карьерѣ композитора, проходитъ весьма серьезную и теоретическую, и практическую выучку. А вкусы публики Консерваторія поддерживала на значительной высотѣ своими всемірно-извѣстными концертами, гдѣ уже давно классическая нѣмецкая музыка играла выдающуюся роль. На консерваторскіе концерты попадать было не такъ легко, и до конца 6о-хь годовъ большая парижская публика еще лишена была сравнительно дешевыхъ музыкальных удовольствий Иниціаторомъ, по этой части, явился нѣкій Падлу, капельмейстеръ, открывшій въ зданій зимняго цирка популярные концерты, на которыхъ, рядомъ съ вещами Бетховена, Гайдна, Моцарта, Мендельсона и Шумана, стали исполняться, все чаще и чаще, и произведения еще недостаточно познанныхъ французскихъ композиторовъ какъ Берлиозъ, и начинающихъ композиторовъ, сдѣлавшихся послѣ войны создателями новой французской драматической музыки. И Вагнеръ сталъ этимъ же путемъ попадать въ обиходъ парижскихъ концертовъ.

«Большая Опера», до ея пожара, въ старомъ зданьи rue Lepelletier, на насъ, русскихъ, не производила особеннаго впечатлѣния; и самая зала уступала размѣрами и свѣжестью отдѣлки тогдашнему петербургскому Большому Театру; да и исполненіе стояло не очень высоко. Мы были уже избалованы блистательной итальянской оперой, за целую серію сезоновъ въ первой половинѣ 6о-хъ годовъ. И Парижъ имѣлъ тогда итальянскую оперу в Salle Vantadour, даже съ Патти въ одинъ изъ сезоновъ. Но театръ этотъ, содержимый частнымъ антрепренеромъ, окончательно не привился въ Парижѣ; и то, что мнѣ приводилось видѣть и слышать — стояло гораздо ниже тогдашней петербургской итальянской оперы. «Комическая Опера», до ея пожара, занимала, по моему, самое центральное мѣсто въ оперномъ мірѣ Парижа. Вы чувствовали, что тутъ бьется жила общенародныхъ музыкальныхъ вкусовъ. Каждый буржуа считалъ, и до сихъ поръ считаетъ, долгомъ повести свою жену и дѣтей, хоть два-три раза въ годъ, въ балконъ или ложу «Комической Оперы». Во вторую половину 6о-хъ годовъ «Лирическій Театръ», созданный Корвало и его талантливой женой — колоратурной пѣвицей — по репертуару стоялъ выше. Въ немъ чувствовались новыя вѣянія; онъ сдѣлался той лирической сценой, гдѣ Гуно добился самыхъ крупныхъ успѣховъ. Тамъ же поставили и оперу Вагнера первой манеры — Ріэнзи, которая прошла (не такъ какъ «Тангейзеръ») безъ всякаго скандала и была оцѣнена довольно сочувственно тогдашней музыкальной критикой.

Еще сильнѣе бился музыкально-литературный пульсъ Парижа конца второй имперіи въ опереткѣ. Судьбѣ угодно было, чтобы не французъ, а кельнскій еврей, Жакъ Оффенбахъ, сдѣлался характернѣйшимъ выразителемъ этой опереточной эпохи, прогремѣвшей на всю Европу, въ теченіе по крайней мѣрѣ четверти вѣка. Въ Оффенбаховской опереткѣ многихъ изъ насъ привлекали не скабрезность, не безпардонное шутовство, а, несомнѣнный талантъ, оригинальность мелодій и всей фактуры и удачное сочетанье музыкальной сатиры съ сатирой немного въ аристофановскомъ родѣ. Мельякъ и Галеви — самые даровитые сотрудники Оффенбаха, (можетъ быть и сами того не желая), предавались безпощадному вышучиванью разныхъ общепризнанныхъ классическихъ коньковъ и, конечно, работали надъ ускореніемъ той анархіи, какая теперь замѣчается во всѣхъ сферахъ мысли, искусства и общественной жизни. Теперь можно сказать, что въ годъ всемірной выставки 1867 г. Парижъ, а за нимъ и вся Европа, всего больше увлекался опереткой и заставлялъ даже вѣнценосцевъ хохотать надъ каррикатурнымъ изображеніемъ многаго, что имъ лично должно быть особенно дорого. Къ этой полосѣ музыкальнаго творчества было несомнѣнно что-то своебразное и неумышленное; и нельзя сказать, чтобы опереточный жанръ помѣшалъ въ Парижѣ развитію болѣе серьезнаго музыкальнаго искусства. Вовсе нѣть! И симфоническая, и оперная музыка двигалась впередъ. Парижъ становился музыкальнѣе въ своихъ привычкахъ и вкусахъ. Только иностранцамъ, особенно русскимъ, легко всегда впасть въ ошибку, говоря о музыкальной жизни въ Парижѣ, если они сравниваютъ, напр., сезонъ тамъ и здѣсь. У насъ появленіе каждаго новаго виртуоза — гораздо болѣе событіе, чѣмъ въ Парижѣ. Тамъ, до послѣдняго времени, не было даже такихъ обширныхъ залъ, какъ у насъ. Какая-нибудь Salle Pleyel или Salle Erard — сравнительно скромныя помещенья; но въ нихъ перебывали, и въ 6о-хъ и въ 70-хъ годахъ, всѣ тѣ знаменитости, какими увлекались петербуржцы и москвичи, начиная съ незабвеннаго А. Г. Рубинштейна. Въ этомъ смыслѣ парижане и вообще французы менѣе податливы. Въ Парижѣ репутація виртуоза можетъ закрѣпиться, получить всемірную извѣстность, но онъ не найдетъ такого повальнаго увлеченія, какъ въ нашихъ столицахъ.

Мнѣ кажется, что музыкальное творчество французовъ чрезвычайно поднялось въ третью республику, въ послѣднюю четверть вѣка; но всѣ композиторы, признанные теперь на обоихъ материкахъ: Сенъ-Сансъ, Рейеръ, Массне и ихъ болѣе молодые сверстники — всѣ воспитались въ Парижѣ, прошли французскую выучку и потомъ уже восприняли все то, что творчество нѣмцевъ дало обновляющаго и могучаго. Одинъ такой талантъ, какъ покойнаго Бизе — съ его «Карменъ» — достаточенъ, чтобы поставить французское оперное композиторство на подобающую высоту. «Карменъ» — типичнѣйшая опера конца ХІХ-го вѣка и самая популярная во всемъ свѣтѣ. Но при ея первоначальной постановкѣ въ Парижѣ она рѣшительнаго успѣха не имѣла, и Бизе умеръ огорченнымъ и полупризнаннымъ у себя дома. О прежнемъ непониманіи, отъ котораго страдалъ такъ долго, до самой смерти, Берліозъ — теперь и рѣчи нѣтъ. Каждый, сколько-нибудь талантливый композиторъ, добившійся постановки своей оперы, встрѣчаетъ уже болѣе подготовленную почву. Правда, что до сихъ поръ раздаются въ молодыхъ музыкальныхъ кружкахъ Парижа горькія жалобы на то, что пробиться на одну изъ музыкальныхъ сценъ Парижа чрезвычайно трудно; но это доказываетъ только, что предложеніе сдѣлалось уже очень обширно, а предпріимчивости для созданія новыхъ музыкальныхъ сценъ не хватаетъ. Въ концѣ концовъ, это есть косвенное подтвержденіе того, что въ Парижѣ музыка и драматическая, и оркестровая — можепь разсчитывать только на извѣстную долю публики. Масса все еще нуждается въ дальнѣйшей подготовкѣ потому, что она, по своимъ традиціямъ и прирождённымъ свойствамъ, не такъ склонна къ ощущеніямъ и воспріятіямъ музыкальныхъ наслажденій, какъ нѣмецкая и славянская.

Въ новомъ зданіи, — Опера (стоившая городу Парижу и государству столько милліоновъ), волей неволей подчиняется идеямъ и вкусамъ публики; но въ общемъ нельзя сказать, чтобы — за послѣдніе десять-двадцать лѣтъ — она — какъ любятъ выражаться французы — а «bien mérité de la patrie». Репертуаръ ея все-таки же бѣденъ. Предпріятіе это въ рукахъ антрепренеровъ, получающихъ государственную субсидію; а субсидія эта, по нынѣшнимъ временамъ, довольно умѣренная. Никто что-то не говоритъ, чтобы въ Парижской Оперѣ послѣдняго времени сложилась какая-нибудь самостоятельная школа пѣнія и чтобы ее можно было поставить, по общему уровню музыкальности, на ряду съ оперными театрами Бертина, Вѣны и даже Петербурга. Русскіе справедливо находятъ, что и зала Новой Оперы, которая теперь уже успѣла позакоптиться, не представляетъ собою ничего особенно грандіознаго. Она сравнительно тѣсна, и ея отдѣлка, стоившая такихъ денегъ, тяжеловата и черезчуръ задавлена однообразной декоративной позолотою Только фойе и лѣстницы вестибюля отвѣчаютъ идеѣ «Национальной Академии Музыки», какъ опера до сихъ поръ офиціально величается во Франціи.

Послѣ империи мнѣ случалось попадать въ Парижъ почти исключительно въ весенніе сезоны; раза два — три проѣзжалъ я имъ и зимой, но не имѣлъ случая ближе знакомиться съ тѣмъ, что теперь парижская публика получаетъ въ симфоническихъ концертахъ. Ни весной ни лѣтомъ ихъ обыкновенно не даютъ; но они очень развились. Инициатива Падлу пала на хорошую почву. Концерты Ламурё и Колонна вошли теперь уже въ обиходъ парижскихъ музыкальныхъ удовольствій и оба эти капельмейстера постоянно расширяли свои программы, знакомили публику не только съ произведеніями своихъ соотечественниковъ, но и съ русскими композиторами, и съ скандинавскими, и въ особенности съ Вагнеромъ. Словомъ, вагнеризмъ теперь— характернѣйшій признакъ новаго интеллигентнаго Парижа, объединяющій собою различные оттѣнки литературнаго и художественнаго движенія.

О другой столицѣ міра — въ смыслѣ музыкальномъ приходится сказать немного. Въ Лондонѣ, какъ въ 1867—8 гг., такъ и въ послѣднюю мою поѣздку, я не нашелъ самобытнаго музыкальнаго движенія. Ни въ камерной музыкѣ, ни въ драматической не всплыло рѣшительно ни одного крупнаго имени, которое могло бы быть поставлено на ряду напр., съ лучшими теперешними французскими композиторами. Едва ли не въ одной области оперетки заявилъ себя, въ послѣдніе годы, довольно пріятный композитор, мистерь Сёлливанъ, оперетка котораго «Микадо» обошла всю Европу и Америку. Музыкальнаго творчества и въ Лондонѣ вчерашняго дня вы не видѣли, какъ бы вы старательно ни искали его. Довольно того, что столица Великобританіи и вся британская имперія не имѣетъ до сихъ поръ ни одною сколько-нибудь сноснаго національнаго театра для серьёзной оперы, где поютъ на англійскомъ языкѣ, хотя бы и иностранной репертуаръ. Опера была всегда въ Лондонѣ синонимомъ итальянской оперы. Но и въ этой области меломаніи не замѣтно особенно какихъ успѣховъ, даже въ смыслѣ новыхъ предпріятій. Въ концѣ 6о-хъ годовъ, во время лондонскаго сезона, всегда дѣйствовали два оперныхъ театра: Ковентгарден и Друри-Лэнъ. Въ 1895 г. въ Друри-Лэнѣ уже давались драматические спектакли. Тамъ играла, между прочимъ Дузе, а къ зимѣ тамъ ставятъ пьесы «à grand spectacle».

Зато, какъ ярмарка оркестроваго и виртуознаго исполнения, Лондонъ не терястъ своего всемирного значения. Это, дѣйствительно, такая музыкальная ярмарка, какую вы не найдёте нигдѣ. Ежедневно, во всевозможныхъ Halls, и въ огромныхъ залахъ, и въ залахъ средней руки, и въ зданіяхъ выставокъ., вплоть до классическаго Хрустальнаго Дворца, даются концерты — и симфоническіе, и вокальные, и разными виртуозами, вплоть до феноменовъ, мальчиковъ и дѣвочекъ, отъ восьми до двѣнадцати лѣтъ. Англійская публика, наѣзжающая въ Лондонъ на сизонъ — огромная потребительница звуковъ. Это входитъ въ обязательную программу британскихъ удовольствій, и нельзя сказать, чтобы вся эта публика была совершенно невѣжественна въ музыкальномъ отношеніи. Высшее общество, и вообще, образованные классы, слишкомъ много ѣздятъ на континентъ, а стало-быть, имѣютъ случай слышать въ большомъ количествѣ хорошую музыку. Классическіе нѣмецкіе вкусы, и въ послѣднее время вагнеризмъ — едва ли не больше распространены въ Англіи, чѣмъ даже во Франціи. Самое отборное итальянское пение сезонные посѣтители Лондона слушаютъ уже не одинъ десятокъ лѣтъ, и потому могутъ быть требовательными. Правда, зала Ковентгардена, на вкусъ свѣжаго человѣка, до сихъ поръ еще является однимъ изъ яркихъ образчиковъ британской китайщины. Tуда, какъ извѣстно, не пускаютъ мужчинъ иначе какъ въ бальныхъ туалетахъ. Но это уже оттѣнокъ свѣтскихъ англійскихъ обычаевъ. Такая парадность нисколько не мѣшаетъ ни хорошему исполненію, ни внимательному слушанію; напротивъ, она поднимаетъ даже настроеніе. И образованные англичане считаютъ своимъ долгомъ относиться къ музыкѣ чрезвычайно серьёзно, почти съ благоговѣніемъ, только такого рода обшераспространенный культъ не вызываетъ къ жизни творческихъ способностей, ни въ серьезномъ, ни даже въ легкомъ родѣ.

Я не интересовался настолько музыкальной образованностью лондонцевъ и, вообще, англичанъ, насколько я это дѣлалъ въ Парижѣ; но, судя по общеизвѣстнымъ статистиче скимъ фактамъ, музыкальная грамотность англичанъ тоже поднялась, а дилетантство достигло даже весьма обширныхъ и увы, для всѣхъ континентальныхъ иностранцевъ, довольно-таки тяжкихъ размѣровъ. Теперь въ любомъ домѣ и буржуазномъ, и аристократическомъ, вы не уйдете отъ музыкальныхъ «exhibitions», и на разныхъ инструментахъ, и вокальныхъ. Вотъ вокальныя-то упражненія всего рискованнѣе; а между тѣмъ юныя миссъ имѣютъ къ нимъ болѣзненное пристрастіе, въ особенности къ пѣснямъ и романсамъ нѣмецкихъ композиторовъ— Мендельсоиа и Шумана.

Если вы ограничиваетесь чисто личными интересами туриста, лондонскій музыкальный сезонъ можетъ вамъ дать массу всякаго рода художественныхъ ощущеній. Красота не имѣетъ отечества, и каждый въ правѣ утѣшатся и тѣмъ, что ему гораздо пріятнѣе слушать прекрасныхъ итальянскихъ пѣвцовъ, превосходные симфоническіе концерты и всемірно извѣстныхъ скрипачей, віолончелистовъ, піанистовъ, пѣвцовъ и пѣвицъ, чѣмъ несомнѣнно англійскіе, но плохіе продукты музыкальнаго творчества и мастерства. Но всего этого онъ вкуситъ, даже въ огромномъ количествѣ, только подъ условіемъ порядочныхъ расходовъ. И опера, и концерты въ Лондонѣ дороги, но они почтн гакже дороги и въ Парижѣ. Поэтому, болѣе демократическая часть публики, въ обѣихъ столицахъ міра тогда только будетъ дѣлаться музыкальнѣе въ своихъ вкусахъ, когда самая лучшая музыка будетъ доставляться ей за дешевую цѣну, какъ это дѣлается повсюду въ Германіи. Въ Лондонѣ хорошая музыка — достояніе богатыхъ и очень достаточныхъ людей; въ Парижѣ—также, хотя она немного и доступнѣе. А масса, и по ту сторону Канала, и по сю сторону, и въ Англіи, и во Франціи, остается еще съ той музыкальной неразвитостью, которая очень часто непріятно поражаетъ иносгранцевъ, по праву считающихъ свою расу гораздо воспріимчивѣе къ области музыкальной красоты.

Театръ! Вотъ чѣмъ Парижъ будетъ еще привлекать культурное человѣчество многіе десятки, а, можетъ быть, и сотни лѣтъ. Его уличная и бульварная жизнь немыслима безъ театровъ. Отнимите вы этотъ видъ вечернихъ удовольствій у континентальной столицы міра — и Парижъ превратится въ городъ. который, самъ по себѣ, прелестью положенія и красотой художественныхъ памятниковъ, климатомъ и комфортомъ жизни, занималъ бы совсѣмъ не первенствующее мѣсто.

Въ 1865 г. я отправлялся въ Парижъ не изъ глухой провинціи, а послѣ пяти зимъ, проведенныхъ въ Петербургѣ, въ городѣ, гдѣ всѣ тогдашнія шесть казенныхъ сценъ были совсѣмъ не плохи, а нѣкоторыя даже стояли и очень высоко, какъ напр., французскій театръ, итальянская опера или балетъ. Да и Александринскій тсатръ (особенно для молодого человѣка, учившагося долго въ тихомъ нѣмецкомъ университетскомъ городѣ, безъ всякихъ зрѣлищъ) представлялъ большой интересъ и по репертуару, и по исполненію. Въ началѣ 6о-хъ годов, у насъ начали ставить шекспировскія драмы съ такими исполнителями, какъ Самойловъ, Сосницкій, Фанни Снѣткова. И бытовая комедія давала такому самородному и сильному таланту, какъ покойный Павелъ Васильевъ, возможность показывать себя въ цѣломъ рядѣ характерныхъ ролей. Съ именами Самойлова, Павла Васильева и Линской (тенсрь всѣ они уже покойники) связаны были и мои дебюты, какъ драматическаго писателя, въ 1861 г., па сценѣ Александринскаго театра, когда я ставилъ, въ бенефисъ Павла Васильева, свою комедію «Однодворецъ», данную вскорѣ; потомъ въ Москвѣ, въ бенефисъ П. М. Садовскаго, съ блистательнымъ персоналомъ. Стало быть, повторяю я, мои впечатлѣнія отъ парижскаго театральнаго міра не падали на совершенно дѣвственную почву. Да и раньше, еще юношей, съ первой половины 50-хъ годовъ я имѣлъ случай познакомиться довольно хорошо съ труппой Московскаго Малаго Театра, когда дѣйствовалъ еще покойный М. С. Щепкинъ. Его памяти и посвящены статьи, напечатанныя мною въ одномъ изъ толстыхъ журналовъ, по возвращеніи изъ Парижа въ 1866 г., подъ заглавіемъ «Міръ успѣха — очерки парижской драматургіи,» (я уже упоминалъ о нихъ выше).

Театръ былъ всегда той формой творческаго искусства, которая всего сильнѣе привлекала мсня къ себѣ. И первая вещь, съ какой я выступилъ въ печати — была комедія. Въ Петербургѣ, съ конца 1860 до половины 1865 г, я очень много жилъ театромъ, какъ драматическій писатель, ставившій пьесы, и какъ рецензентъ, сначала сотрудникъ «Библіотеки для чтенія», а потомъ самъ издатель и редакторъ. Естественно, что въ Парижѣ на правый берегъ Сены меня тянули всего больше театры, хотя я, въ первый мой парижскій сезонъ, и не отдавался еще такъ изученію театральнаго дѣла, во всѣхъ его деталяхъ, какъ приступилъ къ этому со второго моего сезона, т. е. съ 1867 г. Тогда я задался систематической программой: знакомиться не только во всѣхъ подробностяхъ съ состояніемъ французской игры и репертуаромъ всѣхъ парижскихъ театровъ, но также и съ сценическимъ преподаваніемъ, и не въ теоріи только, а и на практикѣ. Тогда же у меня родилась мысль: по прошествіи нѣсколькихъ лѣтъ написать книгу о театральномъ искусствѣ;, что я и выполнилъ позднѣе» въ 1872 г. Можетъ быть — теперь я могу это сказать попутно — во мнѣ еще бродило тогда желаніе, не бросая своей литературной дороги, отдаться театру и не въ одномъ только качестве драматическаго писателя и критика.

Въ первые же мѣсяцы, проведённые мною въ Парижѣ, я искалъ знакомства старѣйшаго изъ сосьетеровъ «Французкого Театра», Сансона, занимавшаго когда-то, на первой сценѣ Франціи, первое комическое амплуа. Объ этомъ ветеранѣ классической комедии я говорю въ статьяхъ «Миръ успѣха» довольно подробно и привожу даже образчики его мнѣній и оценок. Старикъ смотрѣлъ на себя, какъ на руководителя Рашели, которому знаменитая трагическая актриса обязана всѣмъ своимъ развитием. Въ немъ жила непоколебимая твёрдость принциповъ высшей игры, какъ ее понимали его сверстники, и он не могъ безъ раздражительныхъ протестовъ говорить о «разнузданносги романтизма» и его, тогда уже одряхлѣвшаго представителя «великаго» — на оцѣнку романтиков — Фредерика Леметра. Съ разрѣшенія Обера, я посѣщалъ и классы (Самсона въ Консерваторіи, но гораздо больше занялся этимъ заведеніемъ въ слѣдующій сезонъ и считалъ нужнымъ, для полноты своей подготовки, брать уроки декламаціи у частныхъ профессоровъ, въ теченіе цѣлыхъ двухъ сезоновъ. Изъ нихъ самымъ замѣчательнымъ — я къ нему попалъ не къ первому— былъ старикъ Ашилль Рикуръ. Онъ не игралъ ни на какой сценѣ, какъ профессіональный актеръ, а былъ первоначально, по профессіи, живописецъ и съ молодыхъ лѣтъ пристрастился къ выразительному чтенію, сначала въ мастерскихъ, потомъ въ разныхъ литературныхъ кружкахъ. Рикуръ знавалъ еще знаменитаго Фурье и по идеямъ своимъ считалъ себя свободнымъ мыслителемъ. Онъ послужилъ мнѣ моделью лица учителя декламаціи въ романѣ «Солидныя добродѣтели». Имъ была основана практическая сцена, называвшаяся «Есоlе Іуrіque», хотя на ней исполнялись почти исключительно драмы и комедіи, а не оперы или отрывки изъ нихъ, въ той самой rue de la Tour d’Auvergne, гдѣ жилъ когда-то и Сарсэ Въ залѣ этого театрика (долго бывшаго почти единственной порядочной практической школой для начинающихъ) Рикуръ велъ свой курсъ три раза въ недѣлю, въ дообѣденные часы. Онъ не считалъ себя ни строгимъ классикомъ, ни романтикомъ, и выработалъ себѣ прекраснѣйшую манеру произносить стихи и прозу. Такого чтеца и декламатора я положительно нигдѣ потомъ не встрѣчалъ, ни среди актеровъ, ни среди тѣхъ профессіональныхъ чтецовъ, которые, въ послѣднее время, стали исполнять передъ публикой цѣлыя пьесы, какъ напр., извѣстный вѣнский преподаватель декламаціи — Стракошъ. Рикуръ очень цѣнилъ хорошую поэзию и давалъ разучивать не одни только отрывки изъ трагедий и комедий классическаго репертуара и нѣкоторыхъ новыхъ пьес, а также и стихотворения— небольшие поэмы, даже сонеты, любилъ онъ и басни и читалъ и произносилъ ихъ въ совершенстве Я былъ очень счастлив выразить ему мою искреннюю признательность въ предисловии книги «Театральное искусство». Къ нему ходилъ всякий молодой народъ, большею частью безъ подготовки, съ очень малымъ образованиемъ: разныя дѣвчоночки, дочери мелкихъ буржуа, а иногда и подозрительные девицы, студенты, начинающие адвокаты или болѣе или менее подозрительныя дѣвицы и барыньки, желающія ставить на своихъ карточкахъ «artiste dramatique». Серьезнѣе занимался онъ съ тѣми, кто бралъ у него уроки на дому, въ томъ числѣ и я, и на этихъ урокахъ я столько же самъ упражнялся, сколько слушалъ его декламацію. И разсказы Рикура были чрезвычайно интересны. Онъ принималъ участіе въ революціи 1848 г., находился въ пріятельскихъ отношеніяхъ съ драматургомъ Понсаромъ и, тогда еще бывшимъ въ живыхъ критикомъ Жюлемъ Жаненомъ, впадавшимъ уже въ старческую болтовню, въ своихъ фельетонахъ. Манеру игры и декламаціи актеровъ «Comédie Française» Рикуръ считалъ устарѣлой, напыщенной, охотно любилъ передразнивать многихъ актеровъ и актрисъ, въ томъ числѣ и покойницу Рашель, часто повторяя, что, въ послѣдніе годы, она тоже значительно изломалась и выѣзжала на внѣшнихъ эффектахъ, утративъ, отъ болѣзни, свой прежній прекрасный органъ. Рикуръ умѣлъ цѣнить все, что было живого, свѣжаго, новаго и характернаго въ самыхъ даровитыхъ актерахъ-романтикахъ— въ Фредерикѣ Леметрѣ, Бокажѣ, Мари Дорваль, Мелэнгѣ и старикѣ Буффе — этомъ французскомъ Щепкинѣ, съ которымъ я имѣлъ случай познакомиться на вечерѣ у Сансона, а потомъ видѣлъ его на сценѣ всего одинъ разъ, въ какомъ-то бенефисномъ спектаклѣ. Для меня Рикуръ представлялъ собою живую лѣтопись сценическаго Парижа, по крайней мѣрѣ, за сорокъ лѣтъ; ему уже тогда было сильно за шестьдесятъ. Онъ дожилъ до войны и Коммуны и въ послѣдний разъ въ августѣ 1871 г., я навѣстилъ его и нашёлъ совсѣмъ больнымъ, незадолго до его смерти, все въ томъ же старинномъ двухъ-этажномъ домѣ, стоявшемъ на дворѣ, сь высокимъ крылечкомъ, въ тѣхъ же низкихъ, душноватыхъ комнатахъ, увѣшанныхъ картинами старыхъ мастеровъ. Онъ былъ въ особенности большой цѣнитель испанский живописи и любилъ поговорить о Мурильо, Веласкесѣ, Риберѣ и Сурбаранѣ. Съ этимъ характернымъ старикомъ умерла цѣлая эпоха. И никто изъ французовъ — ни одинъ актеръ, ни одинъ литературный критикъ, не давали вамъ такого пониманія героическихъ типовъ, какъ Рикуръ. Для насъ было всегда великим праздникомъ подбить его на исполнение въ лицахъ перваго акта «Мизантропа». И до сихъ поръ, по прошествіи цѣлыхъ сорока лѣтъ, я еще слышу эти интонаціи и возгласы, въ особенности начало знаменитой тирады Альнеста:

— «Non, elle est générale, ct je hais tons les hommes!»

Въ Консерваторіи выдающимися преподавателями были: Огюстина Броганъ — знаменитая субретка 50-хь годовъ, Брессанъ — бывшій любимецъ петербургской публики и Ренье. Я посѣщалъ классы обоихъ, въ качествѣ иностранца, интересующагося преподаваніемъ. Нельзя было сказать, чтобы тогда эти преподаватели поддерживали рутину классической декламаціи. И тотъ, и другой стояли за простоту и естественность; по эти требованія касались больше комедіи. А декламація въ классическихъ трагедіяхъ и стихотворныхъ драмахъ все также отзывалась условной пѣвучестью и подвинченностью тона. Брессанъ занималъ еще первое амплуа въ свѣтскихъ пьесахъ и даже игралъ героическія роли въ стихотворныхъ драмахъ, вродѣ напр., роли Карла V въ «Эриани» Виктора Гюго. Онъ игралъ и мольеровскихъ героевъ — Альцеста и Донъ-Жуана. Старички, помнившіе его еще молодымъ человѣкомъ и въ Парижѣ, и въ Петербургѣ—будутъ вамъ непремѣнно повторять, что такого jeune-premier никогда впослѣдствіи не бывало. На нашу оцѣнку, въ половинѣ 6о-хъ годовъ, (когда Брессану уже было за пятьдесятъ лѣтъ), онъ представлялъ собою очень законченный образецъ высоко-приличной и часто тонкой игры; держалъ себя немножечко чопорно, одѣвался въ строгомъ стилѣ, говорилъ, въ свѣтскихъ, роляхъ, съ изящной простотой, по стихи читалъ все-таки же съ нѣкоторой пѣвучестью. Создавать что-нибудь крупное, яркое — онъ не былъ въ состояніи. И тогдашніе критики — даже самые снисходительные— находили, что Альцестъ ему не удавался; и Донъ-Жуана онъ игралъ суховато, хотя и въ очень хорошемъ тонѣ. Но, по традиціи, Брессанъ считался «irresistible», какъ интересный мужчина, способный нравиться каждой зрительницѣ бель-этажа и балкона. Онъ бралъ не страстью, а женолюбивыми интонаціями, тономъ бывшаго покорителя сердецъ; а на эту удочку ловилась вся женская половина залы. Настоящимъ «первымъ любовникомъ» классической комедіи считался не онъ, а Делонэ — самый совершенный продуктъ французской сценической школы, въ половинѣ XIX вѣка. Уже и тогда ему шелъ пятый десятокъ, а со сцены, въ костюмѣ и пудреномъ парикѣ—онъ казался еще юношей. Такихъ примѣровъ поразительной моложавости немного можно найти въ исторіи всего европейскаго театра, за цѣлое столѣтіе. Его манера читать стихъ отзывалась, разумѣется, традиціонной выучкой Консерваторіи; но, въ предѣлахъ ея, онъ создалъ себѣ необычайно плѣнительныя интонаціи, умѣлъ «ворковать», какъ никто, и произносить, когда нужно, горячія и негодующія тирады. И почти такимъ же молодымъ способнымъ восхищать зрителей изяществомъ манеръ, искренностью тона и мелодичностью переливовъ голоса, онъ оставался вплоть до своей отставки, когда онъ уже вступилъ въ старческій возрастъ и былъ награжденъ за свою, болѣе чѣмъ сорокалѣтнюю службу, орденомъ Почетнаго Легіона. Тогда Делонэ — профессоръ Консерваторіи, былъ сѣдой, розовый старичекъ, и все съ тѣмъ же молодымъ, красивымъ и задушевнымъ голосомъ.

Товарищъ Брессана по преподаванію въ Консерватории во второй половинѣ 6о-хъ годовъ — покойный Ренье — считался, по праву, самымъ развитымъ и тонкимъ актеромъ и для мольеровской комедии, и для пьесъ современнаго репертуара. Онъ могъ служить примѣромъ артиста съ очень бѣдными внѣшними средствами, достигшаго художественности внутренней работой, умомъ тонкимъ пониманіемъ и артистической отдѣлкой своихъ ролей. Въ первый мой зимний парижскій сезон Ренье имѣлъ большой успѣхъ въ пьесѣ Эмиля Жирардена и Дюма-сына «Le supplice d’une femme». И этотъ комикъ, исполнявший въ Мольеровской комедии классическое амплуа Маска риллей и Скапеновъ, играя пожилого обманутаго мужа трогалъ васъ чрезвычайно правдивымъ изображеніемъ своего горя и душевной борьбы, не прибѣгая ни къ какимъ внѣшнимъ эффектнымъ пріемамъ. И какъ преподаватель въ Консерваторіи, Ренье стоялъ гораздо выше своихъ сослуживцевъ. Онъ чрезвычайно горячо относился къ ученикамъ, умѣлъ заставлять ихъ работатъ не пропускал безъ внимания ни одной интонаціи, не жалѣя себя. Кокленъ-старшій былъ его любимымъ ученикомъ и уже дѣйствовалъ во «Французскомъ Театрѣ» съ блестящимъ успѣхомъ, къ половинѣ 60-хъ годовъ.

И тогда, и впослѣдствіи, до самыхъ послѣднихъ годовъ, т.-е. въ теченіе цѣлыхъ сорока лѣтъ, французская сценическая выучка сводилась почти исключительно къ выработкѣ дикціи. Въ этомъ состоитъ неоспоримое преимущество французовъ. Но послѣ нѣсколькихъ лѣтъ, проведенныхъ въ Консерваторіи, молодой актеръ или актриса выходитъ въ сущности съ очень односторонней подготовкой; они умѣютъ декламировать стихи, на извѣстный ладъ произносить прозаическія тирады, вести діалогъ; но ихъ не учили въ консерваторскихъ классахъ создавать характеры, носить костюмъ, разрабатывать свою мимику и жестикуляцію. Не всякій повѣритъ тому, что въ парижской Консерваторіи вовсе не было ученическихъ спектаклей. Самая большая зала драматическаго отдѣленія устроена какъ театръ, съ подмостками и кулисами, но ни сорокъ лѣтъ тому назадъ, ни теперь спектаклей на ней не ставятъ и преподаваніе состоитъ исключительно изъ исполненія отрывковъ, безъ костюмовъ и гриммировки, и добрая половина года уходитъ на подготовленіе къ конкурсу, т.-е. къ переходному или къ выпускному экзамену. Ничего нѣтъ удивительнаго, что большинство французскихъ актеровъ и актрисъ, получившихъ выучку въ Консерваторіи, не имѣютъ оригинальности, всѣ почти вылиты въ одну форму; они слишкомъ долго предаются исключительно декламаціи и волей-неволей должны перенимать манеру своихъ преподавателей; а главный учитель у нихъ всегда, по выбору, одинъ изъ четырехъ или пяти профессоровъ Консерваторіи— система, которая вводилась и въ преобразованныя театральныя училища нашей Императорской дирекціи въ Петербургѣ и Москвѣ.

Замѣчанія, какія я дѣлалъ — явились уже результатомъ очень долгаго знакомства со сценическимъ искусствомъ, и не въ одномъ Парижѣ, а во всей Европѣ. Но тогда, по пріѣздѣ моемъ въ Парижъ, я все-таки же, въ общемъ, былъ пріятно захваченъ разнообразіемъ и блескомъ тамошней театральной жизни, хотя и тогда уже могъ съ извѣтной разборчивостью относиться къ моимъ впечатлѣніямъ. Для меня, да и для каждаго пріѣзжаго, было несомнѣнно, что Парижъ, по части театральнаго дѣла, и въ репертуарѣ, и въ исполненіи — на материкѣ Европы — былъ самой большой лабораторіей и пьес, и актеровъ, и цѣлыхъ театральныхъ предпріятій. Въ пять лѣтъ, до конца второй имперіи я, конечно, пересмотрѣлъ все то, что, на обоихъ берегахъ Сены, было сколько-нибудь замѣчательнаго. Даже и маленькіе театры не оставлялъ я безъ вниманія въ предмостьяхъ, гдѣ за дешевую плату мелкая буржуазная и увріерская публика смотритъ, большею частью, тѣ же пьесы, которыя имѣли успѣхъ въ хорошихъ театрахъ. И тогда, уже можно было подвести итоги всему этому «міру успѣха»— я не даромъ такъ озаглавилъ мои очерки парижской драматургіи, написанные въ Москвѣ въ 1866 г.

Успѣхъ — во что бы то ни стало — вотъ рычагъ театральнаго дѣла, и не въ одномъ Парижѣ! Но въ Парижѣ, какъ въ огромномъ городѣ, съ которымъ можетъ конкурировать только Лондонъ — это самый исключительный и могущественный рычагъ театральной жизни. И, съ каждымъ пятилѣтіемъ, рычагъ этотъ дѣлается настоятельнѣе и настоятельнѣе. Стоитъ только сравнить «Французскій Театръ» при второй Имперіи съ тѣмъ, что мы видимъ въ немъ въ послѣдніе десять, пятнадцать лѣтъ. Театръ этотъ — национально-государственный управляется директоромъ отъ правительства, т. е. отъ министерства народнаго просвѣщенія и искусства и въ то же время представляетъ собою товарищество актеровъ, пользующееся привилегіей, гарантированной правительственной властью съ значительной субсидіей, на основаніи декрета, подписаннаго Наполеономъ І-мъ, въ Москвѣ, въ 1812 г. и извѣстнымъ изъ именовъ: «décret do Moscou». Всякое же такое товарищество будетъ естественно стремиться зарабатывать возможно больше. Но въ концѣ второй Имперіи «Франузскій Театръ» все-таки же стоялъ, по принципу, выше обыкновенной промышленной конкуренціи. Онъ несомнѣнно болѣе носилъ на себѣ характеръ націоналънаго учрежденія, поставленнаго государствомъ и правительствомъ въ такія условія, чтобы сдѣлать его независимымъ отъ меркантильныхъ интересовъ. Такъ оно до третьей республики и было, если не вполнѣ, то въ значительной степени. Общники-сосьетеры, составлявшіе и тогда товарищество актеровъ, сдерживали свою любовь къ наживѣ и довольствовались меньшими доходами. Сборы были иногда не очень блистательны, а въ лѣтніе сезоны даже и совсѣмъ плохіе, опускаясь до 500 франковъ въ вечеръ. И все-таки вы, попадая на спектакли, съ полупустой залой, получали за свои деньги цѣлыхъ двѣ классическихъ комедіи въ десять актовъ и восхищались игрой такихъ артистовъ, какъ Сансонъ, Ренье, Го. Брессанъ, Делонэ, а изъ женщинъ сестры Броганъ, Натали, Викторія Лафонтенъ. И цѣны мѣстъ были ниже теперешнихъ, хотя субсидія была все такая же. Въ половинѣ 70-хъ годовъ, подъ управленіемъ директора Перрена, съ которымъ я лично былъ знакомъ, «Французскій Театръ» оживился. Ему посчастливилось поставить нѣсколько новыхъ пьесъ, имѣвшихъ большой денежный успѣхъ. И если классическая комедія не имѣла уже такого блистательного ансамбля, какъ двадцать лѣтъ передъ тѣмъ, то трагедія и драма нашли себѣ молодыхъ и даровитыхъ исполнителей. A трагедія вообще, во второй половинѣ 60-хъ годовъ, стояла очень не высоко, и изъ мужчинъ не было даже ни одного актера, способнаго интересовать публику. А тутъ явился Муне-Сюлли, приглашена была съ «Одеона» Сара Бернарь, расцвѣлъ талантъ Коклена, выступили новыя актрисы: Круазетъ, Барте, — на героическія и свѣтскія роли. Послѣ войны и коммуны «Французскій Театръ» сталъ пріобрѣтать новый, какъ бы патріотическій интересъ. Для всѣхъ слоевъ парижскаго общества онъ сдѣлался любимымъ мѣстомъ театральныхъ сборищъ. Аппетиты сосьетеровъ также стали разрастаться съ тѣхъ норъ, какъ сдѣлалось для дирекціи обязательнымъ: добиваться высшихъ вечеровыхъ сборовъ въ шесть и семь тысячъ франковъ, чего при второй имперіи и въ поминѣ не было. Все такіе же крупные сборы продолжались и въ послѣдующіе годы, при директорствѣ Кларти, съ которымъ я также имѣлъ случай видаться и прежде, до его поступленія въ администраторы «Французскаго Театра», и послѣ.

Но и до войны, и послѣ нея, театральное дѣло въ Парижѣ, въ общихъ чертахъ, двинулось, сравнительно менѣе, чѣмъ въ другихъ центрахъ европейской жизни, и качествеиио, и количественно. Каждый отдѣльный театръ, изъ самыхъ выдающихся, разумѣется, въ томъ или другомъ смыслѣ измѣнился, но и тогда, и теперь число парижскихъ театровъ, имѣющихъ художественное значеніе — почти одпо и то же. Кромѣ «Французской Комедіи», это — «Одеонъ», «Gymnase», «Vaudeville», «Variétés», «Palais-Ryal», два главныхъ театрадрамы — «Porte S-t Martin» и «Ambigu»; къ нимъ, за послѣдніе десять-пятнадцать мѣтъ, присоединился и «Renaissance», бывшій въ началѣ опереточнымъ театромъ. Какъ тогда, такъ и въ послѣдніе годы — вы могли быть увѣрены, что, внѣ., этихъ театровъ, вы врядъ ли увидите гдѣ-нибудь выдающееся литературное произведеніе, такъ что репертуаръ, въ которомъ сказывается художественное творческое движеніе драматической литературы, попадаетъ только на какую-нибудь полдюжину театровъ; остальные уже относятся больше къ области зрѣлищъ, чѣмъ сценической литературы. To же самое и по выполненію.

Вторая имперія покончила свою жизнь съ такими выдающимися артистическими силами:

Во «Французскомъ Театрѣ,» какъ я уже сказалъ, въ области классической трагедіи не было ни одного крупнаго таланта. Были только приличныя полезности, вродѣ напр., г-жи Девойолъ и Мобана. Въ драмѣ дѣйствовали Лафонтенъ, Брессанъ и Делонэ. Хотя настоящая сфера Делонэ и была комедія, и мольеровская, и новѣйшая, но все-таки же, въ концѣ 60-хъ годовъ, онъ связалъ свое имя съ возобновленіемъ «Эрнани Виктора Гюго. Изъ женщинъ только Фаваръ была съ нѣкоторымъ темпераментом, видной наружностью и тономъ. Зато въ комедіи персоналъ былъ, въ общемъ, выше теперешняго: на сторонѣ мужчинъ опять Брессанъ, Делонэ, Ренье, Го, оба Коклена, Тальбо — и актрисы, о которыхъ я уже упоминалъ: сестры Боганъ, Арну-Плесси, блиставшая когда-то въ Петербургѣ старуха Натали, І'ранже, Дина Феликсъ, прекрасная ingenue Викторія Лафонтенъ, Дюбуа, дуэнья Жуассенъ и только что начинавшія тогда, впослѣдствіи сдѣлавшіяся первыми сюжетами — Круазетъ и Баретта.

«Одеонъ» считался и до сихъ поръ считается офиціально Вторымъ Французскимъ Театромъ. Онъ получаетъ субсидію, но находится въ рукахъ антрепренера, обязаннаго исполнять условія иа основаніи своихъ «cahiers de charges». Въ «Одеонъ» поступаютъ обыкновенно ученики Консерваторіи; по этотъ театръ, послуживший не мало сценической литературѣ и искусству, никогда не мог добиться успѣха у большой парижской публики. «Одеонъ» слишкомъ далекъ отъ центра и бульваровъ, у пего своя, больше мѣстная, публика. Конкурировать съ лучшими частными сценами праваго берега Сены ему трудно, почему онъ и не въ силахъ давать такіе оклады первымъ сюжетамъ, какіе, въ послѣднее время, стали получать на бульварахъ. При второй имперіи, къ труппѣ «Одеона» почти постоянно принадлежалъ Бертонъ-отецъ, бывшій когда-то первымъ любовникомъ въ Михайловскомъ театрѣ, на свѣтскія и сильныя героическія роли. Было и нѣсколько недурныхъ комиковъ, изъ которыхъ двое перешли впослѣдствіи во «Французскую Комедію» — Тиронъ и Барре — и считались тамъ изъ лучшихъ. Изъ женщинъ нравилась студенческой публикѣ героиня пьесы Мюрже «La vie de Boheme» — болѣзненная и вскорѣ затѣмъ умершая Тюльё, а потомъ — Жанна Эсслерь, о которой я упоминалъ, разсказывая про завтраки у Франсиска Сарсе, перешедшая въ Одеонъ съ одного изъ хорошихъ театровъ праваго берега, изъ «Водевиля». Сарра Бернаръ играла въ Одеонѣ, съ второй половины 60-хъ годовъ; но еще безъ громкой репутаціи; Парижъ заговорилъ о ней только послѣ роли Дзанетто въ пьесѣ Коппе: и «Le Passant,» гдѣ роль куртизанки создала красивая и талантливая Агаръ, перешедшая таки впослѣдствіи — во «Французскій Театръ».

На бульварахъ, какъ и теперь, съ причислением театра Renaissance (тогда не существовавшаго) лучшими сценами были Gymnase и Vaudeville. Ho Vaudeville перебрался на бульваръ только передъ самымъ паденіемъ второй имперіи, на уголъ nie de la chaussee d'Antin, въ зданіе, построенное городомъ. Я еще засталъ старый Vaudeville, помѣщавшійся противъ Биржи. Его имя показывало, что, когда-то, и не такъ давно, онъ обязанъ былъ играть пьесы съ куплетами, такъ какъ въ театральномъ дѣлѣ существовала система привилегій, уничтоженная Наполеономъ III-мъ, на нашихъ глазахъ. вотъ почему въ первыхъ пьесахъ Дюма-сына, какъ «La dame aux camélias» и, «Diane dc Lys», непремѣнно была вставлена какая-нибудь пѣсенка, чтобы соблюсти формальное правило. Въ старомъ «Водевилѣ» я еще видѣлъ «Даму съ камеліями», возобновленную для актрисы Дошъ, которая когда-то, въ началѣ 50-хъ годовъ, первая «создала» роль Маргариты Готье. А роль Армана Дюваля игралъ съ нею актеръ Фехтеръ, перебравшійся впослѣдствіи въ Лондонъ, гдѣ и сдѣлалъ блестящую карьеру на англійскомъ языкѣ, такъ какъ онъ былъ родомъ полуангличанинъ. Старый «Водевиль» покончилъ свою жизнь въ первый мой парижскій сезонъ огромнымъ успѣхомъ комедіи Сарду «La famille Bonoiton», съ очень хорошо подобранной труппой, гдѣ въ мужскомъ персоналѣ были комики Парадь, Делануа, Сенъ-Жерменъ, (все это уже покойники) резонёръ Феликсъ, любимецъ парижской публики, и Февръ въ роли молодого мужа, вскорѣ потомъ перешедшій во «Французскій Театръ»; изъ женщинъ— Жанна Эсслеръ и Фаргёйль — тогдашняя кокетка и резонерка— и нѣсколько хорошенькихъ молодыхъ актрисъ, вродѣ Манвуа, игравшей впослѣдствіи въ Петербурге. Театры «Vaudeville» и «Gymnase», въ концѣ второй империи, нашелъ я самыми интересными по репертуару и ансамблю исполнения. На нихъ работали такіе драматурги, какъ Дюма сынъ, Сарду, Баррьеръ, между тѣмъ какъ «Французскій Театръ» какъ бы сторонился отъ произведений самыхъ любимыхъ тогда авторовъ, за исключеніемъ Эмиля Ожье. Театръ «Gymnase» внутри и отчасти снаружи отдѣланъ теперь изящнѣе, чѣмъ это было въ концѣ второй имперіи, но онъ занимаетъ все тотъ же самый домъ на бульварѣ Poissonnière. Врядъ ли за цѣлыхъ тридцать лѣть (за исключеньемъ тѣхъ сезоновъ, когда онъ добился огромнаго успѣха пьесой Oriè «Maitre do forges», съ актрисой Адэнгъ) «Gymnase» стоялъ когда-либо выше, чѣмъ подъ управлением покойнаго Монтаньи, мужа талантливой Розы Шери, умершей уже передъ моимъ приѣздомъ. Сь зимы 1865-66 г., вплоть до конца имперіи, каждый сезонъ «Gymnase» ставилъ какую-нибудь литературную выдающуюся пьесу и главными его поставщиками состояли Дюма и Сарду. Тамъ я видѣлъ впервые поставленные: «Nos bons villageois», «Les vieuxgarçons», «Les idées de M-me Anbray», «Héloise Paranquet», «Le filleuil de Pompignae», «Frou-frou» «Fanny Lear» и др. Да мужской и женскій персоналъ не уступалъ нисколько «Французской Комедіи», a no тону исполненія былъ гораздо новѣе, болѣе подходилъ къ изображенію современныхъ нравовъ. Я засталъ па сценѣ «Gymnase» такихъ актёровъ, какъ Лафонъ, старикъ Арналь, Ландроль, Прадо, Лесюеръ, въ молодыхъ роляхъ — теперешняго директора Пореля и Пьера Бертона-сына. А въ женскомъ персоналѣ директору Монтиуьи посчастливилось, съ содѣйствіемъ Дюма-сына, найти такую рѣдкую артистку, какъ Эме Десклё, игравшую когда-то безъ всякаго успѣха и въ Петербургѣ, и потомъ ѣздившую долго съ французской труппой по Италіи. На моей памяти въ Парижѣ, вплоть до появленія Режанъ, не было актрисы съ такой милой натурой и оригинальностью. Она стояла, по своеобразности таланта и симпатичности, выше всѣхъ тогдашнихъ исполнительницъ, не исключая и Сарры Бернаръ, которая, въ то время, играла молодыя роли въ трагедіи и комедіи на театрѣ «Одеонъ». Въ «Gymnase» начали свою карьеру и двѣ артистки впослѣдствіи сдѣлавшіяся любимицами петербургской публики — Делапортъ и Паска, быстро возбудившая сочувствіе парижанъ съ первой отвѣтственной роли, которую поручилъ ей Монтиньи въ анонимной пьесѣ, передѣланной Дюмасыномъ «Heloise Paranquet». Делапорть переѣхала въ Петербургъ раньше, а Паска — послѣ войны н коммуны; и «Gymnase» былъ какъ разъ однимъ изъ очень немногихъ парижскихъ театровъ, въ которомъ представленія не прекращались ни во время осады, ни во время коммуны, вплоть до послѣднихъ ужасныхъ дней, когда версальскія войска проникли въ Парижъ.

Старые бульварные театры мелодрамы «Porte S-t Martin» и «Ambigu» держались еще въ 6о-хъ годахъ своихъ традицій, ставили больше костюмныя пьесы, а иногда и драмы изъ современной жизни такихъ поставщиковъ, какъ Деннерю и Анисе Буржуа, и возобновляли очень часто пьесы Дюма отца, па которыя можно еще было смотрѣть съ интересомъ, вродѣ «Le chevalier de Maison Rougé», изъ эпохи великой революціи, или романтическаго представленія, перекроеннаго изъ его романа «Три мушкатера», или его, сдѣлавшуюся уже классической въ своемъ родѣ, драму «Latour de Nesles». Ho духъ времени бралъ свое и въ самомъ концѣ второй имперіи, на театрѣ «Porte S-t Martin», около года, а можетъ быть и больше, шла феерія «La bielio au bois», гдѣ, на моей памяти, впервые выставка женскаго обнаженнаго тѣла достигла теперешнихъ размѣровъ.

Оба эти театра не считались фешенебельными. Цѣны были довольно умѣренныя, и двѣ трети публики принадлежали къ мѣстному населенію мелкихъ лавочников, комми и увріеровъ. Весь этотъ людъ обожалъ, да и теперь еще очень любитъ мелодраму, которая въ то время не даромъ такъ называлась, потому что и въ «Porto S-t Martin», и въ особенности въ «Ambigu», даже въ пьесахъ изъ современной жизни, играли подъ музыку. Появленіе всякаго новаго лица непремѣнно сопровождалось, въ оркестрѣ, или зловѣщимъ tremolo, или какой-нибудь жалобной мелодіей. Этотъ обычай сталъ выводиться только послѣ войны и Коммуны, да и въ концѣ 70-хъ годовъ еще не совсѣмъ вывелся. Игра иа обоихъ театрахъ была особенная, приподнятая, въ пѣвучемъ стилѣ для героическихъ ролей, и гораздо болѣе правдивая для всего, что отзывалось бытомъ, нравами, что носило комическій оттѣнокъ. На обоихъ театрахъ создали себѣ репутаціи крупныя бульварныя знаменитости, начиная съ Фредерика Лемстра, котораго я уже видѣлъ дряхлымъ старикомъ. Въ одну изъ зимъ онъ сыгралъ нѣсколько своихъ знаменитыхъ ролей, и въ томъ числѣ главную роль въ мелодрамѣ. гремѣвшей когда-то у насъ и въ столицахъ, и въ провинціи: «Тридцать лѣтъ или жизнь игрока». Это была руина, но руииа въ высокой степени интересная для каждаго любителя театра. Вы могли все-таки распознавать— чѣмъ когда-то Фредерикъ Леметръ брал, не у одной только полуразвитой публики, а и у знатоковъ театральнаго искусства. Въ свое время онъ представлялъ собою протестъ болѣе жизненнаго романтизма противъ стоячихъ формъ классическаго исполненія. Его жестикуляція и мимика увлекали не ходульностью, а правдой и силой. И ростомъ, и голосомъ онъ дѣйствовалъ такъ же обаятельно, какъ и страстностью, и умѣньемъ художественно выполнять всякие эффекты Такимъ мнѣ характеризовалъ его и мой преподаватель декламаціи Ашилль Рикуръ. Для Фредерика Леметра, въ концѣ Имперіи, поставлена была и новая драма, гдѣ онъ игралъ роль старика и въ этой роли онъ далъ всѣмъ намъ чувствовать: какія силы были въ немъ двадцать лѣтъ передъ тѣмъ. Я никогда не забуду сцены, гдѣ главнее лицо, пораженное нравственнымъ ударомъ, внезапно сходитъ съ ума и начинаетъ, схвативъ соломенный стулъ, плясать по сценѣ… Въ тѣ же годы доживалъ свой артистическій вѣкъ и первый актеръ на роли «de capo ct d’epée», въ костюмныхъ пьесахъ, Мэлэнгъ, слившійся для парижанъ того времени съ фигурой и похожденіями д’Артаньяна въ «Трехъ мушкатерахъ», Онъ же всегда игралъ роль героя и въ «La tourde Nesles». Дѣйствовали съ успѣхомъ и другіе первые сюжеты, какъ напр., Лакрессоньеръ, только недавно умершій. Дюгэ и Дюмэнъ, исполнявшій роль патріота Ризора въ драмѣ Сарду «Patrie». Въ актёрахъ генераціи, къ которой принадлежали Лакрессоньеръ и Дюмэнъ, было уже меньше ходульности. Они могли бы доработаться до очень художественной игры, если бы весь строй исполненія не заставлялъ ихъ быть болѣе бульварными артистами, чѣмъ было бы желательно. На сценахъ «Porte S-t Martin» и «Ambigu» вырабатывались однако же замѣчательные артисты для характерныхъ ролей, напр., Полепъ Меньё (онъ долго жилъ), создавшій себѣ крупнѣйшую репутацію едва ли не единственной ролью одного изъ преступниковъ въ знаменитой драмѣ «Lo courrier do Lyon», которая обошла и всѣ русскія сцепы подъ заглавіемъ «Ограбленная почта». Французскіе актеры, сравнительно съ нѣмецкими и англійскими, не очень большіе мастера художественно гримироваться; меньше занимались этимъ, да и теперь не такъ занимаются, какъ актеры другихъ странъ; а Поленъ Менье именно и поразилъ искусствомъ «so faire une tete» — создавать обликъ въ малѣйшихъ подробностяхъ: маскѣ и манерѣ, и движеніяхъ, и тонѣ. Въ меньшей степени такимъ талантомъ гриммировки и превращеній изъ одного лица въ другое, въ одной и той жс пьесѣ отличался и первый сюжетъ театра «Ambigu», въ концѣ 60-хъ годовъ— Клеманъ Жюсть, о которомъ теперь и на бульварахъ, вѣроятно, очень немногіе помнятъ. Долго ещё игралъ и старикъ Тальядъ и считался самымъ типичнымъ представителемъ мелодраматическаго тона. Онъ долго игралъ трагедію на театрѣ «Одеонъ» и промѣнялъ ее на изображеніе подвинченныхъ героевъ пьесъ такъ называемой «бульварной» драмы. Но онъ пробовалъ себя и въ шекспировскихъ роляхъ. Сквозь нѣкоторое завываніе и условность жестовъ, вы, лѣтъ тридцать пять тому назадъ и даже позднѣе— къ 8о-мъ годамъ — чувствовали въ Тальядѣ силу и способность на артистическое воодушевленіе. И, какъ большинство актеровъ той эпохи, Тальядъ доживалъ свой вѣкъ въ бѣдности, нс такъ, какъ тѣ знаменитости «finde siècle», которыя стали объѣзжать Европу и Америку и наколачивать себѣ милліоны. Когда-то знаменитаго перваго любовника Лафферьера (игравшаго въ Петербургѣ при Николаѣ I-мъ) я видѣлъ старикомъ, въ концѣ 60-хъ годовъ. Онъ заново сыгралъ роль Антони въ романтической драмѣ Дюма-отца и поражалъ своей моложавостью: слишкомъ шестидесяти лѣтъ осмотрѣлъ тридцатилетнимъ мужчиной.

Чисто парижская веселость, жанровый комическій фарсъ пріютились давно уже на театрѣ «Пале-Рояля» и вторая половина 60-хъ годовъ была, конечно, самой блестящей полосой этой сцены для людей моего поколѣнія. Тогда сложилась образцовая труппа такихъ комиковъ и буффовъ какъ Жоффруа, Леритьё, Іасёнтъ, Браccëpъ, Жнль Пересъ, Ласушъ, молодой: Пристонъ. Имъ подъ пару шла такая превосходная комическая старуха, какъ покойная мадамъ Тьерре; да и всѣ они вскорѣ перемерли, за исключеніемъ одного Ласуша. Изъ женщинъ— въ Пале-Роялѣ расцвёл талантъ прелестной Селины Манталанъ (знакомой и петербургской публикѣ) и комической ingenue Селины Шомонъ. Театръ «Пале-Рояля» создалъ себѣ спеціальность, которая и до сихъ поръ держится — это область, если хотите, «желудочнаго», но все-таки же здороваго смѣха. Съ такимъ артистомъ въ главныхъ роляхъ, какимъ былъ Жоффруа, фарсъ никогда не опускался слишкомъ низко, держался на уровнѣ жанровой веселой комедіи; да и репертуаръ стоялъ тогда выше. Эго было время самой талантливой плодовитости водевилиста Лабиша, попавшаго во французскую академію съ полнымъ сочувствіемъ всего литературнаго Парижа, потому что среди его безчисленныхъ фарсовъ попадаются веши ск даровитой наблюдательностью, съ комическимъ воображеніемъ, съ большою долей жизненной правды и хорошей сатиры, какъ напр., такая пьеса, какъ «Садпоttе», имѣвшая, въ половинѣ 60-хъ годовъ, огромный успѣхъ.

Конкурентъ «Пале-Рояля» — театръ «Варьете» (занимающій самое бойкое и выгодное положеніе па бульварномъ перекресткѣ), въ тѣ годы, поглощенъ былъ почти исключительно опереткой. Можно сказать, что этотъ театръ сдѣлался царствомъ Оффенбаха и его двухъ даровитыхъ либретистовъ — Мельяка и Галеви. Съ 1867 г. вся Европа и Америка, начиная съ вѣнценосцевъ, перебывала въ тѣсной, и тогда еще плоховато отдѣланной, залѣ этого театра. А героиней, «звѣздой» была, теперь гдѣ-то доживающая свой вѣкъ, старушкой, Шнейдеръ, знакомая и петербуржцамъ по покойному Театру-Буффъ. Оффенбахъ и Шнейдеръ — это два символа трагикомическаго конца второй имперіи. Такъ называемая «cascade» создана была этой, дѣйствительно даровитой и оригинальной актрисой, умѣвшей соединять буффонство съ женственнымъ обаяніемъ. И вокругъ иея собралась талантливая труппа опереточныхъ буффовъ., a постояннымъ ея партнеромъ былъ Дюпюи, долго еще дѣйствовавшій на томъ же театрѣ «Variétés». Мнѣ привелось присутствовать на спектаклѣ, гдѣ одинъ изъ самыхъ даровитыхъ актеровъ этого театра, Гренье, сломалъ себѣ ногу, раздурачившись въ каскадной сценѣ оперетки «Barbebleue». Это было въ одну изъ послѣднихъ зимъ второй имперіи.

Конкурентъ театра «Variétés «Les bouffes parisiens» ни тогда, ни впослѣдствіи, несмотря на свою опереточную спеціальность, не переживалъ такого момента, какъ театръ «Varietes» съ 67 по. 70 г., хотя и тамъ перебывало нѣсколько талантливыхъ, красивыхъ п очень бойкихъ опереточныхъ примадоннъ. Имена Жюдикъ, Гранье, Тео, Югальд и др. представляет, собою уже переходную эпоху. Но всѣ эти «звѣзды» опереточной музыки и игры, по крайней мѣрѣ, еще yа четверть вѣка поддерживали престижъ Франціи, а заграницей, особенно у насъ, и до сихъ поръ еще это фривольное обаяніе не вывѣтрилось.

Всѣ остальные театры при второй имперіи играли второстепенную и третьестепенную роль и отвѣчали, каждый по своему, все возраставшей потребности въ зрѣлищахъ и вечернихъ увеселеніяхъ. Въ концѣ имперіи поднялась вообще обстановочная часть и на театрѣ «Porte S t Martin», а главнымъ образомъ въ «Châtelet» стали давать фееріи и обозрѣнія à grand spectacle, стоившія болѣе ста тысячъ франковъ, что въ то время считалось очень крупной суммой. Одно изъ такихъ обозрѣній или феерій — «La lanterne mag que», шедшее передъ выставкой 1867 г. — дало характерную ноту того, что Парижъ 60-хъ годовъ считалъ блестящимъ, новымъ, остроумнымъ и забавнымъ. Тогда уже вторженіе обнаженнаго тѣла на подмостки весьма мало сдерживалось театральной цензурой. Серьезные друзья театра, конечно, сожалѣли о томъ, что два прекрасныхъ зданія, построенныя на средства города Парижа «Châtelet» и театръ «Gaitè»— и тотъ и другой, вмѣсто того, чтобы служить мѣстомъ популярныхъ оперныхъ и драматическихъ спектаклей сдѣлались театрами обстановочныхъ зрѣлищъ; но въ такихъ сѣтованіяхъ есть всегда доля преувеличенія. Болѣе серьезное театральное дѣло можетъ (даже и въ такомъ огромномъ центрѣ какъ Парижъ) разсчитывать только на извѣстную долю публики. Иначе какъ же объяснить себѣ тотъ фактъ, что въ теченіе тридцати лѣтъ въ Парижѣ не могли съ успѣхомъ дѣйствовать болѣе четырехъ-пяти литературныхъ сценъ?

Кромѣ плохихъ театриковъ, въ отдалённыхъ кварталахъ Парижа, въ концѣ второй имперіи, нѣсколько сценъ держались какой-нибудь спеціальности парижане ихъ любили, даже если онѣ помѣщались и на лѣвомъ берегу Сены. Такъ я еще засталъ студенческій театрикъ «Bobine», умершій на моихъ глазахъ, но не естественной, а насильственной смертью: домъ, гдѣ онъ помѣшался, былъ сломанъ для проведения новой улицы. Съ тѣхъ поръ въ Латинскомъ кварталѣ нѣтъ уже театрика такого рода, съ такими точно нравами залы и съ такими дешевыми цѣнами, — гдѣ давали водевили и въ особенности шутовския обозрѣнья. Одной изъ послѣднихъ Revue покойнаго «Bobino» была буффонада, озаглавленная шутовскимъ принтомъ изъ «Прекрасной Елены», когда царь Агамемнонъ выходитъ па сцену: «Bu qui s' avance». На смѣну «Bobino» явился болѣе приличный и литературный театръ «СІunу», который съ 70-хъ годовъ сталъ даже играть роль на театральномъ рынкѣ Парижа, заказывать пьесы талантливымъ комическимъ писателямъ, и ему удалось, въ теченіе двадцати пяти лѣтъ, добиться нѣсколькихъ денежныхъ успѣховъ, такъ что двѣ-три вещи шли по году слишкомъ подъ рядъ, вродѣ комедіи «Les trois chapeaux». Кое-какъ доживали свой вѣкъ три маленькихъ бульварныхъ сцепы въ разныхъ родахъ: театры «Beaumarchais», «Déjazet» u «De’assemeats comiques» — теперь уже не существующій; парижане имѣли привычку называть его сокращенно «Delasscom». Эта сценка существовала только для выставки молодыхъ и красивыхъ дебютантокъ. Но театръ «Dejazet» былъ основанъ знаменитой ingenue, феноменально сохранившей свою сценическую молодость. Я еще видѣлъ ее, старухой сильно за шестьдесятъ лѣтъ, въ «travesti», въ мужской роли изъ пьесы Сарду, котораго она пустила въ ходъ: «Los premières armes de Richelieu». По фигурѣ, манерамъ и общему тону, въ пудреномъ парикѣ и кафтанѣ, она поражала тѣмъ, кагъ она сохранилась; но при пѣніи куплетовъ голосъ дрожалъ уже по-старушечьи. Съ нею сошелъ въ могилу типъ парижской субретки 30-хъ и 40-хъ годовъ, умѣвшей придавать французскому водевилю прелесть и обаяніе, о которыхъ мы могли судить только по отзывамъ ея сверстниковъ.

Вотъ, въ крупныхъ чертахъ, общая физіономія парижскаго театральнаго дѣла до войны.

За послѣднюю четверть вѣка — я сталъ чаще навѣщать Парижъ только съ конца 70-хъ годовъ, и въ этотъ періодъ, почти уже въ тридцать лѣтъ, въ литературно-художественномъ отношеніи парижскій театральный міръ существенно не измѣнился. Конечно, крупной перемѣной нужно считать то, что «Французский Театръ», какъ я уже отчасти говорилъ, сдѣлался болѣе модным театромъ. Онъ открылъ у себя абонементы, чего прежде не было. To, что называется «Le tout Paris» — сталъ чаще его посѣщать; и на первыхъ представленіяхъ, и, въ извѣстные абонементные дни, зала сдѣлалась блестящѣе по туалетамъ дамъ и по болѣе корректной «tenue» мужчинъ. Теперь въ креслахъ, для фешенебельныхъ парижанъ почти обязательно быть во фракѣ и даже в бѣломъ галстухѣ и такомъ же жилетѣ. Въ 70-хъ и 80-хъ гг. «Французская Комедія»[3]) оживилась и по репертуару, и по исполненію. Трагедіи и стихотворной драмѣ придавали блескъ Муне Сюлли, начинавшій въ концѣ имперіи, и Сара Бернаръ, перешедшая изъ «Одеона», Любимицей публики она стала только на правомъ берегу Сепы. Въ 1878 г., во время выставки, я нашелъ ее уже первымъ сюжетомъ «Французской Комедіи» и, по моему, она и тогда уже сложилась въ ту актрису, которая, съ тѣхъ поръ, стала всемірной знаменитостью, покинувъ театръ, которому она, конечно, обязана очень многимъ. Въ то время, Сара Бернаръ, для избранной парижской публики, была не «Маргарита Готье» и не «Фру-фру», (какъ впослѣдствіи для всего культурнаго свѣта) а героиня Расиновскихъ трагедіи. Федра поставила ее на такое мѣсто. Но и тогда я находилъ въ ея исполненіи трагическихъ героинь ту же смѣсь порыва, нѣжной страстности и женственной силы, съ певучей искусственной декламаціей и почти съ небрежнымъ бормотаньемъ цѣлыхъ періодовъ, въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ она не считаетъ для себя выгоднымъ тратить свои силы. Въ особенности замѣтно это было въ роли Заиры въ трагедіи Вольтера — того же имени — гдѣ такъ выгодно, по крайней мѣрѣ въ моихъ глазахъ, оттѣнялъ свою роль Оросмана Муне Сюлли. Съ тѣхъ поръ я и не видалъ Сары Бернаръ на подмосткахъ «Французскаго Театра», хотя все, что она создала впослѣдствіи, я имѣлъ случай видѣть и внѣ Франции въ Петербургѣ въ первый ея пріѣздъ и въ послѣдніе годы а также и въ Парижѣ, на разныхъ частныхъ сценах, и въ Ниццѣ Этапами ея славы были два главныхъ момента: тотъ сезонъ, когда она создала роль «Теодоры» въ пьесѣ Сарду, на театрѣ Porte S-t Matrin» и затѣмъ въ театрѣ «Renaissance», гдѣ она сдѣлалась и состояла долго директоршей въ цѣломъ рядѣ пьесъ на романтическіе сюжеты, вродѣ той «Princesse lointaine[3], переводъ которой давали у насъ въ Петербурге въ Маломъ Театрѣ, въ началѣ 1896 года. Я не стану здѣсь повторять той оцѣнки, къ какой я пришелъ, послѣ тридцатипятилѣтняго знакомства съ талантомъ и карьерой этой актрисы, въ моихъ воспоминаніяхъ, помѣщенныхъ въ московскомъ журналѣ «Артистъ». Скажу только, что по натурѣ, новизнѣ и глубокой правдивости игры я ставлю выше и покойную Эмэ Дескле, и теперешній первый талантъ парижскихъ театровъ, Режанъ. «Французская Комедія» не сумѣла, во время, привлечь въ составъ своихъ сосьетеровъ эту даровитую женщину. Но нельзя сказать, чтобы женскій персоналъ первой сцены Франціи совершенно потускнѣлъ послѣ второй имперіи. И одновременно съ Сарой Бернаръ, и послѣ ея ухода, во «Французскомъ Театрѣ» дѣйствовали такія выдающіяся исполнительницы, какъ Круазетъ, Баретта и теперешній первый сюжетъ для высокой комедіи и драмы — симпатичная, умная и въ высшей степени добросовѣстная Барте. Недолго раздавался и увлекательный смѣхъ даровитой ingénue Жанны Салари Сошла со сцепы прекрасная старуха Натали и дуэнья Жуассенъ. Въ мужскомъ персоналѣ изъ стариковъ на первыя роли доживалъ свой срокъ Го. Кокленъ окончательно разорвалъ съ «Французскимъ Театромъ»; его братъ Кокленъ младшій не могъ замѣнить его, и петербургская публика когда-то достаточно въ этомъ убѣдилась. Отслужилъ свой срокъ и Февръ, сдѣлавшійся во «Французскомъ Театрѣ» прекраснымъ исполнителемъ для характерныхъ ролей въ комедіи и драмѣ изъ современной жизни. Изъ молодыхъ многіе попали уже въ сосьетеры; но ни одного нельзя поставить на ряду съ прежними корифеями. Делонэ, какъ первый любовникъ, въ особенности въ мольеровскихъ пьесахъ, не нашелъ себѣ преемника. Ансамбль, конечно, все еще очень хорошій, но болѣе для пьесъ современнаго репертуара, чѣмъ для классическаго, который «Французскій Театръ» обязанъ давать, по крайней мѣрѣ, разъ въ недѣлю. У Муне Сюлли, уже значительно ослабѣвшаго, нѣтъ партнерки, такого же темперамента и такихъ же благородныхъ внѣшнихъ средствъ. Полуанглійскаго происхождения актриса Дюдлей долго исполнявшая роли трагическихъ героинь — только полезность.

Въ одинъ изъ моихъ пріѣздовъ, въ разгаръ весенняго сезона, (для Парижа, самаго бойкаго) — «Французскій Театръ» дѣлалъ, какъ всегда, большие сборы; но мало привлекалъ интересъ болѣе взыскательных друзей театральнаго искусства и сценической литературы. Господамъ «сосьетерамъ» нечего особенно хлопотать: они знаютъ, что если пьеса не провалилась, то она будетъ непремѣнно давать отъ шести до семи тысячъ вечерового сбора. На спектакли классическаго репертуара теперь принято ѣздить въ абонементные дни, и «Французскій Театръ» сдѣлался какъ бы обязательнымъ для всякаго француза, считающаго себя порядочнымъ человѣкомъ и хорошимъ патріотомъ.

Кромѣ театра «Renaissance» (съ Сарой Бернаръ и нашимъ петербургскимъ Гитри во главѣ труппы), за цѣлую четверть вѣса не удержалось ни одной выдающейся новой сцены. Кокленъ и Порель — теперешній директоръ соединённых антрепризъ «Gymnase» и «Vaudeville» — пробовали было пускать въ ходъ новыя предпріятія, но безъ успѣха.

Самымъ характернымъ продуктомъ послѣдней полосы театральнаго дѣла въ Парижѣ явился Вольный Театръ» но и онъ просуществовалъ въ первоначальномъ видѣ только семь-восемь лѣтъ. До тѣхъ поръ пока его основатель Антуанъ ограничивался спектаклями разъ въ мѣсяцъ — дѣло шло; a какъ только онъ попробовалъ превратить свою сцену въ постоянное парижское зрѣлище — произошелъ крахъ. Въ одну изъ послѣднихъ своихъ поѣздокъ, когда «Вольный Театръ» еще дѣйствовалъ, я имѣлъ случай познакомиться съ Антуаномъ, а впослѣдствіи видѣлъ его въ лучшихъ его роляхъ, когда онъ съ труппой дѣлалъ свои объезд по Франціи. О томъ, что Антуанъ принёсъ съ своей иниціативой оживление репертуара — я уже говорилъ; но столько же, если еще не больше, онъ сдѣлалъ для борьбы съ прежней актерской рутиной. Какъ безусловный защитникъ сценической простоты и естественности, Антуанъ диктаторски требовалъ ее отъ своихъ товарищей и добился особаго строя игры. Несомнѣнно, что этотъ новый строй исполнения повліялъ и на другие театры. Но нельзя считать Антуана единственнымъ иниціаторомъ такой перемѣны. еще съ конца бохъ годовъ, въ «Gymnase» и въ «Vaudeville» (отчасти даже въ «Comédie Française» (исполненіе комедій освобождалось уже отъ прежнихъ рутинныхъ пріемовъ. Такіе артисты, какъ старикъ Буффе или Лафонъ, Жоффруа, Феликсъ, Февръ и др., а въ актрисахъ — Дескле, Паска, Делапортъ — принадлежали уже къ новому, болѣе правдивому строю игры. По возвращеніи изъ Петербурга, любимецъ нашей публики, покойный Адольфъ Дюпюи — явился также однимъ изъ самыхъ убѣжденныхъ представителей такихъ новыхъ сценическихъ принциповъ; и лучшіе парижскіе критики, въ особенности Сарсэ, горячо поддерживали его. Къ той же школѣ принадлежитъ и Гитри — тоже бывшій любимецъ петербургской публики, котораго я считаю теперь самымъ сильнымъ и характернымъ актеромъ на героическія роли во всемъ Парижѣ. Въ свѣтской комедій выдвинулся Нобле, и опять-таки своей непринуждённой, естественной манерой и чисто парижскимъ тономъ. А Режанъ — можно прямо сказать — довела художественную простоту и новизну пріемовъ до высшаго предѣла и ея игра не позволяла уже никакой, сколько-нибудь замѣтной исполнительницѣ, въ комедій и современной драмѣ, пятиться назадъ и прибѣгать къ прежнему условному тону. Точно также и во всей mise en scène, въ веденiи пьесы, въ комнатной обстановкѣ—парижское театральное дѣло ушло впередъ, и тутъ также замѣтно вліяніе «Вольнаго Театра», вмѣстѣ съ тѣмъ, что доходило въ Парижъ изъ Лондона.

И все-таки, каждый иностранецъ, особенно русскій, отправляющійся въ Парижъ теперь въ первый разъ, найдетъ, какъ и до 1870 г., на этомъ огромномъ парижскомъ театральномъ рынкѣ всего какихъ-нибудь пять-шесть сценъ, заслуживающихъ серьезнаго интереса, не считая театровъ «Porte S-t Martin» и «Ambigu», гдѣ и репертуаръ измѣнился къ лучшему и характеръ игры. Даже и на этихъ когда-то ходульно-мелодраматическихъ сценахъ вы чувствуете большую простоту и новизну пріёмовъ. Въ общемъ же, театровъ и зрѣлищъ — больше и посѣщаются они не менѣе, чѣмъ это было четверть вѣка тому назадъ. Оперетка почти что слиняла, хотя легкой музыкой занимаются нѣсколько сценъ. «Пале-Рояль» поупалъ. На бульварѣ держался театръ «Variétés», съ болѣе литературнымъ репертуаромъ, чѣмъ прежде, и театрикъ «Nouveautés», созданный послѣ войны покойнымъ комикомъ «Пале-Рояля» Брассёромъ. Его сынъ — опереточный буффъ — наслѣдовалъ талантливость своего отца. Какъ предпріятіе, изъ старыхъ театровъ, одинъ только «Водевиль» въ послѣдніе годы шелъ очень ходко. «Gymnase», (несмотря на свою стародавнюю славу, послѣ нѣсколькихъ лѣтъ удачной антрепризы директора Конэнга), доведенъ былъ почти до паденія, и позднѣе оба театра управлялись дирекціей, состоявшей изъ Пореля, бывшаго директора «Одеона», и ловкаго театральнаго дѣльца и драматическаго писателя— Карре.

Актерскій міръ Парижа, за цѣлыхъ сорокъ лѣтъ, разросся. Нравы его врядъ ли чище; но честолюбіе актеровъ стало обширнѣе. Прежніе предразсудки больше уже не мѣшаютъ награждать выдающихся артистовъ орденомъ Почетнаго Легіона, чего при второй имперіи не было, и только старикъ Сансонъ получилъ крестъ, не какъ заслуженный артистъ, а какъ профессоръ Консерваторіи. Оклады жалованья и вечеровая плата поднялись чрезвычайно. Американизмъ теперь въ полномъ торжествѣ, съ тѣхъ поръ, какъ Сара Бернаръ и другіе ея сверстники и сверстницы бросились набивать себѣ карманы въ Европѣ и Америкѣ. Но матеріальное обезпеченіе имѣютъ только тѣ, кто добьется успѣха, и до сихъ поръ каждая молодая дѣвушка или женщина, идущая на подмостки, должна впередъ знать, что ей предстоитъ иногда цѣлыми годами пробиваться совсѣмъ безъ жалованья или со скуднымъ заработкомъ, который дѣлаетъ фатальнымъ ея нравственпое паденіе.

За сорокъ лѣтъ я былъ знакомъ со многими парижскими актерами и актрисами и всѣ они принадлежали, или къ разряду всемірныхъ знаменитостей, или хорошихъ извѣстностей. Ни въ мужчинахъ, ни въ женщинахъ я не находилъ серьёзнаго образованія, за самыми малыми исключеніями. Женщинъ только очень большая извѣстность освобождаетъ отъ необходимости принадлежать, болѣе или менѣе, къ полусвѣту. Передо мпою проходятъ нѣсколько генерацій. Я видалъ Фредерика, Леметра, Буффе и старика Жеффруа, когда онъ, уже отставнымъ сосьетеромъ, сыгралъ во «Французскомъ Театрѣ» роль Галилея, въ пьесѣ этого же имени, поставленной передъ паденіемъ Имперіи. Я знавалъ лично Сансона, Ренье, Колена, Муне-Сюлли и Го, съ которымъ познакомился у Сарсэ на его понедельниках; чаще чѣмъ съ другими встрѣчался и съ Адольфомъ Дюпюи, по его возвращеніи изъ Петербурга; бывалъ у Делапортъ и Паска. Съ Десклэ лично не былъ знакомъ, точно такъ же, какъ и съ Режанъ; но встрѣчалъ въ обществѣ Сару Бернаръ, Жанну Адэнгъ и многихъ другихъ актрисъ, дѣйствующихъ теперь въ лучшихъ парижскихъ театрахъ.

Въ какомъ же направленіи — спрошу я — двигалось парижское театральное искусство, за цѣлыхъ сорокъ лѣтъ? Только на такихъ періодахъ и можно что-нибудь обобщать; по и тутъ вы сейчасъ наталкиваетесь на разныя сѣтованія и своихъ сверстниковъ и ровесниковъ, и тѣхъ, кто старше васъ, — въ Парижѣ, и въ Петербургѣ, гдѣ Михайловскій театръ, въ теченіе всего почти девятнадцатаго вѣка, и въ особенности съ 30-хъ годовъ, держался на извѣстной художественной высотѣ.Развѣ не правда, что разные «старички» (какъ молодежь уже въ правѣ называть людей 60-хъ годовъ) постоянно сѣтуютъ» вспоминая о лучшихъ временахъ и въ Парижѣ и у насъ? Для Михайловскаго театра это гораздо вѣрнѣе, потому что, дѣйствительно, и 40 и 30 и даже 20 лѣтъ тому назадъ, на нашей французской сценѣ дарования были крупнѣе, выборъ парижскихъ исполнителей удачнѣе. И въ парижскомъ сценическомъ мірѣ, какъ вы сейчасъ видѣли, на разныхъ сценахъ въ разныя полосы истекшаго сорокалѣтія, задавались моменты пышнаго расцвѣта. И комедія, въ особенности классическая, имѣла во «Французском Театрѣ» блистательный персоналъ, въ концѣ второй имперіи. и труппа «Gymnase» стояла выше теперешней труппы парижскихъ жанровыхъ комиковъ въ театрѣ «Пале-рояль». И на бульварахъ въ «Porte S-t Martin» и въ «Ambigu» мелодрама имѣла своихъ типическихъ представителей. Всѣ они или почти всѣ уже перемерли. При возобновлепни какой-нибудь знаменитой мелодрамы добраго стараго времени, вы уже не найдете такихъ исполнителей, какими были Фредерикъ Леметръ, Бокажъ, Мари Дорваль, Мари Лораиъ и даже Дюмэн и Лакрессоньеръ.

Но когда подводятся итоги, то важнѣе всего знать — въ какомъ именно направленіи двигалась та или иная отрасль искусства? Мнѣ кажется несомнѣннымъ, что и театральное дѣло въ Парижѣ, (какъ въ одном изъ самыхъ крупныхъ своихъ центровъ), развивалось въ соотвѣтствіи съ литературными идеями, замыслами и пріемами, т. е. отъ романтизма (такъ какъ о прежнемъ классицизмѣ не можетъ уже идти рѣчи) шли къ реальнымъ пріемамъ исполненія. Старожилы Парижа, тѣ, кто посѣщалъ «Французскій Театръ» цѣлыхъ полвѣка (такихъ наберется не мало между парижскими любителями театра) давно уже говорили, что и на этой сценѣ, хранящей традиціи прежняго времени — манера игры, и въ ocобенности дикція, произношеніе стиховъ и прозы — нѣсколько разъ мѣнялись. И это нисколько не преувеличено: —Я знаю парижскіе театры сорокъ лѣтъ, а французскую игру гораздо больше, такъ какъ еще дерптскимъ студентомъ по зимамъ бывалъ въ Петербургѣ и, съ конца 50-хъ годовъ попадалъ па спектакли Михайловскаго театра. И я скажу, что и въ общемъ, и въ частностяхъ французская игра значительно измѣнилась, и притомъ къ лучшему, для всякая кто стоитъ за большую простоту, за большее соотвѣтствие между содержанiьемъ и формой къ которому такъ называемая «простота», если она художественная, и должна главнымъ образомъ сводиться. И всего сильнѣе это сказалось въ исполненіи комедіи, если взять манеру лучшихъ актеровъ и актрисъ сорокъ лѣтъ тому назадъ, не въ фарсахъ Пале-Рояля, а въ пьесахъ Дюма-сына, какия давались въ «Gymnase» и сопоставить съ тѣмъ какъ играютъ комедию теперь на лучшихъ театрахъ Парижа выбравъ напр., такихъ актеровъ какъ Гитри, въ болѣе серьезномъ родѣ или Нобле а между актрисами— Режанъ. То что было совершенно «а l’ordre du jour» сорокъ тому назадъ то теперь показалось бы самимъ актерамъ или пѣвучимъ, или вообще искусственно приподнятымъ въ интонаціяхъ. Можетъ быть теперь уже злоупотребляютъ простотой и впадаютъ частенько въ вульгарность. Въ особенности непріятна одна привычка, овладѣвающая — сколько я замѣшаю— и другими европейскими театрами — въ Лондонѣ, въ Германіи, въ Австріи, въ Италіи — это скороговорка; ею грѣшатъ и мужчины, а всего больше женщины. И мнѣ кажется, что Сара Бернаръ одна изъ первыхъ привила эту привычку тѣмъ актрисамъ, которыя ей подражали и до сихъ поръ подражаютъ. Въ классической трагедіи и въ романтической драмѣ въ стихахъ манера также вмѣнилась, но менѣе. Еще многіе и талантливые актеры и актрисы считаютъ необходимымъ декламировать нараспѣвъ. — И, первая, Сара Бернаръ далеко не свободна отъ такихъ пріемовъ, которые она пускаетъ не только въ трагедіяхъ и въ драмахъ, а даже въ комедіяхъ, съ сантиментальнымъ оттѣнкомъ, и, прежде всего, въ своей знаменитой роли Маргариты Готье, рядомъ съ преувеличенной скороговоркой. Самый видный исполнитель героическихъ ролей — Муне-Сюлли — все еще не хочетъ разстаться съ тѣмъ, что французская публика, вслѣдъ за критикой, называетъ «mélopée», въ чемъ и наша столичная публика могла убѣдиться въ послѣдніе годы, когда этотъ артистъ посѣтилъ Петербургъ и Москву. Но все-таки въ общемъ читка стиха (какъ выражаются у насъ, на сценѣ), сдѣлалась проще и прежнія завыванія рѣже раздаются съ подмостковъ парижскихъ театровъ.

Тоже движение въ сторону большей художественной простоты произошло и въ области внѣшней игры, мимики, жестикуляции, а затѣмъ и всего того, что носитъ техническое названіе «mise en scène», т. е. общаго ведения отданныхъ сценъ и всей пьесы. Не на одномъ «Вольномъ Театрѣ» Антуана замѣчалось уже въ послѣдніе двадцать лѣтъ желаніе приблизить общій складъ игры, во всѣхъ смыслахъ, къ впечатлѣніямъ реальной жизни, хотя до сихъ поръ по этой части Парижъ не стоитъ впереди другихъ столицъ Европы. Традиціонные пріемы поддаются здѣсь туже дѣйствію новыхъ идей и вкусовъ, потому что французская публика и въ этомъ, какъ и во многомъ другомъ, гораздо консервативнѣе, а въ критикѣ долго имѣли авторитетный голосъ такіе представители ея болѣе рутинныхъ вкусовъ и настроеній, какъ напр., все тотъ же старикъ Сарсэ, желавшій, всегда и вездѣ, говорить въ унисонъ съ большинствомъ зрительныхъ залъ.

Театральное дѣло, и въ особенности игра актеровъ и актрисъ, могла бы развиваться гораздо быстрѣе въ Парижѣ, если взять въ соображеніе: до какой степени тамъ занимаются сценическимъ міромъ, и по репертуару, и по игрѣ. Стоитъ актеру или актрисѣ выдѣлиться, хотя одной ролью, чтобы объ нихъ появились оцѣнки въ нѣсколькихъ десяткахъ газетъ Количественно, въ этомъ есть несомнѣнный прогрессъ; но качественно газетные порядки послѣднихъ двадцати лѣтъ превратили театральныя рецензіи въ репортерскія замѣтки, которыя пишутся въ ночь перваго представленія, или же послѣ генеральной репетиціи. И какъ бы позднѣе молодежь пренебрежительно ни смотрѣла на фельетоны Сарсэ — эти фельетоны всё-таки же поддерживали хорошую традицію, когда въ лучшихъ парижскихъ газетахъ театромъ занимались раз въ недѣлю и критики имѣли возможность писать свои отчеты серьезнѣе, спокойнѣе, а стало-быть и литературнѣе.

Но надо всѣмъ театральнымъ міромъ Парижа, какъ сорокъ лѣтъ тому назадъ, такъ и теперь — господствуетъ успѣхъ. Всѣ его добиваются, а дается онъ только избраннымъ, хотя эти избранные очень часто ни малѣйшимъ образомъ не двигаютъ впередъ репертуара и не даютъ художественнаго матеріала для игры самыхъ даровитыхъ исполнителей. Парижскій успѣхъ, въ послѣднюю четверть вѣка, это — возможность ставить одну и ту же пьесу отъ ста пятидесяти до трехъсотъ и даже до пятисотъ разъ подрядъ. Съ прежними цифрами представленій ни одинъ театръ не могъ бы держаться, потому что расходы поднялись втрое и вчетверо. Всѣ первые сюжеты требуютъ огромной вечеровой платы; а обстановочныя пьесы поднимаютъ расходы на декораціи, костюмы и аксессуары до цифръ, какихъ не знали въ доброе старое время. Въ этихъ условіяхъ актерское дѣло все больше и больше сводится на что же? На профессіональное, почти ремесленное дѣло. Если вамъ удалось подняться въ глазахъ публики и высоздали главную роль въ пьесѣ, имѣющей прочный успѣхъ — вы играете ее безчисленное количество разъ; и вся ваша творческая карьера сводится къ созданію нѣсколькихъ ролей. Лѣтъ пятпадцать-двадцать актеръ и актриса играютъ въ Парижѣ, а потомъ поѣдутъ по Европѣ и по Америкѣ, съ репертуаромъ, состоящимъ изъ дюжины ролей, а иногда даже изъ двухъ-трехъ. При такихъ порядкахъ, директору театра нужна не труппа, доведенная до высокаго художественнаго уровня, снособная играть всякую пьесу въ томъ или иномъ родѣ, а порядочный ансамбль для извѣстной пьесы, съ одной «звѣздой». Къ этому идетъ дѣло и не въ одномъ Парижѣ.

Вотъ почему и въ разгаръ тамошняго театральнаго сезона пріѣзжій любитель театра долженъ ограничиваться двумя-тремя пьесами, дающими постоянные сборы, и двумя-тремя актерами или актрисами, добившимися званія любимцевъ и любимицъ Парижа. Прибавьте къ этому и то, что французская публика пристращается къ извѣстнымъ именамъ, и если актриса умѣетъ сохранить сценическую молодость, она можетъ десятки лѣтъ исполнять такія роли, въ которыхъ ей уже нельзя было бы появляться въ Италіи, Германіи или у насъ. А темъ временемъ десятки молодых актеровъ и актрисъ, съ успѣхомъ оканчивающихъ курсъ Консерваторіи, томятся въ бездѣйствіи. Безпрестанно слышите вы жалобы на то — до какой степени трудно пробиться, особенно на такой сценѣ, какъ «Французский Театръ», гдѣ сосьетеры и сосьетерши, если не пожелаютъ, не дадутъ ходу никому изъ начинающихъ.

Въ жизни парижскихъ театральныхъ залъ, въ самыхъ лучшихъ театрахъ, каждаго иностранца, особенно сорокъ лѣтъ тому назадъ, непріятно поражалъ давно укоренившійся обычай держать наемныхъ хлопальщиковъ. Царство кляки еще не вполнѣ исчезло. Сколько было исписано чернилъ на эту тему въ самомъ Парижѣ, вплоть до послѣднихъ годовъ, и все-таки есть еще и антрепренеры, и рецензенты, и не мало зрителей, которые не могутъ отдѣлаться отъ такой, чисто національной традиціи. Намъ, русскимъ, она кажется самой нелѣпой и раздражаетъ насъ больше, чѣмъ другихъ иностранцевъ. Въ 60-хъ годахъ, въ каждомъ парижскомъ театрѣ, была кляка, помѣщавшаяся обыкновенно или въ заднихъ рядахъ партера, или въ верхнемъ балконѣ. Обычай этотъ сложился въ цѣлое учрежденіе и, если посмотрѣть на роль клякёровъ, какъ на заработокъ, то ею въ теченіе нѣсколькихъ десятковъ лѣоъ, если не вполнѣ, то отчасти питались сотни и тысячи мелкаго парижскаго люда. Начальникъ кляки, такъ называемый «chef», могъ имѣоь даже порядочные доходы съ платы за мѣста, какія предоставляются клякѣ отъ антрепренера каждый вечеръ. Первое впечатлѣніе на свѣжаго человѣка должно быть всегда довольно-таки несносное. Выходы актеровъ въ нашихъ театрахъ бываютъ слишкомъ часто оваціями и только въ послѣднее время пропадаетъ обычай дѣлать первой актрисѣ обязательный пріемъ, при ея появленіи на сцену. Въ Парижѣ такіе «пріемы», и тридцать лѣтъ тому назадъ, рѣдко входили въ программу кляки, но всякая эффектная сцена и даже отдѣльныя слова и возгласы подчеркиваются, по предварительному соглашенію съ режиссеромъ, и «chef de claque» даетъ знакъ своей командѣ. Вотъ эта трескотня — правда, не особенно сильная и оглушительная — на первыхъ порахъ не можетъ не раздражать; но она имѣла послѣдствіемъ то, что публика парижскихъ театровъ сдѣлалась сама скупа на вызовы и аплодисменты и ея вкусы отъ этого выиграли. Даже первыя любимицы театральныхъ залъ, каковы Сара Бернаръ или Режанъ, никогда не удостоиваются такихъ шумныхъ овацій, какія бываютъ въ нашихъ театрахъ. Давнымъ давно исчезъ и обычай вызывать актеровъ поименно; я уже его не засталъ. Если игра одного исполнителя или нѣсколькихъ очень понравилась публикѣ, то она, при опущеніи занавѣса, хлопаетъ, и актеръ или актриса, далеко не всегда, появляются у рампы. Такъ же поступаютъ и съ пьесой, имѣвшей успѣхъ. Все это въ несравненно болѣе скромныхъ размѣрахъ, чѣмъ у насъ.

Въ послѣднія мои поѣздки я нашелъ, что въ нѣкоторыхъ театрахъ Парижа кляки уже нѣтъ или почти что нѣтъ; но странно, что «Comédie Française» до сихъ поръ держится еще этого обычая. Эта обязательная трескотня должна была бы раздражать исполнителей; а, напротивъ, мнѣ кажется, что актеры и актрисы считаютъ такой обычай полезнымъ для себя; того же мнѣнія держатся до сихъ поръ и нѣкоторые антрепренеры, находя, что иначе публика, особенно на первыхъ представленіяхъ, была бы слишкомъ предоставлена самой себѣ, тогда какъ тутъ ей какъ бы указываютъ на то, что есть самаго лучшаго и въ пьесѣ, и въ исполненіи. Какъ во всемъ, французы рутинны и врядъ ли къ двадцатому вѣку обычай кляки повсемѣстно придетъ въ упадокъ, какъ въ Парижѣ, такъ и въ остальныхъ городахъ Франціи. Есть только одинъ хорошій старый обычай: авторъ никогда, не появляется передъ публикой. Если пьеса не провалилась, то актеръ объявляетъ имя автора.

Обыкновенно, начиная со второго, съ третьяго представленія новой пьесы, парижская публика ведетъ себя чрезвычайно сдержанно и иностранецъ, попадающій впервые въ любой театръ на бульварѣ, на какое-нибудь пятое-шестое представленіе пьесы, имѣющей уже большой успѣхъ, часто можетъ совсѣмъ не догадаться объ этомъ успѣхѣ: до такой степени «пріемы» публики умѣренны. На дальнѣйшихъ представленіяхъ сама публика не хлопаетъ даже актерамъ, по окончаніи акта. Но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы парижскія театральныя залы были всегда такъ сдержанны. Первое представленіе въ Парижѣ болѣе похоже на поединокъ между авторомъ и публикой, чѣмъ гдѣ-либо, за исключеніемъ, можетъ быть, итальянскихъ театровъ на оперныхъ представленіяхъ. Въ Германіи, даже въ такихъ городахъ, какъ Берлинъ и Вѣна, гдѣ театральная жизнь чрезвычайно развита, первый вечеръ не имѣетъ такого рѣшающаго значенія, какъ въ Парижѣ. И съ каждымъ годомъ, за послѣднюю четверть вѣка, это дѣлалось все рѣзче и рѣзче, отъ возрастающаго вліянія ежедневной прессы. Когда театральные фельетоны писались разъ въ недѣлю, публика могла быть самостоятельнѣе въ своихъ вкусахъ и настроеніяхъ, а теперь на другой день всѣ на бульварѣ читаютъ отчеты въ нѣсколькихъ десяткахъ газетъ о пьесѣ, шедшей наканунѣ, что дѣлается и не въ одномъ Парижѣ, а во всей Европѣ и Америкѣ. Не знаю, могутъ ли газетныя рецензіи убить пьесу, если она на первомъ представленіи имѣла успѣхъ; но на рецензіяхъ слишкомъ отражается физіономія залы; азала въ эти «premières» всегда особенная, состоящая на двѣ трети изъ театраловъ обоего пола, предающихся своего рода «спорту», болѣе трбовательныхъ и часто болѣе рутинныхъ, чѣмъ обыкновенный составъ зрительной залы. И никакой опытный практикъ, никакой ловкій антрепренеръ, режиссеръ или знатокъ театральнаго искусства — не могутъ, судя по репетиціямъ, предсказывать навѣрно: провалится пьеса или дастъ сто-двѣсти представленій къ ряду. Обычай приглашать прессу на генеральныя репетиціи сталъ теперь практиковаться на парижскихъ сценахъ; но и онъ не даетъ никакой гарантіи успѣху. Если зала приняла пьесу довольно благосклонно, но холодновато, безъ прямыхъ враждебныхъ манифестацій, то все-таки же толки въ ложахъ, въ партерѣ и въ коридорахъ отразятся на большинствѣ рецензій и пьеса не будетъ имѣть продолжительной «карьеры». Но случается до сихъ поръ; что публика, съ первыхъ явленій перваго акта, придетъ въ самое опасное для автора и директора настроеніе: злобно-саркастическое. И не только въ такихъ театрахъ; гдѣ верхи почти исключительно занимаютъ увріеры и мелкіе лавочники, но въ самыхъ фешенебельныхъ театральныхъ залахъ — свѣтскій «tout.Paris» можетъ вести себя очень злобно и безпощадно: шумѣть. свистѣть въ ключи и — чего особенно страшатся директора и актеры — начать вышучивать и самую пьесу, и актеровъ безпрестанными перерывами, возгласами; смѣхомъ, остротами и неприличными словечками.

Мнѣ случилось въ 8о-хъ годахъ попасть не на первое, a на послѣднее (оно было счетомъ тридцатое) представленіе пьесы Зола, передѣланной имъ самимъ изъ его романа «La curee». Пьеса шла на такомъ свѣтскомъ театрѣ, какъ «Водевиль». Публикѣ она не понравилась съ перваго же раза и критики отнеслись къ ней довольно сурово, хотя и безъ бранныхъ выходокъ. Дирекція продолжала давать ее съ плоховатыми сборами, но все-таки же пьеса продержалась цѣлый мѣсяцъ. И вотъ на послѣднее представленіе всѣ, кому она не нравилась, кто находилъ ее цинической по нѣкоторымъ сценамъ — собрались нарочно похоронить пьесу и въ теченіе всего представленія, безъ перерыва, и въ креслахъ, и въ балконѣ, и въ ложахъ, и въ галлереяхъ происходило злобно-школьническое высмѣиваніе каждой сцены, чуть не каждой: фразы. И надо было удивляться, въ этихъ случаяхъ, выдержкѣ парижскихъ актеровъ и актрисъ, которые могуть, подъ градомъ этихъ выходокъ, довести пьесу до конца, чему я былъ опять таки свидѣтелемъ.

А разъ пьеса дѣйствительно понравилась (хотя бы она была въ сущности очень ординарна и избита) и на другой день пресса подчеркнула этотъ успѣхъ, весь Парижъ, а за нимъ провинція и пріѣзжіе иностранцы, будутъ, какъ «панургово стадо», ходить смотрѣть на эту новинку три, четыре, пять мѣсяцевъ, иногда годъ и больше, какъ это было, напр., не только съ нѣкоторыми пьесами талантливыхъ и ловкихъ драматурговъ, какъ Сарду, но и съ какимъ-нибудь «Maitre de forges» Жоржа Оне — вещи, не имѣющей сколько-нибудь ценных литературныхъ достоинствъ. И тогда каждый вечеръ повторяется одно и то же: публика уже приходитъ расположенная къ пьесѣ и къ игрѣ актеровъ и ведетъ себя тихо и смирно, выражая свое удовольствіе, какъ я замѣтилъ, совсѣмъ не съ такой порывистостью и неумѣреннымъ гвалтомъ, какъ въ нашихъ театрахъ.

Все, что я говорилъ о театральномъ дѣлѣ въ Парижѣ, за цѣлыхъ тридцать лѣтъ, относилось къ болѣе серьезному сценическому искусству Но въ эту четверть вѣка еще сильнѣе развились легкія зрѣлища. Къ концѣ второй империи приманкой для пріѣзжихъ иностранцевъ и провинціаловъ дѣлались уже кафешантаны, и зимние, и лѣтніе. Шансонетка издавна царствовала въ Парижѣ и раздавалась съ подмостковъ цѣлыхъ два вѣка и более но второй империи кафешантаны обязаны выработкой своего типа. Популярность такихъ залъ или садовъ сразу поднялась отъ ихъ дещевизны. Мелкіе буржуа шли на приманку дарового входа. До конца имперіи и даже позднѣе, до половины 70-хъ годовъ, это были дѣйствительно дещевыя зрѣлища. За входъ вы ничего не платили и «консоммации» были чуть-чуть дороже того, что съ васъ брали въ кафе и пивныхъ. А теперь мѣста раздѣлены на нѣсколько категорій и вы платите за чашку кофе или за стаканъ пива до пяти франковъ. Въ зимнихъ кафе-шантанахъ и увеселительныхъ театрахъ, устроенныхъ на лондонскій образецъ, съ васъ берутъ входную плату, а если вы желаете имѣть получше мѣсто, то платите за него особенно.

Наполеонъ III освободилъ театры, какъ извѣстный видъ промышленности. Можно было играть всякій репертуаръ, гдѣ угодно. Но до конца второй имперіи кафе-шантаны должны были ограничиваться программой изъ вокальныхъ номеровъ, съ прибавкою разныхъ «exibitions», какими пробавляются цирки. Литературный и художественный уровень кафе-шантановъ и тогда былъ очень низменный, и каждаго изъ насъ поражало то, что въ городѣ, гдѣ постоянно живутъ и работаютъ сотни тысячъ увріеровъ — рабочій народъ все болѣе и болѣе привыкалъ къ пошлостямъ подобныхъ залъ. Одна только знаменитая Тереза выдѣлялась своимъ талантомъ и нѣкоторой задушевностью въ исполненіи жанровыхъ пѣсенокъ, и въ ней еще чувствовалось то, что французы называютъ «l’élément peuple». Ho «народъ», какъ тогда, такъ и теперь, попадая въ болѣе дешевыя увеселительныя залы, смакуетъ самое низменное шутовство и часто самую разнузданную порнографію. Прежде, по крайней мѣрѣ;, тотъ слой общества, который считалъ себя болѣе развитымъ и порядочнымъ — нѣсколько брезгливо относился къ продуктамъ кафе-шантаннго производства; а за послѣдние пятнадцать лѣтъ все перемѣшалось. Бульварная пресса, превратившая порнографію въ предметъ самой выгодной спекуляціи, дѣйствовала въ руку зрѣлищамъ и увеселеніямъ, гдѣ циническое озорство и литературное безвкусие соперничаютъ одно съ другимъ. И политика дѣлала кафе-шантаны своимъ подспорьемъ. Генералъ Буланже нашелъ въ знаменитомъ Paulus'е глашатая своей популярности и только одна Иветта Гильбер, до сихъ поръ еще не успѣвшая пріѣсться парижанамъ, внесла нѣсколько новый менѣе пошлый и плоский оттѣнокъ въ жанровую шансонетку. Ко времени появленія этой Терезы третьей республики развился и особый видъ зубоскальства и претенціозной эксцентричности на самыя скабрезныя темы, пашедииій себѣ выражение въ дорогомъ кафе-шантанѣ «Chat, noir», гдѣ дебютировали часто сами сочинители словъ и музыки, передъ избранной публикой: вивёровъ обоего пола, писателей туристовъ и кокотокъ высшаго и средняго полета. И въ этомъ ночномъ кабачкѣ, и въ мелкихъ театральныхъ залахъ исполнительницы шансонетокъ, съ литературными претензиями, предлагали новинки въ сентиментальномъ и порнографическомъ вкусе и до сихъ поръ находятъ себѣ критическихъ чичероне, въ видѣ «comférencies», которые комментируютъ то, что пропѣла или будетъ пѣть Иветта Гильберъ, или другая какая-нибудь шансонеточная «дива».

Въ послѣдніе двадцать лѣтъ нѣсколько театральныхъ залъ были преобразованы на англійскій ладъ, роскошно отдѣланы, съ размѣрами большихъ театровъ и съ разными приспособленіями для гулянья и разговоровъ, съ огромными программами, гдѣ вы находите: и пѣніе, и музыку, и акробатовъ, и цыганскіе оркестры, и живыя картины, и цѣлые балеты, и оперетки, и обозрѣнія, и зрѣлища, какихъ при второй имперіи, при Тьерѣ и Макъ-Магонѣ еще не разрѣшали, вродѣ, напр., изображенія того какъ одѣвается и раздѣвается парижанка. Дальше этого вида эротизма парижскіе подмостки еще не шли, но, вѣроятно, пойдуть, судя по одной пантомимѣ, какую я видѣлъ въ театрѣ «Олимпія», на темы первой брачной ночи. По музыкѣ еще кое-что попадается болѣе талантливое въ пантомимахъ и балетахъ, но литературность всѣхъ этихъ великолѣпно отдѣланныхъ театральныхъ залъ до сихъ поръ — самая жалкая, и что непріятно даже за французовъ, за всю націю, это — смѣхъ публики. Сочинители разныхъ pochades, сценъ и куплетовъ занимаются исключительно карикатурными пошлостями, гдѣ типы крестьянъ, увріеровъ, буржуа, военныхъ, франтовъ, кокотокъ, свѣтскихъ женщинъ страдаютъ повальнымъ идіотствомъ. А между тѣмъ какое-бы обширное поле представляли собіою всѣ эти кафе-шантанныя залы для умной шутки, для сатирическаго изображенія современной жизни, для поднятая художественныхъ вкусовъ и настроенiй той публики, которая рѣже ходитъ въ театры и довольствуется болѣе легкими увеселеніями. Въ одну изъ моихъ поѣздокъ въ Парижъ я былъ пораженъ низменностью комизма въ разныхъ пантомимахъ какія даются и въ лѣтнихъ циркахъ. И какія-нибудь безсмысленныя, безвкусныя мимическія пощады идутъ нѣсколько мѣсяцевъ сряду. Только въ лѣтнемъ Ипподромѣ (теперь закрытомъ) давали не безъ успѣха большія пантомимы съ хорошей музыкой начинающихъ композиторовъ, вродѣ напр., эпопеи Жанны. д’Аркъ. Даже и балетъ, играющій въ «Большой Оперѣ» менѣе замѣтную роль, чѣмъ у насъ, въ Италіи и въ Австріи, не можетъ добиться въ Париже болѣе художественнаго развитія на частныхъ сценахъ. Попытка перенести изъ Италіи балетныя зрѣлища, когда открытъ былъ «Эденъ-театръ» — въ концѣ-концовъ не удалась. Эта роскошная зала, стоившая столькихъ денегъ, кончила банкротствомъ и самое зданіе уже не существуетъ въ прежнемъ видѣ. И въ теперешнихъ кафе-шантанныхъ залахъ, начиная съ «Folies-bergères», одноактные балеты держатся привознымъ товаромъ изъ Италіи и берутъ больше выставкой полуобнаженнаго тѣла и новинками обстановки. Парижская публика, въ массѣ, мало цѣнитъ хореграфическое искусство, и въ большихъ фееріяхъ на театрѣ «Chateèet» и другихъ залъ дѣло сводится къ разнымъ эволюціямъ и группамъ большого, но неумѣлаго кордебалетнаго персонала и къ двумъ-тремъ номерамъ какой-нибудь, почти всегда итальянской, часто уже перезрѣлой, балерины.

Одно можно сказать къ чести парижской публики, ежедневно наполняющей — иногда биткомъ — залы увеселительныхъ заведеній; держитъ она себя прилично, вы никогда не чувствуете чего-то такого трактирно-кабацкаго, что частенько бываетъ у насъ, у нѣмцевъ и даже у англичанъ. Скандалы очень рѣдки, аплодисменты умѣренны, и нѣтъ такого галдѣнія и оранья, какое такъ непріятно поражаетъ иностранцевъ въ нашихъ, даже казенныхъ театрахъ, на оперныхъ и драматическихъ представленіяхъ. Чувство мѣры скажется всегда въ парижской толпѣ изъ кого бы она ни состояла. А съ каждымъ годомъ— какъ я уже замѣтилъ, залы увеселительныхъ театровъ, дѣлаясь дороже, посѣщаются болѣе «избранной» публикой, чѣмъ это было въ концѣ имперіи. Теперь вовсе не рѣдкость видѣть и въ креслахъ, и въ ложахъ цѣлыя семейства съ дѣвочками-подростками которыхъ папеньки и маменьки водятъ смотрѣть и слушать Богъ знаетъ что, подъ тѣмъ, вѣроятно, предлогамъ что они ничего не понимаютъ, а вы, по выраженію ихъ лицъ, блеску глазъ и краскѣ въ щекахъ видите, что они все прекраснѣйшимъ образомъ разумѣютъ. И вы можете сообразить, съ какой невинностью духа и тѣла каждая изъ такихъ отроковицъ пойдетъ со временемъ подъ вѣнецъ. А уже о мальчикахъ, о гимназистахъ, о такъ называемыхъ въ Парижѣ «potaches» — и говорить нечего: тутъ испорченность поголовная. Эта юная публика всего болѣе развращается на репертуарѣ кафе-шантановъ и этому растлевающему вліянію врядъ ли даже противодѣйствуютъ тѣ утренніе спектакли, по удешевленнымъ цѣнамъ, какіе даютъ по воскресеньямъ всѣ почти драматическіе театры Парижа. Съ ними и тутъ конкурируютъ увеселительныя мѣста, давая точно также утренніе спектакли по воскреснымъ и праздничнымъ днямъ, стало-быть привлекая и учащуюся молодежь.

Множество парижанъ, и пріѣзжихъ провинціаловъ, и иностранцевъ идутъ въ разные Эльдорадо, Scala, Альказаръ, Ambassadeurs, Олимпія, Casino de Paris и т. д., и т. д., особенно люди семейные, потому что эти театральныя залы все-таки же деше вле настоящихъ театровъ. Цѣны поднялись послѣ имперіи— на всей линии. Тогда кресло, взятое вечеромъ въ кассѣ, стоило во «Французскомъ театрѣ» всего пять франковъ, а теперь семь и восемь. И до сихъ поръ Парижъ не имѣетъ еще ни одного хорошаго драматическаго театра, доступнаго народной массе. И только потребностью въ вечернихъ зрѣлищахъ парижскаго буржуа объясняются огромные денежные сборы, какіе каждый мѣсяцъ театры и зрѣлища Парижа доставляютъ въ карманы антрепренеровъ.

Безъ зрѣлищъ не могутъ обойтись даже публичные балы. Двадцать пять лѣтъ тому назадъ самые популярные изъ этихъ увеселительныхъ мѣстъ держались безъ всякихъ придатковъ къ традиціонному канкану. На эту приманку и въ Мабиль, и къ Бюлье въ Латинскомъ кварталѣ, и въ другія мѣста шли и парижане, и иностранцы. А теперь первая половина вечера непремѣнно занята музыкальной программой: поются куплеты, даютъ мимическія сцены, выдѣлываютъ, въ меньшихъ размѣрахъ, все то, что публика находитъ и въ большихъ кафе-шантанныхъ залахъ. Но эта страсть къ зрѣлищамъ и превратила— какъ я сказалъ въ главѣ объ уличной жизни Парижа — прежние балы, о которыхъ старички любятъ вспоминать съ элегическими вздохами — въ упражненія наемныхъ танцоровъ и танцорокъ, на которыхъ глазѣетъ публика; да и въ ней на двѣ трети такихъ «habitués», которымъ все это пріѣлось до нельзя; а они являются сюда лля обрабатыванія своихъ печальныхъ дѣлишекъ.

Театральный міръ Лондона знакомъ русскимъ въ нѣсколько разъ менѣе, чѣмъ царство парижской драматургіи. Въ послѣдніе годы стали чаще появляться замѣтки и корреспонденціи о лондонскихъ театрахъ и даже кафе-шантанахъ; а въ концѣ 60-хъ годовъ, къ тому времени, когда я началъ знакомиться съ лондонскими сценами, въ литературно-сценическихъ кружкахъ Петербурга и Москвы объ этомъ очень мало знали.

Первое мое знакомство съ сценическимъ Лондономъ въ 1867 г. было еще очень краткое; но слѣдующій сезонъ я провелъ тамъ почти цѣликомъ и мнѣ хотѣлось, насколько возможно, проникнуть и въ закулисную сторону тамошняго театральнаго міра.

Изъ Парижа имѣлъ я рекомендательное письмо къ тому самому Фехтеру, создавшему первоначально въ Парижѣ лицо Армана Дюваль въ «Дамѣ съ камелиями», о которомъ я упоминалъ выше. Фехтеръ учился въ Парижской Консерваторіи и былъ товарищемъ съ покойнымъ Адольфомъ Дюпюи, когда-то любимцемъ петербургской публики. По пріѣздѣ своемъ въ Лондонъ, онъ долженъ былъ заново начать свою карьеру, какъ англійский актеръ, и хотя онъ былъ и английскаго происхожденія, но въ немъ и къ тому времени, когда я съ нимъ познакомился, каждый могъ легко распознать француза и по всей его внѣшней повадкѣ, и даже по акценту. Самъ онъ былъ глубоко убѣжденъ, что говорилъ, какъ истый лондонецъ. Выдвинулся онъ исполненіемъ роли Гамлета и вообще шекспировскими ролями, и такъ быстро овладѣлъ симпатиями публики, что сдѣлался антрепренеромъ театра «Lyceum», разбогатѣлъ, игралъ въ Америкѣ уже какъ лондонская знаменитость; но на этой высотѣ не удержался и въ сезонъ 1868 г. я нашелъ его гастролеромъ на театрѣ «Adelphi», въ пьесѣ передѣланной съ его участіемъ, изъ романа Диккенса: «Нѣтъ проезда». И его семейная жизнь покачнулась къ тому времени, жена и дочь уѣхали во Францію, и я нашелъ его одного, въ хорошенькомъ, красиво обставленномъ коттэджѣ. По своему тону, языку, манерамъ, привычкѣ курить маленькую трубочку, онъ оставался настоящимъ парижскимъ актеромъ, не болѣе, не менѣе тщеславнымъ, чѣмъ другіе «первые сюжеты», довольно пріятнымъ въ бесѣдѣ, гостепріимнымъ. Держалъ онъ себя, внѣ дома — какъ англійскій джентльменъ, ѣздилъ не иначе, какъ въ собственной каретѣ и сохранилъ въ тонѣ и въ манерѣ говорить неизбѣжную рисовку первыхъ сюжетовъ, имѣвшихъ большіе любовные успѣхи и на сценѣ, и внѣ ея. Теперь можно уже напомнить, что старушка Дежазе влюбилась въ него, когда онъ былъ еще очень молодымъ актеромъ и, кажется, онъ отвѣчалъ ей взаимностью, конечно, на очень короткій срокъ.

Черезъ него, главнымъ образомъ, знакомился я тогда съ лондонскимъ театральнымъ дѣломъ. Въ театрѣ «Adelphi», гдѣ обыкновенно играютъ драму, я нашелъ прекраснаго комика и пріятеля Фехтера, уже пожилого Бенджамина Уэбстера, о которомъ теперь лондонскіе рецензенты и любители театра говорятъ, какъ объ одной изъ крупнѣйшихъ сценическихъ силъ 60-хъ годовъ. И въ немъ, и въ другихъ актерахъ на бытовыя и космическія роли, я и тогда уже находилъ много сходства съ хорошей русской игрой, гораздо больше, чѣмъ, у французовъ; на томъ-же амплуа Суше Уэбстера, но съ своеобразнымъ юморомъ и съ умѣньемъ настраивать публику былъ актеръ Бёкстонъ. Засталъ я тогда и чету Мэтьюсовъ. Имя Мэтьюса приводится такъ же, какъ имя одного изъ самыхъ оригинальныхъ талантовъ, характерныхъ для англійской игры лѣтъ сорокъ тому назадъ. Его оцѣнила и французская критика, когда онъ пріѣзжалъ играть въ началѣ 6о-хъ годовъ въ Парижъ, гдѣ я впервые видѣлъ и актера Созерна, лондонскаго jeune premier и фага, прославившагося въ пьесѣ «Нашъ американский кузенъ». И въ Мэтьюсѣ, какъ и въ другихъ лучшихъ исполнителяхъ Лондона, особенно приятна была для насъ русскихъ — необычайная простота тона, впадающая иногда въ излишество реализма. Но, послѣ подвинченной декламаціи во французскихъ трагедіяхъ и драмахъ, въ прозѣ и стихахъ, такой реализмъ успо-

ИРВИНГЪ.

коивалъ васъ и давалъ чувство настоящей жизни. Тоже нашелъ я и у женщинъ. Наибольшей популярностью, даже и въ высшихъ слояхъ лондонскаго общества, пользовалась тогда Кэтъ Тёрри, исполнявшая при мнѣ главную роль въ комедіи Шекспира «Много шуму изъ ничего». Этой ролью она прощалась съ публикой, передъ выходомъ замужъ за какого-то лорда. Тогда она была крупнаго роста, уже не особенно первой молодости дѣвушка, чрезвычайно изящная въ своихъ пріемахъ и тонѣ, такъ что и англичане, говоря о ней, постоянно хвалили ея сходство съ настоящими лэди. Но трагедій Шекспира, ни въ тотъ сезонъ, ни въ послѣднюю мою поѣздку, я не имѣлъ случая видѣть, въ такомъ исполненіи и съ такой обстановкой, какъ это было, когда Фехтеръ создавалъ Гамлета, и впослѣдствіи, лѣтъ десять спустя, когда считающійся первымъ трагическимъ актеромъ Англіи — Эрвингъ — сдѣлалъ себѣ спеціальность изъ шекспировскихъ героевъ. Въ сезонъ 1868 г. Эрвингъ еще не былъ знаменитостью. Въ двухъ шекспировскихъ пьесахъ героическаго характера — въ «Гамлетѣ» и въ «Королѣ Джонѣ», видѣнныхъ мною на театрѣ «Викторія» (котораго теперь я уже не нашелъ въ прежнемъ видѣ) сколько я помню, не было ничего особенно выдающагося, ни по талантамъ главныхъ исполнителей, ни по художественной постановке. И тонъ декламаціи стиховъ еще довольно рѣзко отличался отъ простоты исполненія пьесъ въ прозѣ. Крикливость и пѣвучесть еще царствовали, хотя и нѣсколько въ другомъ родѣ, чѣмъ на тогдашнихъ парижскихъ сценахъ.

Я имѣлъ также рекомендацію съ континента къ театральныхъ дѣлъ мастеру, очень характерному для той эпохи. У пасъ имя его почти что неизвѣстно. Это былъ Дайонъ Бусико — ирландецъ французскаго происхожденія, по профессіи писатель, сдѣлавшійся актеромъ и антрепренеромъ своихъ пьесъ. Онъ составилъ себѣ очень большое состояніе и громкую извѣстность и въ Англіи, и въ Америкѣ, цѣлымъ рядомъ эффектныхъ драмъ, болѣе или менѣе передѣланныхъ съ французскаго. Когда я попалъ къ нему въ Лондонъ, онъ уже отдыхалъ отъ усиленной, чисто американской работы и смотрѣлъ гораздо больше писателемъ, чѣмъ актеромъ. И женился онъ на актрисѣ, которая создала цѣлый рядъ ролей въ его пьесахъ. Бусико былъ одинъ изъ тѣхъ поставщиковъ англійскихъ и американскихъ сценъ, четверть вѣка назадъ, которые стали добиваться огромныхъ денежныхъ успѣховъ, пуская въ ходъ систему, состоящую въ томъ, что они писали и монтировали свою пьесу, дѣлались сами антрепренерами, а иногда и исполнителями главной роли, собирали каждый разъ новую труппу, только для одной этой вещи, и объѣзжали съ ней Великобританію и Сѣверо-Американскіе Штаты, или же, одновременно, въ разныхъ крупныхъ городахъ Англіи и Америки, ставили ее сами, какъ антрепренеры. И тогда уже, т.-е. въ концѣ 6о-хъ годовъ, Дайона Бусико знали хорошо въ Парижѣ и Сарду — одипъ изъ первыхъ — восхищался его системой и мечталъ всегда не иначе эксплоатировать свои драмы и комедіи, какъ таюшъ англо-американскимъ способомъ.

Дайонъ Бусико представлялъ собою центральную фигуру тогдашняго лондонскаго театральнаго рынка. Оригинальной драматической литературы я не нашелъ въ концѣ 6о-хъ гг. Все, что мнѣ случилось видѣть въ теченіе цѣлаго почти сезона, съ мая до половины августа, на лучшихъ сценахъ Лондона, — или были передѣлки изъ романовъ и притомъ въ абсолютномъ меньшинствѣ, или же плагіаты съ французскаго и нѣмецкаго. И въ этихъ плагіатахъ иногда съ сохранением французскаго заглавія и даже именъ дѣйствующихъ лицъ, вы находили довольно часто безвкусную стряпню. Такая бѣдность самостоятельной производительности поражала всякаго иностранца, знакомаго съ другими областями англійскаго изящнаго творчества, поражала въ особенности въ странѣ, давшей человѣчеству Шекспира, имѣвшей еще въ ХѴІІІ-омъ столѣтіи оригинальный театръ комедіи. И так шло до самаго послѣдняго времени. Это было тѣмъ болѣе досадно, что по тону игры, въ изображении современной жизни, и по разнымъ подробностямъ постановки — лучшіе лондонскіе театры достойны были совсѣмъ не такой сценической литературы. Но вы чувствовали при этомъ, что въ Лондонѣ театральное дѣло— уже прямой продуктъ частной конкуренціи. Ни правительство, ни даже общество, въ его самыхъ развитыхъ слояхъ, не заботилось о томъ, чтобы страна имѣла образцовую національную сцену, какъ «Французскіи Театръ», или консерваторію. Ни одинъ драматический театръ не получалъ субсидіи; не слышно было также и о какихъ-либо поощреніямъ, о какихъ-нибудь преміяхъ и конкурсахъ для поднятія уровня литературнаго творчества.

Прошло двадцать семь лѣтъ и въ сезонъ 1895 г- я нашелъ въ Лондонѣ еще болѣе обширный театральный рынокъ. Число театровъ увеличилось, но опять-таки и до сихъ поръ нѣтъ чего-либо похожаго на «Comédie Frangaise», и театральное дѣло еще болѣе — отрасль индустріи, чѣмъ въ Парижѣ, или въ Вѣнѣ, Берлинѣ, Петербургѣ и Москвѣ.

Но вы не можете не признать, что на берегахъ Темзы театральная жизнь, и въ общемъ, и въ частностяхъ интенсивнѣе, чѣмъ на берегахъ Сены. Тутъ больше тратится денегъ, предпріимчивости, техническихъ усовершенствованій, — значительнѣе и число театровъ, интересныхъ для иностранца любящаго сценическое искусство. И все это растетъ и развивается, благодаря чисто личной иниціативѣ и конкуренціи…

По литературному творчеству конечно театральный Парижъ до сихъ поръ стоить выше Лондона, хотя далеко не каждый парижскій сезонъ выдвигаетъ какой-нибудь новый талантъ или даже новое удачное произведеніе уже патентованныхъ извѣстностей. Въ послѣдніе два-три пріѣзда я не находилъ въ Парижѣ больше одной-двухъ сколько-нибудь замѣчательныхъ, литературно-написанныхъ пьесъ, а весной 1895 г. и почти ни одного произведенія, интереснаго хотя бы по бытовой, житейской правдѣ и новизнѣ. И въ смыслѣ репертуара, Лондонъ ушелъ теперь впередъ. Есть уже нѣсколько именъ драматурговъ, которые не пробавляются передѣлками французскихъ и нѣмецкихъ пьесъ, въ томъ числѣ и Оскара Уайльда — автора двухъ вещей имѣвшихъ больший успѣхъ, какъ разъ передъ скандальнымъ процессомъ ихъ автора. Но къ моему пріѣзду и та и другая пьесы были сняты съ репертуара. Публика нашихъ газетъ въ послѣднее время узнавала по корреспонденциямъ изъ Лондона, про нѣкоторыя новинки лондонскихъ театровъ, отзывающаяся уже прямо гораздо большей литературностью, чѣмъ то, что было двадцать пять лѣтъ тому назадъ. Между прочимъ, Петербургъ заинтересовался, по одной газетной корреспонденціи, пьесой, шедшей уже болѣе ста разъ, въ то время, когда я пріѣхалъ въ Лондонъ, въ маѣ прошлаго года. Она называется «Знаменитая мистриссъ Эбсмитъ» — «Шалая Агнеса» — какъ ее назвалъ отъ себя русскій корреспондентъ. Эта пьеса шла, а можетъ быть и до сихъ поръ идетъ на «Гаррикъ-Театрѣ», гдѣ первый актеръ и директоръ, Деанъ Гэръ — замѣчательный артистъ по художественной правдѣ и простотѣ игры. Въ ней главную женскую роль создала г-жа Патрикъ Кэмбель, занимавшая на англійскихъ сценахъ первое амплуа въ современной драмѣ и высокой комедіи. Роль шалой Агнесы она передала недавно еще совсѣмъ неизвѣстной актрисѣ изъ любительницъ, миссъ Незерсоль. И вся пьеса, и роль, и игра— все это нашелъ я очень знаменательнымъ для того Лондона, гдѣ прежде публика довольствовалась гораздо болѣе ординарной литературной пищей и болѣе ординарнымъ тономъ игры.

Теперь въ пьесахъ лучшихъ лондонскихъ театровъ изображаются нравы образованнаго класса, вплоть до высшихъ сферъ, съ такой смѣлостью, о какой трудно было и мечтать въ 60-хъ годахъ. При полной свободѣ прессы и книжной литературы, одна сценическая литература находилась подъ строгимъ надзоромъ. Я прекрасно помню, что къ половинѣ 60-хъ годовъ и во французской и въ англійской прессѣ появлялись протесты и обличенія лондонскихъ порядковъ: даже такая пьеса, какъ «Дама съ камеліями» Дюма-сына — долго не была разрѣшаема въ Лондонѣ, и на французскомъ языкѣ. Это теперь— «tempi passati». Co сцены раздаются весьма смѣлыя тирады и публика нисколько не скандализована воспроизведением реальной правды и горячими протестами противъ разныхъ устоевъ англійскаго общественнаго быта. Ничего не было бы удивительнаго слышать подобные протесты въ какихъ-нибудь народныхъ театрахъ (вродѣ огромнаго театра «Британія», помѣщавшагося на правомъ берегу Темзы), но въ самомъ центрѣ фешенебельной жизни, въ театрѣ «Крайтиріонъ», куда собирается исключительно свѣтская публика, мнѣ привелось видѣть пьесу: «Министръ внутреннихъ дѣлъ» — «Home-secretary», гдѣ герой — заговорщикъ-анархистъ, въ котораго влюбляется жена министра, и на великосвѣтскомъ раутѣ этотъ молодой человѣкъ произноситъ совершенно разрывныя тирады.

Но рядомъ съ такими оригинальными и гораздо болѣе литературными попытками, я нашелъ и въ послѣднюю мою поѣздку, уровень веселыхъ пьесъ изъ лондонской жизни довольно низменнымъ. Въ такого рода продуктахъ сейчасъ выступаетъ большая грубость англичанъ съ прибавкою того эротизма, которымъ пахнуло на Лондонъ черезъ Каналъ, изъ Парижа. Въ каждомъ почти фарсѣ поются гривуазные куплеты и происходитъ безпрестанный плясъ, представляющій собою довольно таки безобразную смѣсь парижскаго канкана съ національной порнографической хореографіей. Есть, напр., обычай, обязательный для всѣхъ субретокъ, исполняющихъ водевильныя роли— послѣ того, какъ она пропоетъ куплетъ, непремѣнно начать плясъ, въ одиночку, совершенно въ такомъ родѣ, какъ дѣлаютъ это англійскія пѣвуньи въ кафе-шантанахъ.

Актера Эрвинга (которому только что передъ тѣмъ былъ пожалованъ титулъ сэра) я нашелъ все въ томъ же театрѣ «Lyceum», гдѣ онъ создалъ свои лучшія шекспировскія роли. Но на этотъ разъ шла романтическая драма въ стихахъ изъ жизни короля Артура и его рыцарей, на тему супружеской невѣрности королевы Джиневры и рыцаря Парсиваля. Тогда Эрвингъ уже застылъ въ извѣстныхъ формахъ исполненія. Онъ примыкалъ скорѣе къ нѣмецкой школѣ. Я думаю, что у него никогда не было большого темперамента. Онъ выработалъ себѣ дикцію, не безъ благородства и пріятности но суховатую и декламаторскую. Его никакъ нельзя поставить вровень съ такимъ артистомъ, какъ Сальвини и въ немъ нѣтъ даже блеска и виртуозности, какими мы восхищались вь лучшіе годы Эрнесто Росси. Въ этотъ разъ онъ мнѣ показался похожимъ на пастора, одѣтаго легендарнымъ королемъ, и притомъ пастора уже старика. Это происходило и отъ его длинной худой: фигуры и такого же худого, почти испитого лица и глухого голоса, въ которомъ мнѣ не удалось подслушать ни одного молодого звука. Его постоянная партнерка и подруга Эленъ Терри (меньшая сестра той Кэтъ Терри, которая сошла со сцены въ 1867 г.) хотя по лѣтамъ уже пожилая женщина, (такъ какъ ей было около пятидесяти), но со сцены еще очень пріятнаго вида: крупная, роскошныхъ формъ, съ задушевнымъ голосомъ и прекрасной манерой произносить стихъ. Я знаю друзей театральнаго искусства, которые предпочтутъ актрису, какъ Эленъ Терри, Сарѣ Бернаръ, хотя она и не обладаетъ такой же виртуозностью. Въ ней, какъ и во многихъ англійскихъ женщинахъ на сценѣ, намъ русскимъ слышится что-то близкое, происходящее отъ большей задушевности тона и той внутренней некрикливой и теплой страстности, въ которой сказываются лучшія стороны британской души.

На театрѣ «Lyceum» и почти вездѣ, куда я попадалъ въ послѣдній разъ, я видѣлъ какіе успѣхи сдѣлалъ Лондонъ по художественной постановкѣ пьесъ. По этой части, онъ положительно двинулся дальше Парижа и только мейнингенцы, на своихъ лучшихъ представленіяхъ, могли-бы конкурировать съ тѣмъ, что вы находите въ Лондонѣ. Декораціи, аксессауры, освѣщеніе, всевозможныя детали реальной жизни — все это дышетъ, даетъ вамъ почти полную иллюзію. Особенной законченностью отличались двѣ декоративныхъ обстановки, видѣнныхъ мною, первая: лѣсъ въ маѣ мѣсяцѣ, куда жена короля Артура приходитъ съ своими приближенными рвать цвѣты боярышника и вить вѣнки; а вторая: салонъ съ балкономъ, въ запущенномъ венеціанскомъ палаццо, съ видомъ на Canal grande. Такое художественное воспроизведение комнаты я считалъ послюнимъ словомъ обстановочнаго дѣла.

Въ декораціи и обстановкѣ были воспроизведены всѣ реальныя подробности стараго барскаго палаццо: отдѣлки стѣкъ и потолка, мебель, objets d’art и на первомъ планѣ венецианская стуфа, мраморная низкая печка съ барельефными украшениями.

Въ современной драмѣ и комедіи англійская простота остается въ полной силѣ. Разумѣется, парижанин, привыкшій къ манерѣ и дикціи лучшихъ актеровъ, въ правѣ будетъ находить, что у англійскихъ исполнителей совсѣмъ нѣтъ никакой дикціи, что они болтают, а не говорятъ; но это будетъ чисто французскій взглядъ. He отрицаю того, что для нашего уха манера говорить англійскихъ актеровъ, особенно въ пьесахъ изъ современной жизни, черезчуръ уже реальна. И во всемъ томъ что французы иазываютъ «mise en scene», т. о. въ веденіи дѣйствія, въ движеніяхъ, посадкахъ, перемѣнахъ мѣста — вы сейчасъ увидите огромную разницу съ тѣмъ, что до сихъ поръ еще обязательно напр., во «Французскомъ Театрѣ». И въ поминѣ нѣтъ, на лондонскихъ сценахъ, этого торчанія на переднемъ планѣ, у суфлерской будки, которой давнымъ давно не существуетъ въ англійскихъ театрахъ. Суфлеръ, на случай необходимости, слѣдитъ за текстомъ гдѣ-нибудь, изъ-за боковой кулисы. и кое-когда подаетъ предречiе въ незамѣтное отверстіе.

Для меня, такъ долго изучавшаго театральное дѣло, и въ особенности преподаваніе сценическаго искусства, не совсѣмъ легко было согласиться съ тѣмъ, что уровень сценической игры на лучшихъ и даже второстепенныхъ лондонскихъ сценахъ (а также и въ провинціи, куда я попадалъ) никакъ не ниже средняго уровня во Франціи, Германіи и у насъ, въ Россіи. А между тѣмъ въ Лондонѣ нѣтъ такого учрежденія, какъ парижская консерваторія или наши казенныя театральныя школы. Я лично обращался, по этому вопросу, къ моему знакомому, извѣстному актеру, мистеру Виндамъ, содержателю и директору театра «Крайтиріенъ», и онъ завѣрилъ меня, что до сихъ поръ англійскіе актеры и актрисы, или совсѣмъ самоучки, или проходятъ выучку подъ руководствомъ режиссеровъ, директоровъ и главныхъ актеровъ. Въ Лондонѣ не было тогда сколько-нибудь извѣстныхъ профессоровъ декламаціи, или частныхъ школъ, имѣющихъ солидную репутацію. И, несмотря на это, театральное дѣло повторяю я — стояло no игрѣ, не ниже, тѣмъ гдѣ-либо, a пo художественной постановкѣ—выше, чѣмъ даже въ Парижѣ. Это стремленіе къ богатству отдѣлки, изяществу обстановки сказывается не только на сценѣ, но и въ томъ, какъ декорированы театральныя залы. Въ любомъ хорошемъ лондонскомъ театрѣ (гдѣ, однако, нѣтъ огромныхъ фойе и монументальныхъ лѣстницъ) вы начиная съ коридоровъ, чувствуете себя совершенно иначе, чѣмъ на континентѣ. Только въ послѣдніе годы въ Германіи стали такъ обставлять внутренность театровъ. Вы точно попадаете въ салоны и даже въ коридорахъ находите отдѣлку, настраивающую васъ не такъ, какъ въ большинствѣ континентальныхъ театровъ, не исключая и нашихъ казенныхъ.

Тоже находите вы и въ лондонскихъ зрительныхъ залахъ легкихъ увеселеній. Такихъ заведеній какъ Альгамбра на Лейстеръ-скверѣ, или его соперникъ черезъ улицу «Empire», или громаднѣйшій «Олимпикъ» вы нигдѣ не найдете на континентѣ. Уровень того, что поется въ куплетахъ, въ концертныхъ отдѣленіяхъ такихъ мѣстъ, не выше, чѣмъ въ Парижѣ, Берлинѣ и Вѣнѣ, можетъ бытъ, даже грубѣе, чо балеты, всякаго рода «exhibitions», колоссальныя пантомимы съ персоналомъ статистовъ, доходящимъ до тысячи человѣкъ и болѣе — все это богаче, красивѣе и оригинальнѣе. И даже легкіе нравы, ютящіеся въ тѣхъ проходахъ и коридорахъ, гдѣ во время спектаклей пьютъ и курятъ, не имѣютъ того вызывающаго и пошлаго оттѣнка, какъ въ соотвѣтственныхъ мѣстахъ Парижа, несмотря на то, что мужчины больше пьютъ и при случаѣ способны даже на буйство, весьма рѣдко происходящее въ Парижѣ.

Лондонъ, въ лѣтніе сезоны, какъ для музыки, такъ и для всякаго рода зрѣлищѣ, есть огромнѣйшая ярмарка, куда стекается все, что только, и на континентѣ, есть выдающагося и жаждущаго всесѣтной репутаціи и золота. Довольно того факта, что въ мою послѣднюю поѣздку, въ двухъ большихъ театрахъ Лондона (въ томъ числѣ въ Друри-Лэнѣ) двѣ звезды континентальнаго искусства — Сара Бернаръ и Дузе — играли въ одно и то же время; мало того, бывали дни, когда и та и другая исполняли, одна по-французски, другая по-итальянски — одну и ту же роль Маргариты Готье въ «Дамѣ съ камеліями». Сару Бернаръ я не пошелъ смотрѣть; а Дузе видѣлъ въ роли, въ которой ни въ Петербургѣ, ни въ Москвѣ, мнѣ не удавалось почему-то видѣть ее — въ чисто-комической роли— «Locandiera» Гольдони. Дузе съ своей труппой играла въ Друри-Лэнѣ, бывшей еще недавно залѣ итальянской оперы. Публика была почти сплошь англійская, на двѣ трети плохо понимающая, или совсѣмъ не понимающая итальянскаго текста, публика свѣтская, по бальному одѣтая, очень внимательная и платящая свои фунты стерлинговъ чрезвычайно охотно. Но въ Лондонѣ, какъ и въ Парижѣ, даже знаменитостей не балуютъ такими криками и вызовами, какъ у насъ. успѣхъ сказывается и въ сборахъ, и въ настроеніи публики, и въ сочувственномъ тонѣ рецензій, которыя въ Лондонѣ влияютъ такъ же на сборы, какъ и вездѣ но пишутся дѣльно, безъ той примѣси кумовства и сладковатаго тона, который такъ же непріятенъ въ парижскихъ рецензентахъ, какъ и непріятна ихъ враждебная болтовня, разъ они не церемонятся съ авторомъ, что, однако, случается рѣже, чѣмъ у насъ.

Въ Лондонѣ, какъ и въ Парижѣ, для народа, въ тѣсномъ смыслѣ слова, нѣтъ хорошихъ театровъ; и тамъ онъ обреченъ на зрѣлища низменнаго характера. Все же, что сколько-нибудь повыше въ литературномъ и сценическомъ смыслѣ, доступно только для людей богатыхъ и достаточныхъ. Цѣны мѣстъ, за четверть вѣка, поднялись въ Лондонѣ не меньше, чѣмъ въ Парижѣ. Еще въ 1867 п. кресло въ какомъ-нибудь недурномъ драматическомъ театрѣ стоило пять-шесть шиллинговъ, а теперь всѣ театры имѣютъ одну и ту же. очень высокую цѣну, въ какомъ угодно ряду, хотя бы послѣднемъ — полгинеи, т. е. на русскія деньги пять рублей. Вы еще сильнѣе чувствуете, что въ Англіи бѣдному человѣку нечего расчитывать на дещевыя художественныя наслажденія. Зато все, что театральная антреприза даетъ зрителямъ — въ любомъ порядочномъ театрѣ — стоитъ своихъ денегъ, если не по репертуару, то по всему остальному.

Политика, внѣшняя и внутренняя, увела Францію очень далеко, въ эти тридцать лѣтъ. Ни одна европейская страна не пережила столько въ такой, сравнительно короткій, срокъ. Очень вѣроятно, что другое государство не оправилось бы такъ скоро отъ потрясеній и передрягъ. Какъ ни придирайся къ Франціи, все-таки же ея теперешнее положеніе, какъ континентальной державы — ночетное и очень значительное.

Но разве можно на этомъ успокоиться? Непрочность внутренняго общественнаго строя Франціи показываетъ прежде всего, давнишній разладъ, который, съ каждымъ пятилетием, все болѣе и болѣе разъѣдаетъ націю.

Я уже говорилъ, какъ въ концѣ Имперіи все сводилось къ вопросу: долго ли будетъ господствовать режимъ, ненавист ный всѣмъ тѣмъ, кто не хотѣлъ продавать себя бонапартизму? Но, съ тѣхъ поръ, республиканская свобода ничего не уврачевала и не примирила. И революція 18-го марта 1871 г. была первымъ актомъ той кровавой драмы, какая можетъ разыграться въ двадцатомъ столѣтіи.

Не даромъ сами французы прозвали свой теперешній государственно-общественный строй «Афинской республикой», беря это прозвище въ отрицательном смыслѣ. Да и оно не отвѣчаетъ настоящей правдѣ. Въ лучшую эпоху исторіи Афинъ, тамошнее «народоправство» гораздо болѣе отвѣчало идеѣ настоящаго демократическаго государства. А въ теперешней Франціи политическія учрежденія, правда, гарантируютъ свободу и равенство, но нравы остаются прежніе, во всѣхъ классахъ, за исключеніемъ нѣкоторой доли рабочаго пролетаріата.

До сихъ поръ, въ ходу выраженіе: «les classes dirigeantes»— «руководящіе классы». Но за цѣлые сорокъ лѣтъ (съ тѣхъ пор, какъ существуетъ третья республика) чѣмъ пристальнѣе вы всматривались въ общественный складъ Франции, нашедииій въ жизни Парижа самое яркое выражение, тѣмъ труднѣе дѣлалось отвѣтить на вопросъ: какой классъ слѣдуетъ считать высшим? Прежнія сословія не существуютъ. Дворянство превратилось въ извѣстный слой свѣтскаго общества со своими фамильными традиціями. Его нельзя считать «руководящимъ» классомъ въ государственномъ и общественномъ смыслѣ; зато оно гораздо болѣе въ модѣ теперь, при республикѣ, чѣмъ было даже при второй имперіи. Всѣ лѣзутъ въ знать, поддѣлываютъ свои имена и титулы. Парижъ кишитъ свѣтскимъ людомъ съ частичками де; и при имперіи не было такого повальнаго тщеславія и «снобизма», какъ въ послѣдніе десять лѣтъ. Пресса, считающая себя республиканской, только и занимается, что хроникой свѣтской жизни того общества, которое кичится своимъ настоящимъ или поддѣльнымъ дворянствомъ. И все-таки этотъ классъ не имѣетъ никакой политической силы. Онъ самъ давно уже служитъ главному богу — златому тельцу, и все, что называется «tout Paris», весь огромный классъ сытыхъ и пресыщенныхъ парижанъ — не что иное, какъ денежная олигархія или плутократія. Эта плутократія и даетъ всему цвѣтъ и вкусъ; на него работаетъ армія увріеровъ, онъ поддерживаетъ притягательное обаяніе Парижа на иностранцевъ, онъ пускаетъ въ ходъ всѣ дутыя предпріятія, играетъ на биржѣ, на скачкахъ, въ клубахъ, тратитъ десятки и сотни милліоновъ на туалеты, на лошадей и женщинъ, предается, изо дня въ день, несмолкаемому карнавалу круглый годъ, и, въ особенности, съ новаго года до іюльскихъ жаровъ. Камертонъ даютъ этой плутократіи разжившіеся буржуа разныхъ ступеней и калибровъ.

И классъ этотъ растяжимъ до безконечности. Въ него можетъ попасть всякій «parvenu» разными каналами: спекуляцией крупнымъ плутовствомъ, болѣе серьезнымъ дѣлячествомъ, карьерой чиновника, адвоката, журналиста, политикана… Принципъ равенства позволяетъ каждому гарсону, если онъ талантливъ и энергиченъ, при нѣкоторой грамотности, проникнуть въ Палату депутатовъ, а слѣдовательно имѣть шансы быть выбраннымъ и въ главы государства.

Но это демократическое равенство не служитъ вовсе тому, чтобы въ руководящіе классы вливать другія, болѣе здоровыя струи, дѣлать ихъ дѣйствительно демократическими. Какъ только кто-нибудь добьется хозяйскаго места, изъ голодного поступитъ въ разрядъ сытыхъ, онъ почти всегда становится настоящимъ «буржуемъ». И ни въ какомъ другомъ городѣ Франціи, болѣе чѣмъ въ Парижѣ, вы не находите этого торжества крупныхъ и мелкихъ хищническихъ инстинктовъ.

И тридцать лѣтъ назадъ, и теперь Парижъ, какъ истый центръ франціи, переполненъ крупной и мелкой буржуазіей, неспособной no доброй волѣ поступиться своими самыми закоренѣлыми свойствами. Весь Парижъ — огромный гостиный дворъ — при биржѣ — и двѣ трети населенія этой столицы— лавочники, крупные мелкіе спекуляторы, — агенты,—т. е. живутъ передаточными видами труда; сами ничего не производятъ, a только пользуются трудомъ рабочей массы. составляющей, однако, цѣлую треть населенія, около милліона человѣкъ.

Снаружи все, повидимому, очень удобно и даже красиво устроилось: одни продаютъ, другіе покупаютъ, одни спекулируютъ, другіе позволяютъ себя эксплуатировать, надъ всѣмъ этимъ громаднымъ караванъ-сараемъ дѣлечества царитъ одинъ верховный принципъ: нажива и жуирство… Скандалы вродѣ исторіи съ подкупами «панамистовъ» никого не должны были удивить, и всего менѣе самихъ парижанъ. Какъ могло быть иначе, даже и въ средѣ депутатовъ, коли въ этой демократической республикѣ нравы не имѣютъ въ себѣ и подобія спартанскихъ добродѣтелей. Французъ скорѣе трудолюбивъ и, въ работѣ своей, талантливъ; но онъ не идетъ почти никогда дальше желанія: какъ можно больше поживиться и пораньше забастовать, чтобы жить на ренту. Это было всегда, и очень долго будетъ еще такъ. Онъ можетъ выказать великодушіе и благородный порывъ, но почти всегда въ чисто политическихъ вопросахъ, по внѣшней ли, no внутренней ли политикѣ. И обезпеченный классъ, до сихъ поръ, очень туго податливъ въ соціальныхъ вопросахъ; да и какъ же можетъ быть иначе, коли буржуазія есть только разновидность крестьянской массы? Каждый французскій крестьянинъ, въ какой угодно мѣстности, имѣетъ тѣ же самые инстинкты и повадки: жаденъ, выше всего ставить деньгу, отличается самымъ закорузлымъ консерватизмомъ во всемъ томъ, что составляетъ его собственность. Правда, парижскій буржуа сталъ давно вольнодумствовать и, болѣе ста лѣтъ тому назадъ, произвелъ государственный переворотъ, расшаталъ старую Францію и захватилъ мѣсто привилегированныхъ классовъ старой монархіи. Въ Парижѣ онъ сдѣлался тароватымъ, иногда даже расточительнымъ и развилъ въ себѣ страсть къ политиканству, часто дѣйствовалъ въ ущербъ своимъ прямымъ матеріальнымъ интересамъ… но въ немъ всетаки же не выводились мужицкія свойства. И въ массѣ буржуазнаго класса, поглотившаго собою всю Францію, еще менѣе великодушныхъ идеаловъ, чѣмъ въ старо-дворянскихъ сферахъ.

Въ Парижѣ почти все населеніе состоитъ, въ сущности, изъ буржуа. Даже и въ огромномъ рабочемъ классѣ только очень немногіе рабочіе способны проводить въ жизнь свои реформаторскіе принципы. Все остальное — разновидности одного и того же коренного типа. И вы, живя въ Парижѣ, всего больше сталкиваетесь съ характерными представителями этого всепоглощающаго класса. Въ вашей памяти проходитъ длиннѣйшая вереница разныхъ лицъ, за цѣлыхъ тридцать лѣтъ, изъ всевозможныхъ профессій: хозяева и хозяйки отелей, магазинщики, лавочницы, извозчики, гарсоны, кабатчики, контористы, биржевики, актеры, чиновники, депутаты, люди безъ опредѣленной профессіи, молодые и старые рантье, наводняющіе собою уличную жизнь Парижа, учителя, профессора, журналисты… Перечислить всѣхъ невозможно.

Ихъ объединяетъ, прежде всего, то, что они парижане, или родившіеся въ этомъ городѣ, или успѣвшіе обжиться въ немъ и получить особаго рода отпечатокъ. На первыхъ порахъ, парижскій буржуа вамъ скорѣе пріятенъ: онъ кажется вамъ умнѣе, общительнѣе, вѣжливѣе и веселѣе, чѣмъ соотвѣтственный классъ въ другихъ столицахъ Европы. Если вы довольствуетесь такими сношеніями съ нимъ, гдѣ все сводится къ куплѣ-продажѣ—вамъ, какъ иностранцу, придется рѣже имѣть неприятныя столкновения; но присмотритесь поближе, и вы, на каждомъ шагу, будете убѣждаться, что все въ жизни этого парижскаго буржуа держится инстинктомъ наживы, и притомъ лежой. He создание настоящихъ цѣнностей — альфа и омега всего этого люда, а взиманіе возможно большихъ процентовъ съ своего капиталика. И станете вы еще пристальнѣе присматриваться къ жизни парижскаго буржуа — вы увидите, что она самая рутинная, сухая, часто жесткая, жизнь мелкихъ лавочниковъ, гдѣ и мужчины и женщины бьются изъ-за грошевой наживы, или же болѣе удачныхъ спекулаторовъ и промышленниковъ, которые способны раскошеливаться только изъ суетности и честолюбія.

Мы, иностранцы, подводя наши итоги, остаемся только наблюдателями, но въ самыхъ нѣдрахъ теперешняго французскаго общества, тѣмъ временемъ, дѣлалась все глубже и глубже пропасть между сытыми и менѣе сытыми и голодными. И тотъ «красный призракъ» (le spectre rouge), которымъ, въ концѣ второй имперіи, правительство умѣло запугивать страну, давно уже перешелъ изъ области преувеличенныхъ страховъ въ дѣйствительность.

Сдѣлалось это и въ большихъ городахъ, и въ тѣхъ мѣстностяхъ Франціи, гдѣ скученъ пролетаріатъ, въ районахъ крупныхъ фабричныхъ производствъ, и, въ особенности, въ каменноугольныхъ бассейнахъ.

Парижъ, и въ этомъ, играетъ роль головы и центральной нервной системы. Уже давно въ его интеллигенціи началась травля буржуа. Болѣе вѣка тому назадъ и мечтатели, и практики стали взывать къ необходимости перестроить общественный складъ, не довольствуясь одними политическими реформами. Идеи Сенъ Симона, Фурье, Кабе, Пьера Лсру, Луи-Блана не дали никакихъ реальныхъ результатовъ; но онѣ, среди тѣхъ же самыхъ буржуа, въ томъ слоѣ ихъ, гдѣ нашлось больше великодушныхъ побужденій и смѣлаго анализа — вербовали себѣ сторонниковъ. Почва была разрыхлена и подготовлена, а въ іюньскіе дни февральской республики впервые, все въ томъ же Парижѣ, произошла первая кровавая схватка между буржуа и пролетаріемъ, обманутымъ въ своихъ мечтаніяхъ и надеждахъ.

Теперь можно безошибочно сказать, что іюньскіе дни 1848 г. (стало быть, болѣе полстолѣтия тому назад) представляютъ собою грозное предостереженіе, которое пролетаріатъ, и для Франціи, и для всей остальной Европы, заявилъ классу сытыхъ хозяевъ, не желавшихъ по доброй волѣ помочь тому, чтобы республика стала не на бумагѣ, а на дѣлѣ «демократии ческой и соціальной».

Но тогда, все-таки же, представительство страны — искренно или нѣтъ — сознавало необходимость заняться участью парижскаго пролетаріата и, съ согласія этихъ представителей, была учреждена та комиссія, гдѣ Луи-Бланъ, самый видный и вліятельный изъ тогдашнихъ соціалистовъ, такъ неуспѣшно сталъ производить опыты съ «національными мастерскими».

Я уже упоминалъ, что въ 1868 г. познакомился съ Луи-Бланомъ, когда онъ былъ изгнанникомъ и жилъ въ Брайтонѣ, близъ Лондона, откуда писалъ свои живыя и содержательныя письма. Тогда Луи-Бланъ смотрѣлъ совсѣмъ не революціонеромъ: маленькаго роста, моложавый, непохожій на парламентскаго трибуна, онъ любилъ возвращаться къ моментамъ своей бывшей славы и съ особенной любовью вспоминалъ о своемъ покойномъ другѣ Кавеньякѣ—братѣ тогдашняго диктатора й если не ошибаюсь, отцѣ недавняго военнаго министра. Нѣсколько лѣтъ спустя, послѣ войны и коммуны, когда Луи-Бланъ, по возвращеніи изъ изгнанія, былъ выбранъ въ депутаты, я встречался съ нимъ въ Версалѣ. Онъ казался утомленнымъ, хотя все еще очень моложавымъ на видъ, и былъ, разумѣется, огорченъ тѣмъ поворотомъ къ испуганному консерва тизму, а стало быть и архибуржуазному складу, какой получила республика Тьера. Но и отъ Луи-Блана мнѣ не приводилось слышать такихъ презрительныхъ тирадъ противъ буржуа вообще, какия еще въ концѣ второй империи раздавались постоянно въ среде писательской. Еще между романтиками 1830 г. ненависть и презрѣние къ буржуа были самымъ яркимъ лозунгомъ всѣхъ, кто считалъ себя защитникомъ новыхъ идей въ искусствѣ и жизни. И тогдашніе, самые равнодушные къ, политикѣ, романтики, какъ напр., Теофиль Готье и его товарищи, только тѣмъ и тѣшились, что громили буржуа и, не будучи соціалистами, все больше и больше подкапывались подъ коренныя свойства буржуазіи. Тоже, и въ еще большей степени, нашелъ я и въ Латинскомъ кварталѣ, во второй половинѣ 6о-хъ годов Извѣстно, какъ Флоберъ и его друзья презирали все буржуазное, вѣрные и въ этомъ традиціи романтиковъ, поклонявшихся Виктору Гюго. И всѣ протестующіе, желающіе новизны имущіе правды въ литературѣ и искусствѣ предавались этой охотѣ за буржуа и буржуазными принципами, хотя въ частной жизни, всѣ эти громовые обличители не были нисколько ни демократами, ни соціалистами.

Самъ императоръ Наполеонъ III (какъ я уже отчасти говорилъ въ другой главѣ) не прочь былъ поиграть въ соціализмъ» И теперь многіе, непричастные къ бонапартизму, находятъ, во Франціи, что онъ дѣйствительно способенъ былъ великодушнѣе отнестись къ положенію рабочаго класса, чѣмъ иные радикальные депутаты — радикальные только во внутренней политикѣ, но не въ соціальномъ вопросѣ. И революціонеры, при второй имперіи, всего чаще довольствовались чисто-политическими программами. Но въ то же время, и соціальные протесты находили себѣ поборниковъ. Всѣ послѣдователи заговорщика Бланки, проводившаго жизнь свою въ тюрьмахъ, при всемъ ихъ якобинствѣ, тоже ненавидѣли буржуа; а парижскіе увріеры не поддавались на заигрыванія императорской власти, и въ ихъ средѣ пропаганда «Международной ассоциации рабочихъ» шла очень успѣшно.

Коммуна была вторымъ предостереженіемъ, брошеннымъ миромъ пролетаріевъ буржуазной республикѣ. Но развѣ самая идея парижской «общины» могла бы такъ охватить демократическую массу Парижа, еслибъ вражда двухъ классовъ не назрѣла такъ быстро между паденіемъ второй имперіи и концомъ войны? Тутъ пролетаріатъ подсчиталъ себя и выставилъ цѣлую армию. Но между вождями коммуны все-таки же преобладали люди, вышедшіе изъ буржуазіи, склонные гораздо больше к якобинству, къ демократическому деспотизму, чѣмъ къ признанію тѣхъ принциповъ, съ которыми теперь «четвертое сословие» вступило въ безпощадную, неумолкающую борьбу съ третьимъ.

И къ первой же половинѣ 70-хъ годовъ, когда третья республика оправилась и находилась въ рукахъ двойственнаго правительства, способнаго и на монархический «coup d’ètat»— руководящій классъ, который правитъ Франціей съ береговъ Сены, сталъ понимать: до какой степени обострилось внутреннее соціальное броженіе. И многіе самые передовые буржуа, послѣ коммуны, испугались дальнѣйшихъ взрывовъ, повторяй со скрежетомъ зубовнымъ, что наступаетъ царство — «дышащей ненавистью демократической толпы».:

Ненависть дѣйствительно существуетъ, и если не бояться смѣло высказывать свое мнѣніе, то въ этой ненависти большую долю надо отнести на чувство зависти, которое проникаетъ теперь всѣ слои французскаго общества. He одни рабочіе ненавидятъ своихъ хозяевъ; а всякій завидуетъ всѣмъ и каждому И нѣтъ такого принципа, дорогого для буржуазной массы; который бы могъ сдержать ея себялюбивые инстинкты. Игра во внутреннюю политику вызвала равнодушіе и пресыщеніе; Власть потеряла свое обаяніе. Палата дискредитована, и у буржуазіи нѣтъ никакого бога, кромѣ личной выгоды и удовлетворенія своихъ аппетитовъ.

Намъ, русскимъ, нельзя не провести параллели между руководящимъ классомъ Франціи и тѣмъ, что называется у насъ интеллигенціей. Для русской интеллигенціи, за послѣдніе сорокъ лѣтъ, народъ сдѣлался предметомъ постоянныхъ и самоотверженныхъ идей, стремлений, упованій и домогательствъ. У французскаго образованнаго класса, въ массѣ, нѣтъ подобнаго высшаго мотива. И французы злоупотребляютъ въ печати, въ прокламаціяхъ, въ рѣчахъ словомъ «peuple». Ho кого считать французскимъ народомъ? Въ нашемъ смыслѣ слѣдовало бы крестьянъ. У насъ демократическая, т. е. настоящая народная масса есть классъ сельскій, который до сихъ поръ доставляетъ, и весь почти рабочій классъ въ городахъ и въ фабричныхъ мѣстностяхъ. Четыре пятыхъ нашихъ фабричныхъ «пролетаріевъ» — выражаясь по западному — не что иное, какъ крестьяне, оправляющіеся на заработки. И славянофилы, и западники, и умѣренные либералы, и радикалы, и соціалисты въ России — болѣе или менѣе на родники, т. е. люди искренно преданные идеѣ служения народнымъ интересамъ. вдобавокъ, тѣ кто считаютъ себя народниками по преимуществу — стоятъ за коренные устои великорусской крестьянской жизни, за общину, за міръ, за разныя особенности крестьянскихъ нравовъ, преклоняясь передъ мног ими завѣтами мужицкой правды.

Ничего подобнаго нѣтъ во Франціи, не только въ среднеобразованномъ буржуазномъ классѣ, но и въ самой тонкой интеллигенціи. Возьмите вы отношеніе любого парижскаго писателя-романиста, стихотворца, драматурга, газетного публициста — къ крестьянству. Кто (какъ Эмиль Зола, а передъ нимъ Бальзакъ) безпощадно изображаетъ, въ своихъ романахъ, французскій крестьянскій людъ — находятъ себѣ давно отголоски въ городской интеллигенціи, и въ особенности среди парижанъ. И политическіе революціонеры, и соціалисты, и даже анархисты не могутъ сочувствовать крестьянству, т. е., по нашему, народу въ обширномъ и тѣсномъ смыслѣ слова. Для нихъ крестьянство — косная масса, пропитанная вѣковымъ себялюбіемъ, скопидомствомъ, полнѣйшимъ равнодушіемъ къ какимъ бы то ни было вопросамъ правды и справедливости. И въ этомъ всѣ они согласны между собою. Можетъ-быть, не вездѣ французское крестьянство отличается такими свойствами. Вь послѣдніе годы и въ нѣкоторыхъ французскихъ деревняхъ успѣшно дѣйствуютъ проповѣдники соціализма; но это все-таки же не мѣшаетъ тому, что отношенье французской и въ особенности парижской интеллигенции къ народу, т. е. къ семи миллионамъ французскихъ землепашцевъ отрицательное: или совсѣмъ равнодушное, или прядю презрительное и ненавистное.

И выходитъ, что во Франціи настоящей общенародной почвы у сторонниковъ соціальнаго равенства нѣтъ. Они представляютъ собою только домогательства городского рабочаго класса, уже не связаннаго съ крестьянствомъ общностью интересовь. Кличка «les ruraux», т. е. деревенщина, до сихъ поръ— характерныя лозунгъ, направленный противъ крестьянской массы, въ которой отстаиваніе частной собственности, защита имущественнаго неравенства — достигли еще большаго унорства и закоренѣлости, чѣмъ въ городской буржуазіи.

И выходитъ, что когда каждый изъ насъ, иностранцевъ употребляетъ слово народь «peuple», говоря о томъ, что дѣлается во Франціи — онъ долженъ, какъ и всякій французъ, разумѣть подъ этимъ только такъ называе^ше четвертое сословіе, т. e. рабочихъ, необезпеченныхъ въ своемъ трудѣ, массу, недобившуюся еще никакихъ гарантій, считающую себя обиженной во всемъ, предметомъ эксплоатаціи капиталистовъ.

Но на это скажутъ, что все-таки же не даромъ употребляютъ выраженіе «le peuple de Paris». Въ этой столицѣ всѣ перевороты сдѣланы или во имя народа, или посредствомъ его, т. е. съ помощью уличной народной массы, которая, въ послѣдній разъ, въ коммуну, выдерживала такую трагическую борьбу съ войсками версальскаго правительства. He можетъ быть, чтобы не сложился такой же, въ противоноложность типу рантье и лавочника, типъ парижскаго простолюдина.

Этотъ простолюдинъ, если он опять-таки не маленькій буржуа, т. е. живущій своимъ хозяйскимъ промысломъ, будетъ непремѣнно рабочій, батракъ и, смотря по профессіи, его бытовой складъ разнообразится до безконечности. Всѣ принадлежатъ къ этому якобы народу: и поденщики, и мелкіе кустари, и прислуга, и увріеры въ тѣсномъ смыслѣ, и приказчики, и театральные статисты, и тѣ оборванцы, которые носятъ па бульварахъ афиши, въ видѣ деревянныхъ досокъ, и пользуются кличкой «сандвичей».

Насколько я присматривался. въ теченіе болѣе тридцати лѣтъ, къ тому, что называютъ «Іе peuple de Paris», я думаю, что парижскими простолюдинами всего правильнѣе называть мелкихъ мастеров: и батраков, и кустарей. Но на больших фабрикахъ и желѣзныхъ дорогахъ, въ обществахъ. располагающихъ крупнымъ персоналомъ увріеровъ, пришлый элементъ всегда очень значителенъ. Въ нихъ не можетъ преобладать настоящий парижскій простолюдинъ.

У романистовъ и хроникеровъ, въ пьесахъ и разсказахъ за послѣднее полстолѣтіе, найдется матеріалъ для знакомства съ парижскимъ простонародьемъ; но вполнѣ художественныхъ изображеній, свободныхъ oт какой бы то ни было тенденции — не особенно много и во французской беллетристикѣ. Или это подрисованные и подслащенные увріеры, или же они изображены съ ультрареалистической окраской, съ желаніемъ показать какіе пороки разъѣдаютъ въ Парижѣ этотъ классъ, какъ напр., въ «Assommoir» Зола.

За тридцатилѣтій періодъ каждый иностранецъ, живя почасту и подолгу въ Парижѣ, можетъ составить себѣ представленіе о томъ — чѣмъ коренной парижскій простолюдинъ отличается отъ уроженца другихъ городовъ Франціи или заграничныхъ большихъ центровъ. Простонародная толпа въ Парижѣ до сихъ поръ еще пріятнѣе, чѣмъ гдѣ-либо для каждаго свѣжаго человѣка. Въ пей чувствуется значительная культурность и то, что выражаетъ французское слово «urbanite»; она великодушна, готова оказать услугу, способна на искренній порывъ… Случись что-нибудь на улицѣ—и парижскій простолюдинъ сейчасъ же бросится помогать. Вы чувствуете съ ней большую связь, чѣмъ гдѣ-либо, гораздо большую, чѣмъ съ французскими крестьянами. И попавъ въ толпу, вы не испытываете жуткаго настроенія. Вы знаете также, что парижскій трудовой народъ— и мужчины, и женщины — выносливы въ трудѣ, талантливы. Говоръ ихъ гораздо менѣе грубъ, чѣмъ гдѣ-либо. Эта толпа интересуется, въ жизни Парижа, всѣмъ тѣмъ, что интересуетъ и васъ. Женщины, въ особенности, привычны къ труду, умѣютъ одѣться за ничтожныя деньжонки, живы и веселы, часто остроумны.

Но всѣ эти симпатичныя свойства парижскаго трудового люда за послѣдніе годы стало подъѣдать все усиливающееся соціальное броженіе. И тѣ французы, которые способны безпристрастнѣе посмотрѣть на соціальный вопросъ во Францін будутъ вамъ доказывать, что положеніе увріеровъ въ Парижѣ не настолько ухудшилось, чтобы оправдать пропаганду нѣкоторыхъ агитаторовъ. Они вамъ скажутъ, что парижскій рабочій не хочетъ довольствоваться тѣмъ, что имѣлъ онъ десять-двадцать лѣтъ тому назадъ. Очень многіе увріеры получаютъ, въ разныхъ спеціальностяхъ, прекрасный заработокъ, сравнительно напр., съ нашими мастеровыми, вдвое и втрое больше, т. е. отъ пяти до десяти и двѣнадцати франковъ въ день. Но сколько бы они ни зарабатывали, дѣло теперь обострилось такъ, что поднятіе ихъ заработной платы и даже сокрашеніе числа часовъ работы не успокоитъ массы пролетаріевъ до тѣхъ поръ, пока ихъ вожаки въ разныхъ обществахъ и на сходкахъ, и представители въ Палатѣ, не добьются коренныхъ реформъ; а это равносильно всеобщей соціальной революдіи.

Можетъ-быть, дѣло и не дойдетъ до революціоннаго взрыва всей увріерской массы Парижа и Франціи; но буржуа уже чувствуютъ теперь, что имъ нельзя покоиться на лаврахъ. Соціальный вопросъ — въ воздухѣ. Палата до сихъ поръ боится вотировать какую-нибудь коренную реформу, потому что представительство, на двѣ трети, состоитъ изъ депутатовъ, выбранныхъ въ сельскихъ общинахъ Франціи; но городскіе избиратели уже посылаютъ въ Палату нѣсколько десятковъ депутатов-социалистов. Этого трудно было ожидать двадцать пять лѣтъ тому назадъ послѣ того, какъ кровавая катастрофа коммуны заставила всѣ руководящіе классы Франціи дрожать за свои животы.

Парижскій народъ, какъ бы на него ни смотрѣть и что бы подъ нимъ ни разумѣть, былъ ближе всего остального населенія Франціи къ центру власти, ко всѣмъ событіямъ и перемѣнамъ въ общественномъ мнѣніи. Каждый грамотный увріеръ покупаетъ теперь газету въ одно су и ежедневно вбираетъ въ себя всѣ тѣ разрывныя идеи, которыя должны, по увѣренію его вожаковъ, дать ему въ ближайшемъ будущемъ если не Эльдорадо, то другой, болѣе справедливый общественный строй.

И какъ же можетъ-быть иначе, если руководители буржуазной публики — публицисты и депутаты, и не причисляющіе себя къ крайнимъ соціалистамъ, все-таки безпощадно клеймятъ бездушіе и эксплуатацію руководящихъ классовъ?

Какъ разъ къ веснѣ 1895 г. весь Парижъ и высшей интеллигенціи, и увріеровъ, захаживающихъ въ cabinets do lecture— перечитывалъ книжку Клемансо «La melee socialc», составленную изъ передовыхъ статей, которыя онъ печаталъ въ газетѣ «Justice», какъ главный редакторъ. И даже такія безпощадныя обличенія не выгораживаютъ ихъ авторовъ передъ ихъ избирателями. Клемансо провалился на выборахъ, вѣроятно, потому, что избиратели не считали его своимъ человѣкомъ, заподозрили, его поведеніе, когда разразилось скандальное дѣло о подку пахъ. И такая вотъ книжка можетъ показать каждому ино странцу — на чемъ теперь обязаны выѣзжать всѣ, кто желаетъ привлечь на свою стороиу симпатии «четвертаго сословія».

Въ течение цѣлыхъ двадцати пяти лѣтъ шла пропаганда идей, расшатывающихъ теперешній соціальный складъ общества, и въ этом движеніи до сихъ поръ играютъ гораздо болѣе видную роль отдѣльные вожаки, а не масса хотя бы парижскихъ рабочихъ. Дѣло идётъ не о томъ, чтобы уничтожить или уменьшить нищету; а о томъ, чтобы перестроить все общественное зданіе. Въ Парижѣ никогда не было, да и до сихъ поръ нѣтъ такихъ рѣзкихъ и бросающихся въ глаза контрастовъ между сытыми и голодными, какъ, напр., въ Лондонѣ. Надо много походить по народным кварталамъ, чтобы встрѣтитъ такихъ оборванцевъ, какихъ вы можете видѣть по всему н, и въ особенности въ нѣкоторыхъ его пунктахъ. Голодающій пролетарій все-таки же въ Парижѣ исключеніе. Огромное большинство рабочаго населенія, достигшаго теперь цифры болѣе восьмисотъ тысячъ человѣкъ, кормится и, сравнительно съ другими странами, за исключеніемъ Англіи, добилось весьма порядочныхъ заработковъ. Тутъ гораздо больше дѣйствуютъ мозг, идейная работа, протесты, которые все больше и больше питаются разрушительными инстинктами и теоріями всякаго рода. Если посмотрѣть со стороны, то иначе и не могло быть къ концу вѣка въ республикѣ, гдѣ все держится за всенародное голосованіе — рабочая масса должна, рано или поздно, наложить свое veto иа все то, что ей кажется эксплуатации ея труда…

Но вотъ что и меня лично, и многихъ изъ иностранцевъ, знакомых съ Парижем, продолжало удивлять: какъ это въ такомъ городѣ, гдѣ скопился чуть не милліонъ пролетаріевъ— они до сихъ поръ такъ мало организованы? Еще внѣ Парижа, въ каменноугольныхъ мѣстностяхъ — рабочіе сплотились въ союзы, вродѣ англійскихъ «Trade Unions», но въ самомъ Парижѣ, т. е. въ пеклѣ соціальных протестовъ и революціонныхъ броженій вся эта почти милліонная масса не имѣ;ла такого денежного фонда, который позволили. бы ей начинать и поддерживать энергическую борьбу съ капиталомъ, съ ненавистнымъ ей буржуазнымъ порядкомъ вещей.

Припоминается мнѣ разговоръ, который я велъ не больше, какъ годом раньше сь тѣмъ самымъ старичкомъ Франсе, о которомъ я упоминалъ въ одной изъ предыдущихъ главъ — бывшимъ членомъ коммуны, исполнявшимъ обязанности ея министра финансовъ.

Мы, какъ разъ, говорили па эту тему. Мой собесѣдникъ достаточно знакомъ былъ съ рабочимъ вопросомъ, самъ вышелъ изъ простонародной среды и испыталъ па своемъ вѣку слишкомъ много, чтобы говорить зря и на вѣтеръ.

— Помилуйте, — удивлялся я, — чуть дѣло доѣдетъ до сбора, до матеріальной поддержки, до складчины, до организаціи какой-нибудь стачки, — и сейчасъ же оказывается, что у парижскихъ увріеровъ нѣтъ ничего похожаго на то, что мы видимъ въ Англіи и въ Германіи.

— Парижский рабочій, — отвѣчалъ мнѣ мой собесѣдникъ, — не выноситъ никакой дисциплины. Онъ не любитъ подчиняться чему бы то ни было, у него нѣтъ никакой привычки къ взаимной помощи и слишкомъ большая склонность къ разнымъ затратамъ, которыя щекочатъ его тщеславіе. Напр., у всякаго почти парижскаго увріера есть страстишка къ франтовству и къ отдѣлкѣ своихъ квартиръ. Кто только немножко оперится — ссйчасъ же заводятъ себѣ мебель, которую покупаетъ съ разсрочкой платежа на два, на три года. Онъ долженъ каждый мѣсяцъ выплачивать порядочныя деньги и затрудняется внести какихъ-нибудь три-четыре франка въ общую кассу.

Мнѣ кажется, что главпая причина тутъ — въ отсутствіи духа дисциплины, въ слишкомъ большой нервности и впечатлительности французской рабочей массы, в недостаткѣ выдержки и въ томъ также, что во всѣхъ классахъ, не исключая и рабочаго, укоренился взглядъ на управительство, при которомъ самопомощь никогда не будетъ хорошо развиваться. Каждый французъ ждётъ всего, или почти всего, отъ власти и способенъ фрондировать, мутить, кипятиться и расходовать себя на шумъ, на гамъ и безплодныя свалки. И такое вотъ политиканство въ рабочем классѣ все развивалось въ послѣднюю четверть вѣка. И въ то уже время парижскій пролетаріатъ представлялъ собою цѣлую мозаику различныхъ партій, кружковъ, сектъ. Рознь только все расширяется. Не успѣетъ одна какая-нибудь партія, руководимая извѣстнымъ соціальнымъ ученіемъ, окрѣпнуть и начать переходить отъ словъ къ дѣлу, какъ возникаютъ другіе толки и сейчасъ же начинается перепалка, раздаются взаимныя пререканія, угрозы, на сходкахъ выходятъ скандальныя сцены. А средствъ для борьбы все-таки не было и масса въ восемьсотъ тысячъ человѣкъ, представлявшая собою, все, чѣмъ держится Парижъ матеріальнаго, труда — не въ силахъ была выдержать никакой продолжительной борьбы съ своимъ исконнымъ врагомъ — капиталомъ.

Отъ времени до времени проносится какой-нибудь кличъ, приводящій всѣхъ буржуа въ большое безпокойство. Такимъ кличемъ было и празднованіе перваго мая съ забастовкой про летаріевъ всей Европы. Конечно, нигдѣ его больше не боялись, какъ въ Парижѣ. И на рабочихъ сходкахъ, три-четыре года раньше пророки, предсказывающіе близость соціальнаго Эльдорадо, подавали этому первому мая великий смыслъ и угрожающую силу. Гора родила мышь. По крайней мѣрѣ, раза два случалось мнѣ пріѣзжать въ Парижъ передъ этимъ страшнымъ днемъ перваго мая; въ томъ числѣ— и въ тотъ годъ, когда передъ тѣмъ только что произошелъ одинъ изъ динамитныхъ взрывовъ, гдѣ нѣсколько человѣкъ было убито или ранено въ кафе небольшого отеля, около одной желѣзнодорожной станціи. Многіе изъ моихъ читателей, вѣроятно, помнятъ подробности этихъ парижскихъ тревогъ. Но онѣ казались очень зловѣщими только издали. А въ тогдашнюю мою поѣздку, первое мая испытало полное фіаско. Кое-гдѣ слишкомъ осторожные лавочники запирали ставни оконъ; но въ общемъ Парижъ сохранялъ свою обычную физіономію болѣе тихаго воскреснаго дня. Врядъ ли и дальше будетъ иначе. Парижскій рабочій, все-таки же, поумнѣлъ и вожаки его видятъ, что такое символическое заявленіе всемірной солидарности пролетаріевъ было бы внушительно, еслибъ можно было разсчитывать на массовое движеніе. А его не является. Правительство не потерпитъ серьезныхъ уличныхъ манифестацій и передъ каждымъ первымъ мая готовится точно къ революціи. Если бы царствовало полное единодушіе въ рабочемъ населеніи Парижа, то развѣ оно допустило бы, чтобы правительство, въ 1894-томь году, закрыло такъ называемый Народный домъ, который былъ уступленъ синдикатомъ парижскихъ увріеровъ? Значит большинство не желало впутываться въ серьезную свалку съ властно. И это потому, что съ каждымъ годомъ пропаганда соціальныхъ идей дѣлаетъ рабочаго все равнодушнѣе и равнодушнѣе къ чисто политической борьбѣ.

Буржуа боится рабочаго движенія и все-таки же не желаетъ быть великодушнѣе и разстаться съ тѣмъ, что ему удалось захватить и пріобрѣсти всякими правдами и неправдами. По своему, онъ правъ. И теперь уже самыя крупныя схватки между капиталомъ и трудомъ происходятъ въ сферѣ предпріятій, безъ личнаго характера. He хозяинъ и его батраки стоятъ другъ противъ друга, а рабочіе и компанія, анонимное общество. И внѣ Парижа, и въ Парижѣ стачки вспыхиваютъ почти исключительно въ очень большихъ предпріятіяхъ, которыя ведутся обществами, а не отдѣльными хозяевами.

Для Парижа всего чувствительнѣе дѣлаются, въ послѣдніе годы, стачки извозчиковъ и прислуги омнибусовъ. И то, и другое мнѣ привелось видѣть. И каждый разъ дѣло кончалось соглашеніемъ. Стачка кучеровъ и кондукторовъ омнибусовъ и конокъ смутила парижанъ въ первый день, когда только одна треть каретъ могла выѣхать. Ожидали большихъ безпорядковъ На перекресткахъ бойкихъ улицъ цѣлые дни стояли конные «gardes républicaines» и на нижнихъ площадкахъ и имперіалахъ виднѣлись полицейскіе сержанты. На четвертый день движеніе омнибусовъ пришло уже въ норму; а черезъ недѣлю о стачкѣ не было уже и помину. Это опять показало все то же отсутствіе центральной организаціи въ парижской рабочей массѣ. Слишкомъ много находится желающихъ заработка, а денежныхъ фондовъ нѣть, чтобы продлить борьбу на цѣлый мѣсяцъ и больше. Нельзя сказать, чтобы парижскій буржуазный людъ тотъ, который ѣздитъ въ омнибусахъ и фіакрахъ— оставался равнодушенъ. Въ обѣихъ стачкахъ общественное мнѣніе сочувствовало забастовщикамъ и съ интересомъ слѣдило за подробностями переговоровъ и домогательствъ. И тутъ, какъ и въ болѣе серьёзныхъ схваткахъ между капиталомъ и трудомъ крупнѣйшихъ нромышленныхъ предприятий, выясняется всегда невозможность для аммнпнстрацін акціонернаго общества идти на уступки дальше извѣстнаго предѣла. Акціонеру давайте дивидендъ: если онъ упадетъ ниже простой ренты — предпріятіе рухнетъ. Стало быть, тутъ временныя соглашенія только заслоняютъ немного неизбежность дальнѣйшей, болѣе радикальной борьбы. Буржуа очень хорошо видитъ и чувствуетъ, что дѣло идетъ не о чемъ другомъ, какъ объ упраздненіи всего существующаго порядка вещей; но по доброй волѣ онъ не въ состоянии поддерживать никакую радикальную реформу. Даже и въ таких стачкахъ, какъ, напр., омнибусная, гдѣ онъ желалъ, чтобы кучера и кондукторы получали большее содержаніе— онъ все-таки не шелъ до самой сути, не хотѣлъ сознаться, въ массѣ, что такой порядокъ немыслимъ въ городѣ, какъ Парижъ, гдѣ существовала всею одна привилегированная компанія. Стачки могутъ повторяться каждый годъ, и каждый годъ Парижъ будетъ встревоженъ опасеніемъ, что всѣмъ небогатымъ людямъ придется ходить пѣшкомъ. И городское представительство, гдѣ всѣ почти гласпые — люди самыхъ передовыхъ политическихъ и соціальныхъ идей — не можетъ пойти на небольшую жертву: заплатить неустойку обществу и уничто жить привилегію, вызвать къ жизни болѣе свободную конкуренцію. Такая конкуренція, конечно, не позволитъ одному обществу такъ упорствовать въ вопросѣ заработной платы своихъ служащихъ.

Но буржуа продолжаетъ бояться. He выдумка и не игра воображенія то, что въ тѣ-же годы въ Парижѣ произошло нѣсколько динамитныхъ взрывовъ; не тайна и что президенть республики погибъ отъ руки фанатика. Эти покушения сразу освѣтили картину: не политическая агитація, а непримиримая вражда къ существующему порядку вещей — вотъ что обозначали эти смертоносные опыты. Виновники были казнены и теперь все какъ-будто стихло, но надолго ли? Гильотина прекратила жизнь нѣсколькихъ человѣкъ, но идеи, разъ забравшись въ мозгъ и найдя такую почву, какъ теперешнія соціальныя схватки происходящія во Франции — не умираютъ, онѣ слѣдуютъ своему роковому ходу.

Къ какимъ двумъ главнымъ движениямъ сводятся эти идеи? Къ социализму, въ разныхъ его оттѣнкахъ, и къ анархіи. Последнее слово принадлежитъ ей въ чемъ легко убѣдится всякій, кто захочетъ ознакомиться хоть немного съ тѣмъ, что говорилось, писалось и дѣлалось тогда въ Парижѣ. И судьбѣ угодно было, чтобы и соціализмъ въ его самой крайней формѣ, и анархизмъ— шли извнѣ. Нѣмецкій еврей Марксъ и русскій дворянинъ Михаилъ Бакунинъ — вотъ какія фигуры всплываютъ на фонѣ этой картины.

Теперь социализм сдѣлался уже, какъ французы выражаются, «vieux jeu». Въ какихъ-нибудь десять пятнадцать лѣтъ онъ офиціально проникъ въ палату и его самые крупными, блестящими и опасными для буржуа поборниками являются представители интеллигенціи. Въ палатѣ, долго засѣдалъ только одинъ настоящій увріеръ въ блузѣ. А кто занялъ положеніе перваго тенора въ персоналѣ депутатовъ-соціалистовъ? Жоресъ, бывшій профессоръ, еще очень недавно обращенный в эту вѣру, и затѣмъ Лафаргъ. Буржуазно республиканскому большинству Палаты приходится считаться не съ безвѣстными агитаторами, а со своими собратьями, которые пускаютъ въ ходъ талантъ, умъ, знаніе, энергію. Но все это, до сихъ поръ еще, разбивается о твердыню капитала и буржуазнаго стяжанія. Но не Жоресы и не Лафарги подготовили почву, были первыми распространителями различныхъ толковъ соціализма. Два человѣка очень долго считались самыми вліятельными вожаками: это Гэдъ п Аллемàнъ. Гэдизмъ есть парижскій марксизмъ. И, казалось бы, ученіе, по которому всѣ орудія производства должны перейти въ руки рабочаго класса затѣмъ, чтобы сложился государственный строй съ сильной цетральной организаціей — такое ученіе должно бы придтись по душѣ каждому истому французу. Но гэдизмъ вовсе не послѣднее слово парижскаго движенія. Даже и сторнники идей Маркса распадаются на нѣсколько группъ; есть и чистые революционеры, и постепеновцы — такъ называемые — «поссибилисты». Один проповедует мирную борьбу чисто экономическаго характера, равнодушны къ вопросу формы правленія; другіе придаютъ социальной пропагандѣ болѣе острый характеръ и готовы воспользоваться всякимъ поводомъ для революціонныхъ вспышекъ. Но есть уже программа, которую готовы подписать различныя партіи и группы, какъ общия ріа desideria, безъ которыхъ немыслимо никакое преобразование соціальнаго строя.

И вотъ, какъ разъ, во время моего послѣдняго пребыванія въ Парижѣ въ 1895 г. на одной изъ безчисленныхъ сходокъ, происходящихъ теперь ежедневно, въ разныхъ помѣщеніяхъ различныхъ кварталовъ Парижа, въ такъ называемомъ Eden du Temple, на конгрессѣ «des trois lnrt», — раздѣленіе рабочаго дня на три равныхъ части, съ maximum въ 8 часовъ труда — (т. е. трехъ трудовыхъ «упряжекъ», выражаясь жаргономъ графа Л. Толстого) — послѣ горячихъ преній — была выработана программа такихъ неотложныхъ требованій:

1) Минимумъ заработной штаты, разумѣется большій того, какой существуетъ на буржуазномъ рынкѣ предложенія труда.

2) Восьмичасовой рабочій день.

3) Международное соглашеніе объ условіяхъ, въ какія поставленъ трудъ.

4) Уничтоженіе сдѣлокъ въ ущербъ интересамъ рабочихъ.

5) Отмѣна всякаго рода подрядовъ и замѣна ихъ собственнымъ хозяйствомъ общинъ, городовъ, департаментовъ и Всего государства.

6) Созданіе должностей рабочихъ инспекторовъ.

7) Право стачекъ, признанное за всѣми корпораціями, безъ исключенія.

8) Передача биржи труда корпоративнымъ синдикатамъ безъ всякихъ условій.

9) Уничтоженіе конторъ для найма рабочихъ.

10) Доставленіе имъ работъ безвозмездно самими городскими представителями.

11) Даровое образованіе всѣхъ степеней.

12) Полная безвозмездность правосудія.

13) Избраніе судей народомъ и пересмотръ кодексовъ.

14) Уничтоженіе всѣхъ неокладныхъ сборовъ замѣненныхъ однимъ налогомъ на богатство.

15) Уничтожеіние бюджета вѣроисповѣданий и предоставленіе націи всѣхъ имѣній, принадлежащихъ духовнымъ орденамъ, а также и устраненіе всѣхъ монополій привилегированныхъ классовъ.

16) Обезпеченіе участи, на счетъ всего общества, дѣтей, стариковъ и инвалидовъ труда.

17) Уничтоженіе постоянныхъ армій и замѣна ихъ народнымъ ополченіемъ.

18) Выработка новой конституціи учредительнымъ собраніемъ.

19) День перваго мая, какъ день труда, долженъ быть объявленъ властью «праздничнымъ днемъ».

Мнѣ кажется, что въ этой программѣ слиты почти всѣ желанія и требования и политическихъ радикаловъ, и умѣренныхѣ соціалистовъ. Тутъ нѣтъ, какъ вы видите, требованія, чтобы всѣ орудія труда, начиная съ земли: фабрики, заводы — перешли въ руки рабочаго класса. Но марксисты, даже и нереволюціонеры, на этомъ не помирятся, хотя и несомнѣнно, что безъ такихъ предварительныхъ реформъ немыслимо полное экономическое преобразованіе современнаго общества. Добиваться выполненія такой программы мирнымъ путемъ — дѣло совсѣмъ не ужасное и не возмутительное. Мнѣ кажется, что почти всѣ пункты ея могли бы быть осуществлены безъ всякой катастрофы. Внѣ Франціи, въ государствахъ даже монархическихъ, кое-что изъ этого перешло уже въ жизнь.

Но и эта программа умѣренныхъ сторонниковъ соціальнаго движенія устрашаетъ закоренѣлыхъ французскихъ буржуа. Они до сихъ поръ боятся, какъ огня, подоходнаго налога и даже радикальныя министерства не могли рѣшиться до сихъ поръ обложить сборомъ процентныя бумаги.

Объ эту же пору случилось мнѣ попасть также на совѣщание выдающихся вожаковъ, которые группируются около журнала «Revue socialiste». Дѣло шло о статутахъ новаго учрежденія для интеллигентныхъ и другихъ рабочихъ, подъ названіемъ «Maison du travail». Засѣдания происходили въ тѣсной комнатѣ редакціи. Говорилось много хорошихъ вещей, спокойно, порядочнымъ тономъ, не такъ, какъ на большинствѣ многолюдныхъ парижскихъ сходокъ; но я вынесъ опять все то же впечатлѣніе недостатка учредительскихъ средствъ. Все это мелко, безъ надлежащаго фонда. Вы чувствуете, что такой проэктированный «домъ труда», или останется на бумагѣ, или не продержится долго энергіей и матеріальными жертвами сочленовъ. У англичанъ, американцевъ, нѣмцевъ въ такихъ случаяхъ, гораздо больше серьезной подкладки.

И подобныхъ совѣщаній, комитетовъ, сходокъ, собраній происходитъ теперь многое множество въ Парижѣ. Вотъ, напр., списокъ, далеко не полный, различныхъ «réunions», въ одинъ изъ майскихъ вечеровъ, въ мою послѣднюю поѣздку въ Парижъ. Чего только тутъ нѣтъ! И всѣ эти «réunions» — самые крайніе въ разныхъ направленіяхъ, съ преобладаніемъ соціалистическихъ идей: Союзъ революціонныхъ соціалистовъ, примыкающій къ центральному революціонному комитету; Революционносоціалистическій избирательный комитетъ 20-го округа; Соціально-революціонный комитетъ Бельвиля; Социально-революціонный комитетъ Фаржо, съ девизомъ: «Ни Бога, ни патрона»; Народный домъ (онъ тогда еще не былъ закрытъ); Комитетъ памятника федералистамъ, т. е. коммунарамъ, по гибшим при взятіи Парижа Версальцами; Союзъ свободныхъ мыслителей 14-го округа; Соціальное равенство — группа свободнаго мышленія въ мѣстности Plaine S-t Denis; Швейное дѣло, кружокъ соціальныхъ и корпоративныхъ интересовъ въ залѣ «Борра»; Молодая соціалистическая гвардія 3-го округа; Національная федерація рабочихъ по металлургіи; Синдикальная камера кузнецовъ департамента Сены; Общій синдикатъ всѣхъ спеціальностей по кожевенному и сѣдельному дѣлу; Синдикальная камера портныхъ и каменьщиковъ департамента Сены; и т. д., и т. д.

Сообразите, сколько тутъ въ одинъ вечеръ произнесутъ рѣчей, сколько раздастся криковъ, ругательствъ, обличеній вмѣстѣ и съ болѣе дѣльнымъ отстаиваніемъ своихъ интересовъ; но опять-таки съ преобладаніемъ соціально-революціонной пропаганды. Скептическій Парижъ привыкъ уже къ этому и даже мало боится всѣхъ этихъ «braillards», какъ называютъ газетные репортеры буржуазныхъ органовъ ораторовъ н вожаковъ рабочихъ собраній. Настоящій парижскій буржуа убѣжденъ, что всякий можетъ снискивать себѣ хлѣбъ насущный и добиваться успѣха и состоянія, и что только одни шелопаи и тунеядцы умираютъ съ голоду… Но и такого закорузлаго буржуа иногда смушаютъ кое-какие факты… Напр., какъ разъ въ начале того же мая 1895 г. все газеты были полны подробностями объ убійствѣ нѣкоей старухи Симонъ. Арестовано было нѣсколько заподозрѣнныхъ и оказалось вскорѣ, что одинъ изь этихъ арестованныхъ не больше не меньше какъ наклепалъ на себя, чтобы только попасть въ тюрьму п не умереть съ голоду, и не столько самому, сколько его мальчику. Онъ разсчелъ, что если его арестуютъ, то ребенка все-таки же будутъ кормить. Я до сихъ поръ помню имя этого пролетарія — Joan Редala. И такихъ Pegala навѣрно не одна сотня и не одна тысяча въ Парижѣ. Но, повторяю, дѣло теперь не въ томъ только, чтобы накормить и напоить такихъ несчастныхъ мизераблей… И даже такая программа, какую я сейчасъ привелъ, уже далеко оставлена позади. Идеалы марксистовъ съ центральной властью преобразованнаго экономическаго государства точно также оказались ретроградными въ глазахъ техъ проповѣдниковъ, которые написали на своемъ знамени еще болѣе страшное для буржуа слово: анархія.

Проповѣдь анархизма подкралась незамѣтно, и прежде чѣмъ руководящіе классы и умѣренно-республиканская пресса взвидѣлись, цѣлый рядъ взрывовъ и покушеніи показалъ буржуазному обществу: что его ждетъ тогда, когда анархисты сплотятся въ хорошо организованную партію.

Если вы присмотритесь къ разнымъ сторонамъ французской жизни, сосредоточенной въ Парижѣ, то вы, вѣроятію, придете къ тому выводу, что идея анархіи начала уже охватывать собою не одинъ какой-нибудь общественный слой; она проникла всюду, и въ литературѣ, и въ искусствѣ, въ романѣ и въ драмѣ, въ лирической поэзіи, въ нравахъ и обычаяхъ, во вкусахъ и привычкахъ — во всемъ чувствуется стремление: сдѣлать tabula rasa изъ того, что до сихъ поръ считалось правдой, добромъ, правосудіемъ, справедливостыо, заслугой, властью обязательствомъ, собственностью, добрымъ именемъ, культурными обычаями.

И нельзя отрицать того факта, что вѣроучителемъ анархизма былъ первоначально Михаилъ Бакунинъ, а тогда состоялъ другои русскій же эмигрантъ, котораго и парижскіе анархисты признавали своимъ вожакомъ. Я не стану здѣсь вдаваться въ разборъ анархіи, какъ ученія; это завело бы меня слишкомъ далеко, замѣчу только, что во всемъ томъ, что мнѣ приводилось читать и слышать, у вожаковъ анархизма замѣчается упорная вѣра въ то, что разъ современный строй общества будетъ разрушенъ до тла, люди разомъ преобразуются; не останется ни преступниковъ, ни идіотовъ, ни неврастениковъ, ни безчисленныхъ другихъ примѣровъ вырожденія. A для своей полемики, для доводовъ и доказательствъ, они пользуются всѣмъ и всѣми безъ разбору: ссылаются и на Толстого, и на Ницше съ одинаковой убѣжденностью и до сихъ поръ не стѣсняются тѣми противорѣчіями, въ которыя безпрестанно впадаютъ.

Но анархія сильна тѣмъ, что она исходитъ изъ проповѣди наслажденія, все того же «жуирства», какое мы видимъ и въ теперешнемъ буржуазномъ обществѣ Франціи и другихъ странъ. На этой почвѣ могутъ всѣ сойтись. Тутъ нѣтъ никакого суроваго принципа, требующаго отреченія отъ своего я. Напротивъ, анархія, какъ нельзя больше, отвѣчаетъ тому чудовищному развитію личныхъ инстинктовъ, какое мы замѣчаемъ съ конца 19-го вѣка. И она же даетъ пищу самому безпощадному издѣвательству надъ всѣмъ, что отзывается авторитетом, что освящено преданием, что требуетъ дисциплины, добровольнаго подчиненія извѣстнымъ началамъ, правиламъ, учрежденіямъ или договорамъ. Мнѣ кажется, что теперешній парижскій анархизмъ служитъ нагляднымъ средствомъ, особенно для иностранцевъ: видѣть до чего расшатаны всѣ понятия и принцины, на которыхъ до сихъ поръ держались государство и общество, и какъ разъ въ томъ, довольно уже обширномъ классѣ столичнаго населенія, который готовъ будетъ при всякомъ удобномъ случаѣ вызвать всеобщую передрягу…

Въ тотъ разъ, прожилъ я всю весну въ Парижѣ и могу сказать: безъ устали прнсматривалея ко всевозможнымъ сторонамъ его жизни… Снаружи эта столица мира повидимому живеть такъ же, какъ и сорокъ лѣтъ назадъ, а подъ внѣшнимъ слоемъ ея блестящей культуры копошатся микробы, готовые подъѣсть устои всего зданія. И какъ бы кто изъ насъ ни былъ далекъ отъ разрушительныхъ идей и стремленій, онъ долженъ придти къ вопросу: все зданіе не стоитъ ли на пескѣ? Руководящіе классы, міръ сытыхъ хищниковъ и рантьеровъ живетъ такъ, какъ въ концѣ ХѴIII столѣтія доживало свой вѣкъ высшее общество Франціи, цинически повторяя: «Apres nous le deluge»! Будь это иначе, пропаганда анархическихъ идей не могла бы такъ быстро поднять голову. И безпощадное отрицаніе существующаго порядка вещей объединяетъ теперь самый опасный классъ общества: умственный пролетариат — всѣхъ неудачниковъ, дошедшихъ до ожесточенія, а также и всѣхъ мечтателей, болѣе великодушныхъ, которымъ сдѣлалось до, нельзя противнымъ царство наживы, тщеславія, грязи и пошлости всякаго рода — въ томъ, что составляетъ теперешнюю Францію власти, капитала, спекуляціи, свѣтскаго и всякаго другого жуирства.

Одинъ мой соотечественникъ, живущій въ Парижѣ съ половины 60-хъ годовъ, говоря со мною объ успѣхахъ соціализма и о нѣкоторыхъ выдающихся членахъ Палаты, принадлежащихъ къ этой партiи, вродѣ Лафарга и Жореса, выразился так: —Эти господа нашли очень вѣрную и остроумную формулу. Они считаютъ себя носителями совсѣмъ другого темперамента чѣмъ все то, что было, до сихъ поръ, въ политической и общественной борьбѣ, сосредоточено въ Палатѣ.

Да, это — появление другого темперамента; но соціалисты; разныхъ оттѣнковъ и депутаты и вожаки рабочих, не попавшіе еще въ Палату, сами очень хорошо знаютъ, что въ глазахъ теперешнихъ вожаковъ анархистскаго движения въ Парижѣ они почти такие же буржуа ретрограды и гасильники. Они хотѣли бы побѣдить анархистское движение и не могутъ. Анархисты смотрятъ на нихъ, какъ на будущихъ узурпаторовъ, еслибъ только социалистамъ удалось создать экономи ское государство съ центральной властью. Иначе и не можеть быть для сторонниковъ того ученiя, по которому всякая власть есть зло и всякое принужденiе возмутительное безобразие. На нашихъ глазахъ происходитъ нѣчто такое, что было въ первый вѣкъ христіанской эры, съ тою только разницею, что теперь въ такомъ огромномъ европейскомъ центрѣ, какъ Парижъ, анархисты — если только они не пускаютъ въ ходъ динамить— могутъ производить свою пропаганду вполнѣ свободно.

Я въ этомъ убѣдился, попадая н3а ихъ сборища. Самымъ кранорѣчивымъ и пламеннымъ проповѣдникомъ анархизма сдѣлался, въ тогдашнее время, Себастьенъ Форъ. Онъ тогда еще не проникъ въ Палату, но, можетъ быть, какой-нибудь округъ Парижа н выберетъ его въ ближайшемъ будущемъ. Въ маѣ мѣсяцѣ, который я провелъ весь въ Парижѣ, этотъ Себастьенъ Форъ сзывалъ сторонниковъ и противников анархіи на цѣлый рядъ бесѣдъ (conferences) которыя онь называлъ «publiques et contradictones», т. е. такихъ, на которыхъ допускаются п прения, послѣ рѣчи или проповѣди — назовите какъ хотите — главнаго оратора. Этотъ Форъ — бывшій семинаристъ, что опять-таки весьма пикантный п знаменательный фактъ. Готовясь въ проповѣдники, онъ выработалъ себѣ особый восторженный тонъ и, хотя довольно банальную, но обильную діалектику, способность импровизировать, не прибѣгая даже къ конспекту, цѣлыми часами.

Съ первыхъ чиселъ мая по всему ПарИжу расклеены были афиши и разосланы были особыя приглашения, не къ однимъ только сторонникамъ анархизма, а къ разнымъ выдающимся парижанамъ, съ болѣе или менѣе громкими именами, какъ сказано было въ этихъ приглашеніяхъ: «Aux sommitès de la science, de l’art, de la politique et de la presse» значитъ, ко всей парижской интеллигенціи. Въ этомъ спискѣ стояли такія имена, болѣе знакомыя нашей публике, какъ Жюль Симон, Коппе, Леонъ Се (извѣстный экономист), Бронетъеръ, Вогюэ, Бертело, Леруа Больё, профессоръ Лависсъ, глава вѣрующихъ позитивистовъ, Пьеръ Лафитъ, Дюма, Бурже, Зола, Сарсэ, Ришпенъ, извѣстный шарлатанъ литературнаго символизма Саръ-Пеладанъ, антропологъ Летурно, астрономъ Фламмаріонъ, художники, Пювисъ-де-Шаваннъ, экономистъ Молинари, бывшій министръ Гюйо, театральный критикъ (и бывшій коммунаръ) Бауэръ, Морисъ Барресъ — писатсль п депутать, известный своей проповедью «эготизма», неокатолпкъ Дежардеръ, бопапартистъ Кассаньякъ, Клемансо, пасквилянт Дрюмонъ, (главный инициаторъ французскаго антисемитства), епископъ Д'Юльстъ, аббаты Лемиръ и Гранье, депутатъ— (впослѣдствіи морской министръ) Локруа и президентъ совѣта министровъ Буржуа, президентъ Палаты Брисонъ, лекторы College de Franco Дешанель, бывший первый министръ Гобле, вожакъ марксистовъ Гэдъ, депутаты соціалисты Жоресъ и Мильеран, представитель экономическаго протекціонизма Меллин, Наке, Пельтантъ, бывшій министръ Поэнкаре, депутатъ-соціалистъ Вальянъ, легитимистъ католикъ Де-Мёнъ, покойный Флоке, бывшій министръ полиціи у Гамбетты въ Турѣ, извѣстный журналисть Ранкъ, Аллеманъ, вожакъ значительной партіи рабочихъ соціалистовъ, носяшихъ кличку «аллеманистовъ».

Какъ видите, представители рѣшительно всѣхъ направлений и всѣхъ сферъ знанія, искусства, политики и печати.

Обращение Себастьена Фора къ своимъ гостямъ я приведу здѣсь цѣликомъ. Оно дастъ настоящую ноту того: какимъ языкомъ говорили тогда вожаки анархіи и чего они не боялись высказыватъ передъ лицомъ всей французскои интеллигенции:

«М. Г.! Каждый добивается упорно счастья и, несмотря на это, не достигаетъ его.

«Этотъ печальный результатъ приводитъ цѣлую массу людей къ мысли, что такое положеніе, полное нравственныхъ и материальных страданій, нужно приписать безысходной, роковой необходимости. Я же имѣю глубокое убѣждение въ томъ, что это вытекаетъ изъ общественного устройства, а стало быть, такой порядокъ вещей должен измѣниться и привести ко всеобщему благоденствію.

«Я предполагаю: показать въ цѣлой серіи публичныхъ бесѣдъ съ прениями что моё убѣждение держится на неоспоримыхъ началахъ.

«Эра успокоения, какую мы переживаем — благоприятна постановкѣ крупныхъ вопросовъ и обсуждению ихъ на глазахъ безпристрастной публики.

«Я обращаюсь настоятельно ко всем, кого волнуетъ изученіе социального вопроса. И вы, м. г., вы принадлежите къ избранникамъ ума и сердца, ишущим улучшенія жизненных условій. Воть почему я приглашаю васъ пожаловать и выслушать изложение моей социальной философии, надеясь, что вы пожелаете или распространять ее или опровергать смотря по тому — признаете ли вы ее верной или ошибочной.

«Въ моихъ беседахъ (conferences) самая широкая доля будетъ отдана преніямъ: все опровержения, могутъ, производиться свободно.

«Буду очень счастливъ, если путемъ нашихъ честных изысканий и широкихъ преній, въ возвышенном и благородномъ тонѣ, мы будемъ способствовать тому, чтобы сколько нибудь осветились вопросы, рѣшеніе корорыхъ является безотлагательнымъ.

«Примите и пр.

«Себастьенъ Форъ».

Проповѣдникъ анархіи приглашалъ каждую субботу, начиная с 11-го мая в одну изъ залъ, гдѣ происходять обыкновенно сходки, в rue d’Аrrаs. Она такъ и называется SаІІе d’Аrrаs. Это кварталъ на лѣвомъ берегу Сены около rue Мопде, не особенно далеко отъ Латинской страны, но съ населеніемъ рабочим и мелко буржуазнымъ. При входѣ платили по пяти-десяти сантимовъ «для покрытія расходовъ» — какъ значилось в афишахъ. Изъ тѣсныхъ сѣней вы проникаете въ сараевидную залу съ хорами; она можетъ вместить, въ себя более тысячи человекъ. Я попалъ на вторую субботу. Все было полно и наверху, и внизу. Около восьми часовъ нельзя уже было найти ссбѣ стулъ и пришлось слушать стоя. Освещение слабое и публика, въ виде полутемной массы, зловеще копошится внизу и вверху. Даже на близком расстоянии трудно разсмотреть отдельные лица и головы. Можетъ быть, кое-кто из тех парижских знаменитостей, къ которым обращался Себастьен Форъ и явились, но въ толпе слишкомъ трудно было разглядѣть ихъ. Толпа эта особенная, не рабочая — в блузах и вязанных шерстяных фуфайках, а то что мы называем интеллигентная, хотя в ней, навѣрно, была известная доля: увриеров. Кругом, около меня, внизу, ближе ко входу я разглядел и не мало женщинъ, больше молодыхъ, по типу похожих на слушательниц разных курсов, а также и на жен или подруг пролетариев умственого труда.

Проповѣдникъ вышелъ на высокую эстраду, въ длинноватом сюртукѣ—худой, кажется, некрасивый — и начал безъ устали говорить. Голосъ у него высокій, раздающийся отчетливо во всѣхъ углах огромной залы, тонъ взвинченный и декламаторский, хотя онъ говорилъ, а не читал, и если онь предваримтельно учил свои рѣчи, то у него огромная память… Вѣроятно, та бесѣда, на которую я попалъ, была повторением многих других, если и не в подробностях, то по общему содержанию. Это все тѣ же обличенія всѣхъ безобразий и неправд современного общественнаго строя, и все тѣ же доказательства того, что счастье можетъ быть достигнуто, если разрушить ветхое социальное строеніе. Съ приемами церковного проповедника Форь развивал свои доказательства больше в вопросительной форме, впадая, разумѣется, въ безпристанныя повторения и выѣзжая все на однихъ и тѣхъ же фразахъ и возгласах о том благополучии, которое должно настать, какъ только рухнет прогнившее здание теперешняго порядка вещей. Интересно было не то, что он говорил по существу, а то — какъ вся масса слушателей подхватывала нѣкоторыя презрительные и уничтожающие формулы, опредѣления и клички, которыми онъ клеймил, все партии и все учения, начиная съ соціалистовъ. Онъ делал это не грубо и без всяких, усилій красноречия, употребляя слова и фразы, превративішяся уже между анархистами в клише. И вот эти-то клише, эти-то ходячие приговоры и клички показывали каждому свежему человеку — до какой степени рухнули теперь: всякий авторитет, всякое обаяние кого бы и чего бы то ни было принадлежащего к анти-анархической Франции. Взрывы смеха, одобрительные восклицания и гул этой архиразрывной массы, состоявшей вовсе не изъ оборванцев, давал вамъ довольно верное чувство того, чѣмъ были заседания в клубе якобинцев во время тeppoрa, съ тою конечно, разницею что тогда демагогия руководиласьь кучкой людей, требовавших рабского подчинения идеѣ революционной власти и патриотизма, как понимали его террористы. А тут власть и отечество подчинение чему бы то ни было въ существующемъ порядке вещей, сделались в полном смыслѣ смехотворными…

Форъ говорилъ с добрый часъ, мог бы, вероятно, говорить и еще нѣсколько часовъ, слушали его съ безусловнымъ сочувствіемъ. Но вотъ начались пренія. На эстраду вышелъ маленькій человѣкъ и сразу объявилъ, что онъ — «марксист-революционер стало быть сторонникъ самыхъ крайнихъ идей теперешняго французскаго соціализма. На всякой другой сходкѣ, онъ представлялъ бы собою послѣднее слово движенія, направленнаго противъ буржуазнаго строя жизни, а тутъ на него сейчасъ же посыпались, со всѣхъ сторонъ, оскорбительныя издѣвательства. Ему кричали, что всѣ социалисты-революционеры или постепеновцы — одного поля ягода, что они будущие деспоты, чиновники и сбиры, что ихъ экономическое государство— возмутительная тиранія, гораздо худшая, чѣмъ даже та, что теперь слѣдуетъ предать разрушенію.

Маленький человѣчекъ напрягался, взывалъ къ единенію, къ свободѣ слова, силился убѣдись всѣхъ въ возможности дѣйствовать сообща. Но его все такъ же плохо слушали и слова изъ пригласительнаго письма Фора: «nos disussions amples, elevées et courtoises»— въ дѣйствительности переходили въ такой же сумбуръ нетерпимости и фанатизма, какъ и на (безчисленныхъ другихъ сходкахъ и засѣданіяхъ революционно-демократическаго Парижа. По этой части анархисты нисколько не хуже какихъ бы то ни было парижанъ — рабочихъ или буржуа, разъ они попадают на сходку, гдѣ выйдетъ схватка принциповъ или интересовъ — все равно.

Одно ясно для каждаго изъ насъ: то, что проповѣдь анархии значительно подорвала влияние вожаковъ соціализма, по крайней мѣрѣ, для всехъ, кто склоненъ къ отрицанію всякаго авторитета. Но количественно радикаловъ, между буржуа, и социалистов разныхъ оттѣнковъ между увріерами, конечно, еще больше въ теперешнемъ Парижѣ, чѣмъ анархистовъ въ тѣсномъ смыслѣ слова.

На одну изъ типичныхъ сходокъ рабочихъ соціалистовъ попалъ я почти въ той же местности, гдѣ находится и salle Cerras; Есть улица, идущая въ гору, къ тому холму, на которомъ когда-то вела свою подвижническую жизнь патронесса Парижа, святая Женевьева. Она и до сихъ поръ называется Rue de la montagne S-te Genèviève. Это квартал народный, гдѣ увріеры пре обладаютъ, такъ же, какъ и въ Faubourg S-t Antoine. Сходка была въ кабачкѣ, позади котораго помѣщается довольно тѣсная зала, носящая кличку Salle Octobre. На сходку должны были приехать и два-три депутата-соціалиста, и нѣсколько муниципальныхъ совѣтниковъ, т. е. гласныхъ города Парижа. Но ихъ ждали очень долго. Явилось не особенно много народу и въ этой толпѣ одѣтыхъ въ блузы (большею частью бѣлыя) было нѣсколько человѣкъ; остальные тоже имѣли видъ болѣе буржуазный. Въ началѣ засѣданія, которое обошлось сравнительно мирно, между группами бродила какая-то старушка, одѣтая салопницей. На груди она держала папку съ листами, вынимала ихъ оттуда и предлагала желающимъ. Подошла она и ко мнѣ и протянула листокъ, говоря:

— He бойтесь, это стоитъ всего два су.

Я подумалъ сначала, что это простая газетчица, а оказалось, что она — сама авторъ. Листокъ въ восемь страницъ— написанъ на тему перваго мая и называется всемірный колоссъ». Имя писательницы — г-жа Ноэль Бертье.

Написано это въ какомъ-то апокалипсическомъ стилѣ. Тутъ является гидра буржуазнаго общества съ семью главами — Первая глава — какого-то духовнаго, вторая — Наполеона III-го третья изображаетъ божественное право, четвертая олицетворяетъ милитаризмъ, пятая архимилліонщика Ротшильда, шестая панамиста Рейнака и наконецъ седьмая Казиміра Перье — недавняго президента республики. Ей противопоставленъ титанъ — «сынъ земли», какъ называетъ старуха міръ рабочихъ — и титанъ въ энтузіазмѣ восклицаетъ:

«Первое мая, привѣтствую тебя! Ты — мое торжество! Ты — праздникъ рабочаго! Лучезарное небо, зажги твои звѣзды! Земля, возврати мнѣ твои благоуханія, зеленую тѣнь твоихъ дубравъ и безконечные продукты моего труда! Я хочу, чтобы мои дѣти были призваны на праздникъ жизни. Мое божество находится въ моемъ мозгу, его имя — право. Моя религія держится въ моемъ разумѣ; имя ея — правосудіе. Солнце, небо, даруйте мнѣ воздухъ жизни, остальное дастъ мой трудъ. Я хочу, чтобы всѣ трудились. Да исчезнетъ богатство кастъ, да исчезнетъ суетная оболочка славы — они никогда не могли дать истиннаго счастія! Я хочу управляться самъ собою, безъ бога и властелина. Да погибнетъ ложь, да погибнетъ преступленіе! Новая эра называется соціальной республикой (la Sociale)?»

«Да здравствуетъ первое мая!»

Такое восторженное воззваніе къ празднику перваго мая звучитъ уже теперь анахронизмомъ и вызываетъ улыбку. Его могъ бы сочинить и анархистъ, но онъ уже не довольствуется даже и тѣмъ, что рабочіе называютъ «la Sociale».

Нѣсколько дней спустя послѣ конференціи Себастьена Фора меня навѣстилъ извѣстный публицистъ и знатокъ Россіи — Анатоль Леруа-Больё — братъ не менѣе извѣстнаго экономиста Поля Леруа-Больё. Разговоръ нашъ сейчасъ же зашелъ какъ разъ на тему соціалистическаго движенія. Говорили мы и объ анархіи. Мой гость — какъ и его братъ — сторонникъ полной экономической свободы, и онъ долженъ былъ сознаться, что соціализмъ сдѣлалъ, въ послѣдніе годы, огромные успѣхи.

— Но развѣ вы не находите, — спросилъ я его, — что по нѣкоторымъ пунктамъ вы и всѣ тѣ, кто стоитъ за экономическое свободу— вы должны волеи-неволей подавать руку анархистамъ, потому что они, какъ и вы — враги всякой регламентации государственнаго характера и требуютъ, чтобы все шло и развивалось собственными силами?

Мой гость тихо разсмѣялся.

— Пожалуй вы правы — сказалъ онъ — и если выбирать изъ двухъ золъ, то лучше для всѣхъ пасъ, кто держится научныхъ взглядовъ на экономическія явленія — быть, въ извѣстной степени, солидарными съ анархистами во всемъ томъ, что они проповѣдуютъ противъ государственнаго соціализма, чѣмъ поддерживать ихъ враговъ.

Мнѣ показалось, что мой гость былъ не на шутку огорченъ тѣмъ, какъ расшатаны теперь, въ парижской интеллигенции тѣ принципы, которые онъ и его единомышленники считаютъ здоровыми и плодотворными. Теперь принципы классическаго экономизма кажутся чѣмъ-то похожимъ на. устарѣлыя формы литературнаго классицизма. И соціалисты и анархисты говорятъ о нихъ, какъ объ архаической ветоши; но несомнѣнно то, что для такнхъ провѣдниковъ анархии, какъ Себастьенъ Форъ, гораздо важнѣе побѣда надъ государственнымъ соціализмомъ, чѣмъ надъ экономистами, которые даже сами признаютъ себя какъ бы крайней правой того движенія, на лѣвомъ краѣ котораго водрузила свое знамя анархія.

«Но неужели — подумаетъ иной изъ моихъ читателей— въ руководящихъ классахъ теперешней Франціи, въ этомъ Парижѣ, такомъ нервномъ, воспріимчивомъ, часто великодушномъ по своимъ порывамъ и настроеніямъ, до сихъ поръ никто не принялъ участія въ судьбѣ огромной трудовой массы, обреченной на безысходную тяжелую работу, безъ обезпеченнаго куска хлѣба?

Этого нельзя сказать. Въ Парижѣ частная благотворительность— это всѣмъ извѣстно — весьма развита. Сколько однѣхъ свѣтскихъ дамъ и богатыхъ буржуазокъ занимаются посѣщеніемъ бѣдныхъ, устройствомъ приютовъ, ясель, школъ, доставленіемъ бѣднымъ дешевой или даровой пищи, а зимой топлива. Можно было бы исписать нѣсколько страницъ перечисленіемъ разныхъ обществъ, кружковъ, ассоціацій и свѣтскихъ, и духовиыхъ.

Но такая благотворительность почти всегда, или чисто внѣшняя, или же окрашена въ тенденціозный оттѣнокъ. Титулованныя дамы и богатыя буржуазки, какъ это дѣлается во всѣхъ странахъ, занимаются благотворительностью потому только, что это входитъ въ программу ихъ «порядочности». Онѣ могутъ быть сами по себѣ неглупыми и незлыми женщины, иногда искренно и довольно серьезно заботятся о своихъ бѣдныхъ, но все-таки ни одна изъ нихъ не считаетъ себя участницей: въ томъ хищническомъ строѣ общества, против, котораго возстаютъ социалисты и анархисты.

Точно также и частная благотворительность съ религіознымъ оттѣнкомъ вноситъ въ помощь бѣднымъ и обездоленнымъ духъ пропаганды или же интриги. До послѣдняго времени, въ католическихъ сферахъ Парижа относились къ требованьямъ рабочаго класса довольно таки сурово. Это шло до тѣхъ поръ, пока папа Левъ ѴIIІ не сталъ въ своихъ пастырскихъ посланіяхъ заявлять значительное сочувствіе трудовой массѣ, которая во всѣхъ христіанскихъ странахъ, болѣе или менѣе, обездолена.

Это mot, d’ordre стало проникать всюду, гдѣ духовенство находится въ рукѣ папы. И въ то же время такой взглядъ главы католичества на соціальный вопросъ показываетъ, что теперь нельзя уже, по прежнему, дѣйствовать на массу средствами религіознаго запугиванія… Папа очень хорошо распозналъ, что католическая церковь, ставъ во главѣ движенія, проникнутаго болѣе глубокимъ сознаніемъ важности соціальнаго вопроса, этимъ самымъ найдетъ новое и могущественное средство приблизиться къ народу и руководить имъ.

Можетъ быть, этотъ разсчетъ папы и не окажется особенно вѣрнымъ. Но теперь уже и въ Парижѣ, и въ другихъ городахъ Франціи, и по деревнямъ — духовенство заговорило другимъ языкомъ; а нѣкоторые священники и проповѣдники изъ монашескихъ орденовъ какъ бы дожидались только такого приказа свыше, чтобы выступить уже настоящими соціалистами, только съ религіозной подкладкой; а черезъ нихъ тронулся и тотъ слой французскаго общества, который держится традицій монархическаго клерикализма.

И вотъ въ послѣдніе годы завелись уже разные маркизы и дюки — иные строгіе католики, другіе съ оттѣнкомъ деизма— которые выступаютъ бойцами за рабочій классъ, громять буржуазное обшество, заявляютъ требованія, подъ которыми подписался бы и проповѣдникъ анархіи Себастьенъ Форъ и его единомышленники. И въ образованной парижской молодежи заметно то же движеніе. Захватило оно и нѣкоторыхъ свѣтскихъ женщинъ — аристократокъ и буржуазокъ. Теперь нисколько не странно слышать разговоры отзывающіеся соціализмомъ въ старыхъ дворянскихъ семьяхъ и въ присутствіи духовныхъ вплоть до высшихъ прелатовъ. Все дѣло сводится только къ тому: съ какого рода соціализмомъ имѣемъ мы дѣло и составляетъ ли благо трудового люда главную цѣль или служитъ только средствомъ «admajorem ecclesiae gloriam». Ho какъ бы тамъ ни было, — число враговъ буржуазнаго склада жизни все увеличивается. По множеству пунктовъ могутъ оказаться союзниками и какой-нибудь священникъ, и аристократическій молодой чело вѣкъ, воспитанный на религіозныхъ принципахъ, и атеистъ, и приверженецъ самаго крайняго анархизма. Въ данный моментъ у нихъ одинъ и тотъ же врагъ: бездушіе общества, гдѣ все основано на безпощадномъ соперничествѣ, наживѣ и себялюбіи.

Если такъ пойдетъ дѣло, то и частная благотворительность, въ двадцатомъ столѣтіи, получитъ въ Парижѣ другой характеръ, перестанетъ быть свѣтской забавой, декорумомъ или средствомъ вербовать сторонниковъ разныхъ партій или добиваться какихъ-нибудь опять-таки хищническихъ целей и домогательствъ. Но Парижъ, какъ и другіе города Франціи, въ дѣлѣ благотворительности — слишкомъ въ рукахъ центральной власти. Давнымъ давно существуетъ такъ называемая «Assistance publique» — Общественная помощь, вродѣ громаднаго Приказа Общественнаго Призрѣнія — какіе бывали у насъ въ прежнее время. Въ этомъ опять-таки сказалась склонность французовъ къ централизаціи, къ тому, чтобы поручать правительству распоряжаться, а самимъ только платить. Это— принципъ прямо противоположный тому, какой замѣчается въ народахъ германской расы — у нѣмцевъ, англичанъ и американцевъ. При такихъ порядкахъ не можетъ и усиленно развиваться дательное сочувствіе обездоленнымъ классамъ общества. Гораздо проще и удобнѣе платить столько-то и предоставлять администрадщ заботиться о бѣдныхъ и обездоленныхъ всякаго рода. Английский налогъ на бѣдныхъ происхождения общиннаго, бытового, приходскаго. Во Франціи такого побора не существуеть, какъ обязательной для всѣхъ финансовой мѣры, a «Assistance publique», какъ центральное учрежденіе, поддерживается разными источниками, въ томъ числѣ и постояннымъ значительнымъ сборомъ со всѣхъ театровъ, зрѣлищъ и увеселений.

Тѣ, кто давно уже ратуютъ противъ этого учрежденія, доказываютъ, что оно ни сколько не уменьшаетъ нищеты въ Парижѣ, а скорѣе искуственно развиваетъ особаго рода профессіональное нищенство. Бѣдные, содержимые въ разныхъ пріютахъ и богадѣльняхъ, образовали какой-то привилегированный классъ, и сколько бы «Assistant publique» ни тратила милліоновъ на ихъ призрѣніе — социальный вопросъ отъ этого не двинется ни на одинъ шагъ. Другое дѣло — всѣ тѣ больницы и госпитали, какіе въ городѣ Парижѣ принадлежатъ вѣдомству общественной помощи. Но и тутъ, сравнительно съ тѣмъ, что вы найдете въ Германіи, въ Англіи — въ столичныхъ городахъ — въ Парижѣ, многое отзывается чиновничествомъ, формализмомъ и рутиной. Зданія большею частью старыя, пропитанныя міазмами, больничные порядки подъ стать зданіямъ. Болѣе искреннее участіе, связанное всегда съ иниціативою, замѣнено чиновничьей службой. Но не нужно забывать, что помощь и больнымъ, и немощнымъ, и обѣднѣвшимъ, и нищимъ не обставлена какими-нибудь сословными отличіями, а есть общее достояніе — по крайней мѣрѣ, въ принципѣ; а на практикѣ идетъ своимъ чередомъ то же кумовство и интриганство, какимъ проникнуто и во всей Франціи, и въ Парижѣ все то, что связано съ доставленіемъ какихъ бы то ни было мѣстъ и пособій.

«Руководящіе классы» мирятся и съ тѣмъ положеніемъ, въ какое поставлены всѣ обездоленныя и отверженныя женщины.

Нигде какъ въ Парижѣ и Лондонѣ, нужда въ видѣ женской уличной продажности, такъ рѣзко не выставляется на показъ, не исключая ни Берлина, ни Вѣны, ни нашихъ столицъ. Каждый вечеръ, каждую ночь и иностранцы, и сами французы могутъ видѣть воочію одну изъ вопіющихъ язвъ того общественнаго строя, противъ котораго и соціалисты и анархисты подкапываются съ двухъ концовъ.

Правда, въ Парижѣ это зрѣлище менѣе «ужасно», чѣмъ въ Лондонѣ, и потому только, что есть полицейский надзоръ. Но развѣ надзоръ, самъ по себѣ, не составляетъ нѣчто вопиющее? Цѣлый классъ женщинъ, доведенныхъ «благоустроеннымъ» и «культурнымъ» обществомъ до нравственнаго паденія, превращается въ какихъ-то паріевъ. Всякій полицейскій агентъ можетъ арестовывать ихъ, отправлять въ участокъ и ихъ сажаютъ и держатъ взаперти сколько заблагаразсудится. Но этого мало: имъ производятъ, по ночамъ, облаву точно зачумленнымъ собакам, и разъ полиция наложила на нихъ свою лапу — онѣ попадаютъ въ разрядъ уже на вѣки зачумленныхъ, онѣ обречены офищальной властью, съ согласія всего общества на обязательную торговлю собою, обставлеыную цѣлымъ рядомъ правилъ.

He одни анархисты и соціалисты давно возмущаются такимъ узаконеннымъ безобразіемъ, подобнымъ безправіемъ живыхъ существъ, и гдѣ же? — въ демократической республикѣ, гдѣ всѣ должны быть уравнены въ правахъ.

Одинъ изъ недавнихъ министровъ публичныхъ работъ тотъ самый Ивъ Гюйо, о которомъ я уже говорилъ— считается защитникомъ буржуазныхъ экономическихъ теорій и врагомъ соціалистовъ, но онъ — когда былъ еще просто публицистомъ и газетнымъ сотрудникомъ — выступалъ безусловнымъ противникомъ этой постыдной регламентаціи женскаго паденія въ книгѣ: «La prostitution réglementée».

Ho какъ же въ дѣлѣ проституціи — и помимо вопроса о полномъ безправіи цѣлаго класса женщинъ — можетъ быть иначе, если женскій трудъ въ Париже до сихъ поръ такъ плохо оплачивается?

Быть честной работницей — да вѣдь это значитъ получать ежедневно задѣльную плату, по крайней мѣрѣ, въ три франка, А многія ли получаютъ ихъ? При дороговизне, что такое три франка въ день? Это самая мизерабельная жизнь! И эти еще— аристократки ручного труда. А масса должна или умирать съ голоду, или довольствоваться задѣльной платой въ два и полтора франка въ сутки, или идти на улицу и продавать себя.

Прошло нѣсколько десятковъ лѣтъ, какъ была напечатана извѣстная книга Жюля Симона «L’ouvrièro». И этотъ старый идеалистъ никогда не былъ защитникомъ разруши тельныхъ теорій… А тѣ цифры, какия онъ приводитъ тридцать и больше лѣтъ назадъ — до сихъ поръ еще не потеряли своей роковой убѣдительности… И надо еще удивляться тому— сколько тысячъ молодыхъ дѣвушекъ въ Парижѣ просиживаютъ, не разгибая спины, по двѣнадцати часовъ въ день, и настолько неиспорчены, что выносятъ свою безысходную долю, за которой въ перспективѣ госпиталь и богадѣльня— въ лучшемъ случаѣ!

He правда ли: если вы бывали, хоть разъ, въ Лондонѣ, вы поражались вопиющим контрастомъ между сытыми и голодными болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, и прежде всего, чѣмъ въ Парижѣ? Да и отправляясь впервые въ Англію, вы уже, вѣроятно, не мало читали объ ужасахъ лондонскаго пролетаріата и вамъ, можетъ быть, самимъ хотѣлось поскорее увидать эти ужасы, и вы долго после того сохраняли, въ своей памяти, фигуры тѣхъ оборванцевъ — мужчинъ и женщинъ — какие вамъ попадались въ Лондонѣ, не въ однихъ только народныхъ кварталахъ, а и на самыхъ изящныхъ улицахъ и перекресткахъ британской столицы.

Словомъ, это сдѣлалось общимъ мѣстомъ и нельзя сказать, чтобы, до сихъ поръ, контрастъ этотъ не существовалъ. И въ послѣднюю мою поѣздку, такъ же, какъ и во второй половинѣ 60-хъ годовъ, я наталкивался на тѣ же картинки пролетаріата и нищенства, принимающаго на берегахъ Темзы такой своеобразный и часто мрачный, отталкивающій оттѣнокъ.

Но это только «казовый конецъ», которымъ многіе туристы злоупотребляютъ для своихъ возмущенныхъ возгласовъ. Въ Лондонѣ, какъ столицѣ міра, точно такъ же, какъ и въ Парижѣ, нищета, бросающаяся въ глаза каждому любознательному пріѣзжему — только одинъ изъ симптомовъ все того же огромнаго соціальнаго вопроса, который назрѣлъ всюду къ концу девятнадцатаго столѣтія.

И чтобы быть сколько-нибудь безпристрастнымъ, надо и по ту сторону Канала, присмотрѣться къ тому какъ стоить дѣло между руководящими классами и массой трудового люда, считающаго себя и здѣсь, и тамъ обездоленнымъ, требующаго по сю и по ту сторону Ламанша, новаго общественнаго устройства.

Руководящіе классы или, лучше сказать, высшій привилегированный классъ въ Англіи — это нѣчто гораздо болѣе осязательное и крупное, чѣмъ во Франціи. Положимъ, «le tont Londres» (какъ называютъ французскіе хроникеры въ параллель къ тому, что составляетъ «le tout Paris») — есть также смѣсь англичанъ и иностранцевъ, титулованныхъ и буржуазныхъ, дѣльцовъ и авантюристовъ, людей свободныхъ профессій и разжившихся рантье. Ho изъ этой смѣси выдѣляется классъ, пользующійся неприкосновенно своими «правами и преимуществами». Кто никогда не бывалъ въ Англии и мало читалъ о ней, тотъ не можетъ даже составить себѣ понятія о томъ — до какой степени высшее сословіе держитъ, до сихъ поръ, въ своихъ рукахъ, недвижимую собственность всей Великобританіи.

Поѣзжайте изъ Лондона въ какомъ-угодно направленіи. Вотъ направо или налѣво ползутъ на пригорокъ кирпичные домики, выведенные въ ранжиръ. Это — англійская деревня. Русскій туристъ, мало знакомый съ англійскими порядками, подумаетъ, пожалуй, что это такая же деревня, какъ и у насъ, гдѣ каждый дворъ принадлежитъ мужику, и не только земля подъ самой избой и дворомъ, но и вокругъ. А все то, что имъ еще не выкуплено, находится въ общинномъ пользовании. А эта вереница кирпичныхъ домиковъ въ одинъ и два этажа только называется деревней, а въ сущности не что иное, какъ раздѣленные на куски въ двѣ-три комнаты казармы. Построилъ ихъ владѣлецъ земли, и они никогда или почти никогда не перейдутъ въ собственность отдѣльныхъ крестьянъ или цѣлой общины. Занимающіе эти домики землепашцы — не что иное, какъ ремесленники, нанимающіе себѣ помѣщеніе. Они находятся въ постоянной зависимости отъ лэндъ-лорда, и есть не мало такихъ деревень, гдѣ уступка землевладельцем отдѣльныхъ фермъ и такихъ вотъ деревенскихъ домиковъ обставлена разными стѣснительными условыми, гораздо болѣе стѣснительными, чѣмъ даже, напр., у насъ положенiе квартирантовъ въ городахь. И только, въ послѣднее время, земледѣльцы стали — въ разныхъ мѣстностяхъ Англіи — приобрѣтать недвижимую собственность, на льготныхъ условіяхъ. Припомните также то, что я говорилъ въ началѣ моихъ итоговъ о порядкахъ прямо уже феодальнаго характера, на какіе вы можете наткнуться, до сихъ поръ, въ Лондонѣ, гдѣ цѣлые кварталы и городския части, принадлежатъ тому или другому лорду. Наслѣдственныя родовыя имѣнія въ Англии не продаются въ настоящемъ смысле слова, а только отчуждаются на девяносто девятъ лѣтъ и вы въ сущности, никогда не живете ни въ собственномъ имѣніи, ни въ городскомъ домѣ, потому что, рано или поздно, земля со всѣмъ тѣмъ, что на ней находится, перейдетъ опять къ потомству первоначальнаго владѣльца.

Въ послѣднюю мою поѣздку я ночевалъ въ усадьбѣ одного оксфордскаго профессора; у него небольшая землица, какія бываютъ у насъ въ дачныхъ мѣстностяхъ. Полеводствомъ оиъ не занимается и разбилъ только садъ, а остальное подъ лугомъ и мелкимъ лѣсомъ. Красная цѣна такого дачнаго имѣньица была бы около Москвы или Петербурга, — за исключеніемъ дома и службъ двѣ-три тысячи рублей. А его отецъ заплатилъ четыре тысячи фунтовъ, т. е. около сорока тысячъ рублей, и при томъ опять-таки на обыкновенныхъ условіяхъ, т. е. на девяносто девять лѣтъ, такъ что лэндъ-лордъ или его потомки, если условіе не возобновится, вступятъ въ полное пользованіе всѣмъ, что будетъ на этомъ клочкѣ земли.

— Я нахожу такую цѣну непомерной — сказалъ я моему хозяину — даже еслибъ это было у насъ и около одной изъ столицъ. При такихъ цѣнахъ земля должна давать огромные проценты англійскимъ лэндъ-лордамъ.

— О, нѣтъ, — возразилъ мнѣ мой собесѣдникъ — земля эта заплачена оттого такъ дорого, что она подъ самымъ городомъ. Это какъ бы городская цѣна земли. И вотъ только на такой-то собственности и выѣзжаютъ теперь въ Англіи землевладѣльцы. Они богатѣютъ отъ уступокъ участковъ земли въ городахъ или около нихъ. А вообще земельная собственность и сельское хозяйство идетъ всѣмъ въ убытокъ.

И онъ сталъ мнѣ доказывать множествомъ фактовъ, примѣровъ и цифр — что самыя богатыя аристократическія фамилии давно уже получаютъ съ своихъ помѣстьевъ ничтожный доходъ, что отдача участковъ фермерамъ считается выгодной, даже и тогда если фермеръ поддерживаетъ и землю, и инвентарь въ добромъ порядкѣ, почти ничего не платя владѣльцу. To же самюе и для цѣлыхъ деревень, гдѣ лорды отдаютъ въ наемъ крестьянскіе домики съ огородами или полевой запашкой.

— Богатѣютъ или поддерживаютъ свое богатство теперь, только на спекуляциях, или на промышленности — закончилъ мой хозяинъ свою аргументацію.

Но если даже оно и такъ, все-таки же общественное и экономическое значеніе руководящаго высшаго класса въ Англіи продолжаетъ быть первенствующимъ; а между тѣмъ вы не найдете такой демократической ненависти къ обезпеченнымъ классамъ, какая замѣчается во Франціи, даже у сельскихъ мелкихъ фермеровъ и батраковъ. Происходитъ это, конечно, и оттого, что до сихъ поръ въ Англіи еще сильно сословное чувство; разъѣдающія идеи равенства, и вообще экономической нивелировки, не проникли въ такой степени, какъ во Франціи— въ Парижѣ и въ другихъ крупныхъ городахъ. Я уже говорилъ, что это замѣтно, прежде всего, на лондонской прислугѣ. Но другая причина та, что высшій классъ — титулованные и не титулованные дворяне, сидящіе на землѣ и владѣющіе въ городахъ недвижимой собственностью, споконъ вѣку играютъ роль прирожденныхъ общественныхъ дѣятелей. Оии только въ послѣднее время, стали заниматься спекуляціей; но и теперь не могутъ уходить отъ тѣхъ гражданскихъ обязанностей, какія налагаетъ на нихъ ихъ положеніе. И, до сихъ поръ, лучшіе люди этого сословія — «земцы» — какъ мы называемъ — и въ своемъ помѣстьѣ, и въ сельскомъ округѣ, и въ городкѣ, и въ столичномъ приходѣ—они несутъ добровольную службу, участвуютъ во всевозможныхъ учрежденияхъ и обществахъ, даромъ занимаютъ отвѣтственныя мѣста, входятъ, по необходимости, въ интересы неимущихъ классовъ.

Способны ли они, однако, по доброй волѣ, уступить свои исключительныя средневѣковыя феодальныя права?

Насколько мнѣ доводилось присматриваться къ англійской жизни, и въ концѣ 60-хъ годовъ, и позднее — большинство привилегированнаго дворянскаго класса, конечно, еще не способно на такой видъ самоубійства. Англійское государственное устройство еще сидитъ на тѣхъ же устояхъ, и въ немъ Палата лордовъ после королевы была высшая инстанція. Но радикальныя идеи давно уже расшатали англійское общественное мнѣніе; нужды нѣтъ, что тогда опять во главѣ министерства стоялъ такой консерваторъ, какъ лордъ Солсьбери. Его предш ественника также лорда — Розберри — считали, весьма и весьма, сторонникомъ идеи уничтоженія верхней Палаты, а разъ это случится — неминуемо доберутся и до феодальныхъ земельныхъ правъ привилегированнаго класса. Одно за другое держится. А вѣдь тутъ сидитъ вся суть соціальнаго переворота. До тѣхъ поръ, пока земля — почти исключительное достояніе извѣстнаго сословія, не можетъ быть и рѣчи ни о какой гарантіи для рабочей массы. Въ Англіи соціальный вопросъ въ нѣсколько разъ обширнѣе, чѣмъ гдѣ-либо, потому что сверженіе феодальнаго ига наслѣдственныхъ землевладѣльцевъ одинаково необходимо для всѣхъ; не для однихъ пролетаріевъ, а также для каждаго частнаго человѣка, способнаго обходиться съ земельной собственностью не хуже, чѣмъ дѣлаютъ это, до сихъ поръ, потомки норманскихъ завоевателей.

Какъ бы тамъ ни было, такъ называемые «руководящіе классы» въ британской столицѣ не представляютъ собою такого себялюбиваго, буржуазнаго равнодушія, какъ въ Парижѣ. Въ этомъ убѣдится каждый, кто хоть сколько-нибудь присмотрится къ англійскимъ порядкамъ. Полезна или безполезна палата лордовъ, но все-таки же каждый старшій сынъ засѣдаетъ въ ней безвозмездно, точно такъ же, какъ безвозмездно справляютъ свою депутатскую службу и члены Нижней Палаты. Въ каждомъ лондонскомъ приходѣ и въ муниципальномъ округѣ въ любомъ «board», т. е. по нашему земскомъ представительствѣ, вы находите естественныхъ участниковъ въ общественныхъ дѣлахъ, крупныхъ титулованныхъ и нетитулованныхъ землевладѣльцевъ, сквайровъ, ольдермановъ, судей, адвокатовъ и духовныхъ. Представительство состоитъ всегда изъ людей состоятельныхъ — или очень богатыхъ, или вполнѣ обезпеченныхъ — и они служатъ мѣстнымъ интересамъ гораздо великодушнее чѣмъ это дѣлается въ Парижѣ и во всей остальной Францiи. Англичанинъ, какъ я уже говорилъ привыкъ тратить и онъ щедръ на всякаго рода помощь. Если онъ живетъ на доходъ съ своей земельной собственности или капитала, онъ считаетъ себя какъ бы обязаннымъ давать гораздо больше, чѣмъ французъ. Да иначе и не могло случиться въ странѣ, гдѣ правительство, до сихъ поръ еще, не вмѣшивается въ хозяйственную сторону національной жизни. Безчисленныя общины и учрежденія, госпитали, богадѣльни, пріюты, школы, амбулаторіи — поддерживаются въ Лондонѣ на добровольныя пожертованія. Если вы хоть разъ тамъ были, въ вашей памяти, конечно, сохранились эти вывѣски аршинными буквами, написанными на самыхъ стѣнахъ громадныхъ зданій благотворительнаго характера. Слова «voluntary contributions» были первыя слова, какія я въ 1867 г. читалъ на стѣнахъ, разъѣзжая по Лондону.

— Но гдѣ же — скажетъ вамъ любой французъ, изъ тѣхъ, кто охотники до обличенія своихъ сосѣдей — гдѣ же, какъ не въ Лондонѣ, да и вообще въ Англіи, вы найдете такое соціальное и экономическое неравенство? Вся эта хваленая конституція и общественная самопомощь сдѣланы для тѣхъ, у кого есть по крайней мѣрѣ пятьсотъ фунтовъ годового дохода.

И тутъ начнутся обычные нападки на британскій складъ жизни, не позволяющій человѣку безъ большихъ средствъ, ни получать высшаго образованія, ни добиваться правосудія иначе, какъ тратя очень крупныя деньги.

И каждый такой французъ правъ. Я помню, что тотъ же самый Артуръ Бенни, про котораго я говорилъ въ одной изъ предыдущихъ главъ — съ тихимъ юморомъ любилъ повторять мнѣ одну фразу, водя меня по Лондону — Англійскіе порядки хороши для того, у кого есть, по крайней мѣрѣ, золотые часы, но не совѣтую быть въ кожѣ тѣхъ, у кого нѣтъ даже и оловянныхъ.

Если оно такъ, то это указываетъ на безпощадное царство шиллинга и фунта стерлинговъ, гораздо болѣе безпощадное, чѣмъ какое мы видимъ въ жуирующемъ и въ развращенномъ Парижѣ?..

И да, и нѣтъ!

Бѣднякамъ, дѣйствительно, очень трудно подняться и выйти въ люди. Прежде чѣмъ рухнутъ всякаго рода привилегіи, для множества способныхъ бѣдняковъ нѣть никакой возможности добиться извѣстнаго положенія, диплома, мѣста И, въ то же самое время, сотенные и тысячные оклады и стипендіи получаются или наслѣдственно, или по старшинству людьми, принадлежащими къ извѣстнымъ учрежденiямъ и корпораціямъ. Уничтожить такой порядокъ вещей можно только тогда, когда всѣ эти остатки средневѣковья рухнутъ.

И, несмотря на то, даже самые закорузлые защитники наслѣдственныхъ, и всякихъ другихъ привилегій стали въ послѣдніе годы искреннѣе и серьёзнѣе заниматься положеніемъ рабочаго пролетаріата. Я уже имѣлъ случай сообщить, что теперь и въ самыхъ аристократическихъ кружкахъ не боятся призрака «французскаго» соціализма. Это даже модная тема въ лондонскихъ салонахъ, и англиканское духовенство, не менѣе французскаго, подалось въ этомъ направленіи, при чемъ, англійскіе духовные, какъ принадлежащіе высшей церкви, такъ и диссиденты, дѣйствуютъ свободнѣе, съ большей личной иниціативой, чѣмъ это возможно при католической іерархіи.

Но и тутъ является вопросъ: кого считать въ Лондонѣ и въ Англш вообще народомъ? Отвѣтить на этоть вопросъ точно такъ же нельзя будетъ, въ нашемъ русскомъ смыслѣ, какъ нельзя было, когда мы говорили о Парижѣ и Франціи.

Народа, по крайней мѣрѣ, для Англіи (Шотландіи и Ирландии мы касаться не будемъ), строго говоря, вовсе нѣтъ, даже въ тѣхъ мѣстностяхъ, гдѣ преобладаетъ сельское населеніе. Во Франціи крестьяне-мужики, хотя и не вызываютъ къ себѣ такого отношенія интеллигенціи, какъ у насъ, но все-таки же — огромный классъ въ семь милліоновъ собственниковъ, быть можетъ, единственное сословіе, какое сушествуетъ еще во Франціи, хотя оно и не имѣетъ сословныхъ правъ и преимуществъ. Оно всего больше тамъ сохранило коренныхъ простонародныхъ французскихъ свойствъ. Оно, съ эпохи Великой Революціи, захватило землю дворянъ и духовенства и жадно въ нее впилось. Французскій крестьянинъ считаетъ себя кореннымъ собственникомъ всей національной территоріи и постоянно стремится только къ тому, чтобы всякими средствами пріобрѣтать все новые и новые клочки земли отъ буржуа и отъ дворянъ-землевладѣльцевъ. Даже и французскіе фермеры сохраняютъ почти вездѣ крестьянскій пошибъ. Да и землевладѣніе во Франціи — гораздо болѣе доходная статья и для среднихъ, и для крупныхъ владѣльцевъ. Тамъ каждая ферма съ ея инвентаремъ представляетъ собою опредѣленный доходъ. Съ каждымъ новымъ срокомъ эти оброчныя статьи скорѣе поднимаются, чѣмъ падають въ цѣнѣ.

Въ Англіи, какъ мы сейчасъ видѣли, крестьяне или фермеры совершенно буржуазнаго типа — или работники, нанимающіе у владѣльца коттеджъ и клочекъ земли, или чистѣйшіе батраки, находящіеся въ такомъ же положеніи, какъ и всѣ пролетаріи фабричнаго или промышленнаго труда. Вѣроятно, въ теченіе двадцатаго вѣка въ Англіи, въ особенности около городовъ, вымретъ совершенно типъ крестьянъ. Да и теперь войдите вы въ любой крестьянскiй домикъ и вы не найдете ни въ образѣ жизни, ни въ одеждѣ, ни въ пищѣ, ни въ говорѣ почти что никакой разницы съ бытомъ увріеровъ, тутъ же гдѣ-нибудь въ верстѣ или въ двухъ отъ фабрики помѣщающихся внѣ города или въ городѣ.

И англійская интеллигенція не зашибается нашимъ народничествомъ, не приписываетъ особенныхъ нравственныхъ и гражданскихъ свойствъ и добродѣтелей сельскому населению но, насколько мнѣ приводилось замѣчать, руководящіе классы относятся къ сельскому люду съ большимъ интересомъ и сочувствіемъ, не считаютъ его совсѣмъ такимъ бездушно-хищническимъ, какъ во Франціи, готовы помогать его безграмотности, бороться съ пьянствомъ, устраивать всевозможныя общества для поднятія его благосостоянія, не менѣе, чѣмъ во всемъ томъ, что дѣлается англійскими обезпеченными и образованными классами для бѣдныхъ людей въ городахъ.

Но какъ бы тамъ ни смотрѣть на народъ — по-русски, по-франдузски или по-англійски — въ Лондонѣ вы сильнѣе, чѣмъ гдѣ-либо, наталкиваетесь на простонародную нищету. И, употребляя слово «простонародный», я долженъ сейчасъ же оговориться: это совсѣмъ не нашъ простой народъ, это западно-европейскій пролетарій въ самомъ трагическомъ смыслѣ слова. Разумѣется и тутъ масса состоитъ изъ мало развитаго, иногда. даже почти безграмотнаго люда. Но въ эту массу могутъ попасть и всякаго рода неудачники, отщепенцы, пожираемые тѣмъ минотавромъ, который въ столицѣ съ пятимилліоннымъ населеніемъ неминуемо долженъ поглощать сотни и тысячи жертвъ.

Бѣдность, а тѣмъ паче нищета! — это настоящее позорное клеймо въ Англіи. До сихъ поръ быть бѣднымъ (а еще болѣе быть нищимъ) — это значитъ въ Англіи признавать себя отверженцемъ, терять всякое право на сколько-нибудь уважительное отношеніе къ своей личности. Истый Джонъ Буль смотритъ на бѣдность, какъ на порокъ, вопреки нашей народной пословицѣ. А въ Лондонѣ нищета превращается въ своего рода наслѣдственное клеймо и бремя. Но рядомъ съ этимъ никакая страна такъ давно не занималась своими бѣдными и нищими, какъ Великобританія, и если подвести статистическія цифры всѣмъ тѣмъ безчисленнымъ обществамъ, какія занимаются въ Лондонѣ бѣднымъ, невѣжественнымъ и пьянымъ народомъ, то всякій сторонникъ существующаго status quo, всякій защитникъ коренныхъ консервативныхъ устоевъ какъ бы въ правѣ доказывать, что большаго нельзя и требовать отъ того общества, основы котораго хотятъ расшатать и совсѣмъ разрушить и соціалисты, и анархисты.

Слово пауперизмъ точно нарочно выдумано для лондонскихъ пролетаріевъ. Въ британской столицѣ сложился издавна очень большой классъ не рабочихъ въ такомъ смыслѣ, какъ въ Париже, а именно «пауперовъ», не имѣющихъ и того положенія, какое пріобрѣтаетъ большинство увріеровъ, работаюшихъ на фабрикахъ и въ мастерскихъ.

Уже въ сезонъ 1868 г., проведённый мною въ Лондонѣ, я присматривался къ лондонской нищетѣ. Моимъ вожакомъ былъ часто мистеръ Рольстонъ — тотъ пріятель русскихъ и поклонникъ нашей литературы, о которомъ я говорилъ. — Онъ состоялъ членомъ въ двухъ-трехъ обществахъ, занимающихся посѣщеніемъ бѣдныхъ и раздачей имъ пособій вещами, а не деньгами.

Помню, въ первую нашу экскурсію повелъ онъ меня въ одинъ изъ переулковъ квартала бѣдныхъ, который, по злой насмѣшкѣ судьбы, носитъ (вѣроятно, и до сихъ поръ) названіе «Golden-Lane», т. е. Золотой переулокъ. И впослѣдствіи я нигдѣ не получалъ такого яркаго и сразу охватывающаго васъ впечатлѣнiя, какъ въ этомъ Золотомъ переулкѣ, Онъ похожъ на узкій коридор обставленный закоптѣлыми трехъ-этажными домами. На него выходитъ много дверей и изъ этихъ дверей выползаетъ, точно изъ муравейника, населеніе пауперовъ. Женшинъ и дѣтей всегда больше, чѣмъ мужчинъ. Старыя женщины — часто наслѣдственныя пьяницы, одѣтыя въ лохмотья, босикомъ — тѣ самыя, которыхъ вы встрѣтите на улицѣ— грязныхъ, оборванныхъ, но непремѣнно въ шляпкѣ; и въ дырявой засаленной шали. И мостовая этого переулка служитъ какъ бы общимъ салономъ. Тамъ, въ мало-мальски сносную погоду, все-таки же свѣтлѣе и менѣе сыро, чѣмъ внутри. Загляните вы въ квартиру или, лучше сказать, въ одну комнату— вамъ эта нищета покажется все-таки менѣе ужасной, потому что вы у себя дома давно привыкли къ картинамъ нашей простонародной нужды, темноты и грязи. Чтобы видѣть крайнюю одичалость лондонскихъ бродягъ и нищихъ, надо спускаться по ночамъ въ переулки, идущіе къ Темзѣ, гдѣ всего больше всякаго рода кабаковъ и притоновъ. Безъ лондонскихъ доковъ тысячи и десятки тысячъ поденщиковъ, не имѣющихъ никакого прочнаго заработка, были бы предоставлены только аппетитамъ голодныхъ звѣрей.

А тѣ бѣдные, у которыхъ есть помѣщеніе, даже и въ такихъ прославленныхъ своей нищетой мѣстностяхъ, какъ та, гдѣ находится знаменитый Golden-Lane, могутъ смотрѣть на себя, какъ на своего рода рантье. Они приписаны къ лондонской благотворительности. Имъ не дадутъ умереть съ голоду, ихъ посѣщаютъ, безплатно лечать, приносятъ одежду и билеты на полученіе даровой ѣды. Въ такомъ пролетаріатѣ на первомъ планѣ стоитъ не вопросъ куска хлѣба, а вопросъ вырожденія. Дьявольски трудно превратить этихъ наслѣдственныхъ декадентовъ въ трудовой людъ, измѣнить его привычки, отучить его отъ пьянства. Это можно дѣлать, только перевоспитывая дѣтей, чѣмъ въ Лондонѣ и занимаются, постоянно и усердно нѣсколько обшествъ.

Маленькіе пролетарій, обреченные на уличную жизнь, не могутъ считать себя заброшенными; во всякой спеціальной отрасли уличнаго труда, начиная съ чищенія сапогъ, уже давно существуютъ общества. Маленькій уличный пролетарій — членъ какого-нибудь клуба, вноситъ еженедѣльно одно или нѣсколько пенни, знаетъ, что онъ не пропадетъ, если будетъ продолжать работать и не превратится въ пьяницу, когда подрастетъ.

Пьянство — вотъ мрачный призракъ Великобританіи, и этотъ національный наслѣдственный порокъ разъѣдаетъ вовсе не одинъ только классъ отверженныхъ, онъ отравляетъ весь рабочій людъ. Есть цѣлыя области, какъ напр., во всей Шотландіи, гдѣ пьянство укоренилось и въ трудовомъ населеніи, среди сельскихъ батраковъ, фабричныхъ, рабочихъ на большихъ гаваняхъ и верфяхъ, во всѣхъ видахъ промышленности. А пьянство поддерживаетъ одичалость, ту грубость и часто жестокость, какія попадаются до сихъ поръ въ англійскомъ простомъ народѣ и даже въ мелко-буржуазномъ классѣ чаще чѣмъ гдѣ-либо. Безобразное битье женъ и любовницъ, дѣтей, всѣхъ, кого пьяница можетъ бить у себя дома и въ кабакѣ—еще далеко не выводится изъ нравовъ. Но тѣ, съ кѣмъ я бесѣдовалъ на эти темы, въ послѣднюю мою поѣздку въ Лондонъ — и англичане, и иностранцы-серьезно изучающіе англійскую жизнь, въ одинъ голосъ говорили мнѣ, что въ Лондонѣ рабочій классъ сталъ менѣе пьянствовать, чѣмъ это было тридцать-пять и даже двадцать лѣвъ тому назадъ. И насколько я могъ судить, въ моихъ поѣздкахъ и въ моихъ экскурсіяхъ по городу — это пожалуй и такъ.

Бывало, въ концѣ 6о-хъ годовъ, по субботамъ, не только въ Истъ-Эндѣ, какъ центрѣ бѣднаго и рабочаго люда, а и во есѣхъ мѣстностяхъ Лондона, кромѣ самыхъ аристократическихъ, возвращаясь домой послѣ полуночи, вы безпрестанно на самыхъ тротуарахъ и на крылечкахъ домовъ, между двумя рѣшетками, наталкивались на мертвыя тѣла. И полиція не обращала на это никакого вниманія или довольствовалась только тѣмъ, что констатировала присутствіе такихъ труповъ во время своихъ обходовъ. Видишь, бывало, передъ собою медленно двигающуюся крупную фигуру полисмена, все въ томъ же войлочномъ шлемѣ. Вотъ онъ остановился передъ подъѣздомъ. Раздается особый характерный трескъ — это полисмэнъ раскрываетъ свой фонарь, прикрѣпленный у него на кушакѣ и снопъ свѣта падаетъ на фигуру мертвецки пьянаго. Полисмэнъ видитъ по его лицу что онъ живъ, закрываетъ фонарь и идетъ себѣ дальше, той же невозмутимо спокойной походкой. Онъ очень хорошо знаетъ, что ему не было бы никакой возможности подбирать всѣхъ этихъ пьяныхъ. И теперь по субботамъ вы найдете во множествѣ улицъ и въ особенности на нѣкоторыхъ перекресткахъ такіе же ночные базары и ярмарки, какъ и двадцать пять лѣтъ тому назадъ. Торгуютъ всякой провизіей и домашнимъ скарбомъ, съ прибавкою дешеваго краснаго товара, на столахъ или прямо на тротуарахъ, съ переносными газовыми рожками, которые развѣваются въ ночномъ воздухѣ, точно рядъ факеловъ., и придаютъ картинѣ очень своеобразный колоритъ. На другой день утромъ въ воскресенье все будетъ заперто и каждое семейство должно запасаться всѣмъ до понедѣльника. Но въ субботу же происходитъ и разсчетъ по рабочимъ книжкамъ. Кабаки или какъ прежде ихъ называли громко — «дворцы джина» переполнены и въ любомъ изъ нихъ вы найдете по крайней мѣрѣ на одну треть женщинъ. И пьянство идетъ тамъ болѣе мрачное, чѣмъ гдѣ-либо, потому что нельзя присѣсть и спросить себѣ чего-нибудь съѣстного, кромѣ какой-нибудь закуски, тутъ же на стойкѣ.

Въ 1895 г. по субботамъ вы находили почти тѣ же самыя картины, но, повторяю, количество мертвыхъ тѣлъ на вашемъ пути уменьшилось. Тридцать лѣтъ назадъ въ центрѣ города, на самыхъ бойкихъ улицахъ, какъ напр., въ Сити, или на Стрендѣ, или на Пикадилли, на Оксфордъ-стритѣ, въ самый развалъ наряднаго движенія на Реджентъ-стритѣ, или по дорогѣ къ Гайдъ-парку — вы, на имперіалѣ омнибуса, могли присутствовать при безобразно пьяныхъ сценахъ… Весьма часто какихъ-нибудь двѣ ужасныхъ дамы, босикомъ, въ стоптанныхъ башмакахъ и съ грязными шляпками, сбитыми на затылокъ вступали въ рукопашный бой и прохожіе никогда ихъ не разнимали, а полисмэны оставались довольно равнодушны къ этому зрѣлищу до тѣхъ торъ пока не показывалась кровь на физіономіяхь сражающихся мегеръ.

За нѣсколько недѣль пребыванія моего въ сезонъ 1895 г. мнѣ не удалось видѣть ни одной такой сцены; но я не рѣшусь сказать, чтобы мѣстъ пьянства, т.-е. кабаковъ, стало меньше и въ бѣдныхъ кварталахъ, и въ самыхъ нарядныхъ. Они прежде назывались «дворцами джина», а теперь большею частью, на американскій ладъ, превратились въ то, что называютъ «Bar». По внѣшней отдѣлкѣ, особенно въ мѣстностяхъ около Пикадилли и Лейстеръ-сквэра, они стали еще наряднѣе, чѣмъ это было въ концѣ 60-хъ годовъ. И пьянство въ нихъ приличнѣе. Постойте на перекресткѣ хоть съ полчаса и слѣдите внимательно за тѣми, кто выходитъ и кто входитъ въ такія заведенія — и вы увидите, что преобладать будутъ джентльмены, хорошо одѣтые мужчины, а вовсе не оборванцы. Даже и въ Истъ-Эндѣ, въ мѣстности Уайтъ-Чапелъ, кабаки теперь стали приличнѣе — и надо опять спускаться въ притоны и трущобы около рѣчныхъ доковъ, чтобы видѣть настоящее лондонское пьянство мизераблей. Съ однимъ русскимъ постояннымъ корреспондентомъ одной изъ нашихъ газетъ я въ іюнѣ 1895 г. походилъ по самымъ народнымъ улицамъ Истъ-Энда, омраченнымъ памятью о томъ извергѣ, который такъ до сихъ поръ и не попался въ руки правосудія — о знаменитомъ Джекѣ потрошителѣ. Можетъ быть, онъ, и въ это время, погуливалъ по тѣмъ же закоулкамъ и проникалъ къ несчастнымъ женщинамъ, изъ которыхъ онъ сдѣлалъ себѣ звѣрскую спеціальность.

Двадцать пять слишкомъ лѣтъ прошли не даромъ для лондонскаго бѣднаго трудового населенія. Сытые сдѣлали для голодныхъ по доброй волѣ и собственному почину больше, чѣмъ въ Парижѣ. Я посѣтилъ тотъ «Народный Домъ», о которомъ, въ послѣднее время, много писали и у насъ. Ничего подобнаго нѣтъ въ Парижѣ. И созданіе одного такого мѣста для отдыха, чтенія и художественныхъ удовольствій трудовои массы достаточно, чтобы показать, что у нѣкоторыхъ богатыхъ людей Англіи есть, дѣйствительно, великодушное желаніе дѣлать для меньшей братіи очень много. Вообще, какая бы то ни было благотворительность — можетъ ли она отклонить роковую борьбу между трудомъ и капиталомъ?..

А пока несомнѣнно, что въ огромной части города бѣдный людъ можетъ каждый день приходить въ обширную читальню, стало-быть, зимой сидѣть въ тепломъ помѣщеніи, a no вечерамъ слушать музыку, пользоваться концертами, гдѣ участвуютъ хорошіе артисты, иногда даже знаменитости. Дѣдъ такое учрежденіе для десятковъ тысячъ бѣднаго люда есть противовѣсъ одичанію и пьянству. Поддерживая привычку жизни на міру, развивая потребность въ чтеніи и въ ощущеніяхъ изящнаго, оно скрашиваетъ, несомнѣнно, жизнь каждаго пролетарія, и холостяковъ, и женатыхъ, позволяетъ находить внѣ своихъ тѣсныхъ и нищенски обставленныхъ жилищъ многое такое, что доступно было до сихъ поръ только богатымъ людямъ.

Общедоступность такого Народнаго Дома — великое дѣло. И такой же общедоступностью проникнута идея того, что теперь въ Англии, и не въ одномъ Лондонѣ, называютъ «расширеніемъ университетскаго образованія» (University — Extension Society). Раньше, чѣмъ въ какой бы то ни было странѣ европейскаго запада, въ Англіи университетская интеллигенція сама пошла навстрѣчу духовнымъ нуждамъ беднаго трудового люда и даетъ теперь каждому лондонскому пролетарію возможность слушать даровые курсы, получать и общее, и спеціальное образованіе. Это движеніе имѣетъ за собою великую будущность. Если оно не разрѣшаетъ всего соціальнаго вопроса, то во всякомъ случаѣ указываетъ на то, что теперь въ одной изъ передовыхъ странъ Запада самый развитый умственно классъ общества созналъ свою нравственную обязанность помогать просвѣщенію массы, не дожидаясь того, чтобы офиціальныя власти откликнулись на это. Такъ и должно было случиться, именно въ Англіи, гдѣ самопомощь и общественный починъ идутъ впереди всего, гдѣ до сихъ поръ почти все школьное дѣло носитъ на себѣ частный или общественный характеръ, а не офиціальный какъ это видимъ во Франціи, и въ Германіи, и въ Россіи.

Меня познакомили также съ однимъ изъ домовъ Энда, гдѣ живетъ такъ называемое «университетское поселеніе» (settlement). Вотъ уже двадцать лѣтъ, какъ въ Оксфорде и Кэмбриджѣ возникло дѣло, проникнутое идеей сближенія съ лондонской трудовой чернью, съ цѣлью работать надъ разрѣшениемъ рокового соціальнаго вопроса. Такое «поселеніе» состоитъ изъ образованныхъ мужчинъ и женщинъ. И мужчины-поселенцы почти всѣ учились и воспитывались въ колледжахъ Оксфорда и Кэмбриджа. Домъ, существующий въ лондовскомь бѣднѣйшемъ кварталѣ Бетналл-грин такъ и называется «Oxford House», есть и женское отдѣленіе его, подъ названіемъ Маргарет-гауз. И въ десять лѣтъ это «университетское поселеніе», находящееся прямо въ связи съ движеніемъ, которое вызвало къ жизни популяризацію науки въ рабочихъ кварталахъ Лондона, сдѣлало уже очень многое. Руководятъ имъ люди религіознаго направленія. Это какъ бы своего рода англійское «толстовство», но безъ всякаго аскетизма, безъ отрицанія науки, культуры, всѣхъ преимуществъ образованія и матеріальнаго довольства. Англійскіе народолюбцы одушевлены самымъ искреннимъ желаніемъ: всячески помогать темной трудовой массѣ; но не какъ диллетанты благотворительности, не какъ чопорные джентльмены, а какъ настоящіе друзья бѣднаго люда, живущаго посреди нихъ, какъ сосѣди, совѣтники и сотрудники во всемъ, что можетъ только поддержать его и скрасить его жизнь.

И въ какихъ-нибудь десять лѣтъ этимъ «университетскимъ поселеніемъ» Истъ-Энда заведено множество всякаго рода обществъ, клубовъ, кружковъ для взрослыхъ, дѣтей и подростковъ. Влияние на всѣ стороны быта пролетаріевъ оказывается самымъ благотворнымъ: пьянство уменьшается, одичалость и заброшенность также, досуги скрашены посѣщеніемъ читаленъ, спектаклями, лекціями, экскурсіями за городъ. И все это проникнуто принципомъ личнаго учасгiя, потребностью уйти въ матеріальныя и духовныя нужды меньшей братіи.

Но и тутъ я еще разъ спрошу: даже такое прекрасное по идеѣ дѣло, какъ «университетскія поселенія» — могутъ ли они сколько-нибудь разрѣшить соціальный вопросъ? Они показываютъ во всякомъ случаѣ, что англійская интеллигенція гораздо великодушнѣе относится къ трудовому и бѣдному народу, чѣмъ французская. Въ университетской сферѣ Англіи, а не Франции явилось это движеніе въ сторону бѣднаго и одичалаго народа лондонскаго Истъ-Энда. Оно служитъ какъ-бы символомъ того, что руководящіе классы и въ такой странѣ, какъ Англія, гдѣ все держится за сословное и матеріальное неравенство, сытые и обезпеченные люди сами жаждутъ подвига и плодотворнаго сближенія съ неимущими.

Поразспросите вы одного изъ такихъ членовъ «университетскихъ поселеній» лондонскаго Истъ-Энда — и онъ вамъ прежде всего скажетъ, что пять шестыхъ бѣднаго трудового люда британской столицы состоятъ изъ поденщиковъ и мелкихъ рабочихъ, не имѣющихъ никакого обезпеченія въ своемъ трудѣ, находящихся въ постоянной тревогѣ за кусокъ хлѣба на завтрашній день. Если оно такъ, то что же показываетъ такое хроническое состояніе безработицы? Оно прямо говоритъ о безпомощности, въ какую поставленъ всякій пролетарій въ странѣ, гдѣ только одинъ, и притомъ ничтожный, численно, классъ считается настоящимъ собственникомъ земли, и гдѣ до сихъ поръ не можетъ пройти ни одна реформа, которая бы ставила соціальный вопросъ на твердую почву.

Въ томъ же Уайтть-Чапелѣ мой спутникъ привелъ меня еще въ одну изъ даровыхъ читаленъ, заведенныхъ также на деньги богатаго благотворителя. Она помѣщается въ двухъ этажахъ. Внизу большая зала для чтенія газетъ съ очень разнообразнымъ выборомъ. Приходятъ почти исключительно рабочiе и вообще бѣдный людъ. Видъ у всѣхъ совсѣмъ не мрачный и не оборванный, есть не мало и подростковъ. Соблюдается безусловная тишина. Прежде о такихъ даровыхъ читальняхъ не было слышно. Привычка къ чтенію непремѣнно возьметъ свое; да и теперь уже, выйдя изъ такой читальни, вы и въ вечерние часы не будете такъ часто наталкиваться на повальное пьянство и одичаніе, какъ это было четверть вѣка назадъ.

Мой спутникъ водилъ меня также и по тѣмъ огромнымъ домамъ все того же Истъ-Энда, которые въ послѣдніе годы компаніи и отдѣльные предприниматели выстраивали исключительно въ интересахъ рабочаго люда. Это на половину спекуляція, на половину благотворительность; но принципъ дешевизны и удобства преобладаетъ въ каждомъ изъ такихъ предпріятій. Эти дома выстроены въ нѣсколько этажей и раздѣлены на мелкія квартиры съ однимъ общимъ обширнымъ дворомъ. Я попадалъ въ нихъ какъ разъ въ тѣ часы, когда трудовой день кончается. Вездѣ раздавались дѣтскіе и женскіе голоса, ребятишки играли и бѣгали. Двери нижнихъ квартиръ были отперты настежь. Можно было черезъ окна заглядывать и внутрь. Конечно, это въ концѣ концовъ благоустроенныя казармы, но все-таки же жизнь ихъ неизмѣримо гигіеничнѣе, чѣмъ это было прежде: хорошая вентиляція, экономическое отопленіе, электричество, вода, разныя дешевыя удобства. Такъ у насъ живутъ бѣдныя семьи въ домахъ, устроенныхъ для дешевыхъ квартиръ въ Петербургѣ, въ Москвѣ; и кое-гдѣ въ провинціи. Но чистоты и духа дисциплины больше. Нашъ простолюдинъ — любой крестьянинъ, явившійся на заработки въ столицу, или даже мастеровой, родившійся въ Москвѣ; и Петербургѣ—найдетъ житье въ такихъ домахъ чуть не барскимъ. Рядомъ съ ними наша Вяземская «лавра» и углы другихъ домовъ на Сѣнной покажутся совершенными вертепами и логовищами. А тутъ-то и кишитъ пролетаріатъ.

Лондонъ, какъ городъ, сосредоточилъ въ себѣ столько, потребностей всякаго рода, что предложеніе труда все-таки же громаднѣе, чѣмъ гдѣ-либо въ Европѣ. И кто бы туда ни попадалъ, какіе бы мизерабли ни искали тамъ средствъ къ жизни— все-таки же они въ концѣ концовъ устроятся скорѣе, чѣмъ гдѣ-либо. Наплывъ бѣднаго трудового люда изъ-за границы дѣлается все больше и больше. Я уже говорилъ — какъ въ прислугѣ преобладаютъ теперь по ресторанамъ, меблированнымъ комнатамъ, тавернамъ и пивнымъ всякаго рода— иностранцы, швейцарцы, нѣмцы, итальянцы, и даже французы. Но для насъ, русскихъ, будетъ поучительно то, что я нашелъ въ цѣломъ кварталѣ Истъ-Энда, куда меня повелъ мой спутникъ, хорошо знакомый съ трудовой жизнью Лондона.

Въ самые послѣдніе годы, когда у насъ обострился еврейскій вопросъ и множество ремесленниковъ и всякаго рода мелкихъ торгашей-евреевъ должны были выѣхать изъ великорусскихъ городовъ, въ тотъ районъ, который имъ приписанъ, тѣ, кто могли эмигрировать, отправились за границу и много евреевъ попали въ Лондонъ.

— Не хотите ли пройтись по двумъ-тремъ улицамъ гдѣ наши семиты свили себѣ гнѣздаѣ—сказалъ мнѣ мой спутникъ и повелъ меня въ одну изъ такихъ улицъ.

Разумѣется, евреи сейчасъ же занялись торговлей и въ ихъ кварталѣ идетъ постоянный торгъ. Одна изъ улицъ превращена въ настоящій рынокъ, какой вы найдете въ любомъ польскомъ или западномъ городкѣ. Даже и запахъ — рыбы, луку и чесноку — былъ специфическій. Ребятишекъ было такъже много, какъ гдѣ-нибудь въ Бердичевѣ. Но весь этотъ людъ устроился, живетъ, не нищенствуетъ, считается даже очень мирнымъ, трудолюбивымъ и гораздо болѣе трезвымъ населеніемъ, чѣмъ тѣ англійскіе пролетаріи, какіе окружаютъ его.

Проходили мы по тротуару мимо цѣлаго ряда мелкихъ квартиръ и на порогахъ крылечекъ сидѣли больше дѣвочки.

— Посмотрите, какая жидовочка, — сказалъ мнѣ мой спутникъ. — Настоящая бердичевская! А вѣдь она, какъ и всѣ другія, уже ходитъ въ англійскую школу…

Въ одно поколѣніе весь этотъ людъ «объангличанится», но, разумѣется, сохранитъ свои коренныя свойства и будетъ и здѣсь жить своими особыми интересами, имѣть синагогу своихъ рѣзниковъ и раввиновъ…

И такому шустрому и трудолюбивому племени въ Лондонѣ, можетъ быть, на первыхъ порахъ жутко, но здѣсь же, при полной свободѣ, при отсутствии какой бы то ни было стѣснительной регламентаціи всякій истый сынъ Израиля найдетъ себѣ и трудъ, и покупателя, и товарища по своимъ геще фтамъ, какъ бы они ни были на нашъ взглядъ мелки и ничтожны.

Во второй половинѣ 6о-хъ годовъ рабочее движение въ Англіи, а стало быть и въ Лондонѣ, было уже очень серьезное. Черезъ Фредерика Гаррисона я имѣлъ, возможность попадатъ на разные митинги и сходки въ сезонъ 1868 г. И тогда уже сказывалась характерная особенность англійскаго трудового люда: надѣяться прежде всего на самихъ себя, не прибѣгать къ поддержкѣ центральной власти или искать спасенiя въ политическихъ переворотахъ. Тогда уже дѣйствовали тѣ рабочіе союзы (Trade-Unions), которые впослѣдствіи охватили всю Англiю и владѣютъ теперь многомилліоннымъ капиталомъ. Для французскихъ и нѣмецкихъ соціалистовъ, а тѣмъ паче для анархистовъ — англійскіе рабочіе союзы — нисколько не идеалъ трудовыхъ ассоціацій. Они поддерживаютъ стачки; но избытокъ своихъ капиталовъ употребляютъ на созданіе разныхъ видовъ буржуазной капиталистической собственности. Эти обличенія, направленныя противъ рабочихъ союзовъ, стали раздаваться особенно сильно въ послѣдніе годы, когда Лондонъ сдѣлался мѣстомъ эмиграціи анархистовъ, съ материка Европы и изъ Америки.

Быть можетъ, въ этихъ нападкахъ и есть кое-что справедливое; но каждый изъ насъ, иностранцевъ, интересующихся судьбами пролетаріата на Западѣ, долженъ прежде всего разглядѣть, что въ данной странѣ преобладаетъ, чѣмъ англійскій рабочій отличается въ своей борьбѣ съ капиталомъ отъ французскаго, нѣмецкаго и итальянскаго. Я говорю объ англійскомъ рабочемъ въ тѣсномъ смыслѣ слова, не касаясь иностранцевъ, занимающихъ совершенно особое мѣсто. Мнѣ кажется, и болѣе четверти вѣка назадъ, и теперь англійскій рабочій въ массѣ гораздо менѣе податливъ на то разрушительное броженіе идей, какое мы видимъ въ Парижѣ. Нужды нѣтъ, что въ Лондонѣ живутъ и вожаки анархизма, и рядовые фанатики, имѣютъ тамъ свои клубы, сбираются на сходкахъ, печатаютъ всякія брошюры, памфлеты и прокламаціи — анархизмъ все-таки же не англійскій продуктъ. Точно также и соціализмъ принимаетъ тамъ гораздо болѣе умѣренныя формы. И тѣ депутаты въ Нижней Палатѣ, которыхъ считаютъ, болѣе или менѣе, сторонниками соціальныхъ идей, сохраняютъ все-таки свою британскую физіономію.

Съ однимъ изъ самыхъ передовыхъ членовъ Парламента, извѣстныхъ своими симпатіями къ судьбѣ рабочихъ, профессоромъ Стюартомъ я бесѣдовалъ разъ, въ послѣднюю мою поѣздку, на эту тему и не отъ него перваго услыхалъ то, что мнѣ и прежде доводилось слышать и отъ англичанъ, и отъ иностранцевъ, изучавшихъ рабочій вопросъ въ Англіи.

— Нашъ рабочий, — сказалъ мнѣ профессоръ Стюартъ, — желаетъ всегда и во всемъ быть обязаннымъ улучшеніемъ своего быта — личной иниціативѣ. Онъ неохотно допускаетъ вмѣшательство кого бы и чего бы то ни было въ свои внутреннія дѣла. — Очень многіе фабриканты или акціонерныя общества желали бы заводить на своихъ мануфактурахъ, фабрикахъ, каменно-угольньіхъ копяхъ, верфяхъ — школы, ясли, больницы и другія учрежденія благотворительнаго характера. Но рабочіе смотрятъ на это косо; они видятъ въ такихъ щедростяхъ патроновъ — предлогъ къ замаскированной эксплоатаціи; они не желаютъ быть ничѣмъ обязанными хозяевамъ — будь то частное лицо или компанія.

Въ этой бесѣдѣ, происходившей въ самомъ зданіи Парламента, участвовалъ и тесть профессора Стюарта — тотъ популярнѣйшій во всемъ свѣтѣ фабрикантъ горчицы старикъ Кольманъ, о которомъ я говорилъ въ другой главѣ. На его фабрикѣ, расположенной недалеко отъ Лондона, рабочимъ живется очень хорошо и онъ сдѣлалъ многое для улучшенія ихъ быта.

— Это совершенно вѣрно — подтвердилъ онъ слова своего зятя. — Приобрести довѣріе рабочихъ очень трудно у насъ. Если вы хотите что-нибудь сдѣлать для нихъ, то это не иначе будетъ принято, какъ если вы предоставите и имъ самимъ значительную долю участія, докажете имъ на фактахъ, что вы не имѣете ни малѣйшаго намѣренія играть роль ихъ благодѣтеля.

Во всякомъ коренномъ истомъ типѣ англійскаго рабочаго — (будь то въ Лондонѣ или въ большихъ промышленныхъ центрахъ Англіи) — вы чувствуете эту самостоятельность и горделивость, это недовѣріе къ подачкамъ съ богатой трапезы хозяйскаго капитала.

Лондонъ, если на него взглянуть какъ на городъ фабричнаго и кустарнаго труда, представляетъ громаднѣйшее поле наблюденій. Но каждому иностранцу я посовѣтовалъ бы побывать и въ одномъ изъ тѣхъ городовъ, гдѣ капиталъ и трудъ, стоятъ другъ противъ друга во всеоружіи, гдѣ вся жизнь заключается въ производствѣ цѣнностей и гдѣ только два типа людей интересны для наблюдателя: хозяева и ихъ батраки-пролетаріи.

Для насъ, русскихъ, кромѣ чисто фабричнаго труда на западный образецъ, болыпой интересъ представляютъ и тѣ отрасли ремесленнаго труда, которыя соприкасаются съ кустарной работой. Все наше крестьянство (въ тѣхъ мѣстностяхъ, гдѣ одно хлѣбопашество не можетъ кормить народъ.) — или идетъ на заработки, или же превращается у себя дома въ настоящихъ пролетаріевъ-кустарей, хотя всѣ они значатся землевладѣльцами, имѣютъ избы и принадлежатъ, въ великорусскихъ губерніяхъ, къ крестьянскимъ общинамъ.

Какъ уроженецъ Нижняго, я давно еще, чуть не въ студенческіе годы, сталъ интересоваться кустарями. занимающимися у насъ, на Окѣ, съ поконъ вѣка, производствомъ желѣзныхъ и стальныхъ издѣлій — ножей и замковъ. Въ селѣ Павловѣ, на берегу Оки, населеніе болѣе чѣмъ въ десять тысячъ человѣкъ, хотя и считается «крестьянскимъ» и образуетъ два сельскихъ общества одной волости, но, въ сущности, поставлено въ условія городского рабочаго труда, живетъ только производствомъ замковъ и ножей, находится совершенно въ рукахъ мѣстныхъ скупщиковъ и кулаковъ, работаетъ и у себя дома, и на мѣстныхъ фабрикахъ.

Въ 1876 г. мнѣ захотѣлось посерьезнѣе заняться этимъ интереснымъ селомъ Павловымъ и результатомъ моей поѣздки были статьи, помѣщенныя мною въ «Отечественныхъ Запискахъ» подъ названіемъ: «Русскій Шеффильдъ — очерки села Павлова». И вотъ, по прошествіи почти двадцати лѣтъ, въ послѣднюю мою поѣздку въ Англію, чтобы присмотреться къ рабочему міру въ одномъ изъ самыхъ характерныхъ центровъ, я отправился уже въ настоящій Шеффильдъ и нашелъ не село въ десять тысячъ человѣкъ крестьянъ, а городъ, почти съ 400,000 жителей, живущихъ только заводскимъ и фабричнымъ трудомъ и такъ же, какъ нашъ маленькій Шеффильдъ на берегахъ Оки, посвятившихъ себя обработкѣ желѣза и стали.

Мѣстные техники давно уже назвали свой англійскій Шеффильдъ «Стилополисъ» — отъ слова «steal» я сталь. И дѣйствительно, въ Европѣ врядъ ли есть какоенибудь другое мѣсто, гдѣ бы сталь представляла собою такой исключительный и всепоглощающій предметъ обработки. Техники, руководящіе въ Шеффильдѣ разными отраслями этого дѣла, не безъ гордости поповторяютъ вамъ, что только здѣсь и можно узнать — что такое сталь и какъ съ ней обращаться.

Отъ тогдашняго министра торговли, профессора Брайса и нѣсколькихъ депутатовъ, получилъ я рекомендательныя письма къ представителямъ или хозяевамъ разныхъ заводовъ и фабрикъ.

И въ Шеффильдѣ меня болѣе всего интересовали слесаря и ножевщики — родные братья, по труду и положенію, съ нашими павловцами. Первыя фабрики, на какія я попалъ въ Шеффильдѣ, были по этой спеціальности. Но теперь стальное дѣло такъ разраслось тамъ, что ножевое производство — только одна десятая всего того, что представляетъ собою этотъ громадный центръ стальной промышленности. Разумѣется, и тутъ размѣры не такіе, какъ въ нашемъ Павловѣ, и самая значительная павловская фабрика, напр., Варыпаевская, была бы въ англійскомъ Шеффильдѣ чуть замѣтна. Но мнѣ, какъ русскому, было пріятно засвидѣтельствовать, на первыхъ же порах, что наши павловскіе кустари, у себя въ избахъ и на плохенькихъ фабрикахъ, работаютъ, въ общемъ, ни какъ не хуже, чѣмъ въ Шеффильдѣ, и самый дещевый товаръ англійскаго производства, пожалуй, даже грубоватее и дороже.

Но дещевизной павловскихъ замочковъ и перочинныхъ ножей не слѣдуетъ восхищаться. Она прямо зависитъ отъ крайне низменной задѣльной платы. Такъ какъ все въ рабочемъ вопросѣ, до сихъ поръ сводится къ этому мѣрилу, то я постарался узнать отъ компетентныхъ и добросовѣстныхъ людей — между какими цифрами колеблется заработная плата въ различныхъ отрасляхъ стального производства въ Шеффильдѣ. Оказалось, что минимумъ недельной платы, даже для заурядныхъ рабочихъ — отъ одного до полутора фунта, т. е. русскихъ 9-ть—14 рублей. А что получаетъ павловскій кустарь?

И въ 1876 г., когда я писалъ свои очерки, и теперь, кустарь у себя въ избѣ, живя на всемъ своемъ, не могъ и не можетъ заработать больше двухъ съ полтиной въ недѣлю— средняя плата два рубля, т. е. онъ въ четыре недѣли получаетъ немножко больше того, что рабочій въ Шеффильдѣ— повторяю, самый ординарный — получитъ въ одну недѣлю. А нѣкоторые рабочіе на сталелитейныхъ или желѣзопрокатныхъ заводахъ доходятъ до заработной платы въ два и два съ половиной фунта, что составляетъ около ста рублей въ мѣсяцъ, т. е. годовой заработокъ средняго павловскаго кустаря.

Нечего поэтому и удивляться, что въ такомъ городѣ, какъ Шеффильдъ, гдѣ около 400,000 жителей, на четыре пятыхъ состоящихъ изъ рабочихъ, вы не видите нищеты. Я ходилъ по всему городу нѣсколько дней и утромъ, и вечеромъ, и ночью; ни на бойкихъ улицахъ, полныхъ лавокъ и магазиновъ, ни въ чисто рабочихъ кварталахъ я не находилъ признаковъ вопіющей бѣдности или одичанія.

Въ одинъ изъ такихъ обходовъ меня водилъ директоръ мѣстнаго профессіональнаго училища, еще молодой человѣкъ, образованный техникъ, сочувственно относящійся къ интересамъ рабочей массы. Мы останавливались по пути передъ многими домиками рабочихъ, построенными такъ, какъ строятся и въ англійскихъ деревняхъ: цѣлая линія двухъ-этажныхъ. кирпичныхъ коттеджей. И каждый рабочій, какъ въ Лондонѣ, такъ и здѣсь, желаетъ имѣть непремѣнно свой «home», т. е нанимать отдѣльное помѣщеніе, всегда въ два этажа, изъ трехъ или четырехъ комнатъ, минимумъ изъ двухъ; внизу столовая, а вверху спальни. Эти домики наемные и стоятъ на землѣ мѣстнаго владѣльца; а въ нашемъ Шеффильдѣ, въ селѣ Павловѣ, кустари живутъ какъ бы въ собственныхъ усадьбахъ, но развѣ отъ этого легче? Они ведутъ все-таки, сравнительно съ рабочими Шеффильда, нищенскую жизнь, кормятся впроголодь, самымъ грубымъ образомъ эксплуатируются базарными скупщиками, которые принуждаютъ ихъ. всегда забирать, по крайней мѣрѣ на половину, слежавшейся муки и поддѣльнаго чая.

Мой спутникъ по Шеффильду — симпатичный директоръ ремесленнаго училища — подтвердилъ мнѣ также, что английский рабочій вообще, точно такъ же какъ и въ Шеффильдѣ, надѣется прежде всего на собственныя силы и не охотно идетъ на зазыванья тѣхъ патроновъ, которые не прочь были бы играть роль благодѣтелей.

— Наши рабочіе — продолжалъ мой спутникъ — не особенно увлекаются крайними идеями; но они знаютъ, что безъ взаимной поддержки нельзя ничего добиться въ борьбѣ съ капиталомъ. Къ патронамъ они недовѣрчивы, но не могутъ не видѣть, что и здѣсь въ Шеффильдѣ, и вездѣ по большимъ промышленнымъ центрамъ Англіи, въ руководящихъ классахъ есть замѣтное сочувствіе ихъ долѣ. Имъ и не нужно никакихъ особенныхъ благодѣяній со стороны патроновъ. Дѣти ихъ пользуются даровой школой; у нихъ есть сберегательныя кассы и страховыя общества на случай увѣчья, и пенсіонныя кассы; а для семействъ тѣхъ, которые побѣднѣе; особенно для дѣтей ихъ, многіе образованные люди — мужчины и женщины — готовы дѣлать все, что возможно.

И тутъ онъ мнѣ разсказалъ, между прочимъ, какъ и въ Шеффильдѣ жены нѣкоторыхъ техниковъ, пасторовъ, купцовъ, адвокатовъ, домохозяевъ и землевладѣльцевъ доставляютъ самымъ бѣднымъ и заброшеннымъ дѣтямъ въ теченіе всего лѣтняго сезона возможность жить, цѣлыми недѣлями, въ деревнѣ на чистомъ воздухѣ; устраиваютъ дѣтскія поѣздки, партіями въ пятьдесятъ и сто человѣкъ, кормятъ ихъ, забавляютъ, читаютъ имъ, устраиваютъ игры и танцы. Точно также и зимой хлопочутъ о томъ, чтобы въ домахъ самыхъ бѣдныіхъ рабочихъ было больше и тепла, и довольства.

Но не всѣ проникнуты такими великодушными чувствами…

Когда я побывалъ на самыхъ крупныхъ фабрикахъ, гдѣ производится ножевый товаръ, я нашелъ, что представители этихъ торгово-промышленныхъ фирмъ весьма и весьма напоминаютъ нѣкоторыіхъ нашихъ московскихъ коммерсантовъ. Одинъ въ особенности поразилъ меня сходствомъ своего типа съ типомъ такихъ нынѣшнихъ уже полуобразованныхъ, или образованньіхъ хозяевъ; тотъ же благообразный видъ, франтоватость, солидность тона, условная вѣжливость, увѣренность въ себѣ и сознаше неприкосновенности хозяйскаго капитала.

Когда, обозрѣвъ одну изъ такихь фабрикъ, гдѣ, кромѣ стальныхъ издѣлій, производятъ также вещи изъ серебра и англійскаго металла, я приглашенъ былъ представителемъ фирмы въ изящный салончикъ, позади конторы, и у насъ завязался разговоръ на тему объ отношеніяхъ хозяина къ рабочимъ, я услыхалъ многое такое, что даже и для теперешней фабрикантской Москвы отзывалось бы слишкомъ большимъ хозяйскимъ равнодушіемъ и консерватизмомъ.

На мой вопросъ: какія при этой фабрикѣ существуютъ учрежденія въ интересахъ рабочихъ и по почину хозяевъ фирмы, шеффильдскій патронъ сказалъ мнѣ:

— Мы не считаемъ себя нисколько обязанными благотворить рабочимъ; да они и не нуждаются въ этомъ. Они не хотятъ быть намъ чѣмъ-либо обязанными. И вообще, мы полагаемъ, что такъ называемый рабочій вопросъ — очень раздутъ. Поживя здѣсь, вы убѣдитесь, что рабочая плата стоитъ довольно высоко и каждый можетъ безбѣдно пропитать себя и даже отложить копѣйку на черный день. У рабочихъ союзовъ есть свои капиталы, есть кассы и они дѣйствуютъ съ патронами такъ, какъ и мы имѣемъ право относиться къ нимъ.

Все это было высказано безъ раздраженія, но въ настоящемъ хозяйскомъ тонѣ. Вы сейчасъ чувствуете, что такой патронъ, по доброй волѣ, не пойдетъ ни на какия уступки.

Обоидя нѣсколько фабрикъ ножевщиковъ, я нашелъ ихъ помѣщенія довольно тѣсными, напоминающими и наши мастерскія. Рабочіе — мужчины — одѣты, разумѣется, по-городски; по выраженію лица каждый смотрѣлъ болѣе развитымъ, чѣмъ многіе изъ нашихъ павловскихъ кустарей. На женщинахъ, въ самыхъ дешевыхъ видахъ труда (какъ напр., полировщицы и красильщицы черенковъ) рабочій трудъ рѣзко отразился. По своему костюму, лицамъ, пріемамъ они также подходили къ нашимъ фабричнымъ бабамъ и дѣвушкамъ. работа вездѣ поштучная и нѣкоторые ея виды — напр., точенiе, достаточно изнурительны.

На фабрикахъ стальныхъ и серебряныхъ издѣлій капиталъ и труд ихъ взаимодѣйствіе и антагонизмъ — такъ рѣзко не выставляются, какъ въ огромныхъ акціонерныхъ сталелитейныхъ заводахъ. гдѣ мнѣ, благодаря моимъ лондонскимъ рекомендаціямъ, былъ оказанъ всюду очень радушный пріемъ. И тамъ, отъ техническихъ директоровъ и нарядчиковъ я получалъ все такой же отвѣтъ на мои вопросы о матеріальномъ положеніи рабочихъ и о томъ, какія идеи преобладаютъ среди пролетаріевъ Шеффильда. Кто бывалъ на сталелитейныхъ заводахъ. тотъ знаетъ, какъ внушительно дѣйствуютъ на свѣжаго человѣка картины, какія мечутся вамъ въ глаза, куда бы вы ни заглянули: раскаленныя зіяющія жерла, колоссальные молоты, столбы искръ, грохотъ, куски стальныхъ корабельныхъ обшивокъ, трубы, оси, цилиндры, стержни, и посреди всего этого грохота, шипѣнія, треска, столбовъ пламени и отраженія краснаго огня — рабочій, въ кожаномъ фартукѣ, съ засученными рукавами, молчаливый, двигающійся неторопливо, умѣющій обходиться съ расплавленною сталью, какъ мы обходимся съ теплой и холодной водой на умывальномъ столикѣ.

И тутъ, на одномъ какомъ-нибудь заводѣ, вродѣ всемірно извѣстнаго Атласа — вы можете ознакомиться съ разными ступенями, черезъ какія трудъ проводитъ рабочаго, отъ батрака, употребляемаго для передвиженія грузовъ, до нарядчика, руководящаго цѣлой какой-нибудь спеціальной отраслью производства.

Общее впечатлѣніе нисколько не грустное и не подавляющее. Вы видите, что въ каждомъ сидитъ не рабъ, а человекъ, знающій себѣ цѣну, по своему довольно развитой, чувствующій, что онъ не мизерабль, выброшенный на улицу, а членъ какой-нибудь сильной ассоциации. Старший нарядчикъ и инженеры, вплоть до директоровъ, обращаются съ нимъ спокойно и вѣжливѣе, мягче, чѣмъ это было бы въ Гермаши, или у насъ. Вы рѣже подмѣтите въ выражении лица, въ тонѣ рабочаго тотъ внутренній огонь зависти и ненависти, какой проскаль зываетъ въ нѣкоторыхъ. французскихъ увріерахъ. Скорѣе вы замѣтите, что всякий сколько-нибудь искусный рабочий смотритъ на своего ближайшаго начальника, какъ на равного себе, зная, что и онъ, если у него окажется больше смѣтки и трудолюбія, займетъ такое же положеніе.

И вопросъ о трехъ «упряжкахъ», т.-е. о восъмичисовой работѣ, совсѣмъ не такъ абсолютенъ. При задѣльной платѣ, иначе и не можетъ быть. Прямой интересъ каждаго — наработать какъ можно больше, и я самъ видѣлъ, какъ напр., на фабрикахъ металлическихъ издѣлій уже пожилой рабочій, подготовляющій остовы металлическихъ чайниковъ на особой машинѣ, производитъ это съ неимовѣрной быстротой и можетъ, работая до десяти часовъ въ день, поставить до ста штукъ, получая за каждую отъ одного до двухъ пенни, что составитъ ежедневную задѣльную плату на русскія деньги въ два рубля съ полтиной, т.-е. онъ въ одинъ день получитъ столько, сколько павловскій. кустарь въ цѣлую недѣлю, работая (какъ я самъ наблюдалъ на разныхъ примѣрахъ) до пятнадцати и до семнадцати часовъ въ день!

Я возвращался изъ Шеффильда въ Лондонъ съ такимъ выводомъ, что если судить по этому центру рабочаго класса въ Англіи, борьба между капиталомъ и трудомъ будетъ итти не такъ, какъ въ Парижѣ: у англійскихъ пролетаріевъ припасено уже не мало денежныхъ средствъ; они совсѣмъ не огульно увлекаются идеей разрушенія существующаго порядка вещей, въ нихъ заложено гораздо больше тѣхъ привычекъ, правилъ и взглядовъ, какіе на континентѣ признано считать буржуазными, что въ руководящихъ классахъ, въ образованныхъ и достаточныхъ людяхъ интересъ къ дѣйствительно бѣдному пролетаріату все поднимается, что, съ другой стороны, въ рабочей массѣ, которая умѣетъ сводить концы съ концами, преобладаетъ стремленіе стоять на собственныхъ ногахъ и не поддаваться ни на какія заигрыванья патроновъ, не надѣяться также и на правительственную власть.

И только что я вышелъ изъ вагона на одной изъ станцій Лондона, какъ наткнулся на нѣсколько мрачныхъ фигуръ уличныхъ «пауперовъ», которые длинной процессіей, по одному человѣку въ рядъ, двигались по краю тротуара, неся на желѣзныхъ помочахъ высокія деревянныя афиши, приглашающія публику въ какой-то кафе-шантанъ. Точно на подборъ была эта коллекція головъ и туловищъ. Ихъ нельзя было назвать оборванцами въ нашемъ смыслѣ. Почти всѣ были довольно прилично одѣты, въ потертыхъ пальто и сюртукахъ. Но отъ всѣхъ ихъ фигуръ вѣяло закоренѣлой бѣдностью и даже нищетой, и эти «сандвичи» — если вы мнѣ позволите эту метафору — сотнями и тысячами поглощаются лондонскимъ минотавромъ. И они-то всего болѣе заставляютъ сжиматься сердце всѣхъ, кто и между сытыми способенъ переживать вчужѣ безпомощность и одичаніе столичнаго пролетаріата.

Я сказалъ уже, что анархическія идеи въ Лондонѣ совсѣмъ не въ такомъ ходу, какъ въ Парижѣ, хотя тамъ и живутъ вожаки и фанатики международнаго анархизма. Но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы въ нѣдрахъ британской жизни не вызрѣло разрушительныхъ элементовъ. Одна Ирландія, съ ея стародавнимъ федеративнымъ вопросомъ — очагъ подпольнаго броженія, которое еще не такъ давно прорывалось въ видѣ кровавыхъ и разрушительныхъ покушеній.

Въ сезонъ 1868 г. я присутствовалъ на засѣданіяхъ суда надъ феніями. Изъ нихъ нѣкоторые были казнены. Я помню, какъ эти феніи держали себя на судѣ, какой глубокой вѣрой въ правоту своего дѣла были проникнуты они, и тогда еще каждый изъ насъ почувствовалъ, что въ Великобританіи по англійской пословицѣ тоже есть скелетонъ, и даже не одинъ. A въ эти двадцать пять слишкомъ лѣтъ почва для всякаго рода реформаторскихъ идей еще разрыхлилась.

Тогда, въ концѣ 6о-хъ годовъ, я часто удивлялся, какъ это въ такомъ городѣ, какъ Лондонъ, гдѣ стоитъ небольшой гарнизонъ, и гдѣ весьма не трудно было кликнуть кличъ и собрать на извѣстномъ пунктѣ сто и болѣе тысячъ безпокойнаго рабочаго народа — не происходило ничего серьезнаго.

На это многіе мои собесѣдники, и въ томъ числѣ такой умный, наблюдательный и даровитый публицистъ и общественный дѣятели какъ Фредерикъ Гаррисонъ, обыкновенно отвѣчали мнѣ:

— Армія готова, но нѣтъ полководца.

И теперь, по прошествіи двадцати семи лѣтъ, еще не явилось ни одного полководца, который бы сумѣлъ найти пароль и лозунгъ и повести уличную аттаку на устои британской конституціи. Такой человѣкъ можетъ явиться и явится онъ, по всей вѣроятности, въ средѣ интеллигенціи между членами руководящихъ классовъ.

Теперь вездѣ, и въ Парламенте и въ разныхъ обществахъ, и въ свѣтскихъ гостиныхъ, и въ кружкахъ университетскои молодежи, между купцами и промышленниками, офицерами и адвокатами — соціальный вопросъ — уже не пугало, а ежедневный «topic of conversation».

Разумѣется, интересъ къ соціальному вопросу получитъ въ Лондоне болѣе умѣренный оттѣнокъ, чѣмъ въ Парижѣ, умѣренный въ смыслѣ его серьезной обработки, потому что англичанинъ — врагъ насильственныхъ переворотовъ по темпераменту и принципу. Прежде, тридцать лѣтъ назадъ, вожаки лондонскихъ пролетаріевъ были почти всегда изъ самоучекъ: рабочіе или бывшіе уличные проповѣдники, а теперь — дѣти богатыхъ промышленниковъ, купцовъ, даже баронетовъ и лордовъ. Мужчины и женщины не могутъ уже оставаться равнодушными къ соціальному вопросу, сознаютъ, что нельзя предоставлять одному высшему привилегированному классу пользованіе почти всей земельной собственностью въ Англіи, что нельзя превращать крестьянъ въ простыхъ батраковъ, т.-е. деревенскихъ пролетаріевъ, что необходимо способствовать переходу орудій производства отъ капиталистовъ къ рабочимъ.

Въ послѣдніе годы, и въ печати, и даже въ свѣтскихъ гостиныхъ, стали говорить о лондонскомъ обществѣ «фабiанцевъ». Это одинъ изъ кружковъ новѣйшаго Лондона, гдѣ молодая интеллигенція занимается разработкой всѣхъ тѣхъ «проклятыхъ вопросовъ», какіе рано или поздно должны быть рѣшены въ культурномъ человѣчествѣ.

Фабіанцами они назвали себя отъ имени извѣстнаго римлянина Фабія — Фабія Кунстатора, т.-е. медлителя. На нашемъ жаргонѣ ихъ бы слѣдовало назвать «постепеновцами». Они не анархисты и даже не социалисты-революцiонеры; а приближаются къ оттѣнку парижскихъ поссибилистовъ, т.-е. сторонниковъ возможныхъ реформъ, въ данную минуту, съ тою только разницею, что поссибилисты вербуются почти исключительно, въ рабочемъ классѣ и что ихъ программа сосредоточена на извѣстныхъ пунктахъ, прямо касающихся городского пролетаріата.

Тотъ самый соотечественникъ, который водилъ меня въ рабочіе кварталы Лондона, предложилъ мнѣ посѣтить и одно изъ засѣданій общества «фабіанцевъ». Тамъ читаются рефераты и происходятъ пренія. Нанимаютъ они въ извѣстные дни залу недалеко отъ Странда. Я попалъ на засѣданіе, гдѣ молодой человѣкъ изящнаго вида, съ свѣтскимъ тономъ и манерами, читалъ рефератъ на тему о помощи сельскому населенію Англіи и приводилъ подробности того, что уже въ этомъ направленіи сдѣлано, какія попытки произведены для созданія сельскихъ кооперацій и облегченія теперешнимъ батракамъ пріобрѣтать единичную или коллективную собственность.

— А какъ вы думаете — спросилъ меня мой путеводитель— кто этотъ молодой человѣкъ.

— Сынъ богатаго банкира, и онъ въ своемъ родѣ не единственный. Теперь, среди молодыхъ людей изъ такого же класса общества, вы найдете уже искреннихъ сторонниковъ освобожденія рабочей массы, какъ въ городѣ, такъ и въ деревнѣ.

Въ публикѣ я замѣтилъ не мало дамъ. Въ преніяхъ принимали участіе и очень молодые люди, и люди среднихъ лѣтъ.

Одинъ изъ нихъ оказался членомъ лондонскаго городского представительства. Характеръ преній — дѣльныій, спокойный, съ обиліемъ фактическихъ доводовъ, совсѣмъ, не такой, какъ на большинствѣ парижскихъ сходокъ.

Когда молодой сынъ банкира произносилъ свой докладъ, его голосъ почти нигдѣ не возвышался, и для того, кто не знаетъ по-англійски могло казаться, что онъ читаетъ какой-нибудь протоколъ. Но вы чувствовали, вникая въ содержаніе что этотъ юный представитель всемогущаго капитала искренно чувствуетъ то, за что онъ ратуетъ. А разъ такія симпатіи и протесты закрались въ среду доводящихъ и обезпеченныхъ классовъ — движеніе не остановится. Не такова английская натура; для нея слово и дѣло — не такіе разъединенные полюсы, какъ это часто бываетъ на материкѣ Европы — и у французовъ, и у другихъ націй, не исключая и насъ русскихъ.

Нельзя исключить изъ соцiальнаго вопроса и женское движение въ Парижѣ и Лондонѣ. И тутъ тридцатилѣтнiя воспоминанія даютъ матеріалъ настолько большой, что трудно будетъ вдвинуть его въ тѣсныя рамки. Я намѣчу только самыя крупныя ступени этого движенія.

Въ концѣ второй имперіи, женскій вопросъ, въ зародышѣ, конечно, существовалъ, но не былъ еще на очереди для всей Европы. Парижанка представляла собою собирательное существо, какъ бы предназначенное судьбою на то, чтобы рядиться, блистать въ обществѣ, услаждать досуги мужчинъ, жить на ихъ счетъ и находиться постоянно на правахъ полумалолѣтней. Надъ прежними идеями 30-хъ и 40-хъ годовъ, надъ жоржзандизмомъ, въ обширномъ и тѣсномъ смыслѣ, веѣ подсмѣивались, и ни въ прессѣ, ни въ Палатѣ, никто, повидимому, не заботился о томъ, чтобы узнать, довольны ли мыслящія французскія женщины своимъ положеніемъ, желаютъ ли онѣ добиваться другихъ правъ, какое получаютъ образованіе и могутъ ли надѣяться на то, что хотя въ ближайшемъ будущемъ ихъ повелитель — мужчина посмотритъ на нихъ иначе?

Но и тогда уже броженіе началось. Не всѣ француженки только рядились, танцовали, занимались разнымъ вздоромъ, разоряли мужчинъ, торговали своей любовью въ свѣтѣ и полусвѣтѣ. И тогда, (какъ читатель видѣлъ въ одной изъ главъ этой книги), женщины уже проникали на лекціи и курсы Латинскаго квартала; а въ Collège de France давно имъ предоставляли даже лучшія мѣста въ аудиторіяхъ. Наполеонъ III врядъ ли былъ противъ того, чтобы французскія женщины сдѣлались по образованію серьезнѣе. Иначе бы онъ не согласился на опытъ, который его министръ народнаго просвѣщенія, Дюрюи, пустилъ въ ходъ передъ самымъ паденіемъ империи. Это были тѣ женские курсы, о которыхъ я уже упоминалъ, для молодыхъ дѣвушекъ, съ нѣсколько расширенной программой нашихъ женскихъ гимназій. А при третьей республикѣ лицеи для дѣвушекъ (т.-е. по нашему гимназіи) перешли уже въ дѣйствительность, и теперь всякая женщина имѣетъ не только въ теории, но и на практикѣ полную возможность получать высшее образование и пріобрѣтать даже ученыя степени.

Во второй половинѣ 6о-хъ годовъ, когда я жилъ въ Латинскомъ кварталѣ нѣсколько сезоновъ, «студентками» назывались совсѣмъ не слушательницы курсовъ, а просто-на-просто гризетки и даже болѣе легкія особы, которыя дѣлались подругами студентовъ и помогали имъ «прожигать жизнь». Но студентокъ, въ нашемъ смыслѣ—почти что не было видно, развѣ какія-нибудь русскія или англичанки, да и то какъ посѣтительница общихъ курсовъ, а не какъ женщины, желающія пріобрѣтать систематическое спеціальное образованіе. Теперь въ Латинскомъ квартале вы уже видите настоящихъ студен токъ; только между ними до сихъ поръ двѣ трети иностранки, въ Медицинской Школѣ, въ Ecole de droit; а на общихъ курсахъ Сорбонны и College de France масса женщинъ; опять-таки не студентки, въ нашемъ смыслѣ, а просто посѣтительницы, съ преобладаніемъ свѣтскаго элемента. Но времена настолько измѣнились, что теперь уже никому не въ диковинку видѣть молодую особу въ робѣ и въ шапкѣ доктора медицины или правъ. Припомнимъ по этому поводу, что едва ли не первый докторъ медицины парижской Медицинской Школы была наша соотечественница госпожа Скворцова — ученица Шарко, сдѣлавшаяся спеціалисткой по нервнымъ и душевнымъ болѣзнямъ.

При второй имперіи, до войны и коммуны, въ парижской интеллигенціи не мало уже было писательницъ въ разныхъ родахъ, но женщины съ серьезнымъ научнымъ образованіемъ были всѣ на перечетъ, въ томъ числѣ сотрудница журнала «Philosophie positive», госпожа Руайе, служившая нагляднымъ доказательствомъ того, что тогда женщина, и не получая ученаго диплома, могла сдѣлаться очень свѣдущей и пріобрѣсти имя статьями по естествознанію, политическимъ наукамъ и даже философіи.

Только въ 70-хъ годахъ, когда появились между парижанками публицистки, дѣйствующія и печатнымъ, и устнымъ словомъ, женскій вопросъ вступилъ въ періодъ болѣе обостренной борьбы. И тутъ опять жизнь выставила два типа женщинъ: одну, фанатически преданную революціонному движенію, другую — гораздо болѣе умѣренную, которая стала послѣдовательно ратовать прежде всего за то, чтобы французскія женщины были, хотя сколько-нибудь, уравнены въ своихъ правахъ съ мужчинами. Первая — Луиза Мишель; вторая — Губертина Оклеръ.

Съ Луизой Мишель я лично не былъ знакомъ. Я не стану здѣсь ни защищать ее, ни нападать на нее; она слишкомъ хорошо извѣстна всей европейской публикѣ.

Луиза Мишель и тогда уже пропѣла свою пѣсенку. Для революціонеровъ-соціалистовъ она надолго еще оставалась мученицей и сестрой милосердія всѣхъ обездоленныхъ современнымъ порядкомъ вещей. Но если на нее посмотрѣть, какъ на бойца за права женщины, то окажется, что собственно женскому вопросу она весьма мало служила. Всѣ такія фанатички соціальной революции — только пособницы и сообщницы мужчинъ, вплоть до женщины-памфлетиста, дѣйствующей въ газетной прессѣ подъ именемъ Северины, эксъ-подруги коммунара Жюля Валлеса. Это все женскіе перепѣвы застрѣльщиковъ мужской арміи, а не самостоятельные борцы за фактическое освобожденіе французской женщины отъ разныхъ запретовъ, которые тяготѣютъ надъ нею.

Совсѣмъ другой типъ — Губертина Оклеръ. Когда ея имя стало извѣстно, я, въ одну изъ моихъ весеннихъ поѣздокъ въ Парижъ, имѣлъ случай узнать ее лично. Тогда она уже организовала общество для защиты правъ женщины, и чтобы поближе съ нимъ познакомиться, я выразилъ желаніе поступить въ его члены и подвергался даже нѣкоторому экзамену въ ея квартирѣ, отъ членовъ комитета — трехъ или четырехъ женщинъ, въ числѣ которыхъ была и она сама. Тогда г-жа Оклеръ была еще довольно молодая дѣвушка, скромнаго вида, пріятной внѣшности, одѣтая, какъ одѣваются всѣ, и похожая по тону и манерѣ держать себя, на благовоспитанную учительницу или гувернантку.

Въ ея небольшой квартиркѣ, въ той комнатѣ, гдѣ она меня принимала, все дышало протестомъ противъ мужской несправедливости. Этотъ протестъ г-жа Оклеръ начала въ видѣ отказа платить тѣ сборы, какіе городъ взимаетъ съ квартирантовъ, имѣющихъ постоянныя помѣщенія. Сборщики являлись, она отказывалась платить, у ней описывали мебель и продавали ее каждый разъ. Къ этому она относилась стоически и все-таки не сдавалась… Вѣроятно, не сдается и до сихъ поръ. А тѣмъ временемъ продолжала свою пропаганду и на словахь, и на дѣлѣ. Вся ея рабочая комната (это было въ началѣ 8о-хъ годовъ) была увѣшана тѣми карикатурами. которыми юмористическіе листки осыпали ея личность, помогая этимъ, конечно, и популярности такой искренней и, скажу опять, серьезной поборнице женскаго образования и освобожденія отъ разныхъ вѣковыхъ запретовъ французскаго кодекса.

Да развѣ не вопіющая непоследовательность, чтобы не сказать больше: въ демократической республикѣ, гдѣ каждый гарсонъ можетъ попасть въ президенты, женщина, до сихъ, поръ, поставлена въ положеніе малолѣтней? Если она не замужняя, то до самой смерти все-таки находится въ вѣдѣніи попечителя; выйдетъ она замужъ — по одному изъ режимовъ, признанныхъ закономъ — она или совсѣмъ лишается права на. возможность распоряжаться даже собственнымъ имуществомъ, или же значительно отменена. И замѣтьте, что первая форма брачнаго договора — такъ называемая «общность имущества» есть самая распространенная во всѣхъ слояхъ французскаго общества; считается болѣе порядочной и солидной, чѣмъ вторая форма.

Что бы заговорили наши замужнія дамы, еслибы онѣ не имѣли даже права, безъ довѣренности мужа, получать страховыя письма на почтѣ, адресованныя на ихъ имя; а между тѣмъ это до сихъ поръ существуетъ во Франціи. Разумѣется, при такихъ порядкахъ французская женщина лишена вполнѣ какого бы то ни было участія въ общественных дѣлахъ. У насъ — въ Россіи — женщина, имѣющая недвижимую собственность, если не прямо, то чрезъ своихъ представителей, можетъ участвовать въ земскихъ и дворянскихъ выборахъ. А вотъ такая Губертина Оклеръ уже болѣе двадцати лѣтъ бьется изъ того же самаго — и все еще не можетъ ничего добиться. Ея отказъ платить пошлины не озорство, а только заявленіе того, что она желаетъ быть послѣдовательной. Съ нея, какъ съ квартирантки, городъ требуетъ совершенно такихъ поборовъ, какъ и съ мужчины, а между тѣмъ она не только не можетъ быть выбрана въ гласные, но даже и дать свой голосъ представителю мужчинѣ, что существуетъ уже во многихъ европейскихъ и американскихъ государствахъ.

Въ женскомъ вопросѣ, все равно какъ и въ рабочемъ, французскій буржуа, до сихъ поръ, выказываетъ себя упорнымъ и себялюбивымъ донельзя. Быть можетъ, четвертое сословіе, т. е. рабочіе, добьются въ скоромъ времени нѣкоторыхъ существенныхъ реформъ, но женщины врядъ ли будутъ приравнены къ мужчинамъ въ своихъ гражданскихъ и политическихъ правахъ, въ теченіе XX-го вѣка. Ни въ какой странѣ женщина не можетъ съ такой очевидностью доказывать, что законодательство — и государственное, и общественногородское — исключительно дѣло рукъ мужчины, который до сихъ поръ смотритъ на женщину, какъ ея законный повелитель.

Спокойно и съ юморомъ говорила со мною Губертина Оклеръ въ первую же нашу бесѣду на дорогую ей тему:

— Господа мужчины должны упорствовать. Всякая первая уступка поведетъ за собою и вторую, и третью. А они не могутъ отказаться отъ своихъ инстинктовъ. Они до сихъ поръ смотрятъ на женщину, какъ охотники, преслѣдующіе дичь. Возьмите любого гимназистика — онъ уже, тринадцати — четырнадцати лѣтъ, только и думаетъ о томъ, какъ бы ему пустить въ ходъ свои хищническіе инстинкты.

Развѣ это неправда? — спрошу я отъ себя. Обыкновенно всѣ истые французы, особенно парижане, любятъ повторять, что женщина царитъ въ французскомъ обществѣ, что она и въ дѣлахъ пользуется очень большимъ авторитетомъ, что фактически она ведетъ общество, а не мужчина.

Съ извѣстнаго угла зрѣнія оно можетъ быть и такъ; но сторонницы освобожденія женщины, вродѣ Губертины Оклеръ, очень хорошо знаютъ, что женщина — царица-раба. Она царица до тѣхъ поръ, пока служитъ мужчине, его женолюбію и его тщеславію; чуть что — и всплываетъ сейчасъ же повелитель и показываетъ Женщинѣ, до какой степени она еще безправна.

А новый законъ, связанный съ именемъ Наке? Разводъ даетъ возможность женщинѣ сбрасывать съ себя ненавистное иго… Да, но разводъ нисколько не гарантируетъ женщинѣ новыхъ гражданскихъ правъ. Выйди она замужъ во второй разъ — она опять попадаетъ въ ту же ловушку, и по-прежнему ей отказано въ тѣхъ выборныхъ правахъ, которыя имѣетъ каждый избиратель-мужчина — невѣжественный, пьяный, развратный, самой печальной репутаціи, до вѣхъ поръ, пока онъ не опороченъ судомъ.

«Господа мужчины — скажутъ Губертина Оклеръ и всѣ ея единомышленницы — соглашаются теперь выдавать докторскіе дипломы женщинамъ; а между тѣмъ ни одна изъ нихъ не попадетъ ни въ стряпчіе (avoués), ни въ судьи, ни даже въ. полицейскіе врачи; а когда одна изъ насъ была выбрана въ ассистенты въ одномъ изъ госпиталей, то это вызвало страшный гвалтъ между медицинскими студентами. Они показали: какъ они преклоняются передъ женщиной, какъ ограждаютъ ея достоинство! И это — образованные молодые люди, цвѣтъ Франціи; чего же ждать отъ другихъ?»

И теперь уже конкуренція безпощадна, и вездѣ, гдѣ женщина — простая работница, она роковымъ образомъ обойдена сравнительно съ мужчиной.

Съ начала 8о-хъ годовъ, въ средѣ образованныхъ парижанокъ, способныхъ посерьезнѣе посмотрѣть на положеніе женщины, образовалось нѣсколько обществъ, и въ томъ числѣ, одно, которое задалось цѣлью противодействовать тому возмутительному полицейскому режиму, который царитъ въ Парижѣ и во всѣхъ городахъ Франціи надъ міромъ проституціи. Я тогда попадалъ на засѣданія этого общества. Его идея была занесена въ Парижъ изъ Лондона англичанкой посвятившей всю свою жизнь на борьбу съ этой ужасной общественной язвой.

Съ тѣхъ поръ прошло уже болѣе двадцати лѣть, и крупная реформа женскаго средняго образования не можетъ остаться безъ послѣдствій. Прежде, французская дѣвушка выходила изъ монастырской школы; дрессированная въ традиционныхъ понятіяхъ, и заранѣе мирилась со всѣмъ тѣмъ, чего государство и общество лишили ее. А теперь, во всѣхъ слояхъ французскаго общества, дѣвушка, подрастая, гораздо чаще задумывается надъ своимъ безправіемъ. Но и для нея предстоитъ опасность додуматься до тѣхъ же разрывныхъ анархическихъ. идей, къ какими приходитъ ея повелитель мужчина. На любой сходке анархистовъ вы встрѣтите не мало молодыхъ женщинъ. и дѣвушекъ, увлекаемыхъ, конечно, примѣромъ своихъ мужей, братьевъ и возлюбленныхъ, уже фанатически преданныхъ принципу анархизма. Для нихъ обыкновенная борьба, вродѣ той, какую начала Губертина Оклеръ, и даже идеалы соціалистовъ— почти такое же ненавистное старье, какъ устои буржуазной морали, которые привели женщину къ такому безправному положенію.

Въ Лондонѣ, въ концѣ 60-хъ гг., я не нашелъ никакого шума вокругъ женскаго вопроса. Но и въ Англіи женщина, хотя и менѣе, обижена въ своихъ правахъ, сравнительно съ мужчиной. Американскіе порядки, до сихъ поръ, не обязательны для англійскаго общества, гдѣ въ бракѣ нѣтъ настоящей гражданской равноправности; а въ дѣлѣ наслѣдства англичанка гораздо болѣе обдѣлена, чѣмъ француженка, которая по кодексу пользуется равными правами наслѣдства съ своими братьями. Въ Англіи женщина, споконъ вѣка, вставлена въ извѣстныя рамки того, что тамъ называется «респектабельностью». Церковныя н фамильныя традиціи еще царятъ. И все-таки же каждаго изъ насъ, когда мы присмотримся немного къ англійской жизни, и около тридцати лѣтъ тому назадъ, поражалъ контрастъ между самостоятельностью личности въ средней англійской женщинѣ, сравнительно съ тѣмъ, что мы видѣли въ Парижѣ и въ остальной Франціи. Положимъ, парижанка въ дѣлахъ играетъ замѣтную роль, но она и у себя дома, и въ обществѣ—только придатокъ мужчины. Этого никакъ нельзя было сказать и въ концѣ 60-хъ годовъ про англичанокъ; a no прошествіи четверти вѣка и англійскія женщины стали добиваться другихъ правъ.

Надо помнить, что каждый годъ въ нижнюю палату представляютъ проэктъ, по которому женщины могутъ быть избранными въ палату и занимать мѣста судей и администраторовъ. Довольно того, что находится извѣстное число депутатовъ — членовъ парламента, мужчинъ, готовыхъ стоять за такой законъ. И число ихъ растетъ. Эта капля продолбитъ камень. Нигдѣ, въ сколько-нибудь образованныхъ слояхъ лондонскаго общества вы уже не наталкиваетесь на что-либо, принципиально враждебное идеѣ расширенія правъ женщины. Для этого англійская женщина, начиная съ шестнадцати лѣтъ, слишкомъ свободна и самостоятельна, не такъ еще, какъ американка, но больше француженки и нѣмки. Если она умна и наблюдательна, она ничего не боится, и разъ извѣстная идея западетъ ей въ голову, она будетъ преслѣдовать ее неустанно.

Въ донцѣ 60-хъ годовъ еще почти не существовалъ въ Лондонѣ и въ университетскихъ городахъ — въ Оксфордѣ и Кембриджѣ—типъ студентки, а теперь существуетъ. Молодыя дѣвушки слушаютъ и общіе, и спеціальные курсы. Въ университетскихъ городахъ образовались коллегіи для женщинъ, правда, по образцу мужскихъ. Изучать медицину не считается уже вовсе чѣмъ-нибудь безнравственнымъ или даже страннымъ. Въ послѣдніе годы множество образованныхъ женщинъ — замужнихъ и дѣвушекъ — отдаются изученію разныхъ общественныхъ золъ и недуговъ и, прежде всего, угнетенному и безпомощному положенію женщины въ трудовой народной массѣ. И всѣ эти англичанки, способныя самоотверженно отдаваться дорогимъ для нихъ задачамъ, очень хорошо знаютъ, что безъ извѣстныхъ коренныхъ реформъ законодательнаго характера женщинѣ невозможно будетъ дѣйствительно «эмансипировать» себя. И въ Англіи до сихъ поръ мужчина слишкомъ преобладаетъ во всѣхъ смыслахъ и направленіяхъ вдобавокъ, въ мелко-буржуазной и рабочей массѣ онъ часто грубъ, подверженъ пьянству, становится тираномъ семьи, склоненъ къ побоямъ и ко всякаго рода оскорбительнымъ выходкамъ. Чтобы бороться противъ этого, недостаточно прибѣаать къ правосудію, а надо пріобрѣсти права.

И этотъ лозунгъ сдѣлался уже общимъ и для свѣтскихъ, самыхъ фешенебельныхъ франтихъ Лондона, и для трудовыхъ серьезныхъ женщинъ и дѣвушекъ средняго общества. И нагляднымъ признакомъ такого движенія явились въ тѣ-же годы женскіе клубы.

Я слышалъ объ нихъ толки и до послѣдней моей поѣздки въ Лондонъ. Разумѣется, англичане старшего покроя, разсказывая вамъ объ этихъ клубахъ держались шутливаго и пренебрежительнаго тона, забывая, что, рано или поздно, женщины, да еще въ такомъ городѣ, какъ Лондонъ, должны были придти къ тому заключенію, что онѣ имѣютъ полнѣйшее право заботиться о предоставленіи себѣ средствъ пріятно проводить время, имѣть и внѣ дома и умственный, и матеріальный комфортъ. Такъ онѣ и стали поступать, и Лондонъ, къ концу столѣтія, уже насчитывалъ много женскихъ клубовъ, и очень роскошныхъ, и средней руки, и совсѣмъ скромныхъ. Въ нѣкоторыхъ — женщины, по примѣру мужчинъ, совершенно обособили себя, не допускаютъ такъ называемаго «сильнаго» пола, ни въ дѣйствительные члены, ни даже въ качествѣ гостей. Но такъ вѣдь поступаютъ всѣ почти безъ исключенія лондонскіе мужскіе клубы. Они ревниво ограждаютъ свои статуты, они хотятъ быть у себя въ полномъ смыслѣ, т.-е. не стѣсняться присутствіемъ прекраснаго пола, сидѣть въ какихъ-угодно позахъ, или лежать, играть на билліардѣ безъ сюртуковъ, чувствовать себя даже свободѣе, чѣмъ дома. To же пожелали имѣть и женщины. Но не всѣ лондонскіе женскіе клубы держатся такихъ строгихъ правилъ. Они поступаютъ разумно и послѣдовательно. Членамъ ихъ прежде всего хочется доставлять себѣ серьезныя развлеченія; для этого они устраиваютъ у себя лекціи и бесѣды; а до сихъ поръ все-таки же мужчины, по этой части, подготовленнѣе и бойчѣе женщинъ, и ихъ приглашаютъ, какъ лекторовъ. Допускаются они въ извѣстные дни, во многихъ лондонскихъ женскихъ клубахъ, въ качествѣ гостей и на вечера, и на лекціи, и на дообѣденный чай.

На одинъ такой five о’clock былъ приглашенъ и я въ клубъ, помѣщавшійся около перекрестка Риджентъ-стритъ и Оксфордъ-стритъ. Ввела меня туда немолодая уже особа, писательница, интересующаяся философіей; я съ ней и познако-мился черезъ профессора философіи. Это одинъ изъ самыхъ старыхъ женскихъ клубовъ Лондона. Помѣщался онъ не роскошно — въ двухъ-трехъ комнатахъ. Меня пригласили къ пяти часамъ и я нашелъ въ красиво декорированномъ небольшомъ салонѣ кружокъ въ десять-двѣнадцать дамъ и дѣвицъ, изъ которыхъ нѣкоторыя были совсѣмъ молоденькія. Сервированъ былъ чай съ сандвичами, и хозяйки весьма мило угощали мужчинъ — одного профессора, одного журналиста и одного китайца, секретаря или атташе посольства, довольно бойко, но съ забавнымъ акцентомъ говорившаго по-англійски.

Судя no этому клубу, въ лондонскихъ женскихъ кружкахъ, желающихъ помогать расширенію правъ женщины — вы не находите ничего рѣзко тенденціознаго. Вы попадаете въ гостиную хорошаго тона, безъ претензій, безъ чопорности и безъ какихъ бы то ни было выходокъ женской эмансипаціи дурного тона.

Я не буду произносить никакихъ приговоровъ о судьбахъ женскаго вопроса въ Парижѣ и въ Лондонѣ. Но лично мнѣ сдается, что вопросъ этотъ пойдетъ въ Англіи серьезнѣе и толковѣе, чѣмъ во Франціи, потому что, давнымъ давно, въ англійской жизни женщина иначе сознаетъ себя, привыкла, даже и въ обезпеченномъ, богатомъ классѣ, серьезно относиться къ своимъ правамъ и обязанностямъ. Вся мораль англичанъ сводится къ внутренней свободѣ и къ независимости личности. Такъ воспитываются и мальчики, и дѣвочки. Все, что несправедливо — возмущаетъ ихъ и въ юности, и въ старости. Но съ теченіемъ вѣковъ накопилось много неправды въ государственной и общественной жизни, которая выдавалась за правду, и женщины, подчиняясь во всемъ мужскому авторитету, мирились и съ своей долей, и со многимъ, что обездоливаетъ до сихъ поръ всѣхъ, кто не имѣетъ привилегированнаго положенія. Но разъ голова ихъ заработала въ другомъ направленіи— онѣ не остановятся на полпути.

Съ такимъ чувствомъ покинулъ я Англію и Лондонъ въ началѣ іюля 1895 г. Можетъ быть, по сю сторону Канала, броженіе разрушительныхъ идей въ Парижѣ и скорѣе отразится на судьбахъ женскаго вопроса; но въ Лондонѣ, какъ центрѣ британской жизни, дѣло будетъ поставлено прочнѣе, потому что оно скорѣе найдетъ себѣ поддержку въ нравахъ. Въ Парижѣ идеалъ — разрушеніе; а не созиданіе. Въ Лондонѣ какъ разъ напротивъ; тамъ подкапываются подъ старое запѣмъ, чтобы замѣнить его чѣмъ-нибудь болѣе устойчивымъ.

Судьбѣ угодно было, чтобы въ Лондонѣ, а не въ Парижѣ жилъ, работалъ и умеръ тотъ нѣмецкій еврей, который придалъ соціализму научно-философское обоснованіе и повліялъ всего больше на умы и воззрѣнія теперешнихъ вожаковъ соціализма и во Франціи, и въ Германіи, и въ другихъ странахъ.

Съ Марксомъ я не имѣлъ случая познакомиться въ сезонъ 1868 года. Тогда о немъ и въ Лондонѣ говорили — даже въ радикальныхъ кружкахъ — не особенно часто.

О немъ, какъ личности, о его семействѣ, домашней обстановкѣ, привычкахъ, вкусахъ, діалектикѣ, выходкахъ темперамента — я много слыхалъ отъ одного изъ нашихъ ученыхъ соціологовъ, который подолгу живалъ въ Англіи въ 70-хъ и 80-хъ годахъ.

Отъ него узналъ я, еще до смерти Маркса, что онъ успѣшно занимался русскимъ языкомъ, слышалъ и то — какъ мой знакомый засталъ его разъ съ русскимъ романомъ въ рукахъ. Отъ русскаго пріятеля получилъ я и письма къ старику Энгельсу, надолго пережившему своего друга и руководителя, Маркса. Энгельсъ считался всегда какъ-бы alter ego знаменитаго соціалиста, его лейтенантомъ и знаменоносцемъ.

Энгельса я нашелъ въ самомъ Лондонѣ, въ отдаленномъ тихомъ кварталѣ, въ небольшомъ трехъэтажномъ домѣ. Онъ жилъ, какъ человѣкъ съ хорошимъ достаткомъ, да и никогда не зналъ, кажется, нужды и заброшенности эмигранта.

Это былъ въ іюлѣ 1895 г. — старикъ хорошаго роста, державшійся довольно прямо, не очень сѣдой, съ головой крупныхъ размѣровъ, неправильными, но скорѣе симпатичными чертами лица и добродушно-игривой усмѣшкой безцвѣтныхъ глазъ. Въ Герыаніи вы встрѣчаете такихъ отставныхъ профессоровъ.

Хотя я отрекомендовался ему по немецки, но разговоръ почему-то пошелъ на французскомъ языкѣ. Энгельсъ говорилъ на немъ свободно и съ довольно пріятнымъ акцентомъ. Сидѣли мы въ его обширномъ, свѣтломъ кабинетѣ—библіотекѣ, вмѣщавшей не одну тысячу томовъ… Поговорили мы сначала о нашемъ пріятелѣ—и вообще, о Россіи; Энгельсъ много зналъ о русскихъ дѣлахъ и разныя слова, вродѣ „земство" „и община" — произносилъ старательно и чисто. Старикъ разговорился и приказалъ подать бутылку краснаго вина.

Разумѣется, рѣчь зашла объ ученіи Маркса… Тутъ сейчасъ-же зазвучала у Энгельса непоколебимая вѣра въ безусловную истину того, что его учитель установилъ, какъ роковой всемірный законъ общественнаго развитія. Все держится на экономическихъ устояхъ. И нѣтъ въ мірѣ никакихъ явленій, вплоть до творчества и изящнаго искусства, которыя не были бы прямыми продуктами матеріальныхъ экономическихъ причинъ.

He желая вступать въ принципіальный споръ, я усомнился, чтобы одни только бытовыя хозяйственныя условія — заработокъ и кусокъ хлѣба — сдѣлали, напр., то, что изъ нѣмцевъ создалась первая музыкальная нація. Другія націи — французы и англичане, не пріобрѣли такихъ же способностей — и въ сходныхъ экономическихъ условияхъ.

Энгельсъ пришелъ въ волненіе.

— Такого вопроса не разрѣшишь въ полчаса! вскричалъ онъ.

"Конечно, подумалъ я, но надо марксистамъ быть всегда приготовленными къ подобнымъ возраженіямъ".

На прощанье Энгельсъ подарилъ мнѣ свою нѣмецкую брошюру. И, когда я прощался съ нимъ я — глядя на этого, еще очень бодраго и стойкаго старика — никакъ не ожидалъ, что къ осени того же года онъ уже будетъ лежать подъ землею.

И теперь, кажется, нѣтъ въ живыхъ уже ни одного такого alter ego Маркса, какимъ былъ Энгельсъ.

Въ главѣ о соціальномъ вопросѣ, о руководящихъ классахъ говорилъ я вообще, не касаясь служилыхъ классовъ во Франція и Англіи; а здѣсь подведу итоги тому, что наблюдалъ, видѣлъ и слышалъ по разнымъ сторонамъ офиціальной, чисто правительственной и общественной, какъ мы говоримъ, земской службы.

Во-первыхъ — военный классъ.

Пускай мои сверстники, знавшіе Парижъ и Францію тридцать и больше лѣтъ назадъ, припомнятъ: производила ли на нихъ парижская жизнь, и уличная, и семейная — такое впечатлѣніе, какое вы выносили тогда, какое выносите и теперь, хотя бы, напр., въ Пруссіи?

Конечно, нѣтъ. Бонапартовъ режимъ считался государственнымъ порядкомъ, который держался за полудиктаторскую власть и созданъ былъ насильственнымъ переворотомъ съ по-мощью войска. И тогда всякій либерально мыслящій человѣкъ употреблялъ почти безразлично выраженія: «цезаризмъ» и «милитаризмъ». Разумѣется, власть Наполеона III-го держалась тѣмъ, что армія готова была до поры до времени служить его внутренней политикѣ; но въ нравахъ милитаризмъ далеко не преобладалъ. Каждый изъ насъ, попадая въ первый разъ въ Парижъ послѣ Берлина, бывалъ, напротивъ, удивленъ, что военныхъ такъ мало видно. Можно было нѣсколько недѣль каждый вечеръ посѣщать театры, концерты, всякія гостиныя и сборища — и не увидать ни одного офицерскаго мундира. Это происходило отъ того, что и тогда существовалъ обычай (и при томъ чисто французский), позволяющій: офицерамъ по являться въ обществѣ и на улицѣ въ партикулярномъ платьѣ, если они не въ строю, не при исполненіи своихъ офиціальныхъ обязанностей. И самый этотъ обычай всегда будетъ мѣшать духу милитаризма и заставлять военныхъ вести себя скромнѣе, не выдѣляться ежедневно, какъ особая каста.

Поживя подольше въ Парижѣ, вы убѣждались, однако, что толпа, народъ, увріеры и буржуа, вплоть до высшихъ классовъ общества — всѣ падки до военной славы, любятъ поиграть въ солдатики. Стоитъ только горнисту затрубить, идя впереди взвода пѣхотинцевъ, чтобы сейчасъ же всѣ бросились къ окнамъ. Конница, блестящіе мундиры, парады — самое популярное даровое зрѣлище для парижской толпы. Но это уже исторически сложившаяся привычка французовъ. Такая слабость къ военнымъ легко объясняется склонностью къ славолюбію», какимъ всегда отличалась эта нация, а главное, памятью тѣхъ побѣдъ и завоеваній, какими французы, съ конца XVIIIго Бѣка, изумляли весь міръ. Я хочу только напомнить, что въ послѣдніе годы второй имперіи духъ милитаризма совсѣмъ не господствовалъ такъ, какъ объ этомъ было принято писать и говорить въ тогдашней оппозиціонной прессѣ. Выходило даже такъ, что порядки второй имперіи дѣлали «военщину» все менѣе и менѣе симпатичной, несмотря на то, что при Наполеонѣ III-мъ такъ блестяще закончены были двѣ кампаніи: крымская и итальянская; обѣ были популярны, въ особенности вторая.

Въ свѣтскомъ обществѣ большинство офицеровъ, и въ концѣ имперіи, не могли играть видной роли потому, что считались мало воспитанными людьми. Тогда еще множество офицеровъ въ арміи выслуживались изъ нижнихъ чиновъ.

По этой части я могу привести одинъ изъ разительныхъ примѣровъ того, до какой степени низокъ былъ образовательный цензъ между офицерами того времени.

Въ самомъ началѣ франко-прусской войны, я попалъ въ Майнцъ, направляясь къ французской границѣ, и остановился въ извѣсстомъ „Hotel d’Angleterre", на самомъ берегу Рейна. Это было тотчасъ послѣ одной изъ крупныхъ битвъ, гдѣ пруссаки уже показали, какъ они легко справляются съ французами. Привезена была цѣлая партія плѣнныхъ офицеровъ, человѣкъ болѣе ста, въ томъ числѣ кавалерійскій генералъ и нѣсколько полковниковъ. Помню, какъ шли они сконфуженные, унылой толпой по набережной, передъ окнами столовой. Почти всѣ были пѣхотинцы, изъ разныхъ армейскихъ полковъ, и въ этой толпѣ выдѣлялся франтоватый кавалерійскій офицеръ конно-егерскаго полка. Ихъ размѣстили по городу и въ этотъ вечеръ дали обѣдать въ отелѣ. Пришли прусскіе офицеры и разные обыватели — занимать ихъ и угощать. Всѣ эти нѣмцы говорили по-французски, а изъ ста слишкомъ чееовѣкъ плѣнныхъ ни одинъ не могъ сказать и нѣсколькихъ словъ по-нѣмецки. И оказалось что изъ всей этой большой офицерской толпы только три или четыре человѣка вышли изъ Сенъ-Сирскаго училища, т.-е. получили высшее военное образованіе. А остальные почти сплошь были «бурбоны» — какъ называли у насъ, въ николаевское время, офицеровъ, выслужившихся изъ «сдаточныхъ».

Гвардію при Наполеонѣ III-мъ приезжие иностранцы находили обыкновенно очень блестящей, какъ войско. У дворцовъ стояли на часахъ гренадеры въ мѣховыхъ шапкахъ, или же старые солдаты императорской жандармеріи, прекрасно одѣтые, съ воинственными, выразительными лицами. И гвардейская кавалерія на парадахъ умѣла гарцовать и приводить въ восторгъ толпы зѣвакъ. Но и тогда, даже на взглядъ человѣка невоеннаго, въ выучкѣ и общемъ видѣ простыхъ армейскихъ полковъ, чувствовался недостатокъ строгой выправки, нѣкоторое разгильдяйство, помимо всей этой неурядицы, которая повела къ Седанской катастрофѣ.

И послѣ войны, и даже послѣ взятія Парижа версальскими войсками, военные не могли пользоваться особеннымъ обаяніемъ. Никогда еще французское войско не опозорило себя такими громадными сдачами въ плѣнъ. Подобныя капитуляціи были печальнѣе и постыднѣе, чѣмъ Березина и бѣгство изъ Россіи. Сдѣлалось общимъ мѣстомъ повторять, что армія потому и оказалась такой деморализованной, что въ ней утратилась связь съ націей. Необходимо было преобразовать ее, воспользоваться жестокимъ урюкомъ, преподаннымъ нѣмцами, не только усилить ее численно, настроить крепостей, израсходовать милліарды на свои военныя силы, но и поднять обра зовательный цензъ офицеровъ, равняться со врагомъ въ общей и спеціальной образованности.

И въ теченіе двадцати пяти лѣтъ эта программа неустанно выполнялась. Но такая напряженная подготовка къ будущей схваткѣ съ нѣмцами на почвѣ шовинизма съ мечтами о реванше — сдѣлала то, что третья республика гораздо болѣе, въ сущности; проникнута милитаризмомъ, чѣмъ это было при Наполеонѣ III-мъ.

По внѣшности Парижъ, какъ и четверть вѣка назадъ — вовсе не царство «военщины», потому что офицеры, по прежнему, ходятъ въ статскомъ платьѣ, а солдатъ, несмотря на то, что ихъ всегда много въ парижскихъ казармахъ, все-таки же видно меньше на улицахъ, чѣмъ, напр., въ Берлинѣ и даже въ Вѣнѣ.

Отъ прежнихъ порядковъ остался только обременительный и ненужный обычай: тыкать вездѣ военныхъ часовыхъ, при зданіяхъ совершенно гражданскаго характера, вплоть даже до казеннаго дома, гдѣ жилъ архіепископъ парижский.

Армія — балованное дитя всей націи; на нее возлагаютъ огромныя надежды и ея бюджетъ съ каждымъ годомъ все растетъ и растетъ. Въ колоніальныхъ экспедиціяхъ и войнахъ, которыя вела и до сихъ поръ ведетъ третья республика, симпатіи всегда на сторонѣ арміи, взятой въ цѣломъ. Если кто виноватъ, то виновато непремѣнно министерство и правительство. На военной службѣ сходятся всѣ партіи — легитимисты и бонапартисты изъ высшихъ слоевъ общества, нежелающіе служить республикѣ, какъ чиновники, и считающіе своимъ долгомъ нести военную службу. Поэтому, не только въ кавалерійскихъ, но и въ пѣхотныхъ полкахъ множество молодыхъ людей аристократическаго происхожденія. И по части образованія, еслибъ теперь пруссаки захватили въ какомъ-нибудь сраженіи слишкомъ сто офицеровъ и привели ихъ обѣдать въ одну изъ гостиницъ Майнца, то между ними, конечно, нашлось бы какъ разъ столько же офицеровъ безъ общаго и спеціальнаго образования, сколько тогда было кончившихъ курсъ въ Сенъ-Сирскомъ училищѣ.

Отъ всего этого свѣтское положение офицеровъ стало теперь выше, чѣмъ это было при второй имперіи. Врядъ ли въ какомъ-нибудь пѣхотномъ полку найдете вы теперь прежнихъ «бурбоновъ». И самый мундиръ — въ большомъ почетѣ. Какъ только даютъ какой-нибудь балъ въ Парижѣ или въ провинціи и желаютъ придать ему особенный блескъ, то просятъ военныхъ быть въ мундирахъ. Но и статское платье они носятъ теперь совсѣмъ не такъ, какъ было тридцать пять лѣтъ тому назадъ. Большинство франтоваты и лишены той особенной выправки, какая до сихъ поръ кажется намъ въ прусскихъ офицерахъ странной и даже смѣшной. Замѣтьте при этомъ, что въ высшія военныя заведенія, каково напр., Сенъ-Сирское училище, поступаютъ, по конкурсу, окончившіе курсъ въ лицеяхъ, стало быть, большинство офицеровъ всѣ прошли общеклассическую школу, чего далеко нѣтъ и въ Германіи.

Но выдержитъ ли офицерское сословіе, въ цѣломъ, выгодное для себя сравненіе съ нѣмцами? Неспеціалисту трудно это рѣшить; но насколько мнѣ лично приходилось, до послѣдняго времени, встрѣчаться съ французскими и нѣмецкими офицерами — мнѣ кажется, что все-таки же нѣмцы серьезнее, съ болѣе солидной подготовкой, а, главное, несмотря на суровую дисциплину прусской арміи, офицеры больше входятъ въ жизнь солдата, чѣмъ это дѣлается во Франціи.

Разспросите французскаго солдата или унтеръ-офицера, даже и самихъ офицеровъ, на эту тему — и вы убѣдитесь, что офицерскій классъ стоитъ особенно, относится къ солдатской міассѣ суховато. И это — въ демократической республикѣ, гдѣ каждый солдатъ, по своимъ политическимъ правамъ, равенъ кому бы то ни было и, какъ только отслужитъ свой срокъ, можетъ сейчасъ же попасть въ депутаты, въ министры, а стало-быть въ президенты республики.

Парижская толпа забыла объ ужасахъ послѣднихъ дней коммуны и по-прежнему съ нѣжностью относится къ арміи, любитъ смотры и парады и вѣритъ въ то, что Франция ни въ чемъ не уступитъ пруссаку. Такъ ли это? Поживемъ — увидимъ. Но, если духъ дисциплины и обаянiе начальниковъ, ихъ авторитетность и связь съ солдатской массой — все, на войнѣ, наврядъ ли французы сравнялись-бы съ пруссаками. Идеи, разъѣдаю щія теперешнюю Францію, проникаютъ и въ армію. Молодые солдаты принадлежатъ ко всѣмъ слоямъ общества, а повиноваться теперь во Франции не любятъ. Въ послѣдніе годы и офицерское сословіе поддавалось соблазну подкупа. Нѣсколько процессовъ, вплоть до суда надъ артиллерійскимъ капитаномъ Дрейфусомъ, показали, что и патріотизмъ ученыхъ офицеровъ— сомнителенъ.

Старые военные — командиры полковъ и генералы, съ какими мнѣ случалось въ послѣдніе годы знакомиться — недовольны тѣмъ, что въ военные министры стали попадать «des pékins» — какъ оыи называютъ не военных, т.-е. по нашему «штафирки». Всѣ они были рады въ свое время паденію Фрейсине, хотя за время его управленія военнымъ министерствомъ было сдѣлано очень многое для охраны французской территоріи. Они еще менѣе должны быть довольны тѣмъ, что позднѣе военный министръ — былъ статскій; а морской — бывшій хроникеръ и водевилистъ. Но радикальная партія, попавшая во власть, боится, прежде всего, сословнаго духа; она ставить общіе интересы страны выше извѣстныхъ традицій. Ее не смущаетъ то, что во главѣ такого министерства какъ морское, можетъ стоять депутатъ изъ газетныхъ хроникеровъ.

Моряки — еще болѣе балованныя дѣти Франціи. Они ушли отъ позорныхъ испытаній сухопутной арміи въ послѣднюю войну и никогда ни въ какой: партіи не вызывали политическихъ опасеній. И въ обществѣ ихъ цѣнятъ повсюду. Въ нихъ нѣтъ той выправки, какая замѣчается въ англійскихъ и нѣмецкихъ морскихъ офицерахъ; они гораздо проще, смотрятъ скорѣе статскими по тону, манерамъ и всей своей повадкѣ не имѣютъ въ себѣ ничего исключительнаго, хотя и проникнуты очень сильно корпоративнымъ чувствомъ.

Словомъ, за время третьей республики военное сословіе едва ли не болѣе на виду во Франціи, чѣмъ ито было въ концѣ имперіи, но его политическая роль совсѣмъ другая. Теперь считается основнымъ принципомъ, что армія— только служительница республики, что ея дѣло — защищать отечество, а не интриговать и не играть въ политику, не поддерживать узурпаторов. Принципъ этотъ однако же болѣе офиціальный, чѣмъ жизненный, и увлеченіе генераломъ Буланже показало достаточно, что и въ республиканскихъ французахъ еще держится культъ военнаго героя. Если во главѣ государства и стоитъ простой депутатъ, который, какъ президентъ республики, командуетъ арміей п флотомъ, то это подчиненіе военной силы гражданскому представительству страны все-также не гарантируетъ Франціи полнаго обладанія свободой. Произойди опять взрывъ, вродѣ революціи 18-го марта 1871 г., и генералъ, командующій въ Парижѣ, долженъ будетъ исполнять приказанія правительства, даже и въ томъ случаѣ, если глава государства задумаетъ насильственный переворотъ. Но разумѣется, и честолюбцу найти теперь такую же поддержку въ арміи, какую нашелъ когда-то Наполеонъ III, будетъ труднѣе He надо забывать, что часть версальскаго войска браталась съ народомъ при возстаніи коммуны. Офицеры равнодушнѣе къ вопросамъ внутренней борьбы; но солдатская масса сдѣлалась более народомъ, чѣмъ это было четверть вѣка назадъ.

Такъ или иначе, нельзя сказать, чтобы военщина правила современной Франціей. Правитъ ею парламентское большинство; а главное — армія чиновниковъ: des plumitifs — какъ бульварные парижане презрительно называютъ гражданскій служилый классъ; терминъ, соотвѣтствующій петербургской кличкѣ „чинушъ“. Да, les plumitifs — вотъ кто держитъ все въ своихъ рукахъ. Тысячу разъ былъ правъ Тэнъ въ выводахъ книги „Les origines de la France contemporaine". Онъ достаточно показалъ, что во Франціи мѣнялись династіи и формы правленія; но не исчезалъ все тотъ же духъ чиновничьей диктатуры, которому Наполеонъ I придалъ окончательную форму. Отъ него и мы заимствовати очень многое. Да и вообще французскіе порядки внутренняго управленія сдѣлались эмблемой чего-то прямо противоположнаго духу самоуправленія, какимъ отличается Англія.

Какъ пятьдесятъ и больше лѣтъ тому назадъ, какъ и теперь безъ префекта и мэра немыслима Франція. Мѣняются только формы правленія въ Парижѣ; а чиновничій режимъ остается все тотъ же. И при Наполеонѣ III-мъ префектъ долженъ былъ заботиться, всего сильнѣе, объ интересахъ правительства и играть во внутреннюю политику. И каждый мэръ самой захолустной сельской общины назначается центральной властью, какъ это было и при Наполеонѣ І-мъ. Вездѣ всемогущая іерархія, канцелярский духъ, формалистика, а, стало-быть, и профессіональное кумовство, безконечная игра въ мелкое политиканство. И въ этой, почти вѣковой, школѣ централизмъ питался всѣми видами тщеславія и честолюбія, какіе засѣли въ натуру француза. Каждый только и мечтаетъ играть офиціальную роль, пользоваться властью, приказывать, хотя въ то же время никто не хочетъ искренно и по доброй волѣ повиноваться.

Жили вы во Францiи при Наполеонѣ III-мъ, потомъ на ѣзжали при третьей республикѣ, вплоть до вчерашняго дня — и скажите: развѣ неправда, что, по этой части, вы не находите почти никакой перемѣны къ лучшему? Стоитъ вамъ на границѣ сѣсть въ французскій вагонъ — и вы сейчасъ же въ крикѣ старшаго кондуктора; "en voiture, messieurs, en voiture!" — чувствуете, что онъ считаетъ себя начальникомъ, а васъ подчиненнымъ. Какъ прежде вы и въ Парижѣ, и въ провинціи страдали отъ формалистики, небрежности, непріятнаго тона, a то такъ и нахальства всякаго почтоваго чиновника — такъ точно и теперь. Человѣку нервному, впечатлительному просто нельзя побывать, въ любомъ французскомъ бюро, чтобы не разсердиться — до такой степени французскіе, «plumitifs» мало заботятся объ интересахъ публики; а всевозможные порядки, правила и запреты администраціи — рутинны и стѣснительны. Довольно того, что до сихъ поръ, чтобы получить въ бюро poste restante заказное письмо — надо проходить черезъ рядъ формальностей, давнымъ давно не существующихъ не только въ остальной Европѣ, но даже у насъ. Черезъ то же вы пройдете и въ любой канцеляріи, изумляясь, какъ это въ странѣ съ народомъ, по натурѣ своей общительнымъ и довольно мягкимъ, могъ сложиться такой непріятный служилый классъ.

И всѣ лѣзутъ въ чиновники. Въ странахъ съ развитымъ самоуправленіемъ, гдѣ каждому хочется добиться обезпеченнаго положенія частнымъ трудомъ къ чиновничьей службѣ относятся равнодушно и даже пренебрежительно. Но французскій буржуа тщеславенъ. Ему хочется непремѣнно, чтобы его сынъ былъ—,un monseur". Онъ отдаетъ его въ лицей и поддерживаетъ его въ университетѣ, чтобы онъ получилъ степень баккалавра или licencié, а затѣмъ отправился на поиски мѣста. Оплачивается чиновничья служба, до сихъ поръ, скудно во всѣхъ вѣдомствахъ, кромѣ нѣкоторыхъ спеціальныхъ. Повышенія также медленны. И кандидатъ правъ просидитъ на окладѣ въ двѣсти франковъ въ мѣсяцъ, десятки лѣтъ. Но онъ принадлежитъ къ администрации; за выслугу лѣт ему могутъ повѣсить крестикъ Почетнаго Легіона.

Вотъ эта красная ленточка въ демократической республикѣ— высшій символъ повальной суетности и тщеславія. Къ принципѣ, можно сказать, что нѣтъ такого француза, который бы не желалъ получить Légion d' honneur; а получить его сравнительно легче на чиновничьей службѣ, чѣмъ въ либеральной профессіи. Чиновъ во Франціи нѣтъ, какъ у насъ, но вовсе не потому, чтобы этого не желала масса французовъ. Напротивъ, будь у нихъ четырнадцать классовъ, какъ въ Россіи, чинопочитаніе навѣрно развилось бы въ поражающей степени. Титулъ— „citoyen‘‘—въ сущности, никѣмъ не употребляется въ обществѣ; онъ въ ходу только на сходкахъ крайнихъ партій и стоитъ французу имѣть хоть какое-нибудь званіе, чтобы онъ непремѣнно поставилъ его на своей визитной карточкѣ. Увлечение званіями и военными чинами во Франціи нисколько не меньше распространено, чѣмъ въ Германии; только въ свѣтской жизни оно нѣсколько болѣе ограничено, потому что у французовъ больше вкуса и такта.

Какъ тридцать лѣтъ тому назадъ, такъ и теперь — въ Парижѣ больше, чѣмъ гдѣ-либо, вы видите — какое смѣшное противорѣчіе заключается въ томъ, что, съ одной стороны, всѣ склонны быть чиновниками: командовать, распоряжаться, важничать, а съ другой стороны, публика и не лобитъ, и не уважаетъ администрацію; она можетъ быть только послушна, по привычкѣ, и парижская толпа вообще довольно покладлива; но связи между администраторами и публикой нѣтъ. И, конечно каждый изъ васъ, кто бывалъ въ Парижѣ—присутствовалъ очень часто при сценахъ различнаго рода пререканій между чиновниками и тѣми, кто приходитъ въ канцеляріи и бюро. Всегда и вездѣ чувствуется взаимное раздраженіе, обидчивость, брезгливый формализмъ или даже рѣзкость, отсутствіе довѣрія и задорное желаніе быть, во что бы то ни стало, правымъ— съ обѣихъ сторонъ.

Конечно, при республиканскомъ режимѣ и при постоянной смѣнѣ министровъ — не можетъ быть такого единства, какое было при Наполеонѣ I и III-мъ, въ механизмѣ администраціи. При второй имперіи кто дѣлался сторонникомъ бонапартизма — тоть служилъ императору съ сознаніемъ, что его положеніе болѣе обезпечено, чѣмъ это можетъ быть въ республикѣ, гдѣ министры то и дѣло соскакиваютъ съ своихъ мѣстъ. Происходитъ постоянная перетасовка префектовъ, начальниковъ отдѣльныхъ частей, всевозможныхъ «шефовъ» и «сушефовъ». Теперешній префектъ — гораздо болѣе случайный человѣкъ, чѣмъ это было при имперіи. Какой-нибудь депутатъ попадетъ въ министры и можетъ любого изъ своихъ пріятелей или знакомыхъ назначитъ префектомъ. Обыкновенно, нынѣшній префектъ по тону и пріемамъ своимъ — менѣе «чинушъ», чѣмъ прежде. Въ тѣхъ первоклассныхъ префектурахъ, гдѣ мѣстное общество живетъ бойко и гдѣ есть блестящая иностранная колонія, префектъ старается быть свѣтскимъ человѣкомъ, играть роль миротворца и поддерживать авторитетъ власти въ самыхъ мягкихъ формахъ. Прежній типъ префекта «a poigne» — почти совсѣмъ вывелся. Но какъ бы ни былъ мягокъ и пріятенъ въ обращеніи префектъ, онъ все-таки же одинъ изъ винтовъ той машины, которая держитъ Францію; въ его распоряженіи — всегда вооруженная сила. Самоуправленіе только терпится, а не представляетъ собою, какъ въ Англіи, основы всего общественнаго и государственнаго зданія.

Такъ точно, и классическій типъ мэра измѣнился послѣ второй имперіи. Правительство не можетъ уже такъ могущественно вліять на мѣстное населеніе; и теперь вовсе не рѣдкость встрѣчать и по городамъ, и по деревнямъ мэровъ, хотя и назначенныхъ министромъ внутреннихъ дѣлъ, но болѣе или менѣе фрондирующихъ правительство. И все-таки же представитель общины есть никто иной какъ чиновникъ, котораго центральная власть можетъ, въ одно мгновенiе устранить. Обратитесь вы къ нему зачѣмъ-нибудь, французъ ли вы или иностранецъ — вы нерѣдко найдете въ немъ коренныя свойства французскаго администратора: должностное важничанье, формализмъ, желаніе казаться чиновникомъ, а не земцемъ.

Земския дѣла во Францiи вѣдаются «советами» — «мѣстными» и «общими» (conseils deneraux) или же городскими (conseils municipaux). При Наполеонѣ III-мъ всѣ эти земския представительства были въ рукахъ центральной власти; теперь они могутъ действовать самостоятельнѣе; но и въ нихъ насколько мнѣ приводилось наблюдать, нетъ настоящаго духа свободы я самоуправленія. И въ нихъ сказывается всеобщая склонность французовъ къ политиканству, къ духу партій, къ честолюбивой борьбѣ съ противниками.

Парижскій муниципальный совѣтъ — по нашему дума, считается самымъ «краснымъ». И въ немъ въ послѣдніе годы уже не мало, не только революціонеровъ, сочувствующихъ идеѣ коммуны, но и настоящихъ соціалистовъ. Каждому иностранцу очень странно видѣть, что такой городъ, какъ Парижъ, не имѣетъ своего собственнаго мэра — главы городского управленія. И при Наполеонѣ III, и при третьей республикѣ, правительство дѣлало, и до сихъ поръ дѣлаетъ, изъ вопроса о возстановленіи дожности мэра нѣчто роковое. Самый звукъ— «мэръ» превратился въ какое-то пугало, вродѣ пресловутаго, теперь и совсѣмъ истрепаннаго «spectre rouge» — краснаго призрака.

Откуда же это происходитъ, чѣмъ объясняется?…

А тѣмъ, что и республиканское правительство, да и самыя радикальныя министерства боятся возстановлять званіе мэра потому, что это — символъ революціонной коммуны города Парижа. Теперешній предсѣдатель думы фактически пользуется правами, какія имѣлъ бы и мэръ; но назовите его мэромъ — и сейчасъ же всплыветъ революціонная традиція, восходяшая до кровавыхъ дней первой республики.

Въ этомъ страхѣ есть извѣстное основаніе. Городъ Парижъ, въ лицѣ своихъ представителей, не смотритъ на себя просто, какъ на одинъ изъ большихъ городовъ Франціи. Вотъ уже сто лѣтъ, какъ онъ хочетъ поглощать всю страну и все государство — въ одномъ себѣ. Его дума должна быть высшей инстанціей для рѣшенія всѣхъ соціальныхъ и политическихъ вопросовъ. И такая традиція показываетъ опять-таки, что французы не могутъ довольствоваться обыкновеннымъ самоуправленіемъ, что они ко всему примѣшиваютъ партійную борьбу и склонны создавать ненужныя осложненія, гоняться за призраками и упускать изъ виду то, что прямо относится къ кореннымъ земскимъ интересамъ.

Иностранца поражаетъ также и то дѣтское противорѣчіе, какое существуетъ между отсутствіемъ въ Парижѣ званія городского головы — мэра — и тѣмъ, что отдѣльные городскіе округа имѣютъ администраторовъ, носящихъ званіе «мэровъ». To, что представляетъ собою пугало въ ратушѣ, то оказывается безобиднымъ въ отдѣльныхъ мэріяхъ.

И эта ратуша — богатѣйшій памятникъ архитектуры, связанный съ памятью о цѣломъ рядѣ самыхъ крупныхъ историческихъ событий — точно такъ же, какъ и каждая мэрія въ отдѣльности — все-таки же отзывается чиновничествомъ. Какимъ радикализмомъ ни отличаются парижскіе гласные, а въ томъ зданіи, куда они собираются — въ безчисленныхъ канцеляріяхъ вы наталкиваетесь на тотъ же самый духъ, убѣждаетесь, на каждомъ шагу, что формализмъ и канцелярская процедура царятъ повсюду. И парижскія мэріи — эти центральные дома гражданской городской жизни — тѣ же бывшія присутственныя міѣста, и даже съ подробностями, которыя придаютъ имъ мало симпатичный оттѣнокъ…

Въ нихъ вѣнчаются, записываютъ новорожденныхъ, совершаютъ всякие акты, чрезъ которые должны пройти обыватели въ благоустроенномъ городѣ; но въ нихъ же, въ вечерніе и ночные часы, доставляются уличныя женщины, которыхъ полиція травитъ какъ собакъ; въ нихъ же находятся и арестантскія камеры — по нашему кутузки — въ видѣ клѣтокъ, безъ всякой мебели, за желѣзными рѣшетками, какъ въ звѣринцѣ. Каждая мэрія — въ то же самое время и полицейскій участокъ. Она отзывается тюрьмой и кордегардіей. Десятки городовыхъ ночуютъ тамъ; оттуда въ желтыхъ каретахъ безъ оконъ, раздѣленныхъ на чуланчики, отправляютъ и ночныхъ арестантокъ.

Войдите вы въ залу любой парижской мэріи въ тотъ моментъ, когда пріѣзжаютъ новобрачные съ ихъ свидѣтелями, родными и знакомыми. Обыкновенно процедуру брачнаго акта исполняетъ помощникъ мэра, такъ называемый адъюнктъ, для чего надѣваетъ трехцвѣтный шарфъ. Онъ произносить непремѣнно рѣчь, иногда краткую, иногда довольно таки фразистую. Этотъ адъюнктъ или мэръ — если свадьба поторжественнѣе— изъ городскихъ гласныхъ: онъ или лавочникъ, или адвокатъ, или домовладѣлецъ, или человѣкъ либеральной профессии — во всякомъ случаѣ не чиновникъ; а между тѣмъ, при исполненіи своихъ муниципальныхъ обязанностей, онъ, на взглядъ свѣжаго человѣка — мало похожъ на настоящаго земца, проникнутаго духомъ самоуправленія. Даже, если онъ самый красный изъ красныхъ соціалистъ-революціонеръ, а можетъ быть и тайный анархистъ — все-таки вы чувствуете въ немъ человѣка, который смотритъ на себя, какъ на «magistrat» и держитъ себя, какъ начальникъ. И, фразеологія его та же самая, какую вы слышите въ канцеляріяхъ и въ судебныхъ преніяхъ. Разумѣется, если онъ свѣтскій человѣкъ и, вообще, желаетъ быть пріятнымъ, онъ скажетъ непремѣнно нѣсколько любезностей по адресу невѣсты; но отъ этого вся та «часть», гдѣ онъ начальникъ или помощникъ начальника, не получаетъ другого, менѣе чиновничьяго характера.

Къ служилымъ классамъ принадлежало во Франціи и духовенство. Co времени конкордата государство поддерживало матеріально и завѣдывало административно тремя культами, католичествомъ, протестантствомъ и іудействомъ Протестантство и іудейство жили въ ладу съ третьей республикой; но католическое духовенство имѣло поводъ считать себя жертвой, съ тѣхъ поръ, какъ прошли законы, стѣсняющіе свободу религіозныхъ орденовъ и конгрегацій и добиравшiеся до ихъ собственности. Всякій радикальный депутатъ или министръ въ принципѣ, противъ католицизма и вообще церковности, но большинство представительства очень долго не рѣшалось отдѣлить церковь отъ государства, освободить государство отъ обязательства заниматься дѣлами господствующей церкви и поддерживать ее матеріально. И до тѣхъ поръ, пока такой законъ не прошелъ, французское католическое духовенство было поставлено въ очень странное положеніе. Оно считаетъ радикальную республику своимъ врагомъ и только меньшинство священниковъ, въ послѣдніе годы, помирилось съ этой формой правленія; но оно же находится на службѣ у государства, потому что получаетъ жалованье. Этотъ внутренній разладъ сдѣлалъ то, что еще, съ конца второй имперіи, ко времени послѣдняго Ватиканскаго собора, когда былъ провозглашенъ догматъ непогрѣшимости папы, французское католическое духовенство становилось все болѣе и болѣе приверженыымъ къ уллтрамонтантству.

А прежде во Франціи бывало не то. Съ семнадцатаго вѣка и раньше не выводился въ ней духъ такъ называемаго галликанства. французскіе прелаты, епископы, архіепископы и кардиналы, еще лѣтъ сорокъ-пятьдесятъ тому назадъ смотрѣли на французскую церковь, какъ на нѣчто самостоятельное, между тѣмъ какъ теперь этого и въ поминѣ нѣтъ.

На такую именно тему мнѣ приiлось разъ, въ концѣ 60-хъ годовъ, бесѣдовать съ покойнымъ профессоромъ Лабуле, о которомъ я говорилъ въ одной изъ предыдущихъ главъ.

— Еще не такъ давно, — сказалъ онъ мнѣ, между прочимъ, (характеризуя поворотъ во французскихъ прелатахъ и высшемъ духовенствѣ отъ галликанства къ ультрамонтантству), — еще не такъ давно я знавалъ епископа, который любилъ произносить такую фразу — „Si monsieur de Rome (такъ еще тогда называли во Франціи римскаго папу) venait dans mon diocèse, il n’y dirait la messe, qu’avec ma permission“.

Такія слова показались бы теперь чуть не богохульствомъ, въ устахъ какого-нибуль Руанскаго или Ліонскаго архіерея. Тогда были, значитъ, епископы, которые считали папу только primus inter pares; a, no каноническимъ правиламъ, никто, въ извѣстной епархіи, не можетъ исполнять священническихъ обязанностей иначе, какъ съ благословенія мѣстнаго епископа.

Вотъ сколько воды утекло, и въ такой короткій срокъ. Но какъ бы ни было, теперешнее католическое духовенство преисполнено ультрамонтантства — все-таки же и у кюре, и у епископовъ — былъ свой гражданскій начальникъ — министръ исповѣданій. Каждый день въ безчисленныхъ обѣдняхъ священники произносятъ возгласъ: „Domine, salvam fac rempublicam!“ хотя до сихъ поръ множество такихъ священниковъ враждебны этой формѣ правленія, но уже далеко не всѣ. Съ тѣхъ поръ, какъ папа Левъ XIII сталъ такъ заниматься соціальнымъ вопросомъ, и въ Парижѣ, и въ провинціи молодые духовные измѣнили тонъ — сочувствуютъ демократическимъ началамъ, а, стало-быть, могутъ находить республику симпатичной для себя формой правленія.

Читатель согласится со мною, что у насъ даже въ средѣ образованныхъ людей нѣтъ терпимаго, широкаго взгляда на католическую церковь и ея духовенство. На лютеранскихъ духовныхъ смотрятъ у насъ мягче и спокойнѣе. Было бы не совсѣмъ удобно сравнивать теперешнихъ французскихъ кюре и епископовъ съ нашими духовными; но во всякомъ случаѣ не мѣшало бы немножко побольше знать ихъ. Что они держатся строго римскихъ традицій, гораздо строже, чѣмъ прежде — въ этомъ они только послѣдовательны; но считать ихъ огуломъ тупыми фанатиками, неспособными ни на что, кромѣ формальнаго изувѣрства — огромное, прямо смѣшное заблужденіе. Оно происходитъ отъ того, что большинство русскихъ, попадая во Францію, совсѣмъ не интересуются этимъ классомъ, который однако же, несмотря на возрастающее свободомысліе, играетъ еще видную роль. Парижъ вообще не религіозенъ, мелкіе буржуа и рабочіе тысячами и десятками тысячъ считаютъ себя не принадлежащими ни къ какой церкви. Въ послѣдніе годы все чаще стали случаться гражданскія похороны, нѣкоторые свободные мыслители не крестятъ своихъ дѣтей, обычай вѣнчанія въ церкви пропадаетъ и между увріерами, и въ буржуазіи. Вѣнчанiе дѣлается все болѣе и болѣе моднымъ только въ богатомъ классѣ, который желаетъ жить по барски, обезьянить съ разныхъ аристократическихъ обычаевъ и повадокъ.

Но даже и въ Парижѣ населеніе, совершенно разорвавшее съ какой бы то ни было церковностью — небольшой процентъ всей массы въ два съ половиной миллиона. Правда, религозность парижанъ, принадлежащихъ къ достаточному классу, на взглядъ всякаго лютеранина или протестанта — нѣмца. иліи англичанина — особенно изъ нѣкоторыхъ піитическихъ сектъ — внѣшняя, суетная: она сводится къ разнымъ церемоніямъ и сборищамъ… Стоитъ вамъ только войти въ праздничные дни въ любую бойкую парижскую церковь, всего лучше въ церковь Мадлены, стоящую на томъ перекресткѣ, гдѣ парижскія уличная жизнь въ дообѣденные часы такъ нарядна, пестра и шумна… Но Парижъ — не вся Франція. Да и въ немъ каждый неглупый и талантливый священникъ находитъ, среди своихъ прихожан, не мало мужчинъ и женщинъ, охотно подчиняющихся его авторитету.

Теперь, болѣе чем когда-либо, католическая церковь должна бороться съ духомъ времени. Ея служители не могутъ какъ въ доброе старое время, чувствовать себя огражденными и первобытной вѣрой массы, и закономъ съ жестокими карами — отъ какого бы то ни было посягательства на ихъ духовную власть и вліяніе. И эта необходимость борьбы дѣлаетъ французскаго священника развитѣе, заставляетъ его думать, читать, поучать, уходить въ жизнь своихъ прихожанъ дѣятельнѣе и разностороннее, чѣмъ это было прежде.

Лютеране и протестанты, особенно англичане, попадая во Францію и присматриваясь къ ея католичеству — считаютъ главнымъ зломъ безбрачіе священниковъ и связанный съ нимъ кастовый духъ. И то, и другое мѣшаютъ, по ихъ мнѣнію, католическому духовному знать жизнь иначе, какъ въ видѣ неприличной для нихъ католической исповѣди.

Обыкновенно они напираютъ и на тѣ скандальные процессы, какіе и въ послѣдніе годы довольно таки часто случались и въ Парижѣ, и въ провинціи. Но безбрачіе католическихъ священниковъ заставляетъ ихъ когда они на высотѣ своего nризванія, жить болѣе духовною жизнью, чѣмъ тамъ, гдѣ духовенство женатое, начиная съ Англіи. Огромное большинство французскихъ священниковъ — очень бѣдные люди во многихъ мѣстностяхъ они существовали только на казенное жалованье, т. е. на какихъ-нибудь тысячу франковъ. Съ дѣтства, въ семинаріи, они свыкаются съ своей скромной долей, воспитываются сурово и мирятся съ жизнью, лишенною всякихъ тщеславныхъ и чувственныхъ приманокъ. Они до сихъ поръ очень часто изъ крестьянскихъ дѣтей и во многихъ на нашъ взглядъ есть что-то мужицкое. Въ каждой церкви ординарный ея служитель носитъ на себѣ печать чего-то неподвижнаго; но многіе теперешніе католическіе патеры въ большихъ городахъ и въ особенности въ Парижѣ совсѣмъ не такого типа.

Мнѣ лично приводилось, за эти тридцать лѣтъ, сравнительно рѣдко знакомиться съ католическими духовными; но и при второй имперіи, и теперь, вплоть до послѣднихъ годовъ, я находилъ, что сношенія съ ними — довольно пріятны, и вовсе не потому, чтобы они отличались вкрадчивымъ іезуитиз момъ, какъ у насъ принято думать до сихъ поръ. Даже и скромные сельскіе священники, иногда изъ такихъ захолустныхъ мѣстностей, гдѣ требы надо исполнять зимой въ очень суровыхъ условіяхъ — и тѣ не отталкивали отъ себя чѣмъ-нибудь слишкомъ заскорузлымъ и ограниченнымъ. Хотя французскій кюре и обреченъ на безбрачіе, но онъ не аскетъ, онъ любитъ жизнь, знаетъ хорошо тотъ быть, среди котораго дѣйствуетъ; часто начитанъ и готовъ вести бесѣду на какую угодно тему. А въ тѣхъ епископахъ, какіе въ послѣдніе годы стали попадать и въ Палату депутатовъ, и въ разныя литературныя и ученыя общества, вѣрность догматамъ католицизма уживается съ очень большой разносторонностью и не книжнымъ только, а фактическимъ знаніемъ жизни.

Тѣ, кто хорошо знакомы съ французскими семинаріями — указываютъ на средневѣковую отсталость преподаванія. Конечно, богословскіе факультеты Германіи и Англіи стоятъ выше. Но мнѣ сдается, что если французскихъ семинаристовъ начнутъ учить иначе, давать имъ болѣе серьезную богословскую эрудицію — отъ этого только расширится кругъ ихъ вліянія; a теперь имъ еще очень трудно бороться съ отсутствіемъ какихъ бы то ни было религіозныхъ идеаловъ и съ возрастающимъ приливомъ чувственныхъ и тщеславныхъ инстинктовъ, разъѣдающихъ воѣ классы французскаго общества.

Французскій министръ вѣроисповѣданій бывалъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, и министромъ юстиціи. Между этими двумя вѣдомствами была нѣкоторая связь, по крайней мѣрѣ, въ принципѣ. Священники и судьи произносятъ приговоры— ОДНИ ВО ИМЯ Христа, другіе во имя государства. Только въ самые послѣдніе годы изъ залы уголовнаго суда стали выносить изображенія распятаго Христа; но до сихъ поръ средневѣковыя одежды судей и адвокатовъ указываютъ на ихъ прежнюю прямую связь съ духовнымъ міромъ.

По роду моихъ интересовъ я менѣе изучалъ въ Парижѣ судъ и судебные нравы; но все-таки въ теченіе тридцати лѣсъ доводилось не разъ бывать въ зданіи Palais de justice, въ разныхъ камерахъ, на всякихъ процессахъ, и очень серьезныхъ, и смѣхотворныхъ. Зданіе это теперь перестроили и украсили, особенно съ наружнаго фасада; и зала Pas perdus стала обширнѣе и красивѣе. Но парижскіе трибуналы и ихъ порядки остаются все шѣ же. Несмѣняемость судей все еще держится, и этотъ принципъ несмѣняемости долженъ былъ придать нѣкоторую неподвижность и разнымъ формамъ судебнаго быта. И то, что вы находите въ Парижѣ—повторяется и въ другихъ городахъ Франціи. Если хотя сколько-нибудь вѣрно то, что я говорилъ по поводу французской администраціи, т. е. — что она дѣйствительно держится за характерныя нравственныя черты француза, — то можно было бы каждому иностранцу впередъ, a priori, опредѣлить: какіе отличительные признаки будетъ имѣть и французскій судебный бытъ. И въ немъ, въ его судейскомъ сословіи, мы неизбежно должны столкнуться съ духомъ властолюбія, съ нервной тревожностью, съ преувеличеннымъ сознаніемъ своего я, съ злоупотребленіемъ тѣми правами или, лучше сказать, тѣмъ положеніемъ, какое занимаетъ въ данномъ случаѣ представитель судебнаго вѣдомства.

Такъ оно и произошло въ дѣйствительности.

При второй имперіи независимость судей существовала только на бумагѣ, а, въ сущности, правительство держало магистратуру въ своихъ рукахъ. И всего ярче было это видно въ судахъ „Исправительной Полиціи" (police correctionnelle), гдѣ рѣшались всегда всякаго рода политическіе процессы. Мы — жители Латинскаго квартала, стало-быть сосѣди Palais de justice— всѣ помнимъ какъ отличался своимъ бонапартовскимъ усердіемъ судья, по фамиліи Делезво и какъ онъ себя велъ на судебныхъ засѣданіяхъ. Правда, тогда говорили, будто онъ часто бывалъ не въ трезвомъ видѣ; но онъ не одинъ отличался своимъ усердіемъ. Въ такомъ Делезво только ярче выступали наружу всѣ непріятныя замашки французскаго «magistrat».

И тогда, для меня лично, еще не могъ существовать контрастъ съ нашими новыми судебными порядкамъ потому что я отправился, въ первый разъ, въ Парижъ до введенія теперешнихъ судебныхъ учрежденій. А впослѣдствіи контрастъ этотъ слишкомъ бросался въ глаза. Да и не только съ нашими судами, а и съ англійскими. Странности внѣшнихъ формъ — эти черныя и красныя робы и шапки — не отнимаютъ у засѣданій должной торжественности, но каждый свѣжій человѣкъ видитъ, что и президентъ, и прокуроръ не могутъ держаться на объективной почвѣ. И обычаи, вкоренившіеся во французскомъ судопроизводствѣ, поддерживаютъ въ нихъ замашки обличителей и безцеремонныхъ чиновниковъ.

До сихъ поръ не вывелся еще обычай, по которому президентъ, въ уголовныхъ процессахъ, въ началѣ засѣданія, знакомя присяжныхъ и публику съ прошедшимъ подсудимаго, можетъ позволять себѣ всякіе оцѣнки, приговоры, сѣтованія и возгласы, и при томъ безъ малѣйшей надобности. А уже о прокурорахъ и говорить нечего! Случаи, когда прокуроры отказываются отъ обвиненія, такъ рѣдки, что они каждый разъ составляютъ событіе, и всякаго иностранца — будь онъ русскій, англичанинъ или нѣмецъ — коробитъ эта предвзятость обвиненій, эти потоки трескучаго краснорѣчія, не знающаго себе удержу и во всемъ этомъ чувствуется или желаніе сдѣлать карьеру или же злоупотребленіе своей властью — общая язва, разъѣдающая Францiю. Нигдѣ, я думаю, президенты трибуналовъ такъ не пользуются тѣмъ, что французскіе законы называютъ pouvoir discrétionnaire, т. е. вотъ этой возможностью вмѣшиваться на каждомъ шагу въ ведение пропесса, задергивать и подсудимыхъ, и защитниковъ.

При такихъ порядкахъ судейской' власти и адвокаты не могутъ не злоупотреблять средствами защиты. Если вамъ случалось попадать въ Парижъ на процессы уголовные, гражданские, бракоразводные — вы знаете какъ дѣйствуютъ и знаменитые парижскіе адвокаты въ интересахъ своихъ кліентовъ. У нихъ, по нашей пословицѣ: „всякое лыко идетъ въ строку". Излишества ихъ діалектики еще больше оттѣняютъ чиновничью безцеремонность судей и задоръ прокуроровъ.

О томъ — какъ ведется французское слѣдствіе — я, по личнымъ наблюденіямъ, ничего не могу сказать, потому что мнѣ не случалось быть привлеченнымъ, хотя бы и въ качествѣ свидѣтеля, къ какому-нибудь допросу. Несомнѣнно лишь то, что судебный слѣдователь (juge d'instruction) во всей Франціи, и въ особенности въ Парижѣ—особа гораздо болѣе важная, чѣмъ напр., у насъ. — На этой должности остаются по долгу. Прежде, слѣдователя боялись только профессіональные воры и убійцы, а въ последние годы и фешенебельный „tout Paris" сталъ тревожиться при мысли, что судебный слѣдователь можетъ во всякое время потребовать къ себѣ, приказать произвести ночной обыскъ и потащить въ тюрьму. Съ легкой руки Панамы, въ цѣломъ ряде скандальныхъ, дѣлъ о подкупѣ, взяточничествѣ п шантажѣ, въ камерахъ парижскихъ судебныхъ слѣдователей перебывало множество парижанъ и съ аристократическими фамиліями, и съ блестящимъ положеньемъ въ дѣлеческпхъ и свѣтскихъ кружкахъ.

Черезъ судебное слѣдствіе храмъ правосудія держитъ въ рукахъ своихъ и Полицію, которая въ Парижѣ представляет собою государство въ государствѣ.

Врядъ ли есть на свѣтѣ нація, которая бы, по складу своей натуры, была болѣе склонна къ полицейскимъ свойствамъ. Я не хочу сказать, чтобы вь каждомь французѣ сидѣлъ непремѣнно сыщикъ; но въ немъ почти всегда есть жилка, дѣлающая человѣка склоннымъ къ распознаванію, къ вмѣшательству въ чужія дѣла, къ надзору къ контролю. Все это въ прямой связи съ инстинктами властолюбія, съ желаніемъ играть роль.

О парижской полиции и полицейскихъ порядкахъ я могу говорить спокойно и объективно, потому что я, за цѣлые тридцать лѣтъ, не имѣлъ съ ней ровно никакихъ непріятныхъ столкновений, ни тогда, когда жилъ въ Латинскомъ кварталѣ, о чемъ уже отчасти говорилъ ни когда наѣзжалъ и проживал на правомъ берегу Сены, въ самыхъ бойкихъ кварталахъ Парижа. Мнѣ не случалось даже дѣлаться безвинной жертвой. въ уличныхъ безпорядкахъ. Но изъ этого вовсе не слѣдуетъ, чтобы парижская полиція, по своему духу и образу дѣйствий (при сколько-нибудь крупныхъ столкновеніяхъ съ публикой), отличалась свойствами, достойными сочувствія и подражанія.

По этой части, въ сущности, все осталось такъ какъ было и при Наполеонѣ III-мъ. И тогда, и теперь полиція — царство произвола. Разница только въ томъ что императорская полиція усердствовала передъ главой государства, а республиканская — въ интересахъ той партии, которая правитъ страной въ данную минуту. Какъ сорокъ лѣтъ тому назадъ, такъ и вчера, уличный стражъ Парижа, называвшійся прежде «сержантомъ», а теперь «хранителемъ мира» — очень часто отставной солдатъ, во всякомъ случаѣ, съ военной выправкой, иногда подобродушнѣе, иногда погрубѣе, но въ общемъ не особенно задорный, съ дамами даже вѣжливый. Но все это измѣняется, какъ только дѣло дойдетъ до такъ называемыхъ «безпорядковъ». Каждое министерство, болѣе консервативное или болѣе радикальное, боится бунта, не довѣряетъ публикѣ, и потому позволяетъ полиціи производить разносы и разгромы, часто ни въ чемъ неповинныхъ, обывателей.

Не всѣ иностранцы были такъ удачны, какъ я по этой части. Не мало сохранилось въ моей памяти разсказовъ русскихъ, которые какъ «куръ во щи» попадали въ какую-нибудь передрягу. И способъ дѣйствія полиціи остается буквально тотъ же самый и при имперіи, и при радикальной республикѣ, Вы идете себѣ спокойно, не думая принимать участія ни въ какихъ манифестаціяхъ — и вдругъ откуда то, справа или слѣва, показывается стѣна полицейскихъ, бѣжитъ «гимнастическимъ» шагомъ, пересѣкая вамъ дорогу — и вы получаете нѣсколько ударовъ, нерѣдко кулакомъ.

Нѣтъ ничего мудренаго, что парижская толпа, даже и буржуазная, и фешенебельная, не любитъ полиціи и не уважаетъ ее; чтобы ни вышло на улицѣ—толпа всегда будетъ стоять на сторонъ. обывателей противъ полиции.

Полицейскую службу несутъ, кромѣ «gardiens de Іа раіх» и «республиканские гвардейцы», т.-е. по нашему жандармы — пѣшіе и конные. При Наполеонѣ ІІІ-мъ они назывались «tes gardes de Paris», a при Людовикѣ-Филлипѣ «gardes municipaux», т.-е. городская гвардія. Это два полка — пѣшій и конный — очень бравыхъ солдатъ, красиво одѣтыіхъ, на прекрасныхъ лошадяхъ Они справляють и всѣ службы въ «Palais de justice» — приводятъ и отводятъ обвиненныхъ, преступников и составляютъ постоянные караулы въ зданіи судебныхъ учрежденій. Они же стоятъ верхомъ на перекресткахъ, вездѣ, гдѣ предполагается большой съѣздъ, а когда правительство боится уличныхъ безпорядковъ, они первые производятъ кавалерійскія аттаки Кромѣ того, по старому обычаю, они же стоятъ на часахъ во всѣхъ театрах», вплоть до самыхъ незначительныхъ, только въ кафе-шантанахъ ихъ что-то незамѣтно. Сытая и нарядная публика любитъ этихъ «сіраuх» — какъ называли ихъ когда-то при Луи-Филиппѣ, но парижскій народъ, рабочіе считаютъ ихъ еще болѣе ненавистными, чѣмъ обыкновенныхъ полицейскихъ, припоминая, что въ революцію 48 г. и въ іюньскіе дни они всего ожесточеннѣе дрались съ народомъ.

Въ яркій весенній день проѣзжайтесь вы по наряднымъ улицамъ Парижа, по Елисейскимъ полямъ, въ Булонскій лѣсъ— вы вездѣ увидите заботу начальства о томъ, чтобы уличный порядокъ не могъ быть нарушенъ. Но ночью, не только въ пустынныхъ, захолустныхъ мѣстностяхъ Парижа, а на тѣхъ же самыхъ Елисейскихъ поляхъ, въ особенности зимой, васъ легко могутъ ограбить, прибить и даже убить. И, какъ разъ, въ такихъ именно мѣстахъ полицейскій персоналъ и недостаточенъ. На это уже давно жалуется публика. И газеты, враждебныя правительству, указываютъ на скандальный контрастъ между такой скудостью полицейскаго надзора и громадными полчищами городовыхъ, появляющихся въ тѣ дни, когда ожидаютъ безпорядковъ. Полицейская префектура давно уже завела, еще при Наполеонѣ III-мъ, особыя бригады сержантовъ, которые не несутъ обыкновенной уличной службы, а употребляются только въ экстренныхъ оказіяхъ, т.-е. для рукопашныхъ схватокъ съ толпой, для яростныхъ аттакъ, для града ударовъ кастетами и тѣми тесаками, какіе парижскіе полицеискіе носили на кожаномъ кушакѣ.

Между полиціей и городомъ Парижемъ, т.-е. его представительствомь, всегда идутъ пререканія. Большинство парижскихъ гласныхъ — радикалы и даже соціалисты. Они считаютъ положеще полиціи возмутительнымъ, потому что она подчиняется прямо министру внутреннихъ дѣлъ, а на парижскую думу смотритъ только какъ на свою дойную корову, черезъ которую она получаетъ отъ города содержание. И нѣсколько разъ дѣло доходило до отказа городскихъ представителей: поддерживать бюджет полиции. Но эти столкновенія все-таки же не кончались ничѣмъ. Полицейский префектъ, какъ прежде былъ родъ административнаго сатрапа, такъ и теперь дѣйствуетъ только по приказанію центральной власти или, лучше сказать, партіи, изъ которой было взято министерство.

При такомъ положеніи парижской полиціи, можно было бы подумать, что главный начальникъ ея и всѣ тѣ, кто занимаетъ отвѣтсттвеныя должности, образуютъ родъ сплоченной корпораціи, гдѣ надо сидѣть по долгу, гдѣ требуется профессіональная подготовка… Въ канцеляріяхъ полицейской префектуры это, пожалуй, и такъ; и многіе полицейскіе комиссары попадаютъ на эти мѣста послѣ извѣстнаго рода выучки. Но самые префекты и начальники отдѣльнымъ частей весьма часто — случайные люди.

Лѣтъ двадцать пять тому назадъ, (когда я интересовался одной изъ сторонъ парижской жизни, гдѣ полицейский надзоръ является самымъ произвольнымъ и возмутительнымъ) я былъ рекомендованъ тогдашнему начальнику «муниципальной полиціи», т.-е. завѣдующему всей обыкновенной городской службой. И онъ попалъ на это крупное мѣсто, считающееся первымъ послѣ префекта, совсѣмъ изъ другой сферы. Передъ тѣмъ, онъ завѣдывалъ конторой философскаго журнала и самъ немного пописывалъ, но, состоя членомъ одной изъ масонскихъ ложъ, онъ имѣлъ связи, и когда въ префекты попалъ человѣкъ, бывшій его ближайшимъ собратомъ, онъ нежданнонегаданно получилъ такой важный постъ.

Мы привыкли къ тому, чтобы видѣть въ начальствующихъ лицахъ полиціи военныхъ; а въ Парижѣ это исключительно царство статскихъ. Такъ было еще и при Наполеонѣ III-мъ. Сегодняшній префектъ былъ вчера депутатомъ или какимъ-нибудь чиновникомъ покрупнѣе; а позднѣе онъ очутится посланникомъ. Точно также и среди молодыхъ людей, служащихъ въ парижской полиции, въ звании секретарѣ комиссаровъ и такъ называемыхъ «офицеровъ мира» — «les officiers de раіх» — по нашему участковыхъ — мнѣ самому случалось встрѣчать людей, готовившихъ себя совершенно къ другой дорогѣ. Но, повторяю, во Франціи быть полицейскимъ все равно, что быть рецензентомъ или водевилистомъ: на это каждый французъ считаетъ себя способнымъ.

Весьма немногіе русскіе знаютъ, что «полицейскій коммиссаръ» — не совсѣмъ то, что нашъ «участковый». Городскую службу несутъ «офицеры мира»; а комиссары заведуютъ особымъ полицейскимъ надзоромъ, относящимся къ сыскной полидіи, къ арестамъ, обыскамъ, всякаго рода порученіямъ судебной власти. Изъ нихъ нѣкоторые комиссары спеціально занимаются службой no слѣдственной части, почему и называются commissaires aux délégations judiciaires". Они-то обыкновенно и производятъ обыски и аресты, и когда начнется какой-нибудь скандальный процессъ, или ожидаютъ безпорядковъ, или выслѣживаютъ шайку злоумышленниковъ — такіе комиссары не имѣютъ времени ничѣмъ другимъ заниматься, какъ судебно-сыскной службой.

Сыскное отдѣленіе парижской префектуры — то, что на жаргонѣ называется "1а sûreté"— при коренныхъ свойствахъ французовъ, разумѣется, выработало себѣ пріемы и традиціи, которые считаются и за границей очень замѣчательными.

Я не проникалъ во внутренній бытъ міра сыщиковъ, но мнѣ случилось, въ концѣ 8о-хъ годовъ, познакомиться съ бывшимъ начальникомъ парижской сыскной полищи, извѣстнымъ Масè, составившимъ себѣ имя въ этой спеціальности. Припомню моимъчитателямъ, что этого Масс вызывали въ Россію… Онъ пріѣзжалъ въ Петербургъ и нашелъ, что у насъ сыскная часть во всемъ что касается простыхъ уголовныхъ дѣлъ, мира профессіональныхъ мошенниковъ и преступниковъ — організована еще очень слабо, и онъ объ этомъ тогда писалъ въ газетахъ. Вышелъ онъ въ отставку, кажется, изъ-за столкновенія съ своимъ начальствомъ. Когда я съ нимъ познакомился, онъ… собирался писать мемуары — такъ дѣлаетъ во Франціи каждый бывший начальникъ парижскихъ сыщиковъ. Эта страсть къ литературѣ есть такая же характерная черта французовъ, какъ, и страсть къ полицейскимъ развѣдкамъ.

Но и Масе не скрывалъ, что парижская сыскная полиция слишкомъ привыкла дѣвствовать посредствомъ подкупа въ мірѣ профессіональныхъ воровъ и разбойниковъ и, что въ ней нѣтъ высшей талантливости, выдержки и упорства въ преслѣдовании цѣли, нѣтъ у ней и такихъ средствъ какия давали бы возможность привлекать болѣе развитой и способный персоналъ.

Я уже говорилъ отчасти, какъ возмутителенъ полицейскій надзоръ надъ уличными нравами. Вотъ этой-то стороной парижской жизни я и интересовался, когда отправился знакомиться съ начальникомъ муниципальной полиціи. Онъ меня принялъ любезно, и въ его кабинетѣ я впервые увидалъ полицейскіе альбомы съ карточками всѣхъ дамъ полусвѣта (въ томъ числѣ и разныхъ графинь и баронессъ), продающихъ свои ласки совершенно такъ, какъ и несчастныя женщины бульваровъ. Полиція знаетъ ихъ на перечетъ, но не можетъ наложить на нихъ руку до тѣхъ поръ, пока онѣ прилично обставляютъ свою жизнь.

Я хотѣлъ самъ убѣдиться, какъ происходятъ тѣ облавы, которыхъ такъ страшатся французскія бульварныя женщины. Шефъ муниципальной полиціи поручилъ меня начальнику отдѣленія, завѣдующаго контролемъ уличныхъ нравовъ, а тоть призвалъ одного изъ инспекторовъ, т.-е. старшихъ агентовъ, подъ руководствомъ которыхъ происходятъ обыкновенно эти ночныя облавы.

Никогда не могъ я забыть фразы инспектора, который при мнѣ доложилъ начальнику бюро, что онъ какъ разъ въ эту ночь собирался „nettoyer Іе quartier Monmartre" Инспекторъ этотъ служилъ еще при Наполеонѣ III-мъ, какъ и многіе изъ агентовъ полиціи нравовъ. Мы должны были встрѣтиться съ нимъ и съ двумя изъ подчиненныхъ на бульварѣ около кафе театра Variétés въ двѣнадцать часовъ ночи.

Для меня было особенно пріятно слышать отъ такого инспектора (состоявшаго болѣе двадцати пяти лѣтъ на службѣ), что этотъ возмутительный полицейскій порядокъ регламентаціи женской продажности, въ сущности, ничему не помогаетъ. Контроль производится надъ тремя тысячами женщинъ, и эта цифра фатально переходитъ изъ года въ годъ. И каждый изъ агентовъ признается вамъ, что не три тысячи, а тридцать, а можетъ и шестьдесятъ тысячъ женщинъ ускользаютъ отъ всякаго контроля.

Собственными глазами видѣлъ я всѣ эпизоды ночной облавы, слышалъ крики тѣхъ, кого арестовывали, наблюдалъ настроеніе толпы, побывалъ и въ мэріи, помѣщающейся недалеко отъ бульвара, присутствовалъ и при отправленіи арестантокъ въ желтой каретѣ въ полицейское депо, гдѣ на другой день ихъ долженъ былъ судить комиссаръ. Уличная публика почти всегда противъ полицейскихъ агентовъ, при такихъ облавахъ Сочувствуютъ полиціи только нѣкоторые мѣстные лавочники, находящіе, что ихъ улица слишкомъ уже загрязнена. Но главные враги, ненавистные парижской полиціи вообще — это тѣ дѣйствительно презрѣнные индивиды, которыхъ называютъ совершенно неправильно терминомъ, lеs sоntепеurs", потому что они, какъ разъ, живутъ на счетъ этихъ несчастныхъ женщинъ. Это самый гнусный классъ парижской черни. Въ немъ всегда много и профессіональныхъ воровъ и мошенниковъ, а еще больше неисправимыхъ тунеядцевъ, плохихъ рабочихъ безъ дѣла, шатающихся безъ должности гарсоновъ и т. п. люда. Они держатся между собою какъ сообщничество и въ ночные часы около тѣхъ перекрестковъ, гдѣ всего удобнѣе ихъ подругамъ производить свой печальный промыселъ они ждутъ въ кабачкахъ, и при первой тревогѣ бросаются выручать тѣхъ, кого они цинически называютъ „marmites".

Разговоры съ агентами показали мнѣ, что они, хотя и несутъ такую службу, но не имѣютъ противъ женщинъ никакой особенной вражды. Въ тонѣ ихъ постоянно сквозитъ нота снисходительнаго пренебреженія. — Ихъ покровителей полицейскіе ненавидятъ болѣе чѣмъ кого-либо, болѣе чѣмъ самыхъ закоренѣлыхъ профессіональныхъ разбойниковъ. Но истребить, этотъ классъ полиція не въ состояніи. Эти уличные „Альфонсы" попадаютъ въ ея руки только тогда, когда выждетъ схватка, причемъ очень часто они пускаютъ въ ходъ ножи. Если онъ не бѣглый каторжникъ, а простой рабочій или лакей безъ мѣста, нѣтъ возможности помѣшать ему предаваться своему гнусному промыслу.

Парижская полиція врядъ ли когда-нибудь измѣнитъ свои свойства. Между нею и публикой, представляющей собою всѣ классы общества, нѣтъ связи. Агенты не держатся въ принципѣ уваженія къ личности и свободѣ гражданина; иначе развѣ мыслимо было бы видѣть въ столицѣ демократической республики — лишь только дѣло дойдетъ до какого-нибудь столкновенія — какъ всякій гражданинъ, не взирая на его званіе и положеніе, можетъ быть жертвою самыхъ возмутительныхъ насилій?! Васъ изобьютъ, оборвутъ, притащатъ въ полицейскую кордегардію, и тамъ обходятся грубо и съ цинической безнаказанностью. Званіе депутата, т. е. представителя націи, нисколько не избавляетъ отъ такихъ сюрпризовъ. Если депутатъ покажется полицейскому комиссару подстрекателемъ или просто его присутствіе непріятно то съ нимъ могутъ такъ же безцеремонно, а иногда и цинически, поступать, какъ съ первымъ попавшимся оборванцемъ. Это показываетъ, что у правительства нѣтъ уваженія къ самымъ кореннымъ принципамъ равенства, свободы и правосудія. Тѣ же, кто очутился у источника власти, бьются только изъ-за того, чтобы подержаться на извѣстной высотѣ. Они знаютъ, что въ Парижѣ—все возможно, и изъ простой уличной схватки можетъ выйти революція.

А полиція будетъ всегда покорной служительницей того, кто можетъ распоряжаться, и ея нравы и повадки и въ двадцатомъ столѣтіи навѣрно будутъ такіе же, какими онѣ были въ концѣ второй имперіи.

Параллель съ Англіей и тутъ будетъ самая разительная.

Сколько бы вы не жили въ Лондонѣ, вы все-таки же не испытаете никогда непріятныхъ сторонъ французскихъ порядковъ. И, начиная съ военнаго класса, все окажется у англичанъ по другому; во всемъ будетъ чувствоваться серьезная свобода и участіе всей націи въ управленіи страной.

Объ англійской арміи и ея порядкахъ у насъ, до послѣдняго времени, знали очень мало. На материкѣ любятъ распространяться о томъ, что Великобританія до сихъ поръ держитъ «наемниковъ». Можетъ быть, и англичане будутъ въ скоромъ времени вынуждены ввести у себя всеобщую воинскую повинность, но до сихъ поръ они еще гордятся нѣмъ, что въ ихъ странѣ нѣтъ такого обязательства для свободнаго гражданина. При національныхъ и государственныхъ принципахъ англичанъ — въ ихъ странѣ и не может быть духа милитаризма. Но нельзя сказать, чтобы англійское общество было равнодушно къ дѣлу національной охраны. Оно знаетъ, что главная военная сила страны — морская, и флотъ дѣйствительно пользуется громадной популярностью. И, все-таки, въ самомъ Лондонѣ вы не замѣтите, чтобы военные какого бы то ни было вида оружія — моряки, пѣхотинцы или кавалеристы — играли такую роль, какъ, напр., въ Берлинѣ. Если и во Франціи милитаризмъ больше чувствуется, чѣмъ замѣчается на жизни Парижа, то въ Лондонѣ и подавно. Столица Великобританіи живетъ, въ полномъ смыслѣ, гражданскими интересами. Не встрѣчай вы на улицахъ красныхъ мундировъ солдатъ (офицеры почти не показываются въ формѣ) вы бы и забыли, что у англійской королевы было хотя и наемное, но оченъ хорошее войско. И ни одинъ подданный ея величества не боялся какого-либо вмѣшательства военной силы во внутреннія дѣла свои. Всякий грамотный англичанинь знаетъ, что, по британской конституціи, правительству надо каждый год добиться особаго закона отъ представителей страны, который гарантируетъ ему (бюджетъ арміи и флота. Не дадутъ денегъ — не на что будетъ вербовать, кормить и содержать солдатъ и матросовъ. При такихъ основахъ немыслимъ государственный переворотъ; можно только ограждать королеву и парламентъ на случай уличной революціи.

Попадая изъ Парижа въ Лондснъ, вы будете поражены блистательнымъ видомъ тѣхъ образчиковъ войска, какіе видите на улицахъ Лондона: гвардейскіе конные полки — синие и красные кирасиры, даже и въ Берлинѣ произвели бы сенсацію. Лошади, ростъ солдатъ, ихъ амуниція, оружіе, выправка, все это — перваго сорта. Такой же блистательныя видъ имѣютъ и другіе драгунскіе полки и пѣхотные гвардейцы, и гренадеры, и шотландскіе стрѣлки въ ихъ курьёзныхъ, на нашъ взглядъ., нижнихъ одеждахъ — въ юбочкахъ или панталонахъ изъ клѣтчатой матеріи яркихъ цвѣтовъ. Английский солдатъ — наемникъ, это правда; но онъ остается по долгу на службѣ и получаетъ такую выправку, о которой нечего и мечтать во франціи, даже и въ Германіи. Когда-то въ офицеры, при системѣ покупки дипломовъ, попадали и безъ всякаго спеціальнаго образованія; а теперь этого неть, и служба въ Индіи и въ колоніяхъ представляетъ собою очень хорошую школу.

Джонъ Буль мирится съ тѣмъ, что и въ арміи, и флотѣ въ ходу тѣлесныя наказанія для солдатъ и матросовъ. Оправдывать этого я, конечно, не стану. Эти пережитки запоздалаго варварства должны, рано или поздно, рухнуть; но разныя, даже и малосимпатичныя особенности военнаго быта въ Англіи помогаютъ также тому, что ни въ высшихъ классахъ общества, ни въ буржуазіи, ни въ рабочей массѣ нѣтъ того тщеславія и шовинизма, на военной подкладкѣ, отъ котораго не освободились французы.

Во Франціи, только въ видѣ исключенія, простые депутаты, инженеры и журналисты попадаютъ въ военные и морскіе министры; а въ Англіи это — традиція парламента. Можетъ быть, она и неудобна, но такой принципъ показываетъ, что въ этой странѣ все должно служить общегражданскимъ интересамъ. Представительство страны стоитъ выше всего; въ сущности выше и королевской власти; оно только разрѣшало королевѣ имѣть войско и оно же доставляетъ изъ своей среды тѣхъ, кто завѣдуетъ, въ высшей: инстанціи, сухопутными и морскими силами государства. «Наемники», которыми доѣзжаютъ Англію, ея недруги — только въ регулярной арміи; но всѣ забываютъ, что кромѣ постояннаго войска (численностью до 140,000 ч. есть еще милиція, гдѣ служба, на береговыхъ мѣстностяхъ, обязательна, съ особой земской конницей (Yeomanry Cavalry), и цѣлое войско волонтёровъ, которое, въ послѣдніе годы, сдѣлалось, очень большой военной: силой. Въ волонтеры идутъ и въ Лондонѣ, и повсюду, всѣ молодые мужчины, способные носить оружіе, и нѣкоторые полки, какіе мнѣ случалось видать, поспорятъ съ регулярнымъ войскомъ, и по выправкѣ, и по блистательной обмундировкѣ Милиція и волонтеры доставляютъ государству боевую силу въ 400,000 человѣкъ.

Съ лондонскимъ чиновничествомъ я лично не имѣлъ ни какихъ сношеній, за всѣ три мои поѣздки въ Англію. Если не посѣщать присутственныхъ мѣстъ, т. е. разныхъ бюро и канцелярій, то вы врядъ ли и зададите себѣ вопросъ: каковы свойства англійскаго чиновника? И на нихъ конечно, жалуются и въ обществѣ, и въ прессѣ. Но все-таки же того, что вы видите повсюду во Франціи и въ особенности въ Парижѣ, почти нѣтъ въ Англіи. Всѣ министерства держатся за парламентскую жизнь. Правительство, т. е. королевская власть, назначаетъ отъ себя и административныхъ, и судебныхъ чиновниковъ, но какой-нибудь англійскій шерифъ, т. е. высшій администраторъ въ графствѣ, все-таки же болѣе связанъ съ мѣстнымъ самоуправленіемъ, чѣмъ во Франціи; онъ почти никогда не бываетъ чужимъ человѣкомъ, случайно попавшимъ на постъ префекта, какъ это дѣлается во Франціи. Вся сила сидитъ въ томъ, что въ Англіи носитъ имя «boards» — no нашему земскія учрежденія. Ими все держится: и государственные финансы, и муниципальное хозяйство, и народное образованіе, и народное здоровье— всѣ стороны общественнаго и экономическаго быта. Есть даже цѣлое министерство торговли, которое такъ и называется Board of trade, и министръ есть только предсѣдателъ этого board’a, т. е. по нашему, какъ бы предсѣдатель какой-нибудь земской управы.

Вы, какъ иностранецъ, можете наталкиваться въ Лондонѣ на всякаго рода сословные ранги, отличія, титулы и званія, но собственно чиновничьяго духа во французскомъ, нѣмецкомъ или нашемъ вкусѣ вы не замѣчаете. Зато, какую [бы сторону государственной или общественной жизни вы ни изучали — вы непремѣнно будете имѣть дѣло вотъ съ такими boards, т. е. съ представительствами разныхъ степеней и размѣровъ, начиная съ приходскихъ совѣтовъ. Но и въ земскомъ дѣлѣ англичане держатся вѣковыхъ традицій и допускаютъ существованіе средневѣковыхъ корпорацій рядомъ съ общими земскими представительствами.

Лондонское Сити съ своимъ лордомъ-мэромъ, альдерманами, всякими цехами, значками, привилегіями и обычаями мѣшаетъ многому въ городскомъ хозяйствѣ столицы. Во Франціи давнымъ-давно бы все это полетѣло и приведено было бы къ одному знаменателю. Но здѣсь это было бы равносильно цѣлой революціи.

Англійскій служащій — будетъ ли то на почтѣ, или на желѣзной дорогѣ, или въ банкѣ, какъ разъ въ такихъ мѣстахъ, куда иностранцы всего чаще попадаютъ— если вы только знаете языкъ и можете свободно объясняться — покажется вамъ обыкновенно довольно хмурымъ и не особенно любезнымъ; но въ немъ нѣтъ непріятныхъ свойствъ француза, исполняющаго какую бы то ни было публичную должность— рѣзкаго или безцеремоннаго тона, замашки оборвать публику или нервной суетливости и сованія своего носа всюду. А въ учрежденіяхъ научнаго характера всякій инспекторъ, надзиратель, хранитель и дежурный — спокойнѣе и благодушнѣе, чѣмъ въ Парижѣ; въ особенности въ Британскомъ Музеѣ; а тѣмъ, кто тамъ работаетъ— приходится безпрестанно обращаться къ служащимъ.

Въ сезонъ 1868 г. я не рѣдко бывалъ на засѣданіяхъ лондонскихъ судовъ. Тутъ, какъ и во всѣхъ почти сферахъ англійской жизни — надо сразу помириться съ средневѣковой китайщиной, съ полнымъ отсутствіемъ всякаго единства и централизаціи, а главнымъ образомъ съ тѣмъ, что въ столицѣ Великобританіи одна часть города — потому только, что она самая древняя — имѣетъ и свой независимый судъ разныхъ инстанцій. Въ Сити альдерманы, т. е. члены управы исполняютъ судейскія обязанности, и при томъ они выборные: тогда какъ въ остальномъ Лондонѣ судьи — коронные, вплоть до мировыхъ судей. Вы должны помириться и со всѣмъ ритуаломъ — съ уродливыми париками изъ конскаго волоса, съ разноцвѣтными робами и ливрейнымъ платьемъ служителей — со всевозможными эмблемами судейской власти.

Иногда этотъ архаическій маскарадъ дѣлается для васъ— иностранца — жуткимъ; если вы присутствуете на какомъ-нибудь уголовномъ процессе, где чувствуется приближеніе висѣлицы для подсудимыхъ. Это я испыталъ въ сезонъ 1868 г. на процессѣ ирландцевъ-феніевъ. Ихъ судили въ Сити и я тогда достаточно насмотрѣлся на костюмы альдермановъ, на робы предсѣдателя, прокурорювъ и защитниковъ, на ихъ парики и жабо, изъ-подъ которыхъ выступали ихъ большею частью бородатыя физіономіи.

Повторяю, со всѣмъ этимъ надо помириться, а также и съ тем, что правосудіе стоитъ въ Англіи очень дорого, если не по уголовнымъ, то по гражданскимъ процессамъ. Тутъ желательна была бы большая ясность, простота и единообразіе континентальныхъ порядковъ. Ho зато вы не видите дурныхъ французскихъ замашекъ: президенты не злоупотребляютъ такъ своей дисциплинарной властью, держатся болѣе спокойнаго тона, даютъ подсудимому и его защитнику полную возможность высказываться. И прокуроры, которые въ сущности считаются только «совѣтниками» королевской власти, свободнѣе отъ замашекъ французской прокуратуры. Они не накидываются такъ на подсудимыхъ, не злоупотребляютъ дещевымъ краснорѣчіемъ; поэтому и адвокаты привыкли держаться другого, болѣе порядочнаго и серьезнаго тона.

На англійскихъ присяжныхъ и самый краснорѣчивый адвокатъ дѣйствуетъ не такъ легко, какъ на французскихъ. Приговоры чаще и суровѣе; нельзя такъ выѣзжать и на разныхъ политическихъ подходахъ. Сторонниковъ смертной казни, конечно, больше въ Англіи, чѣмъ во Франціи гдѣ, однако, они до сихъ поръ преобладаютъ; иначе гильотина прекратила бы свою работу. Въ какой степени лондонская толпа любила когда-то смотрѣть на казнь повѣшенія — я не знаю; теперь висѣлица дѣйствуетъ не публично, а въ оградѣ, куда толпа не допускается. Вѣроятно, случались казни во время одного изъ моихъ трикратныхъ пребываній въ Лондонѣ; но если бъ я и своевременно прочелъ въ газетахъ — когда и гдѣ будутъ вѣшать, я, конечно, бы не пошелъ, будь они и публичныя, точно такъ же, какъ я не присутствовалъ ни при одной смертной казни въ Парижѣ, за все мое сорокалѣтнее знакомство съ этимъ городомъ. И только изъ газетъ узнавалъ я о возмутительныхъ сценахъ ночныхъ кутежей той толпы, которая за нѣсколько часовъ собирается къ площади Рокетъ, гдѣ до сихъ поръ происходятъ публичныя казни. Признаюсь, кстати сказать, я былъ даже удивленъ и огорченъ, когда узналъ, въ январѣ 1870 г., что И. С. Тургеневъ пошелъ смотрѣть казнь Тропмана, которую и описалъ впослѣдствіи.

Англійская тюрьма считается вообще тяжелѣе французской, особенно, когда она соединена съ тяжелой работой. Британецъ вообще суровѣе и безпощаднѣе француза и считаетъ слишкомъ гуманное обхожденіе съ осужденными преступниками — непростительной слабостью. Да и наказанія вообще строже французскихъ. Каждый иностранецъ могъ увидать это въ іюнѣ 1895 г., когда въ бытность мою разбиралось дѣло, получившее скандальную огласку на весь міръ. Модный писатель-эстет Оскаръ Уайльдъ былъ за свои интимные нравы приговоренъ къ двухлѣтнему тюремному заключенію съ принудительнымъ трудомъ. Трудъ этотъ состоящій, между прочимъ, въ щипаніи старыхъ канатовъ, самъ по себѣ безсмысленный, но крайне непріятный и даже вредный. И всякаго такого джентльмена, надсмотрщики, чуть они лѣнятся, подхлестываютъ, точно они каторжные преступники, лишенные всѣхъ правъ состоянія. Зі точно такіе же нравы Оскара Уайльда присудили бы въ Парижѣ много-много къ двумъ-тремъ мѣсяцамъ заключенія да и то если-бъ было доказано, что онъ совращалъ малолѣтнихъ.

Случалось мнѣ не разъ попадать и на засѣданія полицейскихъ судовъ, и всего чаще въ Сити. Мировые судьи выбранные или коронные — исправляютъ свои обязанности опять-таки совсѣмъ не въ такихъ тонахъ, какъ въ Парижѣ. Они знаютъ, что для профессіональныхъ воришекъ и всякихъ уличныхъ оборванцевъ процедура судовъ и заключеніе въ тюрьмѣ неизбѣжная маленькая непріятность, связанная съ ихъ профессіей. Поэтому и въ допросѣ, и въ показаніяхъ полицейскихъ, и въ обращеніяхъ судьи чувствуется довольно благодушный скептицизмъ.

Какъ теперь помню маленькую сцену въ камерѣ одного изъ мировыхъ судей Лондона. Полисмэнъ поймалъ уличнаго пикпокета, засунувшаго руку въ карманъ юбки какой-то дамы. Воришка былъ мальчикъ лѣтъ десяти — двѣнадцати и оправдывался довольно оригинально: онъ все повторялъ, что ему хотѣлось «почесать собственное колѣно», но что рука его какъ-то очутилась, помимо его воли, въ карманѣ юбки дамы. И когда судья приговорилъ его къ трехнедѣльному тюремному заключенію, то онъ, по знаку своей матери, пришедшей съ нимъ на разбирательство, зарыдалъ. Заплакала и мать; но не отъ огорчения и обиды за свое дѣтище, а только отъ того, что она останется въ течение трехъ недѣль безъ помощника по профессіи воровки.

На такихъ вотъ засѣданіяхъ у мировыхъ судей вы видите, какъ лондонская полиція входитъ во всѣ сферы городской жизни и какъ она необходима для той громадной машины, какую представляетъ собой городъ въ пять милліоновъ жителей. И тутъ все держится за классическій типъ полисмэна. Посмотрите на него, какъ онъ себя держитъ при допросѣ любого мошенника, схваченнаго имъ съ поличнымъ. Въ немъ все та же серьезность, при внѣшнемъ внушительномъ видѣ. Въ Европѣ лондонскій полисмэнъ — идеальный типъ полицейскаго и каждый иностранецъ, знающій Лондонъ давно, возвращаясь въ британскую столицу, прежде всего желаетъ найти тамъ все тѣхъ же полисмэновъ. Ихъ рослыя, плотныя фигуры, въ синемъ мундиры и войлочномъ шлемѣ, бравый видъ, размѣренный шагъ, сдержанныя движенія, дѣльные и короткіе отвѣты — все это вливаетъ вамъ въ душу спокойствіе. Въ улицахъ и на перекресткахъ, гдѣ идетъ огромное движеніе пѣшеходовъ и экипажей, полисмэны на своихъ постахъ поддерживаютъ неизмѣнный порядокъ, не прибѣгая ни къ крикамъ, ни къ дракѣ, ни къ побоямъ, ни къ суетливости. Онъ подниметъ руку — и цѣлая стѣна экипажей остаиовится, чтобы дать проходъ все прибывающимъ толпамъ пѣшеходовъ. И все это дѣлается одинаково строго и въ простоиародныхъ кварталахъ, и при въѣздѣ въ Гаіідъ-Паркъ.

Даетъ ли полисмэнъ свои показанія, какъ свидѣтель, передъ судьей или полицейскимъ инспектором, обходитъ ли онъ свой кварталъ ночью, попадаетъ ли въ одинъ изъ самыхъ разбойничьихъ притоновъ — онъ не усердствуетъ и очень немногимъ возмущается. Онъ исполняетъ только то, что входитъ въ кругъ его прямыхъ обязанностей; но не станетъ вмѣшиваться ни во что зря и стѣснять свободу обывателей.

Уличнаго надзора за женщинами и тогда не было въ Лондонѣ, и полисмэны, во время своихъ ночныхъ дежурствъ, оставались въ качествѣ наблюдателей. Вы возвращаетесь домой: поздно и видите иногда — какъ дежурный полисмэнъ всячески уговариваетъ какую-нибудь дѣвицу, выпившую лишнее, идти спать, доказывая ей, что она совершенно безполезно тратитъ свое время. Зато все, что дѣлается обязательнымъ для уличныхъ порядковъ Лондона, исполняется очень строго. И по этой части, каждый парижанинъ въ правѣ находить, что онъ стѣсненъ въ Лондонѣ больше, чѣмъ въ Парижѣ. Такъ, напр., въ половинѣ перваго всѣ публичныя мѣста должны быть закрыты, вплоть до пивныхъ и тавернъ. И, дѣйствительно, обойдите вы всѣ самые бойкіе кварталы, между половиной перваго и часомъ, и васъ никуда не пустятъ, между тѣмъ, какъ въ Парижѣ и на бульварахъ, и въ другихъ мѣстностяхъ, кафе закрываются гораздо позднѣе, а нѣкоторые кабачки и пивныя торгуютъ всю ночь, какъ это дѣлается и въ Берлинѣ, и въ Вѣнѣ. Точно также полиція слѣдитъ и за соблюденіемъ воскресеній, чѣмъ иностранцы, до сихъ поръ, такъ недовольны. И въ самомъ дѣлѣ, Лондонъ въ воскресенье — кажется до послѣобѣденныхъ часовъ совсѣмъ вымершимъ. Въ концѣ 60-хъ гг. мертвенность и безлюдіе бывали еще сильнѣе. Теперь больше ходитъ трамовъ, и желѣзныя дороги не такъ сокращаютъ число своихъ поѣздовъ, какъ это было прежде. Но до извѣстнаго часа, полиція не позволитъ открыть ни одного ресторана, ни одинъ bar, ни одну кондитерскую, а мясныя и колоніальныя лавки, и даже булочныя остаются закрытыми весь день. Точно также не позволитъ полиція ни одного спектакля; но отъ этого воскресный, вечеръ, въ бойкихъ кварталахъ Лондона, не получаетъ вовсе никакого благочестиваго оттѣнка. На тротуарахъ та же ярмарка проституціи; всѣ таверны и кабаки полны народомъ. И полисмэнъ, стоя на перекресткѣ, такъ же флегматически наблюдаетъ картины уличной распущенности, какъ и характерныя сцены всего болѣе поражающія иностранца — когда гдѣ-нибудь, въ де вять, въ десять часовъ вечера, на углу Гей-Маркета или на Лейстеръ-Сквэрѣ раздается голосъ уличнаго проповѣдника, или какой-нибудь религіозный кружокъ устраиваетъ цѣлую службу приносятъ фисгармонику, раздаются гимны въ перемежку сь чтеніемъ молитвъ и восторженными возгласами проповѣдника — все это въ свѣтѣ фонарей и факеловъ.

Не мешает полиція и никакимъ другимъ сборищамъ, если не получила отъ высшаго начальства приказа не допускать манифестацій перейти въ свалку или разгромъ. Кому изъ посѣщавшихъ Лондонъ не случалось видѣть митинговъ на открытомъ воздухѣ, на плошадяхъ и въ паркахъ? Въ послѣднюю мою поѣздку, я нашелъ, что политика какъ-то меньше волновала лондонскую массу, чѣмъ это было четверть вѣка назадъ и ранѣе. Тогда случались демонстраціи грандіознаго характер, и полиции — пѣшимъ и коннымъ полисмэнамъ — не разъ доставалось плохо; разумѣется, если они пускали въ ходъ кулаки а иногда и удары саблями плашмя; но все-таки въ Лондонѣ вы не видите той безнаказанности, съ какой полицейскіе агенты могутъ свирѣпствовать, какъ это неминуемо будетъ въ Парижѣ.

Проникалъ я и въ разбойничьи притоны, въ сопровожденіи агента, а иногда и вдвоемъ съ знакомымъ англичаниномъ. Почти во всѣхъ этихъ тавернахъ мы находили полисмэна, обыкновенно у буфетной стойки. Неопытный глазъ съ трудомъ отличитъ профессіональнаго вора и разбойника отъ перваго попавшагося бѣдняка или просто рабочаго. Въ нѣкоторыхъ изъ тавернъ всегда смѣшанная публика изъ нелегальнаго народа и рабочихъ, матросовъ, ломовыхъ извозчиковъ съ прибавкою самыхъ жалкихъ, испитыхъ и очень бѣдно одѣтыхъ проститутокъ. Но и въ этихъ мѣстахъ полиція ведетъ себя умѣло и сдержанно.

Лондонскій детективъ пользуется всемірной популярностью. Но французскіе полицейскіе, съ какими я говаривалъ на эту тему, находятъ, что сыскная полиція въ Лондонѣ совсѣмъ Де такъ дѣятельна и талантлива, какъ объ этомъ принято говорить. Да и англичане, болѣе требовательно относящіеся къ родной дѣйствительности, частенько обличаютъ лондонскую сыскную полицію, находя, что агенты слишкомъ дорого стоятъ обывателям; тамъ же, гдѣ они должны дѣйствовать отъ казны — обыкновенно выказываютъ весьма мало усердия. Лично я этого не испыталъ, потому что не былъ поставленъ въ необходимость обращаться къ сыскной полиции. Никогда ни въ Лондонѣ, ни на желѣзныхъ дорогахъ, ни въ тѣхъ провинциальныхъ городахъ, куда я попадалъ — у меня ничего не пропадало.

Мнѣ остается поговорить о томъ англійскомъ мужскомъ классѣ, который, по общему мнѣнію, занимаетъ видное и привилегированное положеніе и въ государствѣ, и въ обществѣ — это духовенство, принадлежащее къ господствующей, т. е. англиканской церкви. He исключая и нашего отечества, нѣтъ въ Европѣ ни одной страны, гдѣ бы какъ въ Англіи (Шотландія, Ирландія не въ счетъ) духовенство занимало такое положеніе и пользовалось такой матеріальной поддержкой. Королева (или король) считается главою и защитницей англиканской церкви. Тѣ тридцать слишкомъ пунктовъ государственнаго исповѣданія вѣры, которые обязательны для подданныхъ ея величества, принадлежащихъ къ англиканству — составляютъ не одно только религіозное credo; они даютъ духовенству, какъ сословію огромныя права и преимущества. Когда вы побываете въ Оксфордѣ —этомъ очагѣ правовѣрнаго англиканства — вы поймете: что это за сила! Ни въ одной европейской странѣ, госудfрственная религія не воспитываетъ такъ въ своихъ принципахъ и правилахъ всѣхъ тѣхъ, кто впослѣдствии будетъ служить странѣ въ разныхъ профессіяхъ и званіяхъ.

И французъ-республиканецъ, и нѣмецъ соціалъ-демократъ одинаково будутъ возмущаться тѣмъ, что въ Англіи духовенство имѣетъ такія громадные оклады, что мѣста архіепископовъ, епископовъ и декановъ представляютъ собою синекуры въ десятки и сотни тысячъ фунтовъ, что множество духовныхъ только носятъ это звание, но ставятъ за себя священниковъ— батраковъ, а сами разъѣзжаютъ по Европѣ, наслаждаясь итальянскимъ небомъ и совсѣмъ не духовными удовольствіями Парижа, Вѣны и другихъ столицъ.

Все это такъ, но кто сколько-нибудь ознакомится съ английской жизнью — увидитъ, что между обществомъ — и высшимъ, и средней руки и мелко-буржуазнымъ, съ одной стороны, и церковью, какъ государственно-религіознымъ учрежденіемъ съ другой — нетъ никакого антагонизма. Вся англійская респектабелъностъ проникнута, до сихъ поръ, англиканствомъ, и нигдѣ, вѣроятно, духовные — отъ архіепископовъ до простыхъ сельскихъ викаріевъ, — такъ не живутъ «на міру» какъ въ Англии, и прежде всего въ Лондонѣ. Въ обществѣ вы за инымъ обѣдомъ или на вечере совсѣмъ и не узнаете въ какомъ-нибудь высокоприличномъ джентльменѣ, въ бѣломъ галстухѣ извѣстнаго священника или епископа. Высшее духовенство засѣдаетъ въ верхней палатѣ и — такъ же какъ среднее и низшее — участвуетъ во всѣхъ интересахъ и движеніяхъ общества, кромѣ, разумѣется, разрушительныхъ, очень много пишетъ по всевозможнымъ вопросамъ и серьезно занимается наукой и даже искусствомъ, въ послѣдніе годы стало сочувствовать и болѣе демократическимъ идеямъ, становится во главѣ такихъ дѣлъ, какъ «университетскія поселенія» въ Истъ-Эндѣ Лондона.

Но до тѣхъ поръ, пока англійская конституція держится на своихъ слонахъ — будутъ существовать огромные оклады, синекуры, стипендіи и привилегіи и для служителей англиканской церкви, и для служителей правосудія, для тѣхъ «судебныхъ лордовъ» (high justice), которые пользуются окладами поражающихъ размѣровъ и такимъ значеніемъ, какого не имѣютъ на материкѣ сановники.

Во всѣхъ главахъ я подводилъ итоги разнымъ сторонамъ жизни двухъ столицъ міра и двухъ самыхъ культурныхъ націй Европы. И здѣсь мнѣ остается, въ видѣ заключительной ноты, высказаться еще, какъ человѣку моего поколѣнія, какъ русскому писателю 60-хъ годовъ, о томъ: какую ролъ играло французское и англійское вліяніе въ исторіи развитія нашей культурности вообще, въ мірѣ идей, вкусовъ и формъ общежитія.

Въ главѣ о прессѣ я упомянулъ о той рѣчи, которую предполагалъ первоначально произнести въ одномъ изъ лондонскихъ клубовъ на тему англійскаго вліянія въ Россіи и русскаго общественнаго мнѣнія объ Англіи. Я не знаю въ какой степени англійская печать откликнулась на содержаніе этой рѣчи, появившейся въ видѣ журнальной статьи въ «Contemporary Review». Я уѣхалъ изъ Лондона какъ разъ наканунѣ ея появленія. Да и время тогда было неблагопріятное: произошелъ министерскiй кризисъ, и вся печать была слишкомъ поглощена своими домашними дѣлами. Въ Петербургѣ, по просьбѣ редакціи «Сѣвернаго Вѣстника», я изложилъ этотъ этюдъ по-русски, строго держась англійскаго подлинника. Въ нашей печати я тоже не нашелъ откликовъ. Статья не возбудила, правда, никакой полемики кромѣ одной злобной замѣтки, но не вызвала и никакихъ сочувственныхъ комментаріевъ. И я былъ бы почти въ полномъ невѣдѣніи того — какъ наша «интеллигенція» (если уже не говорить о массѣ публики) смотритъ на этотъ вопросъ, еслибъ на одномъ изъ періодическихъ петербургскихъ обѣдовъ, гдѣ собирались разъ въ мѣсяцъ выдающіеся представители разныхъ сферъ нашей умственной и общественной жизни, эта тема не была мною поставлена въ видѣ итоговъ, которые я подвелъ подъ содержаніе моего этюда. И, сверхъ ожиманія, произошли очень оживленныя пренія, изъ которыхъ я позволю себѣ сдѣлать здѣсь нѣкоторые выводы.

Оказалось во-первыхъ, что всѣ мои меньшіе годами сверстники, по литературѣ и журнализму, а также профессора, адвокаты, общественные дѣятели успѣли нѣсколько позабыть, какое вліяніе англійскія философскія и публицистическія идеи: такіе мыслители, какъ Бокль, Милль, Гербертъ Спенсеръ, Люисъ и др. имѣли на наше умственное и литературное движеніе къ 60-мъ годамъ. Только меньшинство изъ собесѣдниковъ, и притомъ принадлежащихъ къ моему поколѣнію или близкихъ къ нему, признавало значительную долю вліянія за англійскими мыслителями и писателями, сорокъ лѣтъ тому назадъ, Въ собесѣдникахъ моложе насъ, если не во всѣхъ, то въ нѣкоторыхъ, сказалось и несвободное отношеніе къ Англіи и англичанамъ вообще. И даже люди съ высшими учеными степенями, напр., по юридическимъ наукамъ, стали распространяться на довольно-таки ненаучную тему о «коварномъ Альбіонѣ» и доказывать, что англійскія идеи намъ не ко двору, что будто бы Англія, и во внутреннемъ своемъ развитіи, держалась всегда себялюбивыхъ государственныхъ инстинктовъ, забывая, что въ этой странѣ впервые личность гражданина была ограждена отъ произвола и выработаны были, для всѣхъ сторонъ внутренней гражданской культуры, твердые принципы самодѣятельности, уваженія къ достоинству человѣка и гражданина и тѣсной сплоченности всѣхъ гражданъ между собою.

Эти пренія показали мнѣ также, что большинство нашей молодой интеллигенціи воспиталось скорѣе на нѣмецкихъ и французскихъ идеяхъ — чего я никогда и не отрицалъ. Но моя задача — показать и здѣсь, въ этой заключительной главѣ, чѣмъ всѣ образованные русскіе обязаны англійскимъ и французскимъ вліяніямъ во всемъ томъ, что у насъ создалось и развилось здороаго и плодотворнаго. Я повторю и здѣсь, что англійскіе писатели, философы, ученые, публицисты, романисты, сдѣлавшіеся у насъ авторитетными — долго оставались для русской прессы, критики и публики на одной и той же высотѣ, другими словами, отношеніе къ нимъ общественнаго мнѣнія— въ нашемъ либеральномъ лагерѣ было на протяженіи всего XIX-го столѣтія — болѣе ровное, чѣмъ къ громкимъ именамъ французскимъ и нѣмецкимъ. Этот мой выводъ не оспаривался ни однимъ изъ моихъ оппонентовъ, только многимъ изъ нихъ желательно было уменьшить степень плодотворнаго вліянія англійскихъ писателей, умелыхъ и философовъ на нашу интеллигенцію. Но въ заключительномъ резюме одного изъ участниковъ въ преніяхъ — моего ближайшаго сверстника по литературной генерации — я нашелъ полное признаніе верности самыхъ существенныхъ выводовъ изъ моей статьи.

He изъ одного желанія открещиваться отъ репутаціи «галломана» говорилъ я такъ, (во многихъ главахъ о Парижѣ, о современной Франціи), о всѣхъ культурныхъ и расовыхъ недостаткахъ французской націи. Я хотѣлъ быть только объективнымъ, и если это не удалось мнѣ, то читатель, во всякомъ случаѣ, не упрекнетъ меня въ предвзятомъ отношеніи къ столицѣ міра на берегахъ Сены, гдѣ я провелъ нѣсколько лѣтъ моей молодости. Не я одинъ, между русскими, признателенъ Франціи за многое, что вошло въ нашъ умъ, что обогатило нашъ опытъ и расширило кругъ нашихъ сочувствій, стремленіи и упованій. Французы, (какъ я уже сказалъ въ одномъ мѣстѣ) вредятъ всего больше самимъ себѣ, но каковы бы ни были ихъ недостатки, и отдѣльные, и въ массѣ — судьбѣ угодно было сдѣлать ихъ страну, и главнымъ образомъ ихъ столицу, той исторической лабораторіей, гдѣ европейское человѣчество производило, производитъ и будетъ производить опыты того, что мы называемъ "эволюціей" и прогрессомъ.

И въ этомъ смыслѣ—спрошу я еще разъ — вліяло ли знакомство съ Франціей и французами на массу русскаго общества настолько, насколько можно было бы ждать этого, если взять въ соображеніе полуторавѣковое употребленіе французскаго языка, постоянное подчинены французской культурѣ, французскимъ вкусамъ, модамъ и новшествамъ всякаго рода?

И въ видѣ заключительнаго итога я опять-таки скажу, что вліяніе Франщи и французовъ въ общемъ и въ частностяхъ, на высшій слой нашего общества, было и остается до сихъ поръ болѣе отрицательнымъ, чѣмъ положительнымъ. И этому слою общества, (который не можетъ еще и теперь обойтись безъ болтовни на французскомъ языкѣ) надо, въ первую голову, позаботиться о томъ, чтобы «альянсъ» получилъ болѣе серьезное содержаніе. А для этого надо любить во Франціи и французахъ все самое цѣнное, ѣздить въ Парижъ не затѣмъ только, чтобы шататься по театрамъ, баламъ и магазинамъ, присматриваться не къ одному Парижу и не къ однимъ парижанамъ; стараться сколько-нибудь о томъ, чтобы французы изъ сношеній съ нами извлекали большее знакомство съ тѣмъ, что у насъ есть порядочнаго и цѣннаго. Но даже и въ интеллигенціи, и въ нашемъ среднемъ классѣ къ Франціи и французамъ относятся слишкомъ поверхностно; или это банальное увлеченіе чѣмъ-нибудь архимоднымъ исходящимъ изъ Парижа, или же пренебрежительное ворчанье, которое является не результатомъ близкаго знакомства, а только проявленіемъ все той же русской привычки: на все и на всѣхъ ворчать и фыркать. А теперь, послѣ манифестацій въ Кронштадтѣ, Тулонѣ и Парижѣ, средній русскій обыватель, до поры до времени, играетъ въ руку французскому шовинизму потому что это тѣшитъ его собственный не менѣе задорный и болѣе квасной патріотизмъ, и мнѣ кажется, что если взять періодъ за послѣдніе сорокъ лѣтъ, (въ которые я какъ разъ жилъ на Западѣ или ѣзжалъ туда часто), то окажется, пожалуй, что серьезнаго вліянія, (по крайней мѣрѣ, на людей моей генераціи), надо часто искать по ту, а не по сю сторону Ламанша. Что вы ни возьмете: точную науку, психологію, исторію культуры, вопросы гражданской свободы и политическаго устройства, разностороннее отраженіе въ изящной литературѣ нравовъ, упованій и стремленій — почти все это связано съ именами англійскихо великихъ ученыхъ, мыслителей и писателей, принадлежащихъ ко второй половинѣ нашего вѣка. И замѣтьте, что у насъ до сихъ поръ англійскій языкъ распространенъ гораздо меньше, чѣмъ французскій и нѣмецкій. Почти всѣ книги, которыя были для русской интеллигенціи тѣмъ, что нѣмцы называютъ epochemacnend, появились въ переводахъ на русскій языкь. To же происходило и въ 40-хъ годахъ, когда романисты Бульверъ, Тэккерей, Диккенсъ, а потомъ, къ началу 60-хъ годовъ, Джоржъ Эліотъ стали печататься въ русскихъ журналахъ. На нашихъ глазахъ, въ послѣднее десятилѣтіе ХІХ-го вѣка, мы видимъ, что и самая молодая русская публика, съ обновленнымъ интересомъ, читаетъ, въ видѣ популярныхъ изложеній, то сочиненіе Бокля, которое пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ внесло въ сознаніе нашей читающей публики столько новаго и освѣжающаго.

Но и тутъ, въ дѣлѣ знакомства съ Англіей, съ ея языкомъ и литературой, повторяется тотъ же фактъ, что и по вопросу о русско-французскомъ «союзѣ». Въ нашемъ высшемъ свѣтскомъ и даже средне-дворянскомъ обществѣ—молодыхъ дѣвушекъ учатъ англійскому языку, и можно прямо сказать, что въ послѣдніе годы онѣ стали лучше говорить по-англійски чѣмъ даже пр-французски, но это языкознаніе, это франтовство англійскими фразами, (какое дѣлается все болѣе и болѣе въ ходу въ фещенебельныхъ кружкахъ Петербурга и Москвы) — развѣ оно послужило и служитъ до сихъ поръ серьезному вліянію англійскихъ идей, нравовъ, обычаевъ и привычекъ на тотъ слой русскаго общества, который считаетъ себя «солью земли»? Конечно, нѣтъ. Оно прививаетъ только нѣкоторые болѣе здоровые пріемы въ воспитаніи дѣтей англійскими няньками.

Мы, русскіе, считаемъ себя самой обще-человѣческой интернаціональной народностью. Таково, по крайней мѣрѣ сознаніе многихъ великороссовъ. Быть можетъ, мы дѣйствительно, по складу натуры, по воспріимчивости къ идеямъ, настроениямъ и вкусамъ, способны будемъ играть въ Европѣ такую именно роль, а до сихъ поръ, сколько мнѣ приводилось видѣть и наблюдать, какъ въ России, такъ и въ тѣхъ столицахъ міра, о которыхъ я бесѣдовалъ съ читателемъ, только самые развитые, и притомъ гармонически развитые русскіе — способны хорошо перерабатывать внутри себя все лучшее, двигательное и культурное, что идетъ изъ Франции и Англии, и что нашло себѣ, путемъ многосторонняго и яркаго историческаго развитія, выраженіе въ прошедшихъ судьбахъ и въ современной жизни обѣихъ столицъ міра.