– Эй, Тураах! Смотри, что у меня! – завидев неподалеку от тропы присевшую на корточки подругу, Табата замахал зажатой в руке тупоносой стрелой. Тураах только шикнула:

– Тс-с…

Табата озадаченно замолк. Закусив губу, Тураах пристально всматривалась в начинавшиеся ниже по склону кусты. Табата переступил с ноги на ногу, повертел в руках выпрошенную у старшего брата стрелу и, вздохнув, присел рядом. Аккуратно пристроил свое сокровище на коленках. Взглянул на подругу: черные косы обрамляли сосредоточенное лицо. Между соболиных, вразлет, бровей залегла тревожная складка. Стрелу даже не приметила… Что ее так занимает? Среди прошлогодней листвы и сухостоя метались рыжие сполохи. «Пламя? – испугался он. – Да нет, лисенок!» Табата восторженно втянул носом воздух.

Зверек бился среди сухих веток, время от времени неестественно замирая.

– Что этот хитрец задумал?

– В самолов угодил.

– Ха, и на ловкача-лиса нашлась западня! – усмехнулся Табата. – Богач Байанай[3] расщедрился: будет у жены удачливого охотника на зиму новый воротник.

Лисенок бросался из стороны в сторону, не желая сдаваться, но с каждым его рывком петля самолова только сильнее вгрызалась в шкуру. Обессилев, он понурил голову и заскулил.

Табата поежился: словно дитя плачет. Он покосился на Тураах. Ее темные глаза влажно блестели.

Что же делать? На сердце противно скреблись мыши, но добыча в силках – щедрый дар Лесного Хозяина. Вмешаешься, еще осерчает Байанай: не видать потом охотникам дичи, как не видать белоликого солнца долгой зимней ночью. Тураах всхлипнула и отвернулась.

Рыжего лисенка было жаль, но Табата был братом охотника и понимал, как важна богатая добыча и как страшно прогневить Байаная. «Как бы поступил Бэргэн? – задался вопросом Табата. – Брат бы наверняка нашел выход…» Решение пришло неожиданно, словно подсказал кто-то незримый, стоящий за плечом.

Табата бережно уложил стрелу на землю, за ней последовали снятый с плеча короткий лук и разукрашенная берестяная пластинка, поднялся на ноги и достал короткий ножик.

– Баай Байанай милостив, щедрой рукой гонит он лесных жителей в силки наших охотников, но одно дело найти богатую дичь в своем самолове, другое – слышать плач детеныша в ловушке, – решительно прошептал он, подражая витиеватой речи олонхосутов[4].

Тураах поднялась следом. Сморгнула слезы, откинула черные косы за спину и подхватила:

– Не осерчай, Лесной Хозяин: богат дар, но сердце не радует. Пусть живет рыжий хитрец в твоем изобильном чертоге, а жене охотника я свой воротник подарю – это честная мена.

Плечом к плечу дети двинулись в заросли. Лисенок испуганно прижал уши, оскалился. Тураах успокоительно зашептала, протянула руку. Клац! – острые зубы вцепились в рукав. Тураах ойкнула, свободной рукой прижала челюсть зверька, не давая ему снова куснуть. Лисенок забил лапами, завертел пушистым хвостом – откуда только силы взялись у лесного проныры?

– Держи крепче! – Табата навалился на зверька, стараясь нащупать тугую петлю из конского волоса.

Ощутив холодное лезвие, лисенок задрожал. Табата с трудом просунул нож под петлю и перерезал ее.

– Отпускай, – шепнул он, поднимаясь. Тураах высвободила рукав из пасти перепуганного зверька, робко провела рукой по огненной шерсти и отступила в сторону.

Почуяв свободу, лисенок кинулся в заросли. Обернулся – нет ли погони – и, взмахнув хвостом, исчез в лесу.

Дети улыбнулись друг другу.

– Так откуда у тебя стрела? – весело спросила Тураах, глядя на подбирающего свои сокровища Табату.

– А-а-а, заметила-таки!

– Еще бы! – она задорно усмехнулась, провела пальцем по коричневому оперению.

– Это детский лук Бэргэна, – в словах Табаты звучала гордость. – Айда на поляну, к нашим: будем играть в тэлэрик[5]!

– Сначала домой, нужно исполнить обещание, – рассудительно ответила Тураах. Табата непонимающе вскинул брови. – Обмен же! Найду воротник и принесу сюда.

Табата кивнул и заливисто рассмеялся:

– А ведь рыжий подлец нас провел: разжалобил и улизнул!

Вторя ему, прыснула Тураах. Тайга откликнулась одобрительным шорохом: лукавый Байанай был доволен.

Тураах вбежала в юрту и замерла у порога. Дом пустовал. В камельке тлели древесные угли. Тураах подкинула небольшое полешко в беззубую пасть очага – пусть полакомится старичок. Мельком глянула на орон[6] с охотничьими принадлежностями. Улыбнулась большим снегоступам, висящим на стене: они пахли морозом, скрипучим снегом и приключениями, а еще – папой, и поэтому нравились Тураах больше всего. Ее отец, Таас, до первых заморозков был на дальних выпасах и дома появлялся наездами. Тураах очень не хватало его ухающего смеха и крепких объятий.

Нужно найти шкурку! Табата наверняка уже собрал ребят на полянке. Тураах метнулась в свой угол, приподняла тяжелую крышку сундука и принялась искать среди теплых вещей лисий воротник. Вот он – рыжий, пушистый и теплый. То-то охотник удивится: вместо лисы – порванный силок и готовый воротник! И пойдет новая история гулять по улусу, и будут удивленно слушать ее охотники у костра.

Тураах приготовилась было бежать. Взгляд упал на рукав, подранный спасенным лисенком. Зашить бы, да ждет веселая игра, манят приключения. Лучше просто закатать.

С женской половины укоризненно глядели на Тураах ровные ряды горшков, туесков и прочей посуды. «Опять вся вымазалась, косы растрепались, – устало причитали они маминым голосом, – и на рукаве дырка… Вылитый мальчишка! Да кто ж такую неряху в жены-то возьмет!» Тураах вздрогнула и обернулась. Юрта по-прежнему была пуста.

К щекам прилил жар. Мама, пойми: в лесу слишком много чудес, чтобы весь день сидеть за вышивкой. А по хозяйству Тураах и так помогает, вовсе не ленится. С самого утра все дела переделала, какие были ей поручены. Все готово, так чего дома скучать?

Тураах встряхнула черными косами, прижала покрепче воротник и выбежала из юрты, стараясь не смотреть на ровные ряды посуды.

Берестяная пластинка взлетела в синь. Табата прищурил глаз, еще немного натянул тетиву и резко пустил стрелу в чернеющий кругляш. Стрела взмыла. Табата подался вперед. Вот сейчас! Собью берестяную птицу, глядишь, брат на охоту возьмет!

– Промажешь, – сказала стоявшая под сторожевой елочкой Тураах. За ее спиной столпились, открыв рты, младшие ребята.

Берестяная птица зависла на миг, словно в небесах взошло второе, черное солнце, и полетела на землю. Стрела запоздала совсем немного, прошла выше и нырнула в густой кустарник, окаймлявший поляну со стороны леса. Дети разочарованно ахнули, а рыжая малышка Алтаана сочувственно шмыгнула носом.

Табата выругался и оглянулся: услышь произнесенное им слово кто из взрослых, не избежать тумака.

– Промазал, да еще и стрелу потерял! Вот устроит тебе взбучку Бэргэн! – хмыкнул Сэргэх. Он был старше на несколько зим и на детской полянке не появлялся, но Табата вместо обычного для тэлэрика мяча притащил лук и стрелу, поэтому Сэргэх не смог сдержать любопытства.

– Накаркала! – Табата с досадой бросил лук в сторону и помчался к зарослям искать пропажу. Сэргэх был прав: брат не на шутку рассердится.

– Эй, так и его потеряешь! – Тураах подхватила лук и бросилась вдогонку.

Табата разочарованно сопел, раздвигая ветви кустарника. У кромки кустов пропажи видно не было. Он уже ступил под зеленые своды тайги, когда к нему подоспела Тураах. Она огляделась и принялась шарить по веткам чуть в стороне от друга, поправляя то и дело сползавший с плеча лук.

– Вон она! – Тураах указала в чащу. – Как далеко залетела!

И правда, за кустарником виднелось коричневое оперение. Дети переглянулись и нырнули в заросли. Первым на прогалину выскочил Табата – и пораженно замер. Ахнула за спиной Тураах.

Мир словно поблек. Пепельного цвета земля была бесплодной: ни травинки, ни кустика, ни поросшего мхом камня. Только иссохшее, обугленное с одной стороны дерево. Его сучья кривились узловатыми пальцами демона-абааса, сплетаясь над покоившимся на нижних ветвях коробом. В нем-то, застряв между почерневшими от времени досками, и торчала потерянная стрела.

Табата неуверенно оглянулся назад: за зеленым забором кустов виднелась родная полянка, место сбора всей окрестной ребятни, да верхушка мохнатой елочки. Стройное молодое деревце – крайняя точка детского мира: забежит кто за ее ствол, спасаясь от лисы-водящего, тут же загомонят ребята: «Не честно! Не по правилам!» И будет зазевавшийся игрок ждать окончания кона, наблюдая за весельем друзей со стороны.

Вон он, до каждого кустика, до каждой травинки знакомый мир, за спиной. А здесь – мертвое дерево с дремлющим в ветвях арангасом[7]. Табата, излазивший тайгу вокруг улуса вдоль и поперек, готов был поклясться: этого места нет и ни одна тропа сюда не ведет.

– Пойдем, нужно ее достать, – помявшись, прошептал Табата. Липкие лапки холода бегали вдоль позвоночника, но после позорного промаха показаться Тураах еще и трусом не хотелось. – Стрела невысоко, встанешь мне на плечи и дотянешься.

Дети крадучись вышли на прогалину. Обугленный ствол нависал над ними.

Тураах поежилась, глядя на могилу. В таких хоронили шаманов, и приближаться к ним было настрого запрещено. Правда, Тураах никогда и не слышала, чтобы поблизости от улуса был хоть один арангас. Черное дерево с прогнившим коробом заставляло сердце замирать. Однако оставлять стрелу здесь нельзя. Тураах вскарабкалась на спину Табаты и потянула за древко.

– Никак, – тихо сказала она. – Попробуй ты…

Тураах слезла и подставила спину. Табата был на пол-ладони ниже нее, но сильнее. Он ухватился двумя руками за стрелу, потянул раз, другой. С третьим рывком стрела поддалась и начала выходить из щели.

Табата ощутил позади себя движение.

– Твоя стрела, мальчик? – раздался шелестящий голос. Тураах пошатнулась. Табата, выдернув наконец стрелу, не устоял и полетел на землю. Всхлипнула упавшая рядом Тураах, жалобно тренькнула тетива детского лука, и мир поглотила тьма.

– Ой-ой-ой, что ж это делается-то! Сразу у двух деток абаасы[8] душу отнимают! Помрут, ей-ей, помрут оба! А коли не помрут, так…

– Что ты, Сайыына-эбэ, беду кличешь? – хмуро ухнул старший кузнецов подмастерье на причитания старухи, голосящей среди баб. Те слушали, разинув рты. От избытка внимания старая сплетница горячилась все больше, а пророчества ее становились все ужаснее. – Глядишь, пройдет хворь к утру-то!

Старуха нахохлилась:

– А ты, Тимир, мне рот не затыкай! Я на свете-то поболе тебя поживала, видала поболе. Не раз уж злобные абаасы на моем веку души деточек похищали. Рожи-то у них страшные, не понять – звериные аль человечьи, и ревут страшно, не по-нашенскому, а коли схватят…

– Да подожди ты ребятишек хоронить и разума лишать, карга старая! Это не души детские, а твой разум абаасы утащили, да так ловко, что ты и не смекнула! – рявкнул Тимир, потом добавил тише: – Может, на тропу шаманью хоть одна душа свернет…

Сайыына побагровела, распухла, приготовившись клясть на чем свет стоит нахала, но, запоздало поняв, какой лакомый кусочек для пересудов подбросил ей Тимир, елейно улыбнулась. Хитро засверкали узкие глазки, старуха сдулась, мелко-мелко закивала, а когда Тимир немного отошел, свистящим шепотом сообщила товаркам:

– Слышали? Тимир-то не зря в старших подмастерьях у кузнеца, скоро и сам у горна начальничать станет. Говорят ведь, что кузнецы – старшие братья шаманам, и железненький наш[9] в щелочку да видал уже верхние и нижние миры, как пить дать! И про деток чего-то знает…

А в соседней юрте метались сжираемые внутренним огнем Табата и Тураах, найденные охотниками на лесной поляне недалеко от улуса.

Мир выглядел странно: земля была далеко. Тураах полюбовалась немного на зеленую волну тайги и игрушечный улус, зажатый между лесом и лужицей-озером, и повернула голову влево.

Рука. Привязанная к дереву. Тураах шевельнула пальцами – рука согнула и разогнула пальцы. Значит, рука ее, Тураах. Интересно, и кто же ее привязал?

– Крха, – раздался каркающий смешок. Тураах повернулась на звук. Чуть выше ее макушки рос толстый сук, а с него смотрел пустыми глазницами огромный птичий череп. В глазницах копошилась тьма. Тураах зажмурилась: вглядись в зыбкую темень, и тебя завертит, засосет неведомо куда.

– Кхра-кхра-кхра, – снова захохотал череп, – пойдешь, дитя, мне в родню? Будешь летать по семи небесам, да путь вниз тебе не закрыт будет.

Тураах не удержалась, открыла глаза:

– Ты Хомпоруун хотой[10], повелитель птиц? Ты зовешь меня в жены?

– Кхра-кра-кхрах, – он хохотал и хохотал, все никак не мог остановиться. Вдруг он слой за слоем начал покрываться мясом, кожей и черными, как смоль, перьями, в глазнице заблестел, отражая побледневшее лицо Тураах, бездонный зрачок. – Кхрах, доброму Хомпоруунчику нет никакого дела до девчонки на древе, а вот я с удовольствием полакомлюсь испуганными глазками! Ох, и вкуснятина же – невинные глазки, полные ужаса, кхра-ра-храх! Крар-р-р-р-р-ра! – хохот ворона бубном ударил по ушам, перешел в призывное карканье.

И тайга откликнулась. Граем, свистом и хлопаньем крыльев. Взметнулись вверх птицы, повели хоровод над верхушкой огромного дерева. Тут были не только черные вороны, но и названые сестры Тураах[11] вороны, длиннохвостые сороки-трескухи, маленькие сычи, большеглазые неясыти, даже воробушки и синички. Тураах не боялась птиц, но в грае этой бешеной стаи, в их глазах, щелканье клювов и круговом движении сквозило дикое, древнее, хищное. Тураах вжалась в ствол.

– Крахраар-р! – снова гаркнул ворон, и птицы устремились к дереву. Перед лицом Тураах захлопали черные крылья. Ворона каркнула и ударила ее чуть повыше ключицы. Тураах закричала. Птицы бросались на нее, рвали нежную кожу на руках, ногах и животе. Острые клювы и горящие жадным огнем глаза мелькали со всех сторон. Тураах дергалась, визжала, но сознание все не покидало ее. Над кровавым пиршеством несся заливистый хохот:

– Кхра-кхра-кхра!

Нога зацепилась за корень, и он упал. Над лесом взметнулся волчий вой. Табата вскочил, но тут же одумался: звук принесло издалека… Стая гонит дичь, какое дело волкам до заплутавшего в тайге мальчишки?

Он частенько бродил по таежным тропам недалеко от улуса: помогал брату ставить и проверять силки, набирал хворост, подкреплялся ягодой. Но сейчас места были совсем незнакомые. Узкая тропа, петляющая меж могучих стволов, спускалась с холма. Разглядеть, куда она ведет, не давал густой подлесок.

В вышине захлопали крылья. Так звонко, что Табата пригнулся, прикрыл голову. Тревожно как-то… Двигайся, вперед, вперед… Табата поспешил вниз по тропе: дорога есть – куда-нибудь выведет.

Узкая лента тропки петляла меж деревьями и камнями, приходилось смотреть под ноги, чтобы не изрезать стопы об острые камни и бороздившие землю корни. Хотелось пить, и Табата прислушивался, не раздастся ли звонкий голос ручейка. Он знал: недалеко от стремительных таежных речушек можно найти охотничьи домики – уутээны. А это уже немало. Будет крыша над головой, и непременно найдется несколько кусочков вяленого мяса или сухари. Охотники, покидая стоянку, обязательно оставляют запас еды и дрова.

Справа от тропы раздалось приглушенное «топи-топи-топ-топи-топ». Из кустов прямо перед Табатой выскочил молодой олень. Замер, повернул голову, увенчанную мягкими рожками, и дернул ушами.

Табата вдохнул, выдохнул, и вдруг случилось то, от чего в животе у него все перевернулось, – чаща огласилась протяжным воем. Стая загоняла оленя, а Табата стоял у нее на пути!

Олень дрогнул и помчался вниз по склону. Табата бросился за ним, забыв о кровоточащих ступнях и не обращая внимания на хлещущие по лицу и рукам ветви.

На тропу за его спиной выпрыгнул серый охотник. Среди зарослей замелькали волчьи тени.

Неожиданно склон закончился, тропа вильнула влево, и беглецы оказались на широкой поляне. Олень, сделав еще два скачка, замер у высохшей лиственницы, широко раскинувшей причудливые ветви. Задыхающийся, Табата тоже остановился.

На поляну, ликующе рыча, один за другим выскочили пять волков, обступили полукругом. Самый крупный утробно рыкнул, припал к земле.

Табата сжался. Удивительно, но молодой олень стоял спокойно и смотрел вовсе не на подбирающихся хищников.

Чутье, пробужденное ролью добычи, подсказывало Табате: происходит нечто странное. Вывернутое наизнанку. Но не худое. Ноги перестали дрожать, напряжение схлынуло. Волки попятились, нервно поводя носами и уже не рыча, а недовольно ворча.

Что же происходит? Табата расправил плечи и медленно обернулся.

Лиственница ожила, зашевелила корявыми сучьями. Это тяжело поднимался с земли исполинский олень. Его рога качнулись, вознеслись вверх. Олень величаво выступил на середину поляны, склонил тяжелую корону и двинулся на вожака. Волк огрызнулся, но напасть не посмел. Олень сделал еще шаг. Волк взвизгнул и скрылся в зарослях. Стая последовала за ним.

Олень повернулся к Табате, взгляды их встретились: спокойная мудрость древнего животного и ясные, с удивлением смотрящие на мир глаза ребенка. Олень шагнул к Табате. Склонил рогатую голову. Табата доверчиво потянулся погладить костяную корону и не успел даже ахнуть. Острые рога вонзились ему в живот.

Тайах-ойуун[12] нагнулся, чтобы не зацепить притолоку лосиными рогами, венчавшими его шапку, и вышел из юрты. Нарыяна стояла у сэргэ[13], обхватив себя руками, покачивалась из стороны в сторону. Словно дитя баюкала. Ойуун нахмурился: будь здесь отец девочки, разговор вести было бы проще. А теперь жди слез.

Заметив рыжий отсвет под ногами, Нарыяна обернулась, засеменила к шаману:

– Как она, Тайах-ойуун?

– Кости целы, ссадины и царапины сойдут. Что же до души Тураах, все зависит от внутренней силы.

Нарыяна молчала, заглядывала в лицо старого шамана полными слез глазами. Не понимает.

Тайах вздохнул, заговорил медленно, чеканя каждое слово:

– То не лихоманка-знобуха. То перековка. Так начинается тропа шамана. Дочери твоей, коли сдюжит, отныне только этой тропой следовать. И мальчику тоже.

Бессильно опустились руки. Губы дрогнули, беззвучно повторяя слова ойууна: тропой, тропой шамана. Тайах ждал.

– О татай![14] – простонала Нарыяна, цепляясь за рукав шаманского кафтана. – Верни ее, почтенный ойуун! Не дай моей Тураах потеряться на путях Трехмирья…

– Вернуть? – он прищурился, на потемневших от лет щеках проступили морщинки, будто резец искусного мастера прочертил. – Ступил на тропу – не сойдешь уже. Не дает она выбора. Слабых ломает, выпивает разум или жизнь. Но я бы не назвал это выбором.

Пальцы Нарыяны разжались, она упала на колени и закрыла лицо руками.

– Не лей слез напрасно, дождемся рассвета. Глядишь, хватит сил у Тураах перековаться, – смягчился Тайах-ойуун. Нарыяна всхлипнула и зарыдала пуще прежнего.

Шаман досадливо покачал головой: убивается так, словно шаманская доля хуже гибели. Ничего, выплачет глаза да смирится. Тревожило иное: почему утянуло обоих детей? Отродясь не слышал Тайах-ойуун, чтобы в одном улусе сразу две души на путь вступали. Уж не кроется ли здесь беды?

Он устремил взор в ночь, будто та могла ответить.

Тураах открыла глаза. Тело ныло, словно его разобрали по косточкам и собрали снова. Тошнота подкатывала к горлу. Хотелось пить, но сил не было даже руку поднять. Перед глазами пылали красно-коричневые пятна. Они отвлекали от страшного, таящегося в закутках памяти: пустые бездонные глазницы, птичий смех и вихрь черных перьев. Затягивает, затягивает… Тураах моргнула, отгоняя липкий ужас. Пятна тут же сложились в до черточки знакомый узор, украшавший стены родной юрты.

В стороне стукнуло. Тураах скосила глаза на звук. Берестяная чашка с надтреснутым краем, покачиваясь, истекала водой на настил. Такой желанной водой… Тураах с трудом отвела взгляд. А вот и мама… Лицо осунулось, неубранные густые волосы струились по плечам. Задремала у орона Тураах. Выронила чашку – и даже не проснулась.

– Мама, – спекшиеся губы не слушались, голос не хотел рождаться в пересохшем горле. – Воды…

С трудом вымолвленные слова лишили последних сил. Тьма подкралась незаметно, обволокла, убаюкала, и Тураах уже не видела, как в глазах очнувшейся матери испуг сменился теплом пополам с тревогой, как Нарыяна подняла чашку и бросилась к кадке с водой.

Струйка студеной воды скользнула по губам, просочилась в горло, и успокоенная Тураах свернулась в колыбели мрака. Лишь иногда нарушал ее сон образ кареглазого старика с короной ветвистых рогов. Словно ожила одна из тех причудливых деревянных фигурок, что резал отец долгими вечерами. Старик шептал замысловатые фразы, и мерно качался зубчатый венец рогов.

Похоже, здесь.

Осторожно, щадя старые колени, ойуун опускается на землю. Зарывается пальцами в ее черную плоть.

Поведай мне, покажи…

Вперед. Назад. Вперед. Назад. Тайах раскачивается мерно. Ловит ритм леса. Звук рождается в утробе, поднимается, пока не прорастает в горле. Бьется громче, резче. Песнь заполняет все вокруг – и обрывается.

Тайах-ойуун распахивает густо-карие, словно кора старого дерева, глаза.

Здесь, да не совсем.

Найденные бездыханными на этой полянке, Тураах и Табата встали на шаманью тропу в ином месте. Чужом. Страшном.

Населяющие каждое древо духи-иччи испуганно жмутся, прячутся в сердцевинах стволов. И шепчут. Шепчут о мраке, вторгшемся в это место. Его следы волокнами тьмы клубятся в густых тенях. Отпечатки недоброй воли, мертвого пространства.

Тайах чует злой умысел, к счастью, окончившийся неудачей – оба ребенка пришли в себя на рассвете, сохранив и жизнь, и разум. Мальчик очнулся с первыми лучами солнца и чувствовал себя сносно. Похоже, его перерождение прошло легче: силы в нем меньше, но это сила светлая. Вырастет из Табаты Белый шаман. Тураах приходила в себя дольше, мучительнее, все тело ее покрывали ссадины и царапины, сознание долго мутилось, но то, что она выдержала испытание, свидетельствует о большой внутренней силе.

Кому из мертвых нужны были дети и зачем? Кто пытался забрать их? Да и обоих ли?

Старый ойуун поднимается, качнув тяжелыми лосиными рогами, тянется к клубящимся у самой земли сгусткам мрака. Позволяет черным нитям опутать узловатые пальцы: посмотрим, куда ведет след.

Тьма сгущается, выползает из тени. Деревья смыкаются плотнее, иссохшими ветвями преграждают путь. Ни дружелюбного шелеста листьев, ни вечных шорохов леса. Только вязкая, давящая тишина. Даже иччи покинули эти глухие места.

Усталость наваливается, ломит суставы, щемит в груди, но Тайах упрямо шагает дальше, оступается на острых камнях.

Кто ты, скрывающийся во мраке? Что ты?

Тонкие сгустки мертвенного мрака, ведущие ойууна, свисают тут и там с голых ветвей, цепляются за полы кафтана. Слишком поздно Тайах замечает: тьма, как пиявка, подтачивает его и без того убывающие силы.

Деревья расступаются, открывая проход к пепелищу. Мертвая земля, не оправившаяся после бушевавшего здесь некогда всепожирающего пламени. Посреди серого пятна возвышается обугленный ствол, а на его мощных сучьях покоится прогнивший арангас – могила шамана.

На границе пепелища Тайах замирает, тяжело дыша. Стряхивает назойливые плети мрака.

Здесь.

Чужое присутствие давит на плечи.

Где ты?

– Меня ищешь, Белый шаман? – злая воля мертвеца бьет стремительно. Склонись, склонись передо мной. Ойуун сопротивляется, расправляет плечи. Сквозь гнет, до хруста в позвоночнике. Подводят колени. Распухшие от долгого пути, они подламываются, бьются о мертвую землю, вздымая серые клубы пепла.

От боли меркнет в глазах. Тайах проваливается в боль. На миг, всего на миг, но этого хватает, чтобы чужая воля навалилась, заставила опустить голову.

Вырывает из мрака тихий перезвон накладок на шаманском одеянии. Старый шаман с усилием вскидывает руки, сплетает дрожащими пальцами вязь обережного заклятия. Медленно-медленно поднимает голову.

Арангас содрогается и трещит. Из щелей прогнившего короба с отвратительным шипением хлещет мгла, тяжело оседает к подножию мертвого дерева, сплетаясь в силуэт того, кто был здесь похоронен.

Черная тень, едва напоминающая человека, – все, что осталось от этого существа. Тень и два желтых, звериных глаза.

Откуда же столько злобы?

Тепло-коричневое сияние окутывает шамана – живое, живое среди мертвого – и устремляется в средоточие мрака.

Вот он, ответ. Вот суть Неведомого. Еще немного, и уловишь.

Тайах-ойуун тянется, тянется, тянется – и достает. Но вовсе не то, к чему стремился. Вместо разгадки перед шаманом распахивается бездна ненависти ко всему, что наполняет этот мир. К самой жизни. Ойуун падает в ее смердящий разложением зев. Не за что зацепиться. Нечем отгородиться от всепоглощающей злобы, которая и есть суть Неведомого. Тьма впивается в сознание острыми клыками, терзает и рвет, упивается чужой болью.

Мрак сжимается, заключая старого шамана в узкий короб, наполненный гнилью и червями.

Посмотри, ойуун: кто здесь покоится? Да и покоится ли?

Видишь? Теперь это твой арангас.

Тьма гогочет и выпускает перемолотого ненавистью Тайаха из своего существа.

Руки трясутся. Тело не слушается. В груди щемит так, что не вдохнуть. Только бы не упасть! Пусть на коленях, но с прямой спиной. Только бы не упасть.

Старый шаман цепляется за эту мысль из последних сил. Держится. И не отводит взгляд от двух желтых огней напротив.

Склонив голову, тень разглядывает сотрясающегося от напряжения старика. Скалится хищно, словно волк, загнавший дичь в угол.

Тебе не уйти.

Не уйти. Слишком стар, слишком много сил вытянули проклятые пряди мрака.

Клубится перед Тайахом восставшая из арангаса ненависть к жизни, наслаждается слабостью ойууна. Следующий удар – последний.

Да, слишком стар. Но старость сильна мудростью. Что же породило такую зверскую ненависть ко всему, что дышит и чувствует? Ойуун перебирает крохи полузабытых сказаний, собранных за долгий век жизни, и вдруг понимает, кто стоит перед ним.

Умун, забытый людьми шаман, поставивший свою жизнь выше служения своему племени, выше всего, что наполняет этот мир. А ненависть к жизни – лишь жалкое прикрытие для животного страха смерти.

Существо, чье имя вылиняло в памяти людей до безликого Умун. Неведомый злобно щурится. Чует, что разоблачен. Рычит утробно, наступает на ослабевшего Тайаха.

Ойуун спокойно смотрит на того, кто завершит его путь в этом мире. Жалеть не о чем: Тайах прожил долгую и достойную жизнь. Но Умун – угроза, он принесет гибель многим людям. И в первую очередь одному из двух детей, только вступивших на шаманью тропу.

И решение, неожиданное и почти нелепое, приходит.

«Тебя страшит смерть? Но ведь ты уже мертв. Я же могу дать тебе жизнь, – подмигивает Тайах надвигающемуся мраку, снимая все затворы, распахивая свою душу. – Бери, Неведомый!»

Юрта была пуста. Только рыжие отсветы плясали по полу и стенам: Уот Иччитэ[15] приветствовал очнувшуюся после болезни девочку.

Тураах прислушалась к себе: боль ушла, оставила только тянущее чувство в мышцах. Хотелось двигаться, полной грудью вдыхать холодный воздух, хотелось глотнуть воды, непременно живой, колодезной, от которой бегут мурашки и проясняются мысли.

Выпутавшись из теплой дохи из чернобурки, Тураах села. Стены юрты зашатались, камелек, ороны и выставленная рядком домашняя утварь соскочили со своих мест, закружились перед глазами. Тураах ухватилась за постель, зажмурилась. Досчитала до пяти, с опаской приоткрыла один глаз. Все вернулось на свои места, можно вставать. Размяла затекшие ноги, шагнула раз, другой – тело слушалось, силы прибывали с каждым движением.

Накинув кафтан поверх нижней рубахи и обувшись, Тураах вышла во двор. Предрассветная прохлада мягко обняла ее. Тураах вдохнула пьянящий запах соседки-тайги, восторженно огляделась.

Тягучий синий сумрак окутывал мир, в вышине поблескивали постепенно смежающие серебряные очи звезды, а над озером уже тянулась светлая полоска зари. Красота!

Тураах двинулась между юртами и амбарами в сторону колодца. Огибая соседний дом, она заметила переговаривавшихся у костра людей. Голоса звучали тихо, но тревожно. Тураах скользнула было мимо, но взгляд зацепился за высокую фигуру с ветвистыми рогами. Значит, не сон, не морок болезни. По спине пробежал холодок. Дыхание участилось, голова снова пошла кругом. Тураах зажмурилась, пережидая слабость. Голоса резко приблизились, слух многократно заострился, и Тураах невольно подслушала разговор у костра.

– …но болезнь отступила, – возразил Бэргэн.

– Отступила? – голос кузнеца (тяжелый молот опускается на наковальню) прогремел в тиши спящего улуса. – Ха! Молодым да удалым, видно, не к лицу слушать старших, а уж тех, кому ведомы Верхние и Нижние миры, – и того подавно.

– Не горячись, дархан Чоррун: всю деревню перебудишь. – Тихо звякнули металлические накладки на одеянии шамана. Кузнец хмыкнул, но промолчал. Тайах-ойуун обратил карие глаза на охотника. Бэргэн воспитывал Табату с тех пор, как их родителей забрала черная хворь, и потому должен был знать правду. – Дети вступили на тропы шаманов. Сойдут с пути – и хворь ударит снова. Да так, что и я помочь не в силах буду.

Тьма, поселившаяся в душе Тайаха, жгла, терзала. Ойуун прикрыл глаза, гася разгорающийся в них желтый огонь, и обернулся к Нарыяне. Та молчала, только с мольбой заглядывала в лицо старого шамана да теребила рукава своей одежды. Вышитая окантовка уже начала расползаться под ее пальцами, но Нарыяна не замечала. Все еще надеется, бедняжка: не зря же старик отпаивал Тураах горько пахнущим отваром, шептал над ней свои заклинания, а затем внезапно исчез почти на сутки в тайге. Но щадить ее чувства Тайах не собирался:

– Дети начали путь вместе, но разошлись на перепутье. Я могу направить Табату, стать его учителем и проводником в Верхнем мире. Твоя дочь вне моей власти: она под крылом Ворона. Тураах – будущая удаганка[16] Хары Суоруна[17].

Нарыяна охнула, закрыла лицо руками.

В висках застучало. Перед глазами замелькало черное. Крылья, крылья воронов! Совсем как в горячке бреда. Тураах осела на землю, сжала голову руками.

Будущая удаганка. Удаганка. Удаганка.

Все исчезло, осталось только это слово.

Тураах не помнила, как долго просидела на земле, как добралась до родной юрты, все еще пустой, и отгородилась от мира старой дохой из чернобурки.

Удаганка. О такой судьбе Тураах не просила никогда. Она мечтала совсем о другом. Не о собственной юрте, муже и детях, как сулила ей мать, а о жизни охотника. Конечно, все жители таежного улуса умели ставить силки и ловить рыбу, без этого было не выжить в суровом крае, но… Забираться в самую чащу, выходить один на один против высоконогих лосей, загонять оленей и снежных баранов, обеспечивать свое племя дичью. Как Бэргэн. Сидя в тайном месте, они мечтали о такой участи вместе с Табатой.

Что же теперь? Удаганка. Страшное слово перечеркивало все, что рисовало воображение Тураах. На краю сознания насмешливо кричали вороны.

А Табата? Ойуун сказал, что Табата тоже станет шаманом… Не одна. Друг будет рядом.

Скрипнула дверь, впустила в юрту утреннюю свежесть. Тураах затихла, притворилась спящей. Нарыяна постояла над постелью дочери, вздохнула и отошла, занялась домашними хлопотами. Только всхлипывала иногда.

Тураах плотнее завернулась в залатанную доху. Перебрала все, что знала о шаманах. В сказаниях олонхо, которые скрашивали долгие зимние вечера, больше о воинах-боотурах, победителях коварных абаасов. Но помогали-то им мудрые ойууны. Лечили людей и обращались к богам, благословляли охотников, путешествовали по Трем мирам.

Пусть не такая это судьба, о которой Тураах мечтала, но и она может оказаться полной приключений.

Тураах сама не заметила, как замечталась. Тревога не ушла, спряталась глубже, в недра души. Ее сменило предвкушение чего-то захватывающего, полного тайн.

Когда первые лучи солнца проникли в юрту сквозь мутное окошко, Тураах крепко спала, погрузившись в волшебные приключения.

– Но почему? Я прекрасно себя чувствую! – глиняная чашка, тщательно вычищенная Тураах, жалобно брякнула о стол.

– Ты перенесла тяжелую хворь, – Нарыяна тревожно вглядывалась в лицо дочери: недовольная морщинка между бровей и упрямый блеск черных глаз – ничего больше. Ничего необычного.

– Буду сидеть взаперти – заболею снова, – угрюмо буркнула Тураах и опустила голову. Вот уже третий день, как она встала с постели, а мать ни словом не обмолвилась о том, что предрек старый ойуун. Тураах даже засомневалась, не привиделся ли ей в бреду тот ночной разговор.

Сидеть взаперти больше не было сил. Подвижная, озорная Тураах задыхалась без запахов леса и нежных прикосновений ветерка. Еще больше не терпелось найти Табату и все-все рассказать. Друг или посмеется вместе с ней, или подтвердит слова шамана. Ведь Тайах-ойуун сказал, что будет учить Табату.

Сомнения терзали хуже неволи. Почему молчит мама? И старый шаман больше не появляется… Если подслушанный разговор не сон, не видение, разве не должен был ойуун… Что он должен был, Тураах не придумала. Но что-то должен был?..

Тураах исподлобья взглянула на охотничьи снасти отца и расстроилась еще больше. Отец не приехал…

Подняв голову, она поймала настороженный взгляд матери. Родные, светло-карие глаза словно искали кого-то чужого, тайком забравшегося под кожу Тураах. Или это сама Тураах ищет в себе нечто?

Нарыяна окинула взглядом ровные ряды вычищенных дочерью чашек и горшков:

– Обещай не уходить из деревни.

Тураах вскочила. Конечно, она ни шагу не сделает за пределы улуса. Тараторя обещания, радостно закружила вокруг матери, а затем вприпрыжку помчалась на волю.

Нарыяна обеспокоенно смотрела вслед дочери. Тайах-ойуун обещал сам поговорить с детьми, уверял, что они здоровы и не опасны. Но по улусу уже поползли пересуды. Нехорошее предчувствие не покидало ее.

Довольно прищурившись, Тураах подставила лицо ласковым лучам солнца. Прохладный ветерок запутался в тугих косах, приветственно погладил по щекам, дернул за широкий черный кафтан, украшенный сине-белой вышивкой.

Свобода!

Тураах восторженно оглядела залитый солнцем улус и зашагала мимо юрт к детской поляне на окраине поселения. Табата, должно быть, там: Бэргэн уж точно не стал бы держать младшего брата взаперти.

– Доброго дня вам, хотун Уйгуна! – звонко крикнула Тураах соседке, матери погодок Туярымы и Алтааны. Уйгуна не ответила, поджала губы.

Тураах не обратила внимания на неприветливость соседки: манили звонкие голоса друзей, доносящиеся с игровой поляны.

Вот и сторожевая елочка. Ствол ее, оголенный на две трети роста Тураах, блестел от прикосновений детских ладошек. Тураах радостно махнула рукой, приветствуя дерево, и устремилась к детворе, рассевшейся на поваленном стволе неподалеку от елочки.

Ребята заметили Тураах. Многоголосый гомон прервался. Тураах стало неуютно в неожиданно наступившей тишине. Словно она чужачка. Даже елочка не помахивала ветвями, приветствуя.

Тураах сбилась с шага, оправила кафтан:

– Во что играем?

Недоверие во взглядах друзей свело на нет клокотавшее в душе счастье. Да что с ними со всеми? И Табаты не видно.

Ребята молчали. Кто-то прятал глаза, кто-то смотрел на нее со смесью страха и любопытства.

– Туяры-ыма, Алтаана-а! – разрезал нависшую над поляной тишину голос Уйгуны. Тут же еще несколько взрослых со стороны улуса принялись кликать детей.

Ребята вышли из оцепенения, заторопились на зов. Даже те, кого не звали, засобирались. Поляна стремительно пустела.

Тураах рассеянно оглядывалась по сторонам.

– Куда вы все? И где Табата? – обратилась Тураах к замешкавшемуся пухлощекому мальчишке. Он попятился:

– Мама говорит, с тобой нельзя играть. И с Табатой тоже. Не приходи сюда больше.

Тураах словно чем-то тяжелым по голове ударили. На глаза навернулись слезы. Она смотрела в спины удаляющихся ребят и не понимала, за что они так.

Укрывшись в тени деревьев, Тайах-ойуун наблюдал за Тураах. Руки ее бессильно повисли, по щекам текли слезы. Но ойуун смотрел глубже: внутри, мешаясь с обидой, клокотала сила удаганки. Тураах еще не чувствует, но сила, дарованная Харой Суоруном, Черным Вороном, уже растет в ней.

В душе Тайаха шевельнулся мерзкий червь ненависти, вгрызся в нутро. Имя ему – Умун. Будущая удаганка, прикрытая крылом Ворона, ему не по зубам. Не достать, не подчинить, вот и ярится Неведомый. Она помеха на пути к цели, враг.

Если бы старому ойууну кто-нибудь сказал, что сейчас в его карих глазах проступает звериная желтизна, он бы не удивился.

Он устало смежил веки, укрепляя рубежи в своей душе. Не дать мерзкому червю вырваться наружу. Затем и пустил его в себя ойуун.

Не девочка – мальчик был целью Умуна. Но именно мальчик нуждался в помощи Тайаха, в учителе, в проводнике по тропам Верхнего мира.

Ойуун сомневался. Он должен помочь Табате вырасти достаточно сильным и мудрым, чтобы противостоять злу, нацелившему на него свои когти. Но не опасно ли пораженному тьмой Тайаху сближаться с Табатой? Рано или поздно преграды не выдержат напора, рухнут. Неизвестно, что тогда произойдет.

Тайах стар, тело дряхлеет с каждым днем. Умрет ли вместе с ним поселившееся внутри зло? Вряд ли. Но с гибелью ойунна Умун снова окажется бесплотным духом. Лишь бы хватило сил и времени, чтобы вырастить молодого ойууна.

Старый шаман снова взглянул на горюющую Тураах. Она тоже в опасности. Умун просыпается, стоит только взглянуть на приемыша Ворона. Чует Неведомый в ней помеху. Не завладеть, так навредить, а то и уничтожить. Хорошо, что пути Тураах вне власти Тайаха. Нужно держаться от будущей удаганки подальше, не то захлестнет ненависть, разрушит возведенную старым шаманом темницу для червя.

Тураах дрогнула, утерла непрекращающиеся слезы и бросилась в чащу. От себя не сбежишь, глупышка.

Тайах-ойуун вздохнул. Разговора не избежать, Тураах должна понять: она не одна, Хара Суорун подскажет ей путь, нужно только научиться его слышать.

Ветка больно хлестнула по плечу, но Тураах не остановилась. Бежать, бежать, не помня себя, от недоверчивых взглядов бывших друзей и пристального внимания матери, от гремящего в ушах слова «удаганка».

Бег не давал захлебнуться в подступающем к горлу плаче. Кинулась в ноги едва заметная знакомая тропка, подхватила, уводя за собой. Забыв о данном матери обещании, Тураах неслась к их с Табатой тайному месту – заброшенному охотничьему домику.

Привычно перепрыгнув острый камень, вынырнувший прямо посреди тропки, Тураах остановилась. Сердце колотилось, силилось вырваться из клетки ребер, но отчаяние схлынуло. Тураах прислушалась. Единственный, кто может понять ее, разделить обиду и страх, должен быть здесь.

Человек несведущий прошел бы мимо густой зелени, но Тураах знала, что среди кустарника прячется уутээн – старый охотничий домик, поросший мхом и потому незаметный. Они с Табатой нашли уутээн случайно и сразу сообразили, какое это чудесное укрытие.

Тишина. Неужели внутри пусто? Сердце пропустило удар-другой. Снова навернулись слезы. Неужели и Табата отвернется от нее?

Дверь уутээна была приперта изнутри большим камнем. Они специально принесли его, чтобы уберечь укрытие от вторжения. Тураах всхлипнула. Есть другой путь – прореха в крыше. Именно так они обычно забирались внутрь.

Тураах подпрыгнула, ухватилась за ветку березы, льнущей к северной стене уутээна, и, подтянувшись, вскарабкалась на крышу. Теперь отодвинуть корягу, прикрывающую прореху, скользнуть внутрь.

В первое мгновение Тураах показалось, что укрытие пусто. В горле тут же встал ком, но за левым плечом раздался шорох. Она обернулась. Табата! Он сидел на земляном полу, скрестив ноги. На коленях у него лежал темно-коричневый кафтан, а в левой руке Табата держал иголку с продетой в нее суровой нитью.

– Порвал, когда забирался сюда, – тихо проговорил Табата. – Еле протиснулся в лаз – видно, скоро тебе придется мне дверь открывать.

Табата поднял голову и слабо улыбнулся. Глаза его покраснели и опухли, но Тураах сделала вид, что не заметила. Опустилась на колени напротив друга и вздохнула. Табате тоже нелегко.

Открыла было рот, но слова словно потерялись. Табата тоже молчал. Пальцы его дрожали, стежки выходили неровными. Тураах не выдержала:

– Дай-ка я, – отняла кафтан и иглу.

Табата отвернулся, стараясь как можно незаметнее вытереть глаза, и вдруг сказал:

– Почтенный Тайах-ойуун берет меня в ученики, – он нахмурился, – я стану шаманом. Так брат говорит, сам я ойууна еще не видел.

– А я как же? – несмело спросила Тураах, делая последний стежок.

Табата только покачал головой.

Перед глазами снова все поплыло, по щекам побежали соленые ручейки. Кое-как Тураах завязала узелок, перекусила нить и выпустила из ослабевших пальцев иглу. Подтянула колени к груди, спрятала лицо в грубую ткань. На ее вздрагивающую спину легла рука друга: я рядом, я с тобой. Табата обнял Тураах покрепче и всхлипнул.

Под дохой из чернобурки было жарко, но спокойно. Здесь не было страшного слова «удаганка», не было сомнений. Главное – накрыться с головой, свернуться калачиком. И позволить невнятному гулу голосов, доносящихся со двора, убаюкать растревоженную душу.

Тураах все еще ощущала на боку призрачную тяжесть широкой ладони отца, хоть Таас и вышел наружу. Отец, вернувшийся днем с дальних пастбищ, все знал. Тураах поняла это по нежному прикосновению, но из-под дохи так и не выглянула. Отец посидел рядом, помолчал. Пастух и охотник, он всегда был скуп на слова. Но Тураах хватило и этого. «Ты со всем справишься», – говорило одно только его присутствие.

И Тураах поверила. По крайней мере пока. И позволила голосам, едва слышным, но родным, отогнать тревожные мысли.

Во дворе замолчали. Тураах почуяла: в размеренное течение жизни вмешался кто-то третий. Она заерзала, высунула голову из-под дохи.

Совсем рядом послышался металлический перезвон. Накладки на шаманьем одеянии!

Тураах скинула доху и села, выпрямила спину. Тайах-ойуун переступил порог юрты. Оглядел дом, поймал карими глазами настороженный взгляд Тураах – и коротко поклонился. Тураах от удивления шумно втянула в себя воздух, порывисто встала, поклонилась в ответ.

– Вечер сегодня свежий и ясный, в такую погоду негоже прятаться под дохой, это удел стариков, – не выпуская Тураах из силков карих глаз, шаман чуть посторонился, приглашая следовать за ним. Тураах вытерла вспотевшие ладони и поднялась. Отказаться было нельзя: вопросы жгли горло, а ответы на них мог дать только ойуун.

На улус опускалось полупрозрачное покрывало сумерек. Выйдя из юрты, шаман свернул с нахоженной тропы и повел ее в сторону озера. Там, в стороне от улуса, находилась его наспех возведенная ураса[18]. Шли молча, Тураах смотрела под ноги. Что-то тревожило. Хотелось обернуться. Шаман шел впереди, но Тураах казалось, что его взгляд буравит ей спину.

У самого берега потрескивал костер. Ойуун обошел его, тяжело опустился на валун и жестом пригласил Тураах сесть напротив. Она несмело пристроилась на краешек бревна, лежащего по другую сторону костра.

– Возьми, – Тайах-ойуун протянул деревянную пиалу, над которой клубился ароматный пар, – у воды воздух свеж, а этот отвар согревает даже в холодные зимние ночи.

Тураах приняла пиалу и опасливо хлебнула. По желудку разлилось тепло. Помедлив, она глотнула снова. Тайах-ойуун ободряюще улыбнулся и заговорил:

– Шаманами не становятся, ими рождаются. И ты, и Табата с рождения были наделены силой, но пробуждаться эта сила в вас обоих начала недавно. Какова она будет, станет понятно после посвящения в шаманы. Но я ведаю: пойдете вы разными дорогами, – шаман хитро прищурил древесного цвета глаза. – Известно ли тебе, Тураах, кто является моим покровителем в поднебесье и под землей?

– Почтенный Тайах-ойуун испрашивает помощи у Великого Лося. Потому и венчают его голову рога Сохатого, – уверенно ответила Тураах. Вопрос был неожиданным, но несложным.

– Это верно, у каждого шамана есть дух-покровитель, – кивнул ойуун. – Кто же из Великих взял под крыло юную Тураах?

Тураах словно в прорубь нырнула. Вспоминать не хотелось. Но Тайах-ойуун спрашивал серьезно, как равную. И мог дать ответы. Тураах зажмурилась. Насмешливо глядит бездонный черный глаз, в ушах гремит каркающий хохот. Тураах вздрогнула, сжала пальцы на теплой пиале. Вернуться, скорее вернуться, пока не закружились в бешеном хороводе одичавшие птицы. С трудом разлепила веки.

Внимательно наблюдавший за ней ойуун кивнул на пиалу: пей, станет легче. Тураах жадно хлебнула, собралась с мыслями:

– Там, у большого дерева, меня встретил огромный ворон, Хара Суорун. Я из семьи ворон.

– И это верно. Кто же покровительствует твоему другу Табате?

Тураах задумалась. Что произошло с другом там, на грани сна и болезни? Очутился ли он, как Тураах, на огромном дереве? Нет, она была там одна. Невидящим взглядом Тураах уставилась в языки пламени.

Руки ослабли, пиала опасно наклонилась – и тонкая струйка отвара пролилась на тлевшие с краю кострища угли. Они зашипели, заклубился ароматный пар, складываясь в фигуру животного. Вот оно!

– Табата ступает по тропе легко и быстро, словно молодой олень, – полувопросительно сказала Тураах. Взглянула на шамана и успела поймать на его лице лукавую усмешку.

– Откуда Тураах знать, как правильно вопрошать и откуда ждать ответа? Но ты спросила у пламени, и оно ответило. На это способна только удаганка.

Удивительно, но Тураах не сжалась от страха. Нет, она ликовала.

– И старый Тайах, и Табата рогаты, наши духи-покровители в родстве. Я поведу Табату по извилистым путям Трех миров, ты же… Тураах, ты принадлежишь к семье ворон, потому не в моих силах тебя направить. Но ты не одна. Могучий Хара Суорун простер над тобой черные крылья. Он помогает, хоть ты еще и не научилась слышать Ворона. Именно поэтому сегодня ты подсознательно знала, как обратиться к Хозяину огня за советом. Вслушивайся в себя, ищи Великого Ворона во снах, и он откликнется.

На небе одна за другой зажигались холодные звезды. Тураах вглядывалась в пламя: какие еще секреты ей откроются сегодня? Но огонь молчал. Тайах-ойуун тоже погрузился в свои мысли.

Действие отвара заканчивалось, легкий озноб пробегал вдоль позвоночника. Тураах заерзала и вопросительно взглянула на застывшего Тайах-ойууна. Рогатую шапку он снял, седые волосы свободно падали на плечи. Без головного убора Тайах-ойуун выглядел низким и сгорбленным. Перед Тураах сидел уставший старик, а не могучий шаман. Почувствовав взгляд, он поднял голову. Хищное, желтое блеснуло в глазах ойууна. Блеснуло и схлынуло. Или это просто игра света?

– Иди домой, Тураах, – напряженно сказал Тайах. Не понимая, чем навлекла на себя немилость ойууна, она поднялась, коротко поклонилась и заспешила к дому. Ей было о чем подумать.

Недалеко от улуса рядочком стояли осины, в их кучерявых кронах гнездились вороны и сороки. По утрам над улусом разносился грай. Вот уже несколько дней Тураах наблюдала за птицами. Тайах-ойуун ясно дал понять, что не может помочь будущей удаганке. По его словам, тайное мастерство шаманов должно открываться Тураах во сне, но она не помнила снов. Однако старый шаман дал ей подсказку: Тураах из семьи ворон, быть может, они помогут ей?

Птицы вели себя совершенно по-птичьи: громко каркали, высматривали что-то, как дозорные, сидя на зеленых верхушках осин, постукивали клювами по черной земле. Могли ли они знать о тайных путях Трехмирья?

Вот и сейчас одна ворона важно прохаживалась почти у самых корней осины, вторая пряталась в пушистой кроне. С верхушки дальнего дерева наблюдали сороки. Тураах аккуратно поставила туесок с ягодами на землю и зашагала к рощице. Разгуливающая по траве ворона повернула голову, блеснула черная бусинка глаза.

– Ясного неба и легкого полета тебе, сестра! – обратилась к ней Тураах. С чего начать разговор, она обдумывала долго, но ворона только пронзительно каркнула в ответ и сорвалась с места, следом за ней вспорхнула вторая. Птицы сделали круг над деревьями и исчезли в чаще.

Сверху обрушился насмешливый стрекот сорок. Птицы радостно скакали по ветвям, их смех горстью мелких камешков сыпался на обескураженную Тураах. Потешившись вдоволь, сороки с гвалтом улетели по своим сорочьим делам.

В глазах Тураах стояли слезы: идея с воронами провалилась. Раздосадованная, она повернула обратно – туда, где сиротливо ждал полный туесок.

– Крарх, попытка была неплохой, – добродушно раздалось сверху. Тураах обернулась. На землю в нескольких шагах от нее тяжело опустилась старая ворона. Перья ее, некогда черные, поблекли, один глаз был мутен, из-за чего птица все время держала голову набок. – Не обращай внимания на молодежь, им бы только веселиться да сплетничать. А за советом нужно приходить к старикам.

– Ты поможешь мне, мудрая тетушка? – Тураах едва сдерживалась, чтобы не запрыгать от радости. И все еще не верила. Ворона! С ней говорит ворона!

– Стара я для провожатой, не угнаться мне за юной удаганкой. А вот племянница моя много повидала, и пламень любопытства еще не потух под тяжестью мудрости. Я пришлю Серобокую к тебе, как только она объявится в наших краях.

Не дождавшись ответа, седая ворона грузно поднялась в воздух и скрылась в кроне.

– Спасибо! – звонко крикнула Тураах и вприпрыжку помчалась к улусу, легко подхватив туесок и торжественно закинув горсточку сладкой ягоды в рот.

Пробегая мимо юрт, Тураах заметила нескольких девочек, бывших подружек. Те искоса поглядывали на нее, перешептываясь. Сердце ёкнуло, но Тураах не сбавила шаг. Пусть сплетничают, совсем как глупые сороки!

Табата сидел, напряженно выпрямившись под цепким взглядом Тайах-ойууна. Старый шаман молчал, и Табате становилось все неуютнее, хотелось пошевелиться, задать вопрос, разрушить тишину, но не значит ли это выказать слабость? И Табата упрямо молчал. Ойуун насмешливо сощурился, в углах глаз собрались лукавые морщинки:

– Кто такой шаман?

Табата моргнул, проигрывая противостояние взглядов. В вопросе чувствовался подвох, но какой?

– Тот, кто обращается к богам и духам, лечит людей, – это было первое, что пришло в голову. Табата понимал: он ступает в расставленную ловушку. Но другого ответа у него не было.

– Каждый охотник, входя в лес, обращается к богачу Байанаю, каждая женщина улуса знает, какой отвар дать ребенку, мечущемуся в лихорадке. Они тоже шаманы?

– Нет…

– Тогда кто такой шаман?

Насмешка в карих глазах Тайаха резала ножом. Табата опустил голову и задумался. С тех пор этим вопросом старый шаман встречал его каждое утро. И каждый раз после ответа Табаты лукавые морщинки проступали на лице ойууна, а потом он вел Табату в тайгу: рассказывал древние предания, показывал лекарственные растения, учил читать знаки леса. Так началось обучение Табаты.

На коричневых линиях таналая[19] рдели красные ромбики, будто причудливые закатные солнышки, дремлющие на верхушках гор. Тураах лежала на сбитой постели, разглядывая поблекший местами узор. В голове царила пустота. Ни обрывков сновидений, ни новых знаний – ничего. Только гул во всем теле, словно она не спала, а боролась с чем-то неведомым. Действительно ли там, за гранью сна, Тураах встречается с Великим Вороном? Или слова ойууна лишь лживое утешение? Не найдя ответа, Тураах выпуталась из дохи и направилась во двор – умываться.

Дом был пуст, двор тоже. Тураах казалось, что мать избегает ее. Отец, пробыв дома совсем недолго, вернулся на пастбища. Дни шли за днями: Табата пропадал в тайге, обучаясь у старого шамана чему-то таинственному, Тураах бродила по дому, хваталась то за одно дело, то за другое, но тоска и одиночество не отступали.

Тураах окинула взглядом подступающий к улусу лес. Тихо подкрадывалась осень, золотя верхушки осин. Яркие лучи солнца теряли свою силу, и ночная прохлада уже не отступала с восходом солнца, задерживаясь до середины дня. Засучив рукава, Тураах плеснула в лицо студеной водой из стоящей во дворе лохани. По рукам побежали мурашки, захотелось вернуться под ласковую доху.

– Крар, – сердце радостно ухнуло, Тураах вскинула голову. На крайнем сэргэ с верхушкой в виде конской головы восседала ворона.

– Серобокая? – выдохнула Тураах, радуясь и одновременно страшась разочароваться.

– Крарх, она самая. А ты, я так понимаю, юная удаганка Тураах?

На фоне свинцового, затянутого тучами неба темно-зеленым частоколом вздымались ели, стремились дотянуться до небесного купола и, пронзив его, дать выход дождю. С верхушки сопки, где стояли Тайах-ойуун и Табата, открывался чудесный вид на озеро. Его темно-синее полотно по краям было расписано ломаным узором перевернутых вниз желтых макушек осин.

Тайах-ойуун, которому тяжело дался подъем по лесным тропкам, опустился на торчащий из земли камень и, отдышавшись, задал ученику привычный вопрос:

– Кто такой шаман?

Табата, не один вечер проведший в размышлениях, перебирая в уме все то, что рассказывал и показывал ему наставник, на этот раз ответил уверенно:

– Шаман – это тот, кто подмечает всякое изменение в мире. Подмечает и стремится проникнуть в его корень.

– Отчасти, – улыбнулся ойуун. – Природа мудрее нас. Слух у шамана должен быть острее, а взгляд зорче, чем у обычного человека. Любое наше действие сказывается на мире. Мор среди скота, лесной пожар или буря… Причиной бедствий может стать неумелое вмешательство шамана или неуважение человека к природе. Убьют охотники матку, выкармливающую детеныша, или ее жеребенка без позволения Байаная-богача, и пойдет огонь набивать свою ненасытную утробу. Или дичь пропадет с охотничьих угодий твоего улуса. Или мор выкосит табуны. Потому приходят охотники к шаману. Потолкует ойуун с Лесным Хозяином да подскажет, в какую сторону идти, чего опасаться, какую дичь не загонять. Наставит, чтобы не брали больше, чем требуется. Сильный шаман должен видеть, чем его мир живет, как меняется день ото дня. Следить, чтобы не порвались тонкие нити – связь человека с природой. В этом наша задача.

Тайах помолчал, глядя на открывающийся с вершины сопки простор.

– Мы долго шли через тайгу, что изменилось в чертогах Байаная?

Табата взволнованно огляделся: да ведь они с наставником блуждают по лесу каждый день, что здесь могло измениться? Лиственницы стали желтее? Тайах-ойуун рассмеялся, словно услышав его мысли. Табата нахмурился. Отсмеявшись, ойуун взглянул на Табату серьезно:

– В моих ногах уже нет той силы, что прежде, тяжело старику бродить по лесной чаще. Ты будешь моими ногами, глазами и ушами. Каждое утро ходи в лес, Табата, вслушивайся, всматривайся, прорастай корнями в благодатную землю, а потом рассказывай мне, как меняется мир.

Зачарованно глядя в карие глаза ойууна, Табата кивнул.

Крылья Серобокой прошуршали над правым плечом, звук утонул в неспешном шепоте леса. Тураах вся обратилась в слух. Листья с чуть слышным щелчком отделялись от тонких веток и, мягко шурша, ложились на землю. Где-то слева в кустарнике шебуршала мышь. Шорохи, шелесты, шепоты. Тураах поймала ритм жизни леса и стала раскачиваться в такт. Сквозь звуки начали проступать образы. Вот, настороженно передергивая ушами, ступает по звериной тропе красавец-олень, а дальше, в чаще, рыжий хитрец-лис крадется к ничего не подозревающей птичке. Может, тот самый, спасенный Табатой и Тураах из силков? А это кто замер на вершине сопки, устроившись на большом камне? Да это же Табата! Тураах до дрожи захотелось коснуться друга, дать ему почувствовать свое присутствие, но она удержалась: отвлечешься и не справишься с задачей.

Где же Серобокая? Тураах скользнула внутренним взором выше, к самым макушкам разукрашенных осенью деревьев. Ворона была горазда прятаться – удаганке еще ни разу не удавалось поймать пернатую наставницу. А что, если… Тураах мысленно вернулась на полянку: вот стоит, чуть раскачиваясь, среди леса девочка. Черный кафтан с сине-белой вышивкой, плети кос на спине. Это она. Тураах. А на ветке ближайшей лиственницы, опушенной рыжими иголками, прямо над ее правым плечом – Серобокая.

– Нашла, – радостно вскрикнула Тураах и открыла глаза.

Продолговатое озеро с одного бока ощетинилось теряющими осенние краски деревьями, с другого ласково прижалось к разбросанным тут и там юртам родного улуса. Табата поежился на холодном осеннем ветру и закрыл глаза, мысленно вернулся к тому моменту, как вступил в чертоги Байаная. Первое время приходилось идти медленно. Табата бестолково вертел головой, пытался разглядеть в каждом кусту изменения и, естественно, ничего толком не запоминал. Теперь же он действовал иначе: проходил по лесным тропам, не заостряя внимания на мелочах, и неизменно выходил к камню на вершине сопки. Здесь Табата погружался в себя, мысленно повторяя проделанный путь. И тогда, пусть и не сразу, он начинал по-настоящему видеть и слышать тайгу.

Лес шумит, рассказывает свои сказки. У лосей начался гон: молодой самец, призывно ревя, мерит тропу шагами в поисках самки. Рыжая плутовка-лиса, разорившая птичье гнездо, прячется в своей норе. А серому длинноухому зайцу не повезло – угодил в силки охотника. Довольно урча, лакомится последними ягодами медведь. Табата вслушивается в лес, ощущая себя его частью. Жизнь идет своим чередом, все жители чертогов Баай Байаная готовятся к долгой зиме.

– Табата!

Он распахивает глаза и оглядывается по сторонам. Никого. Только несколько сорок скачут по ветвям лиственницы. Лысая макушка сопки пуста.

– Приходи на наше место…

Табата моргает, отгоняя наваждение. Не послышалось ли? Есть только один способ проверить! Табата подскакивает. Вперед, вперед к заброшенному уутээну – их с Тураах тайному месту. Сердце стучит в груди, будто копыта несущегося во весь опор оленя. Как же давно, как же давно они не виделись…

Стучит, стучит сердце – несется вдаль быстроногий олень, а эхом, едва уловимым отзвуком стучит в висках тревога: как? Как проникла Тураах в его мысли? Как дозвалась? А он, он так может? Почему Тайах-ойуун не рассказывал?

Острый камень вырастает прямо на пути, Табата перепрыгивает препятствие и выворачивает к уутээну. Дверь, обычно подпертая изнутри камнем, широко открыта.

– Ты пришел! Получилось! – из полумрака уутээна вырывается знакомая фигура, и Табата оказывается в объятиях Тураах.

– Как ты это сделала? – Табата сидел на подпирающем дверь камне, облокотившись о шершавые доски и вытянув ноги. Тураах расположилась напротив, обхватила колени руками. Из прорехи на потолке косой луч солнца падал прямо на ее лицо. Тураах щурилась, улыбалась свету, ласковому и пока еще дающему тепло.

– Не знаю. Искала Серобокую, а нашла тебя. Мне так захотелось с тобой поговорить! Посмеяться, прикоснуться. Я потянулась и… Провалилась, что ли… И вдруг поняла, что ты вот он, рядом. Что ты меня слышишь.

Табата смотрел на Тураах жадно, удивленно, а она продолжала:

– Я обрадовалась ужасно, но меня словно выталкивало, давило.

– Это защита шамана, мне Тайах-ойуун рассказывал, – быстро вставил Табата: и я, и я тоже что-то знаю.

– Я поняла: долго не продержусь. Окликнула тебя – и тут меня выбросило. Услышал ли? Я не знала. Но ждала.

Она потянулась к небольшой дощечке, на которой было разложено все их богатство: кусок витой веревки, кремний, щучьи кости, две выструганные палки да щербатая плошка. Бережно взяв последнюю, Тураах заглянула в нее, поболтала в руке, перемешивая сушеную клюкву, и принялась выбирать по одной ягодке. Ей хотелось спросить Табату, как и чему его учит старый шаман, но было страшно. Вдруг не ответит? Или посмеется: не знает самого простого. А вдруг она и правда ничего не знает?

Занятая тревожными мыслями, Тураах не замечала, с каким восторгом и завистью смотрит на нее Табата. Ему даже охватить лес мысленным взором удавалось с трудом, а подруга-самоучка умудрилась еще и в его голову проникнуть, хоть и на мгновения. Табата, весь ушедший в обучение, поминутно следующий за наставником, не часто вспоминал о Тураах и только сейчас заметил, что по соседству с ним разрастается еще одна сила. И сладость этого открытия была сдобрена горчинкой – подозрением, что эта сила больше его собственной.

– А что вы… Чему тебя учит Тайах-ойуун? – решилась Тураах. Лучше получить щелчок по носу, насмешку, чем взорваться от сомнений.

– Да всякому, – теперь уже растерялся Табата. Пока его обучение заключалось в поиске лекарственных трав да слушанье леса. Все это, столь увлекательное и важное, после вопроса Тураах показалось мелочным и глупым.

В вопросе Табате послышалась затаенная насмешка, намек на превосходство. Захотелось отодвинуться, а лучше встать и уйти отсюда как можно дальше, не видеть Тураах, не слышать ее голоса. Табата нахмурился и вдруг совершенно неожиданно для самого себя выпалил:

– Наставник обещал взять меня в Верхний мир, камлать будем, – выпалил и сам испугался. Соврал! Тураах он соврал впервые в жизни.

– О-о, – восхищенно выдохнула Тураах. Табата почувствовал, как в животе стягиваются в узел липкий стыд и какая-то сладость. – Как здорово! Может, и я скоро…

Тураах, мгновение назад опасающаяся услышать насмешку, обрадовалась успехам Табаты, не почуяла лжи. Она уже решила во что бы то ни стало упросить Серобокую подняться в Верхний мир и представила, как они с Табатой, выросшие, сильные, вместе путешествуют по нему.

Табату ел стыд. Сладость от чужого восхищения померкла.

– Ты придешь сюда еще? Завтра?

Табата понял, что угодил в ловушку. Видеть Тураах и знать, как бессовестно ей соврал… Признаться? Нет, это еще хуже! Оставалось только одно: действительно попасть в Верхний мир, обернуть нечаянную ложь правдой.

– Я не смогу часто сюда приходить…

Тураах опустила голову. Табата испугался – заплачет! – и снова соврал:

– Я же готовлюсь, ну, к путешествию в Верхний мир… Это непросто! Давай я сам позову?

Тураах радостно кивнула и, выпустив Табату через дверь, подперла ее камнем. Сама же выбралась из уутээна через прореху в крыше. Легко соскочив на землю, Тураах махнула рукой и помчалась через тайгу к дому.

Табата постоял, глядя ей вслед. На границе сознания свербила страшная догадка, словно ныл больной зуб, и он раз за разом тыкал в этот зуб языком: неужто Тураах сильнее его? «А почему бы не попробовать?» – мелькнула лихая мысль. Он опустился на землю и закрыл глаза. Обуреваемый эмоциями, ритм леса он почувствовал мгновенно, устремился за Тураах. Вот качаются ветви, потревоженные ей. Еще, еще немного!

Тураах выскочила на прогалину. Ей оставалось только пересечь ее, свернуть налево и выйти к улусу. Она приостановилась, словно почувствовав пристальный взгляд, но отмахнулась от тревожного зуда в затылке. Шаг, другой, тропинка ложится под ноги. Табата собрался с силами, потянулся вперед, к сознанию Тураах. Сначала ему показалось, что он ухнул куда-то вниз, словно земля ушла из-под ног. Потом вдруг ощутил биение живой мысли. Табата коснулся ее, надавил, силясь проникнуть внутрь, но невидимая преграда не пускала. Давай же! Перед глазами замелькали черные перья, закружились вихрем. Сильный толчок в грудь – и его выбросило обратно на поляну у заброшенного уутээна. Голова взорвалась болью.

Значит так, да? Тураах до него дотянулась, хоть и едва-едва, а он не смог. Не хватило сил? Или преграда столь прочна? Хоть так, хоть эдак, да Табата-то, получается, слабее.

Уязвленная гордость вкупе с ложью подтачивала давнюю дружбу, но и придавала сил. Учиться. Не покладая рук. День и ночь. Стать сильнее. Умнее. Хитрее. Стать лучшим.

Табату старый шаман узнавал издалека. Дело даже не в легких шагах, а в клубке силы, в эмоциях, окутывающих его. Наставник, хочет того или нет, срастается со своим учеником. Становится ему ближе матери и отца, ближе брата и друзей.

Неладное ойуун почувствовал сразу, но виду не подал: мальчику нужно учиться справляться с чувствами. Встревожен, в душе все так и клокочет. И глаза прячет, словно провинившийся.

Тайах покачал головой. Допытываться не стоит: сам проговорится, когда молчание станет невыносимым.

В груди кольнуло. Это всколыхнулось, закопошилось зло. Червь ожил, вгрызся в старого шамана, пробиваясь наружу.

Девчонка! Тайах-ойуун чуял ее запах, ее силу, отголосок которой принес в себе Табата. Вот оно что. Встретились, значит. Встретились, и Табата увидел, что Тураах набирает силу стремительнее, чем он.

Боль в груди нарастала. Бросив все свои силы на борьбу с черным клубком внутри, ойуун пропустил тот момент, когда Табата решительно вскинул голову.

– Шаман пропускает через себя силу, стоит между мирами. Связывает их, подобно могучему Аал Луук Мас, – уверенно ответил Табата на незаданный вопрос. И добавил, глядя наставнику в глаза: – Я хочу стать сильным.

Тайах задумчиво кивнул. «Что ж, такое соперничество вполне может быть нам на руку», – подумал ойуун, сам не зная, кто кроется за этим «нам»: он и Табата или он и оживший внутри Умун.

Тонкое кружево снега пересекала цепочка следов, обнажая ржавый, заношенный наряд осени.

Тайах по-звериному повел носом и мысленно бросился по тропке – хищник, нагоняющий добычу.

Вот она! Худая, маленькая среди исполинских, припорошенных снегом елей. Если б не тугие косы, принял бы за мальчонку-сорванца. Заливисто смеясь, Тураах месила торбасами первый снег. Над ее головой кружила ворона.

Наставница, значит. Занятно. Но – на руку ойууну. Табата своей ложью очень кстати разжег в девочке любопытство, да и вороны любят свой клюв совать куда не следует. На этом можно сыграть.

Дрогнула верхняя губа, обнажая оскал. Волчий. Тайах-ойуун вздрогнул, торопливо вернулся назад, в тело. Закрыл лицо руками. Мгновенно навалилась слабость, в висках застучали молоточки.

Не его это мысли. Черные, подкинутые червем. Близко подобралась тьма, еще немного – и проест защиту.

Тайах-ойуун выдохнул неспешно.

Тураах для Умуна – что запертый лабаз для медведя. Не проникнуть внутрь, не разорить. Но очень уж хочется. Чует Неведомый в удаганке опасность для себя. Знать бы почему. Уж не в дружбе ли дело? Это прочные узы, а если дружба между мальчиком и девочкой перерастет в нечто большее…

Вот только дружбу уже подтачивает ржавчина соперничества и зависти. И Тайах-ойуун не возьмется судить, что опаснее.

Продержаться бы до весны. А лучше до лета. Дети окрепнут, научатся справляться со своей силой, тогда Тураах можно будет отправить в один из соседних улусов. С глаз долой. Ведь небывалое ж дело – два шаманёнка на одну деревню. Это само по себе грозит бедой, а тут еще и Неведомый. Дай Тайах слабину – Умун не упустит случая.

Укрепив внутренние рубежи, ойуун двинулся в сторону озера. Тело требовало отдыха, но Табата уже ждал в урасе. В душе Тайаха ворочался червь, постепенно засыпая. До поры.

Крупные снежинки парили в синеватом воздухе, словно рой белых мушек. Ложились на землю, на оголенные ветви деревьев, на крыши юрт и хотонов. Над улусом вился дым из жарко натопленных очагов. Закутанная в меховой кафтан неуклюжая фигура копошилась в одном из дворов, набирая дрова.

Тураах окинула взглядом преображенное снегом поселение и сбежала с холма. Время трескучих морозов и длинной ночи еще не настало, но белый Бык Зимы уже восстал из вод далеко на севере, из огромных ноздрей его ударил струей ледяной воздух. Живо представив прозрачные рога и блеклые глаза, Тураах поежилась. Скорее в тепло, зарыться в доху, хлебнуть подогретого кобыльего молока, сдобренного маслом.

На полпути к юрте Тураах остановили звонкие голоса, доносящиеся с поляны для игр. Забыв о долгожданном тепле, Тураах свернула в сторону радостных криков.

Снежки! На широкой поляне разразилась настоящая битва. Обсыпанные снегом с ног до головы ребята лепили в озябших руках плотные клубки и обстреливали друг друга. То тут, то там стрельба перерастала в потасовку: зазевавшегося мальчишку завалили на землю, щедро сыпанули снега за воротник. Тот вскрикнул от пробравшегося под одежду холода и сдернул в снежную груду одного из противников.

Тураах зачерпнула в ладони горсть снега, слепила снежок и с улюлюканьем бросилась в бой. Ловко зарядила снежком кому-то в спину, проскочила в толпу, увернулась от ответного удара и изготовилась стрелять снова. На несколько мгновений показалось: ее приняли в игру. Бросившейся за Тураах мальчишка схватил ее за рукав, заглянул в лицо и запнулся. Опустил занесенную для броска руку. Девчушка с растрепанными косами и съехавшей набекрень шапкой налетела на него, неловко замершего посреди сражения.

– Ты чего? – недоуменно спросила она и тоже застыла, узнав Тураах. Оборвалась веселая игра, стихли радостные крики. Только в стороне двое малышей еще боролись в снегу, не замечая ничего.

– Привет, Тураах! – прозвенел в наступившей тишине звонкий голосок. Рыжекосая, вся состоящая из улыбки малышка потянулась было к Тураах, но тут же была поймана за руку старшей сестрой.

– С ней нельзя играть, Алтаана, – серьезно произнесла Туярыма.

– Почему? – насупилась та, сверкая янтарными глазками.

Тураах помрачнела. Увлеченная прогулками с Серобокой, она позабыла об одиночестве. Напрасно. Казалось, даже сторожевая елочка качает ветвями неприветливо, хочет прогнать.

Тураах поймала непонимающий взгляд Алтааны, зло оскалилась:

– Боятся, что я их съем!

Круто развернувшись, Тураах зашагала к дому. Не бежать, держать спину прямо. И не плакать, только не плакать!

Похлебка мерно булькала в котле. Нарыяна помешивала ее, украдкой поглядывая на притихшую дочь. Устроившаяся на ороне Тураах вышивала, сосредоточенно прикусив губу. Из-под ее пальцев постепенно проступал растительный орнамент в причудливых сине-зеленых тонах.

Как же хорошо! Ни ссор, ни пререканий, и Тураах не торопится улизнуть из дома неведомо куда.

Неужто взрослеет? Может, выйдет из нее хорошая хозяйка? Слухи – ходовой товар острых на язык баб – разносятся быстро, и парни из окрестных улусов вряд ли захотят брать в жены порченную шаманьей болезнью девушку. И все же на Ысыах съезжается молодежь из самых отдаленных поселений. Тураах еще не расцвела, но за осень заметно повзрослела, даже грудь едва-едва, но наметилась. Черные, как вороново крыло, косы, соболиные брови вразлет и сверкающие глаза – щедрый дар Нэлбэй Айысыт[20]. Глядишь, найдется через зиму-две достойный жених для дочери.

Хорошо! Вот только… Не в характере Тураах такое спокойствие. Она вся – порыв, вся – движение. Не затишье ли это перед бурей? Не случилось ли чего?

Случилось, конечно. Шепотки соседок за спиной Нарыяна слышала. От нее не укрылось, что Тураах не бежит стремглав на звонкие голоса друзей, вместо этого торопливо сворачивает от дома к лесу. Ворона эта еще… Так и кружит над дочкой, вьется за ней, словно ниточка за иглой.

Растревоженная собственными мыслями, Нарыяна снова взглянула на дочь и ахнула. Деревянный черпак выскользнул из пальцев, стукнул глухо о дно котла, медленно скрылся в кипящем вареве.

Тураах преобразилась. Черные глаза, устремленные в иной, не этот мир, сверкали. Побелевшие губы шептали беззвучно. Выбившиеся из кос пряди струились, словно на ветру. Пальцы напряглись, ломая костяную иглу.

О татай! За что, пресветлый Юрюнг айы тойон!

За что эта проклятая шаманская сила выбрала именно Тураах!

Нарыяна не узнавала дочь. Чужое, страшное проступало в родных чертах. Кто ты, незнакомка? Что ты сделала с моей малышкой?

Вдруг все закончилось. Опали развевающиеся пряди. На лицо вернулись краски. Тураах моргнула, выныривая из запределья, и с удивлением взглянула на раскрошившуюся в пальцах иглу.

Нарыяна поспешно отвернулась: не должна дочь видеть ее слез.

Тураах выпорхнула из юрты, вдохнула морозный воздух. Ничего, мы и без детских игр проживем. Нам с Серобокой вдвоем хорошо.

Приветственно кивнула вороне, устроившейся на верхушке сэргэ, и отправилась по протоптанной тропинке к лесу.

– Что сегодня? Будем слушать тайгу?

– Крха, – отрицательно отозвалась Серобокая. – Клювом пощупать полезнее, чем послушать. Сороки тр-рещат наперебой, что в хотоне старейшины Болторхоя вот-вот отелится Рыжуха. Тайах-ойуун по просьбе старика затевает алыс. И Табату с собой берет. Нам тоже пора хоть глазком посмотреть на Верхние миры.

Вместо привычных заснеженных просторов перед удаганкой расстилалась широкая степь, прорезанная на востоке цепью холмов. На просторные поля Верхнего мира зима еще не пришла. Кругом было пустынно. Ни юрты, ни путника, ни славных табунов – только вольный ветер гуляет средь богатого моря зелени да возвышаются у пустынной дороги три исполинских сэргэ.

– Куда же они скрылись? – спросила Тураах, удобно устроившаяся на широкой ветви сосны. – Я думала, алгыс совершается здесь, у коновязи.

– Ушли дальше, в холмы, там тоже есть несколько сэргэ. Глаза здесь не важны, вслушайся в мир всем своим существом, кынаттаах Тураах[21], и ты ощутишь алгыс, разносящийся по Вер-рхнему миру.

– А Джёсёгей тойон[22] услышит алгыс Тайах-ойууна? Ведь его нет здесь…

– Дом Джёсёгей тойона далеко, на четвертом небе, но алгыс шамана он услышал бы даже из Среднего мира. Ты не болтай, – недовольно каркнула Серобокая, – ты слушай. Иначе все проболтаешь.

Тураах выдохнула и закрыла глаза, чтобы не отвлекаться на мерное движение удивительно зеленых волн. В шелесте травы зазвучал дробный стук копыт. Топот нарастал, расходился по могучему стволу сосны. Тураах не выдержала, приоткрыла один глаз: увидеть бы могучих жеребцов, несущихся среди зеленого моря. Степь пустовала.

Неведомо откуда полилось гортанное пение, и Тураах поняла: вовсе не топот сотен копыт нарушил тишину небесной степи – это голос шаманского бубна разносился по Верхнему миру. Бой стал чаще, воздух зазвенел, и вдруг пение оборвалось, следом затих бубен. На степь пала пронзительная тишина, чтобы через миг взорваться лошадиным ржанием – Джёсёгей тойон откликнулся на алгыс шамана.

Тураах поморщилась: после изумрудных просторов Верхнего мира белизна снежного покрывала ослепляла. Знакомые лесные просторы казались чуждыми, а в ушах все еще звенел отголосок лошадиного ржания.

Зачерпнув полные ладони снега, она обтерла лицо, фыркнула от озноба и наконец-то почувствовала себя вернувшейся. Поднялась с колен, размяла затекшие ноги и повернулась к сосне, ставшей для нее тропой в Верхний мир:

– Спасибо тебе, лесная красавица!

Шершавый ствол откликнулся, обдал теплом закоченевшие пальцы. Тураах улыбнулась духу-иччи, обитающему здесь, и взглянула вверх.

– Крарх, пришла в себя? – спросила Серобокая, слетая с ветки на плечо Тураах.

– Угу, – говорить не хотелось. Только баюкать в себе чудесное воспоминание.

– Верхний мир посмотр-рели, в другой раз спускаться будем. В болотистые пустоши Нижнего.

Пустынный, почти сплошь медно-коричневый, изборожденный холмами, оврагами и провалами в пустоту, Нижний мир был по-своему прекрасен.

Здесь не было простора и шири Верхнего мира. Все было извилистое, запутанное, куда ни глянь, взгляд везде за что-то цеплялся, натыкался на преграды, и от этого Тураах было тревожно.

Она настороженно двинулась вперед. Поляну покрывали кочки, между ними, в низинах, скапливалась вода: дальше лежало болото. Кое-где из кочек торчали низенькие кустики, искривленные ветви их выглядели острыми. На небе висело светило, щербатое, как ущербный месяц, и мутно-желтое. Тусклое.

– Кто здесь обитает?

– Крарх, это пустынные земли, – не очень уверенно ответила Серобокая, – но остор-рожность не помешает.

Тураах обошла мутные лужицы и принялась изучать растение.

– Оно железное!

– Кра! – кивнула Серобокая. – Давай поднимайся вон туда, там обзор лучше.

Ворона взмыла в небо. Тураах, оторвав взгляд от странного растения, забралась на холм. Здесь рос кустик побольше. Его ветви украшали остренькие листочки. Тураах присела на корточки. Вот бы оторвать один и похвастаться Табате! Он-то в Нижнем мире еще не был. Но как это сделать? Она заглянула под растение: вдруг найдутся опавшие листья или сломанные веточки. Краем глаза она уловила на земле движение.

Ящерка! Медно-красная, с черным глазиком. Вряд ли такая малютка может быть опасной… Тураах протянула руку. Быстро перебирая чешуйчатыми лапками, ящерка скользнула влево.

Тураах на корточках, как и сидела, переместилась за ней и снова потянулась. Ящерка повернула голову.

Спинка ее поблескивала медью, чешуйки на спине складывались в причудливый узор, а на лапках сверкали острые коготки. Еще немного! Тураах почти коснулась, но ящерка сорвалась с места, проследовала по краю мутной лужицы и застыла на самом краю узкого провала.

– Эй, не убегай! Я только погладить хочу! – шепнула Тураах и подкралась ближе. Ящерка сверкнула слюдяным глазиком, словно этого и ждала. Стоило Тураах подойти, она нырнула в провал.

Тураах заглянула во мрак. Там, в черноте, переливалось что-то красноватое. Попробовать дотянуться? Страшно…

Из-под земли зашипело. Тураах вслушалась: шипение складывалось в странную мелодию:

– Кутаар, кутаар, татаар-кутаар, поймай кутаар, обласкай кутаар.

Пение стало громче, в недрах провала заструилась огненная река.

– Поймай кутаар, обласкай тутаар, – нарастал шепот. Тураах медленно-медленно, словно во сне, начала раскачиваться в такт пению. Зачарованная, она склонялась все ниже. В шелестящем голосе слышался зов: – Тураах-Тураах, ты поймай кутаар, обладай кутаар.

Веки налились тяжестью. Руки ослабли, Тураах мягко ткнулась лбом в чуть осыпавшуюся землю у самого края провала.

– Обладай кутаар…

– Ну надо же, пташка в силках, – ворвался в убаюкивающее пение грубый голос. Тураах вздернули за шкирку, оторвав от земли. Перед глазами все еще пылала красная река. Тело не слушалось, отяжелевшие веки с трудом удалось разлепить.

– С каких это пор вороны в норах гнездятся, глупая девка? – огромными лапищами ее держал над провалом дархан Чоррун. Мощный торс кузнеца был посажен на нелепо короткие, кривые ноги, но не нашлось бы ни одного смельчака, рискнувшего посмеяться над его нескладной фигурой: в довесок к почти нечеловеческой силе и удивительному мастерству Чорруна прилагался крутой нрав.

– А ты куда смотришь? – грозно прогремел он, обращаясь к Серобокой, суетливо хлопающей крыльями над ними, и тут же снова повернулся к Тураах. Говорил Чоррун жестко, словно наотмашь хлестал по щекам, то и дело с силой встряхивал ее. – Еще мгновение, и свалилась бы к старой Кутаар в логово. Кожу твою нежную обглодали бы ее дети. Разъела бы сыпь. Зуд, да такой, что кожу с себя ногтями содрать за радость. Вот что творит Кутаар. Не верь жителям преисподней, девочка, и не лезь незнамо куда!

Мир перед глазами все еще пылал, переливался медными узорами, но теперь это вызывало не оцепенение, а тошнотворный ужас. Тураах колотило, желудок готов был вывернуться наизнанку. От злых речей кузнеца легче не становилось, она жалостно всхлипнула и зашлась плачем. Довольно хмыкнув, Чоррун опустил ее на землю.

– Ну-ну, не рыдай, где это видано: рыдающая шаманка! Уводи ее, пернатая, а то болото от ее слез из берегов выйдет.

Чоррун отвернулся и захромал в сторону видневшейся вдали железной рощи. Сквозь слезы Тураах заметила еще одну фигуру, высокую, мощную – Тимир. Подмастерье наблюдал за происходящим молча, но стоило Чорруну немного отойти, Тимир сочувственно улыбнулся:

– Все закончилось, Тураах, все позади…

Позади? Тураах и рада была бы в это поверить, но слова кузнеца засели в памяти крепко, а в душе обосновался ужас.

– Краарх, Кутаар – абаас слабый, но потому и ковар-рный. Сама наружу показывается редко. А ее дети, красные ящерки, способны сгубить целый улус, а то и не один. Жар, красная сыпь и нестерпимый зуд. Начнутся у одного – глядь, все поселение в огне болезни. Ты прости, Тураах, недоглядела я… Если бы не кузнец…

Рыдания сдавливали горло. Хотелось спрятаться, исчезнуть и не видеть больше этот причудливый, вывороченный мир и всех его обитателей.

Красные пятна расползаются по щекам, выедают кожу на тонкой шее. Ногти впиваются в плоть, скребут, скребут по огненным отметинам. Зуд только усиливается. Под кожей поселились блохи, клопы, мелкие прожорливые твари. Руки сами тянутся к ножу: взрезать, стянуть ее, обнажая мышцы и жилы. Передавить всех букашек. С хрустом.

Красные язвы, красная кровь, красное, красное всюду.

Тураах подскакивает с орона. Наяву то же. Алые пятна пляшут на руках, на плечах. Пляшут… Да это же сполохи от жарко натопленного очага!

Тураах выдыхает, откидывается на постель, обводит взглядом узорчатые балки. И снова цепляется за красное: знакомый с детства узор, забава долгих зимних вечеров, отбрасывает Тураах в ночной кошмар и дальше, к входу в логово Кутаар.

От красного тошнит. Не видеть бы, исключить из мира все его оттенки. Тураах переворачивается на живот и утыкается лицом в теплую доху из чернобурки. Засыпать страшно, но усталость берет свое: понемногу она снова проваливается в переливающуюся алым тьму.

За дверью раздался скрип снега под тяжелыми торбасами. Нарыяна – эту поступь она ни с чьей не спутает – соскользнула с орона, на цыпочках подошла к двери. Пропело рассохшееся от наполнявшего юрту жара дерево, и через порог шагнула закутанная в шкуры фигура. Дождалась! Нарыяна прильнула к пахнущему конским потом и морозом мужу.

– Подожди, дай раздеться, – усмехнулся в покрытую изморозью бороду Таас, отстраняя растрепанную со сна жену. – Ух, мороз крепчает! Что дочь?

– Спит… Подогреть молоко? Или кумыса?

– Не надо ничего, – шепнул Таас, любуясь простоволосой, сонной Нарыяной. Уютной, неприбранной он ее любил больше всего. Скинув обледенелые шкуры, Таас притянул жену к себе, поцеловал нежно.

А дальше совершалось то обыденное волшебство, что ведомо только двоим любящим друг друга.

Края гниющей плоти расходятся, выпуская наружу хищно скалящихся детей Кутаар. Медночешуйчатые ящерки стремительно расползаются в стороны, облепляя соседских ребят. Просачиваются под одежду охотников, вгрызаются в кожу.

Кровавые язвы зияют на щеках Бэргэна, на могучих руках Тимира, на дряблой шее старухи Сайыыны, разносчицы сплетен, рассыпаются по лицу соседки-Уйгуны. Красные пятна разъедают светлую кожу рыжекосой Алтааны, покрывают руки матери, и она кричит, кричит, ногтями раздирая плоть. Откуда-то снизу раздается:

– Кутаар, кутаар, татаар-кутаар, поймай кутаар, обласкай кутаар.

Зрачки Тураах расширяются, рот распахивается в беззвучном вопле: мир тонет в крови, гное и зуде.

Тураах всхлипнула и заметалась на постели, что-то бессвязно бормоча.

– Ну вот опять… То крутится без конца, то вскрикивает… однажды даже смеялась. – Нарыяна, вставшая подбросить дров, вздрогнула, обхватила себя руками и взглянула на мужа. Таас знал этот взгляд. Скинув с себя меховое покрывало, он поднялся с постели и подошел к жене.

– Глупенькая, что плохого в том, что Тураах – удаганка? Это почетно, – прогудел Таас. Огрубевшие, мозолистые ладони осторожно скользнули по плечам жены.

– Она ведь совсем еще юная, – Нарыяна тихонько всхлипнула. – Что ее ждет? Как она устроится? Посватается ли хороший парень за удаганку?

– Тураах справится, девочка бойкая. И силы духа в ней больше, чем кажется. Что до замужества… – Таас нахмурился, раздумывая. – И для удаганки найдется парень. А те, что побоятся девки-шаманки, не пара нашей Тураах.

Таас обнял сдерживающую рыдания Нарыяну и шепнул:

– Все будет так, как угодно богам.

Уверенность мужа поддерживала Нарыяну. Но она так и не осмелилась признаться: с некоторых пор дочь пугала ее.

Измученная кошмарами, Тураах очнулась от знакомого шороха ножа по дереву. Она повернула голову на звук, вскрикнула радостно. На низкой лавке у камелька сидел отец и что-то выстругивал из небольшого сучковатого полена. Мать хлопотала рядом, юрта полнилась щекочущим ноздри запахом оладий. Тураах вспорхнула с орона и обняла отца.

– Ты металась во сне, – улыбнулся Таас дочери. – Кошмары?

– Угу, – кивнула Тураах. Вспоминать не хотелось. Улыбка отца, его теплые шершавые руки, дразнящие ароматы печеного теста – все это отодвинуло ужас ночи, заставило его поблекнуть. – Кто это будет?

– Сохатый, хозяин тайги.

Тураах уселась рядом с отцом, поджав под себя ноги и наблюдая за ловкими движениями резака в его руках. Раз-два – и вот уже угадывается носатая морда лося.

Вот так бы всегда. Тихо, мирно и тепло. Скрежет ножа, редкий перестук посуды, потрескивание дров в очаге. Никаких приключений, никакой шаманской силы, кошмаров и блужданий в Нижнем мире.

– Сходи в онгкучах[23], масло кончилось, – попросила Нарыяна.

Она нехотя поднялась, оделась и вышла во двор. Чтобы отпереть дверь онгкучаха, пришлось стянуть рукавицы и озябшими пальцами поднять засов. Протиснувшись в дверь, Тураах выбрала увесистый кругляш застывшего масла и выбралась наружу. Над головой раздалось хлопанье крыльев.

Тураах замерла. Сердце забилось пойманной птицей. Это Серобокая. Как всегда, сидит на верхушке сэргэ, дожидается ее. Не хочу. Странствовать по мирам, пробовать силу – не хочу. Тошнит от одной мысли. Хватит того, что видела. Хватит красных кошмаров.

Наверное, Серобокая прилетала сюда не один день, но испуганная Тураах не выходила из юрты без особой надобности, прячась не столько от вороны-наставницы, сколько от себя. Вот только от клокочущей в душе силы так просто не скроешься.

Тураах низко опустила голову, притворяясь, что не заметила Серобокую, с силой захлопнула дверь онгкучаха и, круто развернувшись, пошла вкруг юрты. Ворона за ней не последовала.

Ноги сами несли Тураах прочь от дома вдоль соседних домов. Мороз щипал щеки, превращая едва скатившиеся слезы в корочку льда. «Не. Хочу. Быть. Удаганкой. Не. Хочу», – скрипел снег под ногами.

Почти дойдя до детской поляны, Тураах остановилась, прислушиваясь к гомону детворы. Табата, наверное, бродит где-то с Тайахом. А здесь… Здесь ее никто не ждет больше. Податься некуда. Постояв немного в нерешительности, она развернулась в сторону юрты.

– Тураах, постой! – окликнули ее.

Тураах обернулась. Алтаану она узнала сразу: по рыжим косичкам, выбивающимся из-под светло-коричневого наголовника, отороченного лисьим мехом, и улыбке в янтарных глазах. Нагнав Тураах, Алтаана достала из-за пазухи черный шнурок с нанизанными на него деревянными бусинками разных размеров.

– Вот, – выдохнула она, протягивая на раскрытой ладони шнурок. – Это тебе. На счастье. Только не грусти.

Тураах зажала холодный кругляш масла под мышкой и бережно взяла подарок. Перебрала бусины замерзшими пальцами, дойдя до главного украшения – крупной можжевеловой бусины, выкрашенной в красный цвет. Снова красный, но сейчас он не пугал, скорее тревожил.

– Спасибо, – Тураах взглянула на Алтаану. Малышка просто не умела быть жестокой: каждый раз, когда она видела слезы или горе друзей, ее тонкие ручки непроизвольно тянулись обнять, утешить. – Я повяжу его на запястье и буду носить как оберег.

На глаза снова навернулись слезы. Ценен был не столько подарок, сколько то, что Алтаана не побоялась заговорить с удаганкой. Тураах обняла ее, уткнувшись в лисий мех наголовника, и закрыла глаза.

…Красные пятна разъедают светлую кожу рыжекосой Алтааны…

Тураах вздрогнула. Нет, только не Алтаана. И не Чоррун, не Тимир, не мама. Никого не отдам Кутаар!

– Спасибо, за все спасибо, – она крепче сжала нанизанные на шнурок бусины, выпустила Алтаану из объятий и решительно зашагала к дому.

Когда Тураах вышла к родной юрте, Серобокая все еще сидела на верхушке сэргэ, чистила клювом перья. Тураах взглянула на ворону и твердо сказала:

– Я удаган, и я не позволю мелкому абаасу разрушить то, что мне дорого.

Серобокая довольно каркнула в ответ.

Ни звезд, ни луны – никакого света, только непроглядный мрак. Лишенной зрения, Тураах оставалось только слушать и ощущать. Пересохшая, изрытая трещинами земля под ногами, затхлый воздух. И тишина. Вдруг за спиной, вторя ударам встревоженного сердца, раздалось хлопанье огромных крыльев.

– Крха, – грай был мощным и непривычно низким, у Серобокой голос иной, звонкий. Оборачиваться Тураах не стала. Вот ты и пришел, Хара Суорун, Великий Ворон.

– Иди впер-ред, – гулко раздалось в тишине, отразившись от сводов подземелья. Тураах зажмурилась на миг, чтобы глаза привыкли к мраку. Темень впереди слегка побурела. Осторожно нащупывая босыми ногами путь, Тураах двинулась вперед. Позади раздался довольный смешок.

Мрак редел, вдали разливался мутный свет. Стали видны стены подземелья, то расширяющиеся, то сужающиеся. Продвинувшись еще немного, Тураах разглядела, что бурый свет падает из прорехи в своде пещеры.

Под ногами стало вязко. Тураах переступила мутную лужицу и остановилась в нескольких шагах от луча света. Во мраке шипело нараспев:

– Ну ш-што вы, маленькие мои, матуш-шка вас с-согреет, прилас-с-скает.

Рваные, осыпавшиеся края провала, мутная лужица, шепот в буром мраке подземелья – по спине Тураах пробежал холодок. Она сделала шаг назад. «Чвак!» – липкая грязь мерзко всхлипнула под пальцами.

Шелестящий шепот прервался. Тураах напряженно вслушивалась. Та, что была по другую сторону луча, тоже.

– Кто с-с-здесь? Похож-ж-же, к нам гос-с-сти, мои хорош-ш-шие. Поз-знакомимс-ся? Полакомимс-ся?

На самой границе света прорезалась из тьмы грузная фигура, закутанная в грязную доху. Блеснули змеиные глаза, не моргая вперились во мрак прохода. Старуха, сморщенная и горбатая, выступила вперед.

– Иди к матуш-шке Кутаар, нез-з-знакомец, – в шелестящий шепот вплелась сладость. Складки дохи разошлись, и свет упал на длинную руку с корявыми пальцами, заканчивающимися острыми когтями. Кожа старухи была желтоватой и потрескавшейся. В шелушащейся по краям трещине зашевелилось, посверкивая кровяной медью, нечто, и вдруг кожа с сухим звуком разошлась. Медленно-медленно высунулась острая головка. Затем появились лапки. Уцепившись за края раны, они разорвали ветхое сукно сморщенного тела. Из раны выскользнула медная ящерка.

Сердце замерло, окоченело. Закричать бы, да крик застрял в горле. Тураах словно в каменное изваяние превратилась: ни двинуться, ни сбежать.

И распахнулись за спиной Тураах черные крылья Великого Ворона, забились, оживляя спертый воздух подземелья. В самое нутро хлестнул вихрь, взломав ледяные оковы: сердце дрогнуло, заколотилось бубном. Страх отпустил Тураах. Нет, не Тураах – удаганку.

Позволив пробудившейся силе вести себя, она притопнула – двумя крылами взмыли руки над головой – и шагнула к шипящей старухе.

Разглядев пришелицу, матушка Кутаар ликующе взвизгнула, но осеклась: худенькая девочка с тонкими руками источала уверенность, в полузакрытых глазах не было страха.

Тураах топнула снова и пустилась в пляс, заключая старуху в невидимый круг. Там, где она проходила, воздух яснел и словно затвердевал.

В бешеном ритме танца удаганка прозревала. Здесь, во мраке пересохшего подземелья, поселилась, перекочевав из глубин преисподней, Кутаар – никчемный абаас, слабый и озлобленный на мир. Оголодавшая, она распускала по окрестностям детей-ящерок, воплощения проказы и красной оспы. Разъедая чужую плоть и причиняя страдания, дети питали свою матушку. Слишком близко мерзкая старуха подобралась к родному улусу Тураах, неосторожно близко. Не знала, не ведала Кутаар, что есть кому встать на защиту живущих над подземельем людей. Так пусть уходит, пока жива, пусть забьется снова в глубокие норы на окраинах Нижнего мира!

Кутаар, не привыкшая действовать самостоятельно, а уж тем более защищаться, следила за пустившейся в пляс удаганкой, все больше съеживаясь. Вдруг старуха заголосила и, резко выбросив левую руку вперед, схватила Тураах за предплечье, вонзила желтоватые когти в кожу. Предплечье обдало огнем. Сжав зубы (терпи, терпи, удаган!), Тураах приняла расползающуюся по руке боль, погружаясь в нее и черпая из нее силы. Она поймала взгляд желтых глаз и повлекла Кутаар за собой по кругу. Старуха упиралась. Пальцы ее стали разжиматься, но Тураах шагнула вплотную, свободной рукой схватила Кутаар, не давая высвободиться.

Змеиные глаза полыхнули ужасом. Ловец угодил в свою же западню: огненная боль, пронзавшая предплечье Тураах, разрасталась и возвращалась к абаасу сторицей. Сухая кожа старухи, прижатая к нежной коже удаганки, зудела и плавилась. Кутаар заверещала на одной ноте, дернулась раз-другой и наконец выдернула полыхающую болью ладонь из хватки Тураах.

Старуха всхлипнула и попыталась сбежать, но невидимая преграда, сплетенная танцем, не пускала. Старуха заметалась, ее детки кинулись врассыпную. Одна из ящерок, пытаясь проскочить мимо Тураах, угодила ей под ногу. «Хлоп!» – и только ржавая пыль осталась от медночешуйчатой дочери Кутаар. Взвыв от ужаса, старуха ломанулась во мрак и, пробив круг силы, растворилась во тьме.

Тураах ликующе топнула: вот так! Только сунься сюда снова, мерзкая Кутаар, и преисподняя тебе мала станет: достану из-под земли, ожогом не отделаешься!

Разбуженная сила клокотала в душе. Тураах хохотала безудержно, заливисто, подгоняя улепетывающую Кутаар. Смех ее сливался с хриплым карканьем Хара Суоруна, бьющим черными крылами за спиной удаганки.

Тураах заглянула в хотон: Серобокая возилась в гнезде, сооруженном на время холодов. Мать поджимала губы, ворчала, но дала добро. В обмен Тураах приняла на себя заботы об обитателях хлева: рыжей кобылке со смешным тонконогим жеребенком да папином мохнатом коньке Бигеатаахе, стоящим здесь в короткие наезды отца. Пока Тураах управлялась, Серобокая сказывала: людские россказни сменялись собственными наблюдениями, сплетни сорок – плавными строчками олонхо. Словно покрывало из лоскутков, такие разные истории складывались в единое целое, в знания о мире.

Тураах слушала, не замечая ни хотона, ни тянущей морду к кюкюру[24] кобылки, ни приветливо тыкающегося мокрым носом в ладонь жеребенка. Исчезали и долгая ночь, и морозное дыхание Быка Зимы, царившие снаружи.

Иногда послушать пернатую соседку выбиралась и Няджы Нянгха – маленькая нечесаная старуха, иччи-охранительница хотона. Удаганка прикармливала ее, оставляя у свитого в югэхе[25] гнездышка Няджы плошку с кобыльим молоком.

Так и коротали они зиму – тихо, мирно. Изгнание Кутаар оставалось единственным по-настоящему шаманским приключением за это время. Тураах чувствовала порой горчинку разочарования – о ее победе никто не знал и рассказывать было некому: мать не поймет, а Табата… его она не видела со времен первого снега.

Прошло время долгой ночи, отошли трескучие морозы, во время которых над улусом стояла густая тишина, нарушаемая только скрежетом деревьев в тайге и глухим ворчанием в глубине озера. Клич могучего орла разнесся над землей, прогоняя холод. Один за другим треснули, обломились ледяные рога белого Быка, и зима пошла на убыль.

День нарастал, солнце смотрело на землю все ласковее. В его косых лучах снежная чешуя ослепительно блистала, но сходить еще не торопилась.

Щурясь от бликов на снегу, Тураах шла через улус. Обходя одну из юрт, она услышала за углом низкий голос Чорруна.

Встречаться с кузнецом было стыдно. Давящейся слезами, почти скулящей не видел Тураах никто. Никто, кроме Чорруна и его подмастерья. Серобокая не в счет – своя, она не выдаст, не посмеется. Другое дело скорый на колкость кузнец. Тураах юркнула назад, направилась другой тропой, вдоль хотона. Этот путь давал возможность пройти к дому так, чтобы оказаться за спиной извергающего проклятия кузнеца.

Чоррун ее спас там, на окраине Нижнего мира. Тураах это понимала, но все же… Благодарность не отменяла стыда.

Тураах прошла вдоль покосившейся стены, вывернула с противоположной стороны и неожиданно уткнулась в коричневую доху, украшенную белой вышивкой. Она ойкнула, подняла глаза и остолбенела. Перед ней стоял Табата. Как он изменился! Пухлые щеки сменились резко очерченными скулами, а чтобы посмотреть ему в лицо, ей приходилось вскидывать голову.

– Ты…

Тураах растерялась. Как давно она не видела Табату! Хотелось что-то сказать, но долгая разлука съела ту легкость, которая была между ними раньше. Табата переминался с ноги на ногу, удивленно глядя на Тураах сверху, и тоже молчал.

Не зная, как начать разговор, да и начинать ли вообще, Тураах отвела взгляд и заметила поодаль рогатую шапку Тайах-ойууна. А рядом с ним сухонького, с блеклыми глазами старейшину Болторхоя.

– Табата, подойди! – позвал наставник. Тайах-ойуун стоял к ним вполоборота, но Тураах была уверена: ее появление не укрылось от внимания шамана. Спину обдало холодом, будто от неприязненного взгляда. Тураах поежилась и обернулась. Никого…

Табата подошел к наставнику, замер в ожидании рядом. Тураах, явно лишняя здесь, все никак не могла двинуться с места. Ей было досадно, что она так ничего и не сказала Табате, и любопытно, что происходит. Не гонят, значит, можно и послушать. Вдруг удастся поговорить с Табатой после.

– А Рыжуха теперь, после благословения Джёсёгей тойона-то, на целый чорон больше молока дает. Сладкого! Кумыс из него… Да что я рассказываю! – старейшина Болторхой махнул, и в его руках тут же образовался поданный одним из внуков чорон, полный желтоватого напитка. Почтительно кивнув ойууну, старейшина протянул ему трехногую чашу, опоясанную тремя ярусами резьбы, – наверняка не самый лучший чорон из украшавших просторную юрту Болторхоя, но очень искусно сделанный. – В благодарность мудрейшему Тайаху-ойууну – да будут прозорливы твои глаза и силен голос еще долгие годы!

Старый шаман слегка поклонился в ответ, принял подарок и вежливо пригубил кумыс. Старейшина вновь махнул рукой:

– …И твоему юному ученику Табате.

Уважение, с которым Болторхой обращался к Тайаху, сменилось легкой иронией. Он протянул пораженному Табате совсем небольшой чорон всего с одним поясом не слишком тонкой резьбы. Табата замешкался: жители улуса по-прежнему старались не замечать порченного шаманской болезнью мальчика, он свыкся с этим, а старейшина не только обратился к нему по имени, но и одарил.

– Бери, не робей, – рассмеялся Болторхой. Тайах-ойуун ободряюще кивнул. Осмелев, Табата бережно принял подарок.

Восторженно разглядывающий дар, пусть не богатый, но первый и потому особенно ценный, Табата вызывал у Тураах раздражение. Как соринка в глазу.

Нечестно, это нечестно! Ему, всего лишь присутствовавшему при алгысе ойууна, почет и уважение. Удаганке, одолевшей матушку Кутаар, все то же молчаливое невнимание. Никто, ни единая душа, не знает о ее победе над абаасом. И не узнает. Затаенная обида полыхнула, как сухостой весной, разгорелась в душе лесным пожаром.

Тураах развернулась в сторону дома – и напоролась на взгляд. Пристальный, снимающий кожу. От такого никакой пожар не укроешь. С противоположного конца двора за ней наблюдал дархан Чоррун. Обхватив себя руками – спрятаться, закрыться, – Тураах помчалась к дому.

Чоррун досадливо покачал головой ей вслед и горько усмехнулся: Болторхой был мудр и прозорлив, не зря он считался старейшиной племени. Уважив ученика шамана, он доставил радость тому, кто вскоре станет ойууном озерного улуса. Табата этого не забудет. Только Тураах не забудет тоже.

Тураах хлопает дверью, замечает занятую шитьем мать и медленно выдыхает. Злость рвется наружу, но выпускать ее нельзя. Мама ни при чем.

Нужно отвлечься. Может, работа поможет? Тураах хватается за неоконченную вышивку. Нитки путаются, не желают складываться в узор. Сделав несколько стежков, непривычно неаккуратных, она бросает работу и обращает взгляд на шьющую у камелька мать. Что-то не так, что-то изменилось.

Ловкие руки Нарыяны работают быстро. Кривая игла протыкает два слоя шкуры. Нить тянется с тихим шорохом, натягивается, как струна, и игла снова ныряет вниз.

– Ай! – одно неосторожное движение, и на пальце выступает красная бисеринка крови. Нарыяна аккуратно вонзает иглу в шкуры, совершенно по-детски отправляет пострадавший палец в рот.

От матери веет спокойствием, теплом и почему-то молоком. Тураах сосредоточивается, пытаясь понять, увидеть.

Золотое сияние окутывает статную фигуру Нарыяны, делает ее подобной летнему солнцу. Свет клубится, собираясь в узелок внизу живота. Пульсирующий, живой.

Словно ощутив его, мать накрывает узелок ладонью и улыбается.

«У меня будет сестра», – понимает Тураах. Почему-то хочется плакать.

– Да сияет на твоих путях белоликое солнце, да будет громок твой алгыс еще долгие годы, Тайах-ойуун! – столь длинное и вежливое приветствие порядком удивило бы молодых подмастерьев, чьи кривые лапки, по словам кузнеца, пристали скорее болотным лягушкам, чем будущим мастерам. Не слышали подобных речей от широкоплечего Чорруна и старшие подмастерья, и соседи. Казалось, мелкая россыпь изящных слов чужда кузнецу. Лишь немногие, знавшие Чорруна близко, с улыбкой вспомнили бы, что огромные руки кузнеца не только охотничье снаряжение да предметы быта создают, но и изящные украшения и звучные хомусы[26].

– Пусть не иссякнет сила в твоих могучих руках, дархан Чоррун. – Если приход кузнеца и стал для ойууна неожиданным, то старый шаман этого не показал. – Богатого угощения предложить не могу, но тепло моего камелька и травяной отвар с тобой разделю. Уж прости, кузнец, чем богаты…

Чоррун тяжело опустился на орон напротив Тайаха и глотнул из предложенной чаши – не той, что одарил его Болторхой утром, простой, без резьбы. Кузнец пожевал губами и произнес:

– Ты, почтенный ойуун, приехал недавно, живешь особняком, я же знаю этих детей с рождения. Табата и Тураах всегда стояли на одной половице: вместе играли, вместе собирали ягоды. Если шалили, то и получали равную долю затрещин. Ты взял мальчика в ученики, а девочка бродит неприкаянная. Одиночество и зависть – гремучая смесь.

Шаман прикрыл глаза и склонил голову, показывая, что слушает. Чоррун продолжил:

– Сила ведет к соперничеству. Я наблюдал подобное среди юных подмастерьев. Здоровая жажда помериться умениями приводит к росту мастерства, но неравенство сил и зависть могут превратить дружбу в ненависть. Нужны ли нам два неопытных и враждующих шамана?

– Приемыш Ворона не в моей власти, – глаза Тайаха сверкнули желтизной.

– Девочка юна и блуждает в потемках, – возразил кузнец. – Это опасно не только для нее, но и для окружающих.

– Пути удаганки Тураах меня не касаются, о ней позаботится Великий Ворон, – жестко повторил шаман.

Он подался вперед, и металлические накладки на его кафтане предостерегающе звякнули. Чоррун не боялся ойууна: кузнецы тоже обладают особого рода силой, – но и ссориться не собирался. Он досадливо хлопнул кулаком по колену:

– Это еще не все. Тураах угодила в силки мамаши Кутаар. Почти угодила – я успел за шкирку вытащить ее из норы старухи. Блуждание в Нижнем мире на ощупь… Кто знает, какое зло за ней увяжется? – шаман вцепился взглядом в лицо Чорруна, зрачки Тайаха сузились, став вертикальными. Кузнец приметил это, насторожился. – Через несколько ночей мы снова спустились к Железному лесу – нора Кутаар пустовала, только черное перо лежало на земле. Воронье перо.

– Это поражает, – холодный тон ойууна противоречил блеску глаз. – Что ты предлагаешь, кузнец?

– Тураах стремительно набирает силу, но ей нужен наставник. И поддержка, – гнул свое Чоррун.

– Как видишь, он у нее есть. В одиночку девочка не одолела бы абааса, даже такого никчемного, как матушка Кутаар. А черными перьями Тураах, насколько я помню, пока не покрылась.

– Ходит слух, что осенний алгыс станет первым для юного Табаты, – полувопросительно прогрохотал закипающий кузнец: все его доводы разбивались о Тайаха, словно о скалу. Шаман кивнул. – Не слишком ли рано? Пусть еще годик походит в учениках. Ему от этого вреда не будет, а Тураах получит время совладать со своей силой, выпутаться из силков неуверенности, разобраться в дорогах Трехмирья.

– Я стар, кузнец. – Ойуун снял свою рогатую шапку и сразу скукожился, в свете костра резко обозначились морщины, избороздившие его лицо. Только глаза по-прежнему отдавали желтизной. – Время мое на исходе. Табата совершит свой первый алгыс накануне осенней большой охоты, а я вернусь в свой улус, доживать оставшиеся мне дни. Что до девочки… Ты прав, двум шаманам тесно на одной земле. Тураах покинет улус, как только Табата войдет в силу. Но я не отправлю ее неведомо куда: в одном из улусов к северу от озера давно ждут сведущего в знаниях человека.

Чоррун свел брови, зашипел, как масло, принимающее в себя раскаленный клинок:

– Складно говоришь, ойуун, да нет в твоих речах той мудрости, которая рождается заботой сильного о слабых. Я вижу, как меняется твой взгляд, и чую затаившееся в тебе Нечто. Не оно ли руководит тобой? Задумайся!

– Не лезь не в свое дело, кузнец, – тихо ответил ойуун. – Что до детей… Ты спросил, я ответил – больше мне добавить нечего.

Чоррун поднялся, едва не опрокинув на себя остатки питья, выругался и тяжелой походкой двинулся прочь, спиной ощущая неприязненный взгляд желтых глаз.

Слово сказано. Если ойуун не хочет изменить решения, кузнец сам приглядит за Тураах.

– О Хозяин-господин тайги, услышь: да смягчится грозный лик твой, да жестокий норов твой уподобится нежному пуху соболя, да пролягут тропы твои, полные снеди, в стороне от моей – большего не прошу, – удаганка поклонилась могучим стволам. Медведя в тайге встретить опасно в любое время, а весной – и того подавно. Потому и не ступит в лес ни один человек, не испросив милости у косолапого.

Высокие своды тайги расступились, впуская Тураах в жилище богача Байаная. Зеленые лапы остроконечных елей перемежались с еще голыми ветвями лиственных деревьев, но воздух уже полнился взволнованным щебетом птиц.

Оставив улус за гордыми спинами деревьев, Тураах почувствовала себя легче. В лесу не было места ревности и зависти – бешеным волкам, терзавшим ее душу. Здесь не было тихих пересудов, не было Табаты, важно беседующего с соседями, не было даже до мурашек пробирающего взгляда в спину, преследующего удаганку последнее время. Обернешься – никого, только тревога не оставляет.

Гнетущее чувство усиливалось раздраем в душе Тураах. Зарождающаяся в Нарыяне жизнь сияла ярче и ярче. Живот матери округлился, и все помыслы ее были теперь устремлены к ребенку под сердцем. Тураах все острее чувствовала одиночество. Неужели и отец, чьего возвращения ждали со дня на день, узнав о ребенке, забудет о ней?

Зависть прочно укоренилась в душе Тураах. Зависть к еще не родившейся сестре, отнимающей у нее последние крохи тепла, зависть к внезапно принятому в улусе Табате. Он выполнял мелкие поручения ойууна: относил заговоренный отвар матерям хворавших детей, передавал наставнику, не любившему появляться в деревне, просьбы и дары соседей. Доля почтения и благодарности перепадала и ему. Тураах же завидовала мучительно, а затем изводила себя чувством вины за постыдные мысли.

Влажная земля, покрытая жухлой прошлогодней травой, чавкала под ногами. Кое-где в низинах еще белели островки снега. Жирный запах почвы и сладковатый аромат сопревшей травы щекотали ноздри. Тураах шла, вдыхая насыщенный воздух и вслушиваясь в голоса птиц, и с каждым шагом ее плечи расправлялись. Мелькнул в стороне знакомый поворот к уутээну, обозначенный вросшим в землю остроконечным валуном. Зима наверняка оставила свои отметины на ветхом укрытии, но поворачивать туда не хотелось: раньше друзья латали укрытие вместе, прийти туда одной значило лишний раз увериться в своей неприкаянности.

Тураах двинулась дальше. Тропинку пересек звонко поющий ручеек, потом еще один, и еще. Тураах вслушалась в их нестройный перезвон и вдруг поняла, куда несут ее ноги, – к леднику на вершине сопки.

Впереди, выше по тропе, показалось яркое пятнышко. Робкий предвестник весеннего буйства, пробивался сквозь тонкий слой снега красавец-первоцвет. Тураах улыбнулась цветку. Вон еще один. И еще. Чем дальше Тураах продвигалась, тем чаще замечала нежные стебельки с желтой серединкой и сиреневыми лепестками. Перезвон ручейков становился заливистее и причудливее. Тураах раскинула руки в стороны и побежала легко, словно стремясь броситься в пронзительно-голубое небо.

Подъем сменился пологим спуском, деревья поредели, открывая вид на ледник. Зачарованная голубоватой белизной его мощных стен, Тураах остановилась. Холодное брюхо льда прорезали глубокие трещины, доходившие почти до самой земли. По бокам ледника стекала вода, образуя тонкие водопады и понемногу собираясь в голосящие ручьи.

Она прикрыла глаза, позволив песне воды унести прочь все мысли. Когда внутри не осталось ничего, кроме мелодичного журчания, Тураах распахнула глаза и вступила на трещину-тропу. Пробежалась пальцами по сверкающей плоти льда. Сложив ладони в горсть, подставила их под ледяную струю. Пальцы мгновенно онемели. Тураах умылась обжигающе-холодной водой, затем еще и еще и с удовольствием вскинула голову к лазури небес.

Пусть смоет вода все то черное и страшное, что роится в ее душе. Даст сил любить еще не рожденную сестру – ведь красавица будет непременно! И счастливица: счастье намного ценнее красоты.

Пусть путь Табаты, какие бы трудности его ни ждали, будет озарен светом. То, что ее в улусе отторгли, не его вина. Табата не выбирал свою судьбу, но духи выбрали его.

Ее путь иной. И пусть Тураах еще не видит его ясно, но пройдет достойно.

Ледник прощался далеким перезвоном, подбадривал. Его холодные воды принесли Тураах очищение. Возвращаясь к улусу, она улыбалась.

Над головой мягко прошуршали крылья. Тураах подняла согнутую в локте руку, чтобы нагнавшая ее Серобокая смогла сесть, и вдруг почувствовала на правом запястье непривычную тяжесть.

Да это же подарок Алтааны! Нить впитала в себя воду и заметно отяжелела. Дождавшись, пока Серобокая перепорхнет на плечо, Тураах закатала рукав и нащупала можжевеловую бусину. Зажала между пальцами. Покрутила задумчиво туда-сюда. Потом посмотрела на еще один оберег – над левой ключицей на кафтан были нашиты два маленьких металлических колечка и черное воронье перо.

У Тайаха-ойууна на шаманском одеянии великое множество оберегов-накладок, по их звону приближение шамана слышно за несколько десятков шагов. Тураах сделала себе только одну накладку в честь первой, одержанной над Кутаар победы.

И тут ее озарило.

– Серобокая, ты как думаешь, можжевеловая бусина – это оберег? И моя накладка? Обладают ли они защитной силой?

– Кра-р, еще какой!

– Но ведь Алтаана не удаганка! Да и я заклинаний не произносила, нашивая кольца, – удивилась Тураах.

– Кра-р, оберег собирают, чтобы оградить дорогого человека от зла и болезни. Чем крепче желание защитить, тем сильнее амулет. Это шире любого знания шамана, это – мудрость сер-рдца.

Звонкий хлопок в ладоши – и Тураах сорвалась с места, заставив ворону неловко вспорхнуть с плеча и возмущенно каркнуть. Теперь у Тураах было важное дело.

Проклятый кузнец! Он что-то чувствует, глаз не спускает с ойууна. Нужно быть осмотрительнее.

Еще и девчонка все набирает силу. Надо же, справилась с Кутаар! Загнала трусливую старуху в самую далекую нору Нижнего мира.

Нужно избавиться от названной дочери Ворона, да так, чтобы даже тень подозрения не упала на него, иначе рухнет тщательно выверенный план. Хорошо бы и ворчливого кузнеца прижать. Но как убить двух зайцев одним ударом?

В душе ойууна, мерившего шагами свою урасу, клокотала черная злоба. Тьма смела все преграды, червь вырвался наружу, и только глубоко-глубоко еще теплился свет, носивший имя Тайах.

Умун не мог выжечь этот теплый комочек, не рискуя потерять человеческий облик, но свет саднил, ранил, мешал сосредоточиться.

Что ж, соперничество с Тураах действительно принесло пользу: Табата жадно бросился в учение, стал серьезнее и сосредоточеннее. Он набирал силу, а то, что эта сила никогда не сравнится с мощью удаганки, только на руку Умуну. Когда придет время, с Табатой будет легче справиться.

Тело старого шамана, направившего все силы на то, чтобы удержать Умуна, быстро дряхлело. Но потерпеть оставалось совсем немного: ближе к осени Табата совершит первый алгыс, войдет в силу, и тогда…

Что, если Табата не справится? Не справится, а обвинят в этом удаганку…

Хищная усмешка исказила лицо шамана.

Стояла самая жаркая пора лета. Ребятня плескалась в озере, а затем подставляла усыпанные бисеринками воды спины жарким лучам белоликого солнца. Старики грелись на солнышке, вспоминая молодость. Женщины, утомленные зноем, по вечерам собирались у колодца больше ради разговоров, чем по хозяйским хлопотам. Охотники готовились к грядущей поре большой охоты. Но все они: дети и старики, женщины и мужчины – обсуждали молодого шамана, которому предстояло произнести свой первый алгыс к Баай Байанаю на исходе лета. Весть об этом событии занимала жителей улуса даже больше, чем с небывалым размахом прошедший Ысыах.

Ледяные струи, стекавшие по белым бокам ледника, смыли с души Тураах черную зависть, и многочисленные хвалы юному шаману, доносившиеся со всех сторон, больше не ранили ее. Тураах занимала теперь новая задача – оберег.

Долгое время она кропотливо отбирала материалы, и вот наконец все было готово.

Тураах разложила на бревне собранные сокровища.

Три сплетенных из белого конского волоса узких шнурка. Она сама вычесала белогривого отцовского конька Бигеатааха, чтобы свить нити.

Круглая пластина из меди с отверстием у самого края, которую Тураах хранила в берестяной коробочке с бусинами и иголками.

Небольшой треугольный лоскут волчьего меха – обрезок, оставшийся после выкройки шапки.

И самое драгоценное – отросток оленьего рога. Отец, приезжавший на Ысыах, привез сброшенные оленьи рога, из которых он мастерски вырезал фигурки. Чтобы добыть небольшой кусочек, Тураах взялась починить папины штаны и кафтан, обновила потершуюся вышивку на вороте и подоле его праздничной рубахи.

Полюбовавшись на разложенные вещицы, удаганка взялась за дело.

– Да будет благосклонен к тебе великий Юрюнг айы тойон, да освещает белоликое солнце твой путь во всех Трех мирах!

Медная пластина, впитавшая тепло рук, скользнула по шнурку. Тураах, медленно раскачиваясь, взяла отросток оленьего рога.

– Да не оставит тебя дух-покровитель – могучий таежный красавец Олень! – тонкие пальцы удаганки ловко обмотали узкую часть рога вторым шнурком. Продолжая напевать, Тураах крепко зафиксировала рог хитрым узелком.

– Да не будет власти над тобой у болезней, дурного глаза и коварных детей Арсан-Дуолая[27]! – Свернутый в кисточку волчий мех тихонько раскачивался на третьем шнурке.

– Да хранит тебя мать всего живого – великая Ан Дархан хотун!

Тураах сплела три шнурка воедино, собрав амулет. Пальцы пульсировали теплом и силой. Удаганка сжала оберег в ладонях и улыбнулась: лучшего подарка для готовящегося встать на путь шамана Табаты и быть не могло.

Оставалось самое трудное: выгадать момент, когда поблизости не будет Тайаха, и преподнести дар Табате.

Ноги вросли в землю. Руки-ветви раскинуты в стороны. Шалун-ветер, петляя между аккуратными молодыми рожками, треплет крону волос. От корней по вздутым жилам поднимается сок, пульсируя в сердцевине теплом, расходится по ветвям. «Я могучий тополь, – осознает Табата. – Может, Тураах совьет гнездышко в моих ветвях?» Он смеется: весело шелестят листья тополя.

«Там-пам-пам-ТАМ! Там-пам-пам-ТАМ-па!» – дрожит земля. Стук копыт? Шаманский бубен? Сердце? Соки земли, подчиняясь ритму, бьются в жилах. Качаются ветви, перешептываются листья. Словно струна, пронзающая весь мир, стоит тополь на перекрестке: корни уходят глубоко в Нижний мир, крона пронзает семь небес Верхнего мира.

«Я – весь мир», – Табата закрывает глаза, вслушиваясь в сказания, напеваемые ветром.

Рыжие искры костра поднимались высоко в небо, словно стремились унестись вверх, пополнив звездные стада. Их близнецы-отражения, наоборот, опускались в темную гладь озера. У костра неподвижно замерли две фигуры: стремительно иссохший и сгорбившийся за лето, увенчанный рогами Тайах-ойуун и вытянувшийся, но все еще подростково-угловатый Табата. Вторую ночь шаман и его ученик просиживали у костра почти без движения. Вторые сутки Лось и молодой Олень не показывались в деревне, и жители улуса не осмеливались приближаться к стоянке ойууна. Шаман и его ученик постились: Тайах-ойуун готовил Табату к посвящению в шаманы.

Тураах тоже не могла уснуть эти две ночи: в движении ветра, в шорохе травы, в треске с поедаемых пламенем сучьев – во всем ощущалось движение силы. Сидя на большом поваленном стволе сосны, она смотрела на пляску шаманского костра, на чернеющую рядом озерную бездну и отбивала ладонями по гладкому стволу тихий ритм. Справа от нее лежал оберег, приготовленный для Табаты.

На восточной окраине улуса красноватым сиянием подсвечивалась кузня Чорруна: подмастерья тоже не спали, занятые работой. Мелькали тени, время от времени по спящей деревне звонко разносились удары молоточков и шипение воды. Кузнецы по-своему тоже принимали участие в большой охоте, изготавливая наконечники для стрел, острые и крепкие охотничьи ножи, гарпуны и металлические колья для ловушек. За свой труд они могли рассчитывать на долю в добыче и благодарность охотников.

На рассвете третьего дня Табате предстояло совершить алгыс, обратиться к богачу Байанаю, испросив у него милости для охотников улуса: осень уже тронула верхушки осин своими красками, начиналась пора большой охоты.

– Завтра, – шепчет Тураах, сжимая в руке оберег.

Кости. Серый скелетик на черном круге кострища. Рот мгновенно наполняется вязкой слюной. Резь в животе усиливается. Наставник ушел готовить место для алгыса, а без него держаться куда труднее. Табата судорожно сглатывает и закрывает глаза. Во тьме перед ним плывет рыбий хребет, увенчанный гребнем плавника. Мысленно собрав боль в клубок, он старается переместить пустоту из желудка в собственные мысли. Постепенно рыбий скелет истаивает, остается только тьма и тихий плеск воды. И еще – шорох платья.

Табата неохотно открывает глаза. Напротив него на корточках сидит Тураах. Черные косы треплет ветер, раскосые глаза сияют. От нее пахнет тревогой – и жареной рыбой. Табата раздраженно морщится:

– Чего тебе? – Резь в животе возвращается. Табате не терпится снова вернуться в темноту, уравновесив ею голод.

– Завтра начнется охота, важный день… Я…

Испуганная резким и неприязненным тоном друга, Тураах говорит несмело. На коленях у нее лежит какой-то шнурок. Запах тревоги усиливается, но Табату терзает не он, а пропитавший платье Тураах, поутру помогавшей матери на кухне, жирный аромат еды. Терпеть становится невмоготу.

– Уходи, – чеканит Табата. Холодный тон бьет сильнее, чем ненависть или ярость. Медленно-медленно Тураах поднимается, обхватывает себя руками, словно это поможет унять рвущуюся наружу тоску. Шнурок соскальзывает с ее колен и глухо ударяется о землю. Тураах бросает взгляд на старательно собранный оберег, лежащий в пыли, всхлипывает и бросается бежать.

Табата закрывает глаза, снова сматывает боль в клубок и замирает.

Нарыяна сидела на мягких шкурах, поглаживая округлившийся живот, и тихонько напевала колыбельную. Зародившуюся в ней жизнь она представляла как спящего младенца, окутанного дохой из светлой шерсти. И в этом нерожденном ребенке она находила утешение. Тураах у Нарыяны отняли жестокосердные духи, заманив в неведомые миры. Плеск тьмы в глазах, беззвучные движения губ, крики по ночам – ужас сковывал Нарыяну каждый раз, когда в лице дочери проступали чужие, слишком взрослые черты. К чему лукавить – она сторонилась дочери, старалась как можно реже оставаться с ней наедине.

«Бах!» – грохотнуло что-то во дворе. Встревоженная, Нарыяна поднялась на ноги и шагнула вперед. Полотно, завешивающее выход из юрты, тяжело колыхнулось, и в юрту ввалилась растрепанная и перепачканная Тураах. Выбившиеся из кос черные пряди падали на лицо, за паутиной волос влажно сверкали бездонные глаза. Тураах остановилась на пороге и обвела полубезумным взглядом родные стены, устремила темные колодцы глаз на мать и качнулась вперед.

Нарыяна безотчетно отступила, прикрыв руками живот. Тураах замерла, не закончив движения, руки упали плетьми. По щеке скатилась крупная капля, прочертив влажную дорожку.

«Что я делаю! Она же плачет!» – опомнившись, Нарыяна протянула к дочери руки, но сиюминутный испуг матери не укрылся от Тураах.

Она издала булькающий всхлип и выскочила вон.

– Да простит меня светлая Ан Дархан хотун, мать всего живого! – Нарыяна закрыла лицо руками и, опустившись на постель, зарыдала.

Мерно шелестят сомкнувшиеся над крышей уутээна кроны деревьев, утопая в закатном зареве. Силятся убаюкать прячущуюся в домике девочку. Свернулась клубочком прямо на земляном полу. Не спит, смотрит в никуда, а по щекам катятся слезы.

Меняется свет, удлиняются тени, растекаются ночным мраком по миру.

А она все глядит в пустоту, пока не проваливается в страшные видения.

Солнце кровавилось на западе. Между стволов клубилась тьма, тянула свои мерзкие щупальца к Тураах. Где-то тревожно граяли вороны.

Ощутив присутствие, удаганка обернулась. Бэргэн. Остекленевшие глаза, недобрая усмешка на залитых кровью губах. Тураах опустила взгляд и вскрикнула: из его распоротого живота свисали кишки. Бэргэн рассмеялся. Лицо его оплыло, черты исказились – и вот это уже не Бэргэн, а Тыгын, щуплый паренек, едва примкнувший к охотникам. Только глаза прежние – стеклянные. Миг – и перед удаганкой Сэмэтэй, вся правая щека охотника разодрана до кости, но старик смеется, сверля испуганную Тураах взглядом.

Лица зыбились, сменяли друг друга: Сайыына, Тимир, Алтаана, Чоррун. Все до единого – мертвые.

Сердце болезненно сжалось – роняя алые слезы, к Тураах протянула окровавленные руки мать.

– Это твоих рук дело, – произнес знакомый голос, и мертвецы исчезли как не бывало.

Из мрака проступили очертания обугленного дерева. На нижних ветвях – грубо сколоченный арангас.

За его прогнившими стенами копошилось и скреблось так, что голые сучья дерева ходили ходуном. Вдруг раздался оглушительный треск, и из крышки арангаса высунулась рука. Узловатые пальцы сжимались и разжимались, тянулись к удаганке. Под ногтями чернели грязь и запекшаяся кровь.

Тураах отпрянула и налетела на кого-то. Обернулась.

– Это ты виновата, – не своим голосом прошипел Табата. За его спиной толпились мертвецы, вперив в удаганку белесые глаза.

– Ты виновата… – эхом отозвались они.

Мертвецы качнулись и двинулись на Тураах. Она попятилась – и вдруг очутилась на лесной прогалине.

Алая от крови земля, сломанный охотничий лук на камнях и – ни души.

– Будь проклята эта охота! – прогремело в вышине.

Розоватый свет проникал через многочисленные щели, заливал уутээн. Снаружи мерно шелестели зеленые кроны осин, подернутые желтизной.

Сон. Всего лишь сон. Тураах села, провела руками по лицу. Неживые глаза матери, окровавленная земля, царапающий стены прогнившего арангаса мертвец, Табата…

Могут ли видения удаганки быть только снами?

Тураах выбралась через прореху в крыше уутээна и посмотрела на восток. Между стволами на розовом полотне неба заплясал пламенный бок солнца.

– Да ведь сегодня начнется большая охота! – Тураах спрыгнула на землю и помчалась в сторону улуса. Нужно предупредить Табату.

Брякнули накладки на кафтане наставника, прогоняя страх. Только на губах остался его легкий привкус. Тайах-ойуун тяжело поднялся с колен – ярко-оранжевый кругляш солнца, угодив в ловушку, забился в ветвистых рогах шаманьей шапки. Земля загудела, откликаясь на низкое пение Тайаха и ритмичные удары в бубен. Повинуясь мелодии, в животе у Табаты задрожала до предела натянутая тетива.

Обмакнув тонкие полосы кожи, венчавшие колотушку, в воду, Тайах двинулся вокруг Табаты посолонь. Ритм, отбиваемый ойууном, то замедлялся, то переходил в бешеную скачку. В перерывах между ударами шаман взмахивал над головой ученика поводьями колотушки, орошая лицо Табаты ледяными каплями.

Задрожав глубоко в горле, пение стихло, и Тайах-ойуун севшим, надорванным голосом заговорил слова посвящения. Табата вторил ему.

Когда вставшее солнце из оранжевого стало белым, ойуун с силой ударил в бубен: гулкий звук заполнил мир, достигнув и неба, и подземных глубин. Тайах снял с ветвей росшего рядом тополя белое одеяние, накинул его на Табату, затем увенчал его голову ритуальной шапкой с аккуратными рожками молодого оленя.

– Встань, ойуун Табата! – торжественно произнес он. – Пора произнести первый алгыс.

Дрожащими руками приняв пахнущий свежим деревом бубен и маленькую колотушку, поднялся с земли Табата-ойуун.

Тыгын переминался с ноги на ногу в строю охотников – и очень гордился этим. По правую руку от него стоял Бэргэн. Гибкий и сильный, вечно улыбающийся, Бэргэн слыл бесстрашным охотником. В улусе рассказывали, что уже на пятнадцатой зиме он спускался в берлогу за тушей убитого медведя[28]. Тыгын выпрямился, стараясь повторить позу Бэргэна. Увы, до жилистого охотника низкорослому и щуплому Тыгыну было далеко.

Сегодня Бэргэн был особенно воодушевлен: произносить алгыс на удачную охоту предстояло его младшему брату.

Тыгын поправил сползавший с плеча тяжелый короб со стрелами и вздохнул. Табата на две зимы младше, но уже стал ойууном. А зайчонок-Тыгын в свои четырнадцать зим впервые идет на большую охоту. Тыгын был трусоват. Дурацкое прозвище «зайчонок» прилипло к нему именно поэтому: проверяя силки, он услышал треск в кустах и вскрикнул: «Медведь!» В тот же миг из зарослей показался старик Сэмэтэй с пойманной лисицей в руках. Ну и хохотал же тогда старик: мертвую лису за лесного хозяина принять! А то, что круглобокий Сэмэтэй в ширину от медведя отличается мало, никто и не подумал… Сэмэтэй со смаком рассказал эту историю у костра. А потом еще раз, и еще. С тех пор иначе как зайчонком Тыгына и не называли. Хотелось сбросить обидное прозвище, поменять шкуру. Вот покажет себя Тыгын на охоте, и тогда…

В толпе за спиной послышался взволнованный шепот. Тыгын вынырнул из потока тревожных мыслей и огляделся. От озера шел облаченный в белое Табата. Молодой ойуун так и светился: не поймешь – то ли сила шаманская в нем плещется, то ли белое одеяние отражает солнечные лучи. За ним, опираясь на сучковатый посох, медленно ступал Тайах.

Тыгын восторженно ухнул и улыбнулся пришедшей в голову мысли: Табата только сегодня, после первого алгыса, станет настоящим шаманом. И судьба Тыгына замерла на развилке. Покажет себя отважным и ловким на охоте – быть ему в рядах добытчиков, нет – прогонят к рыбакам или пастухам. Что, если это не просто совпадение?

Он в очередной раз поправил сползший короб и загадал: «Пусть улыбнется нам обоим сегодня богач Байанай!»

Пронесшись между юрт и хотонов, Тураах стала спускаться к озеру. Скорее, скорее… И вдруг остановилась: слишком тихо, слишком пусто вокруг.

– Там! – по холодной глади озера разнесся мощный голос бубна. Алгыс начался. Опоздала. Что же делать?

Тураах развернулась и бросилась наверх, на песнь бубна, но сделать успела только несколько шагов. Над головой пронеслась черная тень: круто спикировав, Серобокая забила крыльями, преграждая путь.

– Кра! Вмешаешься в алгыс – поср-рамишь юного ойууна и его наставника! Как Табата поведет за собой народ, если словам его не будет веры?!

Тураах сердито крикнула, пытаясь обойти Серобокую:

– Охотникам грозит беда! Что-то злое притаилось в чаще!

– Первый алгыс ойууна прерывать нельзя! Да и что стоит твое слово против слова питомца Тайаха!

– Что же делать? – на глаза навернулись злые слезы.

– Кра-р! Ты удаганка, Тураах, тебе и решать!

Смахнув слезы, Тураах закрыла глаза. В груди бешено колотилось сердце. Страшно. Принимать решение – страшно. Мечутся мысли испуганной стаей, не поймать, не найти решение. Серобокая права: нельзя вмешаться в алгыс. Но и кошмар не забудешь. Дождаться, пока закончится обряд, и поговорить с Табатой? Посмеется шаман над трясущейся от страшных снов девочкой. Сжав в кулаки холодные пальцы, Тураах выдохнула.

– Подождем. Табата теперь ойуун, если он не учует угрозы, я отправлюсь в лес и попробую предотвратить зло, – произнесла она, старательно отгоняя сомнения.

Та-ба, та-та-ба, та-ба-та, та-та, та-ба-та-ба-та-ба-та, – голос бубна складывался в имя Табаты. Сила пульсировала в животе, расходилась в руки и ноги. Табата отдался переполнявшим его чувствам и заговорил нараспев:

– Важный дедушка мой, тойон!Безбедно щедрый всегдаБлагословляемый Баай Байанай!Из владений твоих лесных,Из дремучей обильной тайгиТы навстречу охотникам удалым,Чьи суставы гибки и мышцы крепки,Выгоняй четвероногих зверей,Гони их под лучий прицел,Чтобы зверь пушной, сильный, мяснойПопадал в западню,Чтобы без промаха билИх надежный лук-самострел!Об этом молю и кланяюсь я,Молодой Табата-ойуун,От имени охотников удалых,Их жен и детейТрем черным твоим теням!

Надвинулись таежные исполины-деревья, заслоняя собой замерших в ожидании людей. Шелестящие голоса листвы слились с алгысом ойууна. Рожки на шапке Табаты удлинились, превратившись в густую крону, ноги-корни сплелись воедино с древесными стопами. Табата-ойуун стал частью владений Лесного духа: под его руками-ветвями по звериным тропам сновали песцы и лисы, олени и волки, лоси и медведи.

– Чащи темный дух,С щедрой рукой, с гривой зеленой густой,С щедрой рукой,Несомненно богатый Баай Байанай!Твой бескрайний дом –Дремучий бор,Дверь твоя –Лесной бурелом,Вся тайга кругом –Твой богатый двор!Могучий духВсем обильных лесов,Дедушка Байанай!Крупных зверей,Мелких зверей,Пушистых зверей,Что не счесть у тебя,Из чащ густых,С верховий лесныхГони на мой зов!Охотничью намТы удачу пошли,О богач Байанай!Дай богатый улов,Чтобы люди моиВ зиму лютую,В стужу злуюГрелись мехом густым,Ели мяса впрок –Лишнего не прошу!Прославляю тебя,О Баай Байанай!И за помощь твоюЩедро я одарю!

– У-у-х-ха, – в шорохе листьев прогудел довольный смех Байаная-весельчака, Табата-ойуун открыл глаза и низко поклонился лесной пуще. Охотники поклонились следом за шаманом, и на поляне воцарилась тишина.

Опустошенный, неизмеримо маленький по сравнению с могучей тайгой, частью которой он был мгновение назад, Табата опустил бубен. Тело ломило от усталости, но показывать свою слабость ойууну было не к лицу. Табата обернулся к людям.

Наставник кивнул. «Ты все сделал правильно», – говорил его взгляд. Брат гордо улыбнулся и шагнул навстречу. Его движение словно сдвинуло лавину: люди обступили Табату, загалдели.

Оглядев знакомые лица, Табата подумал: «Это мой народ. Я за них в ответе».

Охотники скрылись в тайге, и улус понемногу вернулся к привычной жизни. Малыши затеяли новую забаву: один вставал в центр круга и, шепча и воя, изображал камлание, остальные восторженно наблюдали и то и дело устраивали свару за право изображать шамана. Девушки сбивались в стайки неподалеку от стоянки Тайаха. Хихикали, выглядывали Табату-красавца. Услышав их трескотню, Тураах фыркнула, за что тут же была удостоена презрительных взглядов.

Табата и старый ойуун скрылись почти сразу после алгыса и больше не показывались. Тураах бродила по улусу, не решаясь спуститься к урасе, пока беспокойство не погнало ее в лес.

Тайга молчала. Неестественная тишина настораживала, казалась предвестницей беды. Но ни следа злой воли не ощущалось в ее чаще. Тураах вслушивалась и вслушивалась. До стука в висках и звона в ушах. До изнеможения.

А где-то шли по таежным тропам охотники, надеясь на благосклонность Байаная. Только вместо удачной охоты грозит им кровавое пиршество.

Тураах решилась: отпустила себя в небо.

Не можешь найти тьму отсюда, так последуй за охотниками.

– К северо-западу в полдневном переходе отсюда сильно изломан подлесок и есть свежие следы, – сказал Бэргэн, устраиваясь у костра.

– Да улыбнется нам Баай Байанай! – отозвался Сэмэтэй. – Ребята говорили, что слышали в той стороне лосиный рев. Похоже, начался гон.

Охотникам не на что было жаловаться: птица и мелкий пушной зверь попадались в изобилии, но удаль и юношеская сила требовали выхода – все жаждали крупной дичи.

– Зайчонок, плесни-ка Бэргэну кумыса, – Сэмэтэй довольно ухмыльнулся, вспомнив историю с лисом. Тыгын покраснел, но приказ исполнил. – С вабом[29] пойдем? Мой средний, Дохсун, проревет так, что все самцы сбегутся!

– В гон лоси свирепы, лучше пустим в дело лаек. В своре есть бурая – матерая лосятница. Для того ее и брал.

– Будь по-твоему! – хлопнул широкой ладонью по колену Сэмэтэй. – Слышь, Зайчонок, завтра на лося пойдем! Не обоссысь, он крупнее лисицы!

Тыгын стал пунцовым.

– Прекращай, Сэмэтэй, – Бэргэн беззлобно рассмеялся. – Хватит парня тюкать. С тобой завтра пойдет, пора ему опыта набираться.

Тыгын опасливо глянул на Бэргэна, но, не заметив в его глазах насмешки, кивнул.

Тыгын шел замыкающим, постоянно оглядывался, спиной ощущая чей-то взгляд. Звериная тропа следовала на запад по густой чаще, забирая вверх, на сопку.

Вдруг Сэмэтэй остановился и приложил палец к губам. Тыгын прислушался, но ничего нового не услышал – привычный шум тайги да далекий стрекот сорок. Утешало одно: три молодых охотника, в том числе хваленый Дохсун, похоже, тоже не слышали ничего особенного.

Радуясь короткой передышке (еще бы перекусить!), Тыгын глазел по сторонам. Охотники остановились на небольшой прогалине. Здесь тропа заворачивала, огибая скалистый выступ высотой в полтора человеческих роста. Сэмэтэй, шедший во главе отряда, замер как раз возле вспученного камнями подножия скалы.

Вдруг он шевельнулся и шикнул младшим охотникам:

– В ряд на десять шагов! Луки! Это гонный лось…

Гонный лось? Но Дохсун же не вабил? И собаки Бэргэна взяли след на северо-запад, а их отряд пошел соседней тропой…

Тыгын наложил стрелу. Слева затрещал подлесок.

С трудом натянул тетиву, прицелился. Лук в его руках мелко подрагивал – Тыгын молился, чтобы никто этого не заметил.

– Спокойно. Не стрелять, пока не покажется, – еле слышно проговорил Сэмэтэй.

Тыгына трясло. Прямо на него идет! Руки налились болью. Передние ветки заколыхались, мелькнуло что-то черное. Треньк! Рука предательски дрогнула – и стрела стремительно унеслась в кусты.

– Балбес криворукий! – сплюнул Сэмэтэй. Дохсун опустил лук.

Зверь метнулся в сторону. С треском и плачем выкатился на прогалину – медвежонок! Стрела Тыгына, уже переломленная, торчала из бурого бока. Медвежонок жалобно провыл.

И заросли отозвались яростным ревом. Зелень вспенилась – из нее вырвался озлобленный зверь. Перед Тыгыном мелькнула оскаленная пасть и тяжелая когтистая лапа. Живот пронзила нестерпимая боль.

Сэмэтэй выругался и спустил тетиву. Стрела Дохсуна полетела вслед за стрелой отца. Почувствовав боль, медведица отбросила Тыгына в сторону и с рычанием кинулась на охотников.

Все пространство вокруг заполнили кровь, крики и рев. Двоих молодых охотников зверь смел разом. Раздался хруст костей – мощные челюсти сомкнулись на плече Дохсуна. Он забился, стараясь вырваться.

Вдруг прямо в морду медведицы спикировала чернокрылая тень. Ворона метила в желтые глаза. Медведица разжала челюсти и замотала головой. «Клац!» – полетели перья, птица упала. Залитый кровью Дохсун стал оседать на землю.

Сэмэтэй подхватил растерзанного сына и, прикрываясь его телом, вонзил охотничий нож в брюхо вставшего на задние лапы зверя.

Медведица взвыла. Когти полосовали бездыханного Дохсуна, лишь иногда дотягиваясь до словно не чувствующего боли Сэмэтэя. Не выдержав напора, старик, все еще сжимающий правой рукой тело сына, повалился на землю.

Где-то раздался лай собак.

Птичий крик разрывал глотку. Всюду мелькали окровавленные клыки и желтые глаза. Тело билось в попытке подняться в воздух.

Успела. Тураах успела вернуться в себя за миг до того, как зубы взбешенной медведицы сомкнулись над головой сестры-вороны.

Но помочь не смогла. Слезы хлынули по щекам. Тураах всхлипнула и зашептала тревожно кружащей над ней Серобокой:

– Медведица… Она их всех растерзала…

Когда следом за остервенело лающей сворой собак Бэргэн выбрался на прогалину, все уже кончилось. Израненная, испуганная лаем собак, медведица скрылась. Исчез и медвежонок. Земля и камни багровели от крови. У самых кустов лежал мертвый Тыгын, держа окоченевшими руками вывалившиеся из брюха кишки.

Двое других охотников истекли кровью.

На большом камне, раскачиваясь из стороны в сторону, сидел Сэмэтэй. Правая щека охотника была разодрана до кости. Красными от крови руками он сжимал бездыханного сына и твердил:

– Желтый огонь, желтый огонь в глазах…

Чем не угодили тебе охотники, Баай Байанай? Или я прогневил тебя? Но я слышал, клянусь, слышал твой громовой хохот в шелесте листвы. Вспенились от него древесные соки, забурлили радостью в каждой жилке осин и тополей. В каждой моей жилке.

Не верю в твой гнев, Хозяин Леса! Другое здесь что-то. Непонятное.

Медведица эта… Каждый день входил я в твои обильные чертоги, слушал лес. Кому, как не мне, знать: никогда не бродила она по лесным тропам. Ни она, ни ее медвежонок. И сейчас не бродит. Не осталось ни следа ее лап, ни туши. Я знаю, чувствую это, хоть и не был на залитой кровью поляне.

Кому тогда вспорол брюхо озверевший от горя Сэмэтэй? И пылающие желтым огнем глаза, о которых все твердил старик… Не бывает таких глаз у косолапых обитателей чащи!

Чья черная воля настигла людей на таежной тропе?

И почему молчишь ты, богач Байанай, оставляя меня теряться в догадках?

Идут. Табата поднялся и вышел из урасы в ночь. Он ждал их, знал, что придут. Это читалось в безумном взгляде старика Сэмэтэя. Приближались шумно, открыто – значит, будем говорить.

У тлеющего костра изваянием замер Тайах-ойуун. Табата благодарно кивнул наставнику и обернулся, прямой, как стрела, к тем, кто шел задавать вопросы.

Их было немного. Сэмэтэй, его сыновья, Эркин и Эрхан, еще несколько добытчиков, тетка погибшего Тыгына. И… Бэргэн. Табата вздрогнул. Неужели и ты, брат? За спиной Бэргэна бугрилась мощная фигура кузнеца Чорруна, неведомо зачем увязавшегося за охотниками.

В нескольких шагах от костра они остановились, Сэмэтэй шагнул вперед. Лицо его, изодранное медвежьими когтями, было страшно, еще страшнее была тьма в глазах.

– Шаман! – прорычал старик в напряженной тишине. – Твой алгыс обернулся проклятием для наших семей. Есть ли тебе что сказать?

Вопрос разил вернее стрелы. Чувство вины, и без того давящее на плечи, под взглядами пришедших наливалось тяжестью почти нестерпимой. И все же… Табата знал: его алгыс был услышан и принят. Не он навлек беду. Только это и помогало не сломаться, не отвести взгляд.

– Я виноват, – признался Табата. Голос его звучал ровно, но чего это стоило! – Я принял на себя заботу о вас и ваших семьях, но не увидел грядущей беды. Не почуял, не предостерег. В этом моя вина, и я готов за нее ответить. Но – только в этом. Не я наслал на вас медведицу, дархан Сэмэтэй.

– Медведицу?! – взревел старик. – Это была не медведица! Мне ли, бывалому охотнику, не знать? Это был демон, абаас со сверкающими глазами! Кто мог вывести это порождение мрака на наш путь?

Охотники за спиной старика тревожно зашевелились, но Табата смотрел только в подернутые тьмой глаза Сэмэтэя. В них полыхало звериное. Дай Табата слабину – почует старик, растерзает голыми руками.

– Не я натравил на вас зверя, – твердо повторил Табата. – Я молил лишь о богатой добыче, и Байанай откликнулся: сколько пушной дичи вы привезли, охотники?

– Слишком велика цена! – выкрикнул Эркин.

– Я осталась с детьми без кормильца! – горько воскликнула тетка Тыгына.

– Не настигнет ли прочих охотников та же участь?

Толпа за спиной Сэмэтэя подалась вперед, загудела.

Тут вперед вышел Бэргэн, встал между братом и людьми.

– Охотники! Только послушайте себя! – сильный голосе заглушил несшиеся из толпы крики. – Испокон веков добытчиками становились сильные, ловкие и отважные! Лучшие! И они погибали в лесах. Охотиться – не кобылу доить. Отец Тыгына, превосходный добытчик, несколько лет назад был затоптан лосем, а прошлой зимой косолапый задрал двоих. Кто из нас не носит шрамов? Стоит ли винить в случившемся шаманов?

Пристыженные охотники согласно закивали, только взгляд Сэмэтэя зло метался между Табатой и Бэргэном.

– Тебе, брат ойууна, хорошо говорить, – прорычал он, – ты невредим остался! Тебя не было с нами! Ты не видел горящих глаз исчадья тьмы! Это была не медведица! Абаас! И я хочу знать, кто открыл ему путь? Кто вел его? Кому, как не ойууну, знать ответ на этот вопрос?

Бэргэн сделал нетерпеливое движение, желая сказать, но Табата остановил его, вскинув руку:

– Я не знаю, что за существо растерзало твоего сына, Сэмэтэй, и других охотников. Не знаю, откуда явилось и куда исчезло, – среди охотников раздались тревожные шепотки, но юный ойуун не дал им перейти в возмущенные крики. – Но! Если это действительно было отродье Нижнего мира, я сделаю все, чтобы найти и уничтожить его. Или того, кто наслал абааса.

Сэмэтэй впился взглядом в лицо Табаты. Разодранная щека его подергивалась.

– Откуда мне знать, шаман, что слова твои не лукавство, не трусливая попытка спасти свою шкуру?

– Одумайся, Сэмэтэй! Зачем ему губить людей? – воскликнул Бэргэн.

«И правда, зачем?» – тихо зашептались в толпе. Слова Бэргэна если не переубедили охотников, то заставили их сомневаться.

– Почем мне знать? Всегда ли есть причина? Юнец желторотый! Сказал что не так или сделал, вот и навлек беду. А теперь изворачивается!

Табата дернулся, как от пощечины. Но ответить ему не дала снова поднявшаяся волна нестройных криков.

– Ты обезумел от горя, старик! – воскликнул кто-то.

– Мальчишка и правда мог ошибиться!

– И его ошибка нам дорого стоит!

Толпа разделилась. Что перевесит – страх и отчаяние или?.. Поверят ли словам Табаты? Изгонят ли с проклятиями?

Звякнули накладки на одеянии старого шамана. Тихо-тихо. Но все замолчали, обратив взгляды на поднявшегося Тайаха-ойууна.

– Горе и страх омрачили ваш ум. Словно легче вам станет, если найдете виноватого. Ставите под вопрос силу Табаты? Значит, сомневаетесь и во мне. Я учил мальчика, разделил с ним все мои знания. Не верите ему, так послушайте меня: Табата-ойуун все сделал верно. Алгыс сулил богатую добычу. И только.

– Тогда что произошло в тайге, Тайах-ойуун? Почему погиб мой сын? – Сэмэтэй смотрел исподлобья.

– Не Табата – так, может, Тураах? – выкрикнул кто-то. Толпа проглотила эту мысль, закипела. Табата вздрогнул: кто? кто это сказал? Мрак не позволял разглядеть. Нелепица какая! Или нет? Тревожная складка залегла между бровями Табаты.

Глаза старого шамана торжествующе полыхнули желтым, но тут же погасли. Он ждал этого вопроса. И не он один. Кузнец, до сих пор безучастно стоявший в стороне, встрепенулся. «Я знаю, чего ты ждешь, Чоррун, но этого не будет. Я не настолько глуп, чтобы подтвердить твои подозрения!» – усмехнулся Тайах-ойуун.

– Нет, девочке это не под силу. Чтобы открыть путь злу, нужна мощь. Злость. Черная обида, – веско произнес Тайах, с удовольствием подмечая удивление в глазах Чорруна. – Я не ведаю, что привело на ваш путь ужас. Но юный ойуун сказал верно: он принял на себя заботу об улусе, ему и разобраться в причинах беды.

Последняя фраза Тайаха, произнесенная с нажимом, словно толкнула Табату вперед. Он обвел взглядом притихших охотников и заговорил, вглядываясь в Сэмэтэя:

– В сердце твоем роится тьма, дархан Сэмэтэй! Ты ведь не за правдой пришел. За местью. Вернет ли месть твоего сына? Разумнее беспокоиться о нашей безопасности, а не затевать распри. Нужно найти и искоренить зло. Две ночи вглядывался я в чащу, но расстояние не позволяет мне нащупать след. На рассвете я отправлюсь в лес, на прогалину, омытую кровью ваших детей и братьев. Быть может, там я найду ответ. Отправишься ли ты со мной?

Безумный блеск в глазах старика потух. Сэмэтэй опустил голову и сразу как-то сгорбился. Перед Табатой стоял не разъяренный охотник, а согнутый горем отец.

– Нет, – глухо сказал Сэмэтэй. – Ты прав, мальчик. Жажда мести застилает мне глаза, не дает ясно мыслить. Но одно я знаю точно: веры ойуунам во мне больше нет. И я не ручаюсь, что, последовав за тобой, я не вонзил бы острый нож тебе в спину. Ищи, рой носом землю, а я буду ждать твоего ответа здесь. В чащу мне теперь нет хода.

Не поднимая головы, старик побрел к улусу. Его сыновья, Эркин и Эрхан, двинулись за ним. Толпа расступилась, пропуская их. Табата выждал несколько мгновений и обратился к оставшимся:

– Найдется мне спутник среди вас, охотники?

Легкий шепот прошел по рядам, но никто не откликнулся на призыв. Страх перед неведомым владел людьми, Табата чуял его. В тишине люди неловко переминались с ноги на ногу, озирались. Когда стало понятно, что добровольцев не будет, один за другим собравшиеся стали расходиться. Вскоре у костра остались всего трое: молодой шаман, Тайах-ойуун да Бэргэн.

– И эти люди зовутся охотниками! – горько произнес Бэргэн. – Я пойду с тобой, Табата.

– Спасибо, брат. Но нет. Зима наступает на пятки: кто-то должен вести охотников.

Бэргэн вгляделся в лицо брата, дивясь тому, как он повзрослел, хлопнул его тяжелой ладонью по плечу и отправился в улус.

Только теперь, когда все разошлись, на Табату навалилась тяжесть. Он опустился на землю у костра и закрыл лицо руками.

– Ты все сделал правильно, – проговорил Тайах-ойуун. – И решение принял верное. Рассвет скоро. Перед дальней дорого нужно отдохнуть.

Табата горько усмехнулся. Отдохнуть? Тело ломило от усталости, но спать… О сне не было даже мыслей. Тайах-ойуун, словно почувствовав, что Табату тяготит чужое присутствие, двинулся прочь, но вдруг приостановился, достал что-то из-за пазухи:

– Вот, это же твой оберег? Нашел у кострища…

Табата, недоумевая, взял из рук наставника шнурок. Кисточка из волчьего меха. Олений рог. Металлическая пластина. Что-то тревожное было связано с этой вещью…

Перед глазами всплыл рыбий скелет. Вспомнились ссора, слезы в глазах Тураах. Подозрения, которые Табата решительно отогнал от себя недавно, снова угнездились в голове. В ушах настойчиво застучало: «Чтобы открыть путь злу, нужна мощь. Злость. Черная обида».

А что, если?..

Ты ведь завидовала, да, Тураах? С головой ушел в учение, не замечал, но чувствовал твою зависть. Она сопровождала меня всюду.

Ты тоже хотела признания! Чтобы к тебе шли с просьбами, чтобы твою силу ценили. Тебя – не замечали. Намеренно не замечали. А меня признали. Пусть не сразу, но мне нашлось место в улусе. Ревность как нарыв. Зудит, чешется, не дает спать. Лучше бы не трогать, но не получается.

Ты приходила поддержать, я оттолкнул. Не хотел, просто не вовремя все случилось. Могло ли это стать причиной? Ведь тебя не было – не было, я знаю! – вместе со всеми, когда я обращался к Баай Байанаю! Где ты была, Тураах?

Тайах добр, он не верит, что тебе хватило бы сил. Но я-то знаю. Я так и не рассказал ему, как легко ты докричалась до меня тогда, осенью, через тайгу и как не пустила меня в себя, когда я попытался сделать то же.

Зависть и обида. Обида на меня. Это твоя месть? Попытка настроить против меня деревню, занять мое место. О, если, если это твои происки… Берегись! Я не прощу тебе крови моих людей!

Где ты была тем утром, Тураах?!

Ты все делаешь правильно, мальчик! Идешь, как покорный бычок, куда тебя гонят, и не ведаешь, что ведут тебя на заклание.

Но это еще не скоро, не сейчас. А пока копи в себе злость, терзайся ужасной догадкой, что я поселил в тебе. Стань лавиной, что сметает все препятствия на пути. На моем пути. Твоими руками, Табата, я уничтожу и девочку, и назойливого кузнеца.

То, что было некогда Тайахом, оскалилось. Во тьме некому было всмотреться в лицо ойууна. Сейчас это и лицом-то назвать было трудно. В заострившихся чертах проступало звериное, хищное, жуткое.

Умун довольно потирал руки. Он видел: у потухшего костра сидит все больше мрачнеющий Табата. Сжимает в побелевших от напряжения пальцах оберег удаганки, и страшное его сомнение перерастает в уверенность.

Решайся!

Тревожить носящую бремя мать не хотелось. Да хранит ее и ребенка Уот Иччитэ, дух рода и домашнего очага! А сон все не шел. Едва стало светлеть, Тураах вышла из юрты, тихо прикрыв за собой дверь.

В едва светлеющем воздухе предчувствовалась беда. Спящий улус затаился, выжидая. Только в кузне плясали рыжие отсветы да постукивали молоточки.

Тураах направилась в чащу. Со дня возвращения охотников в улусе она не появлялась, даже на похоронах не была. Впрочем, Тураах и не звали. Она часами пропадала в лесу. Искала ответы, раз за разом пыталась пробиться сквозь кровавую пелену, скрывавшую злополучную поляну от взгляда. Найти следы медведицы и ее медвежонка не получалось. Растворились. Сгинули. Словно никогда их и не было.

Тураах подозревала: разъяренная самка не была живым существом. Морок. Абаас. И все же отправила Серобокую облететь лес: не окажутся ли птичьи глаза зорче шаманьих.

Выйдя на знакомую, облюбованную еще прошлой осенью полянку, Тураах опустилась на непрогретую землю. Выровняв дыхание с ритмом леса, устремила внутренний взор в чащу.

И ухнула в кровавую пелену. Ни тропы, ни шорохов леса, даже шагов не слыхать. Только злая воля и ощущение пристального взгляда в спину.

Тураах брела в кровавой дымке, вне времени, вне мира. Расступись, пелена, впусти на место гибели охотников!

Удаганка знала: не впустит, ей достанутся только крики и ужас. Яростный рев, хруст костей и крики боли – раз за разом. Знала, но это все равно заставало ее врасплох, сердце все равно ухало в пустоту.

Туман не расступался, но память Тураах воскрешала виденное. Ужас в стекленеющих глазах Тыгына. Ярость Сэмэтэя – прикрытие для боли. Она вспоминала, и страх заставлял каждый волосок на теле вставать дыбом. Где тут искать ответы, когда все внутри рвется: беги прочь. Удаганка прикусила губу сильно, до ржавого во рту – и ее выбросило из кровавого тумана на лесную поляну.

Она сжалась, стараясь унять дрожь и совладать с подступавшими слезами, но ощущение опасности не пропало. Тураах всем телом ощущала полный ненависти взгляд. Не тот, ставший привычным, взгляд желтых глаз. Другой.

– Снова готовишь кровавый пир, удаган? Одного тебе мало было? – голос Табаты был непривычно холодным и жестким.

Не заметила. Не учуяла его приближения. Слишком глубоко ушла в красный туман, провались он пропадом! Превозмогая тяжесть чужой, навалившейся на плечи силы, Тураах поднялась.

– О чем ты, Табата? – она уже все поняла. И это понимание ошеломило куда сильнее, чем давление силы ойууна. Бывший друг, разделявший все проказы и наказания, был уверен: смерть охотников на ее руках.

– Не смей притворяться, что не понимаешь!

Воздух искрил от ненависти, она окутывала Табату, словно кокон. Стена. И глаза у Табаты бешеные.

Слова не помогут. Бесполезно.

Она потянулась вперед, кинулась всеми своими помыслами к Табате. Стрелой разрезала звенящий воздух.

– Не я! Я пыталась предупредить! Помочь! – беззвучно кричала Тураах, отчаянно бросая в ойууна воспоминания. – Вот, вот, смотри: вещий сон; я бегу к тебе, задыхаясь, а потом… решаю повременить; вот жду, выглядываю тебя, Табата, после алгыса, но ты исчезаешь; вот слежу за охотниками глазами сестер-ворон, но не успеваю, не успеваю вмешаться… Вот она вся я, перед тобой, как на ладони! Бери мою память, ну смотри же! Смотри!

Преграда, окружавшая Табату, не поддавалась. Тураах билась в невидимую стену, раздирая душу до кровавых ссадин. Открылась, как никогда и ни перед кем не открывалась. Табата был глух и слеп. Он видел перед собой врага.

Тураах, уже почти безнадежно скребущаяся в стену (пусти меня! пусти!), уловила сгущающуюся тьму в глазах ойууна. Отпрянула почти в тот же миг, когда обкусанные губы Табаты выплюнули:

– Ведь это твоих рук дело, удаган Тураах!

И шаман ударил.

Чоррун занес тяжелый молот для удара по пышущей жаром заготовке – и напряженно замер. На руках его проступили жилы, но кузнец, не замечая боли в налившихся мышцах, прислушивался к чему-то неведомому, доступному только ему. Подмастерье, державший щипцами раскаленную заготовку, удивленно поднял глаза на мастера.

– Что они творят! – громыхнул Чоррун. – Тимир, где тебя абаасы носят, перехвати-ка!

Тимир, возникший из клубов пара, ухнул, принял тяжелый молот из рук мастера и вопросительно взглянул на Чорруна, но он, ругаясь последними словами, уже хромал прочь из кузницы.

Младшие подмастерья, раскрыв рты, замерли у мехов. Тимир, привыкший без лишних слов исполнять приказы Чорруна, прикрикнул на них:

– Что встали, коровьи дети, а ну качать! – замахнувшись, он с силой опустил тяжелый молот.

– Несмышленые желторотики! – ворчал Чоррун, припадая на поврежденную еще в юности ногу. Он спешил изо всех сил, спешил туда, где, мешаясь друг с другом, вздымались две противоборствующие силы. – Я вам что, нянька? Куда абаасы унесли старого Лося, будь он неладен!

Тураах успела вскинуть руку в защитном жесте, и вовремя: удар был так силен, что ее отбросило на полшага.

– Одумайся, Табата! Давай поговорим! – крикнула она.

Шаман топнул – земля задрожала, камни у его ног пошли в пляс. Ненависть умножала силу Табаты.

«Да он убьет меня!» – с ужасом подумала Тураах и дала себе волю. Снимая запреты, разрушая все преграды, мощным потоком хлынула сквозь нее сила. Ветер взметнул черные косы, вихрем заходил вокруг худенькой девичьей фигуры.

Ойуун сделал стремительный выпад. Веками дремавшие в земле камни вырвались из своей черной колыбели и с гулом понеслись на удаганку. Ураганный ветер, поднятый Тураах, устремился им навстречу.

– Прекратить! – гаркнул Чоррун, выскакивая на поляну. В тот же миг раздался оглушительный грохот: земля и ветер сшиблись в танце. Затрещали деревья, сгибаясь под гнетом сил.

Тураах ударило в грудь, и, не устояв, она опрокинулась на спину. Где-то вскрикнул Табата, сметенный взбесившимися стихиями.

Старая ель с треском лопнула посередине и обрушилась на поляну. Мир потонул в поднятой пыли.

Все затихло. Только какой-то сдавленный хрип слышался в стороне.

Сквозь тьму проступили ощетинившиеся в небо верхушки деревьев. Тураах шевельнулась. Тело пронзила боль, но боль терпимая. Собравшись с силами, она осторожно поднялась. Ватные ноги держали плохо, лицо и руки были исцарапаны. Но доносившиеся откуда-то слева хрипы тревожили удаганку куда больше, чем мелкие царапины и почти иссякшие силы.

Тураах огляделась. Среди оседающей пыли, опираясь на подобранный сук, у рухнувшего дерева стоял странно скособоченный Табата. Смотрел на что-то, скрытое от удаганки ворохом бурелома. Предчувствуя страшное, Тураах двинулась к нему.

Приблизилась и вскрикнула. Под тяжелым стволом ели лежал кузнец. Грудь его была раздавлена, Чоррун исходил кровью, хрипел, но еще держался.

Со стороны улуса разносились голоса привлеченных шумом людей.

– Что? Что случилось? – Тураах поняла, что обращаются к ней, только ощутив цепкие пальцы на плече. Обернулась. Узнав Тураах, Сайыына отдернула руку и торопливо отвернулась. Но любопытство не давало старухе покоя, и она набросилась с вопросами на Табату. Ойуун не отвечал. Стоял, не в силах отвернуться от придавленного сосной кузнеца.

Чоррун очнулся, обвел помутневшим взглядом толпу. Заметив Табату, он шевельнул рукой, подзывая. Заговорил:

– Медведица… не она. – Табата подался вперед, ловя едва слышный, свистящий шепот. – Не Тураах… Это…

Табата вслушивался, всматривался в движения побелевших губ, но последняя фраза потонула в хрипе. Глаза Чорруна закатились, он потерял сознание.

– Что он сказал? – визгливо переспросила Сайыына. – Тураах? Она, что ли, кузнеца пришибла?

– А ну разойдитесь! – Тимир растолкал собравшихся и замер, увидев мастера. За его спиной столпились побледневшие подмастерья. Тимир и сам стал белее снега, но слабины не показал. Закусил губу и взялся приказывать. Работа закипела: тяжелый ствол аккуратно подняли и сдвинули в сторону, бесчувственного Чорруна осмотрели, перевязали и на наскоро собранных носилках понесли к улусу.

Толпа потянулась следом. Отовсюду неслись домыслы, то и дело звучало имя Тураах, но она не прислушивалась. Привыкла. Плелась в хвосте бесформенной толпы, не обращая внимания на бросаемые украдкой взгляды односельчан.

Табата брел впереди, прихрамывая на одну ногу и не замечая еще кровящую рану от скулы до виска.

К щеке словно теплыми губами прижались. Тураах открыла глаза – и сразу зажмурилась. Перед внутренним взором заплясали цветные пятна: синие, красные, изжелта-коричневые, – сложились в знакомый узор, такой был над постелью Тураах. Сердце екнуло от предчувствия: зашуршит по дереву папин нож, мама кликнет к столу. Вспорхнешь легко с орона, вдохнешь запах оладий, заглянешь отцу через плечо. Чудо! В его руках из березового полена рождается фигурка лося или медведя. Жаль, что все это – лишь морок. Подкравшийся к лицу луч солнца сыграл с Тураах злую шутку, вернув ее в родную юрту на несколько зим назад.

Теплые воспоминания о доме редко навещали ее, все больше напоминали о прошлом кошмары: рык взбешенной медведицы, остекленевшие глаза Тыгына, искаженные ненавистью лица охотников.

Тураах села. Оглядела свою небольшую урасу. Здесь не было орнаментов и украшений, зато было светло и витал запах сушеных трав. Помимо орона, служившего постелью, вдоль стен было всего три лавки. Две гостевые, одна уставленная туесками и чашками. В правой половине поблескивал металлическими накладками ритуальный наряд удаганки, рядом висел черный бубен. Тураах нечасто снимала его со стены, предпочитая хомус, который всегда носила в кожаном мешочке на шее. У входа прислонились к стене короткий лук и ненужные летом снегоступы. Теперь это – ее дом.

Тураах щедро плеснула масла в зев камелька, благодаря Хозяина огня. Весело заплясали тонкие язычки пламени. Тураах поклонилась очагу, подхватила лук и торбу и переступила порог.

Снова подумалось: блеснет в лучах солнца озерная гладь, роняя вверх тормашками острые верхушки елей и белые зубья уходящей за горизонт горной цепи.

Никакого озера в окрестностях лесного улуса не было. Только небольшая речушка, огибавшая поселение с востока. Ниже по течению она разливалась и уходила в густые заросли, привлекая в тихие заводи уток. И охотников.

Улус, со всех сторон окруженный лесом, уже проснулся. У колодца позвякивали ведра, слышались переговоры женщин. В хотонах кипела работа. Мужчины собирались в лес: одни за добычей, другие на выпасы.

Путь Тураах сегодня лежал за западные холмы, в сторону от реки, поэтому она повернула к колодцу. В лесу ручейков много, но не всегда они вовремя попадаются на тропе.

Тураах проходила мимо широкобокой юрты, горделиво возвышавшейся над хотоном, когда ее окликнули:

– День обещает быть жарким, удаган.

– Поэтому и спешу, дархан Кытах, – она склонила голову, приветствуя дородного мужчину с седыми усами. Кытах жил богато: в юрте его никогда не переводилось мясо, а кумыс лился рекой, потому с его мнением в улусе считались. – Все ли благополучно в семье? Оправилась ли Нюргуяна?

– Твоими стараниями, удаган, недомогание прошло. Дочь все утро просится к Сайаре на вечерние посиделки. Что поделать, молодо-зелено! Как думаешь, пустить ли? – Кытах насмешливо прищурился, огладил усы.

– Чего ж не пустить, коли сильно просит.

– А ты, гляжу, с молодежью нашей не сошлась?

– Не по мне это веселье. Мое окружение – духи да иччи.

– И шаманы семьи заводят. Впрочем, слухи ходят, и ты не одинока…

Тураах нахмурилась. Кытах надавил на больное, и от него это не укрылось.

– Ну-ну. Не серчай, у стариков язык на поучения только и заточен, – Кытах успокоительно вскинул раскрытые ладони. – А за помощь моей красавице жди ответа, пришлю лучший кусок оленины, как пора бить придет.

Тураах кивнула и зашагала к лесу.

Раздражение и досада заставляли ускорять шаг, с силой ударять ногами в землю. Если уж Кытах намекнул на ее встречи с Айхалом, то что же тогда говорят за спиной!

Глупо злиться на Кытаха. Круглый, вечно смотревший с полуулыбкой и сразу подмечающий свою выгоду мужчина (стариком он себя называл явно с лукавством) не боялся заводить речь о ее жизни. Она позволяла. Именно Кытах встретил ее, порядком испуганную, тогда, пять зим назад. Помог обустроиться. А остальные…

Поначалу смотрели недоверчиво, насмешливо даже. Но Кытах, без чьего согласия в улусе решения не принимались, обходился почтительно с соплячкой в наряде удаганки. Люди посмотрели и оттаяли, стали обращаться сначала с мелочами, потом – с самым заветным.

Тураах была благодарна Кытаху. Ей нравились его прямые речи и чуть насмешливый тон. Но сегодня слова Кытаха били под дых, обнажали ее слабость. И перенести это было до невозможности тяжело.

У колодца, заливисто смеясь, щебетали девушки. И Сайара, кареглазая подруга Нюргуяны, здесь. Завидев удаганку, они наперебой поприветствовали ее и отступили в сторону. Тураах натянуто улыбнулась. Спина окаменела, пальцы сгибались с трудом. Она вся напряглась, в любую минуту готовая отскочить.

Сайара была всего на одну зиму старше Тураах. А младшая дочь Кытаха, Нюргуяна, ее ровесница. Они могли бы быть подругами. Ни одна из девушек никогда не чинила Тураах никакой обиды. Не было ни насмешек, ни презрительных взглядов, ни перешептываний. Напряжение – болезненный отголосок прошлого.

Девушки были почтительны: многих из них Тураах доводилось лечить, а вскоре они одна за одной начнут выходить из родительской семьи, создавать свою. Благословлять их будет Тураах. И алгыс к Нэлбэй Айысыт, сопутствующей рождению детей, тоже будет произносить над ними она.

И все же, стоило Тураах появиться у колодца, веселый щебет прерывался. Ее уважали. Шли к ней за помощью. Благодарили.

Однако не считали своей. Не принимали в свой круг.

Не только девушки. Это касалось всех жителей улуса.

Может, прошло недостаточно времени?

А может, так даже лучше?

Тураах добилась, чтобы ее признали. Не смотрели с недоумением на девчонку, вырядившуюся в шаманский наряд, а шли с просьбами.

Ее уважают. К ней прислушиваются.

Этого достаточно.

Большего Тураах и не нужно.

И Айхала она сегодня отошлет прочь.

– Крарх! – приветственный клич Серобокой обрушился с неба. Ворона не стала тревожить ушедшую в себя удаганку, лишь дала знать: я следую за тобой.

Тураах поклонилась деревьям, прося у Богача Байаная благословения и обещая ему долю с добычи, вошла в чертоги тайги и позволила лесной тропке подхватить, понести в глубь чащи. Здесь, в диком мире зверей и духов, Тураах чувствовала себя свободнее, чем среди людей.

Серобокая описала дугу у коричневой сосны и, каркнув, опустилась на нижнюю ветку. Тураах свернула на зов.

Блуждание по лесу отвлекало, и удаганка, пополнившая запас трав еще до того, как белоликое солнце вкатилось на высшую точку своего пути, забрала южнее, отдавшись на волю леса. Так далеко в эту сторону она еще не заходила.

Под веткой, на которой устроилась Серобокая, были свежие царапины. Тураах провела ладонью по бороздам, оставленным рогами:

– Здесь начинается земля Оленя.

– Крарх! – насмешливо отозвалась ворона и, расправив черные крылья, устремилась в глубь леса.

Тураах улыбнулась. Она из рода ворон, а значит, граница, проведенная Оленем, была для нее условной. Небо вне любых границ: вывернись вороной, распахни крылья – и путь открыт.

Там, на земле Оленя, голубое озеро. На его берегу раскинулся улус, хранящий прошлое Тураах. Улус, отвергнувший ее.

И Тураах в нем делать нечего.

Серобокая любопытна. Пусть смотрит. Если увидит необычное, принесет в клюве. Вороны – страшные сплетницы.

Удаганка же повернула обратно. Пора было возвращаться.

Долгожданная вечерняя прохлада мягко пробиралась сквозь кафтан к телу, приятно окутывала, остужала разгоряченную кровь. Сквозь легкую завесу сумерек уже виднелись рыжеватые, ласково светящиеся от растопленных к ночи камельков юрты.

Тураах поправила изрядно пополнившуюся торбу и зашагала бодрее. По бедру стучала увесистая утиная тушка. Натруженные долгим переходом мышцы приятно ныли, усталость звала домой, растопить потухший за день камелек, вытянуть ноги, удобно устроившись на мягкой дохе.

По освещенным бокам юрт метались тени. Тут и там слышались голоса: где-то спокойные, приглушенные, где-то звонкие, полные веселья. Тураах нашла очертания своей маленькой урасы, стоящей в стороне, и с удивлением отметила, что в ней тоже разливается теплый свет.

Уот иччитэ у удаганки сильный, но не настолько, чтобы самостоятельно вспыхнуть жарким пламенем. Значит, у нее гости.

В лицо пахнуло теплом. Тураах переступила порог. Хозяйничавший у камелька Айхал смущенно улыбнулся ей. Невысокий, чуть выше удаганки, жилистый, он смотрел неуверенно, не зная, как она отнесется к своевольному вторжению. Под неуверенностью проступала радость. Улыбнись Тураах, кивни приветливо – и лицо Айхала озарится.

Она сняла торбу, бросила на стол свою добычу, мельком глянув на бережно разложенную на столе заячью тушку. Подарок, значит. Нахмурилась. Уж это точно лишнее, она вполне способна прокормиться сама. Айхал поник. На лицо его, удивительно выразительное, наползла такая тоска, что Тураах не удержалась, прыснула.

Айхал вскинул счастливые глаза и рассмеялся в ответ, безудержно, звонко – по-другому он просто не умел. И тут же заключил Тураах в объятия.

Радость со смеющимся именем Айхал появилась в ее жизни случайно.

Тураах, всегда настороженная и серьезная, сверстников чуралась. Сначала все ее силы уходили на то, чтобы обустроиться и завоевать доверие местных. Не до дружбы было. На игрища и посиделки у костра, излюбленные занятия молодежи, она смотрела насмешливо. Одиночество вошло в привычку.

Но объяснить это молодому улыбчивому охотнику, появившемуся в улусе однажды весной, не получилось.

Айхал, сразу проявивший интерес к нелюдимой Тураах, то и дело вторгался в ее размеренную жизнь. Помогал строиться, выспрашивал обо всем на свете, смешил. И однажды Тураах позволила ему остаться.

Не будь она удаганкой, отношения с Айхалом упали бы на нее страшным позором. Одно дело, когда мужчина пробирается ночью к бездетной вдове Саргылане: об этом судачат за спиной соседки, посмеиваются в усы мужчины, не смея признаться, что и сами бы не прочь, но не осуждают. Другое дело, когда бесстыдство творит незамужняя девушка. Однако положение удаганки заставляло людей на многое закрывать глаза.

Тураах поднялась с орона и выскользнула из юрты под сияющие глаза ночи. Из поношенного, дырявого полотна неба лился свет звезд. Луны не было, но сжимавшая сердце тоска подмывала вскинуть голову и протяжно, по-волчьи, завыть.

Тураах знала: дай она хоть малейший намек, Айхал тут же зашлет сватов. Но это не спасет от одиночества.

Наверное, Тураах его любила, по крайней мере улыбка Айхала, прикосновения его рук раз за разом заставляли ее трепетать. Но уснуть рядом с ним не получалось. Как не получалось ему довериться, впустить в свою жизнь настолько, чтобы делить не только орон да счастье, но и тягучий ужас кошмаров, тревоги и сомнения. Предельно земной, живущий здесь и сейчас, Айхал был слишком далек от причудливого пограничного пространства, в котором Тураах блуждала значительную часть жизни.

Запоздало вспомнилось утреннее решение отослать его прочь. Кольнула совесть. Она терзает и себя, и Айхала. Уж он-то этого точно не заслуживает.

Тураах вглядывалась в ночь и понимала: сил оборвать эти томные, болезненные ночи не было.

Выпроводив Айхала, Тураах попыталась забыться сном, но смутная тревога сосала под ложечкой, вытягивала сон, оставляя сухую усталость. Тураах маялась, принимаясь то за одно, то за другое: дело в руках не горело.

Вконец измучившись, она отправилась искать успокоения на каменистый склон, баюкающий в предрассветной прохладе сосну – шаманское древо Тураах.

Сосна была такая же, как сама Тураах. Неприкаянная.

На верхушке холма рядком стояли стройные сосенки. А ниже, на выступе, цепляясь корнями за осыпающуюся землю, росло дерево удаганки. Мощный красновато-коричневый ствол раздавался на три ветви, причудливо изогнутые, стремящиеся не вверх, а в стороны.

Приветственно погладив шершавую кору, Тураах взобралась на нижнюю ветвь, изогнутую ковшом, и прижалась спиной к стволу. Вдохнула густой запах смолы, закрыла глаза. Нащупала мешочек на шее и вынула хомус.

Металл приятно холодил пальцы. Прижав к зубам хомус, Тураах дернула язычок. Напряглись голосовые связки. Дрогнули губы. Еще раз. И снова. Утробный, плавающий, словно эхо в ущелье, звук отдавался во всем теле. Быстрее. Резче. Мелодия стала пульсировать, биться пойманной птицей в руках.

Тураах чувствовала: что-то сдвигается в мире, и эти изменения колесом прокатятся по ее судьбе. Может, оттого и тянет так мучительно в груди. Оттого и нет покоя в объятиях Айхала.

Заметив двух мохнатых лошадок, привязанных к сэргэ, Тураах заторопилась.

Светло-серая кобыла с пушистой темной гривой и серый конек, фыркающий и игриво переступающий с ноги на ногу. Не местные.

А на макушке коновязи устроилась Серобокая. Сверкнула бусинкой глаза, каркнула тревожно. Встречай, значит, гостей, удаган.

Приветливо похлопав по крупу красавицу-кобылу, Тураах направилась к входу в урасу.

– Свои это, – ударил в спину вороний грай. Свои? Кто это – свои? Почему тогда звенит тревога в голосе Серобокой?

За порогом ее встретили двое: хмурый молодой охотник и черноволосая стройная девушка.

Приезжие поднялись, завидев удаганку, ясные глаза девушки плеснули янтарем – догадка ошпарила Тураах. Она вгляделась в холодные черты лица гостьи.

Удивительно светлая кожа, черные брови и волосы, острые скулы и тонкие губы. Осиная талия и широкие бедра. Красавица! Но красота гостьи морозная, неприступная.

То ли дело ее младшая сестра. Та – ласковое весеннее солнце, теплая, открытая всем вокруг. И удивительно рыжая.

– С чем пожаловала, Туярыма? – резче, чем позволяло гостеприимство, обратилась Тураах к старшей сестре Алтааны.

Туярыма стала еще белее, поджала губы, но сдержалась:

– Да будут пути твои светлы, удаган Тураах. Мы вошли без позволения, не серчай за вторжение: дорога утомительна.

Как же тяжело было Туярыме не взбрыкнуть норовистой кобылой на неприязненный тон Тураах. Не уйти, гордо вскинув голову. Путь проделан далекий, из-за мелочи не поедешь.

Тураах вглядывалась в побледневшее лицо, жадно ловя следы уязвленной гордости. Желание отыграться на Туярыме за все то, что когда-то свалилось на девочку-Тураах, обжигало. Поймав себя на злорадстве, Тураах встряхнула головой: детская, минутная слабость.

Даже не слабость. Она вдруг поняла, что боится. Боится того, что вот-вот прозвучит из уст Туярымы, вот и отгораживается злобой. Вдруг вспылит гордая Туярыма, уйдет?

С хорошими вестями к удаганке, да еще и в несколько переходов, не поедут.

– Садитесь к столу, – примирительно сказала Тураах. – Поговорить после успеем.

Наскоро собрав угощение, небогатое, но вполне достойное, удаганка вынесла трехногий чорон, полный кумыса. Помедлила, прислушиваясь к себе. И передала чорон Туярыме, вопреки традиции. Но охотник, ни слова не сказавший с момента встречи, и ухом не повел на оскорбительное поведение. Значит, все верно: приезд сюда – выбор Туярымы, охотник только сопровождает ее.

Туярыма вежливо пригубила, передала чашу своему спутнику. Тот глотнул со знанием дела, явно наслаждаясь вкусом, передал чорон удаганке и, хмыкнув, утер губы рукавом.

Тураах отпила и первая приступила к трапезе. Ели в полной тишине. Тураах поглядывала на гостей. Она приняла их, выслушает, с чем пришли, но поддерживать вежливую беседу – нет, этого не будет.

Да и о ком спрашивать? О друзьях детства? Половину из них она уже и не помнит. О матери и отце, забывших ее, стоило только покинуть родную землю?

Туярыма на удаганку не смотрела. Она вообще вряд ли что-то замечала: взгляд был устремлен в себя. Охотник (Сэргэх, его имя – Сэргэх!) разглядывал урасу да иногда бросал взгляды на точеный профиль Туярымы. А доев угощение, вышел прочь, сказавши, что лошадей нужно сводить на водопой.

Тураах вздохнула и отставила миску. Поймала взгляд Туярымы и кивнула: рассказывай.

– Алтаана заболела. Когда я покидала улус, она уже третий день лежала в забытьи, – голос Туярымы был ровным, ничто не дрогнуло в лице, но удаганка видела, что выдержка и холодность – лишь маска. В глубине янтаря, единственного очага тепла в Туярыме, плескалось беспокойство.

Алтаана. Рыжая и улыбчивая, не умеющая быть жестокой. Какой она выросла? Тураах потянулась к кожаному шнурку на запястье. Подарок Алтааны она носила до сих пор. Шнурок поистерся, поблек, давно бы заменить. Одна бусинка треснула и распалась, но самая крупная, подкрашенная красным, можжевеловая, вот она, целехонька. Тураах зажала ее между пальцами, покрутила задумчиво.

– Сначала у Алтааны начался жар. Мы думали: обычная хворь. Давали теплый отвар да жирную похлебку. Но… утром Алтаана не очнулась.

И все же это не ее, Тураах, дело.

– У вас есть свой шаман. Обратитесь к Табате-ойууну.

– Табата исчез.

– Как это – исчез? Давно?

– Как стало понятно, что это не простая застужа, мать обратилась к ойууну. Он выгнал нас из юрты, до утра велел не показываться. Солнце взошло – а от него никаких вестей. Мать посерела, все шептала что-то бессвязное. Я не выдержала, заглянула в дом. Да только ойууна и след простыл. Ни в юрте, ни в улусе. Никто его больше не видел… А Алтаана все так же, разве что метаться перестала. Затихла.

Странно. Что это за таинственная хворь? И куда исчез Табата? Ну не болезнь же Алтааны его унесла? Понял, что не сможет вылечить (ойууны не всесильны, бывает и такое), и сбежал? На Табату не похоже.

– Чего ты хочешь от меня, Туярыма?

– Едем с нами, в улус. Спаси сестру, Тураах! – лицо Туярымы наконец дрогнуло. Губы задрожали, но она быстро овладела собой. И снова холодная маска на красивом лице.

Слово сказано. Нужно держать ответ.

Цепляясь за ускользающую возможность отказать, Тураах ответила:

– Сегодня выдвигаться в обратный путь вам уже поздно, отдохните у меня. Ответ я дам утром.

Дверь хлопнула, подталкивая в спину. Судорожно глотая воздух, Тураах сделала несколько шагов вперед и остановилась.

Ну и что, что это Алтаана! Дружба, подарок – дела минувшие. А уж до Табаты мне дела и вовсе нет.

Как же мои люди? На кого их оставить? А скоро пора большой охоты. Потом – зима, долгая, темная.

Не хочу возвращаться. Зачем? Снова нахлынет, стремясь сбить с ног, волна презрения. Подозрительность. И глаза, белесые глаза мертвецов, что до сих пор преследуют в ночных кошмарах. Не выдержу. Не хочу.

Удаганка судорожно перебирала в уме всевозможные поводы для отказа, в глубине души зная: она не может не откликнуться. Не имеет права. Утром они отправятся в путь. Втроем.

Мерный ход вороной кобылы баюкает тлеющую боль. Тураах удивленно прислушивается к себе: оказывается, за пять зим затерянный среди лесов улус прочно вошел в ее жизнь. Так, значит? Пустила корни.

Прощание принесло больше боли, чем она ожидала: рана кровоточила воспоминаниями.

Кытах смотрит на нее, прищурившись: сытый лис, отведавший украденные сливки. Впрочем, он всегда смотрит с хитрецой.

– Тревожные вести, дархан Кытах. Мне нужно вернуться в родной улус.

– Надолго ли? – он не спрашивает о причинах, и это хорошо. Вряд ли у Тураах хватит сил на объяснения.

– Не знаю.

Он задумчиво оглаживает седеющие усы. Тураах ждет, что тот вспылит, начнет отговаривать, заставит остаться. Нет, не в его натуре. Хитростью, лестью, намеком на угрозу – не силой. Однако и этого Кытах ей не дарит.

– Езжай, коли дело не терпит… За охотничий алгыс не переживай. Богача Байаная мы, будет нужда, и сами уважим. Не впервой. А вот к Ысыаху возвращайся, какой праздник солнца без удаганки?

Тураах кивает не то с облегчением, не то с досадой. Разворачивается, чтобы уйти. Ее догоняет как бы невзначай брошенная фраза:

– Благодарю, что предупредила. Только всех ли?

Тураах застывает: Айхал! Она даже не подумала поговорить с Айхалом!

Мысль об улыбчивом Айхале отдается особенно острой болью. Но это – сейчас, позже станет легче. Должно стать.

Кытаху она обещала вернуться. Тураах надеялась, что до Айхала эта весть дойдет нескоро. Пусть думает, что потерял ее навсегда. Утешительницы быстро найдутся. Айхал не замечал: местные красавицы не раз заглядывались на него. Пришло их время.

Завидев переступившую через порог Тураах, Айхал подается вперед и расцветает в улыбке. Прямая, словно замороженная, Тураах остается у двери. И глаза – колкие, холодные. Улыбка на губах Айхала увядает, он настороженно замирает перед чужой, незнакомой ему Тураах.

Топтать чистую радость ногами – нелегкая затея. Так нужно. Не может же Айхал не ощущать, как мучительно стянул их узел.

– Я уезжаю.

– Надолго?

Будь он хоть немного решительнее… Хоть раз. Хоть единожды спроси Айхал, почему Тураах не засыпает рядом с ним, почему выпроваживает. Чего боится? Какие кошмары терзают ее ночами? Что значит быть удаганкой? Быть может, тогда… Теперь уже поздно.

– Домой. Надеюсь, навсегда…

– Я поеду с тобой, – через утверждение пробивается вопрос, и Тураах понимает: вести всегда будет она. Ничего не изменится. И уснуть рядом с ним она не сможет. Что ж, значит, и рубить ей.

– Нет нужды, – чуткий Айхал все понимает. Поникает сразу же. Тураах вздрагивает от жалости к нему и к себе, но резать – так с концами. Лишь бы глаза не выдали. – Ты хороший мальчик, Айхал. Но я… не люблю тебя.

Тураах шагает к выходу. Хорошо, что ей не нужно смотреть на то, как он дергается от обидного «мальчик», как бледнеет.

Не оборачиваясь, Тураах отходит от юрты Айхала и лишь тогда дает волю чувствам – благо, ночь уже накинула темное покрывало на землю. Сгибается, прижимая руки к груди. Как же мучительно жжет! Словно присохшую повязку одним махом оторвали от раны.

Саднит, саднит и никак не перестанет. Отвлечься бы… Тураах поднимает голову и взглядом утыкается в спину молчаливого Сэргэха, ушедшего на своем сером коньке вперед. За время пути с уст охотника едва ли сорвалось больше пары десятков слов. Тураах хмурится, силясь припомнить, была ли неразговорчивость в характере Сэргэха или дело в недоверии, враждебности? Привыкай, удаган, биться тебе теперь в эту стену раз за разом.

Тураах переводит взгляд на Туярыму. Широкобедрая, она уверенно держится в седле. Ее прямой спиной, расправленными плечами, блеском янтарных глаз можно любоваться, как любуешься розоватым утренним небом в морозной дымке. Красивая, но холодная.

Алтаану удаганка помнит иной. Подвижной, живой, быстрой и на смех, и на слезы. Открытой всем и миру. Какая она теперь, рыжая Алтаана? И что же все-таки с ней приключилось?

Тураах беспокойно оглядывается по сторонам. Дорога забирает вверх, на сопку. Места, смутно знакомые, заставляют сердце тревожно частить: еще немного, и покажется синяя шкура озера и цепочка гор за ним.

Лес, где когда-то каждая тропка была изучена до камешка. Детская полянка со сторожевой елочкой. Раскиданные вдоль озера юрты. Отец и мать. Сестра, которую Тураах никогда не видела.

Как ее примут в улусе? Будут ли рады внезапному появлению дочери в отчем доме?

Страшно. Страшно вновь столкнуться с молчаливым презрением. Взглянуть в глаза тех, кто обвинил ее в смертях охотников и кузнеца Чорруна.

Воспоминания, радостные и ужасные, давят на плечи, мешают вздохнуть. Тураах злится на себя. Какое ей дело до них всех! Ее задача – помочь Алтаане, если это возможно. Это долг удаганки. Что же до всего прочего… Озерный улус не дом ей больше! Ее прогнали, не слишком заботясь о том, как Тураах устроится на новом месте.

За пять зим – ни одной весточки из дома. Сначала Тураах выглядывала приезжих, каждого старалась расспросить и отчаивалась, не получая даже приветливого слова от семьи. Однажды Кытах застал ее в слезах. «Ты, девочка, теперь отрезанный ломоть, – он присел перед Тураах на корточки. – Такова судьба удаганки. Прими это и перестань опускаться до расспросов. Учись полагаться только на себя». Тогда слова Кытаха привели Тураах в чувство не хуже пощечин. Утерла слезы, кивнула и больше никогда не заглядывала с мольбой в глаза случайных путников.

Прочь, глупые страхи! Прочь, напрасные надежды!

Тураах ударила пятками по черным бокам кобылы и вихрем взлетела на холм. Посмотрела вниз: перед ней, примостившись на берегу озера, лежал родной улус.

Тураах отдернула занавеску, скрывающую орон, и опустилась на колени перед Алтааной.

Рыжие волосы, давно нечесаные и сбившиеся, разметались по плечам. Бледные щеки впали, черты заострились. Худенькие руки, лежащие поверх волчьей дохи, были холодны. Только грудь медленно вздымалась и опускалась – жизнь в Алтаане еще теплилась.

– Я даю ей дважды в день похлебку и воду, – всхлипнула Уйгууна, – но она… с каждым днем… истончается…

Туярыма положила руку на плечо матери и вопросительно взглянула на Тураах.

– Приготовьте масло и лучший кусок мяса, что есть в доме, – хозяйки отправились исполнять наказ, а удаганка, устроившись перед камельком, выбрала два хороших березовых полена, подкормила огонь и вынула из торбы резную чашу. Вгляделась в рыжие сполохи разгоравшегося огня.

– Когда были последние похороны в семье?

– Отец погиб почти три зимы назад, – ответила Туярыма, подавая удаганке плошку с маслом. «Три зимы назад – слишком старая смерть», – отметила Тураах про себя. Перелила растопленное масло в чашу.

– В поисках кобылиц[32] никто не заглядывал? – обратилась она к Уйгууне, принимая из ее рук жирный кусок строганины. Уйгууна стушевалась, взглянула на старшую дочь.

– Был один в середине лета, аккурат после Ысыаха, – пожала плечами Туярыма, – посмотрел и уехал, за кем из нас – не скажу: сватов не было.

Что-то недоговаривают… Жених не глянулся? Или ему не та сестра приглянулась? Может, в Туярыме говорит задетая гордость?

Тураах махнула хозяйкам, чтобы не лезли под руку, плеснула масло в пламя и нащупала на шее кожаный мешочек с хомусом.

Гортанный звук разлился по юрте.

– Уот иччитэ в вашей юрте сильный, – сытый огонь довольно потрескивал, облизывая остатки строганины, а в стенах юрты еще отдавался эхом голос хомуса. – Алтаана той же пламенной масти: старик питает ее жизнь, не дает уйти.

Две пары янтарных глаз, Уйгууны и Туярымы, с надеждой смотрели на Тураах. Она вздохнула. Болезнь определена, а вот причина все еще остается загадкой.

– Кут[33] Алтааны еще теплятся. Две. Третью же похитили.

Уйгууна осела на пол. Слезы хлынули по морщинистым щекам. Туярыма обняла мать, стараясь успокоить: кому-то нужно было быть сильным.

– Ты сможешь ей помочь?

– Попытаюсь. Но сначала нужно найти вора.

Туярыма усадила подвывающую мать на орон. «Так и эта истает», – нахмурилась Тураах, глядя на убивающуюся Уйгууну.

– Уйгууна хотун, послушайте. Очень важно постоянно, постоянно, – с нажимом повторила Тураах, – поддерживать огонь в очаге. Погаснет пламя – не сможет Уот иччитэ помочь Алтаане. А сколько она протянет без его помощи…

Уйгууна, как завороженная, смотрела в черные глаза Тураах. Слезы постепенно унимались. Она утерлась рукавом, засуетилась.

– Конечно-конечно, я сейчас… дров принесу да бересты… И масла был запас у меня…

И то хорошо. Тураах обратилась к Туярыме.

– Мне нужно отдохнуть и поразмыслить. Я вернусь завтра, попробую взять след похитителя. А пока присматривай за сестрой и за матерью.

Только выйдя из юрты, Тураах поняла, как устала. Долгий путь выпил ее силы.

Вороная лошадка, привязанная к сэргэ, приветственно ткнулась под мышку. Тураах закинула ей на спину свою котомку, ласково погладила по морде и принялась отвязывать.

На верхушке сэргэ чистила перья Серобокая. Всю дорогу пернатая подруга где-то пропадала, Тураах даже подумала, что ворона осталась дома.

– Догнала-таки?

– Крарх, догнала? Вы слишком медленно ковыляли!

Тураах улыбнулась: вдвоем веселее. Серобокая повернула голову в сторону юрты Уйгууны.

Тураах оглянулась: из юрты тихо выскользнула Туярыма.

– Спасибо за мать, дело поможет ей собраться, – прошептала она, тревожно подергивая кончик косы. – Кут Алтааны… Ты сказала, что ее похитили. Это мог быть Табата?

– Табата? Не думаю… Да и зачем?

Туярыма замялась, опустила глаза.

– Не просто же так он пропал.

– Странно все это: исчезновение Табаты, подозрения Туярымы. Не договаривает она что-то, и чую – важное, – размышляла удаганка. – Порасспроси-ка, Серобокая, сестер да сорок, может, они подскажут…

– Крар, – согласно щелкнула клювом ворона.

– А я, – Тураах вздохнула, – к матери пойду.

Серобокая вспорхнула и, описав круг, направилась в рощу, где гнездились вороны да сороки.

Тураах взглянула на родную юрту. Двор был пуст. Мать, наверное, в заботах по дому, отец на выпасах. Сестра, ей должно быть около четырех зим, где-нибудь с ребятишками…

Возвращаться было неловко. Чувствуя себя ребенком, нашкодившим и убежавшим из дома на весь день, чтобы отсрочить наказание, Тураах медлила. Как глупо.

Решившись, она открыла дверь и переступила порог.

– Да благословит этот дом Юрюнг айы тойон и пресветлые айыы! – Нарыяна обернулась, ахнула, просыпав муку. Засеменила к Тураах и остановилась в нерешительности: поклониться удаганке или обнять дочь? И все же выбрала второе. Тураах неловко ответила на объятия. Мамины руки и уютный запах выпечки окутали ее.

Тураах взглянула в лицо матери. Годы брали свое. У глаз пролегла паутинка морщин, в волосах серебрились седые волоски.

Нарыяна усадила ее на орон и принялась собирать на стол, то засыпая Тураах вопросами о жизни, то, не дожидаясь ответа, принимаясь рассказывать семейные новости. Тураах слушала рассеянно, не знала, куда девать руки.

– То-то отец будет рад, он несколько раз порывался отправиться навестить тебя, но после рождения малышки заботы о хозяйстве легли на него, а потом… Отец ведь на выпасы теперь не ездит, промышляет рыбалкой да силки ставит, – протянув дочери чашку с похлебкой и несколько оладий, Нарыяна присела было и снова засуетилась. – Сейчас еще молока достану, с утра осталось.

Выставив на стол все нашедшееся в юрте угощение, Нарыяна села и затихла. Тураах тоже молчала, оглядывала юрту. В хозяйстве по-прежнему царил порядок, только в отцовском углу были небрежно разбросаны резцы и инструменты. А на ороне, служившем некогда постелью Тураах, лежала тряпичная кукла с длинными косами. Орнамент на верхней балке, который так любила разглядывать Тураах, был аккуратно подновлен.

Вдруг хлопнула дверь и в юрту со смехом влетела девчонка. Две коротенькие косички ее смешно подпрыгивали.

– Мама! – звонко выкрикнула она, но осеклась, увидев Тураах.

– Не пугайся, иди сюда, – голос Нарыяны потеплел. – Каталыына, это твоя сестра Тураах, в гости приехала.

– Привет, Каталыына! – Тураах улыбнулась сестре, смотревшей на нее настороженно, исподлобья. Стерх? Хорошее имя. И не такое опасное, как ее воронье. – А у меня для тебя подарок есть!

Глаза Каталыыны заблестели:

– Серьги?

– Пока только свистулька, – рассмеялась Тураах: сама она в детстве больше обрадовалась бы рогатке, чем украшениям, – но в следующий раз обязательно выберу тебе самые красивые серьги!

Каталыына приняла подарок и серьезно кивнула: договорились. Сжевав оладьи, подхваченные со стола, сестра унеслась по своим детским делам, взметнув косами.

– Красавица моя, – гордо сказала мать. Тураах поднялась, помогая убрать опустевшую посуду. Разрушать хранимый матерью уют не хотелось. Место Тураах давно занято младшей сестрой. Конечно, есть еще гостевые ороны, но… Тураах давно отвыкла делить жилище с кем бы то ни было, поприще удаганки предполагало одиночество. Поразмыслив, Тураах нашла решение.

– Мне нужно позаботиться о лошади, в хотоне найдется место? – Нарыяна кивнула. – Тогда пусть стоит у вас. Я приду вечером, к возвращению отца. А вот стеснять вас не хочу: ночевать буду у озера.

Спорить мать не стала.

Озерная гладь мерно колыхалась, заигрывая с косо падающими на нее лучами закатного солнца. На противоположном берегу тайга подступала прямо к берегу, а за ней волнами поднимались синеватые горы. На острие самого высокого хребта белела снеговая шапка.

Вечерами с гор дул холодный ветер, Тураах поежилась, натянула наголовник и спустилась вниз по тропе. Обогнула старое кострище – единственное напоминание о стоянке Тайах-ойууна.

Ураса Табаты находилась немного дальше по берегу: два сэргэ, небольшая юрта и пристроенный к ней хотон.

Тураах залюбовалась открывающимся отсюда видом на озеро и вдруг уловила движение: слабая тень скользнула от урасы Табаты к подступающему здесь совсем близко лесу. Над головой тени колыхались рога.

Табата? Нет, рога не оленьи. Тайах-ойуун? Силуэт растворился в тени деревьев.

Удаганка поспешила к коновязи. Земля у сэргэ была сухая, никаких следов на ней не осталось. Да и что может после себя оставить тень? Быть может, здесь бродило лишь воспоминание…

Ураса встретила Тураах полумраком. Удаганка обошла ее по кругу: зола в камельке, развешанные над ороном травы, небольшой запас строганины и зачерствевшие оладьи на столе. Не похоже, чтобы хозяин оставил дом надолго. Теплый кафтан висел на крючке у входа, походная торба тоже была на месте, а вот бубна Табаты нигде видно не было.

Тураах вышла и направилась к лесу, внимательно вглядываясь в траву. Должна быть тропинка… И точно: от хотона уходила в чащу узкая петляющая полоска. Подобная тропа вела от жилища Тураах к ее сосне.

Посмотрим, какое дерево выбрал себе Табата!

Тополь. Высокий и говорливый. Тураах улыбнулась: какой красавец! Бережно ощупала борозды от оленьих рогов на северной стороне ствола. На подходе к шаманскому дереву Табаты она заметила следы оленя.

Села у подножия тополя, уперлась затылком в гладкий ствол. По позвоночнику пробежали мурашки – бег жизненных соков дерева отдавался в теле. Сознание померкло, остались только ощущения.

Шаманья тропа следом за током тополиных жил поднималась вверх, а в кроне постепенно разветвлялась, открывая ход на разные уровни Верхнего мира. Эти пути были хорошо протоптанными и ярко сияли теплым зеленым цветом. Следов ойууна здесь было множество – как свежих, так и еле заметных. Когда Табата проходил наверх последний раз, сказать было трудно.

Одна нить следов спускалась по корням тополя в Нижний мир. Эта тропа слабо тлела: не то давно заброшенная, не то стопы шамана касались ее лишь единожды.

Тураах открыла глаза и задумалась. Куда направился Табата-ойуун? Вверх ли? Вниз? Если он искал кут Алтааны, то ответ кроется в том, кто похитил ее душу.

Но это еще предстояло выяснить.

– Мать с Каталыыной заснули, не тревожь их, – шепнул Таас, обнимая дочь. – Дай на тебя посмотрю: похорошела, да! Только не вытянулась совсем, так и осталась малышкой!

Они уселись у костра под стремительно темнеющим куполом неба. Тураах задобрила духа огня, скормив ему пару оладий, и стала следить за ловкими движениями резца: в огрубевших руках отца рождалась крылатая фигурка.

– Не держи обиды ни на меня, ни на мать, Тураах. Особенно на мать: ей тяжело пришлось, – рыжие всполохи огня резко очерчивали морщины на лице отца. – В головах людей прочно укоренилась мысль, что смерть Чорруна не была случайной. Отослав тебя прочь, Тайах-ойуун покинул нас. Табата отмалчивался. Улус замер в ожидании. Однако смерти прекратились. Кто-то связал это с твоим поспешным отъездом. И Нарыяну, которая носила твою сестру, стали избегать: вдруг ребенок под ее сердцем окажется очередным демоном-абаасом? Даже не знаю, чем бы все закончилось, не вернись я вовремя…

На душе было неспокойно, Таас присматривал за вверенным ему стадом, а долгими ночами не мог сомкнуть глаз. Словно невидимые нити, тянущиеся от его сердца туда, где на берегу озера ждала семья, ныли от напряжения.

Когда в холодную ночь на грани осени молодая олениха разродилось мертвым жеребенком, он не выдержал: оседлав белогривого Бигеатааха, помчался к дому. В непроглядной тьме было недолго и шею свернуть, запнись скакун на лесном бездорожье, но Бигеатаах не подвел: к рассвету на горизонте засверкала голубая шкура озера.

Соседки, столпившиеся неподалеку от юрты, при виде Тааса на взмыленном коне отводили глаза, а из дома разносились надрывные крики роженицы.

– Когда я влетел в юрту… До сих пор страшно вспоминать. Нарыяна кричала так, что стены сотрясались. Всюду кровь, уже показалась черноволосая головка. А наши кумушки-соседки толпятся на дворе, боятся беззащитного младенца! – костяная рукоятка резца хрустнула под пальцами отца. Тураах вздрогнула. – Повитуху я притащил к Нарыяне за шкирку, тогда же появился белый, как снег, Табата-ойуун, да сохранит его пресветлый Юрюнг айы тойон, где бы парень сейчас ни был! Без его помощи дело могло бы кончиться смертоубийством: прибил бы на месте упрямую повитуху!

Таас хмыкнул в бороду:

– А Табата молодец, не струхнул! Думаю, это были первые роды, которые он видел. Зрелище не для слабаков…

Тураах улыбнулась воспоминаниям: не то что руки, колени дрожали, когда она впервые обращалась к Нэлбэй айысыт, помогая разрешиться от бремени жене таежного тойона Кытаха.

– После благословения ойууна женщины оттаяли, принялись помогать ослабевшей Нарыяне. Малышка Каталыына никогда не ощущала на себе недоверчивых, опасливых взглядов. И не ощутит, надеюсь. А вот мать, мне кажется, так и не оправилась от удара… С тех пор я больше не покидал дом. Промышляю теперь по мере сил охотой, рыбной ловлей, да вот еще резьбу иногда вымениваю, нам хватает. Но тебя, Тураах, здесь не примут радушно: ужас долго живет в сердцах людей.

Тураах кивнула. За целый день, что она провела в улусе, никто так и не заговорил с ней. Она видела хозяек во дворах юрт и у колодца, проходила мимо мужчин, сидящих у костра, – ни одного приветливого слова, ни одной теплой улыбки. Снова только косые взгляды.

Тураах и хотела бы сказать, что ее это не гложет, но себе не соврешь.

– Я не задержусь дольше, чем требуется.

– Да, Алтаану жалко… Красивая девка, – Таас придирчиво оглядел свою работу и снова взялся за резец. – От женихов отбоя не было, да никто ей, видно, не мил был.

Тураах насторожилась: Туярыма об этом не проронила ни слова. А отец продолжил:

– Думаю, сердце Алтааны уже сделало свой выбор, вот и отказывала она сватам.

Сдув стружку, отец протянул Тураах замысловато сплетавших крылья птиц – стерха и ворону.

– Как бы там ни было, помни: мы твоя семья, Тураах, и мы тебе рады.

– Странное дело: уж не весельчак ли Байанай озорует? Помните, байка ходила, что однажды в силках вместо зверя готовый воротник попался?

Тесным кружком у пляшущего костра расселись охотники, вернувшиеся с разведки. Жар приятно обволакивал, только спин то и дело касались холодные пальцы ночи.

– Потешался бы, так над одним, жадным или трусливым, – отозвался Эркин. – Так ведь у всех такая история: поставишь силки на рассвете, вернешься через ночь – а там вместо жирной добычи полуистлевшая тушка. Я было решил, что набрел на забытую кем-то ловушку, да только узел был особенный. Мой узел.

– Может, мор у зверя какой? – предположил Сэргэх.

– Нехорошо все это, – ни к кому не обращаясь, сказал старик-Сэмэтэй. На промысел он не ходил со смерти среднего сына, но привычка сидеть у охотничьего костра осталась. Его не гнали: Сэмэтэй умен, где совет даст, где предостережет.

– А ты что думаешь? – спросил Эркин.

Бэргэн пожал плечами, не отрываясь от своего занятия: он прилаживал к древку стрелы оперение.

– Алгыс Баай Байанаю мы совершили, лишнего у лесного хозяина не брали, гневаться Богачу не на что.

Он мотнул головой, отгоняя тревожную мысль о неведомо куда сгинувшем брате. Еще и накануне алгыса. Охотники и раньше обращались к Байанаю напрямую, но все же… Куда исчез Табата?

– Вот и я о том же толкую! Да ну ее, эту мелочь! Затеси рогов приметил тут недалеко, – горячился Эрхан, младший сын Сэмэтэя, оправдывая свое имя. – Да и след оленя, очень крупного, в двух местах мне тропу пересек. То-то знатная добыча будет!

– Ох, нехорошо, – снова промолвил Сэмэтэй в ночь, покачивая головой.

– Не кручинься, – Эркин хлопнул Бэргэна по спине и передал ему чорон. – Табата – парень статный. Глядишь, вернется через пару деньков с женой-невестой!

– Слушайте, а может, это удаганки выходки? Той, черноокой. Недобрым глазом дичь губит, абаасово племя.

– Ты это брось, Эрхан, – строго проговорил Сэргэх. – Я ее сам привез. А первого заморыша мы раньше нашли.

– Уж не приглянулась ли тебе удаганка-то? – Эрхан не унимался. – А то в пути ночи холодны бывают, под одной дохой теплее!

Эрхан рассмеялся – и тут же получил от Сэргэха тумак.

– Может, к удаганке обратимся?

– Нет, – отрезал Бэргэн. Тураах, конечно, тут ни при чем. Но обратиться к ней за помощью означало признать в исчезновении Табаты нечто страшное, конечное. И позволить удаганке занять его место.

Бэргэн знал: за невестой брат отправиться не мог. Он не бросил бы нуждающуюся в помощи Алтаану. Скорее, ушел на поиски редких лекарственных трав или еще какого средства. За тем, что поможет в лечении.

От его внимательного взгляда не укрылось, как Табата украдкой любовался Алтааной, да и она в присутствии ойууна словно ярче светилась. Бэргэн тревожился: не должна любовь связывать тех, кто рожден в одном племени. Но не вмешивался. На то Табата и ойуун, чтобы найти обходной путь. А если такого пути нет, то брат не станет гневить богов.

Вернется, вылечит Алтаану, а потом с таинственной напастью, опустошающей ловушки охотников, разберется. И со своими чувствами.

Разговор у костра утих. Только Сэмэтэй отрешенно вглядывался в колышущуюся за спинами охотников тьму и беззвучно шевелил губами.

Рыжие косы, разметавшиеся по плечам. Веснушки, яркие на переносице и едва проступающие на щеках. Удивительные, янтарного цвета глаза. Ласковый солнечный луч – Алтаана.

Тимир любил ловить взгляды из-под опущенных девичьих ресниц, отвечать веселой прибауткой на смущенные и одновременно лукавые улыбки. Перед задорным кузнецом даже молодые женщины устоять не могли: помани, одари парой серег тонкой работы – и сорвешь за спиной мужа поцелуй с губ молодки.

Опасная игра, сладость запретных губ – разве это не есть жизнь? Не есть радость?

Да только поблекло. Выцвело. А виной всему она. На последнем Ысыахе взгляд Тимира случайно поймал Алтаану, танцующую в лучах солнца. Выбившаяся из кос прядка упала на изящную шею – и Тимир пропал.

Может ли хоть одна из рода айыы сравниться с ней?

На празднике Тимир плясал как никогда, обошел в состязаниях всех соперников, даже ловкого Бэргэна. От шуток кузнеца проступали слезы на глазах у слушателей, только Алтаана не него едва смотрела. А от восхищенных взглядов прочих девушек кузнеца воротило.

С досады Тимир бросился в омут карих глаз недавно овдовевшей Сандаары, но ее ласки облегчения не принесли. Только гадливость. Тимир ушел в кузню еще до рассвета, раскачал мехи до нестерпимого жара и ковал, ковал, потом смывая с кожи чужой запах.

Дни шли, образ Алтааны преследовал Тимира. Он стал угрюм, перестал появляться на людях, забываясь в работе. Молот из рук он почти не выпускал, выматывая и себя, и подмастерьев.

Как покорить сердце той, что на тебя даже не смотрит?

Создать прекраснейшее украшение, достойное Алтааны. Воздушное, легкое, полное света. Такое, какое еще не выходило из-под молота ни одного кузнеца Среднего мира. И Верхнего тоже.

Если чудесный подарок не сделает Тимира достойным хотя бы ее ласкового взгляда…

Дальше Тимир старался не заглядывать, только искал. Искал материалы и новые способы ковки.

– С возвращением, удаган Тураах! – задумавшись, она не услышала его шагов и не почуяла приближения. – Голос хомуса моей работы я узнаю всегда. Он и подсказал о твоем приезде.

– Твой дар, дархан Тимир, поет во всех Трех мирах, – Тураах жестом пригласила кузнеца сесть. – Не спится?

– Люблю ночную прохладу. От жара горна устаешь, – покачал головой кузнец и замолчал. Тураах ждала, чуяла: он не просто так пришел. И дождалась. – Ты сможешь ей помочь?

Вот оно что – Алтаана. Удаганка всмотрелась в лицо кузнеца: он изменился. Стал суровее и печальнее. Нет улыбки. Не звучит подобный грому смех.

– Почему тебя интересует Алтаана? Ты что-то знаешь? Или… Ты ведь не местный, да? Давно это было, но я помню: Чоррун привез тебя с какой-то ярмарки, и… Не может быть! – он отвел глаза. – Уж не входил ли ты в число неудавшихся женихов?

Тимир с ненавистью взглянул на заготовки для стрел, разложенные на столе. Рутинную работу он презирал: отвлекала от поиска. Но приближалась пора Большой охоты, и наконечники, грубые лезвия ножей были необходимы.

В кузне кипела работа, и лишь ночные часы оставались у Тимира для работы над подарком Алтаане.

Массивные серьги с гравировкой, которыми украшали себя девушки и женщины, были слишком земными. Как сделать металл невесомым?

Тимир перебирал украшения. Его считали мастером. Собиравшиеся свататься женихи приезжали издалека, желая одарить невесту щедрым подарком, но все то, чем некогда гордился кузнец, теперь казалось грубым и неуклюжим.

Что, если использовать не серебро, а светлый металл Нижнего мира? На болотах преисподней можно было найти тончайшие металлические веточки с резными листочками. Переплавить их? Или включить в свою работу?

Тимир швырнул украшения на стол и вышел в ночь. Нужно было подумать.

Промедление жгло сердце. С Ысыаха не один сват наведывался в дом Алтааны, но всем было отказано. То ли присматривались к женихам, ожидая более выгодного предложения, то ли хотели сначала старшую Туярыму выдать.

Тимир вдохнул ночной воздух и направился к озеру.

Что-то тревожило. В горячке работы он привык не обращать на тревогу внимания. А сейчас остро почувствовал: исчезло нечто важное, наполнявшее мир светом и теплом.

Тимира словно обухом по голове ударило. Он остолбенел, прислушиваясь к сосущей пустоте в груди.

Все те долгие дни с Ысыаха, что он проводил, запершись в кузне, все полные поиска ночи он подспудно, каким-то неведомым чутьем ощущал исходящее от Алтааны тепло. Но теперь… Теперь это тепло пропало.

Алтааны не было. Не было рядом.

Кузнеца прошиб пот. Этого не может быть!

Тимир бросился на другой конец улуса, к юрте Уйгууны. Он не знал, что скажет ее семье, ворвавшись в дом среди ночи, но пустота жгла: беги, кузнец, беги! ты все равно ничего уже не сможешь исправить!

– Не входил! – резко оборвал удаганку Тимир, словно молот с силой ударил по наковальне. Кузнец поднялся.

Тураах стало досадно на себя за насмешливый тон. И больно. Кольнуло в груди воспоминание о радостной улыбке Айхала.

– Прости, Тимир, если задела. И останься, прошу, – Тураах поднялась следом. Он был единственным, не считая отца и матери, кто приветливо отнесся к вернувшейся удаганке, и Тураах жалела о сорвавшейся с языка колкости. – Мне нужна твоя помощь.

Тимир сел, взглянул на нее вопросительно. Тураах вспомнился задорный блеск его смеющихся глаз. Вместо сверкающих по металлу бликов теперь их наполняла тусклая тяжесть.

– Салгын-кут Алтааны похищена. И похититель – один из женихов. Но кто? Туярыма молчит. Я теряюсь в догадках.

– Я не смогу помочь, Тураах, – Тимир сокрушенно покачал головой. Глухой голос его казался больным. – В чем угодно, но не в этом. Я почти не выходил из кузни последнее время и не знаю, откуда приезжали сваты. Тебе бы со старухами поговорить, старые сплетницы точно подскажут.

– Кто станет говорить со мной? Мне ведь не рады здесь, – помимо воли на последних словах голос дал трещину, но Тимир не заметил. Или сделал вид.

– Станут. Ведь ты, Тураах, ходячий повод почесать языками, – усмехнулся Тимир. Удаганка удивленно подняла на него глаза: и как ей самой в голову это не пришло?

Тимир едва не налетел на решительно вывернувшую из двора девушку. Туярыма! Вопрос уже был готов сорваться с языка, но она его опередила:

– Тимир? Тимир, куда уехала Тураах? Она ведь удаганка, да? Где мне найти ее?

Тимир растерялся, а Туярыма взволнованно частила:

– Сестра… Алтаана больна, второй день в себя не приходит. Мать от горя посерела, лопочет бессвязно. И Табата пропал. Ты не видел его? Скажи, где Тураах? Я поеду за ней.

Жива! Пока еще жива.

– Ты слышишь, Тимир? Где найти Тураах?

– Слышу! Сейчас… Пойдем, я объясню, как добраться… А еще лучше, найдем тебе спутника…

Тимир поймал взгляд Тураах.

– Спаси Алтаану, удаган. Без нее улус солнце покинуло.

На рассвете задремавшую у костра Тураах разбудил вороний грай. Она прислушалась к птичьей перепалке, но ничего тревожного за ней не крылось. Зато неподалеку устроилась нахохлившаяся подруга.

– Что слышно, Серобокая?

– Крарх, в деревне все больше о тебе балакают. Чушь по большей части. Сороки трещат о серой тени в лесу.

Тураах нахмурилась: уж не ее ли она видела у юрты Табаты?

– Тень?

– Кхра, – сверкнула черным глазом ворона. – Бродит что-то… Но зла не делает.

– А об Алтаане или Табате?

– Ничего примечательного.

Тураах вздохнула и поднялась:

– Нужно проведать Алтаану.

Поднимаясь к юрте Уйгууны, удаганка ощутила чужое внимание. Оглянулась. Поймала взгляд узких, спрятанных в морщинах, но молодецки сверкающих глаз. Надо же, так и зыркает! Местные старались с Тураах взглядом не встречаться.

Тураах оглядела сухонькую старушку и ее сторожевой пост – узкую лавочку у покосившейся от времени юрты. Что там говорил Тимир про местных сплетниц? Как камешки перебрала воспоминания – и круто повернула к дому: не хорошо являться в гости без подарка.

Отец, только вернувшийся с утреннего обхода силков, без лишних вопросов выделил ей самого жирного косого, и Тураах вернулась к покосившемуся жилищу.

Старуха была на месте. От ее вострых глазок не укрылась дичь в руках гостьи.

– Да будет твой дом полон, а здоровье крепко, Сайыына-эбэ! – звонко поприветствовала хозяйку Тураах.

– Спасибо-спасибо, удаган, – мелко закивала старуха. Глаза ее так и бегали с зайца к лицу Тураах. – Здоровье ужо не то, кости ломит, но еще пока поворачиваюсь. Зятья-невестки, такие-растакие, не особо помогают… Хороший заяц, жирненький… Да жаль, не по зубам мне, старухе…

Цепкие пальцы Сайыыны ухватили тушку и потянули к себе. Тураах улыбнулась.

– Спасибо, уважила! Проходи, проходи, деточка, – старуха засеменила в дом, – поможешь освежевать, а то глаза слабы совсем.

Уж с глазами-то у Сайыыны точно все было в порядке. Да и с языком, надеялась Тураах, тоже. Тимир был прав: не столько подарок, сколько возможность щегольнуть новой сплетней открыла удаганке путь в дом к старухе.

Сайыына быстро подвесила тушку за задние лапки, выжидающе глянула на гостью. Тураах достала походный нож.

– Снимай-ка аккуратненько, – засуетилась старуха, – на рукавицы, глядишь, хватит. Зима скоро.

Уверенным движением Тураах вспорола кожу на лапке – так, чтобы не перерезать жилку. Сайыына вертелась рядом, продолжая тараторить.

– Алтаану-то жалко, напасть-то какая… Уж не происки ли коварных абаасов?

Притворившись увлеченной работой, Тураах многозначительно буркнула в ответ.

– Ай-ай, что ж это делается-то! А я Уйгууне ведь говорила-предупреждала, чтобы за девками смотрела, – старуха досадливо покачала головой. – Где ж это видано, так дочерей распускать! Туярыма при живой матери в доме хозяйкой себя поставила. Вот и за тобой, как Табата исчез, самовольно поехала, ни у кого совета не спросила, ай-ай. И сестра ее, бедняжка Алтаана, хоть и не так строптива, да тоже себе на уме. Женихи так и сбегались, а она – всем отказ. Были б мои девки, так и не посмотрела бы на их дела сердечные, выдала б за того, кто побогаче!

Освободив тушку от шкуры до середины, Тураах отложила нож и стала собирать мех руками. Старуха все причитала:

– Тимир Алтаану так и ел глазами на Ысыахе – вот уж хорошая партия! – услышав имя кузнеца, Тураах почуяла легкий укол в сердце. – И из соседних улусов парни ездили, один статный такой был, чернявый, только прихрамывал слегка. Алтаана все нос воротила. Неспроста, я так Уйгууне и сказала: странно все это, негоже. А потом – глядь! Алтаана-то по темноте в чащу крадется!

Тураах сдернула шкурку и принялась перерезать оставшиеся жилки.

– Нехорошо, да только к кому ж она так бегала-то, Сайыына-эбэ?

– Уж к кому точно, не знаю, да только я однажды вышла во двор: не от любопытства, нет, а кости-то ночью так и ломило, спать не могла. Гляжу, а Алтаана за ойууном нашим в лес крадется. Ой, хоть и ойуун Табата, но и он в состоянии девку попортить! Да только не знаю, к нему ли Алтаана бегала али еще к кому. Ведь чуть раньше в ту же сторону гость этот, хроменький, прошел…

Тураах напряглась: Табата ли? Или незнакомец? Нет ли связи между этими ночными встречами и болезнью Алтааны?

– А ты, Тураах, только на зов Туярымы приехала али сестру в ученицы забрать хочешь? И что с Алтааной-беднягой делать будешь?

– Зайца бы лучше сразу сварить, а шкурка знатная вышла, вот. Как раз на пару рукавичек хватит, – нахмурилась Тураах. – Что до Алтааны… буду лечить. А Каталыына красавицей растет, да только нет в ней шаманьей силы.

– Ой, спасибо, уважила старуху! – радостно схватилась за мех Сайыына. – Ты заходи еще, не часто гости меня, старуху, балуют!

Пообещав заглядывать, Тураах откланялась. Она была довольна: болтовня старухи подсказала направление поиска. И сестру Тураах смогла обезопасить. Глядишь, забудет даже самая известная сплетница улуса все то, что про малышку Каталыыну говаривали когда-то.

Волосы Алтааны были вычесаны и заплетены в две тугие косы – Уйгууна расстаралась. Но лицо в обрамлении рыжего кружева еще больше заострилось. Жизнь в ней еле теплилась: тянуть больше было нельзя.

Отослав Уйгууну, не отходившую от дочери ни на шаг, Тураах села у орона и задумалась. Если кут Алтааны похитил абаас, можно было попытать счастья, выменяв ее душу на жертву. С другой стороны, это первое, что должен был предпринять Табата. Если у ойууна не вышло, отнесется ли к жертве из рук удаганки коварный абаас благосклоннее?

Есть и второй путь: отправиться за похитителем и вызволить кут Алтааны. Для этого нужно взять след.

Тураах откинула косу и вынула из мочки Алтааны сережку. Металлическая веточка с остреньким листочком казалась знакомой. В памяти всплыло: «Кутаар, кутаар, татаар-кутаар, поймай кутаар, обласкай кутаар…»

В камельке вспыхнуло – Тураах вздрогнула и повернулась к очагу. На удаганку смотрел рыжебородый Уот иччитэ. Старик качал головой, указывая на сережку-веточку, поленья недовольно трещали.

Дух огня собрал морщинистые ладони в горсть и дунул – над камельком заклубился дымок, складываясь в фигуру богато одетого всадника. Гость соскочил с коня и, привязав его к сэргэ, направился к юрте. Он был высок и широкоплеч, но крылась в его движениях некая неправильность.

Дым рассеялся, Уот иччитэ еще раз кивнул удаганке и исчез.

Тураах поклонилась опавшему пламени, нашла среди запасов Уйгууны масло и щедро плеснула в пасть камелька. Затем вышла в хотон, где хозяйничала Туярыма.

С болезнью дочери Уйгууна совершенно забросила хозяйство, и вся работа по дому легла на плечи Туярымы. Она не роптала, но лицо ее осунулось, а руки огрубели.

– Это подарок Тимира? – на ладони Тураах сверкала сережка Алтааны.

– Нет, – устало ответила Туярыма. – Серьги сестре подарил гость из дальнего улуса. Который приезжал после Ысыаха. Высокий такой, богато одетый. Только он прихрамывал на левую ногу. Сказал, что на охоте его волк подрал. Очень хвалился, что из его шкуры зимний кафтан сшил… Он и мне такие подарил, но я носить не стала. А Алтаане подарок понравился.

– Хромал, говоришь? – картинка складывалась. – Вы ему отказали?

– Уж больно хвастал! – презрительно проговорила Туярыма. – Такие обычно на словах орлы, а на деле – цыплята. Сильный мужчина немногословен. Да только сватов этот пришлый не засылал…

– Туярыма, куда Алтаана ходила ночами? Уж не этот ли гость заезжий ее караулил?

– Старая сплетница наболтала? – волна холода окатила Тураах. – Ты, удаганка, меньше старушечьи сплетни слушай: не было такого!

– Зря таишься, – Тураах взяло зло. – Сама ведь на помощь позвала!

– За помощь будет и благодарность, а сплетни завистливой старухи к делу не относятся.

Из этой правды не вытянешь. Скрытность Туярымы настораживала, но, похоже, вор нашелся.

– Время на исходе. Я отправлюсь за кут Алтааны. Если через три ночи не вернусь вместе с душой твоей сестры, то помочь ей уже никто не сможет.

Туярыма побледнела:

– Матери не говори, она только надеждой жива.

Тураах кивнула и вернулась к постели Алтааны. Постояла немного, вглядываясь в призрачные черты:

– Только держись, я уже иду.

Говорят, знахаркам да шаманам открывай все. Но я не выдала твой секрет, сестра, уберегла от позора. Не пожалеть бы потом об этом…

Лучик света, ласковый огонек лучины – Алтаана. И только мне ведомо, сколь разрушительным может быть пожар в твоем сердце. Имя этому пожару – любовь. Не только мое спокойствие, но и честное имя семьи, даже (страшно сказать!) нерушимые законы народа и богов – все пожрал пожар страсти.

А я невольно узнала твою тайну да прикрыла тебя. Только шила в мешке не утаишь, вот и востроглазая старуха Сайыына что-то прознала: мелет языком направо и налево. Не дошло бы до матери.

Позор не сотрешь. Да что теперь говорить! Накликала ты своей любовью беду, ни меня, ни сердце матери не пожалела! Лежи теперь, полупрозрачная, на грани смерти…

И я не лучше! Не скажи тогда заезжему жениху, тому, хромоногому, что глянулся тебе его дар, не намекни, что нужно бороться за тебя, кто знает… Все думаю, не я ли на тебя похитителя навела? Не он ли душу твою унес?

Или все же любезный твой ойуун виной? Кто их, шаманов, разберет! Почему вернулась ты, сестра, тем вечером сама не своя? С кем встречалась в лесу, с заезжим молодцом или с Табатой?

Терзают сомнения. И кто скажет мне теперь: промолчав, не открывшись Тураах, уберегла ли от позора меньшую сестру или подтолкнула к краю?

На полпути к осиротевшей урасе Табаты удаганка остановилась и пронзительно каркнула. Воронья роща отозвалась нестройным граем: Серобокая получит весточку, где бы ни летала.

Тураах ускорила шаг. Котомка с запасом еды легонько хлопала по спине, металлические накладки на кафтане решительно позвякивали, на ходу удаганка достала из-за пазухи веточку-сережку Алтааны и аккуратно вдела в мочку левого уха – она укажет путь.

Обогнув урасу, Тураах вошла под уютно шелестящие своды тайги. Тропинка вилась между мощных стволов, уводя прочь от озера. Чем дальше заходила удаганка, тем сильнее ощущала пульсацию мест силы. Впереди разливалось теплое зеленое свечение от тополя Табаты. Дальше, на краю тайги у самого озерного улуса, слабо мерцало пепельное пятно – здесь несколько зим назад погиб дархан Чоррун. Еще глубже, там, где лес огибал деревню и тянулся далеко на юго-запад, среди деревьев клубилась тьма. От нее веяло опасностью и страхом, но какова природа злого сгустка, Тураах не знала. Полон тайн лес, и многие из них темнее ночи.

Озадаченно мотнув головой, Тураах отсекла все лишнее и устремилась к тополю. Дерево дружелюбно шелестело кроной, приветствуя удаганку. Коснувшись ствола, Тураах ощутила ток силы. Здесь все осталось как прежде – похоже, тополь коротал дни в одиночестве: Табата не появлялся, и даже олень, оставивший отметку на упругом теле дерева, не возвращался сюда.

Сдвинув котомку так, чтобы она не мешала прижаться спиной к стволу, Тураах села и закрыла глаза. Над головой прошуршали крылья – догнала-таки Серобокая.

Тураах сосредоточилась, смотала чувства в клубок и принялась вязать узелок ощущений у левого уха. Металлическая веточка налилась тяжестью, потянула вниз: все верно, на поиски Алтааны ойуун отправился именно этим путем.

Следуя зову, удаганка перекинула нить ощущений от уха к корням тополя. Теперь, если след ойууна померкнет или прервется, удаганку поведет нить-предчувствие, привязанная к подарку похитителя.

Нить ощущений разбухла – и вот в руках удаганки уже надежная веревка. Продев ее между корней, Тураах затянула двойной узел и стала спускаться по следам Табаты.

Следы Табаты едва подсвечивали замысловатое переплетение корней-троп. Ступишь не туда – потеряешься, уведет тропка неведомо куда. Лишь еле слышный шорох листьев напоминал об оставленном за спиной Среднем мире.

Этот путь был незнаком Тураах, она спускалась осторожно, ступая точно по следам ойууна. Отяжелевшая серьга Алтааны подсказывала: дорога верна.

– Впер-реди светлеет, – подсказала устроившаяся на левом плече Тураах Серобокая. Мрак действительно редел вдали.

Переступив узловатый корень, Тураах оказалась в высоком гроте. Шорох тополя сменился здесь шипением воды. Удаганка повернула туда, где мрак жался к стенам, спасаясь от проникающего через отверстие света. Серобокая щелкнула клювом и устремилась вперед.

– Кр-рха! – отозвалась ворона снаружи: путь свободен.

Свет не был ярким, но Тураах все же зажмурилась перед тем, как выйти из-под сводов пещеры. Выждала немного, открыла глаза и осмотрелась.

С крутого железного склона открывался величественный вид. Высоко в сером небе завис блеклый кругляш светила. Под ним, на сколько хватало глаз, уходили вдаль острые зубья скал, упираясь своими широкими стопами в бурый стремительный поток, чей рев слышался в гроте. А над головой удаганки раскинулись узловатые корни Аал Лук Мас, собираясь в могучий ствол: древо мира возносилось ввысь и терялось кроной в серой мгле облаков.

Черные крылья Серобокой мелькнули в небе. Вторя им, по земле скользнула серая тень вороны.

На железном брюхе Нижнего мира не осталось никаких следов Табаты. Впрочем, эта земля вообще не хранила отметин: ни магических, ни звериных, ни человечьих.

Тураах прислушалась к ощущениям. Узелок у левого уха налился жаром, нить пульсировала, тянулась перекинуться мостом через бурые воды и змейкой лечь под ноги, уводя к дальним клыкам гор на север. Где-то там томилась кут Алтааны.

Перебраться через бурые воды реки для удаганки из рода ворон не составляло труда: отрасти крылья – и путь открыт. Тураах медлила.

Перекрывая зов пульсирующей нити, в висках стучал знакомый ритм: та-ба, та-ба, та-та-ба. Он звал в другую сторону, вдоль берега, вниз по течению.

Тураах сосредоточилась на эхе бубна.

Спускаться было тяжело: гладкая шкура холма норовила сбросить в воду. Тураах осторожно приближалась к беснующимся волнам. Выбранный путь, похоже, был единственным более-менее безопасным в округе. Уцепиться было не за что, но впереди виднелась узкая полоска камней у самой воды. К ней и вели мелкие бугорки-ступени.

Тураах соскочила на гальку. Стук в висках усилился, мешаясь с оглушающим шипением реки.

– Сюда, – каркнула Серобокая, опустившись за огромным валуном у самой воды. Тураах перебралась по скользкому от влаги камню к небольшой заводи и замерла: прибитый течением к берегу, из воды торчал деревянный остов. Порванная кожа колыхалась, пестря смазанным рисунком. В ветвях огромного дерева запутались солнце и луна. Под раскинувшейся на все небо кроной замер в прыжке конь, по другую сторону ствола стриг ушами настороженный олень. Ниже, в сплетении корней, прятались духи-иччи и ужасные абаасы.

В бурой воде Нижнего мира покоился порванный бубен Табаты-ойууна.

Черные крылья ночи тяжело опустились на плечи Тураах. Ни звезд, ни луны – только тьма. Тьма – и хлопанье крыльев за спиной.

– Ты зр-ря задержалась здесь так надолго, удаган Тураах, – Хара Суорун всегда появлялся в непроглядные ночи. Или Ворон приносил тьму на своих могучих крыльях? – Озер-рного ойууна нет больше ни в Нижнем мире, ни в Среднем, ни в Верхнем.

– Изодранный бубен не означает смерти хозяина, – упрямилась Тураах. – Я не нашла его тела.

– Но и следов тоже нет, так ведь? Табата – белый ойуун, не под силу ему пер-ресечь пустоши и болота Нижнего мира. Оставь бесплодные поиски, Тур-раах! Вр-ремя Алтааны неумолимо сочится сквозь пальцы.

Ворон был прав: мочка левого уха, украшенная металлической веточкой, с каждым часом наливалась болью. И все же…

Мысль о том, что Табата сгинул в преисподней, выламывала ребра. Боль была неожиданно острой: Тураах казалось, что она давно забыла друга детства, но почему же тогда ее мутит и корежит? Она всхлипнула, слезы хлынули по щекам.

Почему она все время теряет? Раз за разом судьба вычеркивает нечто значимое из ее жизни! Родину. Семью. Друзей детства. Улыбчивого Айхала, которого она сама выкорчевала из сердца. Теперь еще и Табату. Он один мог бы понять ношу, что давит на плечи удаганки. Даже после того страшного, что встало между ними. Особенно после того.

Кто станет следующим? Рыжеволосая Алтаана, которую Тураах должна спасти?

В спину ударил горячий воздух, обволакивая сжавшуюся Тураах. Слезы иссякли. Опухшие веки отяжелели, мерное хлопанье крыльев убаюкивало, унося печаль прочь.

– Спи, удаган, оставь боль ночи и набир-райся сил, рассвет не за горами, – донеслось словно издалека.

Под двойным покрывалом тьмы Тураах провалилась в сон.

Боль не ушла, но сон принес успокоение, вернул Тураах решительность. Ворон прав: нет смысла медлить. Если Табата погиб, то она только зря потратит драгоценное время. Но если Хара Суорун ошибся и белый ойуун угодил в западню где-то на пути к Алтаане, Тураах наверняка найдет его след.

Нужно двигаться дальше. Здесь, в преисподней, время течет иначе, чем в Среднем мире. То растягивается, то ускоряется. Закаты и восходы не имеют значения. Три ночи в мире людей – сколько ночей здесь, внизу? Может быть, десяток, а может – одна. Веточка-сережка набухала, тянула вперед. Ее биение – единственный надежный проводник.

Тураах подняла с земли просохший остов бубна. Разгладила кожу, очертив пальцем дерево от макушки до корней, и, сама не зная зачем, спрятала его в свою котомку. Пусть будет.

Серобокая сорвалась в небо, закружила над головой. Тураах вскинула голову, взглянула на блеклое солнце Нижнего мира, только начинавшее свой путь по небосклону.

Горло полнилось утробным гулом, по телу растекался жар. Гортанный звук вырвался из глотки вороньим клекотом, удаганка раскинула руки в стороны. Под мягкими рукавами кафтана волоски на коже встали дыбом и стали стремительно прорастать, расширяясь. Исчезла одежда, исчезли руки, исчезла сама Тураах. Была – и нет ее.

Через мгновение две черные птицы пронеслись над потоком и устремились в сторону гор.

Бледный кругляш солнца преодолел зенит и начал спускаться, когда впереди показалась цепочка холмов, а ветер стал доносить до путников смрад. Сначала едва различимый, постепенно он густел, заставляя морщиться и дышать ртом. Тураах, весь день утаптывающая дорожную пыль, глянула вперед. Что же может так непереносимо вонять?

Проделать весь путь в облике птицы было бы быстрее, но так удаганка тратила слишком много сил. К тому же, отрастив крылья, Тураах заметила, что ей труднее следовать на зов. Именно поэтому, едва бурый поток скрылся из виду, она перекинулась в человека.

Ржавая змея дороги изогнулась, лениво вползая на последний холм, – и впереди показалась черная вода. Волны бились о пологий берег и, отползая, оставляли на земле копошащуюся розоватую пену.

Здесь дорога делала петлю, подходя к самой кромке моря, и замыкалась на самой себе: змея поедала собственный хвост.

Вонь стала почти осязаемой. Вдыхая через раз, удаганка направилась к воде. Вглядевшись в черные волны, облизывающие берег, она обнаружила источник смрада: море кишело червями, выплевывая извивающихся розоватых опарышей на землю. Увы, пульсирующая болью нить тянулась вперед, теряясь в море.

– Крарх, эту мер-рзость так просто не перелетишь! – негодующе щелкнула клювом Серобокая. Действительно, смердящие воды уходили вдаль, на сколько хватало глаз. Берега видно не было.

– Предлагаешь искупаться? – с омерзением отозвалась Тураах.

– Эй, зачем лезть в воду, когда есть старик Юёдюён! – окликнули путников с холма. Удаганка обернулась. Сгорбленное существо с блестящей зеленой шкурой махало путникам рукой. Второй рукой оно опиралось на ледяной багор.

– Какой еще Юёдюён? – недоверчиво крикнула удаганка.

– Я и есть Юёдюён! Хозяин Червивого моря! – рассмеялся старик и принялся спускаться, тяжело опираясь на багор.

Юёдюён действительно оказался обычным стариком. Зеленая шкура была вовсе не шкурой, а странного кроя одеждой из лягушачьей кожи, а горб – кузовком, полным червей. Болотного цвета глаза старика искрились смехом, подбородок утопал в седой бороде.

– Хозяин Червивого моря, говоришь… – Тураах задумчиво взглянула на черные волны, кишащие червями, – то еще богатство. – И как нам перебраться через твои владения?

– В ногах правды нет, – усмехнулся Юёдюён. В уголках его глаз прорезались лягушачьи лапки морщин. – Пройдем в дом, удаган, а о цене уж сговоримся!

Не привыкшая доверять обитателям Нижнего мира, Тураах сомневалась. Однако опасности от старика она не чуяла. Если он предлагает торг, значит, зачем-то удаганка ему нужна. Тураах кивнула Юёдюёну: веди.

По другую сторону холма, с которого спустилась Тураах с Серобокой, врастая в землю, кривилась юрта. На земле у входа вверх дном примостилась деревянная пробитая лодочка – далеко на такой не уплывешь.

Пропустив гостей в дом, Юёдюён оставил свой багор у двери и принялся шарить по карманам.

– Садитесь-садитесь, утомились с дороги-то! Сейчас похлебку сварим, тогда и о деле поговорим, – нащупав что-то в кармане, старик радостно охнул и показал гостям свою добычу: из узловатых пальцев, надуваясь и сдуваясь, выглядывала огромная лягушка.

Тураах поежилась, но ответила, как подобает гостю:

– Мы будем рады разделить с тобой трапезу, Юёдюён! Наши запасы невелики, можем предложить только сухари да вяленую зайчатину.

– Охо-хо, – рассмеялся старик, разжимая пальцы. Торжествующе квакнув, лягушка прыгнула на волю. – Вежливые гости – отрада старческому сердцу! Лягушатину я, бывает, и ем, но для вас найдется что получше.

Тураах выдохнула: старик-то шутник.

– Значится, вам на тот берег нужно, к силачу Кудустаю собрались, – продолжил Юёдюён, накрывая на стол. «Кудустай», – отметила про себя Тураах, разглядывая выставленные стариком на стол тарелки. Изысканное угощение оказалось рыбной похлебкой. Все лучше, чем лягушки. – Ну, в ваши дела шаманские не лезу! Только предупреждаю, силен абаас Буор Кудустай, непросто с ним сладить. А коли против него, удаган, идешь, значит, и сила в тебе есть. Глядишь, и мне подсобишь…

Хозяин Червивого моря хитро сверкнул зелеными глазами:

– Раньше морюшко-то мое не было червивым, я по нему путников переправлял зараз. Да сейчас не то: черви-то лодку проедают, только отплыви! Вот беда-то настигла на старости лет! Была в моем море жемчужина перламутра черного, да унесла ее в клюве птица стальноклювая, что на Черном Зубе гнездится. Как унесла-похитила, так и полезла из моря гадость эта – тьфу! Коли вернешь жемчужину, переправлю тебя прямо к владениям Кудустая. Откажешься – дорогу в обход укажу, как раз по берегу через три на десять дней обойдешь… Каково, не велика ли для тебя цена, удаган?

– Хитер ты, Юёдюён, – насмешливые морщинки не сходили с лица старика, но и выбора у Тураах не было. – Нет у нас ни дня лишнего. Рассказывай, что за птица.

Острая вершина Черного Зуба возвышалась между двух более низких красноватых скал, вырастая из них, словно клык из десен. На отвесном уступе под самым острием куском мяса, застрявшим в щербинке Зуба, виднелось растрепанное гнездо. Сейчас оно, казалось, пустовало.

– К ночи птица вернется, – сказал Юёдюён, остановившись у огромного валуна, вросшего в тропу. – Берегитесь ее стального клюва, она влегкую перекусит им кость богатырского жеребца.

– Твоя жемчужина у нее в гнезде?

– Кто может знать это? Но я видел, как птица выхватила мое сокровище из вод и направилась в свое жилище. Должно быть, унесла ее на потеху своим птенцам. Иногда на закате я слышу их клекот…

Тураах задумчиво почесала Серобокую под клювом, вглядываясь в вышину. У нее зрел план.

– Много в гнезде птенцов?

– Вряд ли больше трех. – Старик поворотился и медленно стал спускаться по тропе к морю. – Моим старым костям дальнейший подъем не по силам. Удачи тебе, Тураах!

Когда хозяин Червивого моря скрылся за поворотом, удаганка подняла согнутую руку. Серобокая привычно перепорхнула с плеча на предплечье. Черная бусинка глаза выжидающе сверкнула.

– Нет смысла дальше бить ноги о камни, на крыльях добраться до вершины проще. – Тураах улыбнулась сестре-вороне. – Подкинем в гнездо воровке еще одного птенца?

Птенцов действительно было трое. Они задирали головы и требовательно вопили. Да, не мама, но, глядишь, покормит.

Тураах снизилась и разжала когти – в гнездо шмякнулась серебристая рыбина. Птенцы ринулись на угощение, началась склока. Крупный, с серым хохлом на голове птенец оказался шустрее, схватил рыбину и принялся трепать. На брата налетел второй, попытался завладеть угощением. Во все стороны полетели пух и перья. Третий птенец, маленький и хилый, сунулся было к братьям, но тут же был оттеснен. Недовольно клокоча, он уселся в стороне и внимательно следил за потасовкой: трудно быть самым слабым в семье, но при должной изворотливости и тебе может достаться сочный рыбий хвостик.

С птенцами все ясно. Тураах еще раз пронеслась над гнездом, внимательно его оглядывая. Вдруг задачка окажется нетрудной и удастся обойтись без жертв?

Наивная надежда… Гнездо было полно пуха и перьев, битой скорлупы, разномастных костей (лишь бы не человечьих!) и какого-то сора. И почему она не спросила Юёдюёна, велика ли его жемчужина? Зоркий вороний глаз различил обрывки конской упряжи, сплетенную из бересты корзинку и колотушку. Шаманскую колотушку Табаты!

Крылья свело судорогой. Тураах ухнула вниз, едва не потеряв вороний облик. Нет, нет, нет. Проклятая птица! Если Табата погиб здесь… Кровь – лучшая плата за кровь!

«Вжи-и-их!» – черной стрелой пронеслась над гнездом Тураах. Сидящий поодаль от потасовки птенец завертел головой – и взвыл от боли. Острые когти пронзили глотку, пух на груди обдало чем-то горячим и красным. Птенец булькнул и затих.

Вкус крови пьянил так, что удаганка едва сдержалась, чтобы не наброситься на занятых добычей птенцов. Они еще нужны: вдруг их мамаша вернется до того, как удаганка отыщет жемчужину.

Извалявшись в крови и пухе, Тураах оттащила тельце птенца к краю гнезда и сбросила вниз. Маскировка нехитрая, но прибавить к ней чары – и на какое-то время должно хватить. Вернувшись на место, где несколько мгновений назад восседала ее жертва, удаганка замерла.

Птенцы терзали остатки рыбы, то и дело переругиваясь между собой. Тот, что покрупнее, выхватил последний кусок прямо из-под клюва у брата и торжествующе забил крыльями, проглотив добычу. Средний возмущенно крикнул и, моргнув, уставился на Тураах. Склонил голову. Щелкнул клювом. «Если эти признают, глядишь, и мамаша обманется», – Тураах издала вопль, подражая голосу птенцов. Братья нестройно откликнулись. Хохлатый принялся трепать тут и там торчавшие ветки. Другой, вскочив на верхнюю площадку, где серела разбитая скорлупа, стал чиститься. То и дело настороженно поглядывая на небо, Тураах оттащила колотушку к краю гнезда и пустилась поспешно разгребать мусор и ветки. Кости, кости, и ни следа жемчужины.

В небе раздалось тревожное «кра» – Серобокая сообщала о приближении хозяйки гнезда.

Кожистые крылья хлопали, поднимая пух и мелкие ветки. В тусклом свете заходящего солнца хищно блестел изогнутый клюв да сверкали черные глаза птицы. Под клювом колыхался сморщенный зоб. Из острых когтей птицы свисала добыча. Птенцы загомонили, подняв ненасытные глотки. Плюх! – в гнездо упала серо-зеленая змея с распоротым брюхом. Ужин подан! Птенцы устремились к угощению (сколько же они способны сожрать?!), погружая клювы в смердящее брюхо. Тураах ничего не оставалось, как присоединиться. К горлу подступила тошнота, удаганка схватила клювом сочащуюся кровью мякоть и принялась остервенело рвать ее, не выпуская из поля зрения стальноклювую птицу.

Та опустилась в гнездо и склонила голову, наблюдая за пиром. Ее любимец, с серым хохлом на голове, отогнав братьев от самого сочного куска, упивался трапезой. Средний выклевывал глаза мертвому змею – тот еще изыск! А младший… Птица, подозрительно сверкнув глазом, уставилась на третьего птенца. Перья его были странно всклокочены, из-под них местами проглядывало чужое, черное оперение.

– Араах! – пронзительно завопила птица. Сердце Тураах екнуло. Птица ринулась вниз. Ущелье взорвалось криком: мать обнаружила погибшее дитя.

Тураах встрепенулась, стряхивая бесполезную теперь маскировку. Где же проклятая жемчужина?!

Птица зависла над гнездом, стальной клюв щелкнул и устремился прямо на удаганку. Тураах едва успела уклониться.

– Араарх! – ударил по ушам злой крик. Тураах боялась верить зоркому птичьему глазу: нашла, неужели нашла! Вот она, жемчужина. Расплавленной тьмой сочится прямо перед глазами. Но как ее достать?

Тураах взмыла в небо, закружила над разъяренной птицей. Стальноклювая беспокойно вертела головой, стараясь достать врага, но не успевала за более юркой вороной.

Тяжело поднявшись выше, птица разинула пасть, издав жуткий клекот. Вот он, момент! Тураах, плотно прижав крылья к телу, стрелой влетела в широко раскрытый клюв. Здесь, в кожистом зобе, мерно покачивалась черная жемчужина.

С громким треском захлопнулись стальные створки. Тураах только и успела схватить жемчужину, и вот она в ловушке. В полном мраке.

Плавный толчок – птица, видимо, уселась в гнездо. Тьма пришла в движение. Мир зашатался. Яркий свет вспышками стал бить в глаза – это стремительно сходились и расходились стальные половинки клюва. Птица, задрав голову, силилась вытряхнуть добычу из кожаного мешка себе в глотку.

Тураах заскользила вниз, в самое брюхо. Расправить крылья места не хватало, да еще и жемчужина тянула вниз. В отчаянии она схватилась клювом за что-то мягкое, бьющееся в пасти вверх и вниз, – да это язык! Не раздумывая, Тураах вцепилась в него что было сил. Глотка стальноклювой птицы заполнилась вязкой кровью.

Свет снова ударил в глаза широкой волной: обезумев от боли, птица раскрыла пасть. Выпустив язык, Тураах нырнула навстречу свету.

Свобода! Тураах поймала прохладный воздушный поток и понеслась вперед. В спину ей бил разъяренный клекот израненной птицы, а в когтях, как живая, пульсировала черная жемчужина.

В небе показалась стремительно приближающаяся черная точка. Нет! Две черных точки. Вторая была меньше, и глаза Юёдюёна не сразу ее разглядели. Старик переступил с ноги на ногу: неужели стальноклювая птица, чей злобный клекот разрывал небо, летит сюда, преследуя Серобокую? А где же тогда удаганка? На тропе (вглядывайся хоть до рези в глазах) никого… Уж не сгинула ли Тураах?

Старик поднял ледяной багор. Крылатая тень росла, Юёдюён замахнулся, ловя прищуренным глазом птицу с черным оперением. Черное оперение?! Но стальноклювую носят по небу кожистые крылья летучей мыши…

Ворона. Не Серобокая, крупнее. Хозяин Червивого моря опустил багор.

Черной молнией птица устремилась вниз и грянулась оземь. Разбилась! – испугался Юёдюён, глядя на поднявшийся вихрь из перьев. Да только не видать в круговерти никакой вороны. Словно вся на осколки-перья разлетелась. Из опадающего черного вихря вышла измазанная кровью, пошатывающаяся удаганка. А в ее руках, прижатых к груди, пылала тьмой жемчужина.

Подгоняемый тревожным граем Серобокой, старик бросился к Тураах, подхватил под локти и аккуратно усадил на валун у берега.

– Сейчас-сейчас, – Юёдюён торопливо порылся в своих бездонных карманах и извлек флягу. – Глотни-ка, силы поприбавится.

Старик влил в рот ослабевшей удаганки горькое питье – горло обожгло, но Тураах действительно почувствовала себя чуточку лучше. Настолько, что смогла разогнуть закостеневшие от напряжения пальцы и протянуть Юёдюёну налившуюся тяжестью жемчужину.

Что-то чуялось ей в сокровище хозяина Червивого моря. Живое, бьющееся, словно сердце.

Дрожащими руками Юёдюён принял свое сокровище и стал спускаться к воде. Черные воды, кишащие червями, обхватили его тощие щиколотки. Бережно опустив в волны сочащуюся тьмой жемчужину, старик попятился, выбираясь на каменистый берег.

Тураах застыла, вглядываясь в прибой. Волна наползла, лизнув берег, обслюнявив камни очередной порцией опарышей. Еще раз. И еще. И вдруг воды всколыхнулись темно-синим гребнем, ударились о камни, захлестнув старика и подобравшись прямо к ногам Тураах. Волна схлынула, оставив после себя серебрящееся кружево пены. В лицо ударил свежий морской бриз.

Волна еще раз ударила в берег – и из моря показалась статная фигура.

– Жемчужина моя! – восхищенно ахнул Юёдюён, бросаясь к стоящей в воде черноволосой женщине. У Тураах не было сил даже удивиться. Она просто смотрела на двух немолодых людей, обнимающихся в синих волнах вовсе не червивого моря.

– Это моя жена, жемчужина мглистого моря – Хаачылаан Куо, – сказал Юёдюён, подводя полногрудую смуглокожую женщину к Тураах. Стоя рядом с женой, Юёдюён преобразился: расправил плечи и даже помолодел, словно возвращение любимой сбросило с него несколько клонивших к земле лет.

– Спасибо тебе, удаган Тураах! – мягкий грудной голос был под стать Хаачылаан Куо. Она запустила руку в слегка серебрящиеся сединой волосы и оглянулась на весело плещущееся море. – Я не чаяла вернуться домой…

– Долг платежом красен, – улыбнулся удаганке Юёдюён. – Море очистилось, теперь и путь свободен. Набирайся сил, а утром я переправлю тебя на противоположный берег.

Тураах тяжело поднялась с камня:

– Нет, Юёдюён, нам нужно отправляться сейчас, время на исходе.

– Тогда возьми это, – старик протянул Тураах флягу, – поможет скорее восстановиться. А котомки ваши я еще днем собрал, пополнил запас пищи и воды. Ты позволишь мне оставить тебя еще ненадолго, драгоценная Куо?

Дождавшись благосклонного кивка, Юёдюён отправился к своему жилищу за вещами путников и лодкой. Хаачылаан шагнула к удаганке, мягко взяв ее за руки:

– Еще раз спасибо, Тураах! Мы не забудем твоей помощи.

– Хаачылаан хотун, там в гнезде я нашла колотушку, – Тураах еще надеялась. – Она принадлежала моему другу, белому ойууну по имени Табата. Быть может, тебе известно что-то о его судьбе?

Хаачылаан Куо с сожалением покачала головой:

– Я была единственной пленницей птицы…

Тураах поникла.

– Послушай, Тураах, я долго жила на свете и знаю: судьба иногда сплетается в замысловатые узоры. Возможно, твой друг-ойуун попал в гнездо стальноклювой раньше меня, а может, не бывал там вовсе. Не теряй надежды, – Хаачылаан помолчала, давая Тураах справиться с собой. – Твой путь лежит во владения Кудустая. Он сильный противник, а помощник его, Суодолбы, еще сильнее. Но жизнь была жестока к Суодолбы; если взяться с умом, найдешь в нем нежданного друга.

– Спасибо за совет, – откликнулась Тураах, не слишком понимая, о чем толкует Хаачылаан. Сосредоточиться было трудно: оборотничество мешало мысли, а мочку уха жгло все сильнее.

На берег вышел Юёдюён, неся на спине дырявую лодочку.

– Как же мы на ней поплывем? – с сомнением спросила Тураах.

– В лучшем виде! – рассмеялся старик. – Не так прост Юёдюён, как кажется! Лодочка-то заговоренная.

Он спустил суденышко на воду. Во тьме подступающей ночи лодка засеребрилась. Нос ее удлинился, по высоким бортам засияла искусная резьба, весело забился в руках морского ветра расшитый парус. Тураах заметила, как затягивается пробоина в днище.

– В добрый путь! – ласково похлопав ладью по округлившемуся боку лодки, шепнул Юёдюён. Подождав, пока удаганка устроится на корме, а Серобокая усядется на ее плече, старик оттолкнул свое судно от берега.

На небе зажигались звезды, ветер ласково трепал волосы Тураах, а с берега путникам махала рукой статная Хаачылаан Куо, оставшаяся ждать мужа.

Железные холмы сменились выжженной солнцем степью. Среди желто-охристых трав огромным грибом выросла одинокая юрта – жилище Кудустая. Над юртой вился серый дымок: хозяева дома. Описав широкий круг над постройками, ворона уселась на крыше низкого хлева. Внутри фыркали лошади и ворочалось нечто огромное, то и дело тяжело ухая. Нахохлившись, ворона замерла в ожидании.

Дверь хотона, пристроенного к юрте, распахнулась, из нее показался край огромного корыта с вязкой жижей внутри. Корыто протиснулось в проем закругленным боком и выплыло во двор, мерно покачиваясь в руках девушки-абаасы. Коренастая и широкоплечая, абаас держала перед собой тяжелую ношу словно невесомую. Дойдя до дверей хлева, она опустила корыто на землю (вязкая масса булькнула) и выпрямилась, откинув нечесаные грязно-коричневые пряди. Лучи восходящего солнца осветили смуглое лицо: под сросшимися на переносице бровями раскосые глаза, обрамленные короткими ресницами, между широкими скулами плоский нос, мясистые губы с опущенными вниз уголками.

– Завтрак! – басовито крикнула абаас, с силой стукнув в дверь хлева. В ответ раздалось недовольное бурчание. Дверь распахнулась рывком, и из постройки показалась волосатая лапа. Нащупав корыто, пятерня сжалась и затащила его внутрь.

– Ну и бурда! – раздалось из хлева сквозь чавканье. – У коней еда и то лучше!

Опустевшее корыто с грохотом вылетело наружу. Абаас усмехнулась, подбирая посудину:

– Будешь ворчать, Суодолбы, передам твои слова брату: даже помои в радость станут!

Хлев взорвался проклятьями. Абаас ухмыльнулась, сверкнула кривыми зубами:

– Пошевеливайся, полукровка! Брат велел седлать коня: для свадебного пира он загонит златорогого быка!

– Чолбоода! – сотряслась от гневного крика юрта. Абаас ссутулилась и опустила голову. – Чолбоода!!!

Бац! – дверь юрты с грохотом впечаталась в стену и, жалобно скрипнув, перекосилась. Во двор выскочил, прихрамывая, огромный абаас – Буор Кудустай. Лицо его было красно. В правой руке Кудустай сжимал деревянную миску, полную мяса.

– И это ты, раздери тебя псы, называешь едой?! – подлетев к Чолбооде, Кудустай ткнул сестру лицом в миску. Она, по-прежнему глядя в землю, отстранила измазанное лицо. Пустой взгляд в никуда, губы добела сжаты. – Я приказал не подпускать старуху к еде! Эти помои только псам годятся!

Швырнув миску оземь, Кудустай с размаху влепил сестре затрещину и захромал к хлеву.

– Выродок! – проревел абаас. – Седлай коня и тащи сюда мой доспех. Шевелись, до полудня мне нужно выехать! А ты, криворукая, ступай в дом, я не желаю отправляться на охоту с пустым желудком!

Раздав указания, Кудустай вернулся в юрту. Покосившаяся дверь с треском захлопнулась.

Из хлева высунулись две волкоподобные псины, поводили носами, поглядывая в сторону валяющегося на земле мяса. Чолбоода отмерла, утерла лицо рукавом и, подобрав миску, зло замахнулась на собак. Но тут, на радость псам, из юрты снова раздалась ругань Кудустая, и абаас поспешно скрылась в хотоне.

Только успели псы подобраться к нежданному угощению, из хлева вышел черноволосый парень в грязном, порядком разорванном кафтане. Затравленно оглядевшись, он рыкнул на собак и подхватил с земли самый большой кусок мяса, оставив и псам немного.

– Полукровка… Сделай то, сделай се, да пошевеливайся… Псов да скот кормит лучше, чем меня! – буркнул Суодолбы, разрывая кривыми зубами сочный кусок. Возвращаясь в хлев, он исподлобья глянул на пристроившуюся на крыше ворону и, задумчиво хмыкнув, нырнул в дверь.

Внимательно следившая за происходящим птица встрепенулась. В вороньих глазах Серобокой таяло отражение черных глаз удаганки.

Алтаана села на ороне и посмотрела на свои ладони: тонкие пальцы, по первости полупрозрачные, как у духа-иччи, окончательно обрели плотность. Значит ли это, что пути назад, в родной улус, больше нет?

Она держалась только надеждой: Табата не оставит ее, вызволит из плена. Но вера, и без того некрепкая, с каждым днем слабела. После всех глупостей, что Алтаана наговорила… Может, он и не думает ее спасать.

В животе предательски заурчало: последние дни Алтаана ощущала постоянный голод, и это тоже казалось ей тревожным знаком. На небольшом столике у кровати дымилась миска с мясом, накрытая с одного края поджаристой лепешкой. Запах манил. Умывшись студеной водой, Алтаана прошлась по своей землянке туда-сюда, не желая признавать сосущую пустоту в желудке.

Долго рассиживаться было нельзя: ее ждала работа. Только придя в себя после похищения и поняв, что хромой Кудустай выкрал ее, чтобы сделать своей женой, Алтаана с отчаянной горячностью (и как только смелости хватило?) убедила абааса в том, что невесте такого прославленного в Нижнем и Среднем мире боотура[34] негоже выходить замуж в простом платье. Льстивые слова нашли путь в сердце гордого Кудустая. С тех пор Суодолбы каждое утро спускался за пленницей, выпуская ее из темницы в юрту или во двор, где было светлее. Целые дни Алтаана расшивала бисером свадебное платье-халадаай, а ночью во мраке темницы понемногу распускала вышивку. Однако востроглазая Чолбоода, младшая сестра Кудустая, скоро заметила хитрость Алтааны и, не скрывая хищного злорадства, донесла брату.

Кудустай пришел в ярость, расколотил всю посуду и повелел Алтаане закончить вышивку в три дня. А чтобы пленница не хитрила, приставил к ней полуслепую старуху Джэсинкэй. Высушенная временем Джэсинкэй, медленно раскачиваясь в дремоте, неотступно сидела рядом, то и дело ощупывала вышивку и забирала халадаай с заходом солнца.

Так и тянулись дни Алтааны под шамканье беззубого рта старухи и насмешки Чолбооды, обещавшей после свадьбы свалить всю грязную работу по дому на новоявленную хозяйку.

Сама виновата! Слова имеют силу. Алтаана это знала. И все же на весь мир прокричала: «За первого же испросившего выйду!» Вот и накликала. Так чего ж теперь противиться? Какого спасения ждать?

Жажда. Голод. Неумолимый, терзает едва ли не хлеще отчаяния. Пальцы сами тянутся к лепешке. Алтаана отламывает хрустящую краюшку и, поколебавшись, отправляет в рот. Жадно хватает оставшийся кусок. Лязгает засов.

Суодолбы оглядывает ее и, мгновенно смекнув, что к чему, рявкает:

– Не вздумай есть! Совсем здесь остаться хочешь! – Алтаана испуганно роняет лепешку. – Пока есть надежда выбраться – ты ведь еще надеешься? – терпи.

Суодолбы глядит сочувственно, и потому Алтаана не решается признаться, что успела проглотить крохотный кусочек.

– Хозяин ждет, – полуабаас кивает на дверь.

Неужто она и правда перечеркнула для себя путь назад? Почти не сознавая, что делает, Алтаана протягивает миску с едой Суодолбы.

Он смотрит жадно. Алтаана знает: Суодолбы в доме не жалуют, на его широкие плечи падает самая тяжелая работа. А еды и вовсе не дают, разве что жалкую бурду. И то за каждый кусок Чолбоода его попрекает. А все потому, что абаасова кровь в его жилах щедро разбавлена человеческой. Полукровка. Ублюдок.

Но только Суодолбы смотрит на Алтаану с жалостью. Так пусть пища достанется ему и не искушает Алтаану. Даже если уже поздно.

– Бери, – Алтаана вкладывает в его огромные руки теплую миску и выходит из темницы.

Буор Кудустай возвышался над двором, поблескивая железными пластинами доспеха-куйаха. Пучок конского волоса на острой верхушке шлема плясал на ветру. Пегий конь, закусив удила, нетерпеливо перебирал копытами.

Сказители олонхо, забредавшие время от времени в улус Алтааны, описывали абаасов ужасными одноногими и одноглазыми существами, но суровый Кудустай выглядел величественно: насупленные черные брови нависали над раскосыми глазами. Шрам, перечеркивающий правую скулу, свидетельствовал о том, что Кудустай – опасный противник. Высохшая, короткая правая нога совершенно не мешала ему уверенно держаться в седле.

Если б не хищный оскал, не жадно горящий взгляд, под которым Алтаана цепенела. Так смотрят не на невесту – на лакомый кусок, в который не терпится впиться зубами.

Мысль о том, что ждет ее ночью, если брачный обряд совершится, вызывала тошноту. Лучше смерть! Лучше смерть!

Кудустай поманил невесту пальцем. Алтаана вздрогнула, шагнула к нему на деревянных ногах.

– У тебя золотые руки, красавица, твой халадаай пришелся бы впору и невесте из рода айыы! – Алтаана склонила голову, чтобы абаас не заметил навернувшихся на глаза слез. – Я добуду знатную дичь к свадебному пиру, твоя работа же должна быть закончена к моему возвращению! Чолбоода уже приготовила остальные части наряда из своего приданого: такую уродину все равно в жены никто не возьмет.

Кудустай рассмеялся, поймав злой взгляд сестры. Он все смеялся, заливисто и басовито, когда с неба упала черная тень и раздался звонкий голос:

– Силен и могуч Буор Кудустай, но слеп: не ценит сокровища степей Нижнего мира! Ловки и умелы бронзовые руки Уот Чолбооды, под черными бровями сияют карие глаза, а губы достойны тысячи медовых поцелуев! Округлые бедра крепки, а молодые груди упруги! – Оборвался хохот Кудустая, черными тучами сошлись на переносице брови. Завертел абаас головой, вслушиваясь в дерзкие речи крылатой тени. – Идет за невестой прославленный в Трех мирах неуловимый вор Кутурук, выкравший лук-самострел у самого бога-громовержца Сюгэ Тойона[35]! Не страшны вору Кутуруку ни сила твоя, ни гнев! Во мраке ночи выкрадет прекрасную Уот Чолбооду из-под самого твоего носа, разоденет в меха и серебро, и станет сестра твоя женой Кутуруку!

Пронеслась, выкрикивая пророчество, крылатая тень и скрылась. В тишине раздался утробный звук. Алтаана вздрогнула, поняв, что это рычит побагровевший Кудустай.

– Не потерплю! – сквозь зубы процедил абаас, ударил тяжелой рукой по крупу всхрапнувшего коня. Кудустай порывисто обернулся к сестре. От его взгляда не укрылся румянец, заливший ее широкие скулы. – Что уши развесила, кобыла степная! Враки это, кто на тебя, коротконогую замарашку, позарится! Раскраснелась вся! Только и думаешь, как сбежать?! А дом на кого бросишь, хозяйство?! На старуху полуслепую? Неблагодарная сволочь!

– А жена молодая тебе на что? – зло ощерилась Чолбоода, впервые повысив голос на брата. – Не все ж мне в девках сидеть!

– Ах ты сука шелудивая! – вихрем слетев с коня, Кудустай с размаху ударил обшитой железными пластинами рукавицей по лицу Чолбооды. Она упала. – Потявкай еще! Суодолбы! Запри сестру в темнице, немедленно!

Схватив Чолбооду за предплечье, абаас встряхнул ее и швырнул подоспевшему полуабаасу.

– А женишка, что позарился на такую уродину, изловлю и шкуру спущу! Никакой зарвавшийся вор не перехитрит Кудустая! А ты, – обернулся к Алтаане разъяренный Кудустай, – немедленно принимайся за вышивку! Свадьба завтра! Хвастливый пустобрех, трусливо крадущийся в ночи, мне не помеха! Будет на пиру изысканное угощение – жаркое из загребущих пальцев Кутурука! Вот он первый и отведает из рук своей невестушки!

Вскочив на пегого жеребца, Буор Кудустай зло хлестнул его и, подняв облако ржавой пыли, понесся в степь.

Блеклое солнце медленно ползло к горизонту, удлиняя тени. Низко склонив голову над молочного цвета тканью, Алтаана мелко содрогалась. Окаймлявшая подол халадаая вышивка была завершена: два недостающих стежка – минутное дело – не в счет. Пальцы Алтааны медленно сжимались, сминая полотно. На вышивку падали соленые капли, оставляя на ткани серые кругляшки.

До слез Алтааны никому во дворе не было дела. Сидевшая рядом старуха Джэсинкэй, запрокинув голову назад, свистяще храпела. Ее потрескавшиеся губы подрагивали, из уголка рта стекала желтоватая слюна. Чолбоода, запертая в темнице, где недавно коротала ночи Алтаана, некоторое время голосила, осыпая руганью Суодолбы, брата и свою судьбу, но вскоре утихомирилась. Полуабаас перетаскивал на широких плечах огромные бревна, сваленные в кучу у юрты, к хлеву, чтобы затем сложить из них еще одну хозяйственную постройку.

Джэсинкэй всхрапнула и открыла глаза. Повертела головой, соображая, где она и чем занималась.

– Сучий выродок! – прошамкала она беззубым ртом. – Бросай свои бревна и проводи меня в юрту! Кудустай возвращается с добычей, пора кашеварить.

Алтаана вздрогнула и торопливо нанизала бусину, вслушиваясь в притихшую степь. Топота копыт она не услышала, но у полуслепой старухи слух был острее.

Суодолбы, медленно ступая под тяжестью огромного бревна, буркнул в ответ что-то невразумительное.

– Заткни пасть и поворачивайся, отродье скота! – визгливо завопила старуха. – Хозяину не понравится, если к его приезду на столе не будет дымиться блюдо с харчами!

– От твоей стряпни он точно добрее не станет! – процедил Суодолбы, бросая бревно на землю.

Старуха зло ощерилась и смачно плюнула ему под ноги:

– Вот тебе, сучий потрох, ужин! Подавись! Другого сегодня все равно не дождешься!

– Это повкуснее будет, чем твое жаркое, матушка Джэсинкэй, – склонил голову Суодолбы, подхватывая под руку старуху. Та глухо забранилась. Суодолбы поймал испуганный взгляд Алтааны и прошептал: – Твоего сына ждет то же, что и меня…

Когда старуха, ведомая Суодолбы, скрылась в юрте, Алтаана выпрямилась и огляделась. Степное море мерно колыхалось в косых лучах солнца. Унылый пейзаж Алтаане, похоже, предстояло наблюдать до конца своих дней. А как хорошо было гулять в мягких тенях леса и любоваться голубой гладью озера! Глядеть на родное, теплое солнце! Как там мать и сестра? Ищет ли ее Табата?

Сбежать бы. Но куда ей идти? Дороги домой Алтаана не знала.

Если Суодолбы прав и есть было нельзя, то ей и не вернуться больше. Единственный выход – смерть. Быть может, на свадебном пиру удастся завладеть ножом Кудустая… Мгновение, лишь одно мгновение, и она получит свободу.

День и ночь. И еще день. Вот все, что ей оставалось. Невелико богатство. А жить вопреки всему хотелось. День и ночь. И еще день. Продержись еще немного, дай возможность тому, кто тебя ищет – если хоть кто-то ищет, а в это верилось все слабее, – успеть.

Алтаана отложила законченную работу и поднялась. Сделала несколько робких шагов и вгляделась вдаль.

По степи разнесся дробный перестук копыт. Кудустай возвращался с добычей.

Алтаана отступила к стене юрты, зажав в руках готовый халадаай. Вышел из хлева Суодолбы, даже Джэсинкэй, придерживаясь за косяк и подслеповато щурясь, выглянула из юрты. Посмотреть действительно было на что: Буор Кудустай с торжествующем гиканьем въезжал во двор, подгоняя свою добычу. Черный как смоль бык, потрясая золотыми рогами, с ревом бежал впереди абааса. Могучие копыта быка выбивали дробь. Кудустай придержал коня и дернул веревку. Бык недовольно всхрапнул, мотнул головой, но веревка, врезавшаяся в черную шерсть, держала крепко. Зверь остановился, сверкнув налитыми кровью глазами.

– Знатная зверюга! – торжествовал Кудустай. – Чуть не затоптал меня, пока я его загонял!

Кинув поводья подоспевшему Суодолбы, абаас спрыгнул с коня и обернулся к Алтаане:

– Такому свадебному подарку позавидует даже невеста из рода айыы!

Алтаана потупила взгляд. Кудустай ждал восхищения, но слова застряли у нее в горле.

Молчать было опасно: в гневе Кудустай страшен. До сих пор на невесту абаас руку не поднимал, но судя по тому, как часто он раздавал затрещины сестре и Суодолбы, в недалеком будущем Алтаану ждало то же.

Охотничий азарт еще пьянил Кудустая. Не дождавшись от невесты ни ответа, ни восторженного взгляда, он шагнул к быку и ухватил его за золотой рог. Животное попыталось освободиться из железной хватки абааса. Кудустай рассмеялся:

– Не совладать тебе, бычара, с Кудустаем! Твоя шкура станет отличным покрывалом на брачном ложе, а рога украсят мой шлем! Щенок, – абаас обернулся к Суодолбы, – загоняй зверя в хотон да коня расседлай! Что сестра?

– Сидит взаперти, – прошамкала старуха, – бранится. От еды отказалась.

– Ну-ну, – хмыкнул Кудустай. – Пусть поголодает. Одного зверя загнал, настала пора ставить силки для второго! Собак не кормить сегодня! Суодолбы, как закончишь, тащи колокольцы!

Кудустай стянул рукавицы, швырнув их на землю, и потер ладони друг о друга.

Дождавшись, пока Суодолбы уведет коня и быка в стойло, а Джэсинкэй скроется в юрте по своим бабьим хлопотам, он поманил Алтаану. Ослушаться она не посмела. Аккуратно забрав у нее халадаай, абаас довольно оглядел вышивку.

– Мастерица! – шершавые пальцы Кудустая сжали ее подбородок. Абаас заставил Алтаану поднять голову и заглянул ей в глаза. – Боишься меня? Ничего, стерпится – слюбится. Уж не знаю, что за дурак позарился на Чолбооду, та еще уродина, – фыркнул он, – но и тебя я спрячу на эту ночь.

Руки Кудустая скользнули вниз по стану Алтааны. Она зажмурилась, сжала губы, боясь вскрикнуть. Вдруг стало холодно, а затем – спокойно.

Силуэт Алтааны, звенящей струной вытянувшейся перед могучим абаасом, замерцал – и вдруг растворился. Между широких ладоней Кудустая покоился золотистый клубок света.

– Вот и для старухи Джэсинкэй сыскалась работа…

Позвякивая зажатой в пальцах связкой колокольцев, в дверь хлева протиснулся широкоплечий полуабаас.

– Нашел? Повесь на верхние балки всех входов в юрту. У Джэсинкэй возьмешь мясо с душком, раздразнишь им собак, только смотри, чтобы им ни кусочка не досталось! Потом можешь, так и быть, съесть, – благодушно бросил через плечо Кудустай. – Чолбоода на твоем попечении сегодня.

Бережно спрятав в ладонях клубок света, Кудустай скрылся в юрте.

Проводив взглядом хозяина, Суодолбы оглядел двор. Давешняя ворона восседала на прежнем месте, деловито чистила перья. Суодолбы по привычке поскреб грудь, хмыкнул задумчиво и отправился выполнять распоряжения Кудустая.

Ночь давно опустилась на степь, почесывая свое черное брюхо о макушку одинокой юрты, когда тишина, царившая в жилище, сменилась раскатистым храпом. Самоуверен был Кудустай: дал сну сморить себя. Его храпу вторил сиплый присвист крючковатого носа дремавшей у входа в хотон Джэсинкэй. Затих и златорогий бык в узком стойле, приняв свою участь.

В небольшом окошке мелькнул силуэт. Блеснуло узкое лезвие, прорезало натянутый на раму бычий пузырь, скользнуло медленно по кругу, и через образовавшийся лаз в хотон пробралась черная тень. Вор, невысокий и тощий, замер у стены, прислушался напряженно. Похоже, тихий треск разрезаемого пузыря никого не потревожил. Только во дворе, довольно пофыркивая, пиршествовали куском конины псы, но раскатистый храп Кудустая заглушал их возню.

Кутурук огляделся: никого. В одном из стойл, понуро опустив голову, стоял золоторогий бык, а из другого, вытянув морду, выглядывала старенькая низкорослая лошадка. Пегого коня Кудустая здесь не было: его держали в более просторном хлеве. В крайнем левом стойле, закрытом тяжелым засовом, прятался вход в землянку, служившую темницей сначала Алтаане, а теперь Чолбооде. Там, за дверью, таился полуабаас, но и он, похоже, спал.

Кутурук прокрался к печальной старой лошадке и успокоительно погладил ее по тощему крупу. Сверкнул нож – удивление застыло в стекленеющих глазах кобылы. Аккуратно уложив тушу на пол, он ловко вспорол ей брюхо и вырезал кишку. Почуяв кровь, испуганно переступил с ноги на ногу златорогий бык в соседнем стойле. Храп абааса оборвался, однако через несколько мгновений снова раскатился по юрте.

Вор вытер нож о штанину и пробрался к проходу в юрту. В слабом свете тлеющих в камельке углей блеснул медью подвешенный в дверях колокольчик. Про это знаем, слышали! Тонкие пальцы Кутурука схватили торчащий из медного конуса язычок и отцепили его, лишив колокольчик голоса.

Вор обошел сопящую Джэсинкэй.

Что тут у нас? На ороне у самого камелька храпел Кудустай. Широкую грудь его сковывал обшитый железными пластинами доспех-куйах. Правая рука абааса лежала на рукояти меча. У камелька грудой была свалена щепа, а над углями на крюке висела пузатая чаша.

Кутурук заглянул в нее. Масло! Хитер абаас Кудустай, да вор хитрее. Прижавшись губами к краю чаши, он выпил масло до последней капли. Снял с пояса небольшую флягу и наполнил опустевший сосуд водой.

Хитро улыбнувшись, возвратился к ложу Джэсинкэй. Где же она прячет сокровище Кудустая? Ведь говорил же абаас там, во дворе, что это для нее работа. А что, если обман? Ловушка? Кутурук встряхнул головой, отгоняя нелепую мысль, и пристальнее оглядел старуху. Руки пусты. Заглянул под орон – ничего. Да и слишком уж было бы просто… Вор нахмурился.

Джэсинкэй, чмокнув морщинистыми губами, глухо булькнула. В уголке приоткрытого рта блеснула слюна. Неужели опять?! Словно жители Нижнего мира не знают других способов сохранить добычу?

Стараясь не потревожить старуху, Кутурук вылил на лежащую в изножье орона одежду Джэсинкэй содержимое кобыльей кишки. По юрте растеклась вонь. Брезгливо поморщившись, собрал в горсть немного густой жижи и осторожно влил в рот старухи. Джэсинкэй кхэкнула и сплюнула на пол неприятную массу. А вместе с ним и теплый клубочек света! Стремительно нагнувшись, Кутурук схватил кут Алтааны. В тот же миг блеклые глаза Джэсинкэй распахнулись. Ее скрипучий крик огласил юрту.

– Попался! – взревел Кудустай. Левой рукой абаас с размаху ударил по чаше, висящей над камельком, – и юрту окутала тьма.

Неистово ругаясь, Кудустай рубил направо и налево все, что попадалось под руку. Ловушка захлопнулась, но – пустая. Кутурук сбежал, да еще и прихватил с собой Алтаану.

Черная тень, мелькнувшая в дверях за миг до того, как угли, облитые невесть как оказавшейся в чаше водой, с шипением погасли – вот и все, что успел заметить проснувшийся абаас. И почти мгновенно: топи-топ-топ-топ – грянул удаляющийся стук копыт. Догнать! Догнать и растоптать в пыль!

– Чего ты возишься, разжигай огонь! – взревел Кудустай, плашмя хлестнув старуху по спине.

– Я не могу натянуть штаны, они все измазаны! – жалко прошамкала Джэсинкэй.

– Штаны?! Какие штаны! Огонь можно развести и с голыми ляхами! Они уже давно никого не прельщают! – меч со свистом пронесся над головой старухи и врубился в стену, окатив Джэсинкэй щепой. – Забудь о сестре, сучий потрох, уже не украдут! Седлай немедленно коня!

– Уже! – отозвался топтавшийся в проходе Суодолбы.

Кудустай, еще раз рубанув клинком по косяку, прорычал:

– Как эта сволочь попала в дом?

Заметно побледнев, Суодолбы ответил:

– Через окно в хотоне…

Вихрем налетев на полуабааса, Кудустай припер его к стенке и поднял за грудки.

– Через хотон?! – глаза абааса сверкали бешенством. – И ты, выродок паршивый, ничего не услышал?!

Мощный удар под дых заставил полуабааса судорожно дернуться. Швырнув его через весь хотон во двор, Кудустай вылетел следом, несколько раз остервенело пнул скрючившегося на земле Суодолбы и вскочил на коня.

– Молись, чтобы Кутурук не ушел! Иначе твоя вонючая шкура украсит пол моей юрты!

Хлестнув коня, Кудустай рванул в степь. За ним с лаем помчались псы.

Суодолбы медленно разогнулся, стараясь не стонать, и взглянул в темное небо. Слышно было, как в юрте причитает Джэсинкэй и бьется в дверь темницы ничего не понимающая Чолбоода. По степи эхом разносился, постепенно удаляясь, бешеный стук копыт пегого жеребца Кудустая. Стук копыт…

Все это было странно. Слишком странно. Суодолбы задумчиво скреб волосатую грудь и прокручивал в голове все произошедшее.

Услышав крик абааса и последовавшую затем страшную ругань, он сообразил: ушел вор. Подтверждение тому – дробный перестук копыт. Но… Почему псы по своему обыкновению не кинулись следом за умчавшимся в ночь конем?

Полуабаас, тут же бросившийся во двор, не заметил даже силуэта удаляющегося всадника. Топот, обычно долго разносившийся по степи, тоже сразу стих. Словно вор растворился во тьме вместе с конем. Да и был ли вообще этот конь?

Из задумчивости Суодолбы вывел шорох, донесшийся откуда-то сверху. Хлопанье крыльев! Нашарив взглядом почти неразличимый во тьме силуэт восседавшей на крыше хотона птицы, Суодолбы поднялся.

А что, если не было никакого всадника? Что, если воришка все еще здесь?

Выждав, когда затихнет сопровождаемая стонами возня во дворе, вор выскользнул из своего укрытия – пустой бадьи, стоявшей в самом углу хотона. Лошадь, стук копыт, который слышал Кудустай, были лишь отвлекающим маневром. Пусть абаас поищет нахального Кутурука в бескрайней степи!

Нащупав за пазухой теплый золотистый комочек, кут рыжеволосой Алтааны, Кутурук довольно ухмыльнулся и скользнул к выходу во двор. Прислушался к тишине, царящей за дверью, шагнул в ночь.

Огромные руки тисками сжали не успевшего заметить опасность Кутурука, прошлись по гибкому телу, нащупав два упругих бугорка под кожаным нагрудником, прижали к стене.

– Хм! То-то расстроится Чолбоода, когда узнает, что прославленный вор Кутурук и ее несостоявшийся жених – баба! – прошептал в самое ухо Тураах насмешливый голос Суодолбы.

Сердце билось пойманной птицей. Да и только ли сердце? Тураах вся теперь – угодившая в самолов птица.

Удариться о стены бы, разбивая в кровь грудь, раздирая руки? крылья? Да только легче не станет.

А ведь все шло так удачно! Рано расслабилась, удаганка, рано: нельзя праздновать победу преждевременно. Посмеялась над гордостью и самоуверенностью Кудустая, да только излишняя самоуверенность тут же вернулась, хлыстом полоснула по ней самой.

Тураах бережно достала из-за пазухи кут Алтааны, неведомо почему оставленный ей Суодолбы. Может, полуабаас не знал, что делать с кут? Дрожащее мерцание слабо осветило темницу.

Сложив ладони в горсть, Тураах баюкала слабеющую кут, а вместе с ней и свое отчаяние.

Прости, Алтаана, не спасла я тебя, только сама попалась!

Все путешествие по морю Тураах молчала, с ужасом прислушиваясь к себе. Усталость тела отступила под действием отвара Юёдюёна, но силы удаганки зелье старика восстановить не могло.

Слишком долго Тураах была в обличье вороны, слишком много вычерпала из душевного родника. Истончилась струя, из бьющего ключа превратилась в жалкую лужицу. Зачерпнешь еще – и вовсе ничего не останется.

А время, отведенное Алтаане, иссякало. Тураах чувствовала, как билась нить, протянутая от сережки-веточки в неизвестность. Быстрее. Быстрее. Торопись!

Удаганка понимала: биение в любой момент оборвется.

Скрывая тревогу, Тураах распрощалась с Юёдюёном. Старик торопился вернуться домой, к едва обретенной жене. Обещание он сдержал: от берега, куда ткнулась его ладья, до жилища Кудустая было всего ничего пешим шагом. Стоит преодолеть цепочку холмов – и раскинутся перед тобой степные владения абааса, даже юрту его, грибной шляпкой вспухающую среди травы, сразу увидишь, не собьешься.

Стоило парусу скрыться вдали, Тураах провалилась в отчаяние. Не перед кем больше крепиться, держать лицо. Глаза плавились слезами, страх требовал лечь и не шевелиться до самой смерти. Сдаться. Спрятаться.

На что она рассчитывала, отправляясь на поиски? Как бросить вызов могучему абаасу с жалкой пригоршней сил в запасе?

Вопросы теснились в голове, мешая рассуждать хладнокровно.

Тураах, бездумно шагавшая на холм, села, обняла колени и замерла.

Зачем тебе идти дальше, бесполезная, бессильная мелкая вошь? Даже гордое название удаган тебе не поможет! Нет больше силы твоей, иссякла. Не скоро теперь наберется. Да и наберется ли?

Серобокая, остро чувствующая состояние Тураах, сверкнула черным глазом:

– Послушай, Тураах, ведь не все в мире решается ударом в лоб. Можно иногда и др-ругим взять. Я расскажу тебе одну древнюю сказку про хитр-рого вора Кутурука, а потом… а потом мы посмотрим, что можно сделать.

Серобокая! Ведь она еще на свободе!

Тураах вскинула глаза, осмотрела свою темницу внимательнее. Хоть окошко бы, хоть мельчайшую щелочку, и удаганка бы передала кут Серобокой. Ворона бы успела, донесла бы в клюве слабеющую душу Алтааны к ее умирающему телу. Но темница была сделана на славу.

Может, оставшаяся снаружи ворона найдет лазейку? Тураах потянулась сознанием к Серобокой, благо это не требовало особых усилий, и вскрикнула: плотно опутанная сетью, билась ворона, оглашая криком степь. Поймал Серобокую хитрый Суодолбы. Всех поймал.

Теперь только ждать возвращения абааса и того, что последует затем. Тураах содрогнулась.

Нет выхода.

Шаг. Под ногой хрустнула сухая ветка, скрытая палой листвой. Эрхан проглотил ругательство, замер, затаив дыхание.

Густая поросль, наползавшая на северный склон каменистого холма, еще скрывала охотника от устроившегося на дневную лежку оленя, но малейший шорох мог его спугнуть – ищи потом по тайге!

По следу лесного красавца Эрхан шел несколько дней: зверь попался осторожный. Но сегодня охотник надеялся на благосклонность Байаная. На рассвете Эрхан наткнулся на свежие затеси рогов, а затем приметил рогатого, движущегося вверх по каменистому склону. Поднявшийся с ночи южный ветер вынудил охотника сделать внушительный крюк по лесу, чтобы подойти к лежке с подветренной стороны.

Место было не слишком удачное: густой подлесок, служивший охотнику прикрытием, редел, на середине подъема сменяясь голыми камнями. Но шанс подкрасться поближе, прячась за валунами, подогревал и без того горячую кровь Эрхана. Оленина высоко ценилась охотниками, а раскидистые рога были желанным трофеем. Такое сокровище можно было удачно выменять, но Эрхан мечтал повесить рога на стену отчей юрты.

Эрхан осторожно шагнул, встал на границе подлеска.

Вот он! Залег в ложбинке, костяные отростки рогов только и видно. Три, четыре – семь! Семь отростков! Знатная добыча!

Эрхан пригнулся и перебежал под прикрытие вросшего в землю мшистого валуна. Уши оленя настороженно шевельнулись.

Еще одна короткая перебежка – и вот уже виден лесной красавец. Золотится мягкая шерсть, плавно изгибается сильная шея, поблескивают умные глаза под ветвями взметнувшихся рогов.

Эрхан, стараясь не шуметь, снял с плеча лук, наложил стрелу на тетиву. Глубоко вдохнул. Плавно шагнул из укрытия и на выдохе выпустил стрелу.

Тревожно тренькнуло. Олень вскочил. Взгляды охотника и зверя встретились.

Время растянулось до бесконечности. Стрела замерла в воздухе, зависла между еще и уже. И лишь олень был вне мгновения. Почудилось: не зверь то, а человек. Да и человек ли? Хищная тьма так и плещется в глазах.

Олень встал на дыбы, ударил копытами в землю. И время понеслось вскачь. Зависшая в пространстве стрела изогнулась и со свистом устремилась назад, метя острием в грудь Эрхана.

Сердце зашлось от ужаса. Крик сдавил глотку, не в силах вырваться наружу. Отскочить бы в сторону, да непослушные ноги будто вросли в землю. Все, что оставалось Эрхану, – смотреть на приближающуюся смерть.

Удар. Грудная клетка взорвалась болью. Сын Сэмэтэя пошатнулся. Удивленно взглянул на стрелу, глубоко вошедшую в тело, на набухающую алым одежду. Все еще не веря, поднял взгляд на оленя. Тот оскалился довольно, по-волчьи, и стал наступать на охотника.

Да ведь он просто съест меня!

Ноги Эрхана подкосились, и он провалился во тьму.

Удивление не оставляло полуабааса: за Алтааной пришел не боотур, способный тягаться с Кудустаем, не шаман с громогласным бубном и даже не обычный парень из улуса пленницы, а хрупкая девчонка.

Алтаана – красавица, неужто не нашлось ни брата, ни жениха? Суодолбы бы за такой в пекло сунулся.

Но и девчонка-воришка не проста, ведь почти обхитрила. Да еще птица эта, что с ней. Словно связь между ними какая… Но и ворону Суодолбы словит.

Широко раскрыв дверь темницы, полуабаас втолкнул туда воришку:

– Вот, Чолбоода, жениха тебе привел! Прославленного вора Кутурука! – растрепанная, скалящаяся Чолбоода взвилась, как бешеный зверь, готовая к прыжку. Суодолбы торжествовал: сестрица Кудустая ох как любила поиздеваться над полуабаасом, теперь его черед. Взвоешь еще, горе-невеста, от насмешек! – Могу даже наедине вас оставить, глядишь, успеете до возвращения Кудустая поженихаться. Да только тебе, прекрасная Чолбоода, сначала вырастить женихалку у Кутурука придется!

Чолбоода скалилась, почти рыча, но в глазах плясало замешательство.

– Не поняла, невестушка?! – рассмеялся Суодолбы. – Женишок-то твой – баба: титьки есть, женихалки нет.

Сестра Кудустая дернулась, всем телом развернулась к застывшему воришке, шагнула вплотную, ловя взгляд черных, опушенных по-девичьи длинными ресницами глаз, и вдруг грубо, с силой схватила Кутурука за промежность.

– О, проверь, проверь! – Суодолбы наслаждался, подначивая Чолбооду.

Грязно выругавшись, сестра Кудустая оттолкнула лже-Кутурука и вылетела из темницы, задев плечом заливающегося хохотом Суодолбы:

– Пусти, сучий потрох!

Отсмеявшись, полуабаас довольно поскреб волосатую грудь, разглядывая воришку.

– А ты посиди-ка здесь до приезда Кудустая! И поверь, он сдерет с тебя шкуру, как и обещал! Ему нет дела, девка ты али воин.

Широко распахнув дверь юрты, Суодолбы с трудом протиснулся внутрь, прижимая к себе клетку с затихшей птицей.

Ох и зол же сейчас Кудустай, должно быть! Кружит могучий абаас по степи, выглядывает следы нахального Кутурука, да найти все не может. А выродок Суодолбы тем временем давно уже изловил и воришку, и птицу эту странную! Другая бы вырывалась, а эта, только оказавшись в клетке, затихла и глядит черным глазом.

Суодолбы, неуютно чувствовавший себя под внимательным птичьим взглядом, тряхнул клетку. Ворона забила крыльями. Полуабаас хмыкнул, водрузил клетку на стол и сел, задумавшись. Рука сама потянулась к волосатой груди.

Выродок, полукровка, сучий потрох… Как его только не величал Кудустай, да ведь смог же он то, что могучему Кудустаю оказалось не по силам. Или не по мозгам? Выходит, не столь важно, чей ты сын и какого рода твоя мать. Не в этом, видать, дело. За что же все эти издевки да тычки?

И что будет, когда вернется Кудустай?

А хорошо бы, коли отблагодарил бы его хозяин! Заслужить бы хорошей похлебки, наваристой, с мясом! А вдруг расщедрится Кудустай так, что даже орон в юрте для Суодолбы выделит? Не все же в хлеву спать… Даже у псов конура есть. Ведь сохранил невесту Кудустая слуга, не дал похитить Алтаану!

Какие у нее удивительные, янтарного цвета глаза! Печальные. Ни разу не видел Суодолбы, чтобы она улыбалась, чтобы глаза искрились. Только страх или тоска.

А когда она смеется (ведь смеялась же, наверное, Алтаана там, в Среднем мире), наверняка пляшут в ее глазах задорные огоньки. Не жестокие, как у Чолбооды. Беззлобные, ласковые.

Увидеть бы хоть раз.

Суодолбы нащупал на столе подсохшую лепешку, сунул ее в рот и обвел юрту блуждающим взглядом.

Шамкая беззубым ртом, задыхаясь, вперила в него свои белесые глаза старуха Джэсинкэй, сидевшая на лавке у двери. Вряд ли старуха видела Суодолбы, она давно уже приноровилась обходиться лишь слухом да осязанием. И чего она шамкает, словно слова все позабыла?

В глубине женской половины бешено сверкала глазами Чолбоода. Сестра Кудустая, вырвавшись на свободу, затихла, забилась куда-то в угол, но сейчас… Ноздри ее раздувались, перекошенные губы мелко подрагивали, как у рычащего волка. Того гляди бросится!

Громко хрустя лепешкой, Суодолбы недоуменно переводил взгляд со старухи на Чолбооду. Чего они так взбеленились-то?

И тут Чолбооду прорвало:

– Ты что о себе возомнил, сучий выблядок? Расселся здесь, еще и лапами своими лепешку ухватил, жует! Кто тебя в дом пустил?

В грудь Суодолбы ударилась брошенная Чолбоодой невесть откуда взявшаяся кость. Сестра Кудустая вскочила:

– Брат узнает, за этот стол больше не сядет! Да никто из нас не сядет! Вон отсюда, вон!

Суодолбы растерянно моргнул и только сейчас понял, что он самовольно зашел в юрту, а это было строжайше запрещено (его в хотон-то пускали только по велению Кудустая), да еще и сел за стол. А черствая лепешка, схваченная им в задумчивости… Ему ведь даже корки хлеба здесь не перепадало!

Чолбоода тем временем обошла камелек, переходя на мужскую половину, и схватила кнут.

Ну нет! Ударить себя он не позволит! Суодолбы подался вперед, намотал на руку со свистом рассекший воздух конец кнута.

– Да ты… Да я… Я, я поймал этого Кутурука! Никто не смог, а я изловил! Если бы не я, остался бы Кудустай с носом! Утекла бы невестушка его драгоценная!

– О, а ты обрадовался, – шипела Чолбоода, и слова ее сочились ядом. – Думаешь, брат оценит? Пустит тебя в дом, в семью? Да где ж это видано, чтобы беспородный сучонок был к лайке подпущен? Таких вообще топить надо, сразу же!

Суодолбы зарычал, с дурной силой дернул кнут на себя и вправо. Чолбоода отлетела в сторону. Полуабаас снова наткнулся на внимательный взгляд вороны. Смотрит, смотрит.

Схватив клетку, Суодолбы широкими шагами вышел в хотон и направился через него на улицу, но передумал: развернулся, сорвал тяжелый засов с двери темницы и, пригнувшись, зашел внутрь.

Его встретил колючий взгляд, мазнул, остановился на вороне, заточенной в клетке, и снова вернулся к тускнеющему клубочку света, что пленница держала в горсти.

Суодолбы потоптался на месте, сам не зная, зачем пришел. Злость выместить? Это на девке-то?

На всякий случай опустив внутренний засов, Суодолбы сел прямо на землю у двери.

– Зачем ты пришла за ней? Алтаане и здесь прекрасно жилось бы.

– Так же прекрасно, как и тебе? – голос у нее хрипел от долгого молчания.

– Смотрела, значит? Глазами вороны?

– Я удаганка, вот и вижу.

– Удаганка? Так почему же ты до сих пор не ушла, усыпила бы нас или еще что наколдовала…

– Ушла бы, всю юрту бы разнесла напоследок, да слишком много сил потратила в дороге. Только на возвращение бы хватило.

Суодолбы помолчал, глядя на свет, что был душой Алтааны.

– Раньше она ярче сияла…

– Она умирает, теряет связь с телом. Еще немного, и мне уже некого будет спасать. Не знаю, что станет с кут тогда… Быть может, она останется здесь, женой Кудустая, да только это будет лишь бледная тень веселой Алтааны.

– А если, – Суодолбы сам не верил, что говорит это, но слова вертелись на кончике языка, срывались с него неуверенными птенчиками и тут же расправляли крылья и взмывали ввысь, – а если я тебя отпущу, ты успеешь? Успеешь ее спасти?

– А ты отпустишь? – она не поднимала глаз, боялась увидеть в лице полуабааса усмешку.

Суодолбы опустил голову тоже. Огромные, сильные руки. Такие везде в цене? Вдруг в Среднем мире их цена будет выше издевок, тычков да бадьи помоев, что Чолбоода называет угощением для выблядка.

И может быть, тогда он все же увидит радостный блеск в янтарных глазах?

– Я отпущу тебя, удаганка, из этого треклятого места, – твердо сказал Суодолбы, – если возьмешь меня с собой.

– Возьму… с собой?

– Ты же сама видела: здесь я сучий потрох, достойный жрать только помои. Возьмешь меня в свой улус – я выведу тебя отсюда, – повторил Суодолбы. – Я ведь не только полуабаас, но и получеловек…

Пленница заглянула в лицо полуабааса. Он не таился, смотрел прямо. Кивнула.

– Тогда пошли! – полуабаас вскочил. – Куда нам нужно добраться, чтобы покинуть Средний мир?

Он аккуратно, стараясь не шуметь, снял тяжелый засов и приоткрыл дверь, как вдруг из глубины юрты прошамкала Джэсинкэй:

– Слышь, Чолбоода, ставь котелок! Кудустай возвращается.

Суодолбы обреченно прикрыл глаза, а за спиной едва слышно выдохнула удаганка:

– К дереву, к любому одиноко стоящему дереву. Найдется такое?

Все еще не смея поверить, Тураах замирает за широкой спиной Суодолбы, как вдруг новой преградой на пути вырастает шамкающее:

– …Кудустай возвращается.

Выточенные из камня бугристые плечи Суодолбы мгновенно поникают, но удаганка не готова так просто отступить:

– К дереву, к любому одиноко стоящему дереву. Найдется такое?

Тураах кажется, что миг упущен: размякший полуабаас не пойдет против привычного уклада, но плечи Суодолбы расправляются, снова каменея.

– Найдется, – сквозь зубы цедит он, не глядя впихивая в руки удаганки клетку с Серобокой. В юрте раздается возня, звякает котелок, Суодолбы подбирается. – А теперь быстро!

Полуабаас бросается вперед, Тураах за ним, на ходу пытаясь выпустить Серобокую. Пробегая мимо быка, беспокойно мотающего золотыми рогами, полуабаас распахивает дверь стойла:

– Уходи, красавец!

Бык шарахается в сторону, но, почуяв свободу, зло фыркает. Глаза его нехорошо наливаются красным. Вряд ли гордое животное простит пленителя: быть хотону разнесенным взбешенным зверем.

Вот и двор! Степь затаилась, готовая обрушиться на беглецов громовым стуком копыт. Но пока – тишина.

– Где Кудустай?

Тураах, наконец справившись с замком, выпускает Серобокую. Черной стрелой прорезав блеклое небо, ворона издает тревожное кр-ра.

– С юго-запада! – отзывается Тураах, взглянув вороньими глазами. Нащупывает в мочке сережку-веточку, бросает на землю.

– Неплохо, нам на восход!

Пыльная земля бьется в ноги, споря с бешеным стуком сердца. Во рту сухо.

Только хватило бы сил! Только хватило бы!

Одна-единственная мысль. Каждое слово – два-три шага, каждое слово – смесь ужаса и надежды.

Впереди маячит широкая спина Суодолбы, и Тураах мельком вспоминает: мудрая Хаачылаан Куо предвидела, что полуабаас поможет. Удаганка отстает, ей ли угнаться за широкими шагами Суодолбы?

Только хватило бы сил! Только хватило бы!

Это и о побеге, о безумной гонке с призрачным всадником.

И о переходе. Дерево. Любое дерево – прообраз Аал Лук Мас, мостик между мирами. Но по нему еще нужно пройти. Перетащить свою измученную душу, почти истаявшую кут Алтаану, тяжеловесного Суодолбы.

Об Алтаане тоже. Выберутся они, достанет ли сил раздуть едва теплящийся огонек ее кут?

Это происходит почти одновременно: впереди, над волнами степных трав, вырастает зеленый купол кроны, и тут же блеклое небо разражается раскатистым перестуком копыт. Словно не Кудустай несется за беглецами по степи, а с неба, выбивая дробь, спускается могучий конь с боотуром на спине.

Только. Хватило бы. Сил.

Тураах запинается, летит носом в землю. Суодолбы оборачивается на ее вскрик и подхватывает упавшую удаганку.

Рывками приближается дерево. Нарастает бой копыт. Кто быстрее? Кто?

Тураах закрывает глаза, стараясь не слушать приближающуюся дробь.

Не слышать.

Тянется к дереву. Ощутить его. Прорасти в него.

Давай! Ну давай же!

Рычит дико, по-песьи, Суодолбы.

Стучит. Бубном бьется земля. В голове? Или Кудустай нагоняет?

Давай, деревце! Тураах видит его крону, ствол и кривые ветви. Видит внутренним взором удаганки.

Ну же!

И дерево отзывается. Тянется ветвями навстречу беглецам. Распахивается.

Удаганка кричит, вкладывая в крик последние силы, не давая пути захлопнуться. Мелькают над головой листья, переплетенные ветви.

Все тонет во мгле.

Успели? Нет ли?

Темнота. Ты в нигде. Ты в никогда. Может быть, даже вне самой себя. Нет ничего. Продираешься сквозь это ничто, надеясь попасть хоть куда-то. Каждый шаг – вечность.

Тело ломит, словно ты тащишь на себе груженную камнями повозку. Плечи и спина вот-вот раскрошатся от напряжения.

Кто ты? Зачем упорствуешь? Куда идешь?

Тьма не дает ответа, но что-то подсказывает: останавливаться нельзя.

В лицо ударило холодным ветром. Тураах открыла глаза и недоуменно уставилась на пестрый ворох листвы. Белый ствол, шумная желтизна кроны.

Там, в степи Нижнего мира, ведь была не береза!

Удаганка села рывком, едва справившись с завертевшимся перед глазами буйством красок. Лес…

Вырвались!

Сквозь неумолчный шепот листвы проступили звуки более близкие: завозился Суодолбы, захлопала крыльями Серобокая.

Алтаана!

Поспешно сунув руку за пазуху (холодом обдала мысль: потеряла!), Тураах бережно достала кут, раскрыла ладонь.

Едва теплится.

– Вставай, Суодолбы! Нужно спешить! Серобокая, где мы? – Тураах поднялась. Тело отозвалось болью: каждую мышцу безжалостно выворачивало. Удаганку повело.

Уже поднявшийся полуабаас хмыкнул, глядя на нее:

– Может, я тебя понесу?

– Сама справлюсь! – признавать свою слабость и тем более позволить снова себя тащить – нет уж! Главное – собраться, а боль… боль она перетерпит. – Серобокая?

Сверху рухнуло:

– Вижу озер-ро на юго-западе! Недалеко! Спускайтесь по склону! Тропа ниже будет!

Тураах шла на одном упрямстве, воля ее натянулась до звона. Дважды за долгий путь по Нижнему миру удаганка поддалась слабости, дважды готова была опустить руки. Если бы не Серобокая и не полуабаас… Третьего раза судьба может не простить!

Главное – не останавливаться. Остановишься – больше не двинешься с места. Шагайте, ноги, шагайте.

Время от времени Тураах почти проваливалась в пустоту. Лес вокруг подергивался тьмой, перед глазами плыло, она оступалась.

За спиной сопел Суодолбы. Молчал. Но именно его рука иногда поддерживала теряющую равновесие удаганку. Или не было этого?

Вынырнешь ненадолго, прояснится в глазах, а потом снова наползают тени, клубится тьма, стирая краски.

Вот там, за деревьями, соткался из тени олень. Ветвятся рога, слюдой блестят глаза.

За пазухой налилась теплом, забилась кут Алтааны.

– Смотрите, олень! – шепнула Тураах, прикрывая ладонью пульсирующую под одеждой кут.

– Олень? Да нет там никого! – Суодолбы придержал удаганку за локоть, вгляделся в просвет между деревьями, куда она указывала.

Моргнула Тураах – и правда, никого.

Шагайте, ноги, дальше.

Мелькают, кружатся хороводом стволы деревьев. Пестрит в глазах золотом да бронзой. Однообразие усыпляет.

По правую руку земля запузырилась камнями, вздыбилась сопкой. Между редеющими деревьями показался лысый склон холма. А на полпути к вершине, раскинув руки, лежал человек. Тураах бездумно скользнула взглядом по торчащей из груди охотника стреле и бурой от крови одежде. Исчез охотник. Снова замелькали стволы.

– Поворачиваем! – очнувшись, выкрикнула Тураах. Тьма, заволакивающая взор, отпрянула.

– Что? – Суодолбы чуть не налетел на нее.

– Там человек!

– Человек? – ворчал полуабаас недоверчиво. – Сначала олень, теперь вот человек, ты не бредишь ли?

Но Тураах, словно сил в ней прибавилось, уверенно зашагала назад. Почесав грудь, Суодолбы двинулся следом.

Выбравшись на каменистый склон, полуабаас с удивлением отметил: не привиделся. Удаганка уже склонялась над окровавленным парнем.

– Да это же сын Сэмэтэя! Еще дышит…

Вытащив стрелу из раны, она отрезала от своей рубахи широкий лоскут и принялась перетягивать грудь охотника. Иногда она странно замирала, словно пережидая головокружение, но выглядела немного живее.

Суодолбы не особо понимал в ранах, потому принялся кружить по склону, разглядывая землю да прислушиваясь к отрывистому граю вороны. Чего каркает? Советы дает, что ли?

Усмехнувшись собственной шутке, Суодолбы заметил выше по склону отметины на земле, сел на корточки, задумался, что-то прикидывая.

– Странно, – крикнул он удаганке. – Я не вижу следов стрелявшего, только отпечатки оленьих копыт.

Оленьих… Ведь Тураах что-то говорила об олене… Но удаганка словно не слышала.

– Суодолбы, возьми его! Я не унесу…

Просьба полоснула хлыстом. Что он, вырвался от Кудустая, чтобы выполнять приказы девчонки? Вскинувшись, полуабаас обернулся, но один вид Тураах отбил у него охоту спорить.

Нести она собралась, дуреха… Сама еле на ногах держится! Всего-то перевязала раненого, а лоб весь усыпан каплями пота. И голос ведь не приказной, просящий.

Сверкнув глазами из-под черных волос, Суодолбы взвалил на спину охотника.

И они снова зашагали сквозь тайгу.

Инструменты удовлетворенно поблескивали у наковальни, словно подмигивая кузнецу. Тимир был уверен, что иччи его молота, резцов-кирдиэх и других инструментов пели, пока рождались их совместным трудом многочисленные пластинки, кольца и подвески.

Раскладывая кузнечную утварь и заготовки по местам, кузнец нет-нет да поглядывал на россыпь серебряных изделий.

Каждое звено, каждая пластина дышали, жили, и жизнь в них вдохнул Тимир. Вырастил из металла густые кроны деревьев и тонкие стебли, увенчанные нежными чашечками цветов. Выпустил в небо расправивших крылья стерхов. Выткал, переплетая, замысловатый орнамент.

Украшения еще предстояло собрать, придать им собственный характер и голос. Тимир жаждал услышать их нежные переливы, откликающиеся радостным смехом на каждую былинку вокруг. Только так могли звучать украшения, что будут под стать Алтаане.

Солнечный луч бьет наискось, путается в рыжих косах. Выбившаяся прядка падает на изящно изогнутую шею, щекочет, и Алтаана заливисто смеется.

Призрачный звон украшений откликается на смех, что раз за разом звучит в ушах Тимира. Ее смех сродни журчанию весеннего ручья, бегущего со склона сопки. Сродни звонким трелям птиц на рассвете. Он же звучит в радостном имени Алтаана.

Воспоминание, мучительное и сладкое, гнало Тимира из кузни. Он вышел во двор, вгляделся в линию тайги. Тураах не было уже третий день. Кузнец знал: время на исходе.

Но представить себе Алтаану больной, а уж тем более умирающей не получалось. Узнав от Тураах, что салгын-кут Алтааны похищена, Тимир сначала погрузился в такое черное уныние, что подмастерья боялись даже на глаза ему попадаться.

Он ничем не мог помочь Алтаане. Ничем.

Однако бездействие было не в характере Тимира. Руки искали дела, а когда оно нашлось, пропали и беспомощность, и мысли об угасающей Алтаане.

Тимир пробовал разные металлы и сплавы, от традиционного уулаах кемюс[36] до смеси стали Нижнего мира с серебром. Расковывал в тонкие пластинки. Чеканил. Отливал.

Образ танцующей Алтааны сопутствовал работе и постепенно вытеснил мрачные видения о другой, больной и исхудавшей. Украшения Тимир создавал для полной жизни красавицы с рыжими плетьми кос.

И вот почти готово! Она улыбнется, увидев преподнесенные ей украшения, обязательно улыбнется. Пением ручейка зазвенит ее смех.

Тимир мечтательно смотрел в чистую голубизну неба и вдруг заметил ворону, кружащую над опушкой леса.

Неужели Тураах? Вернулась?

В просвете между стволами заблестела голубая шкура озера. Тураах, едва до ее ускользающего сознания дошло, что она видит, с еще большим ожесточением бросила себя вперед.

Таяли силы. Таяли шансы донести кут Алтааны до ее тела. Что закончится быстрее, удаганка не знала.

Позади трещал подлесок от прорывающегося сквозь него Суодолбы. Подобранного ими охотника полуабаас нес не жалуясь, только урчал проклятия себе под нос да отдувался, распугивая лесную живность.

Иногда Тураах казалось, что она бы давно сдалась, рухнула бы где-нибудь в тени у таежного ручья, если бы не ругань за спиной.

Деревья расступились, открывая вид на долину и жмущиеся к голубому боку озера юрты. На краю поселка уже толпились люди, привлеченные тревожным клекотом Серобокой.

Тураах порывисто втянула в себя знакомый влажный воздух и зашагала под гору, стараясь держать спину ровнее и не загребать ногами.

Кто-то из собравшихся внизу жителей озерного улуса вскрикнул, привлекая внимание к вышедшим из леса людям. Толпа всколыхнулась, пропуская вперед три мужских фигуры. Тураах узнала Тимира, почти такого же широкого в плечах, как Суодолбы, и жилистого брата Табаты – Бэргэна.

Третий, самый молодой, сначала шел позади, но, приблизившись, вдруг издал странный возглас и бросился вперед, обгоняя своих спутников. Тураах скользнула взглядом по его лицу, отмечая схожесть парня с найденным на склоне раненым охотником.

– Брат! – окликнул Эркин бесчувственного охотника, останавливая растерявшегося, сбившегося с шага Суодолбы.

– Что случилось? – еще на подходе выкрикнул Бэргэн. Тураах, подгоняемая убегающим временем, отвечать не собиралась, но брат Табаты понял ее намерение и преградил ей путь.

– Мы нашли его на гольцах со стрелой в груди, – бросила Тураах, стараясь обойти Бэргэна. Тимир тем временем подоспел к Эркину, помогая снять Эрхана со спины тяжело дышащего полуабааса. – Нужно промыть рану.

– Объясни подробнее, удаган! Стоит тебе появиться, как на наш улус сваливаются неприятности! – прорычал Бэргэн, хватая ее за предплечье.

– Не сейчас, – с нажимом произнесла Тураах. – Я спешу…

– Ах, спешишь! – на его лице, таком знакомом, напоминающим Табату, и в то же время непривычно взрослом, заходили желваки.

– Пусти, Бэргэн! – Тураах вывернулась из его хватки.

– Твой человек истекает кровью, а ты устраиваешь тут допросы! – рявкнул из-за плеча Тураах Суодолбы. – Пусти ее, я объясню!

То ли неожиданный натиск широкоплечего незнакомца озадачил Бэргэна, то ли слова Суодолбы показались справедливыми, но брат Табаты отступил, позволив Тураах пройти. Собрав последние силы, Тураах бросилась сквозь толпу.

Тело Алтааны истаяло почти до полупрозрачности. Как ни прислушивалась, Тураах не смогла уловить ее дыхания. Не было бы поздно…

Дрожащими пальцами удаганка достала из-за пазухи едва светящийся комочек кут и, тихо шепча, опустила его на солнечное сплетение Алтааны. Кут завис над грудью Алтааны, бросая на истончившиеся черты лица золотистые блики. Тураах показалось, что на щеках Алтааны проступил еле заметный румянец. Или это просто игра света?

Кут засветился ярче – и вдруг исчез.

Тураах откинулась на спину, раскинув руки в стороны, и прикрыла глаза. Спину приятно холодил земляной пол юрты, расслабляя пульсирующие от напряжения мышцы. Сейчас бы уснуть…

– Получилось? – шепнула Туярыма, все это время стоявшая в стороне рядом с беззвучно роняющей слезы Уйгууной.

– Не знаю. Будем ждать, – откликнулась удаганка, отдаваясь наконец во власть забытья.

Накладки на одеянии гордо позвякивали.

– Утречка доброго, удаган Тураах! – мелко закивала, стреляя вострыми глазками, Сайыына-эбэ. Следуя ее примеру, с Тураах нестройным хором поздоровались товарки старой сплетницы.

Тураах ответила собравшимся у колодца старухам, но шага не сбавила, не желая слушать их трескотню. В спину понеслись перешептывания: вряд ли Сайыына-эбэ говорила об удаганке хорошее, но такие мелочи Тураах давно не волновали.

– Удаган Тураах, поправится ли Алтаана? – звонким голоском окликнула ее черноокая девушка в платье с красно-белой вышивкой, видимо, самая смелая из стайки молодежи.

– Поправится, дайте срок, – улыбнулась ей Тураах.

Алтаана в себя до сих пор не пришла, но дыхание выровнялось, стало глубже, на щеках запылал румянец. Теперь она больше походила на спящую, чем на мертвую, и Тураах была уверена, что через пару дней Алтаана очнется.

Спасение Алтааны подарило Тураах то признание, которого она так жаждала когда-то. Отдаться торжеству и чувству собственной нужности – как бы Тураах хотела этого! Но не пускало, комариным писком над ухом зудело одно: воровка. Воровка. Самозванка.

Это не ее место.

Здесь должен быть Табата.

И даже то, что ойуун, скорее всего, погиб, ничего не меняло.

На дне походной котомки покоился разодранный бубен, и Тураах все не могла найти в себе сил, чтобы отнести свою находку Бэргэну.

Охотник, пожалуй, был единственным, кто так и не поверил ей. Выслушав Суодолбы, Бэргэн забрал раненого Эрхана и ушел, не сказав ни слова.

– Эй, удаганка! Ты где подругу свою пернатую потеряла? Мне как раз на похлебку мяска бы хватило! – насмешливый голос Суодолбы выдернул Тураах из омута тревожных мыслей.

Тураах удивленно огляделась. Суодолбы стоял у огромной лохани с маслом. Вот, значит, как: нашел себе место во владениях Тимира. Что ж, такому силачу самое место у горна.

– А ты все не набьешь утробу? И куда в тебя только лезет!

– Да, здесь кормят-то получше, чем у Кудустая, – Суодолбы почесал грудь, оскалившись. – Но и работа потяжелее. Расходуется быстрее.

– Парень-то крепкий, не чета моим подмастерьям! – утирая пот, сказал возникший из клубов пара Тимир. – На мехах его одного хватает. Пойдем, Тураах, покажу тебе свою работу!

Тимир обошел кузню, приглашая удаганку за собой в небольшую урасу, служившую складом для готовых работ.

На белой вышитой кошме сверкал начищенный набор украшений удивительно тонкой работы: не металл, а живые сплетения стеблей и листьев, среди которых распускались нежные венчики весенних первоцветов; над ними парили стерхи, изящно выгнув шеи.

Тураах взглянула на кузнеца, спрашивая разрешения. Тот кивнул. Она бережно пропустила через пальцы струящиеся звенья налобного украшения, прислушиваясь к тонкому перезвону, провела пальцами по замысловатому узору пояса и обернулась к Тимиру.

– Это для Алтааны, – пояснил кузнец.

– Ей понравится, – шепнула она. Голос куда-то пропал. Будто потревоженный озерный ил, в сердце всколыхнулась тоска. Тоска по нежности и любви.

Замерший у входа Суодолбы тоже выглядел необычно задумчивым и прятал глаза, но ни сияющий Тимир, ни погруженная в себя Тураах не обратили на это внимания.

Распрощавшись с Тимиром, Тураах встряхнулась, отгоняя нахлынувшую грусть. Сейчас не время.

Три дня прошло. Нужно все же объясниться с Бэргэном. К тому же было бы неплохо справиться о здоровье Эрхана.

Расправив плечи, удаганка решительно направилась к стоянке охотников.

Ее встретили недоверчивые, меткие, словно стрелы, взгляды охотников, которые Тураах ощущала всем существом, непроизвольно подбираясь и стараясь не подставлять под них спину.

– Нам нужно поговорить, – обратилась она к Бэргэну.

– Говори, – отозвался охотник, словно не понимая ее желания вести разговор наедине.

– Как Эрхан?

– Рана не опасна. Справимся своими силами, не впервой.

– Он рассказал, что произошло? Чья это стрела?

– Эрхан еще не совсем пришел в себя, его мысли путаны, – неохотно признал Бэргэн. – Но мы разберемся.

Тураах понимала, что отрывистые ответы брата Табаты – сигнал: это, удаган, не твое дело. Но чем вызвано недоверие? Винит ли охотник в случившемся ее? Или не желает уступать ей место брата?

Немного помедлив, Тураах произнесла:

– Если будет нужна помощь… – взгляд охотника ничуть не смягчился, но он кивнул, показывая, что услышал ее.

Тураах отправилась прочь, непроизвольно вслушиваясь в тишину за спиной.

Не смогла. Не сказала.

Почему? Испугалась реакции Бэргэна?

Нет.

Дело не в страхе перед гневом и неверием охотников, дело в другом.

Тураах боялась признать гибель Табаты. Произнесенное слово из предположения необратимо переходило в правду. Оно означало утрату. Бесповоротную. А она не была к ней готова.

Тураах кружила по улусу, стараясь отвлечься, пока не поняла, куда ее тянет.

Тропинка отыскалась без труда – и вот уже приветливо заглядывает удаганке в лицо выросший на дороге камень.

Ты ли это? Нет ли?

Еще чуть-чуть – и покажется уутээн.

А вдруг Табата там? Поджидает подругу, как в детские годы? Нелепая, невозможная мысль.

Уутээн. Тайное место детских лет. Место дружбы.

Лучшее место для прощания.

Если бы не дорога, каждым своим поворотом отпечатавшаяся в стопах, въевшаяся под кожу, Тураах бы прошла мимо, не заметив уутээна: настолько здесь все заросло.

С трудом отыскав узкую дверцу, Тураах толкнула ее, но та не поддалась. Работает еще их детский засов – камень, подпирающий дверь изнутри. Хранит секреты шебутных ребятишек.

Ну что ж, есть еще один способ пробраться в тайник.

Пальцы привычным – до сих пор привычным! – движением сомкнулись на суку растущей рядом со стеной березки, Тураах подтянулась и оказалась на поросшей мхом крыше. Сдвинула корягу, прикрывающую прореху в кровле, и спрыгнула внутрь охотничьего домика.

Зажмурилась, спасая глаза от поднявшейся пыли. Вдохнула спертый воздух, открыла глаза.

И не смогла подавить удивленный возглас.

Уутээн представлялся ей местом, где время застыло. Она ожидала увидеть здесь знакомые предметы: старую доху, щербатую плошку с давно сморщенной клюквой, куски проволоки и рыбьи кости. Но их с Табатой укромное место теперь хранило чужие секреты.

На месте ямки под костерок возвышался небольшой глиняный камелек, рядом были аккуратно сложены полешки, а к левой стене был пристроен низкий орон, покрытый шкурами – лисьей и оленьей. Над ороном был подвешен пучок трав, вместо сколотой по краю плошки на дощечке примостились туесок и две чаши.

Удивленно изучая изменившуюся обстановку, Тураах терялась в догадках: чьим тайным встречам, а в подобном месте они могли быть только тайными, она стала невольным соглядатаем?

Об уутээне знали только она да Табата. Кто же мог быть третьим? Чаши-то две!

Тураах села на орон, провела ладонью по мягкому ворсу меха. Пальцы нащупали под шкурами выпуклость. Откинув край покрывала, удаганка взяла в руки находку.

На раскрытой ладони тускло поблескивала металлическая накладка-олень, служившая некогда украшением на кафтане ойууна. А рядом лежал девичий браслет, собранный из подкрашенных можжевеловых бусин.

Тураах уже видела такие. Более того – многие зимы носила подобную на запястье.

Не может быть… Такие бусины наверняка есть у каждой рукодельницы улуса.

Это совсем необязательно была рыжеволосая Алтаана, ведь так?

Они ведь из одного племени, им нельзя!

Одно дело Тимир: все знают, что дархан Чоррун привез его некогда издалека. Не то пожалел, подобрал сироту где-то на ярмарке, не то забрал от матери нагулянного на стороне сына.

При мысли о Тимире в груди снова кольнуло: если Тураах права, даже самое чудесное украшение не откроет кузнецу пути к сердцу Алтааны.

Им было нельзя…

Но именно это «нельзя» как раз и оправдывало тайные встречи в уутээне. И глупую попытку Белого ойууна пробраться в Нижний мир: не мог же Табата не знать границы отведенных ему сил!

Размашисто шагая к улусу, Тураах беспокойно перебирала в руках нанизанные на нитку бусины.

И спросить некого. Табата погиб. Алтаана сейчас тоже ответить не может.

Тем не менее ноги сами вынесли удаганку к юрте Уйгууны. Распахнув дверь, Тураах вошла внутрь.

Туярыма и Уйгууна обернулись на звук. Глаза Уйгууны были полны слез:

– Как знала, спасительница наша! Алтаана-то… пришла в себя!

Забыв обо всем, Тураах бросилась к орону.

На исхудавшем лице Алтааны сияли янтарные глаза, светились улыбкой, пусть и слегка растерянной.

– Как ты, красавица?

– Я думала, что умру там, но, кажется, моим спасителем стал некий вор Кутурук, – под недоумевающие взгляды матери и сестры девушки рассмеялись.

Радостные возгласы поутихли. Уйгууна все не могла наглядеться на очнувшуюся младшую дочь, но, утомленная счастьем, вскоре задремала. Туярыма, заметив, что сестра тоже устало прикрывает глаза, ушла управляться по хозяйству.

Тураах уже засобиралась, не желая тревожить слабую еще Алтаану.

– Не могу поверить, что ты вытащила меня. И Суодолбы, он ведь правда пошел с нами? – сонно проговорила Алтаана и вдруг, широко распахнув глаза, схватила удаганку за руку: – А где Табата? Почему не пришел он?

Тураах вздрогнула. Даже спрашивать теперь о принадлежности браслета было не нужно. Взволнованный голос и блеск в глазах выдали Алтаану с головой.

Сказать ли? Или не стоит сейчас тревожить? Но сил выносить это знание одной не было. И нечестно это было, по отношению к Алтаане уж точно.

– Он… – и словно в омут с головой, – я думаю, Табата шел за тобой, но не смог.

Тураах нащупала в котомке, так и оставшейся после прогулки по лесу висеть за ее спиной, остов бубна с болтающимся на нем куском кожи и протянула Алтаане:

– Вот. Я нашла это там, внизу. Я думаю… он погиб.

Она сжалась, ожидая слез, ступора, паники – мир Алтааны должен был в одночасье обрушиться, но янтарные глаза смотрели скорее удивленно.

– Но, Тураах, это неправда. Ты же видела его! Мы обе видели! На тропе в лесу. Он ходит в шкуре оленя, но это точно Табата!

Табата ходит в шкуре оленя. Мы обе его видели.

Тураах не знала, что и думать. У кого ум помутился: у нее? у Алтааны?

Да, Тураах способна отрастить вороньи перья. Ненадолго, черпая из родника силы не горстями – круглобокими чоронами.

Как же сильно по ней ударили полдня в Нижнем мире, проведенные в пернатом обличье! Белоликое солнце истоптало весь небосклон, раз за разом поднимаясь и опускаясь, а в душевном колодце едва-едва прибавилось. Оправиться бы к зиме!

Мог ли Табата-ойуун так невозможно долго находиться в шкуре оленя?

Невероятно. К тому же…

Табата ходит в шкуре оленя. Мы обе его видели.

Обе.

Но Тураах не видела!

Путь через лес таял в сумраке видений. Клубятся тени, выползая из густых зеленоватых теней, туманят взор – вот почти все, что осталось в воспоминаниях Тураах.

Вдруг среди завитков тьмы затерялись ветвистые рога оленя?

– Оленя? – Тураах вздрогнула от неожиданности, обнаружив себя на опустевшей к вечеру детской полянке. Рядом сидел Суодолбы. – И что вы все заладили про оленей?

– Все?

– Охотники говорили: парень, тот, из леса, за оленем шел. Олень этот его и поддел. – Полуабаас вопросительно приподнял кустистые брови: какова байка?

– Глупости, – отмахнулась Тураах и тут же опомнилась. – Подожди, давай-ка подробнее, что они рассказывали?

Суодолбы смутился:

– Они не мне рассказывали, случайно услышал. И… странно, понимаешь? Я же видел: у него из груди стрела торчала. Какой тут олень? Или у вас в Среднем мире олени луками обзавелись да на людей открыли охоту?

Тураах подскочила:

– Если Табата примерил шкуру оленя, вряд ли он по своей воле в ней и остался. Да и зачем? Не для того же, чтобы стать добычей охотников! Так я говорю?

– Ты удаган, тебе виднее. Я в чужие шкуры не перекидываюсь.

– Застрял в этом облике и не может вернуться. Забыл себя, поддался звериной природе. Если в словах охотников есть доля правды, это мог быть только Табата. И шаманья сила в нем сохранилась. Права, права была Алтаана!

– При чем тут Алтаана? – насторожился Суодолбы.

– Табата хочет увести ее в свою юрту[37]. Но это сейчас не важно. Важно узнать, что же рассказал Эрхан охотникам. Решено: иду к Бэргэну!

– В свою юрту… Но свататься же Тимир собрался?

– Не думаю, что Алтаана ответит на чувства кузнеца. – Тимира было жаль, но Тураах звучала радостно. Только ли потому, что она приближалась к разгадке? – Тем более теперь, когда появился шанс вернуть Табату.

– Что-то много женихов на одну Алтаану, – голос полуабааса, наоборот, звучал глухо, привычной насмешки в его словах не было.

– Ты чего? За Тимира расстроился?

– Ага, – бесцветно бросил Суодолбы, глядя в спину удаляющейся Тураах.

– Объясни мне, что происходит! Что рассказал Эрхан? – Тураах ворвалась в юрту, просто отодвинув Бэргэна в сторону. Словно не было утреннего разговора. – А лучше просто пусти меня к нему!

– С какой стати, удаган?

– Я не враг ни тебе, ни твоему племени. Это важно. – И уже спокойнее, примирительно: – Я думаю, что нашла Табату.

Бэргэн прищурился:

– Он жив? Где он?

– Нет, Бэргэн. Сначала ты.

Прямой, напряженный, он указал на орон в глубине юрты, на мужской половине. Тураах села, а Бэргэн принялся мерить юрту широкими шагами.

– Эрхан в доме отца, тревожить его сейчас неразумно. Но я расскажу, – Бэргэн помолчал. – Мы, охотники, знаем почти всех зверей, что обитают в окрестностях, разве что иногда забредет издалека какой. Эрхан – парень горячий. И хороший охотник. Это он заметил следы оленя, крупного самца, явно пришлого, и загорелся мыслью о короне лесного красавца. Вот и отправился по следу. Я уверен, что задобрить Байаная он не забыл. Его не было несколько дней. А потом…

Тураах подалась вперед.

– Потом появились вы с раненым Эрханом. Он бредил. Но… Стрела, что вы извлекли из его груди, – это его собственная стрела, Тураах. Эркин узнал ее по оперению. – Бэргэн остановился прямо напротив удаганки, взял ее в прицел своих прищуренных глаз. – Как это возможно? Не мог же он стрелять сам в себя?

– Это не моих рук дело. Не моих и не Суодолбы, если ты намекаешь на это. – Взгляд Тураах не прятала, надеясь, что брат Табаты поверит ей. – А что он говорил в бреду?

– Несвязицу. Все твердил про семирогого, с волчьим оскалом и человечьими глазами. Это слышали лишь семья Эрхана да я. И мы… Я. Я сказал остальным, что Эрхана олень поднял на рога. Но… словом… Получается, что олень, или абаас в шкуре оленя, развернул выпущенную Эрханом стрелу в обратную сторону.

Тураах удовлетворенно кивнула:

– Сядь, Бэргэн. Теперь твоя очередь слушать.

– Хочешь сказать, олень – мой брат? – шепотом спросил Бэргэн. Теперь они сидели лицом к лицу, а между ними лежал остов бубна Табаты. – Табата едва не убил Эрхана?

– Есть только один способ это узнать – изловить оленя.

– Я помогу тебе. Мы все, охотники, поможем тебе.

– Нет, Бэргэн! Я справлюсь сама.

– Но…

– Ты же видел, что случилось с Эрханом. Вы хищники, привыкли загонять дичь, он это почувствует. Я буду искать иначе. Так, как это доступно только мне.

Бэргэн сжал кулаки. В словах Тураах была правда. Но бездействовать?..

– Позволь мне хотя бы попытаться. Доверься мне, – попросила Тураах.

Смиряя все то, что клокотало в душе, Бэргэн склонил голову.

– Спасибо, – Тураах поднялась. Звякнули, разрезая тишину, металлические накладки на одежде. Тревожно, но радостно. Удаганка легко, почти пританцовывая, двинулась к выходу.

Жив. Табата жив.

А с остальным она разберется.

Туман оседает на волосах и коже, покрывая их липкой паутинкой капель. Алтаана вдыхает тягучий, обжигающе-холодный воздух, вслушивается в утренний лес.

Как ей не хватало могучих боотуров-деревьев, низкого гула их голосов и ласковых, мягких теней! Где-то среди лесных великанов бродит Табата-олень.

Жив! Верят ей или нет – Табата жив.

Она видела его там, в лесной чаще. А еще раньше – во сне. Тогда Алтаана не поняла, но сейчас…

В пробоину хищно хлынула ликующая вода. В тот же миг торжествующий клекот расколол небо. Птица ринулась на добычу. Шаман вскочил и с размаху швырнул бесполезный теперь гребок в хищницу. Птица метнулась в сторону, набросилась снова. Ударили, оглушая, мощные крылья, когти полоснули по бедру. Шаман вскрикнул, рванулся и рухнул в мутные волны потока.

…Из пенящихся волн вознес голову семирогий олень.

Табата не оставил ее. Рана вынудила его обернуться оленем и повернуть назад.

Где он теперь?

Лес гудит, таинственный и тревожный, колышутся ветви, силясь разогнать густой туман. Тонкие руки Алтааны вспархивают, встречаясь на груди, она подается вперед: появись, появись…

– Табата, – едва слышно, одними губами. А потом громче, увереннее: – Табата-а-а-а!

Она делает шаг, еще один – и бросается в чащу. Искать, искать его немедля!

– Алтаана! Алтаана, не надо! – черным вихрем налетела взявшаяся невесть откуда Тураах, обняла тонкие плечи, спрятала озябшие пальцы Алтааны в своих ладонях. – Я найду его, найду. Обещаю тебе.

Тураах смотрит на рыжие, влажные от тумана волосы, на истончившиеся после долгой болезни черты Алтааны, заглядывает в блестящие от слез глаза.

Спасла ли она Алтаану? Или сделать это можно, только вернув Табату?

– Я найду…

Тураах закрывает глаза, отдаваясь во власть неумолчной тайги. Шепот леса подхватывает, баюкает на своих волнах. Шелестит лес, накрывает рокотом и тут же откатывается, снова превращаясь в шепот.

Детская забава: найди ворону среди вечно движущейся чащи. Словно не было долгих зим в чужом улусе, не было столкновения с Табатой, не было охотников, идущих в ночи за девочкой, и смертей – не было.

Да только было, въелось под кожу, не перечеркнешь, не вымоешь. И не наставницу-ворону ищет Тураах – оленя.

Звуки захватывают, она тонет в них, становится частью леса.

Вот блестит черным глазом соболь, прислушивается настороженно и, испуганный треском ветки, ныряет в заросли. А дальше, в чаще, стрижет ушами устроившаяся на дневку олениха. У ее бока свернулся, пряча голову, пятнистый детеныш. Тураах замечает даже нахохлившуюся сову-сипуху, сонно щурящуюся от света. День не ее время. Вот только семирогого красавца-оленя не видать в чертогах лесного хозяина.

Где ты, Табата? Откликнись! Куда завели тебя лесные тропы?

Рокочущие зеленые волны несут удаганку все дальше, прочь от улуса. Она вглядывается в просветы между могучими стволами, вслушивается в жизнь тайги, но не находит ни следа.

Быть может, слишком далеко ушел Табата? Так, что и не дотянешься.

Глубже, ныряй еще глубже, до тех пор, пока не перехватит дыхание.

Когда Тураах выскальзывает из объятий тайги, обессилевшая, едва помнящая себя; уже вечереет. В закатных лучах солнца лес блестит золотом. Осень дышит в спину, настигает неотвратимо, замыкая круг.

Хватая ртом воздух, Тураах откидывается на землю.

Не нашла.

Не нашла…

На грани сознания пляшет тревога: что-то важное крылось в чаще, было, но ускользнуло от внимания удаганки.

Значит, будет еще одно погружение. Завтра.

– Мне? – удивилась Каталыына. В глазах сестры заплясали искорки восторга.

Тураах ободряюще кивнула:

– Конечно, тебе. Я же обещала. Посмотри: на них стерх.

– Ви-и-и, – Каталыына завертелась волчком. Руки, косы – все вразлет. Потом остановилась и серьезно взглянула на Тураах, смешно вытянув шею.

– Поможешь?

Смех щекотал горло, но Тураах торжественно кивнула и аккуратно заменила старые сережки Каталыыны на новые, серебряные. Над худенькими плечиками сестры расправили крылья два белых стерха.

Серьги удаганка взяла у Тимира. Узнав, что Алтаана пошла на поправку, кузнец настоял на подарке для Тураах. Она отнекивалась, но Тимир упрямился. «В таком случае я выберу подарок сама», – поставила условие Тураах, устав отказываться от богатой, но совершенно не нужной ей конской упряжи.

Тураах долго ходила вокруг ножей и уже почти решилась взять бычах[38] с простой рукоятью из березового капа, когда взгляд ее упал на небольшие серьги из очень светлого серебра.

Тимир на выбор Тураах скривился:

– Они же неудачные…

Она удивленно посмотрела на изящные серьги и догадалась: это одна из попыток подарка Алтаане. Но Тураах нравились тонкие линии, почти белое серебро, невесомое по сравнению с тем, что обычно носят девушки. Как раз для малышки Каталыыны.

– Я хочу эти.

Может, сказать ему?

Тимир, сердце Алтааны занято. Ее глаза – кипящий янтарь надежды. Именно они встречают Тураах каждый раз, когда она возвращается из леса. Раз за разом удаганка отрицательно качает головой и все сильнее отчаивается, а вот Алтаана не прекращает верить: нужно чуть больше времени, Табата ведь шаман, его не так просто найти.

Нет, Тураах не может сказать. Это не ее тайна. Да и Тимир не из тех, кто быстро сдается.

Из задумчивости Тураах выводит заливистый смех сестры. Каталыына крутится, рассматривая себя в мутное мамино зеркало. Красуется, поворачивая голову то так, то эдак. Откинет косы назад. Упрет руку в бок. Поза гордая, а сама нет-нет да косит глазом в отражение: хороша ли?

Невестушка растет. У матери проблем не будет, жених сыщется разом.

Такой и должна быть девочка: помогать по дому, шить, танцевать да наряжаться. Не то что Тураах в детстве – чумазый сорванец с порванной одеждой да ободранными коленями.

Будто почувствовав направление, которое приняли мысли дочери, подошла Нарыяна. Остановилась за плечом Тураах, наблюдая за младшей дочерью, и ласково, но в то же время осторожно заговорила:

– Я видела Алтаану. Исхудала, бедняжка, а все равно красавица. Да, видела Алтаану. Не одну, с Тимиром.

Тураах вздрогнула, в груди забилась тревожно птица. Только ли от жалости к Тимиру? А мать продолжала:

– Красивая пара. Может, сладится у них что. Хоть и болезная Алтаана оказалась. Я вот подумала: так и у тебя, Тураах, может… Ну и что, что ты удаганка? По дому хозяйничать да детей рожать же это не мешает. Ты присмотрись к парням-то к нашим, ты теперь чужой стороны-племени, ничего не будет помехой. Или у тебя там, в дальнем улусе, есть кто по сердцу?

Грудь стянуло железным обручем так, что не вздохнуть. Тем более – слова не вымолвить: Ты ничего не знаешь, мама. Я пыталась… Пыталась с Айхалом, но… нет удаганке пути жены и матери.

– Мама, не надо, – шепнула Тураах и поспешно вышла из юрты.

Она стояла на окраине деревни, обернувшись к подступающей стене леса. Ласковые лучи солнца путались в ее медных косах. Любуется на позолоченные макушки берез и осин? Нет, слишком напряженно вглядывается…

– Алтаана…

Она обернулась.

– Тимир? Здравствуй…

– Я… у меня для тебя подарок…

Тимир аккуратно размотал сверток с украшениями. Расправил струящиеся звенья цепочек. Руки дрожали, словно перетруженные самым тяжелым молотом кузни – наследством мастера Чорруна. Шагнул к Алтаане. Близко-близко: каждую золотистую ресничку, каждую веснушку разглядеть можно. Дотронуться бы…

Сильные руки Тимира обняли ее, и тонкую талию стянул наборный пояс. Звеня, упали вдоль стана плети илин кэбисэр и кэлин кэбисэр, нагрудные и наспинные украшения.

Отодвинув тяжелые косы, Тимир снял простые серьги Алтааны, заменил на белых стерхов, парящих над облаками, и взял в руки последнее украшение. Бережно обхватила лоб Алтааны, примяв медь волос, бастынга[39], засияло кружево цепочек, спускаясь к худеньким плечам.

Шершавые пальцы кузнеца едва коснулись бледной кожи скул. Алтаана опустила глаза, ее жег стыд. Тимир еще не сказал ни слова, но разве может не понять девушка признание в любви, пусть даже молчаливое.

Алтаана чуть отступила, сняла бастынгу, чтобы разглядеть украшение. На ободе выгравированы весенние первоцветы и вязь из молодой травы. Пропустила меж пальцев резные звенья цепочек: легкое, изящное кружево – не металл. Работы тоньше она не видела никогда.

Столь богатый дар – ей. И речь не только о прекрасных украшениях. Как печально, как страшно, но нужно быть честной – резать по живому. Тимир не заслужил жестокости, но он достоин правды.

Алтаана взглянула в глаза Тимира. Какое удивительное сочетание: сталь и нежность. Прости…

– Я не могу принять твой подарок, Тимир… Он прекрасен. В венчиках цветов можно разглядеть даже капли росы, словно они живые! И все же я не могу, – она протянула ему бастынгу. Тимир понял: вздрогнул, одеревеневшие пальцы его неловко сомкнулись на обруче. – Это означало бы подарить тебе ложную надежду, но… мое сердце давно мне не принадлежит.

Алтаана шагнула было назад, отворачиваясь. Сильные пальцы Тимира обхватили ее запястье, удержали.

– Спасибо… за честность, – глухой голос, равнодушный, а в глазах только сталь. Нежность показать можно, боль – никогда. – Что до подарка… Он весь дышит тобой, и больше никому его не носить.

Алтаана кивает, сдерживая слезы. Если это все, что она может сделать для Тимира, то пусть так. Поддавшись порыву, Алтаана шагает к кузнецу, почти прижимаясь к его груди, легонько касается его щеки губами и бросается прочь.

Выпустить, выплакать, выкричать чужую боль, ощущаемую острее оттого, что именно она ей причина.

Нет ничего хуже, чем ждать неведомо чего. Бездействовать. Особенно когда ты знаешь, что нужно делать. Умеешь это делать. Мастерски.

Как тут усидеть на месте?

Охотник должен иметь выдержку. Но одно дело – таиться в схроне, чтобы не спугнуть дичь. Знать, что ожидание окупится. Другое – сидеть сложа руки.

Бэргэн терпел долго. Наблюдал за Тураах. Удаганка ежедневно уходила в тайгу, искала Табату одним ей ведомым способом. И возвращалась ни с чем.

Солнце сменялось месяцем, месяц – солнцем, а шаманские пути Тураах, где бы они ни пролегали, к Табате не выводили. И Бэргэн не выдержал.

Сизо-серые стада оленей плотным потоком мчались по небесной тундре, подгоняемые холодным осенним ветром. Еще немного – и раздастся их топот, а копыта высекут искры.

Бэргэн вглядывался в тревожный бег облаков и размышлял: он собрал самых надежных, самых опытных охотников. Им достаточно будет просто напасть на след. Это даст удаганке направление, а там… Если ей будет нужно, Бэргэн поможет.

– Я видел его! Дальше по тропе! – шепнул появившийся из зарослей Эркин. – Это точно он, семирогий!

Бэргэн тревожно поморщился: слишком легко! Что же Тураах тогда не напала на след?!

– Веди.

Бэргэн затаился в зарослях, разглядывая семирогого. Рядом замер любующийся зверем Эркин. Восточнее, за стволом лиственницы, скрывался Сэргэх, держа наготове лук и стрелы. Стрелять по оленю Бэргэн запретил: не хватало повторения истории с младшим сыном Сэмэтэя. Но если что-то пойдет не так, Сэргэх спугнет зверя.

Олень медленно двигался между деревьев, покачивая рогами. Косые лучи солнца, нет-нет да пробивающиеся сквозь стремительно бегущие по небу растрепанные тучи, окрашивали его бока медью. Красив зверь! Неудивительно, что горячий Эрхан шел по его следу много дней.

Зверь не казался ни опасным, ни необычным. Может, это не тот? Мало ли их бродит в обильных чертогах Лесного Хозяина?

Разумнее было отступить. Вернуться за Тураах.

Бэргэн запустил руку в траву, намотал жесткие стебли на пальцы. Выпутал, повторил снова.

Если под рыжеватой шкурой действительно кроется его брат, узнает ли он Бэргэна?

Вдалеке проворчал гром. Того и гляди ливанет. Затянется дождь – следов не найти будет.

Не попробуешь – не получишь ответа. Да будет благосклонен к нам Баай Байанай!

Бэргэн поднялся и, разведя руки в стороны, медленно выступил из своего укрытия: смотри, рогатый, я с миром.

Любой другой зверь мгновенно бы бросился прочь, но не этот. Олень повернулся к Бэргэну, затем устремил взгляд в заросли. «Туда, где притаился вооруженный Сэргэх!» – понял Бэргэн. Нужно было что-то предпринять. Он порывисто шагнул вперед.

Олень повернулся снова. Бэргэн похолодел: глаза у зверя налились тьмой. Вокруг сгустились тени, из сердца леса бешено накатил ветер.

«Узнай меня, ну узнай же» – шептал Бэргэн, заглядывая в черные глаза.

Зверь повел рогами, наставляя их на охотника, и поднял копыта. Бах! Удар сотряс землю, вторя ему, по лесу прокатился оглушительный раскат грома. От копыт зверя по земле поползла тьма, зазмеилась в сторону охотников.

Бэргэн метнулся назад, оттолкнул выскочившего Эркина. Волна черной смерти, выжигая траву, мчалась в их сторону.

– Очнись, Табата! – выкрикнул Бэргэн, и тут произошло сразу множество событий.

Жалостно тренькнула тетива. Под копыта оленя вонзилась стрела с коричневым оперением.

Олень встрепенулся, отступая на шаг, и вдруг взгляд его прояснился. Он забил копытами, но иначе: часто и отчаянно. От этих коротких ударов тьма, почти уже захлестнувшая охотников, запульсировала, пошла трещинами и остановилась.

Мир ходил ходуном, стряхивая с себя последние сгустки тьмы. Бэргэн пошатнулся, не устояв, и полетел в заросли.

И тут все стихло. Не совсем уверенный, что он жив, Бэргэн выдохнул и поднялся. Плечо, на которое он рухнул всем весом, было выбито и саднило. Что ж, болит – значит, живой.

– Целы?

– Целы, – глухо откликнулся Эркин, выбираясь из кустов.

– Хотелось бы знать, что это было, абаасы меня раздери! – руганулся Сэргэх, показывая изломанный лук. – Треснул прямо в руках, только я стрелу выпустил.

Бэргэн огляделся. Олень исчез, оставив после себя мертвую, выжженную без единого языка пламени землю.

Но Бэргэн был уверен: Табата, во что бы он ни превратился, узнал его. Это их и спасло.

Удаганка долго стояла на границе выжженной земли, покачивалась, шептала. Бэргэн ждал. Тураах предупреждала: не вмешивайся, не охотничье дело – шаманское. Не послушал, и вот на зеленой шкуре тайги – черная язва. Ну как разгневается Баай Байанай за погубленную землю? Приберет к рукам жизнь нетерпеливого Бэргэна – это полбеды: испокон веков охотники судьбу свою Лесному Хозяину в лапы вручают. А если оставит без охотничьей удачи – ждет деревню голодная смерть.

Ни единого упрека с уст Тураах не сорвалось. Выслушала Бэргэна, кивнула: веди, смотреть буду. На что тут смотреть-то? Сплошная чернота. А удаганка все вглядывается. Спросить у нее потом, как вину перед лесом загладить? Глядишь, подскажет.

Занятый мрачными мыслями, Бэргэн пропустил момент, когда Тураах отмерла. Присела, коснулась почерневшей травы на границе с живой землей. Тонкие стебли рассыпались в пыль. Тураах покачала головой и двинулась посолонь вокруг пятна. Обошла трижды, вступила на мертвую землю, опустилась на колени. Точно там, куда пришелся удар копыт. Бэргэн готов был поклясться в этом.

Затихла. Ушла в нездесь.

Черноволосая, в одежде цвета воронова крыла, она почти слилась с мертвым пространством.

Мертвым… Бэргэн никогда не задумывался о силе, которой обладал его брат. Да, ойуун. Людей лечит, просит благословения у богов. Какой ценой, с помощью каких сил – оставалось для него загадкой.

Изуродованная земля. Оправится ли она через десяток зим или так и останется черной язвой на лесной шкуре? И как Табата мог сотворить такое?

Бэргэн поежился. Хрустнуло вправленное плечо.

Чего без дела глазеть? Да и было б на что: удаганка снова застыла. Бэргэн встряхнулся и, невольно повторяя действия Тураах, двинулся вокруг пятна.

Абаас разбери, что она там ищет, но вот следы, если они остались, по его части.

Дождь хлестал зло, но они с Эркином и Сэргэхом, не вступая на почерневшую землю, осмотрели окрестности сразу. И были обескуражены отсутствием следов. Но Бэргэн надеялся, что тогда, впопыхах, они просто не заметили… чего-нибудь.

Омытая дождем, земля молчала. И все же лучше слабый лучик веры, заставляющий искать, чем бездействие.

А это что?! На самом краю мертвой черни в земле было углубление. Не след. Нора! А из норы торчал любопытный носик.

Бэргэн наклонился и разгреб землю. Мелкий зверек, похоже, мышь. Да только остался от нее лишь полуистлевший трупик.

Такой же, какие охотники пол-лета находили в силках.

Во что же превратился ты, брат, если несешь гибель всему живому?

Омерзение и страх подкатывали к горлу. То животное, что сидит в каждом человеке, ощетинивалось, билось панически: не трогай! уходи! беги отсюда!

Смердит. Это не смерть. Ее холодное дыхание не приводит в ужас: смерть – продолжение жизни, ею ничего не заканчивается. Здесь же только разложение, гибель, за которой не будет ничего.

Разит так, словно Тураах провалилась в могилу. По локоть погрузила руки в полусгнившую, мягкую плоть и мнет, сжимает в пальцах, превращая то, что было некогда живым, в однородную сочащуюся массу.

Это черное пятно на земле – гниющая язва. Мертвечина. Ни одно живое существо сюда не ступит: не пробежит волк, вынюхивая добычу, не выроет норку лисица, даже птицы будут облетать почерневшую землю стороной.

Как же нужно ненавидеть мир, чтобы погубить столько живого? Искоренить дыхание жизни напрочь?

Это не мог сделать Табата. Не Белый ойуун.

Неужели она ошиблась и Табата погиб? С чем же тогда столкнулся Эрхан, а затем Бэргэн и охотники?

Дэрэтник[40]? Но духу такое вряд ли под силу…

Бэргэн утверждает, что олень отреагировал на имя. Откликнулся, хоть и не сразу.

Это объясняло, почему Тураах не нашла его. Ойуун мог обернуться оленем и, растратив слишком много сил, забыться, перестать осознавать себя как Табату-ойууна.

Но не объясняет выжигающей все живое злобы.

Есть еще один ответ. Ответ страшный настолько, что в груди все леденеет от одной мысли.

Ведь она так и не нашла Табату там, в Нижнем мире. Ни следа, ни тела, только разорванный бубен. Что, если Табата стал увром[41]?

Какая страшная должна быть смерть, чтобы Белый ойуун превратился в увра, полного черной ненависти?

Тураах затрясло. Да что же это такое! Мысль о том, что Табата мертв, исполосовала душу, но удаганка приняла ее. Приняла, чтобы почти сразу отринуть, поверив Алтаане. И вот новый удар. Если ойуун стал увром…

Придется уничтожить того, кто был некогда Тураах другом.

Она поднялась, стараясь не показать своего смятения. Не стоит сейчас ни Бэргэну, ни Алтаане ничего знать о ее догадках.

Истина, какая бы она ни была, откроется только тогда, когда Тураах взглянет в глаза оленю. А для этого нужно его выследить.

Запах тлена шлейфом уходил в сторону, на север, но затем исчезал. Обрывался.

Тураах закусила губу. Одна она его не найдет, ей нужна помощь охотников. Но и близко их подпускать к увру-оленю не хочется. Дважды обошлось – чудом. Обойдется ли в третий…

Было еще кое-что, что тревожило удаганку. Тураах обернулась на черное пятно.

Свербящее, болезненное ощущение: она уже видела это. Видела мертвую, словно выжженную землю. Чуяла ее запах.

Вот только где и когда?

Беспомощность. Такой безумно беспомощной Алтаана не чувствовала себя даже в плену у Кудустая. Там она могла тянуть время, распуская вышивку на халадаайе. Когда и эту лазейку у нее отняли, осталась еще одна – шагнуть за порог жизни.

А теперь…

Мать и сестра на нее дохнуть боятся. Думают, она не замечает встревоженных взглядов. Но их беспокойство только еще больше обнажает беспомощность Алтааны.

А Тимир? Тимир, вложивший любовь в свою работу, открывшийся перед ней. Как она ему отплатила? Оттолкнула, растоптала…

Даже Тураах. Удаганка днями пропадает в лесу в поисках следов Табаты. Стала бы она это делать, если бы не слезы в глазах Алтааны?

Все они отдали ей так много… Она не заслужила.

Табата пропал из-за нее!

– Я просил: не приходи, – говорит он, не оборачиваясь, тихо, но жестко. Останавливаюсь на пороге, влетев в эти слова, словно в невидимую стену. Не разбиться бы на осколки. Неужели прогонит?

В уутээне тепло, жар от камелька ласково целует в щеки, а за спиной, в раме дверного проема, топчется ночная прохлада, несмело заглядывая через плечо.

Развернуться и уйти? Словно побитая да прогнанная собака… Прямая, равнодушная спина Табаты не оставляет выбора. Но тут я замечаю камень, тот самый, что обычно подпирает дверь. Отодвинутый.

Вот оно что! Не иначе дух-иччи этого камня подсказал. Я понимаю: это и обжигает, и раззадоривает сразу.

Камень отодвинут, в очаге огонь… Ну какой же Табата смешной! Чувство долга, ответственность – все это лишь в его голове, а сердце говорит совсем иное.

– Сказал не приходить, а сам пришел? Кого же ты ждал здесь, если не меня? Или сегодня к ойууну придет другая невеста? – в голосе вызов и чуточку обиды, но в глазах пляшут задорные искорки.

Табата вздрагивает, поворачивается порывисто. Смотрю выжидательно, исподлобья. Давай же, улыбнись мне! Но глаза его остаются серьезными.

– Алтаана, ты же знаешь, нам нельзя… Я не могу…

– Не можешь? Раньше об этом нужно было думать, теперь уж что. – Еще полшажка. Утыкаюсь носом в его кафтан. Пахнет костром и чем-то горьковатым. – Ты меня близко-близко подпустил, в самое свое сердце. Теперь не оторвешь!

Обхватываю плечи Табаты. Вслушиваюсь в стук его сердца. Та-ба. Та-ба. Та-та-ба. Взволнованно. Неспокойно. Выпусти же чувства, дай им пробиться живительным ключом! Он не отвечает на объятия. Руки обнимают не живое тело, а холодный камень.

Как же ты себя заковал в броню долга!

Ласковый свет, нежное тепло очага – вот она я. Вжимаюсь сильнее. Растопить лед, согреть любовью.

Сначала мне кажется, что он поддается: дрогнули руки, медленно-медленно поднялись, легли на мои плечи. Но нет в прикосновении нежности – только сила.

Когда он отстраняется, меня обдает холодом, пронизывающим, таким, который убивает зимней ночью запоздалого путника незаметно, но неизбежно. Холодом, пожирающим жар сердца.

– Мы одного племени, Алтаана, я не могу взять тебя в жены… Нужно прекратить все это, пока не прознали в улусе.

– Тебя заботит, что скажут в улусе?

– Людская молва жестока. Я не хочу ломать тебе жизнь…

Мгновение назад меня знобило, но эти слова словно подливают масла в огонь. Щедро. Вспыхиваю мгновенно.

Да как же так? Сколько же мне биться в эту стену? Топить ее нежностью весеннего солнца, а потом снова обнаруживать на прежнем месте! Нетронутой, а то и возросшей!

Я отдаю, отдаюсь этой любви до последней жилки. Мне нет ни малейшего дела до того, какие слухи обо мне бродят. Пусть судачат!

На всю деревню, на весь мир прокричу, если нужно! И коль богам неугодно чувство, не освященное браком, пусть – воздавать и карать их право! Только не верю я, что хоть один из айыы осудит.

– Боишься ославить? Поэтому отталкиваешь? Но этим ты ломаешь меня. И себя заодно!

– Ты видишь другой выход?

– Давай уйдем! Туда, где никто не будет знать, что мы одного рода.

– Что ты говоришь! Это мой народ, я не могу их бросить. Я их шаман.

Вот, значит, как! Племя… Род тебе важнее. Это ведь не только живые. Род составляют все те, кто был до нас. И те, кто был до них. И так до начала времен.

Какой бы сильной ни была моя любовь, она не пробьется сквозь многоликий строй племени.

– Ну что ж, пусть будет по-твоему!

Прочь, прочь из уутээна! А лучше вообще из этих земель! Хватаюсь за эту мысль как за соломинку и выкрикиваю:

– За первого же испросившего выйду! Не хочу принадлежать ни тебе, ни племени!

Ночь вслушивается в мой крик, затаив дыхание. Слушает ли он? Больно ли ему? Притворяюсь, что не хочу знать.

Табата пропал из-за нее!

Если бы не опрометчивые слова Алтааны, брошенные в ночную тьму, не нашел бы Кудустай дорожку в их улус. Не схвати ее абаас – Табата не отправился бы за ней в преисподнюю. И не блуждал бы теперь в зверином обличье по лесным тропам.

Табата пропал из-за нее… Может ли Алтаана просто ждать, когда другие, сильные, его отыщут?!

– Бэргэн выследил Табату! Почему ты мне не сказала?

– Олень ушел, след потерян. Я не стала тебя тревожить, – Тураах говорит тихо, стараясь успокоить Алтаану, но ласковые слова действуют подобно искре, упавшей в сухую траву.

– Не хотела тревожить? Но меня нужно тревожить! Я не рассыплюсь от волнений! – Алтаана буйствует, мечется языками пламени. – Не хочу сидеть в неведении! Я хочу помогать, делать хоть что-то, слышишь?

Совсем недавно она бродила по улусу тенью да только вглядывалась огромными глазами в тайгу, а теперь превратилась в уверенно продвигающееся по подлеску пламя. Лесной пожар, способный смести все на своем пути.

Такая Алтаана, с уверенным, решительным блеском в глазах, Тураах нравится. Не наломала бы только дров…

– Хорошо. – Тураах ловит ее взгляд. Алтаана смотрит внимательно, не слукавишь. – Бэргэн сказал, нужно дождаться первого снега, чтобы взять след. Я обещаю не оставить тебя в стороне. Но пока… нам всем остается ждать подходящего момента.

Порывистый кивок, и Алтаана, взметнув косами, двигается прочь, в сторону колодца. Вдруг она круто разворачивается, почти бросается мимо двух хотонов. Словно сбежать хочет.

Тураах удивленно хмурится, скользит взглядом дальше. Что ее спугнуло?

Тимир! Вот от кого Алтаана пыталась скрыться! Неудачно пыталась. Забыв, куда шел, Тимир замер посреди дороги. Окаменел. Лишь металл в стальных глазах кузнеца плавится от боли.

В животе Тураах что-то скручивается в узел, тугой, болезненный.

Хорошо, что у нее ничего не выходит с чувствами. Никому ее сердце не отдано. Улыбчивый Айхал незаметно стал воспоминанием. Так проще: меньше мучений.

Схватит разок, перекрутит – и отпустит.

Через небольшое окошко в урасу лениво вползает предрассветный сумрак. Иззелена-синий, он обосновывается здесь, по-хозяйски заполняет все пространство. Заглядывает в пустые чашки на столе, проводит холодным пальцем по краю резного чорона – того самого, что подарил некогда юному ойууну старейшина Болторхой. Сквозняком проходится по развешанным над столом пучкам душистых трав.

Потревоженная им, Тураах открывает глаза. Ежится от утренней прохлады, плотнее зарывается в доху, стараясь продлить удивительное ощущение, возникшее на грани сна и яви: тепло и уют в объятиях сильных, нежных рук. Рук, в которых чувствуешь себя маленькой и защищенной.

Знать бы еще, чьи это руки…

Нет! Тураах встряхивается, скидывая с себя дрему. Это лишь сон, мечта, которой не суждено сбыться. Не стоит травить себя напрасной надеждой. Но именно по утрам она особенно остро чувствует одиночество.

Щемит сердце, гложет. Нужно бы встать, заглушить делом сосущую грусть, но мысли несутся вскачь.

Любовь… Какое странное, многоликое чувство. В ней и сладость, и мука. Жажда брать, обладать безраздельно, и самоотвержение. Самопожертвование. Любовь толкнула Табату на безнадежную затею спуститься в Нижний мир в поисках Алтааны. И любовь же горит в глазах Алтааны, бросающейся туманным утром в тайгу в надежде спасти его.

Жар чувств ведет кузнеца, создающего прекраснейшее украшение во всем Среднем мире, и он же превращает Тимира в комок боли и бессилия.

Любовь – мерило нашей жизни, она выявляет наши силы и обнажает слабости.

Не слишком ли много теряет Тураах, отказываясь от любви?

Алтаана повернулась на всплеск и будто в стену влетела. На фоне серой глади озера темнел широкоплечий силуэт. Спиной повернут – не видел, значит…

Тихо-тихо она стала отступать и вдруг облегченно выдохнула: Суодолбы! Издалека похож, но плечи у полуабааса шире, а руки длиннее.

Тимира Алтаана избегала. Слишком много боли таилось в его стальных глазах, как бы он ни старался ее скрыть.

Напряжение отступило, на смену ему пришла жгучая злость на саму себя.

Сколько можно красться по улусу, словно ты в чем-то провинилась, всматриваться в каждую фигуру и испуганно метаться в сторону при виде Тимира?!

Сталь, чтобы стать острым лезвием, проходит закалку в пламени. Видимо, Алтаана должна стать для кузнеца подобным пламенем.

Где еще искать Тимира, как не в кузне? Подгоняемая проснувшимся в душе пожаром, Алтаана зашагала через улус туда, откуда разносился звонкий перестук. Да только в кузне Тимира не оказалось. На вопрос Алтааны подмастерья лишь пожали плечами да махнули в сторону леса: мастер туда ушел.

Тайга! При виде стены деревьев сердце забилось чаще. В тенистые чертоги Байаная, теперь уже такого же огненного цвета, как сама Алтаана, она вступила с трепетом: где-то там бродит олень-Табата, качая ветвистыми рогами. Но сегодня Алтаана ищет здесь не возлюбленного, а того, в чьей душе выжгла клеймо безответная любовь к ней.

Возможно, именно поэтому Тимира она находит почти сразу. Кузнец сидит на поваленном дереве. Делит тоску с увядающим лесом?

Глядя на опущенные плечи Тимира, Алтаана остро чувствует безнадежность своей затеи. Найдутся ли слова, способные унять его боль? Но оставить все как есть тоже нельзя. Алтаане кажется: боль поедает силу кузнеца, еще немного – и не поднимут его руки тяжелый молот.

Что же делать? Безотчетно она тянется к предмету, связывающему ее с Тимиром. Пальцы нащупывают холодный металл сережки-стерха. Изящная, почти невесомая. Алтаане совестно было даже смотреть на подаренные Тимиром богатые украшения. Еще более совестно потому, что такую красоту хотелось носить. Вот и оставила она лишь серьги, убрав остальное в сундук.

Но что, если именно в украшении кроется ответ?

– Тайга прекрасна в любое время года. – Тимир вздрагивает, услышав ее голос. – Но я больше люблю весенний лес. Нежные первоцветы, купающиеся в свете просыпающегося солнца.

– Осень больше подходит для печальных мыслей, – откликается он.

– Мне по душе Тимир прежний, смеющийся и удалой.

Он молчит, и Алтаана устраивается рядом. Любуется на осенний пожар листьев, на обнажившиеся кое-где тонкие ветви берез.

– Посмотри вокруг. Что ты видишь?

Он удивленно оборачивается, и сердце Алтааны сжимается: боль не покинула его, вот она, все еще плавится в глазах.

– Что ты видишь, Тимир?

– Я не олонхосут, слова не раскаленный металл. Но для тебя я попробую.

Он обращается к лесу. Смотрит, и слой за слоем сходит сковывающая Тимира броня. Лицо оживает. Взгляд становится внимательным, цепким.

– Блестит кружево паутины меж золотистых стеблей сухостоя. Нити крепкие. Тонкая гравировка на шершавом стволе сосны – той, что поодаль. Четкие грани листьев у осинок. Мягкий изгиб берез. Природа искусна, в ее мастерской не найти ни одной испорченной заготовки. Она мой главный учитель. – Тимир поворачивается, стальные глаза встречаются с янтарными, теплеют. – А ты, Алтаана, самое прекрасное из созданного ей.

– В том-то и дело, Тимир. – Ей становится невыносимо тоскливо, но уверенность в том, что она права, лишь крепнет. – Ты не любишь меня и никогда не любил. Нет, молчи! Сначала выслушай… Кузнец! Чтобы создавать прекрасные вещи, нужно уметь замечать красоту во всем. Ты смотришь на меня так, как сейчас смотрел на тайгу. Изгиб бровей, блеск глаз и медь волос. Но за всем этим ты не видишь меня. Ту Алтаану, что смеется и страдает, что может быть ревнивой и самовлюбленной (о, а я ведь именно такая! Мне льстит количество сватов, приходивших к матери, льстят и твои чувства), нежной и самоотверженной, слабой и настойчивой…

Алтаану несет, слова льются из нее, и чем дольше она говорит, тем чаще по щекам скатываются слезы. Тимир уже не порывается спорить. Он слушает. Алтаана уверена: он начинает понимать.

– Это все что угодно, но только не любовь! Быть может, любование? Ты так внимателен к прекрасному. Ищи ту, что покорит тебя не только внешним, но и… чем-то еще, скрытым в душе. Только… это буду не я.

Признание выворачивает ее наизнанку. Она говорила о Тимире, а ощущение, что обнажалась сама. Все одежды с души сорваны, все на виду, и сил выдерживать его взгляд больше нет. Щеки горят, и даже поток слез не в силах унять жар. Скорее, скорее спрятать лицо, закрыться ладонями.

Сильные руки кузнеца ложатся на ее вздрагивающие плечи. Нежно.

– Спасибо, – выдыхает она, утыкаясь в его грудь.

– И тебе, – глухо и немного удивленно отзывается Тимир.

Стелется белоснежное полотно земли, собираясь складками гор на юго-западе. Тут и там врезаются в заснеженную тайгу гладкие белые полосы прогалин.

Моя тень скользит по земле. Крылья раскинуты широко: как же хочется обнять этот прекрасный мир!

Постепенно складки гор утекают за горизонт, а в разгладившемся полотне переливаются голубоватые озера – глаза леса.

Тайга сменяется тундрой. Замершей, спящей. Вдруг что-то сдвигается в этом безмолвном мире: лавиной устремляется вперед стадо северных оленей.

Что их вспугнуло? Забираю в сторону, проносясь над сонмом серых шкур и каскадом рогов. «Оу-у-у-у-у-у», – устремляясь ввысь, пронзает тундру тревожная песнь далекого волка. Свет клонящегося к закату солнца ослепляет, высвечивая четко очерченную фигуру. Клубящаяся тьмой, она вырастает из земли, заслоняя белый лик светила.

Меня охватывает ужас. Мчусь на нее как зачарованная: ни свернуть, ни взмыть.

Очертания тени плывут, меняются. Искаженное злобой почти до неузнаваемости лицо Табаты идет морщинами, старится – и вот на меня смотрит Тайах-ойуун, кривит рот в беззвучной муке. Черты старого шамана плавятся, сморщенные губы растягиваются в зверином оскале. Глаза тоже меняются. Желтые, волчьи, с вертикальными зрачками. Не человек и не зверь, смотрит хищно, в глазах такая ненависть и жажда, что с клыков каплет слюна. Тень усмехается, протягивая ко мне свои костлявые пальцы.

Крик, почти хрип, раздирает мне горло, и я влетаю в клубящуюся тьму.

Тураах проснулась от резкого, бьющего в уши крика. Подскочила испуганно и лишь потом осознала, что кричала она сама.

Черная, многоликая тень. Тьма, поглощающая свет солнца. Все это сон, ночной кошмар.

Унимая нервную дрожь, Тураах, даже не накинув теплую доху, выбралась за порог, к огромной лохани с водой. Плеснула студеной воды в лицо, еще и еще. Холодные струи стекают на грудь, пропитывая ткань рубахи.

Сон. Но сны удаганки никогда не бывают лишь снами.

Тураах привалилась к стене юрты, стараясь выровнять сбитое дыхание.

Это подсказка.

Она указывает на еще одну фигуру, о которой Тураах успела забыть.

Куда ты делся, Тайах-ойуун? Вернулся ли в свой улус, вырастив достойного ученика, или?.. Что стало с тобой? Где истек твой век? Не твою ли тень видела удаганка, впервые придя к урасе Табаты?

Утренний холодок пробрался под промокшую рубаху. Тураах зябко повела плечами.

Вдалеке золотились макушки осин. На траве поблескивала предрассветная изморозь.

Скоро пойдет снег, и тогда начнется охота.

У хорошего хозяина собака – чистейшая радость. Пушистая, мокроносая и ясноглазая.

Радость, вертящаяся у ног, складывающая на тебя свои лапы, доверительно заглядывающая в глаза и машущая хвостом-крючком.

Вся безграничная любовь своры лаек достается Бэргэну.

Не вздумайте утверждать, что охотник подкупил их знатной порцией рыбы. Собачья душа так дешево не продается. Дело в чуть насмешливом, но ласковом разговоре, в сильной руке, треплющей по холке, чешущей пушистые бока.

Тураах остановилась чуть поодаль, наблюдая за окруженным хвостатой сворой Бэргэном. Одна из собак, белая, с черной подпалиной на боку, заметив гостью, отделилась от плотного кольца и доверительно ткнулась в ее ногу носом: давай знакомиться? Тураах присела на корточки, подставила ей открытую ладонь и, дождавшись одобрительного обнюхивания, заглянула в улыбающиеся собачьи глаза. Разномастные: один пронзительно голубой, другой светло-ореховый.

– Ты ей нравишься, – отметил Бэргэн, глядя на то, как Тураах возится с дружелюбной лайкой. – К злому человеку Эрэллэх не подойдет: очень чуткая.

– Красавица!

– Раз вы друг другу приглянулись, станет тебе, удаган, спутницей на охоте. И мне будет спокойнее. Эти лайки на оленя уже ходили, след возьмут легко. Остается дождаться погоды.

Бэргэн выбрался из обступившей его пушистой своры и прищурился:

– Что случилось, Тураах? Просто так ты не появляешься.

– Ничего нового, я, скорее, за старым… Меня долго не было, и многого я не знаю. Скажи, Бэргэн, что стало с Тайахом?

– Хотел бы я это знать… Похоже, я последний, кто видел его здесь. Ойуун ушел в тот же день, что и ты: сказал, что должен срочно вернуться в свой улус. Я дал ему своего коня. Серый вернулся под ночь, и я решил, что Тайах-ойуун добрался до дома, но… – Бэргэн взглянул на Тураах и заговорил осторожно: – Я не слишком понимаю, что у вас тогда произошло. Смерти на охоте, волнения в улусе, гибель Чорруна – все это наложило на Табату отпечаток. Брат замкнулся и, думаю, винил в произошедшем себя. Он не покидал улус. Боялся, что его не будет рядом, когда понадобится помощь. Однако судьба наставника его волновала: расспрашивал меня и говорил с приезжими. И все в один голос твердили, что на родину Тайах-ойуун так и не вернулся.

Тураах кивнула: слова Бэргэна подтверждали ее догадки.

– Уверен, брат пытался найти Тайаха своими, шаманскими методами. Нашел ли – не знаю, но с каких-то пор перестал даже упоминать имя наставника.

– Похоже, старый ойуун погиб. Погиб нехорошо, – отозвалась Тураах. – Я видела его тень неподалеку. И это как-то связано с тем, что случилось с Табатой. Бэргэн, я боюсь, в поисках Табаты мы столкнемся с чем-то очень темным и сильным.

Над головой мелькнула тень, на миг затмив звезды. Тураах улыбнулась знакомому шороху крыльев и привычно подставила Серобокой руку.

– Что слышно в лесу? – спросила она устроившуюся на руке подругу и протянула ей любимое лакомство – сушеные ягоды.

– Крарх, тишина и спокойствие! Оленя поблизости нет, вер-рно говор-рю! Семья ближайшие тропы облетает постоянно. А куда не доносят кр-рылья – любопытные сестры клюв суют все равно: сороки на хвосте приносят иль соседские стаи.

– А тень? Тень видели?

– Нет тени, пропала! Раньше бр-родила, выпивала последние крохи жизни у мелочи, что в силки попадалась. Сейчас сгинула.

– Плохо… Вот уж действительно, ни следочка…

– То гиблое место, что выжег Табата… Старая ворона сказку про такое сказывала, давно… Сейчас не спросишь: нет ее, матушки. Мол, есть в тайге черная прогалина с мертвым деревом посредине – страшное место. И хозяин там не живой, да и не мер-ртвый, застрял на грани.

Тураах вздрогнула. Ей снова показалось, что она упускает нечто важное. Не может нащупать в памяти.

– Что еще говорила старая ворона?

– Облетать стороной, коль увидим. Непросто найти то место: нет его ни на севере, ни на юге. Бродит оно само по тайге – то тут, то там покажется. Наверное, тоже посредине застряло.

– Уж больно на детскую страшилку похоже.

– С духами шепчешься, удаган?! – Тураах вздрогнула. Тимир шагнул ближе к едва тлеющему костру.

– А если бы правда шепталась, а тут ты влез? – грозно изогнула брови Тураах, скрывая улыбку. Задорные нотки в голосе кузнеца оказались такой неожиданностью, что подыграть было в радость.

– С духами так не говорят, скорее с друзьями.

Тураах рассмеялась, стараясь не обращать внимания на хитро блестящий глаз Серобокой.

– Садись, Тимир, поговорим, – предложила Тураах, отпуская значительно щелкнувшую клювом Серобокую.

– Поговорить-то можно, вот только о чем?

– Например, о том, почему в голосе мастера Тимира вновь заливаются колокольчики? – сорвалось с языка так быстро, что Тураах не успела даже испугаться. Не вопрос – шаг по краю пропасти. Кто первый рухнет? Тураах ли, Тимир ли? Но слово сказано, отступать некуда. Поэтому – взгляд, прямой и открытый: смотри, я не насмехаюсь, мне правда важно.

Лицо кузнеца – лишь на миг – застыло маской, но неживое выражение тут же сползло, сменилось задумчивостью.

– Да я и сам не знаю… Болит еще, жжет, да не так… Глуше. Тише. Может, права Алтаана: не любовь это?

Тураах успела поймать момент, когда Тимир начал проваливаться в себя. Не надо, так только хуже будет! Встать рывком, пошурудить угли – сработало! Резкое движение вернуло Тимира к действительности.

Кузнец моргнул, огляделся по сторонам и совершенно неожиданно для Тураах нанес ответный удар:

– Нашли следы Табаты?

Сказать ли? Догадки теснятся в голове, носятся стаей испуганных птиц, и посоветоваться не с кем.

Что за злая судьба выкосила всех опытных, знающих людей из их жизней? Погиб дархан Чоррун, не побоявшись истратить последние силы, чтобы спасти никому не нужную девочку-удаганку. Пропал Тайах-ойуун. Оставили наставники своих птенцов: ищите разгадку сами.

Вряд ли Тимир знал ответы, но так хотелось не биться больше одной в эту стену. Пусть это будет Тимир, широкоплечий, надежный. Не зря же говорят, что кузнецы – старшие братья шаманам.

– Мне страшно, Тимир. Я не уверена, что тот, кого мы ищем, все еще Табата. А вдруг он погиб там, в Нижнем мире, и по тайге бродит увр – злой дух, умерший страшной, не своей смертью? – шепотом произнесла, тихо-тихо. А сердце чуть ли не выпрыгивает из груди. – Шаманье слово зря не прозвучит, сам знаешь… Понял Табата, что не спастись, да проклял сам себя за то, что Алтаане помочь не смог. Увра к жизни не вернешь, только уничтожить можно. А я все думаю: коли так, что же я Алтаане тогда скажу?! Как ей потом в глаза смотреть буду?!

– Увр, говоришь? Сам себя проклял… Может статься, что так. – Тимир говорил спокойно. К чему удаганке знать, что у него вдоль позвоночника забегали мурашки от одной только мысли о таком исходе. – А может – нет. Не терзайся раньше времени, Тураах. Выследишь, своими глазами посмотришь, тогда уже и решаться будешь.

Видящая больше других. Знающая больше других. Стоящая между мирами. Удаганка. Тимир смотрел на Тураах и словно впервые видел: маленькая, почти игрушечная рядом с ним, такая потерянная среди тьмы. Теребит в пальцах какой-то шнурок, сверкает беспокойно черными глазами. Вспомнилась та страшная ночь: твердо глядит сотканная из тьмы девочка-удаганка на охотников, что пришли не то прогнать ее, не то убить, стоит одна-одинешенька.

Вспомнилось – и защемило, заныло от тоски сердце. Захотелось оградить ту маленькую девочку от всех бед, что есть на свете. Да так сильно, что потянулся Тимир, обнял хрупкие плечи.

И – удивительно – Тураах промолчала. Прикрыла глаза, спряталась в объятиях кузнеца. Клубочком свернулась, позволив себе хоть немного побыть беззащитной.

Рыжеватые отсветы от костра, едва касаясь скул, ложились на ее лицо, оттого глаза Тураах становились еще темнее, гуще. А ведь она красива! Иначе, не так, как Алтаана. И не холодной прелестью Туярымы. Сразу не заметишь, а приглядишься – и застынешь.

Тимир смотрел, впитывал, стараясь понять. Кружились белые пушинки, оседая на черных косах и тут же исчезая, обращаясь в мелкие капельки воды.

Он смотрел на Тураах, а она – на медленно вьющиеся в ночном воздухе белые мошки. И так спокойно, так уютно было в мире, сжавшемся до едва теплящегося костра и двух обнявшихся в его свете, что казалось: миг растянется до вечности, и это будет самая желанная вечность.

– Снег, – очнувшись, сказала Тураах. – Снег пошел.

Алтаана проснулась перед самым рассветом. Села на постели. Какая тишина! И свет, проникающий в окошко, удивительно мягкий.

За ночь в мире что-то изменилось.

Тихо-тихо, чтобы не потревожить мать и сестру, Алтаана оделась и выскользнула из дома.

Белое. Все вокруг белое. Тонким покрывалом принаряжены крыши выстывших за ночь юрт, а в воздухе кружат пушистые снежинки. Алтаана ловит их на ладонь, и они превращаются в капли воды.

Первый снег. Дыхание зимы преображает мир. Зима еще не обосновалась в этих краях, она только подкрадывается. Взойдет солнце, его лучи снимут белое покрывало с земли. Но уже скоро. Скоро охотники пойдут по следам оленя-Табаты.

Алтаана перебирает в уме то, что слышала от Тураах и охотников. Каждая встреча с оленем едва не оборачивалась бедой.

Что же стало с тобой, Табата? И не закончится ли погоня гибелью кого-то из преследователей?

Ойуун никогда бы не причинил зла тем, за кого взял на себя ответственность. Слишком остро он переживал несчастья, что случились тогда, пять зим назад.

Если кто-то погибнет, не видать счастья ни ей, ни Табате. И покоя не видать.

Может ли Алтаана помочь?

Она не удаганка, ей неведомы пути шаманов. И на охоте от нее никакой пользы. Но в это тихое утро Алтаане кажется, что она может помочь.

Проверить пояс: все ли на месте, – и скорее к уутээну!

Остановиться у кромки леса, поклониться богачу Байанаю и помчаться по знакомой тропинке мимо припорошенных снегом деревьев. Вот и камень, принарядившийся белой шапочкой.

Дверь надежно закрыта. Табата не ждет ее здесь. Но Алтаана знает, что есть другой ход, хоть никогда им не пользовалась. На крышу уутээна она почти взлетает. Находит прикрытый корягой лаз и ныряет внутрь.

Здесь непривычно пусто. Не трещит огонь в камельке, сиротливо стоят две плошки, пустует орон – место объятий и долгих разговоров. Алтаана вздыхает, остро ощущая одиночество.

Встряхнись! Не время тосковать!

С трудом отодвинув камень, служащий засовом, Алтаана впускает в уутээн морозный воздух.

У камелька осталась связка дров. Опустившись на колени перед очагом, она снимает с пояса огниво. Березовые поленья сухие, пламя занимается легко. Хороший знак: Уот иччитэ откликается, готовый помочь.

Дождавшись, когда огонь весело затрещит, Алтаана раскладывает перед собой все необходимое: плошку с маслом, что хранилось в уутээне, острые ножницы.

– Всем богатый Баай Байанай, хозяин лесных чертогов, я не прошу об охотничьей удаче и богатой добыче, но прошу о защите! – Алтаана ставит плошку на камелек. Масло медленно топится, золотясь по краям.

– Мне не нужны крепкие луки и разящие стрелы. – Край чаши склоняется, и масло с шипением льется в огонь. – Я не могу пообещать тебе щедрую долю с добычи, но отдаю тебе самое большое свое богатство – то, чем наградили меня светлые айыы.

Алтаана берет ножницы.

«Щелк!» – первая прядка, срезанная у самого виска, падает на колени. «Щелк! Щелк!» – осенними листьями опадают рыжие локоны.

– Прими мой дар, Баай Байанай! Огради охотников и удаган Тураах от страшной силы зачарованного Табаты. И его, обращенного в оленя, защити: да не сразит его случайно пущенная стрела. Прошу тебя! – Алтаана собирает осыпавшуюся медь с колен и бросает в пламя. – Все отдаю тебе, лишь семь локонов оставлю. Спряду из них тетиву для лука. Станет лук, украшенный моим волосом, оберегом им всем: и Табате, и охотникам, и Тураах.

Плетут ловкие пальцы нить-тетиву, упругую, крепкую. Шепчет Алтаана свою просьбу, а по щекам катятся слезы.

Что волосы? Волосы отрастут. Лишь бы не было больше смертей.

– Что? – ведро выскользнуло из рук Туярымы и с грохотом упало на землю. – Что ты наделала?

Не обращая внимания на разлившуюся воду и замоченный подол, Туярыма кинулась к Алтаане.

Если бы не знакомые янтарные глаза да серьги в ушах, не узнала бы сестру Туярыма, приняла бы за тощего паренька. Она потянулась, провела ладонью по рыжим прядям Алтааны, скользнула по щеке, очертив пальцами линию еще более заострившихся скул.

– Что же ты наделала… Зачем?

– Так надо, Туярыма. Так надо.

Под теплыми лучами солнца расползалось белоснежное покрывало, в прорехах зияла пропитанная влагой земля, но ветер был холодный. Его порывы трепали короткие, неровно обрезанные волосы Алтааны.

В левой руке она сжимала блестящую медную тетиву.

– Плетение хорошее, но твое предложение – глупость.

Слова даются тяжело, еще тяжелее смотреть на Алтаану, обкорнавшую свои прекрасные волосы зря, но Бэргэн привык быть честным и с собой, и с окружающими.

– Тетива должна быть тугой, прочной. Обычно на лук натягивают жилы, волос не выдержит нагрузки. От такого оружия не будет толка.

– Подожди, Бэргэн, – вступилась Тураах. – Идея Алтааны не так плоха. Вспомни, что стало с Эрханом, во что превратился лук Сэргэха? Мы не на обычную охоту собираемся. Как оберег такой лук может сработать.

Бэргэн переводил взгляд с одной девушки на другую. Мысль была дикой, но что он знает о подобных вещах?

– Оберег, говорите… Ну что ж, может, и сработает, – он задумчиво перебрал в пальцах нить из волос Алтааны, попробовал растянуть. – На большой лук такую не натянешь, но есть у меня детский, на него можно попробовать.

Тураах улыбнулась, вспомнив этот небольшой лук и то, с какой гордостью Табата однажды предъявил его подруге. Как давно это было! И кажется, что вовсе не с ними… Они играли в тэлэрик, но Табата промахнулся и потерял стрелу в зарослях.

Между нахмуренных бровей Тураах пролегла тревожная складка.

Тогда-то все и началось. В поисках стрелы они вышли на прогалину, мрачную, с выжженным деревом посередине. Таким же черным, как земля на месте столкновения охотников с оленем Табатой!

– Тураах? – вопросительно произнес Бэргэн, с недоумением глядя на застывшую удаганку.

– Да, да… Пусть будет детский лук, – отозвалась Тураах. – Только нужно, чтобы Алтаана сама натянула тетиву. Сделаете, Бэргэн? А мне… мне нужно подумать…

Что там случилось, у этого дерева? Воспоминания ускользали. Удаганка чуяла: она нащупала нечто важное.

Алтаана шла легко, расправив плечи, словно не слыша пересудов за спиной. Из-под меховой оторочки шапки неровной канвой выбивались короткие рыжие прядки.

– Зачем? – процедил сквозь зубы Суодолбы, глядя на удаляющуюся Алтаану. Надменные шепотки стайки девушек да поджатые губы старух резали сердце полуабааса ножом.

– Зачем? – эхом откликнулся стоящий рядом Тимир. – Не понимаешь? Алтаана отдала свои косы в дар Байанаю, чтобы защитить возлюбленного. Табата-ойуун заплутал в тайге и в себе самом, застрял в шкуре оленя и не может вернуться.

– Да слышал уже! – рыкнул Суодолбы, выходя из себя. – Тураах и Бэргэн собираются на поиски, разве этого не достаточно?! Зачем же уродовать себя?!

– А ты правда считаешь, что Алтаана стала уродлива, обрезав волосы?

– Не в этом дело! – отмахнулся полуабаас, отбрасывая в сторону клещи.

Да что они все понимают! Даже Тимир: что может понимать тот, кто так быстро забыл ее, сдался! Это ли любовь?!

Алтаана пожертвовала двумя чудесными косами ради спасения любимого, говорите… Да что же это за жених такой, что ни защитить ее не способен, ни спасти из лап похитителя-Кудустая! Еще и ойуун! Такой, видать, сильный, что теперь хрупкая Алтаана должна его выручать из беды!

Вот если бы Суодолбы принадлежало сердце Алтааны… Да он глотку бы перегрыз любому, кто на нее косо посмотрит!

Если бы ему принадлежало сердце Алтааны…

Бежал из одной неволи, а попал в другую. Лучше бы не появляться ей в его жизни! Суодолбы в сердцах бахнул кулаком по стене кузни.

– Ой! – он развернулся всем телом на испуганный вскрик и утонул в янтарных глазах. На миг ему показалось, что перед ним Алтаана. Только потом полуабаас заметил, что волосы у девушки черные, а кожа светлее.

– Ты Туярыма, да? – припомнил полуабаас. – Сестра Алтааны? Прости, я не хотел напугать.

Она смотрела на него и молчала. Взгляд Туярымы был странным: в нем мешались страх и любопытство. Не дождавшись ответа, Суодолбы неловко посторонился и пробормотал:

– Если ты к Тимиру, то он во дворе, там…

Все еще не спуская глаз с полуабааса, она кивнула и пошла совсем не в ту сторону, куда махнул Суодолбы.

Полуабаас прислонился лбом к стене.

Нужно успокоиться. Здесь его приняли, Тимир дал ему работу – это лучше, чем жизнь в услужении у Кудустая. Да и жизнь ли то была?

А Алтаана… любит другого, этого неведомого ойууна. Все, что остается беглому полуабаасу, – смотреть на нее со стороны. Это не мало, правда?

Не будь Суодолбы так погружен в свои мысли, он бы заметил, что Туярыма несколько раз обернулась. И вряд ли хоть одна живая душа во всем улусе смогла бы припомнить у холодной сестры Алтааны такой живой взгляд.

На фоне белоснежного покрова земли черная фигура вырисовывалась до рези в глазах четко. Маленькая, тонкая, но вовсе не хрупкая. Она стояла у самой воды, устремив взгляд вдаль, к снеговым шапкам гор. За ее спиной вздувалась на ветру черная ткань кафтана, вились две плети черных кос.

Вот-вот махнет ввысь, перечеркнув блеклое осеннее небо взмахом вороньих крыл.

Поймав себя на том, что бессовестно любуется удаганкой, Тимир усмехнулся. С другой стороны, если тянет, как на привязи, чего бы не подойти?

Он зашагал, не выбирая пути, прямо к черной фигуре у озера. Снег мягко похрустывал под ногами. А ведь уже почти по щиколотку!

– Волнуешься, Тураах? – она не повернулась, лишь кивнула, приветствуя Тимира.

– Никак не могу привести мысли в порядок. Зима подступила так быстро… Бэргэн заканчивает приготовления. Завтра мы выступаем, а у меня ни одного ответа… Только вопросов все больше.

– Послушай, – положив руки на худенькие плечи, Тимир развернул ее к себе. Глаза в глаза, только так она поверит. – Ты сильная, Тураах. Ты прошла почти насквозь Нижний мир, выручила Алтаану из лап абааса, вернула ее в деревню. Что бы ни ждало впереди, ты справишься.

Волны с тихим шелестом наползают на берег, лижут ледяную кромку. Блеклое, выцветшее небо высится, молчит, глядя на двух людей на берегу.

Тимир смотрит на Тураах: бледное лицо в обрамлении черных волос, тревожно подрагивающие крылья носа, острый подбородок, тонкие губы. Блестят глаза под соболиными бровями.

Будь что будет!

Тимир тянется вперед. Его губы, обветренные, шершавые, находят ее губы, и мир ускользает из-под ног, остаются только две разверзшиеся бездны глаз и всепоглощающая нежность.

– Пойдем втроем: я, Сэргэх и ты. Двинемся от черного пятна, – Бэргэн едва заметно передернул плечами, – на север. Там прошлые зимы проходили оленьи тропы.

Как он посмел? И как она могла поддаться?

Тураах злилась. И сама не знала, на кого больше: на себя или на Тимира?

На губах все еще горел поцелуй, она то и дело порывалась провести по ним пальцами, но одергивала себя.

– Собак я выбрал самых опытных: след возьмут, оленя поднимут и на нас выгонят. Кстати, и твоя новая знакомая с нами – Эрэллэх, белая с черной подпалиной. Раз уж вы сошлись, поручу ее тебе.

Досада, доходящая почти до бешенства, не давала сосредоточиться.

На миг забылась, поддалась, позволила себе быть слабой, и что из этого вышло? Посеял ли этот нечаянный поцелуй у Тимира ложную надежду?

– Тураах?

В самой себе не взрастила ли она вновь напрасное желание любить и быть любимой? Нет! Из этого ничего не выйдет. Не может ничего выйти! Коль ступила на тропу шаманов, не отпустит она тебя. Уж кто-кто, а кузнец должен понимать: семейное счастье не для удаганки.

– Тураах, ты слушаешь?!

– Что? – Тураах удивленно посмотрела на настороженного Бэргэна, возвращаясь в здесь и сейчас. – Да, да… пойдем на север… Серобокая вместе с воронами уже отправилась вперед. Найдет след раньше – мы узнаем.

– Хорошо, – кивнул охотник, оборачиваясь к подошедшему Сэргэху. – Выступаем на рассвете.

Натруженные ноги гудели, и Тураах старалась ступать след в след за идущим впереди Бэргэном. Снег еще не был глубоким, но так было легче. Позади посапывал молчаливый Сэргэх.

Первый переход шли бодро, по хорошо знакомым местам. Собаки, истосковавшиеся в поселении, радостно трусили впереди. Каждый раз, когда лес оглашался их задорным лаем, сердце Тураах екало: взяли след! Но им попались лишь соболь да поднятый с лежки заяц. Охотники оживились, радуясь дичи. У черной прогалины, оставленной Табатой-оленем, разговоры смолкли. Казалось, лесная жизнь здесь остановилась, не слышно было даже ветра. Собаки скулили, шерсть у них на загривках встала дыбом. Тураах гладила пятнистый бок Эрэллэх, шепча ласковое; удаганке тоже было здесь не по себе.

Внимательно осмотрев место вокруг выжженной земли, Бэргэн покачал головой. Никаких следов.

Отсюда забрали на север. Оставив за спиной мертвую отметину, путники облегченно выдохнули, но теперь шли молча, настороженно вслушиваясь. Напрасно, никаких следов оленя им так и не удалось найти.

Ночь провели в охотничьем домике – уутээне, немного большем, чем тот, который был некогда детским укрытием Табаты и Тураах. Бэргэн бодрился, рассуждая о том, что охота – дело не быстрое, но Тураах так устала, что не особо вслушивалась в его речи. Радовало только то, что усталость отодвинула все мысли о Тимире: ворошить чувства просто не было сил.

Следующий переход был не таким удачным. Поднялся ледяной ветер, принесший мелкий, колючий снег, такой сильный, что ничего нельзя было разглядеть на два шага вперед. Какие уж тут следы, самому бы не потеряться! В конце концов Бэргэн, упорно шагавший вперед, сдался, махнул рукой – привал! Облегчения остановка не принесла; мокрые, измученные, кое-как они развели костер и расселись у него, безуспешно пытаясь согреться среди белой мглы.

Дальнейшие дни слились в сплошное шагание по рыхлому снегу. Белизна слепила глаза. Тураах цеплялась взглядом за широкоплечую спину Бэргэна и шла, шла, шла. Мгновения растягивались до бесконечности, казалось, переходу просто не будет конца. Короткие привалы и ночевки не приносили отдохновения.

Вконец измотавшись, на очередной остановке Тураах достала хомус. Верный спутник, подарок Тимира. Удаганка улыбнулась. Стянула рукавицу, зажала в ладони инструмент, согревая металл. Сегодня не для шаманства – для души.

Тронула язычок зажатого в губах хомуса – и по тайге разнесся его дрожащий голос. Навострили уши лежащие у дерева собаки, прервали тихую беседу Бэргэн и Сэргэх.

Звук переливался, становился то глубже, то тише. Тураах прикрыла глаза, отдалась мелодии. Пусть сгинет усталость, останется только полет!

Вороний грай обрушился на нее внезапно, перекрывая гортанный голос хомуса. Тураах распахнула глаза – и под ней понеслись макушки деревьев.

Взмахнув черными крыльями, ворона нырнула в чащу. Замелькали мохнатые ветви елей, и воздушный поток вынес ее на каменистый склон сопки. Описав полукруг, ворона пронзительно крикнула: «Смотри!»

Снежное покрывало прорезала вереница свежих следов, уходящих на север. Зоркий глаз вороны уловил между заснеженных еловых лап движение. Высоко поднимая длинные ноги, сквозь тайгу брел увенчанный короной рогов олень.

– Табата! – крик вырвался из уст удаганки, и ее выбросило из видения. Тураах стояла у костра, до боли сжимая в пальцах хомус. Тревожно подвывали поднявшиеся со своих мест собаки.

– Вороны нашли его, – прошептала удаганка напряженно смотревшим на нее охотникам.

Изнуряющего однообразия переходов Тураах, балансирующая на грани своего сознания и сознания Серобокой, больше не замечала. Ноги двигались сами собой, а перед глазами расстилался заснеженный лес, прорезанный следом оленя-Табаты. Иногда удавалось разглядеть и рогатую голову зверя, но Серобокая старалась держаться в отдалении.

Трижды в день охотники делали короткую остановку, чтобы дать отдых себе и собакам. Тогда удаганка приходила в себя и подробно рассказывала Бэргэну о том, что видела глазами вороны: олень забрел далеко, и преследователям нужно было не только догнать Табату, но и подобраться к нему незамеченными, с подветренной стороны.

Бэргэн выслушивал Тураах, что-то прикидывал в уме и вскоре поднимал свою небольшую команду в путь, держась немного западнее того направления, в котором двигался зверь.

Через два дневных перехода они вышли на каменистый склон сопки. С высоты открывался вид на заснеженный лес, пересеченный на северо-востоке ледяной змеей реки.

– Вчера он шел на закат, почти достиг излучины реки, – сказала Тураах, устало опустившись на один из валунов. – Но затем что-то заставило его повернуть назад, на юг, но не на нас, а западнее. Глазами вороны я вижу верхушку этой сопки по правую руку от следа.

– Значит, движется в нашу сторону, – Бэргэн задумчиво оглядел расстилающийся под сопкой простор, затем почему-то повернулся на восток, вгляделся в небо. – Посмотри-ка туда, Сэргэх. Что ты видишь?

– Синеет на горизонте, и ветер оттуда. К утру небо заволочет.

– Да, похоже, будет снегопад. Нам это на руку, – он усмехнулся и хлопнул Сэргэха по плечу. – Шуруй-ка за дровами, встанем здесь.

Обернувшись к Тураах, Бэргэн пояснил:

– Время к вечеру, далеко олень не уйдет, а завтра… Если ветер не изменится, погода установится самая лучшая для охоты. Подождем. Нам тоже неплохо было бы набраться сил.

Гладкое покрывало неба нависло низко-низко. Казалось, не поддерживай его острые макушки елей, то упало бы небо вниз, сползло бы с плеч Тураах накидкой.

Оно и упадет – рухнет снегопадом. Вот только накопит бремя до того, что сил не станет держать. Синь вспухнет, и прорвется нарыв густым снежным зарядом.

Лес затаился, ждет.

И Тураах ждет. Крутит беспокойно хомус в пальцах, вслушивается в вязкую тишину.

– Он совсем близко, – шепчет появившийся из ниоткуда Бэргэн, – замер, в такую погоду олени глохнут. Иди прямо, на ту раздвоенную верхушку ели. Мы зайдем с боков, прикроем.

– Где собаки?

– C Cэргэхом, на привязи. Пустим их, если не удастся подойти скрадом.

Удаганка кивает, снимает висящий на плече лук с медной тетивой и успевает окликнуть почти скрывшегося Бэргэна:

– Возьми лук Алтааны. Мне он без надобности, я сумею себя защитить.

– У меня есть оружие, – откликается он, но все же принимает маленький лук из рук Тураах.

Медленно, стараясь не шуметь, удаганка шагает вперед, прямая, как стрела. Низкое небо давит на плечи.

До истины остается несколько десятков шагов.

Кто ты, неведомый зверь? Застрявший в оленьей шкуре Табата-ойуун? Злой дух-увр, несущий в себе память о мучительной смерти?

Надвигается раздвоенная верхушка ели. Стремительно, неизбежно. Тураах дрожит от напряжения, до рези в глазах вглядывается в голубизну снега между деревьями.

Вот он! Коричневый бок виднеется между расступившимися стволами. Тураах делает шаг в сторону, – и вдруг слева раздается оглушительный треск. Удаганка оборачивается на звук и успевает заметить краем глаза сломавшуюся под весом снега ветвь.

Олень вскидывается, срывается с места и в два прыжка исчезает из вида.

Из чащи раздается хлесткий окрик, и лес оглашается дружным лаем.

– Стой на месте! Собаки погонят его на тебя! – бросает ей пробегающий мимо Сэргэх.

Трещит взбудораженная тайга, бьет в уши хрустом подлеска и заливистым лаем. Напряженная, как тетива, натянутая между землей и небом, Тураах вся обращается в слух. Охота отдаляется, затем снова поворачивает в ее сторону.

Ближе, еще ближе. Тураах оборачивается на звук.

На поляну почти за самой ее спиной выскакивает олень, за ним из брызг снега вылетают собаки, окружают с боков. Зверь останавливается, рогами отгоняет кидающихся собак и замечает черную фигуру удаганки.

Олень вскидывается, бьет копытом по снегу. Собаки отскакивают. И что-то неуловимо меняется. Сгущаются тени, становясь фиолетовыми. Странный звук, тонкий и жалобный, оглашает лес. Да это же лайки скулят! Тураах удивленно провожает взглядом поджавших хвосты собак и пропускает миг, когда олень начинает двигаться в ее сторону.

Глаза его наливаются кровью, затем заволакиваются тьмой. Не звериные глаза – две бездонные пропасти.

Олень переставляет длинные ноги, качает рогами, наступая на Тураах. Спину обдает холодом. Разве оленя загнали собаки? Это она – загнанная дичь. Кровь стучит в висках: беги, беги отсюда как можно дальше!

Тураах вскидывает руку в охранном жесте и с усилием делает шаг вперед, ныряет в две черные бездны.

Кто ты? Что ты?

Сладковатый смрад разлагающейся плоти и тьма. Хоть глаз выколи.

– Табата! – глухо, словно темень впитывает голос. Гасит слова, не давая пробиться… хоть куда-нибудь…

И взгляд. Буравит спину. Чудится: у его обладателя хищный оскал.

Смотрит. Смотрит. Смо-о-отрит.

– Покажись! – не выдерживает Тураах, бросает в черноту грозный окрик.

Не Табата это. Другой. Сильный. Древний.

Опасный.

Сердце болезненно замирает: ударит. Сейчас!

Круто развернувшись, удаганка очерчивает рукой защитный круг. Бам! – тяжелое, словно молот. Ноги подкашиваются, Тураах падает на колени.

Угадала. Животное чутье подсказало Тураах направление удара. Но иллюзий она не строит: повезло. Просто повезло.

Она не видит. Не слышит. Кругом только тьма и ужас. И невыносимый смрад, до подкатывающей к горлу тошноты.

Соберись! Соберись, крылатая! Пропустишь следующий удар…

– Уходи, – едва слышно шелестит из мрака. – Уходи.

Его голос! Табаты! Вот только откуда?

И вдруг тьма раскалывается жутким воплем, бьется, рычит. Зажать уши, скорее. Почему не бьет? Тураах находит ответ: да оно же пытается выгнать не ее, пришелицу, его – Табату! Заглушить едва слышный голос.

– Табата-а-а-а! – отчаянно, стараясь перекричать безумный звериный вой.

На этот раз удар достает ее, тьма обрушивается болью. Суставы выкручивает до хруста, тело выгибается немыслимым образом. Крик обрывается в хрип. Тураах вжимается в тьму: скрыться, слиться с мраком, пусть оно меня потеряет, не заметит.

Чужая, злая сила отпускает так же неожиданно, как и бьет до этого. Тураах чувствует себя выброшенной на берег рыбой. Тело не слушается, бьется в судорогах, пересохшие губы жадно хватают воздух. Вдох. Еще. И еще.

И снова, уже на сплошном упрямстве:

– Табата-а-а-а-а-а-а!

Бэргэн бежит, не чуя под собой ног.

Да, место другое. Да, кругом не летняя зелень, а зимний белоснежный наряд, не медведица, а олень, но…

Словно Бэргэна отбросило на несколько зим назад.

Это уже было. Было. Истошный лай собак, гонка по чаще леса – безуспешная попытка обогнать беду…

Бэргэн зажмуривается и видит алое. Алая кровь на траве, на земле и камнях. Алое месиво вместо живота у Тыгына. Алые руки старика Сэмэтэя. Все алое.

Вдох. Охотник распахивает глаза, ожидая и боясь увидеть залитый красным снег, однако мир все еще сверкает бело-голубым. А среди белизны двумя изваяниями застыли удаганка, черная маленькая фигурка со вскинутой вперед рукой, словно резная игрушка, какие делает старый Таас, и семирогий олень. Глаза в глаза. Воздух между ними плотный, напряженный, почти до искр.

Что делать? Вмешаться? Или ждать? Как понять, что у них там, где бы они ни столкнулись, происходит? Таким беспомощным в тайге Бэргэн еще ни разу себя не чувствовал.

Сэргэх, вынырнувший из чащи с противоположной стороны, оглядывает открывшуюся картину так же растерянно, ловит взгляд Бэргэна. Вопросительно поднимает бровь. Нужно на что-то решиться.

Бэргэн смотрит на тени у ног оленя. Они сгущаются, полнятся знакомой, страшной тьмой. Она клубится, булькает. По телу удаганки проходит дрожь. Пальцы вытянутой вперед руки сводит судорога. Побелевшие губы Тураах разжимаются, хватают воздух, словно она задыхается. И вдруг из горла ее раздается птичий клекот.

Табата. Ты ли в шкуре оленя? Бэргэн уверен, что это так. Но… Если Тураах не справится… Если тени хлынут вперед, выжигая землю… На одной чаше весов брат, на другой удаганка. Нет, не только она! Все еще не до конца оправившийся Эрхан, друг и товарищ Сэргэх, сам Бэргэн и все, кому встретится зверь.

«Если что-то пойдет не так, мы прикроем», – одними губами шепчет Бэргэн и кивает Сэргэху. Тот вскидывает лук. Острый наконечник стрелы метит под лопатку зверю.

– Я сам, – глухо звучит голос Бэргэна, тонет в жутком птичьем клекоте.

Сэргэх прикрывает глаза: «Конечно, сам, но, если что, я помогу» – и слегка опускает оружие. Бэргэн снимает с плеча лук, стрела ложится неловко. Руки не слушаются, что ли? И тетива непривычно толстая, блестит медью.

Да это же лук Алтааны!

Крик обрывается. Тураах содрогается, руки ее падают плетьми вдоль тела, вскидываются вверх – их ломает неведомая сила. Снова безвольно падают и снова поднимаются над головой.

И тут Бэргэн совершает немыслимую вещь.

– Тураах, лови! – широко замахнувшись, он отправляет в полет вовсе не стрелу – лук.

Неведомым образом пальцы удаганки сжимаются, обхватывая деревянную дугу. Все еще глядя в глаза оленю, Тураах натягивает медный волос, направляя оружие в морду зверя. Пальцы соскальзывают, отпуская тетиву, и лишь тогда Бэргэн понимает: лук пуст.

Стрела осталась в его руке.

Что-то движется в смердящей тьме. Она не видит, но ощущает каждым кусочком ноющего от боли тела. Крадется по кругу, то подступает ближе, то отдаляется.

Где-то за плотной завесой гнили и мрака Табата. Не увр. Живой. Теперь Тураах знает. А еще знает, что не пробьется – следующий удар уничтожит ее. Хорошо бы успеть дать знать Бэргэну, что его брат еще жив. Может быть, найдется другой. Тот, кто поможет.

Но хриплый смех из тьмы не оставляет шанса.

Что-то теплое течет по щеке. Тураах поворачивает голову на звук. Волчьи глаза горят ненавистью и жаждой крови.

Как завороженная, Тураах смотрит в два желтых сполоха.

Вот и все.

Но как же хочется жить! Что она оставит после себя? Ничего. Разочарование в сердце матери. Разбитое сердце Алтааны. Тепло поцелуя на губах Тимира. Вряд ли кузнец будет долго ее помнить. Пустая жизнь.

Хоть умереть достойно.

Желтые глаза надвигаются.

Тураах вскидывает изломанные руки, хватает воздух, силясь подняться. Опереться бы хоть на что-то. Рывок. Удаганка встает на колено. Руки пляшут двумя крылами.

– Лови, Тураах! – прорезает тьму далекий окрик.

И вдруг пальцы выхватывают из воздуха нечто теплое и шершавое.

Лук ложится в руку как влитой, пальцы мгновенно наливаются силой. Вцепившись за него, как утопающий хватается за соломинку, Тураах поднимается, нащупывает тетиву и тянет. Медная струна наливается рыжим светом, горит под пальцами.

Бешено рыча, зверь бросается на удаганку, но сияющая стрела уже срывается вперед, прямо в волчий оскал. Янтарный росчерк разрезает мрак, тьма расползается по швам, и Тураах падает, вырываясь из смрадного плена в бьющую по глазам белизну.

– Все в порядке? – спросила Туярыма, не переставая хлопотать у почти прогоревшего за ночь очага.

– Надеюсь, – Алтаана села на постели. Она и правда не знала. Сон был смутным, тревожным, но стоило открыть глаза, он утек из памяти, словно вода сквозь пальцы. Всего-то и осталось – янтарная стрела, пронзающая мрак. – Где мама?

– В хотоне, управляется.

– Справитесь без меня? Я схожу до кузни, – повод Алтаана придумала мгновенно. – У ножа лезвие защербилось. Попрошу Тимира поправить.

– А этот его помощник, Суодолбы, правда наполовину абаас? В улусе судачат.

– Правда. Суодолбы не причинит мне зла. Он помог мне там, в Нижнем мире. Так я схожу?

Туярыма не отозвалась, задумалась о чем-то своем.

– Никаких вестей?

Тимир отрицательно покачал головой и, спохватившись, пояснил:

– Охота – дело долгое.

Хорошо удаганке: разослала ворон во все концы – все знает, все видит. Алтаане же оставалось только томиться в неведении и ждать.

– Зря я не отправилась с ними.

– И чем бы ты помогла? Ты не охотник, не шаманка, – мрачно откликнулся Тимир.

– Просто была бы рядом. Для друзей и любимых этого достаточно. А дело… Дело найдется.

– Просто была бы рядом, – удивленно повторил Тимир, словно нашел в словах Алтааны ответ на давно мучивший его вопрос.

Звенит спущенная тетива, удаганка оседает на землю. Олень всхрапывает, словно раненый. Тени под его ногами рассыпаются, блекнут, и он, мотнув рогами, скрывается в чаще.

Бэргэн машет рукой кинувшемуся за оленем Сэргэху: «Оставь!» Подбегает к Тураах, нащупывает пульсирующую жилку на тонкой шее.

Жива!

Значит, сначала костер, а потом – все остальное.

С неба сыплются пушистые хлопья, заметая следы.

Что же произошло? Олень повел себя как подранок, а крови нет. Хотя какая кровь, у Тураах и стрелы-то не было! Или?.. Бэргэн сам себе боялся признаться: в миг, когда удаганка спустила тетиву, в воздухе мелькнуло золотисто-медное. Неужто сработал оберег Алтааны?

– Утихает, – кивнул Сэргэх. Бэргэн оторвал взгляд от языков пламени, прищурился. Редкие хлопья кружились в воздухе, но валить перестало.

– Хорошо бы, – голос хрипел после долгого молчания. Пушистые еловые ветви были неплохим укрытием, но не вечно же тут сидеть? Нужно было двигаться, а в густой снегопад это было бы тяжко. Поэтому утихающий снег – хорошая новость.

Бэргэн выпрямился, размял затекшие плечи и потянулся к лежащей под дохой Тураах. Доха шевельнулась, под ней зарычало.

– Ты Тураах не даешь замерзнуть или сама отогреваешься? – рассмеялся Бэргэн, откидывая край. Эрэллэх ткнулась пушистой мордой в его руку, прикрыла разномастные глаза. Бэргэн потрепал лайку по загривку. – Умница, хоть и хитрая.

– Что, не очнулась?

Тураах лежала тихо. Лицо белое-белое. Даже не шевельнулась за ночь. Но дышит ровно.

– Рассветет – соорудим волок. Нужно возвращаться.

– До ближайшего уутээна два перехода, если налегке.

– Дойдем, – сквозь зубы ответил Бэргэн. – Лишь бы снег не повалил снова.

Плечи ломило. Сэргэх остановился, чтобы перехватиться поудобнее, и обеспокоенно взглянул в небо. Зимой солнце устает быстро: едва покажется над горизонтом и тут же клонится к закату.

– Не торопись, белоликое, мы тоже устали, – вздохнул он.

Бэргэн услышал, обернулся:

– Сменить тебя?

– Позже.

Тени неотвратимо удлинялись. Чтобы отвлечься, Сэргэх считал шаги: раз-два, три-четыре, абаас меня раздери, раз-два. Шорох поземки. Словно мелкие ручейки змеятся под ногами. Раз-два, три-четыре. Ручейки разрастаются, уже не шуршат, а подвывают.

– Слышишь?

Задумавшийся Сэргэх едва не налетел на Бэргэна.

– Ветер понизу, – пожал он плечами.

– Не ветер это.

Не выпуская из рук волок, к которому была привязана Тураах, Сэргэх скинул наголовник. Ничего. Возня лаек, притрусивших назад к остановившимся охотникам. Вон белая с черной подпалиной уже пристраивается укутанной Тураах под бок. Гул ветра меж деревьев. А за ним, едва различимо, но так щемяще – волки!

Бэргэн выхватывает из рук Сэргэха волок:

– Двигаемся, двигаемся. Может, не по нашу душу.

Надежда оказалась тщетной: вой надвинулся, словно сама тайга простонала. Растревоженные близостью волков лайки то и дело взрыкивали, поворачивали морды вправо. Значит, стая в той стороне.

Поземка зло била в лицо колючим снегом, мешала смотреть. Однако Сэргэх уловил движение меж деревьями: белые, почти до неразличимого, два крупных зверя, чуть позади еще один.

– Бэргэн! Держи левее!

Сэргэх остановился, расставил ноги пошире и вскинул лук. Ближнего можно достать. Сейчас, пока ветер не хлестнул по глазам. Свистнула стрела. Промах? Сэргэх был уверен, что метил точно, но лес молчал.

Ладно, впереди просвет – может, на открытом месте удастся достать. Сэргэх припустил за ушедшим вперед Бэргэном.

– Много? – бросил запыхавшийся Бэргэн через плечо.

– Трое, может, больше. Попробуем отбиться?

– Гонку нам… все равно… не выдержать.

Деревья расступились, пропуская беглецов на вытянутую прогалину. Бэргэн сделал еще несколько широких шагов и круто развернулся к лесу.

– Здесь. Эрэллэх, охраняй! – скомандовал он, указав на Тураах. Лайка послушно встала над удаганкой. Остальные собаки, щетиня шерсть, выстроились полукругом перед хозяевами.

Сэргэх снова вскинул лук: ну, лесные охотники, кто первый сунется на открытое место?

Лес вспенился поземкой и, словно принесенные ей, из-за деревьев показались волки. Скалят зубы, сверкают желтыми глазами.

Бэргэн успел первым – мелькнуло коричневое оперение. Расчет верен, стрела летела точно между горящих глаз – и прошла сквозь. Матерый волк рассыпался снежным вихрем.

– Какого абааса! – не веря своим глазам, Сэргэх выстрелил в невредимого, на прежнем месте соткавшегося из снега волка. Стрелы посыпались одна за другой – безрезультатно.

Свора не выдержала: лайки устремились на наступающих волков и исчезли в снежном водовороте.

– Бежим, бежим! – выкрикнул Бэргэн, подхватывая волок.

Позади скулило и выло. Лаек было жалко, но верные собаки дали им несколько мгновений. Оторваться бы.

Вдруг с неба, клокоча, обрушилось черное. Сэргэх на бегу поднял лук.

– Стой, это ворона! Ворона Тураах! – словно поняв, что ее узнали, птица каркнула и устремилась на запад.

– Быстро, за ней!

Бэргэн круто повернул, волок накренился, взметнул снег. За ним затрусила Эрэллэх, верная приказу охранять удаганку. Сэргэх глянул через плечо, в надежде увидеть догоняющих лаек. Но собак не было. Зато были снежные волки, неслись в вихре поземки.

Сэргэх сорвался с места.

Спину обдало холодом: не волки гонят дичь – сама стужа.

Бэргэн бежал на чистом упрямстве. Ноги стали свинцовыми, руки и спина тоже. Будь он один, давно бы повернулся лицом к идущей следом стуже, а там уж пусть боги рассудят, жить или быть убитым. Но у Тураах выбора не было. А значит, не было выбора и у него.

Он вскинул взгляд в небо: вон она, чернокрылая. Кружит. А за ней… Быть не может! Дымок! Тонкая струйка вьется в сумрачном небе.

– Сэргэх! – выдохнул он и припустил скорее. Люди. Огонь. Главное – огонь!

Едва не влетев в выросший на дороге ствол сосны, Бэргэн круто забрал влево. Волок встал боком. Вскрикнул Сэргэх за спиной. Бэргэн успел заметить, как Сэргэх кубарем полетел вниз со склона. Бок обдало холодом. Мелькнули желтые глазища, совсем рядом клацнули клыки. Наперерез снежному волку кинулась лайка.

– Эрэллэх, назад! – отчаянно крикнул Бэргэн, дергая волок. В лицо хлестнуло колючим снегом, глаза запорошило.

– Сюда! – раздался отчаянный окрик.

Бэргэн рванулся на голос – и вдруг выпал из снежного вихря в густой сумрак.

В синеющем мраке белела могучая береза. Ветви ее, широкие и мощные, качали призрачными листьями. Да нет, не листьями! Лоскутами! Прямо на снегу, прислонясь к стволу, сидел Сэргэх. Рядом, поджимая лапу, стояла Эрэллэх.

– Смотри, – сказал Сэргэх. Бэргэн оглянулся, жерди волока выскользнули из его рук.

В нескольких шагах от них бесилась стужа. В белом вихре мелькали желтые глаза, сверкали клыки. Ярящихся снежных волков что-то держало, не давало переступить невидимую преграду. Береза!

– Крар, – насмешливо раздалось сверху. На нижней ветви березы сидела ворона, блестела на волков черным глазом.

– Вывела-таки, пернатая!

Лес взорвался ледяным воем, злым и бессильным.

Бэргэн наклонился над Тураах, приложил саднящую ладонь к белом лицу – ледяная. И все же дышит.

– Пойдем посмотрим, к кому нас занесло.

У дверей чума стояла сгорбленная старуха, закутанная в выцветшие до грязно-серого шкуры поверх кафтана так, что казалась круглой.

Оглядев путников, старуха распахнула дверь, перевалилась через порог и скомандовала:

– Вносите!

Словно только их и ждала.

Подхватив волок, Бэргэн двинулся к жилищу.

– Погоди, – Сэргэх тронул его за плечо, останавливая. – Это же ледяная старуха[42]!

– Хочешь обратно, к снежным волкам? Пошли! И не вздумай проявить неуважение.

Чум был одиночный, справа от него возвышался лабаз для хранения снеди, дальше виднелся утопающий в снегу пустующий загон для оленей. Похоже, старуха жила одна.

Ухватившись с двух сторон за волок, охотники внесли в дом Тураах.

– Мир этому дому, бабушка!

– Сюда несите, да осторожно, – старуха махнула рукой на низкую лавку, покрытую тряпьем. – Сейчас посмотрим, что можно сделать. Да не мешайтесь, бестолочи, идите к очагу, отогревайтесь. Стуже сюда хода нет.

Отпихнув охотников от удаганки, юкагирка принялась ощупывать ее, что-то бубня себе под нос на своем наречии. Она уже успела скинуть тряпье, в которое куталась на морозе, оставшись в засаленном кафтане такого же грязного цвета. Грудное солнце[43], единственное украшение на ее одежде, было настолько старое, что под серым налетом не угадывался блеск серебра. Седые, давно не мытые волосы свисали колтунами, закрывая водянистые глаза.

Бэргэн оглядел ее одинокое жилище. Две лавки вдоль стен, жарко натопленный очаг да котелок над ним. В котелке булькало такое же серое, как сама старуха, варево. «Грибы!» – понял охотник и сморщился: в его народе такое не ели.

– Очнется! – проворчала старуха, отходя от Тураах. – Здесь останетесь сколько надо, охотнички. Тень моего старика русоволосая женщина на одну больше чем шесть зим назад съела[44], так что крайняя лавка пуста. Похлебкой накормлю, а вот собаку вашу сами ищите чем кормить. У меня запас небольшой, а еще долгую ночь[45] коротать.

– И на том спасибо, бабушка, – благодарно отозвался млеющий от жары Бэргэн.

Старуха кивнула и, не обращая больше внимания на гостей, уселась к огню, зашептала что-то себе под нос.

Веки Тураах чуть заметно дрогнули, но охотники, тихо переговаривающиеся между собой, этого не заметили. Зато старуха заметила. Опомнилась, зашевелилась, перекатываясь с бока на бок.

– Что ж это вы, охотнички, расселись? Хорошо на чужих харчах живется-то? – забубнила, обращаясь к Бэргэну. – Руки сильные да умелые, ноги крепкие, луки тугие. Гонку со стужей, с волками снежными, выдержали, отоспались, отъелись, теперь подсобите-ка старухе, давно у меня лабаз к землице на одну ногу кренится, да и пустоват, однако. Мужской руки-то в хозяйстве не хватает.

– Что ж ты молчала, бабушка, – удивленно отозвался Бэргэн. Три дня старуха словно и не замечала охотников, только куталась в тряпье, подбрасывая то и дело полешки в очаг, да варила раз в день похлебку, щедро сдабривая ее грибами. Охотники морщились, но ели. А тут вдруг помощь ей потребовалась.

– Хорошему мужчине бабья указка и не нужна, глаз сам непорядок подмечает, – усмехнулась старуха.

– Сделаем, бабушка, – отозвался Сэргэх, поспешно натягивая на ноги торбасы. – И правда, засиделись мы.

Бэргэн усмехнулся, глядя на обрадованного друга. Ему и самому надоело уже пухнуть без дела, да в чужом доме же распоряжаться не станешь.

– Так-то лучше, охотнички. Поработаете на славу, а я, глядишь, откопаю в своих запасах что посытнее грибов, – запричитала старуха, выпроваживая охотников. – Да не осторожничайте: улеглась поземка.

Едва за ними закрылась дверь, старая юкагирка перекатилась к лавке, склонилась над Тураах и хитро прищурилась:

– Очнулась-таки, воронье племя. Вижу, что очнулась. Теперь говорить будем.

– Давно это было, не хватит ладоней[46] всех юкагиров, чтобы счесть, сколько зим прошло с тех пор, – старуха пожевала губами. – Коротка память на юге, у твоего народа, раз забыли то, чего забывать бы не стоило. Жил на свете шаман. Сильный, три мира, соединенных могучей рекой, исходил, всех абаасов разогнал. Долго они в его владения потом носа не казали. Сильный, но гордый. Там, где гордость пускает корни глубоко в душу, нет места мудрости. Одного боялся глупый шаман – смерти. Так боялся и так гордился своей силой, что решил нарушить извечный порядок жизни – обмануть смерть.

Тураах поежилась: даже в жарко натопленном чуме пробрал ее озноб от одной мысли о том, чем обернулась такая затея.

– Не знаю, сам ли нашел способ, подсказал ли кто. Да только стали в улусе погибать юноши, страшной смертью, мучительной, выгорать дотла. Сначала изредка, потом чаще и чаще. А шаман все жил, хоть и срок жизни человека давно истек. Он жил, а душа его, подпитанная чужими жизнями, чернела от гнили. А потом… Нашелся некто – говорят, отец одного из погибших юношей, кто раскрыл тайну шамана. Нашел древо его жизни, искореженное, сочащееся ядом ненависти, поднял народ свой против злодея. Заколотили люди шамана в арангас и сожгли заживо вместе с деревом. Да только не был уже шаман человеком – и жизнь от него отказалась, и смерть не приняла. Слышали люди, как скребется и воет Неведомый в своей могиле. Собрались тогда белые шаманы со всей округи и заговорили могилу. Так и остался он, Умун, Неведомый, заточенным в арангасе. Крепко держала его сила ойуунов, не живого и не мертвого, в деревянном коробе. Но всему конец рано или поздно приходит. В свой черед умерли ойууны, стали их ученики собираться у арангаса на обугленном дереве, повторяя защитные речи. Потом и их взяла смерть. Поблекла память о тех страшных событиях. Прогнил деревянный короб могилы, разметал ветер слова древних алгысов, ослабли цепи. Выбрался Умун из своей могилы-тюрьмы и снова стал искать себе жертву-юношу, чтобы возродиться. Нашел ли, а? Как думаешь, удаганка?

Водянистые глаза старухи смотрели внимательно, словно знала юкагирка ответ. Знала, но хотела услышать из уст Тураах: поняла ли? догадалась ли?

Вспомнила Тураах кромешный мрак и запах гнили, не пустивший ее к Табате, желтые, хищные глаза во тьме. Но ведь слышала она тихий голос ойууна! Значит, жива еще душа его.

– А что, если нашел Умун такого? Нашел, да орешек не по зубам оказался. Не сожрал еще Неведомый Табату?!

– Думаешь, по силам юноше тягаться с Неведомым? Сразу не раскусил, да только надолго ли? Вернется Умун к жизни, возрастет его сила, потом поздно будет. Убить надо, обоих.

– Не могу я, бабушка, убить, зная, что жив еще Табата! – крикнула Тураах, смаргивая слезы. – Он ведь не просто юноша, он ойуун. Выдержит, только помочь нужно.

– Глупая! Ну и что, что ойуун? Еще хуже это! Поглотит Умун его силу, тогда держись: не будет больше живого там, где появится Неведомый!

– Я найду способ!

Старуха так и впилась в удаганку глазами:

– Али жених твой, удаганка?

– Жених? – Тураах опешила, даже злость слетела с нее. – Нет, шаманьи тропы с любовью несовместимы.

– Совсем бестолочь молодая. Я вот тоже некогда по трем мирам ходила. Истаяли с годами силы, только память и осталась. Старик мой… Всю жизнь меня дожидался, хозяйство вел. А я всегда возвращалась, в какие бы дебри ни зашла, все равно возвращалась… Как не вернуться, когда ждет он, любимый, дома? Пережила я его, не уберегла от русоволосой поедательницы теней… Знать, начертано нам так. Мне свой век доживать в одиночестве, а ему снова ждать, когда за ним последую…

Старуха заулыбалась, вспомнив былое, замолчала. Потрескивал огонь в очаге, убаюкивая.

– Жаль, что не жених он тебе, – встрепенулась старая юкагирка. – Любовь – великая сила. Глядишь, и правда спасла бы своего ойууна…

Скрипнула дверь, впуская морозный воздух.

– Поправили, бабушка, твою беду. И плетень немного, – осекся Бэргэн на полуслове, завидев сидящую напротив старухи удаганку. Бросился к Тураах, обнял. – Очнулась! Живая!

– Живая, живая, что ей, вороньему племени, сделается! Дом-то зачем выстужать, – заворчала старуха, поднимаясь да торопливо перекатываясь к распахнутым дверям.

Выпустив улыбнувшуюся Тураах из объятий, Бэргэн радостно объявил:

– Сейчас еще Сэргэх подойдет. С дичью. Вот уж пир закатим!

Старуха покачала головой, глядя на торопливо снимавшего околевшую одежду Бэргэна, да шепнула удаганке:

– Подумай о моих словах, девочка. Не спасешь своего ойууна.

Тураах задумчиво кивнула. Тимир, при воспоминании о котором все еще екало сердце. Алтаана, обрезавшая свои волосы ради спасения Табаты.

Ей и правда было о чем подумать.

Янтарный лучик – заноза во мраке. Сочится теплом, заставляет тьму отступать. К нему хочется тянуть ладони, как к очагу с мороза, отогреваться в его мягком тепле.

Что-то есть в нем болезненно родное, любимое. И тревожное.

Черный близко не подходит. Наблюдает. Даже приторный запах гнили ослаб, будто стрела света принесла с собой дуновение свежего ветра.

Закрываю глаза, позволяя образам течь во мне. Теплые руки, мягкие губы. Веснушки на щеках. Кто ты, видение? Не оставляй меня во тьме…

Из света рождается девичий силуэт, хрупкий, почти прозрачный. Рыжие косы змеятся вдоль спины. Обернись же!

Имя приходит неожиданно, ложится на язык мелодичным перезвоном:

– Алтаана…

Она оборачивается. Неужели услышала?! Ласково блестят янтарные глаза.

– Табата, – срывается с ее губ.

Табата! Это я, мое имя.

Один за другим, как лучины во тьме, разгораются воспоминания. Слова, нежные прикосновения, сладостная тишина между двумя влюбленными. И вдруг я вспоминаю, чем это кончилось. Боль и отчаяние обрушиваются на меня лавиной.

Тьма приходит в движение, тянет свои смрадные щупальца к ее лицу.

– Это ты во всем виноват. Не уберег, не смог спасти… Слабак, ничтожный слабак, – раздается из тьмы ядовитый шепот.

Нежное лицо Алтааны оплывает, заостряется волчьей мордой. Губы растягиваются в зверином оскале. Янтарные глаза загораются хищной желтизной.

Правда вонзается в меня бесчисленными черными лезвиями:

– Это я во всем виноват. Не уберег, не смог спасти. Ничтожный слабак…

Теплый свет тает, изъеденный мраком.

Сворачиваюсь клубком, истекая ненавистью к самому себе и бессилием, но воспоминание остается: блеск янтарных глаз, полных любви и сострадания.

Зверю не добраться до него, не сейчас.

Пусть напоминает о том, чем я был одарен и что так глупо потерял.

Пальцы так и тянутся к тетиве, поблескивающей медью. Тураах перебирает ее пальцами, гладит. По ладоням разливается тепло.

Лук лежит на коленях, маленький и словно затихший. Вовсе не похожий на грозное оружие, ранившее Умуна.

Или это потому, что не сияет на древке острие стрелы?

Бэргэн удивлялся своему поступку: где это видано – бросить оружие, метнуть тому, кто даже поймать не в силах… Еще и забыть про зажатую в кулаке стрелу. И себя обезоружил, и Тураах защиты никакой. Без стрелы лук – гнутая палка.

Однако стрела была. Чем больше Тураах размышляла об этом, тем сильнее крепла уверенность: не силой удаганки эта стрела была соткана, а тем, что крылось в рыжей тетиве.

Любовью Алтааны.

Молчаливо высились над удаганкой едва освещенные стены урасы Табаты. Даже прогоревшие в камельке угли не трещали. Тураах вслушивалась в тишину, размышляла.

Три ночи прошло с тех пор, как они вернулись в озерный улус. Три ночи и три дня пряталась она в урасе, боясь принять решение.

Они ждут. Дважды наведывался к стоящему на отшибе жилищу Тимир, нерешительно топтался во дворе.

Алтаана приходила каждое утро, а потом еще в сумерки. Стояла на морозе, кутаясь в теплую доху.

Даже Суодолбы появлялся однажды, неведомо зачем.

Конечно, Бэргэн им рассказал все, что видел и о чем догадывался, но решать все равно ей, Тураах.

И это решение пугает.

Приговором звучат в ушах слова старой юкагирки: «Поглотит Умун его силу, тогда держись, не будет больше живого там, где появится Неведомый! Убить надо, обоих».

Спорит с жестокой правдой юкагирки сердце Тураах, вторя другим словам старухи: «Любовь – великая сила». Едва уловимым гудением соглашается с ней теплая тетива под пальцами.

Любовь… Тураах знает: Алтаана себя не пощадит ради Табаты. Знает, но не может просить ее об этой жертве. Не угадаешь, сработает ли? Если нет, ляжет на совесть удаганки гибель и друга, и его возлюбленной… А может, и гибель всего живого в округе.

А что делать с собственным сердцем? Неспроста же приближение Тимира оно угадывает, заходясь в груди взволнованной птицей, задолго до того, как ухо уловит скрип снега под его ногами?

Тураах закрывает глаза. Долго эта мука тянуться не может. Нужно решаться.

– Я пойду с тобой. Бэргэн сказал, что лук сработал. Тот самый, в котором мой волос. Значит, я могу помочь!

Алтаана говорит взахлеб, выплескивая все то, что успела обдумать в дни бесконечного ожидания. Рыжие локоны отросли почти до плеч, она то и дело отбрасывает падающие на глаза пряди.

Тураах слушает ее с облегчением и стыдом: хотя бы это решение брать на себя не пришлось, Алтаана сама все решила.

Ее любовь – последняя надежда для Табаты. Стоит ли говорить Алтаане, что если ее присутствие не поможет, то Тураах придется убить Табату?

Пожалуй, не стоит. Этот груз лучше нести одной удаганке.

– Тураах? – в груди сладостно екает, когда Тимир произносит ее имя.

Она оборачивается, оставляя за спиной ледяную гладь озера и тонущие в сумраке белые вершины гор. Это место хранит воспоминание о случайном поцелуе. Как странно, что и сейчас он находит ее здесь.

– Послушай. Тогда… – Тураах ловит стальной взгляд кузнеца, и все то, что готово было сорваться с языка, разлетается на части. Слова ускользают, теряют смысл. Тураах сбивается, шепчет: – Я… Мы…

– Не надо, – обрывает ее Тимир. – Если ты сейчас не готова… Да и я… А, пошло оно все к абаасам!

Тимир подступает ближе и совершенно неожиданно выдает, глядя в черные глаза:

– Я иду с вами, Тураах!

– Что? Зачем?! – она отстраняется.

– Зачем? Я не знаю, к чему все это приведет! Не знаю, что это за существо: абаас ли, Табата ли, увр из древних легенд… Но я не хочу, чтобы ты стояла одна перед Неведомым! Ты уже сталкивалась с ним и спаслась чудом. Я уже отпускал тебя, а потом терзался неведением абаас знает сколько! И потому… я иду с тобой, что бы ты об этом ни думала! Останови меня, если можешь!

Вот, значит, как? Навязаться решил! Опекать ее, словно маленькую. Да по какому же праву?! Это Алтаана может решать, речь ведь о человеке, которому она отдала свое сердце. Но Тимир… Что значит один случайный поцелуй? Ничего!

– А ведь я могу. Не забывай, что я удаганка! – взбешенно бросает Тураах.

– И что? Опоишь меня какой-нибудь шаманьей гадостью? Одурманишь? Заставишь ноги отняться? Ну давай, попробуй! – Тимир подступает вплотную, сжимает тонкие запястья Тураах, не давая оттолкнуть себя. – Все равно пойду. Поползу по твоему следу.

Тимир усмехается, глядя в ее сверкающие глаза, и все повторяется: губы касаются губ, земля качается, уходит из-под ног.

Быть может, права старая юкагирка и есть место любви в жизни удаганки?

Пальцы Тимира разжимаются, но Тураах больше не вырывается.

– Правда, что Алтаана отправляется с вами? На поиски этого слабака-шамана, которого вы всё не можете вернуть?

Тураах кивает, не глядя на мрачного Суодолбы. Устало прикрывает глаза, догадываясь, что сейчас услышит.

– Я с вами. – Не дождавшись ответа, Суодолбы поясняет: – Я помог во владениях Кудустая. И могу помочь сейчас. Во мне абаасова черная кровь, она устойчивее к тьме, чем жидкая людская.

Тураах кивает, у нее не остается сил сопротивляться.

Тьма металась, билась, заточенная сама в себе, выла от бешенства.

В непроглядном мраке лежала, свернувшись зародышем, душа Табаты. Светилась теплом.

А в ней, глубоко-глубоко, крылось то, что так взбесило Умуна. Глаза. Янтарные глаза, полные любви к тому, кто был некогда ойууном.

Смотрят, жгут жизнью, такой сладостной и недостижимой.

Рано ликовал Неведомый! Оставила янтарная стрела рану в его черной, прогнившей сути.

Раз за разом обрушивался Умун на обнаженную душу пленника. Расплющить, растоптать, в пыль стереть ненавистный свет!

И раз за разом обжигался чужой любовью.

Не достать. Не выцарапать.

А олень, упрямое создание, воплощение души Табаты, вопреки приказам взбешенного Умуна, все брел на юг, как на привязи.

К той, чья стрела пронзила тьму.

– Не охотники – табор, – недовольно бросил Бэргэн, оглядев собравшихся: удаганка, Алтаана, о причинах появления здесь которой Бэргэн хотя бы имел представление, неведомо зачем напросившиеся на вылазку кузнец и этот пришелец, Суодолбы. И только двое охотников – сам Бэргэн и верный Сэргэх. – И как такой толпой выслеживать оленя?

Тураах промолчала. Она вообще была сама не своя с тех пор, как они покинули чум приютившей их юкагирки. Бэргэн подозревал и не решался спросить напрямую, что же так мучит Тураах.

Он вздохнул. Раз удаганка согласна, идти им не запретишь…

– Ладно, путь длинный, нужно выдвигаться. Прошлый раз мы долго блуждали в поисках следа, а теперь… Кто знает, как далеко забрел испуганный зверь.

– Не придется долго искать: он сюда идет. Я чувствую, – раздался тихий голос. Бэргэн вздрогнул. Он ожидал бы услышать нечто подобное от удаганки, но никак не от Алтааны.

– Как – чувствуешь? – пораженно спросил Суодолбы.

– Не знаю… Это как нить. Тянется от меня к нему. И чем ближе он подходит, тем сильнее она бьется.

– Что скажешь? – обернулся Бэргэн к Тураах.

– Алтаане можно верить, – откликнулась удаганка. – По следу похитителя-Кудустая я шла подобным образом. Нам нужно двигаться навстречу.

– Далеко он сейчас? И с какой стороны идет? – подал голос Сэргэх.

Алтаана пожала плечами:

– Ближе, чем был вчера. Но еще далеко, – она прикрыла глаза. – Кажется, идет вдоль реки. Там.

– С северо-запада, значит. Он будет проходить через падь, где поток делает поворот.

– Узкий проход между скальником и рекой? Почти у самой воды? Хорошее место. Можно попробовать, – Бэргэн взглянул на Тураах вопросительно.

– Ведите, – кивнула удаганка.

Туярыма смотрела вслед удаляющимся в сторону леса фигурам, над головами которых описывала круги вечная спутница удаганки – ворона.

Вот она, Алтаана. Та, которую Туярыма на правах старшей сестры привыкла оберегать. Хрупкая, тонкая, но смелая. Не испугалась людских осуждений, полюбила того, кого нельзя было любить, – своего соплеменника. Косы медные, предмет зависти всех местных девиц, не пожалела, обрезала.

А теперь… теперь Алтаана отправляется в чащу леса, чтобы встать против неведомого, страшного, того, что чуть не погубило сильного Эрхана.

А Туярыма что? Туярыма трусиха. И сестру не отговорила, и…

Против воли Туярыма находит среди спутников сестры широкоплечего, длиннорукого полуабааса. Самой себе признаться страшно: ее так и тянет к Суодолбы. И страшно, и сладостно.

Вот только заговорить с Суодолбы она не решилась.

А сейчас… кто знает, чем закончится их поход?

Сестра. Суодолбы. Да все вы… Пожалуйста, вернитесь живыми.

Полуабаас поднял голову. Над едва серебрящимися во тьме макушками деревьев высоко-высоко сияли величественные холодные звезды. Такой красоты в буром небе Нижнего мира не увидишь!

Суодолбы ничто так не восхищало здесь, в Среднем мире, как небо.

Ничто, кроме рыжеволосой Алтааны. Он нашел среди спящих вповалку закутанных в меха фигур ее силуэт.

Как же она любит, должно быть, этого загадочного ойууна, раз отправилась за ним через глухую тайгу и холод! И как бы хотел Суодолбы, чтобы она любила его хотя бы вполовину так же…

Полуабаас почесал грудь сквозь толстый слой одежды и окинул взглядом лес. Между деревьями плясали, как живые, черные тени. Какие ужасы скрываются за ними?

Суодолбы, не знавший до сих пор страха, почувствовал, как вдоль хребта пробежали мурашки. Это новое для него чувство с каждым переходом все усиливалось, особенно по ночам. И дело вовсе не в тенях, таящихся между деревьями. Ночи Суодолбы не боялся. Дело в том Неведомом, что приближалось к ним. А глупые людишки упрямо шли Неведомому навстречу.

– Абаасово дерьмо! – выругался Суодолбы и сплюнул.

То, что приближалось, это существо, не могло оно быть человеком. Черная кровь, текшая в полуабаасе, вопила о приближении древнего ужаса, не живого и не мертвого, чуждого любому из Трех миров.

Неужели другие не чуяли? Даже Тураах, однажды уже столкнувшаяся с Неведомым, если верить словам Бэргэна?

Жив ли твой жених, Алтаана? Или мы сопровождаем тебя на верную гибель?

Не отдам! Если это существо в шкуре оленя хоть как-то покусится на нее, если хоть на миг Суодолбы покажется, что Алтаане угрожает опасность, то своими руками разорвет его в клочья, кем бы он ни был.

Что будет потом, Суодолбы не волновало. Если Алтаана не поймет, обвинит его в смерти возлюбленного, он уйдет. Оставит ее. Даже самое горькое горе переживется. Главное, чтобы Алтаана осталась целой и невредимой.

Только для этого полуабаас и напросился с Тураах и охотниками.

Тураах тоже лежала без сна. Слушала, как ругается себе под нос дежурящий у костра Суодолбы, смотрела в усыпанное звездами небо.

Умун приближался. Гнетущее чувство неотвратимой опасности нарастало, давило на плечи.

По ночам она, вымотанная переходом, забывалась тяжелым сном и проваливалась в тьму, за которой двигалось ужасное, смердящее существо. Подбиралось ближе, заставляя Тураах сжиматься от страха. Ужас нарастал, подкатывал к горлу криком – и в это мгновение Тураах просыпалась. Ей все казалось, что, открыв глаза, она увидит над собой волчью морду с желтыми глазами, но вокруг по-прежнему тихо спали охотники, потрескивал костер и сверкали в вышине холодные звезды.

Так до рассвета Тураах и лежала без сна, захваченная тревожными мыслями.

Терзаемая кошмарами и сомнениями, удаганка надеялась: замрет лес, исчезнут под пеленой тьмы звезды, раздастся за спиной хлопанье мощных крыльев и знакомое, насмешливое «крарх». Но черный Ворон, ее покровитель Хара Суорун, все не появлялся. Был далеко? Не хотел вмешиваться? Означало ли его молчание, что затея Тураах напрасна? Или Ворон хотел, чтобы удаганка сама приняла решение?

Весы. На одной чаше жизнь. Жизнь Табаты, друга детства и соперника, жизнь Алтааны, охотников и всех тех, кто отправился в этот нелегкий путь, доверившись ей. На другой – что-то омерзительное в своей противоестественности. Не жизнь. Не смерть. Странное существо, чье имя стерлось из памяти людской, существо, несущее смерть всему живому, чтобы обрести подобие жизни.

Рискнуть ради спасения Табаты жизнью других? Или уничтожить Умуна, не оставив ойууну шанса выбраться?

Весь их поход затевался ради возвращения Табаты. Но чем больше удаганка думала об этом, тем больше теряла надежду. Алтаана уверяла, что чувствует любимого, биение его жизни. Но сама Тураах ощущала лишь нечеловеческую злобу Умуна.

Что, если Алтаана обманывается? Что, если уже поздно?

И еще одна загадка не давала ей покоя: как убить того, кто не жив? Поразив оленя, уничтожит ли она Неведомого? Или лишь отсрочит его приход, заставив искать новое тело для воплощения?

Ночной мрак неохотно редел. Одна за другой гасли звезды, но ни на один из вопросов Тураах так и не нашла ответа.

Бэргэн сказал, сегодня они доберутся до места. Значит, ей остается только положиться на чутье, принять решение, глядя в желтые глаза Умуна.

В лучах зимнего солнца блестел ледяной бок реки, делающей плавный изгиб. Лес редел, не в силах вскарабкаться на каменистые склоны. Обрывистый, местами почти отвесный берег чуть дальше превращался в высокие, непроходимые столбы, копьями вонзающиеся в небо.

Бэргэн остановился, обернулся к спутникам и произнес:

– Еще немного, и по верху дороги не будет, нужно спускаться. Единственный путь у подножия столбов, по узкой кромке берега, почти по самому льду. Там мы и устроим засаду.

– Как величественно и красиво! – восхитилась Алтаана, едва переводя дыхание после трудного подъема.

– Хорошее место, здесь чувствуется сила, – сказала Тураах.

– Главное, что оленю некуда будет скрыться, – довольно усмехнулся Сэргэх. – Далеко он, как думаешь?

Алтаана помолчала, взгляд ее стал отрешенным, невидящим.

– Совсем близко. Думаю, сегодня, – голос прервался от волнения, но все поняли, что она хотела сказать.

– Тогда поторопимся! – Бэргэн уверенно зашагал вперед, указывая путь.

За ним вереницей потянулись остальные: Суодолбы, помогающий Алтаане преодолеть особо трудные участки пути, Тураах, Тимир и замыкающий шествие Сэргэх.

Тураах шла, не глядя под ноги, почти физически ощущая давление приближающейся темной силы и в то же время чувствуя молчаливую поддержку Тимира. С момента выхода из улуса кузнец почти не оставлял ее одну. За целый день они могли не сказать друг другу ни слова, но его внимание окутывало теплым коконом.

Догадывался ли Тимир о том, что творилось в ее душе? Тураах не знала. Но была благодарна и за поддержку, и за то, что Тимир ни разу не попытался заговорить о чувствах или снова поцеловать ее.

Если они выберутся из этой истории, может быть… Но не сейчас. Не время.

Слабо улыбнувшись мечтам, она ступила на тонкую полоску берега у основания величественных каменных исполинов.

Ряд столбов причудливой формы уходил далеко вперед, вдоль русла реки. По сравнению с ними люди казались песчинками, путающимися под ногами у древних боотуров-великанов. Скрытая в них сила была столь огромна, что давление Умуна отступило. Это почувствовали все: разгладились тревожные морщинки на лицах, задышалось ровнее.

Бэргэн осмотрелся и вновь повернулся к спутникам:

– Олень спустится к реке чуть дальше и двинется на нас. Летом здесь не пройти, но зимой… Зимой это самый короткий путь на юг, в сторону нашего улуса. Мы с Сэргэхом вернемся чуть назад и пройдем поверху. Там есть хорошее место для стрелков, зверь нас не почует.

Сэргэх кивнул и сбросил котомку с запасом пищи, оставшись налегке.

– Если что-то пойдет не так, мы прикроем.

– Вы все останетесь здесь. Тураах, видишь уходящую вверх расщелину у второго столба впереди? Пока олень не поравняется с ней, стрелы его не достанут. Подпусти поближе.

– Поняла.

– Лед крепкий, на него можно смело ступать, но лучше оставайтесь на берегу. Медлить нельзя, мы отправляемся. Да помогут нам Баай Байанай и все светлые боги айыы!

Бэргэн махнул рукой Сэргэху и стал взбираться по опасному склону.

– Мы с Алтааной пройдем немного вперед. Нужно, чтобы зверь увидел нас первыми. Надеюсь, до вас, – чеканя слова, удаганка уверенно обратилась к Тимиру и Суодолбы, – ему дела не будет. Суодолбы, держись подножия столбов, твоя задача – увести Алтаану, если что-то пойдет не так.

Полуабаас сверкнул глазами: могла бы и не говорить.

– Тимир, ты кузнец и знаком с тем, что неведомо многим. И все же я прошу тебя: не вмешивайся, если не будешь уверен, что я не справляюсь. Что бы со мной ни происходило, слышишь? Только в крайнем случае.

– Я не буду мешать тебе, – стальные глаза Тимира блестели, Тураах видела в их холодной глубине отражение своего лица. – Но, пожалуйста, помни, что тебе есть к кому возвращаться.

Тураах на миг зажмурилась, решаясь, и потянулась всем существом к Тимиру. Коснулась обветренными губами его губ, впервые не отвечая, а делая шаг сама.

Удивленно выдохнула Алтаана, хмыкнул Суодолбы: «Нашли время».

И только Тимир услышал ее тихое:

– Я знаю.

Над замерзшей рекой пронеслось раскатистое карканье. Серобокая подтверждала слова Бэргэна: олень спустился к подножию столбов. Удаганка отстранилась от Тимира и ободряюще улыбнулась Алтаане:

– Пойдем.

Тонкий слой наста затрещал под ее уверенными шагами. Неожиданно налетевший ветер загудел меж столбов, ударил в лицо, откинув назад черные косы. Пять шагов, семь. На девятом шаге удаганка остановилась. За ее левым плечом замерла Алтаана.

Впереди показалась рогатая фигура оленя.

Порыв ветра принес густой запах гнили. Сдерживая поднимающийся из самого живота ужас, Тураах прищурилась: это не живое существо, это разлагающаяся, кишащая червями туша.

Нет – Тураах моргнула, – олень был живой, но все его тело опутывали сгустки тьмы. Свисали с рогов, копошились в шерсти, опадая под копыта и расползаясь по белому снегу, съедая его блеск.

За спиной удаганки охнула Алтаана.

Тебе страшно, рыжекосая? Знала бы ты, как мне страшно. Но ты имеешь право отступить, уйти, а я нет.

Удаганка не обернулась, не произнесла ни слова, только вскинула левую руку, творя защитный жест.

Олень, до того словно не замечающий их, поднял увенчанную семью рогами голову. Глаза его сверкнули холодной желтизной, он остановился ровно за шаг до той черты, что обозначил Бэргэн.

Давай, еще немного… Но Неведомого так просто не загонишь в самолов. Чувствует Умун, что дальше опасно.

Вперив хищный взгляд в удаганку, зверь взревел. Бешено забились ростки тьмы в его шерсти. Смердящая тьма вскинулась, собралась в мощный жгут и ударила.

Тураах пошатнулась: защита выдержала удар, тьма разбилась о невидимую преграду.

За спиной удаганки раздался сдавленный звук, и Алтаана выбежала вперед.

– Не смей, Табата! – ее голос взвился в небо.

Тураах застыла, боясь дышать: пробьется ли Алтаана к Табате? Услышит ли он ее?

Желтые глаза зверя обратились к Алтаане, подернулись пеленой. Уши взволнованно вздрогнули, обвисли безвольно черные плети мрака.

Алтаана ступила ближе:

– Что же с тобой сделалось, бедный мой…

Очарованный ее голосом, олень замер. Один за другим посыпались с его спины сгустки тьмы.

Алтаана стянула наголовник, позволяя холодному ветру трепать блестящие медью пряди, протянула дрожащую руку к зверю:

– Табата… Это же я, Алтаана…

Олень потянулся вперед, к ее руке, раздувая ноздри. Алтаана улыбнулась грустно, развернула ладонь, готовя коснуться влажного носа.

Желтизна в глазах оленя стремительно таяла, почти не шевелилась опавшая на снег тьма, но в душе напряженно наблюдавшей за ними удаганки все вопило от ужаса. Она вслушивалась в оленя, но не слышала ничего, совсем ничего, словно на нее напала внезапная глухота. Нет облегчения, нет любви, только пустота. Пустота, а что за ней?

Он тебя не услышит, девочка! Не старайся. Он уверен, что ты погибла в Нижнем мире. По его вине. Боль и бессилие, подкрепляемые моим насмешливым шепотом, окутывают ойууна.

Смешно, но Табата помог мне своим отчаянием. Оно закрывает его от всего, что снаружи, плотнее, чем моя тьма.

Он думает, ты мертва.

Сейчас ты действительно будешь мертва.

Тураах вскрикнула за миг до того, как Умун ударил. Вспыхнули бешено-желтым глаза. Взметнулась тьма, целя в сердце Алтааны.

Все, что жило и кипело в душе, Тураах бросила вперед, силясь закрыть Алтаану, но не успевала. Ужасающе не успевала.

Зато успел Суодолбы.

Полуабаас не спускал глаз с Алтааны, медленно приближающейся к оленю.

Она говорила что-то ласково-жалостливое, тянулась к зверю, и тот менялся на глазах, превращаясь из Неведомого, окутанного тьмой существа в лесного красавца, но Суодолбы не верил в это превращение. Не верил или не хотел верить в то, что лишало его последней надежды?

В груди жгло нестерпимо, такой мешанины чувств полуабаас не испытывал никогда. Боль от грядущей потери, обжигающая зависть к тому, чье имя она шепчет с любовью, и дикий, животный страх за Алтаану. Любовь… Неужели то, что выламывало ребра, это она и есть? Любовь? Если это так мучительно, так больно, разве может любовь одолеть Умуна?

Алтаана протянула руку, готовая коснуться оленьей морды.

Не надо, не делай этого!

Ужас толкнул его вперед раньше, чем Суодолбы заметил, что тьма под ногами оленя зашевелилась. Раньше, чем ликующе блеснули хищной желтизной глаза зверя. Раньше, чем оленья морда сменилась волчьим оскалом. Только поэтому полуабаас почти успел.

Суодолбы летел, вложив всю боль и страх в мощные прыжки. Он видел, как тьма взметнулась, ударила, отбрасывая Алтаану назад, наваливаясь на нее.

Еще немного.

Пальцы полуабааса сжали тонкое предплечье Алтааны. Он рванул ее на себя, вытягивая из бушующего мрака, закрывая собой.

Спину пронзила боль, будто кожу сдирали. Кусками срывали со спины. Но эта боль была несравнима с той, что раздирала душу: жива ли?

Суодолбы рванулся. Бурю мрака за его спиной прорезал ветер, помогая высвободиться. Стряхнув с себя щупальца мрака, Суодолбы подхватил бесчувственную Алтаану и отскочил в сторону, на лед.

Склонился над ней, заглянул в лицо. Будь жива, только будь жива!

Позади кипели, сшибаясь, мрак и ветер – это Тураах сдерживала натиск Неведомого.

Мощная струя воздуха врезается в тьму, стремительно несется вперед, разрывая попадающиеся на пути черные сгустки. Тураах рвется к Умуну изо всех сил: дотянуться, ударить в его оскаленную морду. Но ветер слабеет в вязкой тьме, истаивает, не достигнув цели.

Ответный удар обрушивается сразу с трех сторон, удаганка едва успевает отбить кипящие ненавистью щупальца. Отсюда не дотянуться! Нужно ближе.

Тураах глубже зачерпывает из колодца своих сил, поднимая из недр души все, что там кроется: страх, надежду, зависть, одиночество, любовь. Все то, что составляет ее суть.

Ветер ревет бешено, охватывает ее целиком, заключая в круг. И ураган по имени Тураах бросается сквозь тьму.

Даже в вихре силы удаганка чувствует, как наваливается смрадная тьма. Давление нарастает, и, когда оно становится невыносимым, Тураах пускает всю свою мощь в ухмыляющуюся морду Умуна, оставляя себя без защиты.

Со страшным воем ветер раздирает тьму и достает! Захлестывает Неведомого. На миг ослепнув от напряжения, Тураах падает на колени.

Получилось?

Вой ветра стихает, и над берегом проносится странный, скрипящий звук. Звук, от которого кровь стынет в жилах Тураах: это лающе, по-волчьи смеется Умун.

Тураах поднимает голову и натыкается на его холодный взгляд. Невиданное, жуткое существо с телом оленя и волчьей мордой, залитое кровью. Хохочет. Скалится.

Напрасно. Все напрасно.

Тураах силится обернуться, но желтые глаза не пускают ее. Остается только надеяться, что остальные успеют уйти.

Умун надвигается, стягивая разметанные ростки тьмы к своим ногам.

Но тут из-за спины Тураах раздается страшный голос, такой дикий, что удаганка не сразу понимает, что он принадлежит Суодолбы.

– Табата-ойуун! Если твою душу не поглотил Умун, если ты жив еще, как утверждала Алтаана, слушай! – Тураах выдыхает, ощущая, как ослабевает пригвоздивший ее к месту тяжелый взгляд Умуна. – Она шла к тебе сквозь мрак и холод, она верила в твою любовь! А ты позволил тьме растерзать ее!

Дурак, что он делает! Почему не уходит? И все же выходка Суодолбы дарит ей еще одну возможность.

Медленно-медленно Тураах вытягивает бычах, висящий у нее на поясе. Ложится на снег. Ползет из последних сил.

Лишь бы хватило времени.

– Так знай же: она дышит! Алтаана жива! Но тебе она не достанется! Она будет моей!

Еще один рывок. Пожалуйста, еще один рывок.

Удаганка слышит, как трещит под ногами удаляющегося Суодолбы лед. Но все это уже не важно.

Важно другое.

Олень встает на дыбы, копыта мелькают почти над самой ее головой, и Тураах всем телом устремляется вперед, за рукой, сжимающей нож.

Лезвие входит в мягкое оленье брюхо немного ниже намеченной точки, сверху рушится пронзительный вой.

Тураах падает под копыта, не понимая уже, что накрывает ее: боль, кровь или мрак.

Он прячется в свое отчаяние, укутывается в него, как в доху, но от того, что кроется внутри, терзает и ласкает одновременно, светится двумя каплями янтаря, не укрыться.

Над его коконом бушует тьма, ну и что? Сейчас, когда он вспомнил: Алтаана погибла, он своими руками толкнул ее в лапы абааса, – есть ли смысл бороться со злом, разделившим с ним шкуру оленя? Пусть пьет его силы, пока не иссякнут. Пусть переваривает его душу, пока не останется от Табаты-ойууна ничего. Вряд ли Умун подавится его болью и отчаяньем.

Только бы янтарные глаза остались с ним до конца.

Иногда сквозь рев бушующего мрака Табате слышится звенящий голос Алтааны. Он ловит его мелодичный перезвон: воспоминания живут в нем, раз есть глаза, почему бы не быть голосу?

И все же странно: голос доносится снаружи, а не здесь, внутри.

Табата вслушивается в гудящий мрак, как слушают треск самого злого мороза из теплой юрты. И вдруг вместо мелодичного голоса Алтааны тьму разбивает другой, грому подобный рык, почти выплевывая его имя:

– Табата-ойуун! Если твою душу не поглотил Умун, если ты жив еще, как утверждала Алтаана, слушай! Она шла к тебе сквозь мрак и холод, она верила в твою любовь! А ты позволил тьме растерзать ее!

Все это Табата знает и так. Да, он виноват. Страшно виноват. Но обвинения, брошенные кем-то неведомым, чужим, причиняют боль.

Кто ты, чужак, знающий, что я сделал и чего не сделал?

Что тебе до меня и до Алтааны?

– Так знай же: она дышит! Алтаана жива! Но тебе она не достанется! Она будет моей!

Жива? Слово бьет под дых, вышибая воздух. Что это, злая насмешка? Очередная уловка Умуна? И все же рев чужака воскрешает в душе Табаты надежду.

Ойуун бросается сквозь мрак на голос: убедиться, увидеть своими глазами.

Свет ударяет в привыкшие к непроглядной тьме глаза, ослепляет. Но Табата замечает гороподобную фигуру кричавшего. Абаас! А в длинных, бугрящихся мышцами руках абааса – Алтаана. Лицо бледное, почти бескровное. Глаза закрыты. Ветер треплет непривычно короткие медные волосы, позволяя лучам заходящего солнца путаться в них.

Мир выворачивается наизнанку, делая возможным совершенно невозможное. Нет, делая невозможное действительностью.

Абаас разворачивается и несется по льду, уносит Алтаану прочь. Снова. Как тогда.

Нет, Табата не может вновь ее потерять!

В нем вскипают сила и гнев, поднимаются могучей волной, заставляя встать на дыбы оленя, в чьем теле заключена его душа.

Вдруг грудь пронзает что-то холодное и острое. Вспарывает шкуру и мышцы, стремится добраться до сердца.

Табата кричит, и тут же на него обрушивается второй удар, но уже изнутри. Не готов Умун так просто отпустить того, кого почти поработил.

Жжется! Как же жжется!

Волна надежды и любви сметает мрак, заставляет его скукожиться, отступить на задворки души, выпустив Табату из своих цепких когтей.

Проклятая девчонка! Как она оказалась здесь?! Как вырвалась из загребущих лап Кудустая? Нужно было удостовериться, что она погибла. Или убить ее раньше. Неужели такая глупость – любовь – разрушит выверенный план Неведомого! Не бывать этому!

Тело оленя сотрясает удар. Умун чует боль, слышит треск раздираемой плоти. Но что такое муки тела для того, кто давно уже не жив? Зато ойууна боль захлестывает, открывая его сознание для тьмы.

И тьма не заставляет себя ждать. Всей ненавистью Умун обрушивается на Табату, вцепляется в его разум, подминает под себя.

И натыкается на черные глаза удаганки.

Ты! Это все ты, выкормыш Черного Ворона! Это твоих рук дело! Путалась под ногами тогда, несколько зим назад, и теперь мутишь воду! Кто еще, как не ты, мог вызволить Алтаану? Притащить ее сюда, дать ложную надежду на то, что ойууна можно спасти?

Ложную! Не вытравить меня из его души, тьма глубоко пустила корни: я часть Табаты, его темная, оборотная сторона.

А ты, крылатая вша, умрешь первой! А потом я раздавлю один за другим всех, кого ты сюда приволокла!

Тьма вспучилась яростно, изготовилась к новому удару.

«Я обещал не вмешиваться».

Вот Тураах отражает удары многочисленных щупалец. Едва успевает, но ведь успевает же! Вот окутывает себя ветром, превращаясь в ураган, и отправляется прямо во мрак.

Я обещал не вмешиваться.

Тимир смотрит, как Тураах ползет по снегу, оставляя за собой тонкий кровавый след из рассеченной руки. Порез неглубокий, и все же сердце Тимира плавится от ужаса. Хочется крикнуть: «Уходи!» – он только плотнее сжимает губы, наблюдая, как Тураах подбирается к зверю, как готовится ударить, вскидывается всем телом, направляя бычах в грудь оленя, и медленно падает под его копыта. Тимир даже замечает ее вымученную улыбку: достала.

«Я обещал тебе не вмешиваться, но… Я лгун, Тураах. Бессовестный лгун».

Тимир срывается с места.

Время замедляется.

Тимир делает шаг. Вздыбленный олень открывает пасть, ревет от боли протяжно, звук тянется, как вязкая смола.

Еще один. Мышцы взрываются болью, работая на пределе возможностей. Глаза зверя вспыхивают пронзительно-желтым. Из шкуры вырываются ростки тьмы, свиваясь в огромный жгут.

С неба черно-серой молнией падает ворона. Хлопает крыльями, бьет клювом, стараясь добраться до глаз. Зверь ревет, мотает рогами, неведомо как оказавшимися на волчьей голове. Стремительный удар тьмы достает кружащую Серобокую внезапно, проходит прямо сквозь маленькое тело птицы и отбрасывает истерзанную ворону в сторону.

Тимир успевает сделать еще пару огромных шагов. Две стрелы со свистом рассекают воздух, но вонзаются в снег, не достигнув цели.

И еще. Черный хлыст тьмы щелкает, взвивается в красном закатном небе и жалом нависает над бессильной Тураах.

Очередная стрела проносится так близко, что щеку Тимира обдает ветром.

Хлыст устремляется вниз.

«Я успею!»

Тимир прыгает. Земля ударяет в колени, он проскальзывает вперед, разворачивается всем телом и выбрасывает руку вперед и вверх. Сильные пальцы сжимаются на кипящей тьме. Кожу обдает нестерпимым жаром. Плоть плавится, но Тимир наматывает на руку мрак, не давая ему добраться до Тураах.

Мышцы каменеют, затем обращаются в сталь, и Тимир дергает черный хлыст в сторону. Мрак трещит, рвется, оплывая по руке кузнеца. И тут в спину оленя вонзается стрела. Она входит неглубоко, но зверь дергается и отскакивает в сторону.

Даже сквозь безумную боль, терзающую покрытую черным пламенем руку, Тимир ощущает: зверь меняется. В его морде становится чуточку меньше волчьего, но больше – человеческого. Как это возможно? Неужели… Табата?!

Зверь смотрит вдаль и, забыв о Тураах и Тимире, устремляется через замерзшую реку туда, где на фоне пылающего красным неба еще видна фигура удаляющегося Суодолбы.

Тимир бросает взгляд на Тураах. Без сознания, но грудь мерно вздымается. И только тогда он падает на красно-черный снег, позволяя боли захватить себя целиком.

Распахнутые глаза заливает кровь. Тураах моргает и понимает, что кровь не ее. Вообще не кровь. Это растекается алыми потоками по небу раненое солнце.

Она прислушивается к ощущениям. Цела. Царапина на руке не в счет. Но почему же тогда так больно? Будто вырвали из души кусок, оставив сосущую пустоту на месте чего-то важного.

Кого-то важного.

Тураах отказывается верить.

Нет, нет, нет, этого не может быть!

Удаганка знает, где Серобокая. Даже не слыша ее голоса в своем сознании. Непривычная тишина наваливается, подминает под себя. Вместо нити, связывающей их с Серобокой, кажется, всю жизнь, пустота. Тураах переворачивается на живот и находит взглядом черно-серое тельце на снегу.

Крылья вороны расправлены: даже погибшая, она продолжает свой полет.

Тураах хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, пока горе не выливается в крик.

Боль течет из нее сквозь побелевшие от холода губы. Тураах кричит долго, горло перехватывает, сжимает подступающим плачем. Она падает на снег, прижимает мокрую щеку к его холодной, шершавой поверхности и замечает лежащего рядом Тимира.

– Тимир? – испуг. В ее голосе такой испуг, что Тимир находит в себе силы не только открыть глаза, но и даже улыбнуться уголками губ.

Она склоняется над ним, растрепанные косы падают на грудь кузнеца.

– Тураах…

Ее лицо мокро от слез, а в темных глазах боль. Она замечает все еще дымящуюся, безжизненно-черную руку Тимира и судорожно сгребает снег ладонями, чтобы остудить ожог.

– Сейчас-сейчас, подожди.

– Не надо, не надо, послушай, – Когда Тураах притрагивается к его коже, Тимир дергается. Нужно сказать ей. – Да послушай же, Тураах! Я видел его!

– Конечно, видел, – все еще не понимая, соглашается Тураах. Ей кажется, что он бредит. – Сейчас я сниму боль, успокойся.

– Я видел Табату! Он жив, и он борется. Слышишь?! – Ладони Тураах застывают на полпути, так и не коснувшись израненной плоти. – Он ушел туда, за Суодолбы. Но… Табате нужна помощь, он не справится один. Иди. Со мной все будет хорошо.

Тураах смотрит Тимиру в глаза и кивает.

Со стороны склона раздается окрик. Тураах оборачивается.

– Я ранил его! – кричит Сэргэх. – Не сильно, но ранил! Я уверен!

– Позаботьтесь о Тимире! – бросает Тураах, обрадованная, что кузнец не останется здесь один. – И… о ней, о Серобокой. Мне нужно догнать Табату.

Суодолбы оглянулся. Меж пылающим небом и блеском льда, отражающим на холодной поверхности небесный огонь, несся олень, поймав в силки рогов алый кругляш солнца.

Суодолбы выругался, перехватил бесчувственную Алтаану и прибавил ходу. Оторваться не получится, но хоть встретить врага на твердой земле, а не на скользком льду. До противоположного берега, пологого и ощетинившегося лесом, оставалось немного.

Хрупкая Алтаана была ношей почти невесомой, но израненная тьмой спина горела, раны подтачивали силы полуабааса, замедляя его бег. И все же мрачная решимость не покидала Суодолбы: пока он жив, Неведомый не получит Алтаану.

Снег захрустел под ногами. Суодолбы ступил на берег и снова оглянулся. Олень приближался. За спиной зверя по пылающему льду двигалась черная точка. Или показалось?

Окинув взглядом берег, Суодолбы приметил разлапистую сосенку на каменистом выступе и двинулся к ней. Будет лесная красавица оберегать Алтаану.

Снег оказался глубже, чем он предполагал. Провалившись выше колена на первом же шаге, полуабаас понял, что добраться до сосенки не успевает. Громовые удары копыт бились за спиной, нарастая. Земля дрожала, норовя выскользнуть из-под ног. Суодолбы шагнул назад, выбираясь из снежного плена.

Значит, здесь.

Лед жалобно затрещал под мощным двойным ударом. Суодолбы развернулся.

Сам человек лишь наполовину, он всякое видел в Нижнем мире, но стоящее у самой кромки льда существо даже ему казалось невообразимым. Шерсть на теле оленя слиплась от крови и торчала колтунами, среди которых тут и там копошились смрадные щупальца тьмы. Семь костяных отростков венчали его голову могучей короной, но морда у существа была не оленья. И даже не волчья, как это было там, на противоположном берегу. На Суодолбы смотрело жуткое смешение благородного оленя с волчьим оскалом и почти человеческими глазами. Черты существа текли, то заостряясь волчьей мордой, то вновь уподобляясь лицу.

Суодолбы, как завороженный, следил за этими изменениями. В очередной раз оскал поплыл, исчезая, и зверь прорычал:

– Отдай, абаас! – Суодолбы вздрогнул, различив людскую речь. Нахмурился, отрицательно покачал головой. Зверь взревел дико и ударил копытом.

Покоящаяся в руках полуабааса Алтаана вдруг шевельнулась, выдохнула едва слышно.

– Табата, – произнесенное ей имя резануло Суодолбы по самому сердцу. Больнее, чем огонь, терзавший его спину. Больнее, чем все, что полуабаас испытывал за свою жизнь.

– Табата! – янтарные глаза распахнулись, Алтаана взглянула в окаменевшее лицо Суодолбы, перевела взгляд на рогатое существо с человечьими глазами и волчьим оскалом и потянулась к нему. – Пусти, Суодолбы!

Алтаана не кричала, не требовала, она просила. Так просят, уже зная, что ответ будет утвердительным.

Сердце полуабааса дало трещину: все напрасно. Что бы он ни сделал для Алтааны, как бы ее ни оберегал, она любит этого слабака-ойууна, едва не погубившего ее. Дважды. Трижды. Сколько бы раз Табата ни поставил ее жизнь под угрозу, Алтаана будет любить его.

Что же тогда остается Суодолбы?

Бережно спустив Алтаану на землю, он поддержал ее, давая возможность привыкнуть, устоять на ослабевших ногах. Глаз со зверя Суодолбы по-прежнему не спускал, но тот не двигался, только беспрестанно меняющиеся черты зверя говорили о том, какая внутренняя борьба кипела внутри него.

Благодарно сжав руку Суодолбы, Алтаана шагнула вперед.

Снова этот кошмар! Снова хрупкая девушка против Неведомого.

Но теперь Суодолбы будет рядом. Он шагнул за Алтааной так, чтобы видеть зверя и мгновенно подхватить ее в случае опасности.

Алтаана шла молча, не отводя взгляда от существа. Суодолбы чувствовал себя рядом с ней трусом: он вздрагивал каждый раз, когда плети тьмы на шкуре зверя хищно ощетинивались, а карие глаза подергивались желтизной.

Но Табата держался, не позволяя злу в своей душе взять верх. Надолго ли его хватит?

Вдруг какой-то низкий, нежно рокочущий звук разлился над рекой, исподволь вплелся в застывший в ожидании мир.

Зверь переступил тревожно, застриг ушами и замер, вслушиваясь. Черные щупальца безвольно обвисли. Мелодия тянулась, успокаивая.

Что происходит?

Полуабаас отвел взгляд от зверя, ища источник звука. За спиной оленя в кроваво-красном мареве заката стояла удаганка. Под ее плавно двигающимися пальцами сновал язычок хомуса. Поймав взгляд Суодолбы, Тураах кивнула и прикрыла глаза.

Алтаана сделала еще один плавный шаг и замерла напротив зверя. Суодолбы не мог видеть, но ему показалось, что она улыбается.

Кромешный мрак поредел, пропуская в себя мягкий янтарный свет. Сначала слабый, он набирал силу постепенно, как набирают ее плоды рябины, рдея под лучами летнего солнца. Из теплого сияния возникла девушка с едва достающими до плеч медными прядями.

Умун взревел, устремился вперед.

– Не тронь ее! – раздался уверенный, властный голос Табаты. Смердящая тьма наткнулась на волю ойууна, как на стену. Схлынула, не достигнув границы света.

Умун зарычал, давясь ненавистью и бессилием.

– Ты никого больше не тронешь, Неведомый! – зазвенел другой голос. Из тьмы выступила черноглазая удаганка, встала слева от Алтааны. За спиной Тураах покоились два черных крыла.

– Нет больше твоей власти надо мной! – исхудавший, бледный, Табата оборотился к едва различимой во тьме волчьей морде Умуна. Голову ойууна венчала корона из семи оленьих рогов, украшенных серебряными бубенцами.

Трое против Умуна – не живого и не мертвеца. Не слишком ли мало?

– Глупец! – визгливо заскрежетал Неведомый, сверкая желтыми глазами. Он смотрел только на ойууна, слабое звено этой цепи. – Тебе не прогнать меня! Загляни в себя, на самые задворки своей души. Слишком долго уживались мы под одной шкурой: щупальца тьмы укоренились в тебе, срослись с тобой, шаман! Я – это ты, твоя зависть, твоя ненависть, твои страх и бессилие. Ты не сможешь вырвать кусок самого себя!

Табата побелел, признавая правоту Неведомого. Нерешительность заплясала в его глазах.

– Ну и что? – бросила во тьму Алтаана. Она нащупала руку Табаты, сплела свои пальцы с его. – Зависть, отчаяние, злость, даже ненависть – все это не чуждо никому из людей! Но им противостоят добро, сострадание, любовь, и в Табате они сильнее тьмы! Если когда-нибудь, хоть на миг, тебе, Табата, почудится, что это не так, посмотри в мои глаза, они подскажут.

Табата благодарно сжал ее тонкие пальцы. Уверенность вернулась к нему. Ойуун шагнул вперед. Алтаана и Тураах шагнули следом.

Прости меня, Табата! Прости за все.

Не я вмешалась в ту охоту, но… я виновата. Я чувствовала недоброе, но не предупредила, понадеялась на свою силу.

Знаю, Тураах. Знаю. И я виноват куда больше, чем ты. Я завидовал тебе, завидовал настолько, что перестал верить. Обвинил тебя в том, что маленькая, готовая всем и каждому прийти на помощь Тураах просто не могла сотворить. Из-за меня погиб старый Чоррун, из-за меня едва не погибла ты.

Несчастья лежат на плечах нас обоих. Каких же дров мы наломали, Табата, каких же дров! Но вместе мы сможем хотя бы не допустить новых несчастий?

Слезы текут по лицу. Тураах тянется сквозь мрак к тому мальчику, что был ей и другом, и соперником. Тянется изо всех сил, и вот их пальцы сплетаются, замыкая тьму в кольцо.

Умун мечется внутри, обжигаясь о теплый свет, льющийся от всех троих, ищет слабое место, бросаясь то на одного, то на другого, вытаскивая наружу все худшее, что есть в их израненных душах.

Тураах захлестывает волна одиночества, страшной покинутости. Она задыхается, вспоминая испуганные взгляды бывших товарищей по играм, ужас в глазах матери, отшатнувшейся от нее, когда ей так нужна была любовь и поддержка. Одна, снова одна.

Тураах словно уменьшается в размерах: прожитые годы сползают с нее, обнажая потерянную, всеми оставленную девочку. Еще немного – и она попятится, сдаваясь под натиском тьмы.

– Не бойся, я с тобой, – раздается над самым ухом знакомый голос. Вот только чей: Табаты? Алтааны? Да и один ли это голос? Слова множатся, «я» превращается в «мы», эхом отдаются в них знакомые интонации: нежность матери, спокойная уверенность отца, насмешка старого Чорруна, глубокий голос Тайаха-ойууна, металлический звон молоточков о наковальню в голосе Тимира.

Тураах бросает взгляд через плечо. Живые и погибшие, родные и едва знакомые – встают тени за спинами борющихся с натиском тьмы. Тыгын и охотники, старый шаман, Сэмэтэй и три его сына, Бэргэн и Сэргэх, старая юкагирка. Лица, лица… Последними за правым плечом Табаты возникают двое – сын и отец, заточившие некогда Умуна в арангас.

Тьма ослабевает, едва трепещет под их натиском и вдруг сворачивается клубком, замирает под полотном света.

Она не уйдет, останется в душе Табаты. Но вместе… Если нужно будет, вместе они снова ее победят.

Суодолбы смотрел и не верил своим глазам. Опали один за другим черные щупальца. Замерцала, истончаясь, фигура оленя. И вдруг совсем пропала, словно и не было никогда.

У самой кромки льда, между Тураах и Алтааной, стоял высокий, тощий парень в изодранной коричневой дохе. Голову его венчала семирогая корона. Суодолбы моргнул, отгоняя наваждение. Да это же просто украшение на шаманской шапке!

Табата открыл глаза.

– Алтаана! – и вот они уже обнимаются. Пылающее алым солнце скрывается за каменными столбами на противоположном берегу.

Благодарят. И ведь, абаас меня сожри, искренне благодарят!

А за что?

За то, что хотел Суодолбы похитить бесчувственную Алтаану?

Чем же тогда полуабаас лучше Кудустая?

«Тем, что отказался от своей затеи», – успокаивает его удаганка. Суодолбы от этого не легче.

Он смотрит на них: на Тураах, пытающуюся облегчить боль в искалеченной руке Тимира, на Алтаану и Табату, в обнимку сидящих у костра. И сосущее одиночество заполняет его душу.

Снова сам по себе. Снова никому не нужен.

«Уйду!» – в очередной раз решает он, но ночь застает его все на том же месте – дежурящим у костра под звездным небом.

В ночи раздается тихий шорох крыльев.

Сердце Тураах сжимается: это не Серобокая. Не будет больше ни бесед с крылатой подругой, ни совместных полетов над убегающей за горизонт тайгой.

И все же нужно попрощаться.

Она поднимается, стараясь не потревожить спящего рядом Тимира. Замерший у костра Суодолбы вопросительно поворачивается к ней, но Тураах качает головой: все в порядке, сиди.

Полуабаасу сейчас нелегко, Тураах чувствует гложущую его вину. Напрасную, ведь именно его бешеный порыв помог Табате очнуться.

И всё же слова утешения Суодолбы не нужны. Он сам должен найти силы простить себя и жить дальше.

У Тураах этой ночью своя боль.

Она подхватывает лежащее на снегу тельце Серобокой и направляется в чащу. Вороны ждут.

Удаганка чувствует еще один взгляд. Табата тоже не спит: боится ли вновь оказаться беззащитным перед тьмой, что навсегда укоренилась в его душе? Или просто сон не идет?

Ойуун знает, куда и зачем направляется Тураах. Не может не знать. Знает и то, что ворона защищала удаганку и пала, сраженная Умуном. Будет ли это знание тревожить его совесть? Тураах не в силах винить Табату, не его то была воля.

Крылья Серобокой застыли, не взмахнет она больше ими, поднимаясь в небо. Тураах снова кажется, что ворона продолжает свой полет там, куда живым нет хода.

Она отходит от лагеря недалеко: вон пляшет между деревьями рыжий отсвет костра. Кладет Серобокую на белеющий снег и поднимает голову к небу:

– Крарх-кра! – утробный звук разносится по лесу. На зов удаганки эхом откликаются вороны. Срываются с ветвей ближайших деревьев, подхватывают ее поминальную песню.

Черные крылья кружащих в небе птиц затмевают звезды. Вороны водят хоровод над погибшей сестрой, пронзительно каркая. Их мечущиеся тени накрывают Тураах.

– Спасибо тебе, сестра! Спасибо за все. – Слезы застывают на щеках ледяной коркой. Удаганка вскидывает руки в стороны: – И прощай!

Из груди рвется клекот, руки покрываются перьями, превращаясь в крылья, и вот срывается в небо еще одна черная птица, присоединяясь к вороньему хороводу.

– Спи, – шепчет Табата открывшей глаза Алтаане. – Все хорошо, это вороньи похороны.