До главного городского кладбища можно добраться на автобусе или автомобиле, проехав немного по окружной дороге, а после миновав запутанную развязку. Еще можно — пешком или на велосипеде, срезав десятикилометровый путь по лесу. Конечно, во втором случае еще какое-то время придется идти мимо совсем старых захоронений, в основном забытых и давным-давно никому не нужных. И скорее всего потомки лежащих в земле здесь, покоятся там, чуть дальше. При любых жизненных раскладах круг жизни замыкается в этом месте.

После обеда, ближе к вечеру, на тенистой тропинке, протоптанной между сосен, появился пожилой человек. Преодолев за считанные мгновения бодрой моложавой походкой расстояние в несколько метров, он пересек незримую границу, отделявшую лес от лиственных зарослей старого кладбища. Деревянное ограждение истлело много лет назад, остались стоять лишь покрытые мхом кирпичные столбики. Проходя мимо одного из них, мужчина остановился, провел рукой по пушистой зеленой поверхности, а потом вдохнул приятный запах сырости и земли, исходивший от грубой складчатой кожи на ладони. Еще он посмотрел вверх, улыбнулся через листья по-прежнему высоко висевшему июньскому солнцу, и зашагал дальше, к главному входу. Каждый раз по пути на работу, двигаясь пешком по лесу, потом по извилистой тропке между могил, и так до самой сторожки, он вел внутренний монолог, рассуждая о жизни и смерти, людях. Иногда просто думал о всяких бытовых пустяках, ну, вроде того, что заканчиваются большие мусорные пакеты или осталось полмотка липкой ленты. Вот сейчас, например, он думает о фиалках. Откуда мне такое знать? Да, потому что старик это я.

Высаженные в незапамятные времена для каких-то непонятных целей около могил березки, рябины, клены и кусты шиповника разрослись в полную силу. Наверное, тогда любителям дешевых символов не пришло в голову, что оказавшись без присмотра, деревья разрушат, и жестяные и деревянные надгробия, и кирпичные памятники, а корни наверняка разворотят останки их любимых мертвецов. Но я не жалуюсь: ведь теперь здесь целая роща — щебечут птицы, а идти в прохладной тени одно удовольствие. Странные создания эти растения: живут одновременно, и на солнце, и в подземном мире. Они будто размывают свет и тьму, создавая сумерки средь бела дня.

Ну, вот и нагулялся: появляются первые железные оградки, ржавые, но еще достаточно крепкие. Они, вместе со стволами деревьев, образовали почти непреодолимую преграду. Выбираюсь на дорожку между участками. Оказавшись на ярком солнце, сутулюсь. И по-стариковски прихрамывая, шаркаю дальше по растрескавшемуся от времени асфальту. Сколько лет хожу здесь, а чтобы не заблудиться, нужно быть внимательным и не пропустить знаки вроде необычных надгробий на перекрестках или каких-то особенных деревьев. Вот как, например, здесь: кому-то пришло в голову посадить яблоню. Интересно, это дань памяти мертвецу или у кого-то такое чувство юмора? Хотя какая разница: все мы питаемся плодами, впитавшими в себя соки чьего-то разложения. В любом случае яблоки не пропадут, ведь птицам чужды суеверия.

Посреди однообразной массы на одной из могил сверкнули желтые с фиолетовым лепестки. Надо пойти проверить, как прижились цветочки. Да и плитку вокруг памятника надо бы посмотреть: не перекосилась ли? Протискиваюсь по узенькому проходу между оградок. Блин, как же тесно. А попробуйте пройти к нужной могиле, с тяжелой и громоздкой ношей? Оградки, оградки, оградки. Мерзкая привычка отгораживаться. Эти людишки всегда хотят отжать побольше, даже для своих мертвых. Да что там говорить. Сегодня по пути наткнулся еще на одно импровизированное кладбище домашних животных. Докатились! Теперь, захватывают участки в ничейном по сути лесу для своих дохлых кошечек и собачек. Даже там наставили оградок. Вы это серьезно! Дайте своим мертвым питомцам стать свободными хотя бы сейчас! А может быть, при всей своей напускной любви к жизни, человечество все же одержимо смертью?

Еще нынче принято накладывать родственников всех мастей и поколений в одно место. Чтобы не скучно им было что ли? А вот если при жизни муж с женой друг друга терпели из последних сил, или брат с сестрой не разговаривали, может дети тайно ненавидели родителей? Смерть всех примеряет? Да ладно вам! Я то сразу вижу такие загончики.

Почему бы вообще не утилизировать тела так, чтобы не оставалось следа. Это было бы честно. Вспоминаем ли мы о человеке каждое утро, ведем внутренний диалог с ним? Вот настоящая память. Какая разница, ведь уйдем мы, и память потухнет, и придут в запустенье и зарастут старые могилы.

А зачем вы наставили поверх свои уродские памятники? Повышаете стоимость очередной никчемной жизни? Что, разве кому-то есть дело до вашего куска камня и разлагающегося трупа под ним? Вам и самим бы поскорее спрятать его, выгнать прочь из души. Нормальным людям, видимо, тяжело хранить память в сердце. Свезти, наконец-то сбежавшего от жизни на кладбище — положить, словно вещь на полочку в шкафчике, и вспоминать о нем лишь по строго регламентированным традициями датам, запрятанными между пестрого хоровода дней.

Вот я и добрался. Один памятник из стандартного черного камня и слева еще ме́ста на два тела. Планировщики, блин! Переступаю через железное ограждение, такое же как у всех. Нагибаюсь к цветнику. Цветы себя чувствуют прекрасно. Кто-то скажет, что мне бы следовало выбирать могилы, которые уже никто не посещает. Но так сложнее скрыть, что их внешний вид изменился. Пожалуй, ближе к закату, вернусь: буду поливать еще пару дней.

Произношу, едва шевеля губами: «Ну как вам там вместе, милые мои?»

Внезапно, где-то сбоку, слышу шушуканье. Потом, мужской бас: «Вы кто? Что вы тут делаете?» «Это наш участок!» — подвизгивая вторит ему другой голос. Не зарекаюсь, конечно, но постараюсь зайти, посмотреть на ваши надгробия. Шутки шутками, но где-то я просчитался? Или же просто незапланированное посещение родственничками в этом году? Хотя подобные вопросы не могут застать меня врасплох. Я уже давно придумал, что отвечать в таких случаях:

— Здравствуйте!

Мозги обывателей подвисают. Конечно, они-то ждали хамства в ответ, чтобы продолжить строить из себя хозяев.

Продолжаю:

— Привел вот в порядок. Какие-то несмышленыши мусору набросали, — делаю паузу… …и добиваю, — Смотрю, родственники долго не едут. Думаю, дай сделаю доброе дело, а то не ровен час, решат, что бесхозная, и все станут сорить на могилке-то.

Первой протекла тощая дама с несколькими золотыми зубами:

— Ой, да у нас тут дела были. Совсем замотались, — потом, обращаясь к своему муженьку, — Говорила тебе, надо съездить еще две недели назад.

Пузатый мужик лет шестьдесят плюс в клетчатой рубахе, не то в шортах, не то в брюках и бессменных бежевых сандалиях посопел заросшими ноздрями, а потом через кустистые усы виновато пробубнил в ответ:

— Также ж мы в…

— Да дела, очень важные, — тетка улыбается мне.

Золотых зубов оказывается еще больше, чем показалось вначале. Не рот, а прямо ювелирный магазин.

— Бывает, — успокаиваю нежданно нагрянувших посетителей, — Вы молодые, у вас дела.

Женщина преображается на глазах. Ох, уж эти зубы. Скорее всего, это у них семейный тренд, но определить сложно: дядька только угрюмо бубнит и совсем не улыбается. Еще с подозрением смотрит на плитку. Видимо чувствует, что с ней что-то не так, но не понимает, в чем проблема.

— Вить, смотри какие цветочки! На следующий год надо такие же посадить будет, — потом обращается ко мне, сверкая своей нцатикаратной улыбкой, — Это что бегонии или ноготки?

— Фиалки, — отвечаю любительнице пластиковых цветов, купленных у кладбищенских лоточников.

— Не знала, что есть такие расцветки.

Клетчатый Витек с растекшейся самопальной татуировкой на правом предплечье начинает переминаться с ноги на ногу и подкашливать.

Дальнейшее с небольшими отличиями повторяется почти каждый раз. Тетка лезет в кошелек, долго шарится в нем своей морщинистой рукой, и протягивает мне скомканную в трубочку банкноту:

— Нате вам за старания и заботу о Марьванне.

Отнекиваюсь:

— Не нужно. Я ведь…

— Берите, берите.

В этой сцене, для полноты эффекта, надо было обязательно поломаться. Протягиваю трясущуюся ладонь.

— Ой, какая у вас гладкая молодая кожа на руке.

Денежка перекочевывает ко мне.

— Да и на лице морщин мало. В чем секрет?

Глазастая какая — может контактные линзы? Но тут вмешивается Виктор:

— Галя, нам еще в Ашан надо успеть!

Мужикам пофиг, а вот от теток надо держаться подальше.

— Ну, раз вы тут уже прибрались, мы тогда, — услышав название популярного гипермаркета, родственница Марии Ивановны потеряла всякий интерес к разговору, — пойдем.

— Всегда работаю в перчатках и не ем после шести вечера, — бросаю вслед удаляющимся по узким проходикам обывателям.

Потом делаю вид, что осматриваю соседнее захоронение, и, дождавшись, когда родственники свернут за очередной поворот, выбираюсь из лабиринта. Стоя на асфальте разжимаю ладонь. Сотка: курам на смех. Конечно, я это делаю не ради денег, но все же, как-то за других мужиков обидно. От чего всем кажется будто работнику кладбища достаточно чекушки или какого-нибудь нехитрого пойла, сваренного старухой-самогонщицей. А некоторые прямо водку дают, дешевую сивушную, будто девяностые какие-то на дворе. Может, думают, что мы на этиловом спирте работаем или даже метиловом: кладбище-то рядом? Полагают нас этакой солью земли, которые питаются лебедой и хлебом, а живут в пригородах в обветшалых домиках с печным отоплением. Нет, мы вообще живем в бытовках, таких, что стоят около центрального входа, а топятся они по-черному! Что сними не так, с этими людьми?

Ну, вот и свежие могилы. Отвратительно беззастенчиво вывернутая наизнанку земля. Венки — пластмассовые попытки изобразить искреннюю скорбь и отдать никому не нужную дань уважения. А там, внизу, раздувшиеся новоиспеченные обитатели. Уже бесполезные для всех, еще бесполезные для меня. Это значит, что я уже почти добрался до сторожки.

«Ну что, Витек, приехали!» — говорю, глядя в зеркало заднего вида. Сегодня особенный день, поэтому я на машине. Аккуратно прикрываю бежевую дверцу доисторического седана. Ух, и припекает! У бытовок никого. Жара стоит уже целую неделю, поэтому работы у мужиков хоть отбавляй. В другое время я, как и обычно, наслушался бы шуток про мою колымагу, мол, не ровен час, развалится она на первой же выбоине прямо посреди дороги. «А на каком же еще автомобиле должен ездить старик? — всегда спрашиваю я, и сам же отвечаю, — На таком же, старческом». Древний дедуля на развалюхе из прошлого века никому не интересен. На дороге, иномарки нас брезгливо объезжают, гаишники отводят взгляд, и тормозят машину, едущую следом, а если и остановят, то уж совершенно точно не станут досматривать багажник. Что там может лежать у старика? И даже грабителям нечем поживиться в салоне со стандартной радиолой. Одним словом, мы давно списаны в утиль, но не похоронены. Ни дать ни взять призраки.

Захожу в одну из бытовок. И здесь никого. Внутри душновато, но терпимо. Радиоприемник, настроенный на ретроволну, передает музыкальный хит из совсем древней эпохи. Мелодия, как частенько водилось в те времена, украдена у какого-то иностранного исполнителя. Ставлю чайник на электроплитку. На столе, покрытом обрезком линолеума, в стопке с журналами должен быть сборник судоку. Где же он? Ага, попался! Лежит себе в самом низу пачки, никому не нужный, кроме меня, конечно. Да и мне он больше для антуража. Чем еще заниматься старику ночью на кладбище? Пока еще раз пробегусь по планам на сегодня. Глядишь, и время пролетит быстрее, а там и кладбищенские разъедутся, оставив меня наедине с мертвецами под гаснущим летним небом.

Выждав еще несколько часов, ночь подобралась и заползла на кладбище. В непроглядной тишине стрекочут кузнечики. Каждый раз тьма напоминает живым, что и они когда-нибудь окажутся здесь. Родившаяся где-то далеко в зарослях трель оставшегося без пары неудачника-соловья, разлетелась над полчищами могил. Где-то за лесом живые зажигают свет, а те, что помоложе предпочитают идти по краю, действуя в темноте, разыгрывают под простынями или на задних сидениях автомобилей трагедию под названием «маленькая смерть». Я вышел из бытовки. Распрямился. Вдохнул ночного воздуха. Снял очки с толстенными стеклами и убрал в карман спецовки. Сейчас, когда вокруг ни души они уже не нужны. Еще немного и глаза привыкнут к темноте, и мне будет достаточно лишь света луны и звезд.

Теперь надо действовать быстро: летом ночи короткие, а работы предстоит много. Загружаю в кузов пикапчика, переделанного из старого советского универсала, два мешка цементно-песчаной смеси, пару карт сварной проволочной сетки, пластиковую канистру с водой, ведро щебня, металлический тазик для замешивания раствора, лопату, лом, хотя мне он конечно без надобности, так на всякий случай. Еще прошлой ночью я отковырнул облицовку и раздолбил плиту под ней, и даже немного начал копать, а после уложил все обратно на фанерные листы. Лишнюю землю увез и распределил за бытовкой. Также в пикапе находится небольшой бензиновый генератор, и навален брезент: мужики оставили.

А теперь, главное. Поворот хромированного ключа с брелоком в виде милого мишки, символа олимпиады сорокалетней давности. Открываю багажник. Откидываю базальтовое одеяло:

— Ну, здоро́во, друг мой ситный! Заждался уже, небось? Потерпи немного: скоро уже последняя остановка.

Ни слова в ответ. Только булькает раствор в аккумуляторах холода, разбросанных поверх целлофана. Перекладываю синие емкости в стороны. Отодвигаю непромокаемый полог. Белый свет, струящийся от перламутровой половинки луны, очерчивает контуры тела в классическом костюме, неподвижно пристроившегося в позе эмбриона в тесном багажном отсеке.

— Ну, что в путь-дорогу, Виктор Петрович?

Молчаливый какой. Серьезный. Одним словом, настоящий мужик. Ну, и отлично, тогда без лишних разговоров за дело. Ныряю в багажник, подмышки вытаскиваю своего нового знакомого и взваливаю его на плечо. Сложенное пополам тело хрипит. Ничего, бывает. Не переживаю я и по поводу всяких физиологических жидкостей. Все вскрыто, откачано, вымыто и зашито — прям как новенький. Аккуратно усаживаю героя сегодняшней ночи в кабину, рядом с собой, чтобы не помять и не испачкать костюмчик. Пристегиваю ремень безопасности. Забираюсь в кабину сам. Ключ в зажигании. Перед пуском двигателя пробегаюсь по пунктам списка: все ли учел. Глубокий вдох. Ключ на старт. Фары зажигать не буду, да они, скорее всего и не работают, зачем менять лампочки в машине, которая ездит по кладбищу только днем.

Еду медленно, чтобы не трясло по кое-как уложенному кладбищенскому асфальту. Легкий ветерок с запахом хвои и трав залетает в салон через открытые настежь окна. На радостях сообщаю Витьку:

— Я тебя присмотрел для одной особы зарытой метрами двадцатью севернее могилки твоей мамаши. Думаю, вам понравится коротать вечность вместе.

В кабине возникает какое-то неприлично тягостное напряжение, сопровождаемое захлебывающимся рокотом убитого полтора литрового двигателя.

— Что? Ты это серьезно? Нафига тебе твоя, вечно строящая из себя престарелую принцессу женушка с лязгающими механическими челюстями. Сам же, чтобы ее не видеть, все выходные проводишь на рыбалке. Да, и летом на даче поскорее бежишь на местный пруд, хотя там отродясь рыбы не было, только тина, утиный помет да лягушки. А мамаша твоя, Мария Ивановна, еще почище ее грымза. Но ты не переживай, она скучать точно не будет: я ей неделю назад подружку подселил — такая же сплетница.

Тяжелый человек попался — несговорчивый. Я их, своих подопечных, стараюсь понять, конечно. Жил-был себе, а тут бах и в могилу, да еще и чужую. Но это же все условности мира живых: земля-то, она общая. Да и не бросаю я их: навещаю периодически. Слежу, не просел ли грунт, а вместе с ним и плитка или памятник?

— Чего? Ты о чем вообще? — прям никак не успокоится, — Да ты шутник, оказывается.

Отвлекаюсь от нашей беседы: тут на перекрестке надо повернуть направо.

— Ну, какое поймают? Ты, где живешь-то? Точнее жил. Кроме телика вообще ничем не интересовался, что ли? Да, твои родственнички, конечно, поднимут шум. В этом я не сомневаюсь. А толку-то? Да ты знаешь, милый дружок, сколько людей выходит вынести мусор и не возвращаются? Скольких, из них находят, по-твоему?

Машину подбрасывает вверх. В кузове громыхнули железки и мешки. Это я заболтался, просмотрел огромную промоину в асфальте. Ничего ли не выпало? Надо пойти проверить. Открываю дверцу, выбираюсь на воздух. В кузове по-прежнему тот же набор предметов, только верхний мешок немного съехал вбок. Возвращаюсь.

Больше не стану отвлекаться на пустую болтовню. Какой-то токсичный мужчина попался. Другие, конечно когда проходит шок, предпочитают поговорить о бренности бытия, вещах которые не успели сделать, о загробном существовании, в конце концов. А этот заладил: «Тебя найдут! Тебе конец! Современные методы розыска преступников». Раскудахтался как курица. Сериалов пересмотрел что ли? Бросаю косой взгляд на Витька, но говорю про себя: «Никому-то ты не нужен, кроме родственников. Да и те скоро успокоятся. Побегают по инстанциям, напишут несколько жалоб — получат столько же отписок с заверениями, что проводятся следственные действия. И смирятся. У нас такое государство: умеет успокаивать». А вообще нечего бочку катить на страну здесь полно возможностей для профессионального роста не только для меня, тут и чиновники, и врачи, и даже работники органов внутренних дел, конечно, при правильном подходе к своей деятельности, могут достичь успеха. Неважно, какие у тебя средства производства: струна от рояля, перьевая ручка, скальпель или наручники с дубинкой, главное подходить к делу с душой и уметь хорошо притворяться перед людьми и начальством.