John Connolly

THE LAND OF LOST THINGS

Copyright © 2023 by Bad Dog Books Limited.

© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Долго ли, коротко ли – ибо именно так и должны продолжаться некоторые сказки, – но вышло так, что у одной матери украли дочь. Нет, она по-прежнему могла видеть свою девочку. Могла прикасаться к ее щечкам и расчесывать ей волосы. Могла смотреть, как медленно поднимается и опускается ее маленькая грудь, а если б положила на нее руку, то ощутила бы, как где-то внутри бьется ее сердце. Но девочка молчала, и глаза у нее оставались закрытыми. Трубки помогали ей дышать, и трубки кормили ее, но для матери это было так, как будто сущность той, которую она любила, находилась где-то в совсем другом месте, а фигура в кровати была лишь пустой оболочкой – манекеном, ожидающим, когда витающая где-то бестелесная душа вернется и оживит его.

Поначалу мать верила, что ее дочка по-прежнему с ней, просто спит, и что звук любимого голоса, рассказывающего сказки и делящегося последними новостями, вдруг заставит ее проснуться. Но дни превращались в недели, а недели – в месяцы, и матери становилось все трудней сохранять веру в то, что эта внутренняя сущность по-прежнему где-то здесь, и она начинала все больше бояться, что все, что было ее дочкой, все, что придавало той смысл – ее разговоры, ее смех, даже ее плач, – может уже никогда не вернуться, и она останется совершенно одна на белом свете.

Мать звали Церера, а ее дочь – Феба.

Некогда в их жизни присутствовал и мужчина – однако не отец, поскольку Церера отказывалась удостоить его этим словом: тот бросил их на произвол судьбы еще до рождения девочки. Насколько было известно Церере, жил он где-то в Австралии и никогда не проявлял никакого желания хоть как-то участвовать в жизни своей дочери. Честно говоря, Церера была довольна такой ситуацией. Она давно уже не испытывала к этому мужчине никакой любви, и его отстраненность ее вполне устраивала. Церера сохранила некоторую благодарность к нему за помощь в создании Фебы и иногда даже видела какую-то частичку его в глазах и улыбке своей дочери, но лишь мимолетно – словно какую-то полузабытую фигуру, промелькнувшую на станционной платформе за окном проезжающего поезда: замеченную, но почти сразу же забытую. Феба тоже проявляла к нему лишь минимальное любопытство, без сопутствующего желания вступать с ним в контакт, хотя Церера всегда уверяла ее, что она вполне смогла бы, если б захотела. Он не присутствовал ни в одной социальной сети, считая их делом рук дьявола, но несколько его знакомых пользовались «Фейсбуком»[3], и Церера знала, что они отправят ему сообщение, если потребуется.

Но такой необходимости никогда не возникало – по крайней мере, до того дорожного происшествия. Церера хотела, чтобы он знал о случившемся, – хотя бы потому, что это оказалось для нее слишком уж серьезным ударом, чтобы вынести его в одиночку, пусть даже все попытки поделиться своим горем не могли уменьшить его. И в итоге получила лишь краткое подтверждение от одного из его коллег: всего одну строчку, в которой сообщалось, что ее бывшему жаль слышать про эту «неприятность» и что он надеется, что Феба скоро поправится – как будто ребенок, который был частью его самого, боролся с гриппом или корью, а не с последствиями катастрофического столкновения автомобиля с хрупким телом восьмилетней девочки.

И впервые за все время Церера возненавидела отца Фебы, возненавидела почти так же сильно, как и того безмозглого придурка, который строчил за рулем эсэмэску – причем даже не своей жене, а любовнице, что выставило его не только полным кретином, но и обманщиком. Он заявился в больницу только через несколько дней после наезда, вынудив Цереру потребовать, чтобы его немедленно вывели вон, не успел он и рта раскрыть. С тех пор этот тип не раз пытался связаться с ней, как напрямую, так и через своих адвокатов, но она не хотела иметь с ним никакого дела. Сначала даже не хотела выставлять ему иск в суде, хотя ей сказали, что это обязательно следует сделать – хотя бы для того, чтобы оплачивать уход за дочерью, поскольку кто знает, как долго Феба сможет выносить подобное существование на грани смерти, пока медсестры регулярно переворачивали ее, чтобы на ее бедной коже не образовывалось пролежней, а жизнь в ней поддерживала лишь всякая медицинская аппаратура. Сразу после наезда Феба ударилась об асфальт головой, и поэтому, пусть даже все остальные ее травмы понемногу заживали, что-то в мозгу у нее по-прежнему оставалось поврежденным, и никто не мог сказать, когда это сможет восстановиться само по себе и сможет ли вообще.

Церере открылся совершенно новый запас слов, совершенно чуждый ей способ интерпретации пребывания человека в этом мире: церебральная эдема, диффузное аксональное повреждение и, что самое важное для матери и ребенка, «шкала комы Глазго», показатель, отныне определяющий состояние сознания Фебы, – а следовательно, скорее всего, и ее шансы на жизнь. При менее пяти баллах по зрительным, вербальным и моторным реакциям вероятность умереть или навсегда остаться в вегетативном состоянии составляет восемьдесят процентов. Стоит набрать больше одиннадцати, и шансы на выздоровление оцениваются уже в девяносто процентов. Зависни, как Феба, между этими двумя цифрами, и, короче говоря…

Ствол головного мозга у Фебы не был мертв, и это самое главное. В ее мозгу все еще слабо мерцала активность. Врачи считали, что Феба не испытывает страданий, но кто может сказать такое наверняка? (Это всегда произносится мягко и в самом конце, почти как некая запоздалая мысль: «Кто может сказать наверняка? Видите ли, мы просто не знаем. Мозг – это такой сложный орган… Мы не думаем, что она испытывает какую-то боль, хотя…») В больнице уже состоялся разговор, в ходе которого было высказано предположение, что если в дальнейшем у Фебы не будет никаких признаков улучшения, было бы гуманней – на этом месте переменив тон и подпустив легкую печальную улыбку – «отпустить» ее.

Церера отчаянно искала на лицах врачей надежду, но находила одно лишь сочувствие. А она не нуждалась в сочувствии. Она просто хотела, чтобы ей вернули дочь.

29 октября: это был первый день, когда Церера пропустила посещение больницы – впервые не навестила Фебу после наезда. Тело Цереры просто не хотело подниматься с кресла, на которое она присела, чтобы немного отдохнуть. Она была слишком уж измучена, слишком измотана, поэтому закрыла глаза и снова заснула. А позже, проснувшись в том же кресле при свете зари, ощутила такое чувство вины, что расплакалась. Проверила свой телефон, уверенная, что пропустила сообщение из больницы, информирующее ее о том, что в ее отсутствие – нет, из-за ее отсутствия! – Феба скончалась, и свет ее дочери наконец навсегда погас. Но никаких сообщений не было, и, когда Церера позвонила в больницу, ей сказали, что все как всегда – а вероятно, как будет и впредь: полная неподвижность и молчание.

Это было только начало. Вскоре Церера стала бывать в больнице всего пять дней в неделю, а иногда даже и четыре, и так это продолжалось и до сих пор. Ее чувство вины немного притупилось, хоть и продолжало витать где-то на заднем плане – серая тень, похожая на привидение. Тень эта бродила в полумраке гостиной в те утренние и послеобеденные часы, когда Церера сидела дома, а иногда она видела ее отражение в экране телевизора, когда выключала его перед сном – размытое пятно на фоне темноты. У этого призрака было много лиц, иногда даже ее собственное. В конце концов, она была матерью, которая произвела на свет ребенка, а затем не смогла защитить его, позволив Фебе вырваться всего на несколько шагов вперед, когда они переходили через Бэлхэм-Хай-роуд[4]. Они были всего в нескольких футах от тротуара, и на переходе было тихо, когда Феба вдруг вырвала руку. Это была всего лишь секундная рассеянность, но через пару мгновений перед глазами у нее что-то промелькнуло, послышался глухой удар, и ее дочь, какой Церера ее знала, исчезла. Оставив вместо себя лишь подменыша, словно подброшенного похитившими ее злобными эльфами.

И все же то, что почти незримо обитало в темноте, было проявлением не только чувства вины, но и чего-то более древнего и неумолимого. Это была сама Смерть, тем более что это зловещее «нечто» представлялось почему-то исключительно в женском обличье. В самые тяжелые ночи в больнице, проваливаясь в беспокойный сон рядом со своей дочерью, Церера чувствовала, как Смерть витает где-то совсем рядом, выискивая свой шанс. Смерть настигла бы Фебу еще на Хай-роуд, если б та чуть посильней ударилась головой об асфальт, но дочь все равно оставалась мучительно недосягаемой. Церера ощущала нетерпение Смерти и слышала ее голос, такой почти добрый и ласковый: «Когда это станет совсем уж невыносимо, ты только попроси, и я освобожу вас обеих…»

И порой едва удерживалась от того, чтобы сдаться.

Церера появилась в больнице немного позже обычного, промокшая под дождем. Под мышкой она держала книжку сказок, которую Феба любила с самого детства, но сама никогда не читала. Это была книга, которая всегда ассоциировалась у дочери только с чтением вслух, и обычно на ночь, так что вся ее привязанность к этой книжке и все могущество той были тесно связаны со звуком голоса ее матери. Даже став постарше, Феба по-прежнему получала удовольствие от того, что Церера читала ей вслух, – но только из этой книги и только тогда, когда ей было грустно или тревожно. Сборник сказок был потрепан по краям, захватан пальцами и кое-где залит чаем, но это была их книга – символ связи между ними.

Отец Цереры однажды сказал ей, что книги сохраняют следы всех тех, кто их читает, – в виде чешуек кожи, видимых и совсем крошечных волосков, сала с кончиков пальцев, даже крови и слез, – поэтому как книга становится частью того, кто ее читает, так и читатель тоже становится частью книги. Каждый такой том – это задокументированный перечень тех, кто открывал его страницы, архив как живых, так и давно усопших. Церера решила, что если Феба умрет, то эту книгу сказок следует похоронить вместе с ней. Дочь сможет взять ее с собой в загробный мир и держать при себе, пока к ней не присоединится ее мать, – поскольку Церера знала, что если Феба угаснет, то пройдет совсем немного времени, прежде чем она сама последует за ней. Она не хотела оставаться в мире, в котором ее дочь превратится в воспоминание. И ей думалось, что это также могло быть причиной того, почему она не находила утешения в просмотре видео с Фебой на своем телефоне или прослушивании записей ее голоса. Это были реликты, тотемы из прошлого, похожие на привидения, а Церера желала не ту Фебу, которая ушла, а ту Фебу, которой пока еще нет.

Доска объявлений рядом с главным входом в больницу напоминала родителям, что группа поддержки для тех, кто имеет дело с больным ребенком, собирается по средам, а в конце будут предложены легкие закуски и напитки. Церера присутствовала на такой встрече всего лишь однажды, ни разу не подав голоса, тогда как остальные наперебой делились своей болью. Некоторым родителям приходилось гораздо хуже, чем Церере. У нее все еще оставалась надежда на Фебу, тогда как в тот вечер ее окружали матери и отцы, чьим детям никогда не было суждено поправиться и дожить до зрелого возраста. Этот опыт заставил Цереру почувствовать себя еще более подавленной и рассерженной, чем обычно. В результате она так и не появилась там еще раз, а когда проходила мимо кого-нибудь из родителей из группы, то всячески старалась не попадаться им на глаза.

Она также сознавала, что несчастный случай с Фебой привел к изменению ее собственной личности. Церера больше не была самой собой, теперь она была «матерью Фебы». Именно так частенько именовал ее между собой персонал больницы – «пришла мама Фебы», «мама Фебы хочет знать, что нового», – прямо как родители детей, с которыми Феба раньше ходила в школу. Церера теперь не была самостоятельной личностью, а определялась исключительно как нечто имеющее непосредственное отношение к ее больному ребенку. Казалось, это лишь усиливало не оставляющее Цереру чувство растерянности и нереальности происходящего, как будто она почти видела, как исчезает и сама – точно так же, как ее дочь.

Когда она вошла в палату Фебы, с ней поздоровалась медсестра – та самая Стефани, которая была там в тот первый вечер, когда Феба и Церера были обе перемазаны одной и той же кровью. Церера практически ничего не знала о Стефани, кроме ее имени, поскольку никогда не спрашивала. После наезда интерес Цереры к жизни окружающих ее людей в значительной степени угас.

Стефани указала на книгу.

– Как обычно, я погляжу, – заметила она. – Они никогда им не надоедают, точно?

Церера почувствовала, как у нее защипало в глазах от этой маленькой доброты – предположения, что Феба, где бы она сейчас ни была, могла и вправду следить за тем, что происходит в сказках, ощущать постоянное присутствие матери, и что врачи, может, еще сумеют вдохнуть в нее жизнь.

– Да, это уж точно, – ответила Церера. – Хотя… – Она оборвала себя. – Ладно, не важно.

– Наверное, – сказала Стефани. – Однако если вдруг передумаете и решите договорить, просто дайте мне знать.

Но она не ушла и дальше выполнять свои обязанности, и Церера поняла, что у медсестры к ней есть еще какое-то дело.

– Прежде чем вы уйдете, мистер Стюарт хотел бы перекинуться с вами парой слов, – продолжала Стефани. – Если вы заглянете на сестринский пост, когда выпадет свободная минутка, я отведу вас к нему.

Мистер Стюарт был лечащим врачом Фебы, ответственным за все проводимые с ней процедуры. Он был терпелив и заботлив, но Церера по-прежнему относилась к нему с некоторым подозрением, поскольку он был еще относительно молод. Она не верила, что мистер Стюарт прожил достаточно долго – или, правильней сказать, достаточно настрадался, – чтобы быть способным должным образом справляться со страданиями других. И было что-то в лице медсестры, что-то у нее в глазах, что подсказало Церере, что этот разговор не принесет ей никакого облегчения. Она ощутила приближение конца.

– Обязательно загляну, – пообещала Церера, уже мысленно представляя себе, как убегает из больницы, прижимая к груди свою дочь в простыне, похожей на саван, – только для того, чтобы эту простыню сорвало ветром и та взмыла высоко в воздух, как улетающий в небеса призрак, оставив ее таращиться на свои пустые руки.

– Если меня там не будет, просто попросите кого-нибудь вызвать меня по пейджеру, – добавила Стефани.

И вот оно опять, на сей раз в улыбке медсестры – печаль, сожаление…

«Это просто кошмарный сон… – подумала Церера. – Кошмарный сон наяву, и только смерть положит ему конец».

Церера читала Фебе едва ли не целый час, но если б кто-нибудь попросил ее изложить суть какой-нибудь из сказок, она бы не смогла – в таком пребывала смятении. Наконец она отложила книгу и расчесала дочери волосы, так осторожно разглаживая спутанные пряди, что голова Фебы на подушке даже не шевельнулась. Глаза у той были закрыты – теперь они всегда были закрыты. Церера видела лишь намек на их голубизну, когда мистер Стюарт или кто-то из его младших помощников подходил, чтобы приподнять веки и проверить реакцию зрачков, – словно бледные облака ненадолго расступались, открывая проблеск неба. Церера отложила расческу и втерла в руки Фебе увлажняющий крем – с персиковым ароматом, потому что дочери всегда нравился запах персиков, – прежде чем расправить ее ночную рубашку и стереть крошечные крупинки сна с уголков этих плотно закрытых линз. Когда эти небольшие обряды были исполнены, Церера взяла правую руку Фебы и поцеловала кончик каждого пальчика.

– Вернись ко мне, – прошептала она, – потому что я так по тебе скучаю!

Услышав какой-то шумок за окном и подняв голову, Церера увидела какую-то птицу, которая смотрела на нее сквозь стекло. Левый глаз у той отсутствовал, пустая глазница была отмечена двумя шрамами. Птица склонила голову набок, разок каркнула и улетела.

– Это была ворона?

Церера обернулась. В дверях стояла Стефани. Церере стало интересно, как долго та простояла там в ожидании.

– Нет, – отозвалась она, – грач. Они целыми тучами появлялись на полях сражений.

– Зачем? – удивилась Стефани.

– Чтобы полакомиться мертвецами.

Эти слова сорвались с губ у Цереры прежде, чем она успела прикусить язык.

«Падальщик… В поисках пропитания…»

«Знамение…»

Медсестра уставилась на нее, не зная, как реагировать.

– Ну что ж, – произнесла она наконец, – здесь ему уж точно ничего не светит.

– Да, – согласилась Церера, – только не здесь и не сегодня.

– А откуда вы знаете такие вещи? – полюбопытствовала Стефани. – В смысле про грачей и все такое.

– Отец меня научил, когда я была маленькой.

– Довольно странный урок для ребенка…

Церера положила безвольную руку Фебы на одеяло и встала.

– Только не с его точки зрения. Он был университетским библиотекарем и фольклористом-любителем. Мог говорить о великанах, ведьмах и огнедышащих змеях до тех пор, пока у тебя не помутнеет в глазах.

Стефани опять указала на книгу под мышкой у Цереры.

– Так вот откуда у вас с Фебой любовь к сказкам… Мой собственный сынишка буквально пожирает их. По-моему, у нас даже может оказаться точно такая же книжка или очень похожая на нее.

Церера едва не рассмеялась.

– Эта-то? Да мой папаня выдал бы мне по первое число, если б увидел, что я читаю Фебе подобную чушь!

– И почему же?

Церера подумала о своем старике, умершем вот уже пять лет назад. Фебе было дано познакомиться с ним лишь мельком, как и ему с ней.

– Потому что, – ответила она, – эти сказки просто недостаточно мрачные.

У лечащего врача не было собственного кабинета в главном здании больницы, так что пришлось выйти на улицу и прогуляться до соседнего корпуса. Стефани проводила Цереру до самой двери кабинета, хотя та и знала дорогу. От этого мать Фебы ощутила себя приговоренной, которую ведут на виселицу. Комната была совершенно безликой, если не считать какой-то яркой абстрактной картины на стене позади письменного стола. Никаких семейных фотографий там не наблюдалось, хотя она знала, что мистер Стюарт женат и у него есть дети. Церере всегда казалось странным, что врачи, достигнув определенного уровня квалификации, частенько отбрасывали от своего имени титул «доктор» и вновь довольствовались простым обращением «мистер». Если б она сама потратила многие годы на то, чтобы стать врачом, последнее, чего бы ей хотелось, – это отказаться от звания, заработанного с таким трудом. Наверное, она написала бы его прямо у себя на лбу.

Церера присела напротив мистера Стюарта, и они немного поболтали о том о сем – о погоде, о только что ушедших декораторах, за чем последовали извинения за запах свежей краски, – но ни у одного из них подобные темы не вызвали особого энтузиазма, и постепенно разговор сошел на нет.

– Просто скажите всё, что должны сказать, – наконец нарушила молчание Церера. – Это ожидание убивает нас.

Произнесла она это так мягко, как только могла, но все равно получилось резче, чем хотелось бы.

– Мы думаем, что с некоторых пор Феба нуждается в другом уровне ухода, – ответил мистер Стюарт. – Скорее поддерживающем, чем лечебном. Ее состояние не изменилось, что по-своему хорошо, пусть даже на первый взгляд может показаться, что это не так. Другими словами, состояние вашей дочери не ухудшилось, и мы считаем, что уже какое-то время ей настолько комфортно, насколько это вообще возможно.

– Но это и все, что вы можете для нее сделать? – спросила Церера. – Я имею в виду, только чтобы ей было комфортно, а не чтоб ей стало лучше?

– Да, это все, что мы на данный момент можем сделать. Хотя это не говорит о том, что в конечном итоге ситуация не способна измениться – как благодаря прогрессу в лечении, так и благодаря собственной способности Фебы к восстановлению утерянных функций.

Вид у доктора был несколько напряженный, и Церере показалось, что она понимает, почему он не держит фотографии своей жены и детей у себя на столе. Кто может сказать, сколько подобных разговоров ему приходится выносить каждый день, когда родители слышат самые худшие вести о своих детях? Для кого-то необходимость смотреть на фотографии пышущей здоровьем семьи другого мужчины, тогда как они пытаются примириться со своим собственным горем, лишь усугубляет навалившееся на них бремя. Но только не для Цереры – она надеялась лишь на то, что каждый день, возвращаясь домой, мистер Стюарт прижимает к себе своих детей и благодарит судьбу за то, что ему дано. Она была рада, что у него есть семья, и желала ей только счастья. В мире и без того хватает бед, с которыми приходится как-то уживаться.

– И каковы шансы на это? – спросила она.

– Мозговая активность ограничена, – ответил мистер Стюарт, – но активность все-таки есть. Нельзя оставлять надежды.

Церера расплакалась. Она ненавидела себя за это, хоть и плакала перед этим человеком уже далеко не впервые. Да, она продолжала надеяться, но это было так тяжело, и она так устала… Мистер Стюарт ничего не сказал – просто дал ей время взять себя в руки.

– Как работа? – спросил он наконец.

– Да какая там работа…

Церера занималась внештатным написанием рекламных текстов, а с некоторых пор и литературным редактированием материалов, составленных другими, но все это уже в прошедшем времени. После того несчастного случая она никак не могла сосредоточиться и поэтому не могла работать, а это означало, что не получала никаких денег. Церера успела потратить бо́льшую часть своих сбережений – хотя откуда там особые сбережения у матери-одиночки, проживающей в Лондоне, – и вообще-то уже не знала, как ей жить дальше. Это была одна из причин, по которой она все-таки согласилась подать в суд на водителя, но он и его адвокаты всячески противились выплате даже скромной промежуточной суммы, опасаясь, что это может привести к куда более крупному иску в будущем. Вся эта некрасивая история не давала бы ей спать по ночам, если б она не была настолько измучена – и день, и ночь.

– Я вовсе не хочу совать нос в чужие дела… – начал мистер Стюарт.

– Суйте сколько угодно. У меня не так уж много чего осталось что скрывать.

– Насколько тяжело вам приходится?

– Довольно тяжело, причем во всех смыслах, включая финансовый.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал мистер Стюарт, – но разве вы не говорили мне, что вашей семье принадлежит дом с участком в Бакингемшире[5]?

– Да, – ответила Церера, – маленький коттедж неподалеку от Олни. Это был дом моего детства. Моя мама до сих пор пользуется им летом, и мы с Фебой иногда проводим там выходные.

Мать частенько предлагала Церере переехать в коттедж насовсем, а не тратить деньги на аренду жилья в Лондоне, но Церера не хотела возвращаться. Вернуться к тому, с чего она начинала, было бы равносильно признанию неудачи с ее стороны, и к тому же нельзя было снимать со счетов школу и круг друзей Фебы. Теперь все это уже не было проблемой.

– А что?

– На окраине Блетчли есть одно медицинское учреждение, очень хорошее, исключительно для юных пациентов, специализирующееся в основном на черепно-мозговых травмах. Оно называется «Фонарный дом», и там только что освободилось место. Мои родители живут в Милтон-Кинс, так что я довольно часто мотаюсь туда-сюда, и с «Фонарным домом» у меня профессиональные отношения. Мое предложение, если вас это устроит, состоит в том, чтобы как можно скорей перевести туда Фебу. За ней будет хороший уход, меня будут постоянно держать в курсе дела, а статус официально зарегистрированной благотворительной организации означает, что над вашей головой не будет нависать эта финансовая проблема – по крайней мере, не в такой степени. Учитывая все обстоятельства, «Фонарный дом» может стать лучшим вариантом для всех нас. Но мы ни в коем случае не отказываемся от Фебы. Вы должны это понять.

Церера кивнула, хотя и чисто машинально. Они здесь все-таки отказывались от Фебы – по крайней мере, как ей показалось. Да и слово «благотворительная» задело за живое, поскольку она всегда за все платила сама, а теперь это было то, до чего они с Фебой докатились.

Церера ощутила себя бессильной, никчемной.

– Тогда давайте переведем ее, – сказала она.

И так и было решено.

Вечер выдался холодным – ноябрь, зима уже на носу. Уже через несколько минут после окончания разговора с мистером Стюартом Церера принялась строить планы, как изменить свою жизнь. Она не будет особо скучать по Лондону – по крайней мере, теперь. Церера по-прежнему сознательно избегала улицы, на которой тот урод сбил Фебу, и тень, навеянная этим жутким происшествием, вроде как распространилась с этого небольшого отрезка асфальта на весь Южный Лондон и, как следствие, на весь остальной город. Какие бы опасения ни испытывала она по поводу Бакингемшира, переезд туда мог помочь ей избавиться хотя бы от этой тени, а смена обстановки, может, даже позволит ей снова вернуться к работе.

Зимний король уселся на свой трон, и все в королевстве начало быстро меняться.

Переезд занял около трех недель, в общем и целом. Для перевода Фебы в «Фонарный дом» понадобился ряд дополнительных действий, да и коттедж требовалось подготовить к более длительному проживанию. Домовладелец Цереры в Лондоне сожалел, что она съезжает, – она была хорошим арендатором, а значит, никогда не поднимала шума и не цеплялась к нему с требованиями что-нибудь починить или прочистить, – но любая печаль, которую он испытывал из-за ее отъезда, смягчалась осознанием того, что теперь можно прощупать рынок, повысив арендную плату. Друзья Цереры – которых у нее было раз-два и обчелся; в Лондоне вообще трудно завести прочную дружбу, особенно тому, кто работает в одиночку на удаленке, – устроили для нее прощальную вечеринку с выпивкой, но все прошло более чем скромно, и она знала, что лишь немногие из них сдержат свое обещание навестить ее на новом месте. Они всячески старались проявить внимание к ней, но у людей не так уж много времени, внимания и заботы, которыми они готовы поделиться, а муки и горести других способны истощить даже самых великодушных из нас.

Церера сознавала, что знание о состоянии ее дочери сразу меняет настроение любой компании, в которой она оказывается. И знала, что иногда посиделки у кого-нибудь дома или походы в ресторан, куда ее могли раньше пригласить, теперь проходили без ее ведома, но не чувствовала обиды на тех, кто в них участвовал. В конце концов, после того наезда бывали случаи, когда в кругу близких знакомых, подкрепившись бокалом-другим вина, она вдруг громко смеялась над какой-нибудь шуткой или забавной историей и тут же терзалась угрызениями совести, – эффект был столь же отрезвляющим, как от пощечины. Допустимо ли смеяться, когда твой ребенок находится где-то между жизнью и смертью? Когда может наступить день, требующий принятия решения, которое положит конец ее пребыванию на земле из-за самого туманного из понятий – качества жизни?

А вдруг, думалось Церере, с ней самой что-нибудь случится? Что, если она заболеет или умрет? Кто же тогда будет принимать решения касательно Фебы? Она предполагала, что это должен быть какой-то профессионал – Церера не могла попросить об этом кого-нибудь из своих друзей, и даже ее мать наверняка не захочет брать на себя единоличную ответственность, особенно с учетом того, что сейчас ей уже хорошо за семьдесят. Сотрудники больницы посоветовали Церере изложить свои пожелания в завещании, но до сих пор она противилась этому. Ни один родитель не должен быть принужден строить планы на случай возможной смерти своего ребенка в результате отказа от медицинской помощи. Казалось, просто невозможно думать о таком и оставаться в здравом уме. Ну как она могла взвалить такое бремя на кого-то из своих близких?

А еще были юристы – опрашивающие свидетелей, чтобы подтвердить версию событий Цереры, собирающие воедино фотографии, карты и схемы. Каждая неделя приносила новое письмо, новые вопросы, очередное продвижение к судебному слушанию или к мировому соглашению. Ее жизнь стала настолько неотделима от жизни дочери, что она даже не была уверена, что отныне знает саму себя. Течение времени потеряло свой смысл, и целые дни проходили без какого-либо ощущения цели или достижений. Церера существовала – но, как и Феба, не жила по-настоящему.

В тот день, когда Фебу наконец перевозили в «Фонарный дом», Церера ехала за машиной «скорой помощи» в своем автомобиле, на сиденьях которого были свалены их последние пожитки. Она могла бы находиться рядом со своей дочерью, которую подключили к переносному аппарату искусственной вентиляции легких, но решила этого не делать. Церера не смогла бы сказать почему – за исключением того, что в последнее время по возможности предпочитала оставаться одна, а не быть вынужденной вести с кем-то беседу, особенно в машине, в которой находится ее погруженный в кому ребенок. С незнакомыми людьми, которые ничего не знали о ее бедственном положении, было куда легче иметь дело – даже чем с некоторыми из друзей. Ведя машину, она видела, что трава так полностью и не оправилась после летней засухи, за время которой обожженная солнцем земля стала тускло-желтой вместо более сочной зелени ее детства. Казалось, что с каждым годом обстановка тут становилась все неприглядней – как, впрочем, и очень многое другое в жизни.

«Фонарный дом» – здание самого современного вида – располагался на ухоженной территории, окруженной лесом, который скрывал его от дороги. Как ей сказали, каждая комната здесь расположена так, чтобы из нее открывался вид на траву, деревья и цветы – причем растения, цветущие летом, в преддверии зимы уже сменили подснежники, рождественские розы, магония, волчеягодник, зимний жасмин и клематис. В палате Фебы, пока ее там устраивали, слегка пахло жимолостью, и за окном Церера углядела эти кремово-белые цветы среди ветвей, в остальном почти что голых. Пара хладостойких шмелей порхала от цветка к цветку, и вид их вселял уверенность и спокойствие. Феба любила шмелей, скорость и грацию этих созданий – хоть и маленьких, но по-своему почти невероятно больших.

– Но как же они летают? – спросила бы она. – У них такие маленькие крылья, а брюшки такие толстые…

– Я не знаю, но как-то умеют.

– Когда вырасту, я хочу быть шмелем.

– Правда?

– Только на один день – просто чтобы посмотреть, на что это похоже.

– Я добавлю это в список.

Который уже включал в себя зимородков, червей, китов, дельфинов, жирафов, слонов (африканских и индийских), различные породы мелких собак, бабочек (но только не мотыльков), черных дроздов, сурикатов и, пардон за подробность, даже навозных жуков. Это был самый настоящий список, который хранился в конверте, приколотом к кухонной пробковой доске, – планы на жизнь, отложенные на неопределенный срок.

Чей-то голос произнес имя Цереры.

– Простите, – отозвалась она, – я отвлеклась.

Сотрудник младшего медицинского персонала «Фонарного дома» был крупным и высоким, с каким-то едва заметным и неопределимым акцентом. По прибытии он сообщил Церере, что его зовут Оливье. Как и большинство его коллег и здесь, и в больнице в Лондоне, он приехал в Англию очень издалека – в его случае из Мозамбика. Все эти люди, не раз размышляла Церера, оказались вдали от дома – убирают, ухаживают, утешают чужих детей, зачастую выполняя работу, которой никто из родившихся здесь не желает заниматься.

Едва только носилки с Фебой вытащили из «скорой», Оливье сразу же обратился к девочке – стал объяснять ей, где она находится, куда ее несут и что происходит, когда ее перекладывают с носилок на кровать. Он обращался с ней исключительно как с разумным, мыслящим ребенком, который слышит и понимает все, что ему говорят, и его мягкость была поразительной для такого крупного мужчины, поскольку Оливье был по меньшей мере на фут выше Цереры, а она и сама была далеко не миниатюрной – пять футов семь дюймов[6].

– Я просто хочу сказать, что мы устроили Фебу поудобней, – сказал Оливье, – и вы можете оставаться с ней столько, сколько захотите. И можете посещать ее, когда вам только заблагорассудится, – ну, или почти так. Вот этот диван раскладывается в кровать, если вы хотите провести рядом с ней ночь, хотя для родителей у нас есть и пара отдельных люксов – как их тут у нас, по крайней мере, называют. Мы просим только не приходить после девяти вечера, если только нет ничего срочного – просто чтобы не беспокоить других детей, которых в это время уже укладывают спать.

– Я понимаю… И спасибо вам за то, что были так добры к Фебе.

Оливье выглядел искренне озадаченным, как будто ему никогда бы и в голову не пришло вести себя иначе, и Церера поняла, что ее дочь попала в правильное место.

– Ну что ж, – заключил он, – оставлю вас наедине. Я зайду позже, Феба, – убедиться, что с тобой всё в порядке.

Оливье похлопал девочку по руке, прежде чем направиться к двери.

– Тебя охраняет великан, – сообщила Фебе Церера. – Никто не посмеет тебя обидеть, пока он рядом.

Но, произнося эти слова, она смотрела в темноту.

Солнце уже клонилось к закату, и скоро должно было окончательно стемнеть. И хотя за день Церера жутко вымоталась, она достала из сумки книгу сказок и начала читать своей дочери, пусть даже та по-прежнему не на что не реагировала.

Давным-давно, в некие незапамятные времена – там, где сейчас на территории современной Германии находится город Аахен, – жила-была одна молодая женщина, которую звали Агата. Поскольку в тех краях имя это довольно распространенное, известна она была как Агата-Зонненлихьт, или Агата-Солнышко, потому что волосы у нее были золотистыми, как солнечные лучи, да и сама она, подобно солнцу, была яркой и красивой, с чистым и непорочным сердцем. Она нежно заботилась о своей овдовевшей матери и брате с сестрой, которые были младше ее и которые помогали ей обрабатывать принадлежащий им маленький клочок земли. И настолько внимательно относилась Агата к своей семье, что отказывалась выходить за кого-нибудь замуж, поскольку не верила, что какой бы то ни было муж окажется столь же любящим и нежным по отношению к ним, как она, – и, по правде говоря, поскольку жили они небогато и обеспечить приданого ей не могли, у Агаты было не так уж много ухажеров, как у других женщин, пусть даже и не столь же красивых и добрых, как она.

А еще она хорошо разбиралась в людях, переняв это искусство у своей матери, которая обучилась ему от своей матери, как и та – от своей, и, таким образом, была наследницей женских знаний из многих поколений, которыми, как скажет вам любой мудрый человек, обладать никогда не вредно. Агата могла заглянуть мужчине в глаза и сразу же проникнуть ему прямо в сердце – хотя говорила она о том, что там видела, только со своей матерью, потому что не хотела вызвать враждебность или рисковать прослыть ведьмой за то, что, в конце концов, было не более чем обычным здравым смыслом и проницательностью.

Если у нее и была к чему-то любовь помимо ее семьи, так это любовь к танцу. Оставшись одна, Агата иногда вдруг ловила себя на том, что ноги у нее движутся так, будто она танцует павану или кадриль, оставляя на земляном полу или травянистом поле замысловатые следы. В праздничные дни она первой вскакивала со своего места, стоило только грянуть музыке, и садилась на свое место последней, когда та умолкала. Она была такой грациозной, такой гибкой, так хорошо чувствовала ритм и мелодию, что даже самый неуклюжий партнер рядом с ней ощущал себя искусным танцором – как будто дар ее был настолько обилен, что переполнял ее, изливаясь на других. Это частенько вызывало зависть у некоторых менее искушенных в этом деле девушек в деревне – и даже у кое-кого из более искушенных тоже, – но характер у Агаты был таким мягким, а душа настолько щедрой, что мало кто мог долго обижаться на нее.

Однако «мало кто» – это не значит, что все до единой. По другую сторону холма от дома Агаты жила девушка по имени Осанна: почти столь же красивая, как Агата, почти столь же умная, почти столь же грациозная, которой все эти «почти» были что нож в сердце. Иногда она наблюдала из леса, как танцует Агата, – страстно желая, чтобы та споткнулась, чтобы та упала, а за неверным шагом ее последовал крик боли и хруст ломающейся кости. Но Агата была слишком ловка и легконога, и соперница Осанны сбивалась с шага лишь в ее мечтах. И все же зависть Осанны была так сильна, а желчь настолько ядовита, что это начало преображать саму ее сущность – до тех пор, пока все ее мысли, как во сне, так и наяву, не были об одной лишь Агате.

Но и всем нам следует быть поосторожней со своими фантазиями и с опаской относиться к своим мечтам, иначе худшие из них могут быть услышаны или замечены, и кто-то или что-то предпочтет воплотить их в жизнь.

В тех краях существовал обычай устраивать особые танцы на Карневальдиенстаг, или же Исповедный вторник, – последнюю возможность попировать и повеселиться перед наступлением Великого поста. По мере приближения праздника Агата проводила целые дни в танце, затерявшись в музыке, которую могла слышать лишь она сама. Утром перед Карневальдиенстагом она настолько увлеклась, когда, пританцовывая на ходу, бежала по свежим полям, что и не заметила, как рядом со следами ее собственных ног материализовалась еще одна цепочка следов, как будто за ее движениями следил кто-то ею незамеченный – невидимый танцор, столь же искусный, как и она сама, тот, кому не составляло труда подстроиться под ее шаг; и когда она тихонько напевала про себя какую-нибудь мелодию, как это время от времени делала, ей вторил другой голос, но либо настолько низкий и глухой, что его можно было принять за жужжание насекомых, либо такой высокий и пронзительный, что он тревожил лишь птиц на деревьях, которые испуганно разлетались, заслышав его.

В ту ночь, когда Агата спала, какая-то фигура наблюдала за ней из-за окна, затмив собой самую темную темноту.

Итак, наступил Карневальдиенстаг, и, как обычно, Агата первой вскочила на ноги, когда грянула музыка, танцуя со всеми, кто приглашал ее, – молодыми или старыми, неуклюжими неумехами или опытными танцорами. Даже если б она не была такой искусной, все равно не в ее характере было отказывать хоть кому-либо – из страха задеть чувства пригласившего ее или подвергнуть его насмешкам со стороны приятелей. Она не спотыкалась и не уставала. Зажгли факелы, и празднование становилось все громче и шумнее, а Агата все плясала, пока каждый мужчина в деревне, который был на это способен, не прошел с ней хотя бы один круг танца.

Наконец, когда облако закрыло луну – хотя ночь была ясной, а факелы на миг замерцали, хотя ветра и не было, – сквозь толпу протолкался какой-то незнакомец, и празднующие расступались перед ним, даже не успев осознать его присутствия, поскольку некая древняя, опасливая часть их – та, что прозорливей зрения или слуха, – ощущала его приближение и пыталась уберечь их от него; он так ни с кем и не соприкоснулся, и никто не соприкоснулся с ним.

Он был высок и красив, волосы у него были темными, зубы – белыми и ровными, кожа – без отметин, глаза – безжалостны. Его одежда была черной и без всяких украшений, но прекрасно сшитой, а кожаные сапоги сияли так, словно были надеты в первый раз. И хотя никто не мог припомнить, чтобы когда-либо видел его в этих краях, человек этот показался людям почти знакомым – и Осанне больше, чем остальным. Она знала его, потому что он частенько мелькал в ее снах.

Наконец незнакомец остановился перед Агатой и протянул ей руку.

– Потанцуй со мной, – произнес он.

Агата заглянула ему глубоко в глаза и увидела его таким, какой он есть. То, что было высоким снаружи, оказалось совсем низеньким внутри, то, что было красивым, оказалось уродливым, то, что было сладким, оказалось кислым, а то, что было прямым, оказалось кривым и скрюченным – очень, очень скрюченным.

– Я не стану танцевать с тобой, – сказала она.

– Но ты ведь уже танцевала со мной.

И только тогда Агата припомнила следы шагов в траве, жужжание насекомых там, где никакие насекомые не летали, бегство птиц оттуда, где не было никакой угрозы, и поняла, насколько беспечной была.

– Если и танцевала, – ответила она, – то не по своей воле, и вообще это был никакой не танец.

– Я просто хотел убедиться, что ты достойная партнерша. Разве это было так уж нехорошо с моей стороны?

– Я нахожу, что это так, – сказала Агата.

Его холодные серые глаза стали еще холоднее.

– Прошу еще раз, – произнес незнакомец. – Потанцуй со мной.

– И во второй раз, – отозвалась Агата, – я отвечу тебе, что не стану с тобой танцевать.

Зубы незнакомца прикусили ночной воздух, и Агата увидела, что теперь они стали желтоватыми, словно мякоть подгнившего яблока.

– Со всеми остальными-то ты танцевала, – сказал он, – так почему бы тебе не сделать мне одолжение?

– Потому что ты не тот, за кого себя выдаешь.

Его распростертые руки обвели собравшихся, и те вдруг притихли, и даже музыканты перестали играть.

– А разве не все тут таковы? – вопросил незнакомец. – Ты обуяна гордыней, а это, как скажет тебе твой священник, – первородный и тягчайший из грехов, хоть и грешишь им не ты одна. Вот этот, – его палец нацелился на пекаря Уве, – замачивает старый хлеб в воде, чтобы добавить в тесто, и таким образом всех вас обманывает.

Палец на дюйм сдвинулся.

– Вот этот, – он указал на кузнеца Акселя, – изменяет своей жене с женщиной из соседней деревни. Этот – вор, вон тот разбавляет пиво, которое всем вам продает, а вот эта, – палец нашел Осанну, – вызвала меня сюда из зависти к тебе.

Осанна была явно потрясена. Она не была таким уж плохим человеком, хотя в ней и впрямь имелось что-то плохое. Теперь, столкнувшись с истинным злом и осознав ту роль, которую она могла сыграть в появлении незнакомца, девушка и испугалась, и уже раскаивалась – но слишком поздно, а ее реакция была не столь искренней, поскольку была вызвана лишь тем, что ее разоблачили.

– Прекрати, – сказала Агата. – Все это не к добру.

– Ты уже со столькими танцевала, – заключил незнакомец, – и каждый из них не тот, за кого себя выдает.

– У всех есть свои недостатки, – ответила ему Агата, – как и у меня самой, но наши недостатки – это не то, что мы из себя представляем. Хотя к тебе это не относится. В тебе нет ничего хорошего – совсем ничего хорошего.

Незнакомец дернулся всем телом, и все собравшиеся услышали хруст костей и хрящей. После этого он уже не стоял настолько прямо и не казался таким высоким, и на лице у него вылезли гнойники и прыщи. Из самого глубокого из них выползла многоножка, которая тут же спряталась у него в волосах.

– Спрашиваю в последний раз, – сказал он Агате. – Так потанцуешь со мной?

– А я в последний раз тебе отвечаю, – ответила ему Агата, – что не стану с тобой танцевать.

При этих словах фальшивая личина незнакомца полностью исчезла, открыв всем взорам какого-то скрюченного человека.

«Нет, – подумала Агата, – это не просто скрюченный человек, а тот самый Скрюченный Человек!» Это было и его имя, и его сущность, воплотившие в себе все плохое, что только есть на земле. Она знала это, хотя и не взялась бы сказать откуда, поскольку до этого вечера никогда его не видела.

– Тогда пускай эти танцы продолжаются без меня, – молвил Скрюченный Человек, – но и ты больше не будешь принимать в них участия, и за это можешь сказать мне спасибо.

Его правая рука изобразила некий знак в воздухе, и в кулаке у него материализовался кинжал с извилистым, как змея, клинком. Внезапно Скрюченный Человек оказался уже не перед Агатой, а позади нее, и одним взмахом перерезал ей сухожилия под коленями. Агата сразу же упала на землю, но никто не пришел ей на помощь. Никто не мог, поскольку все вдруг пустились в пляс как заведенные – все, кроме музыкантов, которые заиграли мелодию, которую они никогда раньше не слышали и никогда не разучивали: сначала медленно, а затем все быстрей и быстрей, и по мере того, как музыка ускорялась, ускорялись и шаги танцоров; и хотя все пытались остановиться, но никак не могли, и этот танец длился час за часом, а потом день за днем, и прекратился лишь тогда, когда танцоры настолько обессилели, что даже заклятье Скрюченного Человека не могло заставить их продолжать – иначе бы ноги у них подломились, будто сухие ветки, и они попадали бы на землю.

И когда колдовские чары ослабли сами по себе, а это неистовство наконец прекратилось, не удалось сыскать лишь одну из обитательниц деревни – Осанну, которая и навлекла на них Скрюченного Человека своей недоброжелательностью к Агате. Пекарю Уве показалось, будто он видел, как Скрюченный Человек взял ее за руку и потащил в сторону леса, так что все отправились туда на поиски, прихватив с собой собак. К тому времени прошла уже неделя, но собакам удалось взять след Осанны, и они проследили его до самой глубины леса. Там и нашли тело Осанны, от ног у которой остались лишь окровавленные обрубки – она дотанцевалась до смерти.

Вот и вся сказка про двух танцорок.

– Какая необычная история… Не думаю, что я когда-нибудь слышал ее.

В дверях стоял Оливье. Церера не знала, как долго он там простоял. По крайней мере, достаточно долго, чтобы выслушать хотя бы часть этой сказки, если и не всю целиком.

Но вот в чем вся странность: Церера тоже никогда раньше не слышала эту историю. Ее не было в книге, лежащей у нее на коленях. Она не читала, а декламировала, как бы по памяти, но у нее не было никаких более ранних воспоминаний об этой истории – точно так же, как она не могла вспомнить, держала ли в руке шариковую ручку, когда начинала. Что еще более странно, так это что, опустив взгляд на книгу, Церера с удивлением обнаружила, что записывала эту сказку, рассказывая ее, – под углом к существующем строчкам на странице, отчего, слегка изменяя положение книги, можно было прочесть то один текст, то другой. Палимпсест[7] или что-то достаточно близкое – вот как это называлось. Ее отец, работа которого включала в себя расшифровку старинных рукописей, любил, когда они попадали к нему в руки – артефакты из далекого прошлого, когда бумага была слишком ценной, чтобы использовать ее всего один раз.

Оливье теперь стоял рядом с Церерой. Он тоже заметил ее почерк на страницах, пять из которых она заполнила своим рассказом.

– Я и не знал, что вы писательница, – сказал он.

– Я не писательница, – отозвалась Церера. – По крайней мере, не такого вот рода. Не пишу ни рассказы, ни сказки. Даже не знаю, откуда это-та взялась. Должно быть, я где-то ее слышала или читала в детстве.

– Давным-давно, в некие незапамятные времена… – процитировал Оливье. – Или «то ли было то, то ли не было», как их обычно начинала моя бабушка.

– Да, пожалуй что так. Когда-то давным-давно.

«Хотя скорей ближе второе – то ли было то, то ли не было. То ли была та девочка, то ли не была. То ли была ее мать, то ли нет…»

Но мысль о том, что она каким-то образом породила эту историю, привела Цереру в смятение. В юности ей нравилось рисовать, но в позднем подростковом возрасте она забросила это дело, когда поняла, что все, что делает, – это лишь пытается воспроизвести окружающий мир. Настоящие же художники создавали мир заново, что было за пределами ее возможностей. Знанием она обладала в достаточной мере, но чего ей не хватало, решила тогда Церера, так это воображения. Теперь же, наверное, эта способность находить душевное спокойствие в незнании, которая и привела ее к выдумыванию чего-то несуществующего, вполне могла быть обретена ею, хотя и в другой форме – в виде слов, а не рисунков.

Церера встала. Ей пора было уходить. Она поцеловала Фебу на прощание.

– Она выглядит такой маленькой, – произнесла Церера, обращаясь не к Оливье, а к кому-то невидимому, потому что в ее голосе слышались нотки упрека. Она все больше и больше привыкала высказывать свои мысли вслух, особенно когда оставалась с Фебой наедине. Это был способ нарушить тишину и дать дочери понять, что она рядом. Феба никак не реагировала, но Цереру это не останавливало. В тот день, когда это произойдет, все окончательно потеряет смысл. – С каждой неделей она все больше худеет. Я вижу это по ее лицу.

И вот так мы иногда и теряем людей: не разом, а понемногу – словно ветер сдувает пыльцу с цветка.

– Я видел ее медицинскую карту, – сказал Оливье. – Ваша дочь – боец. Если кто-то и сможет выкарабкаться, так это она.

– Вы очень добры, – отозвалась Церера, совершенно машинально. Она давно уже научилась давать заученные ответы, но Оливье, похоже, был не из тех, кого они способны удовлетворить.

– Это были бы пустые слова, не будь это правдой, – добавил он. – И я никогда не стал бы лгать ни вам, ни Фебе.

Церера ничего не ответила. Ложь или правда, сейчас это не имело никакого значения.

– Не думаю, что смогу и дальше продолжать в том же духе, – прошептала она. – У меня уже нет сил.

И где-то некая женщина услышала эти слова и придвинулась ближе.

Оливье проводил Цереру до выхода из «Фонарного дома» и постоял рядом с ней, пока она застегивала пальто – на улице было прохладно. Небо было ясным, серп луны так низко завис над каким-то старым домом на востоке, что казалось, будто можно встать на его крышу и прикоснуться рукой к этому мертвому миру в небесах.

– Что это за дом? – спросила Церера. – Это часть вашего центра?

– В некотором роде, – ответил Оливье. – Много лет назад там жил один писатель. Он написал всего одну книгу, ставшую довольно известной, – она опубликована под псевдонимом. Он заработал на ней неплохие деньги, но жизнь его не была особо счастливой.

– Вот как?

– Его жена умерла при родах вместе с их ребенком, и он так больше никогда и не женился. Просто безвылазно сидел в этом доме, писал свой роман и скромно жил на вырученные средства. А ближе к концу своей жизни основал благотворительную организацию на доходы от этой книги, а также на деньги, оставленные ему отцом, которые он никогда не тратил. Его отец во время войны был взломщиком шифров в Блетчли-парке[8], а потом изобрел что-то связанное с компьютерами и программными кодами, что сделало его довольно богатым. Эти деньги были потрачены на покупку земли для «Фонарного дома» и бо́льшую часть его строительства. Проценты от фонда по-прежнему идут на наше содержание – вместе с авторскими отчислениями, поскольку книга по-прежнему продается, что позволяет нам оказывать помощь тем, кто не в состоянии платить.

– Когда он умер? – спросила Церера.

У нее сохранилось смутное воспоминание обо всей этой истории – мимолетное упоминание со стороны ее матери или отца после того, как она ушла из дома, впоследствии отброшенное как что-то несущественное.

– Вообще-то, строго говоря, о смерти тут речи не идет, – сказал Оливье. – Я хочу сказать, что сейчас-то его, конечно, уже давно нет в живых, но официально он просто исчез и, наверное, даже до сих пор значится пропавшим без вести в каком-нибудь полицейском досье. Как бы там ни было, он был уже дряхлым стариком, когда пропал, а это случилось почти двадцать лет тому назад.

Постоянно ходят разговоры о том, чтобы превратить этот дом в еще один корпус центра или отдать его под офисные помещения, но некоторые его части довольно старые и защищены всякими ограничениями касательно того, что там можно перестраивать, а что нет. Поначалу попечители пытались сдать его в аренду, но никто не хотел надолго обосновываться там, и тогда его ненадолго открыли для публики как музей, но поддерживать его в рабочем состоянии было чересчур уж хлопотно. После этого этот дом использовался в качестве архива, а теперь пустует. Половицы прогнили, в крыше дыры, но благотворительные средства можно использовать здесь с куда большей пользой, и никто больше не хочет тратить их на ремонт этой развалюхи.

Даже при лунном свете Церера могла сказать, что когда-то это была весьма впечатляющая усадьба – и, наверное, могла бы опять стать таковой, если б кто-то был готов вложить в нее деньги.

– Почему никто не захотел там жить? – спросила она, уловив в голосе Оливье нерешительность.

– Старые дома и все такое… – неопределенно ответил тот. – Сами же знаете, каковы некоторые люди.

– Нет, все-таки скажите мне: каковы некоторые люди?

Оливье проинспектировал свои ботинки и попытался подать то, что сказал дальше, в легкомысленном ключе.

– Они утверждали, будто там обитает нечто потустороннее, поэтому и не захотели там оставаться. Были расторгнуты уже три договора аренды, прежде чем все окончательно отказались от этого дома.

– Потустороннее? Вы хотите сказать, привидения?

– Или воспоминания – что, наверное, одно и то же. И к тому же не слишком-то хорошие.

– Почему вы так решили?

– Потому что, если б они были хорошими, все эти люди не снялись бы с места и не уехали, согласны? А сейчас мне лучше вернуться на отделение, пока кто-нибудь не подумал, будто меня украли феи.

– А вы бывали в этом доме?

– Раз или два.

– И?..

– Я не стал там задерживаться. – Теперь Оливье был абсолютно серьезен. – Дом и вправду не казался совсем уж пустым.

Когда он приготовился вернуться к своим обязанностям, Церера задала последний вопрос:

– А как назывался роман – тот самый, на доходы с которого платят за это место?

– Он называется «Книга потерянных вещей», – сказал Оливье. – Вообще-то я подумал, что вы наверняка его читали.

– Почему вы так решили?

– Потому что в нем есть Скрюченный Человек, прямо как в вашей истории.

– Нет, не думаю, что когда-либо слышала о таком персонаже. Или человеке.

– Ну что ж, – заключил Оливье, – теперь услышали.

Подходя к своей машине, Церера увидела, что от парковки через лес к востоку вьется колдобистая тропинка, и задумалась, не ведет ли та к дому, хотя у нее и не было планов заглянуть туда в столь поздний час. Может, она и не верила в привидения, но прочла достаточно детективов, чтобы знать, что с человеком, вздумавшим прогуляться ночью по лесу, могут приключиться всякие неприятности, а Милтон-Кинс и его окрестности отнюдь не застрахованы от преступлений. Даже у злой ведьмы имелись все шансы подвернуться под руку грабителю, забреди она сдуру куда-нибудь не туда.

На нижней ветке дуба, отмечавшего начало тропинки, Церера вдруг заметила какое-то движение – это оказался тот старый грач: один глаз на месте, другой потерян из-за чьих-то когтей.

– Нет… – произнесла она. – Такого просто не бывает! Не мог же ты последовать за нами сюда!

Птица трижды каркнула, и в ответ послышался звук, до жути похожий на смех. Держась подальше от дуба, Церера наклонилась и начала собирать камни.

– Сейчас я покажу тебе, что происходит с грачами, которые думают, будто нашли легкую добычу… – пробормотала она. – Сейчас тебе хочется, чтобы то, что забрало твой глаз, вернулось и довершило дело!

Но когда Церера вновь подняла взгляд, грач уже улетел.

На следующее утро Церера спала допоздна и снов не видела – а если и видела, то содержания их не запомнила. Последующие часы она провела, распаковывая коробки с одеждой и книгами, в том числе с вещами своей дочери. У Фебы в коттедже была своя спальня, в которой уже хранились некоторые ее пожитки, но теперь Церера добавила все остальное, даже повесила плакаты Фебы и фотографии из их бывшей лондонской квартиры. Ей было невыносимо оставлять комнату как есть, потому что это означало бы признать, что ее вера в возможность выздоровления дочери способна пошатнуться. Хотя не исключено, что здесь присутствовал и некий элемент суеверия – как будто, даже намекнув на такой исход, она могла привести его в исполнение.

Коттедж был скромных размеров, но с обширным садом на задах, в настоящее время основательно заросшим и ограниченным на своем северном краю рощицей старых тисовых деревьев, которую он делил с небольшим кладбищем, не использующимся с конца девятнадцатого века. Церера предполагала, что некоторые могли бы счесть близость кладбища тревожной или угнетающей, но сама так не считала. Повзрослев, она ощущала его просто как часть пейзажа, временами будоражащую – например на Хэллоуин, – но в остальном едва заметную. Поскольку те, кто покоился на этом кладбище, в основном принадлежали к беднейшим слоям местного сообщества, каменных надгробий здесь было мало, и кто-то, незнакомый с его историей, мог запросто пройти мимо, не заметив назначения этого места. Едва заметный контур лица, образованного листвой – Зеленого Человека[9], выглядывающего из-за одного из старых воротных столбов, – свидетельствовал о верованиях куда более древних, чем христианство.

У северного края кладбища протекал небольшой ручей, в котором, как утверждал ее отец, скрывались водяная лошадь и речная фея – мол, Церера вполне могла бы заметить их, если б достаточно долго сохраняла неподвижность. Но Церера никогда не видела ни лошади, ни феи, отчего в конце концов заподозрила, что отец просто изобрел их для того, чтобы чем-то занять ее, когда ему захочется почитать или посмотреть футбол. На востоке этот ручей огибал небольшой холм – по словам некоторых людей, на самом деле волшебный курган, поскольку некогда считалось, будто Потайной Народ – фейри, к которым относились и феи, и эльфы, и прочие подобные существа, – обустраивал свои жилища рядом с кладбищами, чтобы забирать души упокоившихся там. Ее отец всегда относился к этому пренебрежительно, хотя бы потому, что, по его мнению, это было все равно что ставить телегу впереди лошади: эти курганы были гораздо старше человеческих захоронений, и как раз поэтому люди неосознанно предпочитали располагать кладбища рядом с курганами, а не наоборот. Кроме того, отец столь же презрительно относился к тем, кто из осторожности обходил грибные кольца, приписывая их присутствие проискам фейри. Как он объяснил Церере, грибные нити – мицелий – прорастают под землей как раз в форме круга; это была чистая наука, и в этом не было ничего мистического. На такой вот эзотерике и основывались статьи для фольклорных журналов.

Но особенно Церера любила рощицу, отделявшую их участок от кладбища. Растущие там деревья были известны как «ходячие тисы»: достигнув земли, ветви родительского ствола наслаивались друг на друга и разрастались, пуская корни и давая жизнь новым деревьям – и образуя при этом всякие интересные арки и гроты, которые с удовольствием исследовала сначала Церера, а затем и Феба. Хоть и благополучно заброшенные, тисы продолжали процветать: вечнозеленые, с ветвями, покрытыми лишайником и корой, при ближайшем рассмотрении не только коричневой, но и красной, зеленой и фиолетовой. Очень красивой, но при этом и опасной – содержащей ядовитый токсин, которым в прошлом смазывали наконечники стрел, так что даже пустяковая царапина могла оказаться смертельной; и, как гласили местные предания, однажды его нанесли на стебли и шипы букета свежесрезанных роз, которые затем были отправлены некоей дочерью пекаря своей сопернице в сердечных делах, которая впоследствии погибла в страшных мучениях.

При наихудших обстоятельствах вернувшись в дом своего детства, Церера вновь нашла утешение в близости этих тисов, поскольку они выстояли, несмотря ни на что. Поврежденные, покрытые шрамами, изъеденные вредителями, они по-прежнему упорствовали, отказываясь поддаться смерти. Даже дробянка, которая всегда вызывала у ее матери отвращение, дарила Церере надежду. Ныне обитающие на садовой скамейке, эти сине-зеленые водоросли, занесенные ветром в виде спор с кладбища, после дождя образовывали на газоне и садовой мебели прозрачные клейкие комки. С одной стороны, Церера признавала, что это растение, бесспорно, отвратительно, но с другой – оно было цепким, жизнестойким. Дробянка могла оставаться в высохшем, вроде совершенно безжизненным состоянии в течение многих лет или даже десятилетий, только чтобы в выбранное природой время возродиться вновь. Мать, окажись она вдруг сейчас здесь, немедленно смыла бы все эти слизистые комки из шланга, но Церера предпочла оставить их без внимания.

Устав от переездных хлопот, она поехала в супермаркет, чтобы пополнить запасы в кладовой и холодильнике, а затем, повинуясь какой-то минутной прихоти, отправилась за книгами, что после наезда случалось крайне редко. Они с Фебой просто обожали порыться на книжных полках, хоть и предпочитали старые букинистические магазины новым, пусть даже на месте большинства таковых и пооткрывались благотворительные комиссионки. С другой стороны, даже когда букинистические магазины существовали практически повсеместно, Церера частенько задумывалась, не входило ли в их задачу закрываться как можно чаще – просто на случай если кто-то вдруг войдет и нарушит их хорошо изученный беспорядок, действительно купив книгу. Уловок у продавцов подержанных книг было множество: таблички «Буду через пять минут», которые оставались на месте часами или днями; кое-как нацарапанный номер телефона, по которому требовалось позвонить, чтобы попасть в магазин, но на который все равно никто не отвечал – если даже предположить, что он вообще подключен; а однажды ей попалось объявление, аккуратными печатными буквами выведенное на разлинованном листочке, всего пять слов: «Временно закрыто по причине смерти», которое вызвало куда больше вопросов, чем дало ответов – не в последнюю очередь касательно того, что ж тут было временным: закрытие или смерть.

В «Закутке» – ближайшем детском книжном магазинчике, расположенном в Олни, – она купила единственный экземпляр «Книги потерянных вещей», оставшийся на его полках. Поскольку Феба пользовалась щедростью писателя, Церера предположила, что ей следует получше знать творчество ее благодетеля и выяснить какие-то подробности его жизни в интернете. По словам Оливье, жизнь эта была окрашена печалью, хотя и не определялась ею. Писатель нашел способ превратить свою боль в роман, и этот роман частенько помогал другим справиться с их болью. Как раз для этого-то и существуют литературные произведения – или хотя бы те, что важны для нас: они помогают нам лучше понимать других людей, но при этом, в свою очередь, могут заставить нас ощутить себя понятыми и не столь одинокими в этом мире. Церере подумалось, что это как раз то, что ей сейчас нужно, поскольку еще никогда в жизни она не чувствовала себя такой одинокой.

Но ей по-прежнему не давала покоя «Сказка про двух плясуний», которая, словно неосознанно, передалась из головы в уста, из уст в руку, а оттуда на бумажную страницу. Если б это не было написано ею самой, она бы усомнилась, что это вообще ее работа. Как правило, когда Церера писала от руки, то оставляла за собой длинный след из зачеркнутых слов, переосмыслений и исправлений. А когда пыталась подобрать подходящий оборот речи или обдумывала построение предложения, у нее была привычка постукивать кончиком ручки или карандаша по бумаге, оставляя на ней целый рой точек. Однако вчерашний текст был написан с ходу, без единой помарки, и не выказывал никаких признаков колебаний или размышлений.

Вернувшись в коттедж, Церера заварила себе чаю и провела пару часов за своим рабочим столом, заставив себя вновь приступить к работе. Уже приближались три крайних срока, обусловленных договором, и все они касались рекламы товаров, которые она никогда не стала бы покупать, или веб-сайтов, которые в жизни не стала бы посещать, что значительно усложняло задачу убедить других людей это сделать. С другой стороны, если б она соглашалась писать только о тех продуктах, которые ей нравятся, они с Фебой давно оказались бы на улице. В этом-то и одно из главных различий между детством и взрослой жизнью: в детстве частенько приходится делать то, чего вам совсем не хочется – в частности, в случае с Фебой, ходить в школу, делать домашние задания и есть брокколи, – потому что кто-то, кто крупнее и старше вас, велел вам это делать; а став взрослым, вам все равно приходится заниматься тем, к чему не лежит душа, но, если повезет, кто-то вам за это платит, что немного помогает смириться с подобным положением дел.

Когда работа была закончена, а день уже клонился к вечеру, Церера позволила себе бокал вина, чтобы со спокойной совестью приступить к чтению «Книги потерянных вещей». Давненько не открывала она какое-либо художественное произведение чисто для собственного удовольствия. В основном она читала для Фебы, даже до того наезда, и теперь ей было трудно ассоциировать это занятие с кем-либо помимо собственной дочери. То, что не приходилось читать вслух, казалось Церере странным – настолько странным, что лишь через секунду-другую она осознала, что слышит свой собственный голос, зачитывающей первые строки романа пустой комнате, словно заклинание. «Жил-был…» Да кто же так теперь начинает книгу?

И – о! – вновь возникло это внезапное острое чувство утраты, когда она поймала себя на том, что использует одну из любимых словесных конструкций своей дочери – формулировку, к которой Феба прибегала, когда что-то особенно ее раздражало или озадачивало.

Да кто вообще знает эту песню?

Да когда это было?

Да с чего это вдруг цветная капуста?

Боже, до чего же она соскучилась по звуку голоса Фебы! Эту тишину было так трудно вынести – как будто Церера постепенно готовилась к наступлению еще более продолжительной тишины, когда у нее больше не будет даже дыхания дочери, чтобы утешать ее и напоминать ей о том, что та по-прежнему находится в этом мире. Но как уравновесить это с отчаянием, которое все чаще накатывало на нее – и острей всего в предрассветных сумерках, хотя оно охватило ее и в тот момент, когда она ехала домой из «Фонарного дома» прошлым вечером: тайное желание, чтобы все это наконец закончилось, чтобы все наконец разрешилось, для нее…

Или для Фебы.

– Нет! – Церера выкрикнула это слово в пустую комнату, испугав саму себя. – Я беру свои слова обратно! Я вовсе не это имела в виду!

Обращаясь к пылинкам, пляшущим в свет лампы:

– Я не расстанусь с ней, только не таким образом! Чего бы это ни стоило, я хочу, чтобы она вернулась ко мне!

К крошкам на тарелке и пролитому чаю в блюдце:

– Она – мой ребенок!

К паукам по углам, окруженным сморщенными останками их добычи:

– Вы меня слышите?

Долетели эти слова и до женщины, укрывшейся в тени, которая всегда слышала лишь то, что хотела услышать.

Окончательно стемнело, и книга была отложена в пользу вечерних новостей, что оказалось ошибкой, поскольку в них доминировали российские танки, обстреливающие деревни, и ученые, пророчащие неминуемую климатическую катастрофу. До несчастного случая последнее особенно беспокоило Фебу, которая никак не могла понять, почему это политики не бросаются спасать планету. Церере оставалось лишь пытаться объяснить, что, подобно некоторым маленьким детям, политиками движет краткосрочная или среднесрочная выгода и они редко загадывают дальше следующих выборов, что лишь подтверждало мнение Цереры о том, что политика – не особо достойное занятие для взрослого человека. Всего через десять минут новости были выключены – ей не требовалось, чтобы ее заставляли чувствовать себя еще более беспомощной.

Церера погладила обложку «Книги потерянных вещей», как могла бы погладить спящую кошку. Хотя ей не хотелось признаваться в этом самой себе, она поняла, что отдалилась от художественной литературы настолько, что больше уже не могла использовать ее как форму бегства от действительности – а у нее было больше причин, чем у большинства людей, для желания отрешиться от жизненных реалий хотя бы на короткое время. Церера даже не могла списать это свое разобщение с литературой на произошедшую трагедию, поскольку это продолжалось еще с подросткового возраста. Она просто разлюбила выдуманные истории, а то, что случилось с Фебой, лишь подтвердило их бессмысленность. И вправду, что в них такого хорошего? В счастливых историях ничто не соответствовало действительности, а грустные не могли поведать вам ничего такого, чего бы вы сами уже не знали.

«Вот вам моя собственная история: некогда у меня была дочь, но ее у меня украли, а вместо нее оставили куклу по ее образу и подобию».

И все же…

Книга на столе так и звала ее, желая, чтобы ее прочли. Церера подумала, что такое могло быть из-за ее связи с «Фонарным домом», старой усадьбой ее автора, гниющей на больничной территории, и тайной его исчезновения. Эти вещи придавали книге осязаемость. Делали ее более актуальной, и поэтому Цереру интересовала не столько сама книга, сколько обстоятельства, связанные с ее созданием. По крайней мере, это то, что она сказала себе, даже уловив в своих словах скрытую ложь. Как ни странно, но все, что касалось опыта чтения этого романа, теперь приводило ее в замешательство. Совсем недавно Церера поймала себя на том, что погружается в него с головой, сама того не замечая, а когда наконец вынырнула обратно, то была потрясена, обнаружив, что прошло почти два часа – настолько захватила ее история о мальчике, который теряет свою мать, обретает нежеланную мачеху и сводного брата и отваживается заглянуть в некие края, реальные или воображаемые (это так и осталось неясным), созданные на основе книг на его полках и его любимых сказок. На страницах этой книги обитал Скрюченный Человек – существо, которое, как справедливо заметил Оливье, носило то же прозвище, что и монстр из истории, придуманной ею для Фебы. Единственное объяснение, которое пришло Церере в голову, заключалось в том, что некогда в прошлом она, скорее всего, прочла рецензию на эту книгу или статью об ее авторе и сохранила эти детали в своем сознании.

Церера принялась готовить ужин, хоть и не была особо голодна. Удовольствие от еды – как и от многого другого – у нее тоже отобрали, и ела она лишь для того, чтобы хоть как-то поддерживать силы. Как бы мало толку ни было от нее для Фебы в последнее время, его не будет вообще, если она сама загремит в больницу из-за пренебрежительного отношения к самой себе.

После ужина Церера почитала еще немного, одолев больше половины. А когда уже не могла читать, позвонила своей матери, которая теперь бо́льшую часть года скромно жила на севере Испании и редко ложилась спать раньше двух часов ночи. Она уехала из Англии вскоре после смерти отца Цереры. По ее словам, мать не смогла бы пережить без него здешнюю суровую зиму, но потом выяснилось, что она не хотела встречать без него и английскую весну или осень, хотя лето на пару-тройку недель вполне могла вытерпеть. В свое время они вместе исследовали удаленные от больших городов сельские места, он и она, нанося на карты старые курганы, фотографируя каменные круги и заброшенные крепости, а также собирая народные сказки и легенды, даже красочные старинные и сугубо местные словечки, чтобы придать текстуру малопонятным научным статьям, которые публиковал отец, или главам в книгах, предназначенных для чтения лишь таким же эксцентричным и одержимым людям, как он сам, – по крайней мере, как всегда считала Церера. Все эти пожелтевшие страницы, словно увядшие листья…

Церера далеко не сразу поняла, почему увлечение отца настолько отталкивало ее, и «Книга потерянных вещей» напомнила ей причину: она находила истории, которые он предпочитал, откровенно пугающими. И сейчас увидела его призрак, сидящий в любимом кресле у пустого камина, и даже уловила запах земли и табачного дыма, исходящий от его кардигана.

«Есть и другая Англия, Церера: скрытый край, тайное царство, а все эти повествования – это его отголоски, его история…»

Но ей не хотелось прислушиваться к этим отголоскам. Они говорили о жестокости, развращенности и пороке. Пусть они бесследно исчезнут. Пусть они будут потеряны навсегда. Словно назло ему, Церера вместо этого решила читать то, что демонстративно называла «своими» сказками – термин, который всегда заставлял ее отца морщиться, – и чем красивей принцесса и чем счастливей конец, тем лучше. Феи-крестные, феи-помощницы, доброжелательные существа с прозрачными крылышками и волшебными палочками – она просто обожала их всех.

– Но это не феи, Церера, – втолковывал он ей.

– Это добрые феи.

– Такого понятия не существует.

– Потому что ты веришь только в плохих.

– Плохих фей тоже не существует.

– Но если они не хорошие и не плохие, то тогда какие же?

– Они иные, Церера, вот какие: просто иные.

И голос его был тверд и полон убежденности, как у человека, который верил в объективную реальность подобных существ – поскольку он действительно верил. Для ее отца прошлое и настоящее шли рука об руку, в основном параллельно друг другу, но иногда все-таки соприкасались: в древних местах, где земля хранит воспоминания точно так же, как кладбища хранят тела. Эти воспоминания впитались в землю и камень, металл и дерево, наполняя неодушевленные предметы своей сущностью. Вокруг таких мест собирались мифы и легенды, в которых рождались истории, книги и предания, так что граница между реальным и нереальным становилось все более неясной по мере того, как каждый рассказчик извлекал из них уже имеющиеся слои смысла и добавлял свои собственные новые слои. Действительность становилась призрачной, размытой, изменяя и сам окружающий мир.

Поскольку, как говорил ей отец, стоит только впервые рассказать или записать какую-то историю, как сразу же меняется и сама реальность. Эта история становится частью окружающего мира, и любой, кто ее слышал или читал и в ком она укоренилась, уже никогда не будет прежним. Истории – это доброкачественная инфекция, трансформирующая своих носителей, или же в основном доброкачественная, поскольку некоторые книги способны изменить людей и к худшему. Влейте в книгу достаточно яда или достаточно исказите истину на ее страницах, и вы сможете вызвать ненависть в некоторых слабых и податливых умах. Но чем больше человек читает и чем шире его кругозор, тем сильней становится его разум. Вот почему, в конце концов, отец был доволен тем, что его дочь вообще читает хоть какие-то книги, пусть даже и не всегда те, которые он одобрял. Важно было то, что она сознавала ценность литературы. Когда какой-нибудь болван-политик или грозящий пальцем доброхот жаловался на книги в школьных списках для чтения, потому что их авторы осмеливались относиться к подросткам с уважением или признавать, что вопросы расы, сексуальных предпочтений и пола могут иметь для них какое-то значение на пути к взрослой жизни, он всегда отпускал одну и ту же ремарку: «Нужно беспокоиться не о людях, которые читают книги, а о тех, кто этого не делает».

Тем временем в ухе у Цереры все еще отдавались гудки телефона. Ее мать вечно убегала в какую-нибудь другую часть своего дома или бродила по саду, днем или ночью, оставляя свой телефон там, где в последний раз его бросила. Часто она отключала звук, чтобы ее не беспокоили во время чтения или просмотра телевизора, и забывала включить его снова, оставляя Цереру гадать, не умерла ли мать со времени их последнего разговора и не дожидается ли ее бездыханное тело, пока его обнаружит встревоженный сосед или какой-нибудь незадачливый почтальон. Церера уже достигла того возраста, когда человек проводит немало времени, беспокоясь как о детях, так и о родителях. Зрелость, как она давно поняла, сильно переоценивалась.

Наконец ее мать взяла трубку. Она уже возвращалась в Англию, чтобы побыть с Церерой в первые дни после несчастья с Фебой, и в итоге пробыла здесь несколько недель, пока не стало ясно, что состояние ее внучки вряд ли в ближайшее время кардинально изменится. К тому времени мать и дочь уже стали раздражать друг друга, поскольку квартира Цереры была слишком мала сразу для двух взрослых – особенно для взрослых, которые, вероятно, слишком уж во многом схожи между собой, чтобы чувствовать в обществе друг друга достаточно комфортно, но все же слишком уж разные во многих других отношениях. Церера любила свою мать, однако та была слишком уж яркой личностью, а яркие личности неважно справляются с ограниченным пространством. В конце концов, по обоюдному согласию, мать Цереры вернулась в Испанию, но по меньшей мере через день они общались по телефону, и Церера знала, что та будет готова в любой момент сесть на самолет обратно в Англию, если что-нибудь вдруг случится с…

Нет, с Фебой ничего не случится, хуже уже не будет. Церера еще раз мысленно пожелала этого. Новая обстановка «Фонарного дома», с его деревьями, цветами и пением птиц, может быть только благотворной. Если дух Фебы еще оставался в ее теле, он мог бы услышать птиц и откликнуться; а если пребывал где-то еще, их пение все еще могло призвать его обратно. Требовалось просто сохранять бодрость духа и не поддаваться меланхолии или отчаянию, как Церера поступала до сих пор.

– Как она? – спросила ее мать, поскольку именно так неизбежно начинались все их разговоры.

– Все так же, – ответила Церера. – Но новое место просто замечательное – или же настолько замечательное, насколько это вообще возможно.

– Скучаешь по Лондону?

– У меня еще не было возможности соскучиться, но не думаю, что буду скучать. Лондон начинал казаться слишком уж большим и шумным.

И пустым без Фебы. Дочь заполняла собой все его пустые места.

– Мне неловко это говорить, – продолжала Церера, – но, наверное, ты с самого начала была права насчет возвращения сюда. Я всегда чувствовала себя здесь как дома. Я и забыла, насколько люблю это место.

Иногда они обсуждали возможность продажи коттеджа, но тот был полон вещей и воспоминаний о десятилетиях супружеской жизни, и матери не хотелось расставаться ни с чем из этого. Кроме того, для продажи не существовало никаких неотложных финансовых причин – по крайней мере, до тех пор пока состояние Фебы не стало угрожать изменить эту ситуацию. Мать сообщила Церере, что ей достаточно лишь попросить, и коттедж будет сразу же выставлен на продажу, но жить в нем оказалось лучшим решением благодаря «Фонарному дому».

– Ну что ж, просто постарайся, чтобы тебе там не было одиноко. Постарайся завести новых друзей, Церера.

Церера никогда не возражала против жизни в одиночку, когда была моложе, потому что есть разница между одиночеством и тем, что ты просто одна. Тогда ей здорово помогали книги, потому что человек с хорошей книгой по определению не может быть одинок. А потом появилась Феба, и у Цереры уже не было времени побыть одной, и она никогда не чувствовала себя одинокой, пока рядом была ее дочь. Но поскольку сейчас Феба находилась в подвешенном состоянии, сама Церера тоже угодила в схожую ситуацию. Она была и одна, и одинока. С этим нужно было что-то делать. Хотя, возможно, что-то в этом плане уже делалось.

– Я снова начала читать, – сообщила она. – Я имею в виду книги.

– Книги – это не то же самое, что друзья.

– Разве? Папа с тобой не согласился бы.

– Твой отец не соглашался со мной по многим вопросам, что и было одной из причин, по которым мы так хорошо ладили.

– Потому что это были не особо важные вопросы?

– Нет, потому что втайне мы оба знали, что я права, а он ошибается. Он предпочитал не признаваться в этом, а я была только рада позволить ему гордиться собой.

Церера не могла не признать, что в этих словах была доля истины. Ее отец был человеком, который обитал сразу во многих мирах, из которых реальный был далеко не самым любимым, несмотря на присутствие в нем жены и дочери. Если б ее мать не притягивала его к земле, будто якорь, он вполне мог бы уплыть прочь – далекая фигура, растворяющаяся в облаках, – с головой уйдя в историю мегалитических кругов и подземных гробниц или в очередную статью о различиях между дриадами и гамадриадами.

– Знаешь, я волнуюсь за тебя, – сказала ее мать. – Меня тревожит то, что все это делает с тобой. Если б только рядом с тобой был кто-то, кто разделил эту ношу…

Это была еще одна из частых песен ее матери. Она все никак не могла понять, почему Церера остается матерью-одиночкой, а Церера затруднилась бы это объяснить, даже если б захотела. Отец Фебы сильно подвел ее, и это частично и было причиной. Это заставило ее не то чтобы совсем уж не доверять мужчинам, но относиться к ним настороженно, особенно учитывая необходимость заботиться о маленькой дочери. Она не хотела впускать нового мужчину в жизнь Фебы только потому, что иногда ей не хватало мужского общества или кровать казалась ей слишком большой, и до сих пор Церера не встретила ни одного человека, к которому испытывала бы настолько глубокие чувства, чтобы подумать о возможности связать с ним свою жизнь.

Но дело было также и в том, что они с Фебой стали в некотором роде самостоятельной единицей. У них были свои собственные отработанные процедуры и проверенные шаблоны, которые успешно действовали и которыми они обе были довольны. Церера не хотела, чтобы кто-то еще влезал в их привычный и устоявшийся распорядок, если только она не будет абсолютно уверена, что это тот самый мужчина; а поскольку выяснить это было трудно, даже невозможно, она остановилась на том, чтобы жить без партнера. Это не всегда было легко, но Церера была довольна принятым решением – или же была довольна им до случившегося несчастья.

– Ты хочешь сказать, какой-нибудь парень?

– Просто кто-нибудь, – сказала ее мать.

– Я могу завести собаку.

– Собака – это не «кто-то», а «что-то». Но теперь, стоило тебе об этом упомянуть, то собака, пожалуй, не такая уж плохая идея. Ты можешь разговаривать с ней, и она не скажет тебе ни слова в ответ.

– В смысле, как папа?

– Твой отец даже отдаленно не походил на собаку. Ему и в голову не пришло бы сделать то, что ему сказали, даже в обмен на печенье. Было даже достаточно трудно заставить его припомнить, что он должен купить, когда я просила его сходить в магазин. Обычно я ждала у телефона, когда он позвонит, как только окажется там, – чтобы уточнить, что именно мне все-таки нужно. Я бы списала это на старческий маразм, если б ум у него не был остер как бритва до самого конца, сколь бы ни пытался он изобразить обратное. И не было никакого смысла давать ему список, потому что он всегда оставлял его дома или каким-то непостижимым образом засовывал куда-то не туда в битком набитом кармане. Однажды я всерьез подумывала о том, чтобы написать что-нибудь у него на руке, хотя, честно говоря, не исключила бы вероятности того, что он потеряет эту руку где-то между входной дверью и концом улицы. Он был самым невыносимым человеком, и я любила его всем сердцем.

Церера позволила своему взгляду блуждать по гостиной коттеджа. Здесь было так много всего от ее отца: книги, карты и гравюры на дереве на стенах, его кресло, даже пара его трубок в подставке на каминной полке, а еще чучело утконоса в стеклянной витрине. (Он уверял, будто напрочь не помнит, как купил этого утконоса, который появился на каминной полке, когда мать Цереры лежала в больнице по поводу удаления камней из желчного пузыря, и отказался расстаться с ним по ее возвращении, утверждая, будто это придает комнате характер.) Ниши в кирпичной кладке по-прежнему покрывали потеки воска от свечей, которые он регулярно зажигал, а полки в холле ломились от предметов, которые отец находил в земле во время своих исследований и раскопок, – каменных фигурок животных, вырезанных викингами, наконечниками стрел саксов, черепками римской керамики, даже ювелирными украшениями из полудрагоценных металлов. Он был крайне скрупулезен касательно передачи ценных или уникальных предметов властям, хотя и знал, что они, скорей всего, будут просто лежать в какой-нибудь пыльной коробке в подвале музея.

У отца имелась только одна вещь, с которой он должен был поступить подобным образом, – римский додекаэдр, датируемый вторым или третьим веком. Тот был три дюйма в диаметре, с двенадцатью пятиугольными гранями, каждая с круглым отверстием в центре, хотя отверстия были разного размера, а по углам граней торчали маленькие круглые выступы. Отец обнаружил его в потревоженной экскаватором почве возле Стены Адриана – барьера, построенного римлянами для защиты юга Британии от набегов северных племен, – и оставил его себе. Для него привлекательность этой штуковины заключалась в ее загадочности, поскольку никому еще так и не удалось установить назначение додекаэдра. Одна из теорий заключалась в том, что тот мог использоваться для предсказаний, но на додекаэдре не было никаких символов или надписей, так что как же можно было извлечь из него божественную мудрость? Похожие на ручки выступы означали, что его нелегко было пустить по столу, и он всегда останавливался на той стороне, на которую его уронили. Выходило, что додекаэдры не годились и в качестве игральных костей. Некоторые разочарованные эксперты заявляли, что те носили чисто декоративные функции, но отец никогда с этим не соглашался и в конце концов вообще перестал читать мнения других людей о додекаэдрах.

– Не важно знать, для чего эта штука, – говорил он Церере, когда она сидела у него на коленях, вертя додекаэдр в руках. – Достаточно знать, что это такое.

Теперь, прижимая телефон к уху, Церера вышла в холл. Додекаэдр был все еще на своем месте и все так же ярко сиял. Единственный из всей коллекции, он никогда не пылился. Она сжала его в руке. Радиатор отопления не работал, и Церера видела, как изо рта у нее вырываются облачка пара, но додекаэдр был теплым на ощупь. Она поставила его обратно. На той же полке стояли книги, которые отец считал наиболее важными, в том числе художественные монографии Джованни Баттисты Пиранези, Вацлава Холлара и Пера Боррелля дель Касо; экземпляр книги Роберта Кирка «Потайное царство эльфов, фавнов и фей»; «Оливер Кромвель» Сэмюэла Росона Гардинера 1901 года издания, который вручили его собственному отцу в качестве награды в школе, поскольку все трое – отец Цереры, ее дед и Кромвель – родились в Хантингдоне, графство Кембриджшир; два тома «Потерянного рая» Мильтона, который отец считал величайшим поэтическим произведением в Англии, датируемые 1719 годом; и пять небольших томов Ливия на латыни, переплетенных в красную с золотом кожу и изданных в Германии в девятнадцатом веке.

Церера могла вспомнить, как ее отец переводил для нее из последнего (разумеется, за спиной у матери) историю Регула, римского полководца третьего века до нашей эры, освобожденного под честное слово пленившими его карфагенянами, чтобы тот вернулся в Рим и договорился об условиях мирного соглашения. Вернувшись домой, Регул убедил римский сенат отклонить предложение карфагенян, после чего, вопреки протестам своего собственного народа, вернулся в Карфаген, чтобы выполнить условия своего временного освобождения, согласно которым обещал так поступить. За все эти хлопоты карфагеняне отрезали Регулу веки, затолкали его в ящик с шипами и возили в нем по улицам, пока он не умер, совсем как двуличную камеристку в сказке «Гусятница» братьев Гримм – одной из тех народных сказок, которые ее отец очень одобрял, поскольку кто-то в них в итоге погибал мучительной смертью.

– Но почему Регул вернулся? – спросила его как-то Церера.

– Потому что он дал слово, – ответил ее отец. – И это было правильным решением.

– Даже если он знал, что может пострадать или погибнуть?

– Иногда нам приходится делать и такой выбор.

– Я надеюсь, что мне никогда не придется делать такой выбор.

Отец поцеловал ее в макушку.

– Я тоже надеюсь, что тебе никогда не придется этого делать.

«Папа, о, папа…»

– Мне пора, – сказала Церера своей матери. – Я просто смертельно устала.

– Тогда ложись спать. Я люблю тебя. Если вздумаешь завести собаку, не бери одну из этих мелких тявкающих шавок, иначе я никогда тебе этого не прощу.

Они пожелали друг другу спокойной ночи. Церера выключила свет, поставила экран перед тем, что осталось от огня в камине, и поднялась по лестнице в свою спальню. Задергивать занавески на окне не стала, поскольку зимой любила засыпать при лунном свете, зная, что восходящее солнце не разбудит ее в какой-нибудь неурочный час. Вышло так, что она едва успела заметить обнаженный клинок луны, прежде чем заснула, и поэтому не услышала хлопанья крыльев по стеклу и не заметила, как первый побег плюща пробился сквозь крошащуюся кирпичную кладку стены и тихо, почти настороженно свернулся в углу.

Всякому взрослому человеку по собственному горькому опыту хорошо известно, что телефонный звонок посреди ночи не сулит ничего хорошего. Так что Церера моментально вскинулась, когда в четыре утра вдруг зазвонил ее мобильник. На дисплее высветилось единственное слово: «Фонарный».

– Алло?

Голос принадлежал Оливье. Почему-то это немного успокоило.

– Церера? – произнес он. – Состояние Фебы ухудшилось. Думаю, вам стоит приехать.

Феба лежала в новой палате, больше похожей на ту, что была в больнице. Ни картин на стенах, ни кресел, ни диванов. Это был блок интенсивной терапии, подчиненный единственной цели – сохранить жизнь ребенку.

Церера пыталась вслушиваться в то, что говорила седая врачиха («Битти? Да, Битти, вот как она назвалась»), но слова проплывали мимо, едва откладываясь в голове: «внезапно» – «необъяснимо» – «трудности с дыханием», потому что ее внимание постоянно возвращалось к дочери. Феба теперь казалась еще меньше и более потерянной, чем раньше. Церере так сильно хотелось обнять ее, прижать ее голову к груди, погладить по волосам, сказать ей, что все будет хорошо, что не надо бояться…

«Но если тебе придется оставить меня, я пойму. Если будет слишком больно, я хочу, чтобы ты сдалась и ушла. Но если ты можешь, я хочу, чтобы ты осталась, потому что я не хочу жить без тебя».

– Могло это быть вызвано стрессом, связанным с переводом из больницы? – спросила она.

– Очень в этом сомневаюсь, – ответила доктор Битти. – Сотрудники, ответственные за переезд, настолько опытны, что у нас никогда не бывало никаких инцидентов, даже незначительных. Феба постоянно находилась под наблюдением, и ее вновь осмотрели, как только она поступила к нам. Никаких тревожных звоночков не было, проблем тоже. На что мы по-прежнему надеемся, так это что изменение в ее состоянии может быть связано с процессом восстановления. Ее организм отключил все несущественные функции, чтобы сосредоточиться на восстановлении важных, и продолжает выполнять эту задачу.

– Но если это так, – сказала Церера, – то как вы объясните это ухудшение?

– Мы почти уверены, что это просто временный сбой. Но не стану вам врать: какое-то время состояние Фебы вызывало у нас тревогу – вот поэтому-то мы и решили, что будет лучше пригласить вас сюда. Теперь мы стабилизировали ее состояние, и она вне опасности, пусть даже кризис и не миновал.

За единственным окном блока Церера могла видеть очертания ветвей, постепенно обретающих форму в раннем утреннем свете – подобно фотографии, медленно проявляющейся в кювете с проявителем. Они казались ей какими-то химерическими существами, пришельцами из некоей чуждой среды. Здесь был мир пластика, металла, стекла, электроники, а там – мир дерева, коры, травы и древесного сока. Каким-то образом ее дочь существовала сразу в обоих – ее тело неподвижно лежало в одном, тогда как душа блуждала в другом.

– Можно мне остаться с ней? – спросила Церера.

– Боюсь, что не в этом самом боксе, хотя вы можете занять один из родительских люксов – не знаю уж, кто их так назвал… Мы делаем здесь всё, что в наших силах, но это все-таки не «Савой». Наверное, вам будет комфортнее дома, но выбор полностью за вами. Если произойдут еще какие-то изменения, вы узнаете об этом первой и можете позвонить нам в любое время, чтобы справиться о ее состоянии. Хотя, как я уже сказала, возникшее осложнение нам удалось купировать, и это вселяет определенный оптимизм.

Церера сумела только кивнуть. Она хотела поблагодарить доктора Битти за то, что та сделала, но слова не шли с языка, и к тому времени когда она их нашла, врач уже ушла. Остался только Оливье. Вместе они наблюдали за тем, как медсестра осматривает Фебу – быстро и умело, не тратя впустую ни времени, ни усилий. Лишь под конец, уже перед уходом, сестра ненадолго задержалась, чтобы погладить Фебу по волосам, и бросила на ее мать взгляд, полный нежности и понимания.

«Это должна быть я, – подумала Церера. – Это я должна быть той, кто утешит ее».

– Я же вам говорил, – произнес Оливье. – Она – боец.

– Нет, – отозвалась Церера, – она всего лишь ребенок, а ребенок не должен сражаться, только не таким образом. Это несправедливо.

– Да все это несправедливо, – сказал Оливье, – но это ее битва, и все, что мы можем сделать, это лишь помочь ей в этом. Был момент, когда она поскользнулась – когда могла проиграть, но мы были рядом с ней, и бой продолжается.

Церера повернулась к нему.

– Как вы со всем этим справляетесь, Оливье? – спросила она. – Эта ваша работа – она такая тяжелая… Все эти дети, со всеми их болезнями…

– Потому что это не работа, – ответил тот, – ни для меня, ни для кого-то из нас. Это нечто большее, гораздо большее. И я делаю это, потому что не делать этого было бы гораздо тяжелее, если вы понимаете, о чем я: не находиться здесь ради них, не сидеть с ними ночью, когда им страшно, не иметь возможности объяснить им, что происходит или почему… Ничего другого я не умею – по крайней мере, пока, и не могу поступать иначе, только не сейчас. Хотя ничто другое не имело бы сейчас такого значения. Даже в самые худшие моменты я никогда не жалел о своем решении приехать сюда. Никогда. Но еще я знаю, что все мои чувства к каждому из этих детей, как бы глубоки они ни были, – это лишь самая малость по сравнению с тем, что вы испытываете по отношению к Фебе и через что вы сейчас проходите. Все, что я могу вам сказать, это что я понимаю вас, хотя бы отчасти.

Церера протянула руку и на миг крепко сжала его ладонь.

– Я бы хотела побыть здесь какое-то время, – сказала она, – и присмотреть за ней. А после этого, я знаю, что вы сделаете то же самое.

– Да, – сказал Оливье, – именно так.

И он оставил ее наедине с дочерью.

В последующие дни в жизни Цереры установился новый распорядок. Несмотря на заверения «Фонарного дома» в том, что ее немедленно уведомят о любых изменениях, она обнаружила, что никак не может расслабиться. Нервы у нее постоянно были на пределе, а одно ухо всегда начеку в ожидании телефонного звонка. Происшедшее напомнило ей и о смерти отца – о том, как после полуночи им позвонили из больницы и сказали, что они должны немедленно приехать, потому что его жизненный путь подходит к концу. Церера жила в коттедже со своей матерью и Фебой, которой тогда еще не исполнилось и трех лет. Церере каким-то образом удалось быстро одеться и тепло укутать Фебу, не разбудив ее, прежде чем присоединиться к матери в пятнадцатиминутной поездке в больницу. Когда они наконец добрались туда, отец уже умер. Его рука была все еще теплой, когда Церера держала ее, и все, о чем она могла думать, было: «Мы должны были быть здесь… Не надо было уходить домой. Мы ведь знали, что ему недолго осталось. Нам ведь сказали, что это вопрос одного или двух дней, но не более… А в итоге прошло всего несколько часов, и нас рядом с ним не было. Он умер без нас, и мы даже не успели попрощаться с ним».

И хотя Церера желала для Фебы иного исхода, при котором ее ребенок будет возвращен ей, но все равно боялась и прямо противоположного. Она не могла допустить, чтобы Феба оставалась одна, если такой момент вдруг настанет. Церера спросила на сестринском посту, можно ли ей все-таки воспользоваться одним из родительских люксов, и ей сказали, что всегда пожалуйста. «Люкс» оказалось слишком уж громким словом для комнатки, способной вместить лишь кровать, письменный стол и стул, шкаф и прикроватную тумбочку, пусть даже при наличии крошечной душевой с туалетом, но она находилась всего в паре минут ходьбы от той палаты, в которой лежала Феба. Имелись здесь еще холодильник, электрический чайник и микроволновая печь, а также настенный телевизор, так что Церера могла готовить кофе, разогревать еду и даже смотреть старые незатейливые фильмы, когда слишком уставала, чтобы заниматься чем-то еще. Теперь, когда состояние Фебы стабилизировалось, ей опять разрешили находиться рядом с ней, и Церера вновь стала читать своей дочери вслух – но на сей раз «Книгу потерянных вещей», а не старые сказки. И хотя сама уже почти закончила этот роман, вернулась к началу и принялась читать с первой главы, чтобы Феба тоже была в курсе дела.

«На случай, если ты меня слушаешь… На случай, если ты меня слышишь…»

Но была и другая причина, по которой Церера покинула коттедж, о которой никому не говорила, даже своей матери: плющ. Первые его побеги она заметила в углу своей спальни – в тот вечер, когда Фебу поместили в отделение интенсивной терапии. Церера забралась на стул, чтобы подрезать их старыми ножницами, а на следующий день заехала в магазин для садоводов за средством от сорняков и сразу же опрыскала им наружную стену и внутренний угол, куда проник плющ, после чего заделала дыру какой-то шпатлевкой, обнаруженной в садовом сарае, и, как обычно, отправилась в «Фонарный дом» навестить Фебу.

Когда на следующее утро она проснулась, плющ пробился сквозь шпатлевку и начал расползаться, выпустив уже два усика вместо одного, которые вились на юг и на восток от угла, причем листочки на нем были уже не чисто зеленые, а в желтых и белых крапинках – как будто яд, который она распылила, каким-то образом изменил этот плющ, но в остальном не причинил ему вреда. Церера вновь набросилась на него с ножницами, но среза́ть побеги стало заметно труднее, чем раньше, и у нее сложилось тревожное впечатление, будто плющ активно сопротивляется ей – словно извлек урок из последнего нападения и добавил дополнительный слой защиты своим стеблям. Даже после того, как ей удалось кое-как надрезать свежие побеги, они упорно противились ее попыткам оторвать их, и когда ей наконец удалось их выдернуть, они унесли с собой слой краски и кусок штукатурки, изуродовав стену. Кроме того, несмотря на защитные перчатки, запястья и пальцы у Цереры покрылись сыпью, и ей пришлось извлекать из них зеленые, похожие на занозы фрагменты побегов.

Но худшее было впереди. Спустившись вниз, она обнаружила, что плющ проник и на кухню, отыскав точки доступа под подоконником и за настенными шкафчиками. Здесь листья тоже приобрели новую окраску. Церера даже не стала готовить завтрак, а сразу же вышла на улицу и опять принялась опрыскивать стену, пока пятилитровая канистра с гербицидом не опустела. Оставалось лишь надеяться, что это сработает – перспектива нанять кого-нибудь для удаления плюща наполняла ее ужасом. Невзирая на тот факт, что ей всегда нравилось, как он смотрелся из сада, то, насколько прочно прилегали его побеги к стенам ее спальни, наводило на мысль, что если выдергивать его снаружи, то можно повредить каменную кладку. С деньгами и без того было туго, и не хватало еще добавить к ее расходам и дорогостоящий ремонт, чтобы уберечься от зимних холодов или предотвратить разрушение стен вокруг нее. Одному богу известно, что сказала бы по этому поводу ее мать.

Церера вернулась в дом, приготовила завтрак и пару часов поработала, после чего в полдень отправилась в «Фонарный дом» почитать Фебе. Уехала она оттуда вскоре после двух, купила хлеб, молоко и газету и к трем часам была уже дома. Подъехала к коттеджу, вышла из машины и взяла с заднего сиденья сумку с продуктами.

И только тогда заметила, что произошло с плющом.

Садовника звали Грин[10], что в другой ситуации могло бы показаться Церере забавным.

– Хедера хеликс, – объявил он, стоя перед домом. – Английский плющ. Упорный, поганец. Как только укоренится, черта с два его выкорчуешь.

– Но почему он местами красный? – спросила Церера.

Плющ на стенах коттеджа, много лет чисто зеленый, а затем ненадолго покрывшийся желтыми и белыми крапинками, теперь демонстрировал бордовую внутреннюю структуру своих листьев, как будто по жилкам их текли какие-то кровянистые жидкости, а не вода и сахар.

– Наверное, заражение вредителями, – предположил мистер Грин, – или недостаток фосфора в почве. Иногда люди путают бостонский плющ с английским – осенью Бостон всегда окрашивается в красный цвет, – но бостонский плющ встречается в наших краях не так уж часто, и это определенно наш местный английский вид. По листьям сразу понятно.

Садовник наклонился ближе и взялся за один из побегов рукой в перчатке.

– Однако никогда раньше не видел такого покраснения, – добавил он. – И черенки, и боковые прожилки затронуло. Видите?

Церера посмотрела, но трогать листья не стала. Плющ вызывал у нее отвращение.

– Похоже на кровь, – заметила она.

– Вот именно. Хотя это наверняка происходило уже какое-то время.

– Нет, это началось сегодня.

– Это просто невозможно, – не поверил мистер Грин. – Изменились все листья до единого. Это заняло бы больше одного дня.

– А я говорю вам, что все было не так, когда я утром выходила из дома. Да, были отдельные желтые следы, но только не красные. Я опрыскала его средством от сорняков. Может, в этом причина?

– И много вы его распылили?

– Только снаружи. Канистра закончилась, прежде чем я успела добраться до плюща внутри.

– Но он там тоже красный, – сказал мистер Грин, – и корневая система у него другая… Нет, вряд ли дело в гербициде. В смысле, этот плющ даже не думает погибать. Если что, даже еще сильней вымахал.

– Я хочу, чтобы его тут не было, – твердо произнесла Церера. – Он уже прорывается сквозь стены.

– Ну что ж, я могу удалить его, хотя и не на этой неделе. На следующей в лучшем случае.

– На следующей неделе? Но к тому времени он уже захватит весь дом!

– Сожалею, но раньше никак. И должен предупредить вас, что потом ваш коттедж придется привести в порядок. Пожалуй, вам стоит проконсультироваться со строителями, поскольку я не могу обещать, что это не нанесет вреда фасаду – особенно если этот плющ успеет пробиться сквозь каменную кладку.

На этом они и расстались. Мистер Грин пообещал постараться решить проблему как можно скорее, а коттедж так и остался стоять, увитый плющом, в жилах которого текло что-то похожее на кровь. Это и была истинная причина, по которой Церера решила некоторое время пожить в «Фонарном доме», где теперь сидела у постели своей дочери, читая ей вслух.

Вернее, рассказывая.

Созидая.

Сама не понимая, как это у нее получается.

Давным-давно в некоем царстве, некоем государстве, расположенном и очень далеко отсюда, и при этом совсем близко – поскольку иногда отдаленные края гораздо ближе, чем вам думается, и к тому же куда более похожи на наши, – жил-был один человек, которого звали Якоб. У него была небольшая ферма, но он мечтал о более крупной. Он был женат на хорошенькой женщине, но втайне мечтал жениться на еще более красивой. У него был тихий, образованный и обходительный сын, но он предпочел бы иметь в сыновьях сильного, напористого мужчину.

Эти желания Якоб держал при себе. Может, им и двигало стремление заполучить все, чего у него не было – или же он просто думал, что у него всего этого нет, поскольку желание порой ослепляет, – но он не был злонамеренным человеком и не желал зла своей семье. Лишь оставшись совершенно один в лесу, где никто его не слышал, Якоб позволял проявиться своему тоскливому разочарованию и тогда давал волю своим истинным чувствам, рассказывая о них вслух коре, веткам и листьям.

Однажды осенним днем, когда Якоб целый час рассказывал природе о своих желаниях, он вдруг услышал голос, зовущий его по имени. Огляделся по сторонам, но лесная поляна была совершенно пуста – ни единая птица не парила в воздухе, ни одно даже мельчайшие насекомое не копошилось в земле.

– Кто там? – крикнул Якоб. – Перестань прятаться и покажись!

– Присмотрись повнимательней, – ответил голос, – и тогда ты увидишь. Посмотри на деревья.

Якоб сделал, как велел ему голос, сначала пристально всматриваясь в кроны деревьев, а затем заглядывая за их стволы, пока наконец не подошел к старому раскидистому дубу, кора которого густо поросла плющом. И там, в самом сердце зелени, он увидел лицо, образованное листьями. Вместо глаз у того была лишь темнота, а вместо рта – пустая дыра, и все же это несомненно было лицо, хотя можно было запросто не заметить его, если только специально не вглядываться. На глазах у Якоба листья у рта этого зеленого лица зашевелились, и голос послышался снова – сухой шепот, похожий на шелест опавших листьев, гонимых ветром.

– Я не прятался, – прошелестел голос. – Одно дело прятаться, другое – оставаться незамеченным.

– Кто ты? – спросил Якоб. – Кто ты такой?

– Полагаю, меня можно назвать духом. Некоторые могли бы даже именовать меня божеством.

– Но как тебя зовут? – не отставал Якоб.

– О, у меня много имен, и некоторые из них никогда не произносились людьми вслух. Сегодня, ради тебя, позволь мне зваться Естильнет.

– Естильнет так Естильнет, – сказал Якоб, хотя и подумал, что имечко довольно чудно́е, поскольку относилось оно к месту с примятой травой и путаницей кривых зеленых веток. Хотя, с другой стороны, и существо это было более чем чудное, чем бы оно ни было.

– И давно ты тут? – спросил он.

– Достаточно давно, чтобы услышать твои жалобы, – ответил Естильнет. – Причем не только сегодня, но и во все прошедшие дни. И достаточно долго, чтобы ощутить жалость к твоему незавидному положению.

– Жалость? – переспросил Якоб.

– Ты заслуживаешь лучшего, хоть это верно и для многих людей. Что усложняет тебе жизнь, так это твое знание того, что ты заслуживаешь лучшего. Другая, более изобильная жизнь совсем близко – стоит только руку протянуть. Если б она была дарована тебе, я не сомневаюсь, что ты дорожил бы ею и еще больше ценил свое время на этой земле. Ты бы больше не тратил время на тоску по тому, чего у тебя нет, поскольку все, чего ты желаешь, было бы твоим. Тогда ты был бы доволен жизнью, не так ли?

– Это да, – сказал Якоб. – Земля, которую я обрабатываю, – хорошая земля, но ее могло быть и больше. Моя жена любит меня, но, боюсь, годы не слишком-то по-доброму обошлись с ней. Моего сына все любят, у него добрая и нежная душа, но мир наш далеко не добр и не нежен, так что лишь сила и напористость позволят ему чего-то добиться в нем.

– Итак, чего бы ты от меня хотел, – спросил Естильнет, – если б в моей власти было что-то изменить для тебя?

– Чтобы ты отдал мне землю моего соседа, – сказал Якоб, – и я мог бы снимать с нее более богатый урожай и разводить больше скота – но не настолько много акров, чтобы управляться с нею было обузой. Чтобы ты сделал мою жену такой же красавицей, какой она была, – а если это невозможно, подарил мне другую, тоже красивую, но которая любила бы меня так же, как старая жена. Хотя я бы не хотел, чтобы она была настолько красива, чтобы другие мужчины могли возжелать ее, и попросил бы тебя снабдить ее верным характером, просто на всякий случай. И чтобы ты взял часть доброты моего сына и заменил ее крепостью тела и духа – но не настолько, чтобы в результате он отверг меня в старости.

– И тогда ты был бы доволен жизнью? – спросил Естильнет.

– Тогда я был бы доволен, – подтвердил Якоб.

Произнося эти слова, он верил всему, что говорил, – но только лишь потому, что давно убедил себя в этом. Вот так-то и можно стать лжецом, держа себя за честного человека.

– А как же твой сосед? – спросил Естильнет. – Разве он тоже не ценит свою землю? Что с ним станет, если я откажу его акры тебе?

– Оставляю это на твое усмотрение, – сказал Якоб, – но я не желаю ему потерь.

– А твоя жена? Что ей делать, если ее место займет другая?

– Оставляю это на твое усмотрение, – сказал Якоб, – но я желаю ей счастья.

– А твой сын? Должен ли я заставить его забыть себя прежнего? А что, если он доволен тем, какой он есть?

– Оставляю это на твое усмотрение, – сказал Якоб, – но я желаю ему только одного – быть лучше подготовленным к суровым превратностям жизни.

К этому времени солнце уже садилось, отбрасывая золотистый отблеск на Естильнета среди зарослей плюща, так что казалось, будто он охвачен пламенем. И если б Якоб не был настолько пленен своими собственными желаниями, не был так ослеплен перспективой лучшего будущего, то мог бы заметить, что лицо у Естильнета совсем не доброе, что черты его искажены, что рот представляет собой уродливый шрам, а глазные впадины у него совершенно черные – гораздо черней, чем могло бы показаться из-за одних лишь теней.

– Давай будем честны друг с другом, – сказал Естильнет. – То, чего ты желаешь, – это не та жизнь, которая у тебя есть, и поэтому мне кажется, что ты был бы гораздо счастливей, если б мог оставить свою старую жизнь позади, сбросив ее с себя, как кожу.

– Да, – ответил Якоб с уверенностью, которой никогда раньше не испытывал. – Я хочу сбросить свою старую жизнь – скинуть ее, как кожу.

– Тогда я прошу тебя скрепить нашу сделку кровью, – произнес Естильнет, – чтобы показать, что я не недооценил серьезность твоих намерений. Капни мне ее в рот, поскольку я не вижу, что ты делаешь, и лишь по вкусу смогу понять, что мы договорились.

Тогда Якоб взял свой охотничий нож и его острием уколол палец, так что в рот Естильнету попала единственная капелька крови. И в этот миг все листья на дереве из зеленых стали розовыми, а затем красными; и плющ стал плотью; и из сухого древесного ствола выступила сгорбленная фигура без кожи; а кровь все продолжала капать с пальца Якоба, все быстрей и быстрей, так что капли превратились в ручей, а ручей – в стремительный поток, пока наконец от Якоба не осталось ничего, кроме его кожи и одежды.

Скрюченный Человек потянул свои закостеневшие конечности, и кровь окрасила землю, шипя и дымясь на ней. Подобрав с земли кожу Якоба, он приладил ее к своему телу, так что стал неотличим от мертвого крестьянина. Видите ли, Скрюченный Человек был очень стар, а очень старые вещи зачастую стремятся вновь выглядеть молодыми, поскольку даже худшие из нас не лишены тщеславия. Скрюченный Человек знал, что в конце концов его собственная сущность заразит сущность Якоба, и он снова станет похож на себя прежнего – корявое, заскорузлое, насквозь испорченное существо, хотя и облаченное в новый костюм из кожи, который может послужить ему еще много лет.

Хотя он и благоволил к покойнику, но подумал, что вполне может воспользоваться этим фактом. Так что Скрюченный Человек переоделся в одежду Якоба и приготовился к знакомству со своей новой женой.

Церера резко выпрямилась в кресле. «Книга потерянных вещей» валялась на полу, однако она не взялась бы сказать, когда это произошло. Но история, которую она только что рассказала своей ничего не сознающей дочери, была еще свежа в памяти, и Церера знала, что взята та не из книги, которую она читала. Впрочем, даже это было не совсем так, поскольку Церера чувствовала, что, хотя все это и не было написано на ее страницах, история пришла к ней из того же мира. Вселенная романа, подобно плющу в коттедже, проникла в ее сознание, потому что именно это и делают книги. Не стоило удивляться или пугаться – это просто обычное для них дело.

«Спи…»

Сухой шепот, похожий на шорох опавших листьев, гонимых легким ветерком…

И Церера уснула.

Проснувшись, Церера увидела, что кто-то раздвинул кресло, переведя ее полулежачее положение, пока она спала, и накрыл одеялом. Она подошла к окну. Занимался рассвет, и слышалось пение птиц. Несмотря на усилия неизвестного благодетеля устроить ее поудобней, все тело затекло и одеревенело. Церера уже подумывала о том, чтобы поискать утешения в собственной постели, хотя бы ненадолго, но воспоминание о плюще убедило ее, что будет спокойней оставаться на прежнем месте. Однако она понимала, что лишь откладывает неизбежное и что в конце концов ей придется вернуться домой и найти способ разобраться с этой обнаглевшей зеленью.

В рюкзачке у нее лежала пара свежих футболок, смена нижнего белья и маленькая косметичка. Это было то, что после несчастья с Фебой она усвоила одним из первых: вернуться домой после дежурства у постели больного выходит далеко не всегда, а любой стресс лишь усугубляется необходимостью носить одну и ту же одежду два или три дня подряд или выпрашивать у кого-нибудь зубную щетку.

«Да при чем тут одежда и зубные щетки?»

Она опустила взгляд на Фебу. На руках у ее дочери темнели свежие синяки от очередных капельниц, а на лбу прорезались крошечные скорбные морщинки, которые Церера вроде раньше не замечала.

«Какое все это имеет значение?»

Она вышла из комнаты и, полусонная, направилась в свой номер, где разделась и забралась в душевую кабину. У нее подкосились ноги, поэтому Церера присела на край поддона и уткнулась лбом в сложенные руки.

Бьющая по телу вода быстро смыла с нее всякое представление о себе.

Возможности человеческого тела и разума далеко не безграничны – они больше, чем мы можем себе представить или ожидать, но зачастую их все-таки не хватает. Мы способны продолжать начатое одним лишь усилием воли, без еды, без отдыха, без поддержки, но только до определенного предела. И в конечном счете вынуждены в какой-то момент с содроганием остановиться, и наши несчастные измученные тела и души будут искать возможности отдохнуть.

Так что Церера так и горбилась на краю душевой кабинки с открытыми, но невидящими глазами, и вода била по ней так долго, что в конце концов стала причинять боль. Она кое-как дотянулась до крана, чтобы выключить ее, после чего завернулась в полотенце, выползла из ванной комнаты и легла прямо на пол спальни. Дверь в номер была закрыта, и никто не пришел проведать ее – наверняка предположив, что она решила как следует отдохнуть после ночи, проведенной в кресле.

Только когда вода на теле остыла, заставив ее поежиться, Церера наконец кое-как вытерлась. Потом машинально оделась, надев те же вещи, которые носила уже и день, и ночь, не обращая внимания на свежую одежду в сумке. Закончив, натянула туфли, открыла дверь номера и направилась к выходу из «Фонарного дома». Со стороны сестринского поста смутно доносились едва различимые голоса, в которых звучали тревога и озабоченность, но в этом не было ничего необычного, и она не стала задумываться, что там происходит, равно как и не обращала внимания на свои мокрые волосы и боль в спине, плечах и ногах. Она была одновременно и Церерой, и какой-то совершенно отдельной сущностью – созданием, лишенным всех функций, кроме наиболее жизненно важных, сознание которого отступило в какой-то укромный безопасный уголок где-то глубоко внутри. Хватало и того, что она могла одну за другой переставлять ноги и была способна двигаться дальше, хотя не взялась бы сказать, что побудило ее так поступить.

Перед ней простиралась тропинка, ведущая в лес, и с голой ветки над ней одноглазый грач внимательно смотрел, как она ступила на нее сначала одной ногой, а потом другой. Подобно дрессированному хищнику, следящему за перчаткой сокольничего, грач плавно перелетал от дерева к дереву, всегда оставаясь чуть впереди Цереры, наблюдая за ее продвижением и отрывисто каркая лишь тогда, когда она проявляла признаки нерешительности. Крик птицы, резкий и требовательный, пронзал окутывающий Цереру туман, притупляя ее восприятие окружающего мира. Грач нацелился клювом на то, что происходило позади нее – лес смыкался у нее за спиной, ветви деревьев тянулись друг к другу, заслоняя небо, а их корни прорывались на поверхность земли, образуя барьер из перепутанных древесных побегов, с которого сыпались дождевые черви и жуки.

Но Церера не испугалась. Она не хотела возвращаться – во всяком случае, в тот мир, в котором присутствовала лишь оболочка ее ребенка. Где бы ни обитала теперь душа Фебы, но только не в нем. Для того чтобы Церера вновь стала сама собой, а мир опять обрел цельность, требовалось вернуть ту часть Фебы, которая была украдена; а если это было невыполнимо, то Церера не хотела жить дальше. Это было слишком уж трудно, и она не могла помочь своей дочери, просто читая ей сказки в надежде, что та наконец услышит их и как-то отреагирует, поскольку не было той Фебы, что способна отреагировать. Церера с таким же успехом могла бы рассказывать свои истории пустому колодцу или выть их в жерло пещеры. От нее требовалось нечто большее, поскольку что-то отняло у нее дочь. Если она не сможет заставить это «что-то» сдаться и вернуть Фебу, то просто погибнет на пути к этой цели, и это будет только к лучшему.

Когда Церера остановилась перед старым домом, лес позади нее уже превратился в непроходимую чащу из стволов и ветвей. Она двинулась вдоль сетчатой ограды, пока не нашла место, где та отвалилась от столбов, и проскользнула в просвет. Теперь она шла по краю того разбитого в низине сада, из которого Дэвид в книге – и кто знает, может, и в жизни или в самом конце ее – попал в некое иное царство. Табличка на столбе предупреждала о недопустимости порчи старой каменной кладки, но Церера видела нацарапанные на стенах граффити, оставленные читателями в то время, когда сюда было проще попасть.

Дом так и манил ее. За окном комнаты под самой крышей – той, что в те давние годы принадлежала Дэвиду, – вроде как промелькнула какая-то фигура. Это заставило ее приостановиться, хотя и ненадолго. Та далекая, отстраненная часть Цереры, которая наблюдала за ней со стороны, понимала, что события из книги просто перемешались с ее собственными воспоминаниями и теперь она видела то, что некогда видел Дэвид, – или же уверила себя в том, что видела: Скрюченного Человека, крадущегося в поисках ребенка. Происходящее казалось и чем-то призрачным, и при этом абсолютно реальным. Книга заразила, преобразила ее. Теперь все это стало частью ее самой – а если это было частью ее самой, то разве не могла она и сама быть частью этого?

Грач кружил над восточной стороной дома, дожидаясь, когда она его догонит. Трава у нее под ногами хрустела от инея, и Церера оставляла за собой длинные смазанные следы, словно эхо сказки об Агате и Скрюченном Человеке – подтверждение того, что она стала одновременно сказочницей и сказкой, танцовщицей и танцем.

Еще одна табличка у входной двери предостерегала против незаконного проникновения и сообщала, что объект находится под круглосуточным наблюдением, но Церера знала от Оливье, что это не так – система сигнализации давно не работала. Добравшись до задней части дома, она ухитрилась просунуть пальцы под лист фанеры, закрывающий окно, и сорвала его. Одно из стекол за ним давно треснуло, поэтому Церера сняла туфлю и каблуком довершила дело – стекло со звоном посыпалось в кухонную раковину внутри. Убедившись, что в раме не осталось острых осколков, она запустила руку внутрь и повернула защелку, после чего просунула кончики пальцев под нижнюю перекладину рамы, чтобы открыть окно. Та поддалась, но только после некоторых усилий с ее стороны и болезненного хруста ногтя. Церера забралась на подоконник, секунду балансировала на одной ноге на старой каменной раковине с другой стороны, а затем осторожно слезла на пол. Грач позади нее опустился на подоконник, но в дом соваться не стал. А прежде чем улететь, еще разок каркнул – вроде как одобрительно.

Кухня оказалась пыльной и затянутой паутиной, но в остальном довольно опрятной. Кухонные принадлежности по-прежнему висели на своих крючках, стол окружали аккуратно расставленные стулья, а пустой камин был очищен от грязи и сажи. Церера мельком различила прошмыгнувших в тени мышей, а еще что-то покрупнее – скорее всего крысу. Крыс она не боялась, просто относилась к ним с опаской. Крысы – умные твари. Не настолько умные, как этот грач, но тем не менее. Издаваемые ими шорохи и болезненная пульсация в сломанном ногте немного привели ее в себя. К дому она шла в каком-то оцепенении, но теперь, очнувшись от него, ощутила себя чуть ли не взломщицей. Церера не беспокоилась о том, что попадет в какие-то серьезные неприятности – она была уверена, что в случае чего в больнице отнесутся к ней с пониманием, – но все равно это было бы неловко. Поэтому ее первым побуждением было уйти тем же путем, которым вошла, но за ним тут же последовало желание все-таки остаться и изучить обстановку, хотя бы на несколько минут. Как там говорил ее отец? Можно быть с равным успехом повешенным как за овцу, так и за ягненка. Приложив такие усилия, чтобы пробраться сюда, она была просто обязана воспользоваться представившейся возможностью.

Но Церера знала этот дом и по книге. Оказаться здесь было все равно что ступить прямо на ее страницы, так что она не слишком удивилась бы, если б перед ней вдруг возник призрачный Дэвид с книжкой под мышкой или с верхнего этажа донесся смех новорожденного. Она вышла из кухни в коридор – лестница оказалась слева от нее. Стены дома были в основном голыми. Некоторые картины и фотографии, некогда украшавшие их, были наверняка убраны на хранение или даже украдены, поскольку Церера видела более темные пятна там, где они когда-то висели, хотя кое-что осталось на месте. Ее удивило то, насколько здесь светло – фанерные панели на окнах и входной двери были прибиты не совсем уж заподлицо, а дом располагался так, что свет утреннего солнца падал прямо на фасад, посылая свои лучи сквозь оставшиеся щели.

В гостиной напротив нее стояла мебель в чехлах, и разум Цереры сразу же вызвал видения фигур, поднимающихся с кресел и диванов, чудовищность которых скрывали бесформенные чехлы от пыли. Поразмыслив, она решила оставить эту комнату нетронутой и обратила свое внимание на лестницу. Наверху было еще больше света, чем внизу, поскольку окна на верхних этажах не были заколочены. Возле нижних ступенек стояла небольшая витрина со стеклянной крышкой – вероятно сохранившаяся с тех времен, когда этот дом служил музеем. В ней обнаружились различные издания романа Дэвида, а также подборка предметов из его военного детства: продовольственная книжка и приложение к ней от Министерства продовольствия, книжка на получение одежды на его имя, содержащая неиспользованные купоны, инструкция под названием «Как правильно вести себя в военное время», а также служебный пропуск в близлежащий Блетчли-парк, некогда принадлежащий отцу Дэвида. И, наконец, фотография писателя с его женой. Сколько же времени они счастливо провели вместе, прежде чем смерть разлучила их? Церера помнила лишь, что совсем немного.

Первая ступенька громко скрипнула, когда она ступила на нее всем своим весом, заставив ее на миг замереть на месте. Одна ее часть, логически мыслящая, знала, что в доме никого нет, но другая, более примитивная и первобытная, Цереру в этом не убедила. Можно было бы винить в этом Оливье и его разговоры о привидениях, но дело было не только в этом. В конце концов, далеко не все, что описывалось в книге, было от начала до конца выдумано – автор ее действительно поселился здесь еще мальчишкой, потеряв мать; он и в самом деле поссорился со своей мачехой, которая родила ему сводного брата; и каким бы невероятным это ни казалось, но в этом огромном саду и вправду разбился немецкий бомбардировщик, и юный Дэвид, загипнотизированный видом горящего самолета, в результате чуть не расстался с жизнью. Когда границы между правдой и неправдой стали размываться, то же самое произошло и с границами между реальным и нереальным. Чтобы любой роман сработал, он должен околдовать читателя; задача его не в том, чтобы читающие его поверили в невероятное или перестали отличать действительность от вымысла. Он должен лишь побудить их ослабить свою защиту, зависнуть между двумя мирами – даже на время полностью забыть об одном из этих миров, полностью погрузившись в другой. В этом доме, подумала Церера, зазор между этими мирами был совсем узким.

Наконец она добралась до первой лестничной площадки. Все двери на этом этаже были закрыты, а арочное окно, обычные стекла в котором перемежались витражными, отбрасывало на старые доски пола разноцветные световые пятна. Справа от нее более узкая лестница вела на чердак, в спальню Дэвида. Там было совершенно темно, поскольку его комната была единственной на верхнем этаже, а дверь в нее тоже была закрыта. Церера вспомнила свою похожую на сон прогулку к дому и фигуру, которую, как ей показалось, она мельком увидела в мансардном окне. И вновь рациональное и иррациональное вступили в конфликт:

«Я что-то видела».

«Я ничего не видела».

Пока не достигли компромисса, который не устроил ни ту, ни другую стороны – что, как она полагала, и было самим определением компромисса:

«Что бы я там ни увидела, это было не то, о чем я думаю».

За неимением лучшего.

Церера осторожно поднялась по лестнице на чердак и остановилась перед дверью. Она не знала, что бы сделала, если б та оказалась заперта. Пока что она разбила только небольшое оконное стекло, да и то уже надтреснутое. С формальной точки зрения все это равно считалось взломом с проникновением, хотя нанесенный ущерб был довольно ограниченным. Церера не была уверена, что готова добавить к списку обвинений еще и порчу замка и трещины в дверном косяке. Объективно говоря, то, что она делала, не имело никакого смысла. Она вошла в дом, в котором ей было совсем не место, бросив на время свою впавшую в ступор дочь, – и все из-за какой-то книги. Но было уже поздно исправлять ту трансформацию, которую вызвало в ней это повествование, потому что единожды прочитанную историю уже не расчитаешь обратно (одно из словечек отца, любителя замысловатого словотворчества). Теперь Церера была совсем другим человеком, и это книга сделала ее такой.

Хотя книга ли? Сказка о двух плясуньях и Скрюченном Человеке пришла ей в голову еще до того, как она открыла «Книгу потерянных вещей». Как такое могло произойти, если тогда она не была знакома с этим романом и его содержанием? Выходит, просто совпадение… У писателей частенько возникают схожие идеи, основанные на обычных событиях из жизни – влюбленности, болезни, потере кого-то дорогого и близкого для них – или же на том, что происходит вокруг них в искусстве, политике и даже на войне. Каждый писатель создает из этих элементов свое собственное повествование, потому что не найдется двух писателей, которые смотрели бы на мир совершенно одинаково, – пусть даже то, что они создают на основе своего личного опыта, может быть понятно многим. Почему бы Церере, подобно создателю «Книги потерянных вещей», не вызвать в себе видение скрюченной фигуры в скрюченной шляпе, играющей в свои перекрученные игры с беспечными простаками?

Однако она знала, что это был не просто какой-то другой персонаж с таким же прозвищем – это была та же самая фигура. Если б ей каким-то образом удалось сесть напротив Дэвида и уговорить его нарисовать свою концепцию Скрюченного Человека, самой занявшись тем же самым, у них получилось бы почти факсимиле, в этом она была убеждена. «Как если б мы рисовали дьявола», – подумала Церера. Если вы попросите двух человек изобразить дьявола, у обоих на бумаге наверняка появятся рога, козлиные ноги и, пожалуй, заостренная бородка. Изображения демонов в разных культурах зачастую схожи в деталях, как будто каждый из художников в какой-то момент пережил один и тот же кошмар.

Наверное, из-за душевной травмы, вызванной тем проклятием, что пало на Фебу, и всего того, что за этим последовало – гнева и страха, горя и вины, – Церера верила, что каким-то образом получила доступ к какой-то дописьменной версии самой себя, к некоей части общей памяти человечества. В различных культурах присутствуют версии одних и тех же историй, хотя не всегда понятно, как это могло произойти, поскольку некоторые из этих историй предшествовали контакту между разными цивилизациями. Судя по всему, определенные мифы были настолько существенны для нашего бытия, так жизненно важны для нашего общения, понимания мира и нашего места в нем, что мы создали их как нечто само собой разумеющееся, прежде чем передать последующим поколениям. Церера вновь услышала голос своего отца – словно эхо, предназначенное только для ее ушей: «Эти воспоминания учат нас, чего следует бояться, поэтому они заложены в нас еще с момента нашего рождения – подобно определенным запахам или звукам, которые, как мы знаем, сигнализируют об опасности. Считается, что животные передают эту способность по наследству – так почему бы и не люди?»

Звуки, запахи. Образы…

Скрюченный Человек…

Ветер снаружи набирал силу, исторгая из старых досок бесконечную череду горестных стонов и вздохов. Из заброшенных дымоходов на каминные решетки кувырком повалились хлопья сажи, а с потолка на Цереру, словно снег, посыпались ошметки старой краски и бледная пыль. Запертые двери глухо застучали в своих косяках, а окна задребезжали. Внизу, на кухне, что-то упало на пол и разбилось вдребезги – наверное, стакан или чашка, подхваченные порывом ветра через разбитое стекло. А дверь в мансардную комнату уже открывалась перед ней – не распахнутая настежь ветром, а медленно, словно придерживаемая осторожной рукой.

Церера уставилась на то, что открывалось за ней, и два мира начали сливаться в один.

Комната на чердаке сплошь заросла плющом. Он обвивался вокруг голой кровати, затягивал книжные полки, свисал красновато-зелеными плетьми со светильника без абажура и полностью захватил пол. За ним не было видно стен. И он двигался: одна из плетей его вдруг появилась перед лицом у Цереры и уставилась на нее – два самых верхних листа по бокам от основного стебля слегка отклонились вниз, будто недоуменно нахмуренные брови. Церера посмотрела влево и увидела, что другой стебель крепко обхватывает внутреннюю ручку, придерживая для нее дверь.

Среди всей этой растительности ползали, прыгали и летали какие-то разноцветные насекомые. Церера едва увернулась от белого мотылька с начертанными на крыльях стихотворными строками, похожего на вдруг ожившее оригами, поскольку сделан был тот из единственной аккуратно сложенной книжной страницы. На пол возле ее ноги приземлился большой кузнечик, тельце которого составляли твердые книжные переплеты, зеленые с золотым тиснением. Мимо пронеслись жуки в желто-черную полоску, у каждого на спинке – своя музыкальная нота; сталкиваясь друг с другом, они звенели на разные голоса. В дальнем правом углу сидел черный бумажный паук с брюшком размером с ладонь Цереры – в центре замысловатого переплетения липких нитей, простиравшихся почти до центра комнаты и усеянных по всей длине бумажными мухами, на каждой из которой виднелось какое-нибудь напечатанное слово.

И сквозь весь этот шелест, трепыхание и звон Церера услышала голоса, когда пыльные, заброшенные книги на полках пробудились, чтобы заговорить.

– Кто это? – тревожно спросила одна из них. – Кто тут?

Это была книга о последних битвах Первой мировой войны – Церера увидела, что ее закрытые страницы шевелятся, словно губы, а тон был соответственно содержанию по-военному резким.

– По-моему, это женщина или девочка, – отозвалась другая. – Я слышу, как она дышит. Судя по ее шагам на лестнице, весит она примерно сто семьдесят фунтов.

– Сто сорок! – возразила оскорбленная Церера, даже не успев осознать, что спорит с книгой. Естественно, в прошлом она вполне могла не согласиться с содержанием какой-нибудь книги и даже высказать это вслух, но в подобные двусторонние разговоры никогда еще не вступала. Ситуация была более чем странная, но она все равно попыталась определить, с какой конкретно книгой разговаривает, хоть это оказалось и непросто – настолько громким был гомон с полок и настолько отвлекали ее жуки и оживший плющ.

– Вы абсолютно в этом уверены? Знаете, вы просто обманываете саму себя.

– Сто сорок пять, – уступила Церера. – Просто у меня организм задерживает воду.

– А она вообще должна быть здесь? – спросил военно-исторический том.

– Если она здесь, – ответил ему другой, – то, конечно же, должна! Иначе что ей здесь делать?

– Не говорите со мной в таком тоне, молодой человек! Не то я вас засужу. Выясните, что это за штучка! Вы ведь как раз этим и занимаетесь, насколько я понимаю? Вот и расследуйте. Иначе какой от вас прок?

После некоторого бормотания, которое могло включать в себя и одно-два грубых слова, вторая книга вновь подала голос.

– Простите, – вежливо поинтересовалась она, – но кто вы такая?

Церера наконец отследила источник вопроса до экземпляра «Эмиля и сыщиков»[11].

– Я схожу с ума, – сказала она вместо ответа.

– Ой, только вот этого не надо! – фыркнула «Эмиль и сыщики». – Это вам не поможет.

– Да, – послышался женский голос из книги под названием «Добрый хозяин»[12]. – Вы уже здесь, а это главное. И если вы нас слышите, это знак того, что вы находитесь в нужном месте. Вам нечего бояться.

– Пока что нечего…

Это многозначительно прозвучало из зачитанного издания «Меча в камне»[13], потертый переплет которого отчаянно цеплялся за корешок последними обтрепанными нитками. Этот вклад в разговор приглушил болтовню в комнате.

– Это мы еще посмотрим, – отозвалась «Добрый хозяин». – Итак, как вас зовут, лапушка?

– Церера.

Послышался ропот, когда это имя передавалось из книги в книгу – хотя некоторые явно были глуховаты, и Церера услышала, как нетерпеливо поправляют попытки переделать его на «Вера», «Перера» и «Рибера».

– Вы ребенок? – продолжала расспросы «Эмиль и сыщики». – Хотя нет, судя по голосу… Вы вроде совсем взрослая.

– Да, я совсем взрослая, – подтвердила Церера, хотя больше этого не чувствовала.

– Ну что ж, это объясняет вопрос с весом, хотя я все равно думаю, что вам следует проверить свои весы.

Снова бормотание и обмен репликами, причем порой довольно горячими.

– Я подозреваю, что произошла какая-то ужасная ошибка, – наконец сказала Церера. – Видите ли, я недавно прочла одну книгу, но, наверное, это была неправильная книга. По-моему, она запала мне в голову и все в ней переконфузила.

«Переконфузила» – еще одно из словечек ее отца, вроде «ойцидент» вместо «инцидент» и «жужулёт» вместо «жужелица». Она не употребляла этого слова и не слышала, чтобы оно произносилось вслух, с тех пор как отца не стало.

– Нет такого понятия, как «неправильная» книга, – терпеливо произнесла «Меч в камне». – Есть только правильные книги, прочитанные в неподходящее время.

– Не цепляйся к ней, – буркнула «Добрый хозяин». – Разве не видишь, что она запуталась? Зачем вы пришли сюда, Церера? Что вы тут ищете?

Церера задумалась над этим вопросом. Наверное, с ней приключился нервный срыв, в результате которого она видит разумный плющ, уклоняется от полета насекомых, созданных из живой бумаги, и слышит, как разговаривают книги, но самым странным – по крайней мере, куда странней всего прочего – было то, что книги задавали вполне разумные вопросы. Зачем она и вправду пришла сюда? Что и в самом деле искала?

– Моя дочь больна… – начала Церера. – Нет, все гораздо хуже: она ушла. Все, чем я дорожила в ней, ушло, и все, что осталось, – это ее тело. Она дышит, но это не Феба, теперь уже нет. Кто-то отнял ее у меня, и я хочу, чтобы мне ее вернули. Я разговариваю с ней, зову ее, но она не отвечает, и все это очень тяжело – так тяжело, что временами мне хочется сдаться. Сейчас это происходит все чаще и чаще – желание просто лечь и никогда больше не вставать. Так вот что я ищу: я ищу способ вернуть свою дочь, потому что просто уже не могу продолжать в том же духе. Что же касается того, что привело меня сюда, то это была книга, которую я сейчас читаю. Она словно чем-то заразила меня и заставила видеть и верить в то, чего нет на самом деле, включая всех вас.

– Но все это совершенно реально, – мягко произнесла «Добрый хозяин». – Абсолютно все, что вы способны себе представить, реально. Это вы сделали это таким. Это разворачивающаяся история вашей жизни, и мы являемся точно такой же ее частью, как и вы сами. И если вы пришли сюда в поисках своей дочери, то…

– Тихо! – Это от «Эмиля и сыщиков».

«Добрый хозяин» умолкла. Как и все остальные книги, хотя до этого их болтовня была беспрерывной: книги обращались к другим книгам, что обычно и делают книги, поскольку ни одна книга не создается отдельно от других, а литература – это долгий, непрекращающийся разговор между ее произведениями.

Ветер снова переменился. Стал холоднее, злее – это был тот вид холода, который не щиплет, а кусает. Издаваемые им звуки вызывались уже не случайными порывами, а чем-то больше похожим на вдохи и выдохи; и доносились они не снаружи, а из самой мансарды, исходя от стен, потолка и пола.

– Что это? – спросила Церера.

– А вот теперь, – объявил «Меч в камне», – настало время бояться.

– Вам нужно уходить отсюда, Церера, – произнес девичий голосок из «Доброго хозяина». – И побыстрей, но очень, очень тихо. Если вы будете сильно шуметь, он вас услышит. А он не должен вас услышать.

Церера попятилась из комнаты, и плющ беззвучно прикрыл за ней дверь. Ей хотелось броситься бегом, но она знала, что если это сделает, то сразу же будет замечена – предупреждение «Доброго хозяина» не осталось без внимания. Поэтому она встала на самой верхней ступеньке лестницы, держась одной рукой за перила, а другой за стену, и постаралась сохранять полную неподвижность. Ветер за дверью достиг крещендо, прежде чем полностью стихнуть – но только лишь для того, чтобы смениться шелестом листьев, как будто кто-то или что-то пробиралось сквозь растительность внутри.

Церера присела на корточки, оказавшись на одном уровне с пустой замочной скважиной. Заглянула в нее и увидела, что плющ пришел в движение, собравшись в единую массу в центре комнаты. В ней появились две дыры, а затем третья, побольше, внизу, с намеком на нос над нею. Церера смотрела на получившееся лицо, которое теперь поворачивалось то влево, то вправо – что-то высматривающее, хмурое. Перед ним промелькнул бумажный мотылек, испуганно дернувшись в полете, и две плети плюща, выстрелив из зеленой пасти, разорвали насекомое в клочья. Останки мотылька плавно опустились на пол, а плющ потянулся куда-то вбок, за пределы видимости Цереры. Когда его плети снова стали видны, в них была зажата книга, и Церера узнала в ней «Доброго хозяина».

Зеленый рот шевельнулся, и с его губ сорвался голос, в дурашливой напевности которого звучала злобная насмешка.

– Я слышал, как ты с кем-то разговаривала, книга, – произнес он. – Только вот с кем?

– С моими братьями и сестрами, – ответила «Добрый хозяин». – Как и всегда.

Лишь небольшая дрожь в речи книги выдавала ее страх.

– Нет уж, не так, как всегда, – отозвалось лицо из плюща. – Я хорошо знаю интонации и манеру говорить каждой из вас, настолько долго я слушал вашу болтовню. Но слышался мне и какой-то другой голос, который я не узнал. Ты хочешь сказать, что к вашему числу добавилась какая-то новая книга? Если да, то покажи ее мне! Скажи, кто принес ее и зачем.

– Ты ошибаешься, – возразила «Добрый хозяин». – На этих полках есть только то, что ты видишь перед собой, как и все эти годы.

Глаза в зелени сузились.

– По-моему, ты знаешь, что мне лучше не врать.

– Тебе-то? – отозвалась «Добрый хозяин», попытавшись произнести это с вызовом. – Но мы ведь даже не знаем, кто ты такой! Мы часто чувствуем, как ты кружишь здесь, а иногда слышим, как ты проносишься сквозь плющ, словно ветерок, но ты нам незнаком.

– О, но я-то знаком с вами, поскольку мой дух живет в каждой из вас! Вам следовало бы быть повнимательней.

«Добрый хозяин» ответила не сразу, а когда это произошло, страх вернулся. Церера подумала, что книга все-таки узнала это непонятное существо, причем видела его далеко не впервые, хоть и настойчиво отрицала это.

– Кем бы ты ни был, ты нам не нужен, – сказала «Добрый хозяин». – Здесь целое множество миров – равно как и людей, мест и идей. Нам этого вполне хватает. Большего нам не требуется.

– Еще одна ложь, – отрезало лицо из плюща. – Вам нужен читатель. Что такое книга, если ее не читают? Так я скажу тебе: ноль без палочки! Меня привлек не только тот голос. Я ощутил твое волнение, твою радость. Никакая новая книга, пусть даже самая расчудесная, не способна вызвать у тебя такие чувства. Все вы выдали себя в своем желании, чтобы вас прочли, и лишь появление человека могло его вызвать. А теперь спрашиваю еще раз: с кем это вы все тут только что разговаривали?

– Не дури, – сказала «Добрый хозяин». – Оставь нас в покое. Мы не станем пререкаться с каким-то призраком – странствующим фантомом, которому приходится одалживать листья и ветки, чтобы обрести форму!

– Как скажешь, – отозвалось зеленое лицо. Еще больше побегов плюща обвили томик, захватывая страницы и переплет и широко распахивая его. – Прощай, книга!

И «Добрый хозяин» был разорван точно так же, как только что мотылек – плющ превратил его в клочья бумаги и обрывки ткани. Церера услышала, как книга вскрикнула, но только в самом начале. Как только ее корешок, словно позвоночник[14], был сломан, с ней было покончено, и после этого дело стало быстро продвигаться к концу.

Теперь плющ вновь отправился на охоту и вернулся с другим томом, на сей раз «Эмиля и сыщиков». Чем бы ни была эта призрачная сущность, она и вправду могла опознать индивидуальный голос каждой из книг. Было ясно, что скоро настанет черед военной истории и «Меча в камне».

– А как насчет тебя, мальчуган? – спросило лицо из плюща. – Мыслится мне, что ты будешь более благоразумен. А если нет, то я не стану с тобою спешить – буду отрывать страницу за страницей, и обещаю, что ты расскажешь мне все, что знаешь, прежде чем мы закончим… Хотя я не хочу уничтожать тебя. Видишь ли, я люблю всякие истории, так что с чего бы мне получать удовольствие от уничтожения одной из них? Позволь мне облегчить тебе задачу. Я знаю, что сюда приходила женщина. И я бы хотел, чтобы ты назвал мне ее имя. Ты ведь сделаешь это, мой мальчик? Просто имя. Видишь ли, я ждал женщину – одну конкретную женщину. Можно сказать, что это я позвал ее сюда. Она очень важна – гораздо важней, чем ты можешь себе представить, но я не желаю ей никакого вреда. Как раз наоборот: я хочу помочь ей.

Плющ принялся медленно разрывать титульный лист «Эмиля и сыщиков». Книга захныкала детским голоском, и Церера больше не могла этого выносить.

– Прекрати! – закричала она. – Оставь их в покое!

Дверь рывком распахнулась, и оттуда с торжеством выглянуло ужасное лицо. Плющ метнулся по полу, потянувшись к ней, а все книги на полках выкрикнули в унисон одно-единственное слово:

– Беги!

И Церера бросилась бежать.

Церера слетела по чердачной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и, лишь добравшись до нижней площадки, на миг обернулась, чтобы проверить, нет ли погони. Плющ быстро покрывал стены и потолок и обвивался вокруг перил, причем теперь его плети были усеяны колючками, острия которых отливали красным, словно окровавленные шипы. Вслед за ним быстро спускалось лицо с чердака, воссоздавая себя снова и снова – выдвигаясь вперед, чтобы возглавить охоту среди передних ветвей.

Этой небольшой задержки оказалось достаточно, чтобы Церера заработала порез на лодыжке от ветви, опередившей остальные, но это также и подстегнуло ее. Входная дверь была прямо перед ней, но ускользнуть через нее было невозможно. Даже если б и удалось ее открыть, за нею Цереру ждала стальная пластина. Нет, поняла она, придется уйти так же, как вошла, а это означало, что нужно добраться до кухни и вылезти в окно, но сейчас внизу было гораздо темней, чем она помнила. Лучи солнечного света, пробивавшиеся сквозь щели в панелях, на глазах угасали, и Церера слышала какое-то движение на крыше. Она сразу представила себе плющ, выползающий из чердачного окна и постепенно опутывающий весь дом. Когда это будет сделано, она окажется в ловушке внутри, отрезанная от всего остального мира этим жутким существом из зелени и ненависти, и оно сделает с ней то же самое, что сделало с «Добрым хозяином», – схватит ее, будет мучить и разорвет на куски.

Резко развернувшись на последней ступеньке, Церера поскользнулась на досках и чуть не упала, прежде чем вновь обрела равновесие. Еще одна ветка хлестнула ее по правой руке, вонзившись шипами в мягкую плоть между большим и указательным пальцами, но кухонная дверь была уже прямо перед ней, и Церера все еще могла видеть просачивающийся из-за нее свет. Это было вполне объяснимо: если плющ воспользовался чердачным окном, чтобы получить доступ к внешним стенам дома, это было бы одно из последних мест, куда бы он добрался. Местность прямо за окном была открытой, а при нужде Церера умела бегать очень быстро. Как только она окажется снаружи, то опередит плющ и все, что его оживляет, а оттуда со всех ног помчится к «Фонарному дому» и безопасности; если лес остается непроходимым, придется искать какой-то обходной путь, но это дело пятое, сначала надо разобраться с более насущной проблемой.

Церера влетела в кухню – солнечный свет благословенно сиял на нее сквозь ничем не прикрытые стекла; но как только она метнулась к окну, плющ быстро опустился на проем снаружи, и комната погрузилась во тьму. Единственный видимый свет пробивался из-под двери.

– Ну пожалуйста! – отчаянно прошептала Церера. – Пожалуйста!

Она повернула ручку, когда первые пальцы плюща уже стали ощупывать подоконник. Задняя дверь была заперта и разбухла в своей раме, но Церера видела, что дерево прогнило и явно не выдержит, если навалиться посильней. Она сильно дернула, упираясь в стену левой ногой, и дверь открылась. За ней обнаружилась фанерная панель – а не стальная, как в передней части дома. Церера врезала по ней каблуком – раз, потом другой. Шурупы стали подаваться, но плющ уже почти полностью захватил кухню. Она отступила на шаг, не обращая внимания на боль, когда еще один шип впился ей в левую икру, и со всей силы ударилась о фанеру всем своим телом. Панель выпала наружу, а Церера по инерции вылетела вслед за ней, болезненно шлепнувшись животом в грязь – с такой силой, что из нее вышибло дух. Ударившись лицом о землю, она почувствовала, как хрустнул нос. Шок от удара ошеломил ее, но она сумела подняться на ноги, готовая вновь броситься бегом, несмотря на боль, – готовая навсегда оставить дом позади.

Однако когда она оглянулась, дома за ней уже не было.

Церера стояла не на заросшей травянистой лужайке, а в густом лесу – деревья были такими высокими, что их кроны терялись в низких облаках, а стволы настолько толстыми, что даже пятеро взрослых мужчин, сцепившись руками, не смогли бы их обхватить. Кора ближайшего к Церере дерева была изуродована раной, тянувшейся от лесной подстилки до уровня ее головы, истекая вязким соком. Но прямо на глазах у Цереры дыра начала затягиваться, и она поняла, что именно так и попала сюда – вылетев из двери дома, каким-то образом выбралась наружу из древесного ствола. Хорошей новостью было то, что плющ, или кто это там был на самом деле, ее больше не преследовал. Плохая же заключалась в том, что Церера понятия не имела, где оказалась, хотя было ясно: явно не там, где была бы должна, а именно неподалеку от «Фонарного дома» и Фебы.

Церера ухватилась за края трещины в дереве, успевшей уже вдвое уменьшиться в ширину, и как следует поднатужилась. Если позволить входу исчезнуть, то можно застрять тут навеки, и что тогда случится с Фебой? Но ствол был полон решимости исцелить себя: кора, подкорье и сердцевина дерева – все быстро восстанавливалось, отчего ее руки все тесней и тесней прижимались друг к другу, пока Церере не пришлось отказаться от своих усилий, чтобы не пожертвовать кончиками пальцев. Она посмотрела, как исчезает последняя тонкая трещина, а затем все стало так, как будто этого повреждения у дерева и вовсе не было, и оно стало выглядеть точно так же, как и все остальные его сородичи. Церера не была уверена, что если б отошла от него даже на небольшое расстояние, то сумела бы отыскать его снова.

Только теперь она заметила, что из ее разбитого носа капает кровь, и осторожно прикоснулась к нему рукой. Нос был вроде не сломан, но дотрагиваться до него было больно. Церера стряхнула кровь с пальцев – только для того, чтобы секундой позже получить ее обратно. У основания дерева виднелась россыпь желто-белых цветочков, и в сердцевине у каждого виднелось личико, похожее на детское. Цветочки эти смотрели на нее с явным неудовольствием, и не в последнюю очередь тот, что был ближе всего к ней, поскольку его лепестки в данный момент были заляпаны кровью. Желтенький цветочек сильно дернулся, стряхивая с себя еще больше крови, но к этому времени часть ее затекла ему в рот, хоть он и попытался дуть на нее, чтобы удержать на расстоянии.

– Ужасно сожалею, – пролепетала Церера, после чего нашла в кармане салфетку, инстинктивно плюнула на нее, как это делают матери во всем мире, и наклонилась, чтобы вытереть кровь. Но прежде чем успела перейти к делу, как цветы дружно захлопнулись, а их листья образовали твердый и липкий защитный панцирь.

– Ну что ж, как хочешь, – сказала Церера. – Вот и сиди там весь перемазанный! Я просто хотела помочь.

Она попыталась осмотреться по сторонам, но все, что сумела углядеть, это деревья, еще деревья и заросли желто-белых цветов, которые продолжали закрываться один за другим – паника одного быстро передавалась остальным, пока весь лес не стал сплошь зеленым и коричневым.

Церера уже подумывала, не ущипнуть ли себя. Именно так поступали люди в книгах, когда думали, что увиденное им только снится, хотя сама она никогда этого не делала, поскольку щипок редко решал какие-то проблемы. С другой стороны, болезненная пульсация в носу была достаточно реальной, а ушибленная грудь все еще ныла после падения, но ведь порой она испытывала боль и во сне – или же думала, что испытывает. Иногда ей снилась ночь, когда родилась Феба – самый болезненный опыт в ее жизни, – а когда просыпалась, у нее ломило все тело: муки родов преследовали ее во сне до самого пробуждения.

Церера попыталась заставить себя проснуться, крепко зажмурив глаза: в надежде, что через несколько секунд вновь окажется в одном из родительских номеров больницы или на лужайке старого дома, который теперь будет свободен от плюща, потому что тот тоже был частью ее сновидений – пусть и кошмарных, но все же сновидений. Однако это не помогло, поскольку, когда она открыла глаза, лес никуда не девался, а нос и грудь у нее по-прежнему болели.

«Неужели именно так Феба теперь и воспринимает свое существование? – подумалось ей. – Как своего рода сон, от которого она не может пробудиться, как бы сильно ни старалась?»

Из этой мысли вытекала еще одна.

«Если я угодила сюда, то, может, и она тоже здесь? Если это так, то я смогу найти ее. Я снова смогу быть с ней. Даже если все это лишь иллюзия, это все равно будет лучше, чем реальность существования без нее и бессилие от невозможности помочь ей».

Пытаясь разобраться в этой дикой ситуации, Церера подумала, что, пожалуй, у нее все-таки есть какое-то представление о том, где она оказалось. Это наверняка Иноземье – мир «Книги потерянных вещей». Вполне логично, что после прочтения книга застряла у нее в голове: ее структура, описанные в ней события и персонажи. Знание содержания этого произведения каким-то образом преобразило ее сознание, создав местность, в которой она могла обитать в своем лимбическом состоянии. Следовательно, сейчас она без сознания или, что более вероятно, в полубессознательном состоянии и в вызванном им бреду состряпала свою собственную версию Иноземья.

Но логика способна завести человека не так уж далеко, и она начала рушиться, когда Церера почувствовала вкус крови у себя на губах и пульсацию в носу, едва избежавшем перелома; когда ощутила запах травы, услышала жужжание насекомых и увидела крупинки пыльцы у себя на коже; когда смогла дотронуться до коры дерева или листьев на кусте и увидеть свои собственные пальцы, перепачканные коричневым и зеленым.

Где-то поблизости текла вода, и Церера двинулась на этот звук. Ей хотелось смыть кровь с лица, и подумалось, что пригоршня холодной воды наверняка пойдет ее бедному носу только на пользу. На ходу ей приходилось постоянно подтягивать джинсы, поскольку те сползали с бедер, и она заметила, что ее рубашка стала ощутимо свободней, чем раньше. Церера спотыкалась, потому что обшлага ее брюк цеплялись за туфли, которые вроде стали ей немного велики. У нее появилось ужасное предчувствие.

– Нет! – вырвалось у Цереры. – Нет, нет, нет…

Она подбежала к ручью, впадавшему в чистый пруд, и там опустилась на колени, чтобы посмотреть на свое отражение. Лицо, смотрящее на нее в ответ, было испачкано кровью, а нос сильно распух, но все равно это был ее нос, вот разве что…

Вот разве что выглядела она лет на шестнадцать, а не на свои тридцать два. Даже прическа у нее изменилась. Церера с двадцати пяти лет коротко стригла волосы, но сейчас они были намного длиннее и свисали до плеч. И хотя она никогда не была особенно высокой и перестала расти еще до того, как вышла из подросткового возраста, в настоящий момент была на пару дюймов пониже и на несколько фунтов легче, что объясняло, почему одежда сидела на ней не так, как раньше. Грудь у нее заметно уменьшилась, а бедра сузились – естественно, ведь ее тело больше не было телом женщины, родившей ребенка. Оно само было телом ребенка – или же того, кто совсем недавно расстался с детством. Это было тело подростка, а не взрослого.

– О боже, – пролепетала Церера, – только не это, только не опять!

В каменной хижине с очагом, который не знал огня полжизни или больше, на крытой соломой постели шевельнулась грузная фигура. Отбросив в сторону толстое одеяло, она поднялась с тонкого тюфяка. Мужчина принялся разглядывать свои руки и одежду, словно удивляясь тому, как он выглядит, или даже тому факту, что вообще находится здесь. Одет он был в рубаху и свободные штаны из мягкой зеленой шерсти. Его коротко подстриженные волосы были слегка тронуты сединой. Потерев подбородок, мужчина проверил щетину: судя по длине, росла та пару дней, не более, но он знал, что проспал гораздо дольше – об этом говорили скованность и ломота во всем теле.

Возле кровати стоял тяжелый топор, лезвие которого было старым, но все еще острым и не выщербленным. Мужчина положил на него руку, и если б кто-нибудь присутствовал при этом, чтобы это засвидетельствовать, то мог бы увидеть, как по лицу его промелькнула череда воспоминаний – бессловесное выражение счастья, печали и утраты, вызванных прикосновением деревянной рукояти к руке. На подставке рядом с топором покоился деревянный лук, тетива которого была снята, чтобы продлить срок его службы, и колчан со стрелами. На полке неподалеку лежали меч в простых, но удобных ножнах и нож – в более богато украшенных, а еще кольчужный жилет, слегка смазанный жиром для защиты от ржавчины. Мужчина вспомнил, как убирал все эти вещи на хранение – или какая-то версия его самого делала это. Казалось, это было так давно, что могло ему просто померещиться.

Но теперь он снова проснулся. Произошла некая перемена, требующая его внимания, – а если она требовала его внимания, это могло означать лишь какой-то разлад. Какую форму тот может принять, еще предстояло установить, что было первоочередной задачей, но сначала требовалось избавиться от ломоты в костях. Мужчина подхватил топор, поскольку было бы неосмотрительно выходить в мир, где его ожидало неизвестно что, без какой-либо защиты под рукой, и подошел к двери, накрепко запертой на засов, – точно так же, как окна были плотно закрыты ставнями изнутри. Он приподнял задвижку на смотровой щели, но за пределами хижины вроде царило полное спокойствие. Обитатель хижины увидел, что его сад пребывает не в таком уж запустении, а первые зимние растения уже проклюнулись из почвы, хотя еще и не зацвели. За забором виднелся лес, ближайшие деревья в котором густо поросли сонным плющом, что было хорошим знаком.

Мужчина открыл дверь и вышел наружу. Хижина была выстроена из камня, с деревянной крышей, покрытой глиной и соломой, но снаружи все выглядело не так, как он помнил. Из стен, словно вросшие в камень, торчали стальные шипы, каждый длиной с мужское предплечье, а еще больше таких же выступало из крыши. Все они заканчивались смертоносными остриями, а по всей длине, как он заметил, были покрыты выступами поменьше, похожими на колючки на ветке. Шипы эти были созданы не только для того, чтобы прокалывать, но и чтобы царапать. Это была не его работа и не дело рук какого-то другого человека. Они возникли по воле самой хижины, чтобы защитить ее обитателя. Мужчина осторожно осмотрел эту защиту, принюхиваясь к металлу в поисках следов яда, но ничего не обнаружил. Видимо, было решено, что одной только стали будет вполне достаточно.

К дому примыкала конюшня, в которой стояла гнедая кобыла, выглядывая из-за приоткрытой двери. Она приветственно заржала, когда мужчина подошел к ней, и уткнулась носом ему в шею. Он обнял ее. Пол был устлан соломой, а корыто наполнено водой. К пробуждению кобылы тоже все было приготовлено, как и к его собственному.

– По-моему, ты в такой же растерянности, как и я, – произнес мужчина, отстраняясь от лошади, – но я рад, что ты со мной.

Он направился к колодцу, где наполнил ведро, разделся догола и вымылся. Хоть мужчина и предвидел холод, это все равно оказалось шоком для его организма, но чтобы убедиться, что не осталось и следа от сонливости, он вылил остаток воды себе на голову, прежде чем вновь наполнить ведро. Потом переоделся в чистую одежду из шерсти, шкур и меха, подогрел на огне немного воды, добавил в нее овсяных хлопьев из своих запасов, к счастью, свежих – опять-таки стараниями хижины, хотя жаль, что та не сочла нужным добавить хоть немного сушеного мяса или пару яиц, – и сварил себе кашу на завтрак. Закончив, снарядил лук тетивой, засунул за пояс нож и снова взял топор. Меч пока оставил в доме. Заходить далеко в лес он не собирался – по крайней мере, пока. Отперев дверь конюшни, мужчина оседлал кобылу и вскочил в седло. Ей потребовалось лишь легчайшее прикосновение его каблуков, чтобы пуститься рысью, – похоже, что ей не меньше, чем ему, не терпелось вновь заняться делом.

Когда они добрались до леса, плющ – его плющ, поскольку там имелись все его виды, одни более доброжелательные, а другие не очень, – который до сих пор оставался совершенно неподвижным, зашевелился на стволах и ветвях, словно гнездо проснувшихся зеленых змей, и поднялся, приветствуя его. Плющ погладил его по щеке, взъерошил волосы, игриво подергал за одежду. Ветви вокруг мужчины шевелились, хотя ветра и не было, а желто-белые цветы без страха смотрели на него, когда он проходил мимо. Распускались цветы, устилая его путь разноцветным ковром, и шелестели листья, отдавая ему дань уважения.

Лесник вернулся на свою землю.

Церера застыла на берегу, не сводя глаз с дерева. Она пометила его, вставив пятипенсовую монетку в углубление в форме сердечка на стволе, профилем королевы наружу. По мере того как день клонился к вечеру, трава вокруг становилась все теплее.

Церера по-прежнему не была уверена в том, что тут бесспорно, а что сомнительно, но не сомневалась в одном: даже если сейчас она спит или переживает какую-то форму нервного расстройства, это дерево символизирует связь со всем, что она являет собой в реальности. Церера боялась, что, если разлучится с ним, может окончательно потерять рассудок. Сидя под этим деревом, она пыталась припомнить как можно больше подробностей из «Книги потерянных вещей», но образы ликантропов, колдуний, гарпий, гномов и шизанутых охотниц отнюдь не прибавляли ей настроения. Даже с учетом изредка попадавшихся в романе легкомысленных моментов это должен быть мир, состоящий в основном из угроз и опасностей. Единственным утешением было лишь то, что большинство ужасов, которые она помнила, в ходе повествования были устранены – зачастую насильственным путем.

Но можно ли поверить в эту историю? Да, романы могут содержать и правду, хотя правда – это вовсе не то же самое, что реальность. И все же она здесь: застряла в чем-то, что просто не могло быть реальным, но определенно ощущалось именно так. От всего этого у нее разболелась голова.

– Доброе утро! – произнес мужской голос откуда-то из-за ее поясницы.

– Добр…

Церера отпрыгнула от берега, рядом с которым из воды высунулась голова. Размером она была как у маленького ребенка, но с морщинистым лицом, с какой-то травой вместо волос и бородой, похожей на мох, который можно найти на некоторых старых камнях. Кожа при ближайшем рассмотрении больше напоминала переливающуюся рыбью чешую, тогда как откуда-то из-под этих слоев водорослей постоянно вытекала прозрачная вода, как будто этот маленький человечек и сам был водой, по крайней мере частично. Церера не могла понять, где умещается остальная часть его тела, поскольку в этом месте ручей был по колено в глубину. Либо у него была очень необычная фигура, либо голова – это все, чем он располагал.

– Хороший денек для чего-то подобного, – продолжал странный малютка булькающим голосом. – Э-э, чем бы это ни было, – неуверенно добавил он тоном человека, который проснулся и отдернул шторы, дабы поприветствовать новый день – только чтобы обнаружить какого незнакомого подозрительного типа, шарящегося по его саду. – Вы здесь недавно, насколько я понимаю?

– Я только что прибыла, – ответила Церера, – хотя и не пойму, где это «здесь».

– Ну, здесь – это и значит здесь, – сказала голова. – Это само собой разумеется. Если не «здесь», то было бы «там», а это совсем не одно и то же.

– Вы, конечно, правы, – согласилась Церера, – хотя я должна сказать, что вы не сильно-то меня выручили. В смысле, это не совсем то, как если б вы снабдили меня картой.

– Пожалуй, что да… Не слишком-то хорошо разбираюсь в картах. Никогда не было необходимости, знаете ли. – Из ручья показалась водянистая рука – вместе с прицепившейся к ногтю очень маленькой и слегка испуганной улиткой – и в легком замешательстве потянула за водянистую нижнюю губу. – Кстати, а что такое карта?

– Это… Ладно, не важно, – сказала Церера, а затем, поскольку это представлялось вполне уместным, представилась: – Я Церера.

– Рад знакомству. А я – Дух Воды. Только в данном конкретном водоеме, заметьте, не всей воды целиком. Больно уж хлопотное это дело – быть духом всей воды. Как-то не тянет. Ни минутки покоя, если хотите знать мое мнение. В смысле, со всеми этими реками, озерами, морями и тому подобным только и приходится, что представляться, в основном рыбам, и спрашивать, как они поживают и чем занимались. А они не больно-то разговорчивы, эти рыбы… Равно как и крабы. Если подумать, так прошла уже бездна времени с тех пор, как я беседовал с кем-то, кто мог бы мне ответить. Так что, короче говоря, я вполне доволен своим нынешним положением. Дух Воды, местное отделение, южный участок – вот это по мне. Это, если что, мой полный титул.

Дух Воды еще раз дернул себя за губу.

– Однако сбесишься, пока выговоришь, – задумчиво пробулькал он. – Дух воды, местное отделение, южный участок… Как-то не хочется добавлять все эти уточняющие подпункты и оказывать себе медвежью услугу, принижая собственную значимость. Поскольку дело кончается тем, что кто-то поскальзывается на шатающемся камне, переходя через ручей, и требует встречи с твоим начальством.

– А как насчет «духа данного ручья»? – предложила Церера, поскольку это казалось совершенно очевидным решением.

Маленький человечек покатал эти слова у себя на языке.

– Дух данного ручья… – повторил он. – И почему я раньше об этом не подумал? А что, мне нравится… Тут даже есть эта… алли-как-ее-там.

– Аллитерация, – подсказала Церера.

– Да, вот именно. Значит, Дух Данного Ручья. Во всяком случае, как я уже говорил, я полностью всем доволен. У меня тут рыба. Улитки… – Он осторожно взмахнул рукой, чтобы не сбросить ее обитательницу. – Всякая дань мне во благо, если вы понимаете, о чем я.

Дух Данного Ручья влажно, но многозначительно кашлянул и подмигнул Церере.

– Дань? – переспросила она.

– Ну, вообще-то вы воспользовались моей водой, чтобы умыться, и я видел, как вы сделали и глоток-другой. Только не поймите меня превратно: я рад, что вы так поступили. Я поддерживаю этот ручей и пруд в совершеннейшей чистоте, самолично. Вы могли бы без всяких проблем съесть что-нибудь на обед прямо со дна этого водоема, будь вы рыбой. Но маленький знак благодарности никогда не помешает, согласны? Приятно, когда твои усилия получают признание, и все такое… В смысле, я ценю, что вы помогли мне определиться с моим статусом, и принимаю это во внимание, но даже дух все равно должен как-то зарабатывать себе на жизнь.

Церера порылась в карманах. Ее единственная монетка ушла на то, чтобы отметить дерево, но она нашла серебряную пуговицу, которая на этой неделе оторвалась от ее жакета и которую она намеревалась пришить обратно, когда будет для этого в настроении.

– У меня больше нет денег, – сказала Церера, – только вот это.

Глаза у Духа Данного Ручья расширились.

– О-о-о, до чего же изумительная вещь! До чего же блестящая, до чего же иная! Она стоит гораздо большего, чем быстрое умывание лица и пара глотков воды. За это вы можете искупаться в одном из подведомственных мне прудов в любое удобное для вас время, и я даже попрошу кого-нибудь из рыбок обглодать омертвевшую кожу с ваших ног. Если они чересчур увлекутся, щелкните их по носу. Вы же не хотите, чтобы вам отхватили палец на ноге?

Церера вежливо отклонила это предложение. Она не была уверена, что ей захочется искупаться в пруду, в котором обитает свой собственный дух. Ей даже не нравилось пользоваться раздевалками в местном бассейне, не говоря уже о том, когда к ней подкатывал какой-нибудь старый хрен с предложением потереть спинку.

– Что ж, предложение остается в силе, когда бы вам это ни понадобилось, – объявил Дух Данного Ручья, когда Церера передала ему пуговицу. – А пока, если возникнут какие-либо проблемы водяного характера, просто назовите мое имя: Дух Данного Ручья. Запомнили? Дух. Данного. Ручья. Может, вам записать?

– Нет, я точно запомню, – заверила Церера. У нее не хватило пороху указать ему на то, что здесь много ручьев, а значит, скорее всего, и духов тоже много. Тем не менее место обитания Духа Данного Ручья с его холодными, прозрачными отмелями, каменистыми заводями, рыбой и улитками показалось ей совершенно прекрасным местом, на которое тот вполне мог претендовать как на свою собственность.

– Ладно, мне пора, – сказал Дух Данного Ручья, вновь становясь единым целым с водой. – Дел по горло – камни надо почистить и все такое…

– Нет! – воскликнула Церера. – Погодите минутку, вы же мне так и не сказали, где я нахожусь! Вы вообще ничего мне не сказали!

Но Дух Данного Ручья уже исчез.

– И ты стоил мне пуговицы! – сварливо добавила Церера.

Она подтянула джинсы. И вправду требовалось что-то с ними сделать, поскольку если б ей по какой-либо причине пришлось бежать, то они, скорее всего, оказались бы у нее на лодыжках. Но Церера надеялась, что бежать все-таки не придется, потому что, если бы пришлось, это наверняка означало бы, что она убегает от кого-то. Осмотрев штанины своих джинсов, она решила, что первым делом нужно подвернуть их, чтобы не путаться, а потом соорудить что-то вроде пояса. Поначалу Церера подумывала о том, чтобы использовать с этой целью длинный побег плюща, но потом вспомнила свой опыт с плющом в старом доме и решила, что не будет ломать любую растительность, которая может не так это понять. На берегу ручья рос высокий куст тростника. Церера осторожно пошевелила его, и, когда возражений не последовало, ей удалось после некоторой борьбы выдернуть один из стеблей. Он оказался достаточно длинным, чтобы обернуть его вокруг талии и завязать узлом, не порвав. На миг она ощутила себя Робинзоном Крузо, только что построившим хижину на необитаемом острове, – символ торжества человека над силами природы.

Когда Церера снова взглянула на ствол дерева, монетки там уже не было.

На миг Церера была убеждена, что ошиблась. Должно быть, она смотрела не на то дерево или каким-то образом прошла дальше по берегу, чем думала. Но, вернувшись назад по собственным следам, не обнаружила ни монеты, ни даже углубления в форме сердечка в стволе. Все деревья были абсолютно одинаковыми.

Над ней захлопали крылья. В клюве черной птицы, сидящей на высокой ветке, поблескивал металлический кружок – это был грач, и Церера была уверена, что, окажись он поближе, чтобы как следует его разглядеть, у него окажется всего один глаз.

– Ах ты гнусный воришка! – крикнула она. – Немедленно спускайся и положи монету туда, откуда ты ее взял!

Но грач просто перелетал с дерева на дерево, каждый раз усаживаясь на нижние ветки – дразнил ее, или же так просто казалось. Церера, ослепленная гневом, гналась за ним, углубляясь в лес все дальше и дальше, пока ручей не скрылся из виду. Только когда она потеряла всякое представление о том, где находится, грач взлетел повыше и пропал в небе.

– Ненавижу тебя! – выкрикнула Церера. – Да чтоб ты подавился этим пятипенсовиком!

Она могла бы поклясться, что услышала вдалеке насмешливое карканье, которое быстро стихло.

Церера остановилась, чтобы оглядеться по сторонам. Деревья здесь были еще более высокими и старыми, а полог, который они образовывали, таким густым и темным, что мрак пронзали лишь совсем тонкие лучики солнечного света. Но Церера учуяла в воздухе древесный дым. Где-то поблизости горел огонь, что могло означать присутствие людей. Поскольку теперь она окончательно заблудилась, было уже не важно, в какую сторону идти, поэтому она последовала на запах и вскоре подошла к стоящему на поляне домику. Одно из окон было открыто, и изнутри доносились женские голоса. Она с куда большей осторожностью отнеслась бы к собравшимся там мужчинам и, наверное, даже не решилась бы приблизиться к дому, но представительницы ее собственного пола особо ее не тревожили. Подойдя ближе, Церера услышала быстрые шаги и увидела какую-то молодую темноволосую женщину в желтом плаще и желтой же остроконечной шляпе, поспешно направляющуюся к дому. На одной руке у той висела корзинка, из которой торчали буханка хлеба и круг сыра. Церера не могла припомнить, когда в последний раз ела – знала только, что прошло слишком много времени, чтобы ее желудок и слюнные железы не отреагировали на вид съестного.

Заметив Цереру, женщина остановилась.

– Привет! – сказала она. – Ты тут новенькая, как я погляжу? Ну что ж, тогда поспеши! Мы обе и так уже здорово опаздываем, а если что и выводит Урсулу из себя, так это нерасторопность.

Церера, слишком уставшая и голодная для чего-то еще, предпочла повиноваться. Девушка в желтом придержала для нее дверь.

– Заходи-заходи! Мы не кусаемся, – бросила она, а затем закрыла ее за ними.

Домик состоял из одной-единственной комнаты с кроватью в одном конце, горящим камином в другом и столом у стены напротив двери. На этом столе лежали пирог, несколько булочек с глазурью и сэндвичей с обрезанной корочкой, а рядом с большим чайником, из носика которого поднимался пар, расположились несколько разномастных чашек с блюдцами. В центре комнаты стояли пять стульев; четыре из них в данный момент занимали женщины разного возраста, самая молодая из которых, в одежде осенних коричневых и красноватых тонов, была едва ли старше Цереры – или, вернее, Цереры в том возрасте, на который она сейчас выглядела, – а самая старшая настолько пожилой, что лицо у нее состояло в основном из морщин. Руки и все остальное у нее скрывалось под какими-то черными хламидами, которые были ей настолько велики, что она напоминала медленно сдувающийся воздушный шарик. Одна из женщин, седовласая и чопорная, была одета заметно богаче остальных, и создавалось впечатление, будто она предпочла бы сейчас оказаться в каком-нибудь совсем другом месте. Рядом с ней сидела куда более жизнерадостного вида особа с ярко-рыжими волосами и столь же ярко-красными щеками, тело которой свидетельствовало о том, что его обладательница никогда не отклоняет предложений отведать еще один кусочек торта, а глаза – о том, что впоследствии она никогда не терзается чувством вины по этому поводу. На ней было надето столько ожерелий, шарфов, браслетов и колец, что она вполне могла бы сойти за торговку безделушками. Одним из своих длинных ногтей, выкрашенных в тот же оттенок красного, что и ее щеки и волосы, эта женщина многозначительно постучала по песочным часам. Это, как догадалась Церера, и была Урсула. Рядом с ней сидела коза, которая раздраженно заблеяла в сторону прибывших.

– Мы стараемся начинать строго в оговоренное время, Ровена, – недовольно произнесла Урсула, – а не на десять песчинок позже.

– Прости, Урсула. Я не смогла завести свою метлу, и пришлось идти пешком.

Осенняя девушка хихикнула, и Урсула цыкнула на нее.

– Послушай-ка, Календула, вовсе необязательно так себя вести. Это может случиться с кем угодно.

Упомянутая Календула была явно с этим не согласна.

– Что это за ведьма, которая не может завести метлу? – язвительно заметила она. – И я уже говорила тебе, что меня теперь зовут не Календула. А Белладонна.

В разговор вступила седовласая женщина слева от Урсулы.

– Не слишком ли очевидное имя? – заметила она.

– Взамен она могла бы попробовать Луковицу, – предложила самая старшая участница. – Вполне подошло бы.

Церера никогда раньше не слышала, чтобы кто-нибудь по-настоящему кудахтал, но звук, который издала старуха, несомненно был кудахтаньем. Наверняка ушли десятилетия практики, чтобы усовершенствовать его, добившись полной аутентичности и хрестоматийности звучания.

Календула – простите, Белладонна – показала старухе язык, а та в ответ высвободила из рукава своей хламиды скрюченный указательный палец. С кончика его на миг с треском сорвались вспышки белого света, похожие на миниатюрные молнии.

– Хватит уже вам, – недовольно буркнула Урсула. – Это совсем ни к чему, и это не то впечатление, которое мы хотим произвести на новую участницу. Налей себе чашечку чая, милочка, и придвинь стул. К знакомству мы перейдем, когда ты как следует устроишься.

Церера налила себе немного чая и сделала то же самое для Ровены.

– Вы не будете возражать, если я возьму булочку? – спросила она.

– Булочки оставим на потом, – сказала Урсула.

– Ты должна заслужить свою булочку, – добавила Белладонна, одарив Цереру своим лучшим взглядом «да-кто-ты-ваще-такая». «Ну и оторва», – подумала Церера, которая за время учебы в школе насмотрелась на таких вот Белладонн – девчонок, которые не могли взять в руки циркуль, чтобы не вонзить его в ближайшее бедро. Какой-нибудь психотерапевт наверняка высказал бы мнение, что Белладонну просто неправильно понимают, на что Церера возразила бы, что в ней нет ничего такого, чего нельзя было бы моментально излечить в исправительной школе или армии. Бросив тоскливый взгляд на еду, она отыскала свободный стул и поставила его между Ровеной и седовласой женщиной.

– Ладно, теперь, когда все устроились, давайте приступим, – сказала Урсула. Она прочистила горло. – Меня зовут Урсула, и я злая ведьма. С момента моего последнего злодеяния прошло уже пять лет.

– Привет, Урсула! – произнесли четыре голоса с разной степенью энтузиазма. Церера добавила в конце и свой, не поспев за остальными и побудив Белладонну сделать из большого и указательного пальцев букву «с» и приложить их ко лбу, одними губами произнеся: «Сопля на палке». Церере захотелось влепить ей по физиономии.

Остальные тоже начали представляться. Ровена – два года с момента ее последнего злодеяния; Белладонна – восемь месяцев; Матильда с серебряными волосами – пять недель, хоть она и пыталась уверить всех, что все это было не более чем недоразумение и что на самом-то деле ее и близко там не было, и в этот момент Урсула прервала ее, чтобы вежливо объяснить: все это они уже проходили, а судебное постановление есть судебное постановление; и, наконец, старуха Эванора – с момента ее последнего злодеяния прошло уже двадцать лет, каковой срок Церера сочла весьма впечатляющим. В отличие от верной себе Белладонны.

– Одно дело не быть злой, – заметила та, – и совсем другое – когда просто не способна быть злой, поскольку годы уже не те.

Эванора ничего не ответила, но из глубин ее мантии вновь донесся тот потрескивающий звук, который показался Церере более громким и отчетливым.

– И от Эваноры отвратительно пахнет, – добавила Белладонна. – В следующий раз я не хочу сидеть рядом с ней. Она вся словно из кошек и черствого хлеба.

Потрескивание усилилось.

– Ну зачем же так грубо, – заметила Церера.

Белладонна приложила ладонь к уху.

– Простите, новенькая? – произнесла она. – «Чм-жм-гр» – вот и все, что я услышала. Вы, часом, не иностранка? Здесь нельзя говорить по-иностранному. Никто не поймет.

– А как насчет тебя, дорогая? – поспешно спросила Урсула у Цереры, пытаясь перевести разговор в цивильную плоскость. – Как тебя зовут?

– О, меня зовут Церера, хотя на самом деле никакая я не злая ведьма. Просто…

Урсула одарила Цереру снисходительнейшей из своих улыбок.

– Первый шаг у нас, – сказала она, – заключается в том, чтобы признать наличие проблемы.

– Но у меня нет никаких проблем, – ответила Церера. – Вернее, есть, только она не в том, что я…

Урсула торжествующе откинулась на спинку стула.

– Видишь? Ты уже делаешь успехи. Все поаплодируем Церере.

Послышались дружные хлопки – словно горсть камешков бросили на жестяную крышу. Белладонна сделала вид, будто аплодирует вместе с остальными, но ее ладони не касались друг друга. А даже когда касались, то не производили особого шума, поскольку на каждой было выставлено только по одному пальцу, и понятно какому. Церера поняла, что некоторые пальцевые знаки универсальны – в основном дурного значения.

– Итак, – продолжала Урсула, – какие добрые дела мы совершили на этой неделе? Потому что?..

Она явно ждала требуемого ответа. Это заняло некоторое время, но в конце концов все получилось.

– Потому что, – пробормотали ведьмы, – не творить зла – это не то же самое, что творить добро.

Церере они напомнили участниц девичника, неохотно признающихся полицейскому, что да, это именно они швырялись пустыми винными бутылками с холма в четыре часа утра.

– Давайте попробуем еще раз, – предложила Урсула. – С несколько бо́льшим энтузиазмом.

Ведьмы повторили эту мантру, на сей раз прозвучавшую как обращение к судье после того же девичника.

– Вопрос остается в силе, – продолжала Урсула. – Добрые дела? Кто-нибудь? Вообще кто-нибудь?

Удивительно, но именно Белладонна подняла руку. Даже Урсула выглядела немного шокированной.

– Белладонна? Правда?

Та придала своему лицу такое выражение, которое для человека, проезжающего мимо на очень большой скорости, могло бы показаться воплощением полнейшей невинности.

– Я оставила яблочный пирог возле дома одной несчастной пожилой дамы, у которой нет ни друзей, ни подруг.

– Что ж, – заметила Урсула, – весьма любезно с твоей стороны…

– Забавно, – вмешалась Эванора. – Как раз сегодня утром я нашла возле своего дома яблочный пирог.

Воцарилось неловкое молчание, пока все остальные в комнате ждали, когда же кто-нибудь заговорит.

– О, – произнесла Эванора. На миг она выглядела удрученной, прежде чем это выражение у нее на лице сменилось яростью. – Ах ты мелкая…

Урсула быстро вмешалась:

– Запомни, Эванора: ругаться нехорошо.

– Быть злым по отношению к кому-то тоже нехорошо, – заметила Церера.

– Я оставила пирог, – подчеркнула Белладонна. – И кого вообще интересует твое мнение?

– Мне не нужно ждать, пока меня спросят, – парировала Церера, – и уж точно не от тебя.

– Знаешь, а у тебя смешная одежонка, – сообщила ей Белладонна.

– Знаешь, а у тебя смешное лицо.

– Это у твоей мамы смешное лицо!

– А у твоей мамы лицо не смешное, а просто унылое, – сказала Церера. – Потому что она твоя мама.

Белладонна протянула к Церере обе руки, и на кончиках ее пальцев сердито засверкали голубые молнии.

– Прекрати! – прикрикнула на нее Урсула. – Мы здесь для того, чтобы помогать друг другу, а не пускать в ход заклинания! Помните, что это пространство свободно от зла.

– Она первая начала, – сказала Церера.

– Нет, – возразила Белладонна, – это ты все это начала, просто родившись.

– Вот как? – Церера делано откинувшись на своем стуле, как будто ее ударили ножом в сердце. – Это так обидно, что я ща прямо-таки разрыдаюсь… Хнык-хнык, Гнилодонна сказала мне гадость!

– Вообще-то, – объявила та, совершенно не уловив смысла оскорбления, – меня зовут Белладонна. Типа, ты даже не можешь правильно произнести мое имя!

– Вроде же была Календула? – отозвалась Церера.

– Я могу превратить тебя в жабу.

– А что, ты всегда хотела сестру-близнеца?

Лицо Белладонны приобрело интересный красный оттенок, как у вулкана на грани извержения.

– Возьми свои слова обратно! – прошипела она.

– Прости, – сказала Церера. – Беру свои слова назад… Календула.

– Белладонна!

– Или Луковица, – предложила Эванора. – Или даже Луковая Календула.

Она опять хохотнула в своей обычной манере. Эванора и вправду превратила кудахтанье в настоящее искусство.

– Не лезь куда не надо, бабуля, – отрезала Белладонна. – Это касается только меня и новенькой.

– Не называй меня «бабулей»… – отозвалась Эванора. Голос у нее был очень спокоен – тем спокойствием, которое скрывает неминуемую бурю. – Если б я была твоей бабушкой, то давно отреклась бы от тебя.

– Хорошо сказано, Эванора, – вмешалась Церера. – Поделитесь с ней умом-разумом. У вас его явно хватает, а вот ей конкретно недостает.

– Ща я с тобой разберусь! – прошипела Белладонна.

– Ты не улучшаешь ситуацию, – предупредила Урсула Цереру. – Я бы очень хотела, чтобы ты…

Белладонна сунулась лицом прямо под нос Эваноре.

– Ты мне не нравишься, – процедила она, – и вообще никому не нравишься, даже своей кошке! Она мне сама так сказала. Это кошка, и даже от нее не так сильно несет кошками, как от тебя! Не знаю, зачем ты вообще ходишь на эти дурацкие собрания. Думаю, ты просто несчастна и одинока. Ты не смогла бы быть по-настоящему злой, даже если б…

В этот момент полыхнул ослепительный белый свет – не только из обоих рукавов Эваноры, но и из ее глаз, ушей, рта и ноздрей, сопровождаемый самым громким треском на сегодняшний день – и самым громким кудахтаньем. Сияние оказалось настолько свирепо ярким, что перед глазами у Цереры заплясали разноцветные пятна, даже когда облако ядовитого дыма заволокло половину комнаты. Откуда-то из него до нее донесся кашель Урсулы и ее козы.

Потребовалось некоторое время, чтобы дым рассеялся. Когда это произошло, Церера увидела, что кресло Белладонны теперь пустует – ну, или почти пустует. На обгоревшей подушке лежало нечто похожее на печеную картофелину, которую слишком долго держали в духовке. Все в ужасе уставились туда, за исключением Эваноры, которая произнесла:

– Меня зовут Эванора, и прошло, – она посмотрела на песочные часы, – две песчинки с момента моего последнего злодеяния…

Церера стояла снаружи дома рядом с Ровеной. Внутри продолжались попытки убрать со стула то, что осталось от Белладонны, поскольку это намертво к нему прилипло. Ровена протянула Церере кусок сыра, ломоть хлеба и одну булочку с глазурью, завернутую в чистый носовой платок.

– Думаю, тебе лучше идти своей дорогой, – сказала Ровена. – И советую подумать о том, чтобы найти другую группу поддержки. Урсула очень раздражена, а мы ведь не хотим спровоцировать еще один акт злодеяния, точно?

– Мне некуда идти, – произнесла Церера. – Я заблудилась.

– Тогда ты с таким же успехом можешь заблудиться где-нибудь подальше отсюда, – ответила Ровена, – и хуже тебе от этого не станет.

Что и положило конец дискуссии. Откусив кусок сыра, Церера вернулась в лес.

Церера шла до тех пор, пока хижина благополучно не скрылась из виду, и она уже не чувствовала запаха дыма из трубы, к которому теперь примешивался другой запах – насколько она догадалась, обугленной Белладонны. Найдя клочок мягкого сухого мха с пнем для поддержки спины, она съела бо́льшую часть еды, оставив себе лишь немного сыра – хоть и была достаточно голодна, чтобы съесть все без остатка, включая носовой платок.

Вновь накрывая им оставшуюся провизию, Церера вдруг уловила намек на движение у ближайшего дерева и испытала то покалывающее ощущение, которое иногда возникает, когда за тобой наблюдают. Она никак не отреагировала, но, держа это место в поле зрения, сунула сыр в карман. Да! И вот это повторилось: как будто дерево коротко вдохнуло и забыло выдохнуть снова, потому что кора оставалась вздутой, а в образовавшейся выпуклости возникла пара темных глаз. Церера опустилась на корточки, левой рукой придерживая сползающие джинсы, а правой схватив камень – единственный предмет в пределах досягаемости, который мог послужить оружием.

Дерево теперь шевелилось заметней. Церера увидела, что движется не сама кора, а некое существо, идеально замаскированное и практически слившееся с ней. Она могла разглядеть его тонкие руки и ноги, узкое туловище и голову.

Существо было около пяти футов в длину и напомнило ей бесхвостую ящерицу. Если б оно прыгнуло к ней, то вмиг настигло бы ее. Поскольку казалось, что лучше всего упредить нечто подобное, Церера поднялась, чтобы противостоять опасности, угрожающе подняв камень над головой.

– Я тебя вижу, – выпалила она. – Лучше не подходи ближе!

Это предполагало, что кем бы ни было это существо, оно понимало то, что Церера пыталась до него донести. Даже если оно и не говорило по-английски, то язык камня наверняка поняло. Все его понимают, а если и нет, то быстро ему выучиваются.

Теперь, когда его заметили, существо отделилось от древесного ствола. Происходило это медленно, не угрожающе. Оно явно старалось не напугать Цереру и, оказавшись на земле, умиротворяюще подняло руки. Когда неведомое создание оторвалось от коры, цвет его изменился: ноги стали темно-коричневыми, чтобы соответствовать земле под деревом, тогда как остальная часть тела казалась чуть ли не прозрачной, пока Церера не поняла, что существо просто отражает в себе деревья и кусты вокруг себя, чтобы лучше сливаться с ними. Выделялись только глаза.

– Не бойся, – сказало оно. – Мы не причиним тебе вреда.

Если голос у Духа Ручья был булькающим, то этот напомнил Церере звук метлы, подметающей пыльный пол. Но она не опустила камень, хотя держать его было уже тяжело. Все это прекрасно, когда кто-то заверяет, что не причинит тебе никакого вреда, но вряд ли это можно считать железным обещанием.

– Кто вы? – спросила Церера, что уже становилось вопросом дня.

– Мы – Калио, – ответило существо.

– Мы? – переспросила Церера, нервно оглядывая лес на случай, если поблизости появятся еще какие-нибудь подобные твари.

– Мы, – подтвердил или подтвердила Калио, указывая только на себя.

До несчастного случая Церера провела достаточно времени в обществе друзей и знакомых Фебы – которая очень трепетно относилась к чувствам других людей, – чтобы знать, что если кто-то хочет, чтобы к нему обращались «он», «она», «мы» или как-то еще, то это полностью их дело. Если Калио больше устраивало «мы», то Церере ничего не стоило сделать ей такое одолжение – «ей», это поскольку голос у существа был скорее женским.

– И кто же вы?

– Кто мы? Мы – это то, что мы собой представляем.

Церера ненадолго задумалась, не могла ли эта Калио, какова бы ни была ее природа, слишком уж часто общаться с Духом Данного Ручья. Оба оказались настоящими виртуозами по части бесполезных ответов.

– И что же именно? – упорствовала Церера.

Калио обдумала этот вопрос.

– Дриады, – наконец произнесла она: четко и ясно, но несколько неуверенно, как кто-то, не привыкший к разговорам. – Мы… Дриады.

– И чего вы хотите? – спросила Церера.

Калио принюхалась к ней.

– Ты не отсюда, – констатировала она. – Ты пришла из какого-то другого места. Эти леса опасны – и днем, и ночью. Скоро всякие звери начнут охотиться на тебя, стремясь полакомиться незнакомой плотью.

Церере не понравилось, как Калио просмаковала эти последние два слова, словно пробуя их на вкус.

– Я вполне в состоянии о себе позаботиться, – отозвалась Церера, тут же смутившись. Люди говорили такое только в фильмах, и частенько прямо перед тем, как убеждались в обратном.

– Ребенок, вооруженный одним только камнем?

Калио рассмеялась. Это был какой-то нехороший смех. И вновь это напомнило Церере о девчонках, которые издевались над ней в школе, – прозвучало это презрительно и в чем-то даже угрожающе. Белладонна наверняка примерно так и смеялась, пока не превратилась в подгоревшую картофелину. В этот момент Церера окончательно убедилась, что Калио нельзя доверять.

– Я не ребенок, – сказала Церера, и уверенность, с которой она это произнесла, заставила Калио вновь подвергнуть ее оценке. Эти черные глаза на миг исчезли, когда она моргнула. А когда появились снова, дриада (или дриады, как же это существо правильно обозвать?) успела придвинуться ближе – так близко, что Церера ощутила запах ее дыхания, похожий на аромат влажной свежевскопанной земли.

– А разве сейчас это не так? – спросила Калио. – Если не ребенок, то кто же тогда?

Но Церера не ответила. Она и так сказала уже слишком много, а тем временем Калио принялась кружить вокруг нее, так что Церере тоже пришлось крутиться на месте, чтобы держать ее в поле зрения.

– Мы думаем, что тебе следует пойти с нами, – сказала Калио. – Мы можем защитить тебя.

– Пойти куда? – спросила Церера, хотя у нее не было намерения куда-либо идти с этой или этими Калио. Она хотела, чтобы дриада продолжала говорить, поскольку, когда та замолчит, явно начнутся неприятности.

– В наш дом. Это недалеко. Там темно и прохладно. И ничто и никто тебя там не найдет.

«О, надо же! – подумала Церера. – Если я пойду с тобой, то, чую, меня уже больше никто никогда не найдет».

– Я останусь тут, спасибо. Что-нибудь да подвернется. Обычно так и бывает.

Еще один взмах невидимых век, еще одно исчезновение этих темных глаз, и Калио вдруг оказалась у самого левого уха Цереры.

– Мы не можем позволить тебе остаться здесь, – сказала она. – Это было бы неправильно.

Церера отступила на шаг.

– Неправильно для кого? – спросила она.

Но Калио уже устала что-то доказывать – схватила Цереру за левую руку, вцепившись в нее пониже локтя, и хватка у нее оказалась жесткой и болезненной, как будто пальцы существа были затянуты в колючую шипастую перчатку. Острая шпора на запястье у Калио пронзила предплечье Цереры, вызвав онемение, и отсутствие чувствительности быстро распространилось к плечу. Церера узнала это чувство – десять лет назад ей удалили два зуба мудрости под общим наркозом, и она до сих пор могла вызвать в памяти, как игла анестезиолога вошла ей в руку, вид вдавливаемого в шприц поршня и то ощущение, с которым наркотик проник через кровоток в мозг, после чего мир погрузился во тьму. Калио, подобно пауку, напавшему на муху, делала Цереру беспомощной, чтобы без помех утащить ее в свое логово – куда-то все ниже и ниже, в это прохладное, темное место, которое и придавало ее дыханию этот земляной аромат.

Только вот Калио допустила одну серьезную ошибку – она вывела из строя не ту руку.

Собрав последние силы, Церера размахнулась и сильно шмякнула ее камнем по голове сбоку. Калио отшатнулась, выпустив руку Цереры, и она ударила ее еще раз – на сей раз скользящим ударом, поскольку зрение у нее уже затуманивалось и она из последних сил пыталась устоять на ногах. Но прежде чем забвение поглотило ее, Церера увидела Калио в ее истинном обличье. Сила удара, должно быть, повредила камуфляжный механизм дриады – ту часть ее хитроумного мозга, которая позволяла таким существам сливаться с окружающей средой. Церера увидела обнаженную фигуру с зеленовато-коричневой кожей; изогнутые ногти на удлиненных пальцах рук и ног, чтобы удобней было хвататься и карабкаться; длинное худое личико с маленькими заостренными ушами и двумя узкими прорезями вместо носа, печальные черные глаза наверху и полный рот мелких тупых зубов. Из вмятины в виске у Калио стал вытекать какой-то густой, как мед, сок, и Церера подумала, что наверняка проломила ей череп.

«Отлично, – смутно подумала она, когда перед глазами окончательно сгустилась тьма. – По крайней мере, я ранила тебя. Надеюсь, настолько сильно ранила, что ты…»

Церера открыла глаза. Все тело у нее ломило, а во рту стоял неприятный привкус, словно от подгнивших фруктов или прокисшего вина. Вокруг было сумрачно, а не совсем уж темно, и тепло, а не холодно – либо Калио соврала насчет своего логова, либо это было не ее рук дело.

Церера лежала на длинной узкой кровати, укрытая звериными шкурами и одеялами, дарящими блаженное тепло. Слева от нее горел очаг, и пламя его добавляло свой свет к трем лампам, освещая полки с кувшинами, разномастную кухонную утварь, составленную возле каменной чаши, отдаленно напоминающей кухонную раковину, корзины с фруктами и овощами, некоторые из которых были все еще перепачканы землей, – а также всякое оружие, включая лук, колчан со стрелами, меч и самый большой топор, который Церера когда-либо видела. Она не подала виду, что проснулась, но постаралась как можно лучше изучить обстановку, не поворачивая головы. Вроде она была одна, хотя…

– Как ты себя чувствуешь?

Этот вопрос донесся из густой тени в дальнем конце комнаты. Голос был не Калио, что принесло облегчение, хотя его обладателем, по-видимому, был тот человек, которому принадлежал топор, предназначенный для того, чтобы рубить очень большие деревья – а может, и головы, независимо от размера.

Церера различила пару сапог, выступающих из сумрака. Скрипнул стул, и в свете лампы возник какой-то мужчина. Волосы у него были темные, хотя и с проседью, а лицо заросло щетиной. Возраст его было трудно определить. На вид ему было явно хорошо за пятьдесят, но его глаза даже в полутьме казались еще старше, как будто их пересадили от какого-то давно умершего древнего старика в глазницы человека средних лет. В чертах лица его было что-то знакомое, хотя причина этого ускользала от нее, исчезая, словно темная вода в ручье, вдруг подернувшаяся крапинками солнечного света.

– Все болит, – отозвалась Церера.

– Ничего удивительного. В конце концов, тебя ведь отравили.

– Неужели? – Она с трудом выговаривала слова: то ли потому, что у нее пересохло во рту, то ли просто боялась услышать ответ. – И теперь я умру?

– Не сомневаюсь, что да, но только не сегодня. То, что напало на тебя, хотело просто тебя обездвижить, не более того. Действие этой отравы проходит довольно быстро, но к тому времени для тебя было бы явно слишком поздно. Никто и ничто не станет парализовать молодую женщину, желая ей только добра.

Но Церера прожила уже достаточно долго, чтобы знать, что незнакомые мужчины, которые приносят бесчувственных женщин в свои дома и укладывают их в постель, тоже не всегда делают это с самыми благородными намерениями. Заглянув под одеяла и шкуры, она с облегчением увидела, что по-прежнему полностью одета.

Поднявшись со стула, мужчина подошел к ней. Он был очень высок и при этом хорошо сложен. Когда он шел, под рубашкой у него, словно тектонические плиты, перекатывались бугры мускулов, но это были не те мускулы, которые Церера видела у некоторых молодых людей в тренажерных залах – накачанные чисто для виду. Это были мускулы, приобретенные за счет тяжелого физического труда, – словно камни, не ведавшие скульпторского резца. Срубив своим огромным топором дерево, он наверняка мог запросто дотащить его до дома без посторонней помощи. Но когда мужчина встал перед ней, Церера поняла, что у нее нет никаких причин бояться. Его глаза – эти старые-престарые глаза – были мягкими и очень добрыми, как у ее отца; как раз из-за этого, подумала она, он и показался ей смутно знакомым.

– Пожалуй, мне стоит встать, – сказала Церера. – Тут слишком жарко.

– Тогда поосторожней.

Мужчина протянул руку, чтобы она могла на нее опереться, но Церера заметила, что он оставил за ней право решать, принимать ли его помощь. Он явно не стал бы прикасаться к ней без ее разрешения, даже чтобы помочь. Она приподняла голову от подушки, и ее сразу же замутило. Закружилась голова, но ложиться обратно не хотелось. Она привалилась к мужчине, и только тогда он обхватил ее левой рукой, чтобы помочь ей. Присев на краешек кровати, Церера отпила из предложенной чашки что-то похожее по вкусу на теплый травяной чай и выждала, пока в голове не прояснится. Это заняло некоторое время, но когда это произошло, она почувствовала себя намного лучше, поскольку заодно исчезли и некоторая тяжесть в конечностях, а также некоторая доля охватившей ее неловкости.

– Теперь лучше? – спросил мужчина.

– Да, спасибо. Не слишком-то хорошо, но лучше. Кстати, меня зовут Церера. Простите, но я не знаю вашего имени.

– Зовусь я Лесником, – ответил ее благодетель, – и, по-моему, это имя ничуть не хуже прочих. У меня есть кое-какие вопросы, если ты готова на них ответить, но сначала тебе нужно немного подкрепиться, в том числе и этим настоем. Он поможет твоему организму перебороть яд.

На огне нагревался котелок. Из него Лесник налил им обоим по миске густого овощного варева, благоухающего травами и специями. Они ели его деревянными ложками ручной работы, вырезанными так же гладко, как и миски, и точно так же, как чашки, из которых Лесник пил воду, а Церера – настой. Кому-то вся эта утварь показалась бы чересчур уж незатейливой, но в ней была та элегантная простота, которая обычно сопутствует плодам трудов истинного мастера своего дела.

– Это вы сами сделали? – спросила Церера.

Лесник обвел взглядом чашки, миски, ложки, а затем остальную часть хижины, словно видел их впервые.

– Да, когда-то давным-давно. И, по-моему, этот дом я тоже сам построил.

– По-вашему?

– Я помню его несколько другим, и в какие-то незапамятные времена так оно и было. Видишь ли, я спал и только недавно проснулся. И вот теперь пытаюсь по новой привыкнуть к этому миру.

– Вы хотите сказать, – спросила Церера, – что кто-то потихоньку перестроил ваш дом, пока вы спали? Звучит не очень-то правдоподобно.

– Когда ты это так подаешь, – сказал Лесник, – мне это тоже не кажется особо правдоподобным.

– И долго же вы спали?

Лесник пожал плечами.

– О, мне остается предположить, что всего одну ночь, но это была очень долгая ночь, и время в ней текло по-другому… Ладно, Церера, а откуда ты-то тут взялась? Поскольку ты, как мне кажется, проделала очень долгий путь для столь юной девушки.

– Послушайте, я не юная девушка! – оскорбилась Церера. – Нам нужно прояснить это с самого начала. Мне тридцать два года, но я застряла в своем собственном шестнадцатилетнем теле, и меня это совсем не радует. Тогда мне не очень-то нравилось быть шестнадцатилетней, и уж точно никогда не хотелось бы опять оказаться шестнадцатилетней, тогда как на самом деле я вдвое старше. Одного раза мне вполне хватило. Ничего в это подростковом возрасте хорошего: и панические настроения, и необходимость выглядеть красивой и стройной, приспосабливаться, нравиться мальчикам – или девочкам, раз уж на то пошло, – и стресс, этот вечный стресс из-за попыток просто устоять на ногах в этом мире.

Лесник не выказал ни малейших признаков недоверия.

– Объясни, как это произошло, – попросил он.

Церера так и сделала. Рассказала ему про дупло в дереве и про старую усадьбу на территории «Фонарного дома», про говорящую библиотеку и разумный плющ. Рассказала ему про лицо, которое видела на чердаке, и про голос, который там слышала. Рассказала о «Книге потерянных вещей» и историях, которые, к своему собственному изумлению, сочиняла и записывала, – историях, которые могли быть связаны с этой самой книгой. Рассказала ему про Фебу и про то, как та затерялась неизвестно где. И наконец рассказала о Духе Данного Ручья, ведьмах и Калио – коварной и хищной Калио. Объяснения явно затянулись, да еще и не самые простые для восприятия, и ей было неловко взваливать все это на Лесника, но он ведь и сам об этом попросил.

– Я придерживаюсь мнения, – закончила Церера, – что у меня наверняка какое-то нервное расстройство, а вы – просто часть его. Простите великодушно, но, поскольку вы почти наверняка ненастоящий, для вас все это явно не так утомительно, как могло бы быть в противном случае. По каким-то причинам, которые я не могу сейчас себе даже отдаленно представить, этот роман, «Книга потерянных вещей», стал основой для фантастического мира, в котором я сейчас нахожусь. Но если я сумею найти выход отсюда – то есть ключ к этому своему нервному срыву, – то проснусь на удобной и чистой больничной койке, медсестра предложит мне чашечку чая и кусочек тоста, и все будет хорошо – или, по крайней мере, вернется в норму.

– Но почему ты пришла к выводу, что этот мир не настолько реален, как твой, – спросил Лесник, – если даже и не в большей степени?

– Этого не может быть. Этого просто не может быть.

Но, произнося эти слова, Церера вновь поймала себя на том, что хочет, чтобы что-то из сказанного ею соответствовало истине, в то же время втайне признавая, что, увы, дело совсем не в этом. Все здесь было слишком уж реальным: тошнота и ломота от яда, острая боль в руке от жала Калио, вкус супа, жар очага, запах звериных шкур и лампового масла и даже звук дыхания Лесника. Ни один ночной кошмар, ни один бред в результате психологического или эмоционального срыва не может быть настолько детальным. Или может?

Лесник смотрел на огонь, погрузившись в какие-то собственные мысли – или, как оказалось, в воспоминания.

– Итак, он написал книгу… – сказал Лесник огню. – Ну естественно, написал!

И Церера увидела у него на лице такую нежность…

– Дэвид, – произнесла она. – Вы говорите про Дэвида.

– Да.

– Потому что он был здесь. Вы – тот, кого он тут повстречал, – тот самый Лесник.

Церера почти сразу обо всем догадалась, но предпочла не высказывать это вслух, пока не узнает больше.

– Да, я повстречал его, – подтвердил Лесник. – И путешествовал с ним, но только не здесь – или, вернее, не совсем здесь.

– Вы говорите загадками, – сказала Церера. – Насколько я уже поняла, этот недостаток присущ многим созданиям из этого мира.

Лесник опять вернул все свое внимание к ней.

– Это не те земли, в которые попал Дэвид, – объяснил он, – равно как и этот дом – не тот же самый, в котором я улегся спать. Этот мир в чем-то схож, и, хотя кое-что, оставшееся от пребывания здесь Дэвида, – все, что происходило, пока он путешествовал по этим краям, – сохранится в нем, многое станет другим. Кое-что из того, что было известно, сменится теперь неизвестным, а некогда обыденное окажется чуждым и неизведанным.

– Почему? – спросила Церера.

– Из-за тебя. Если ты оказалась здесь, то лишь потому, что тебе это было суждено. Никто не попадает сюда случайно или по ошибке. Все здесь изменится в ожидании твоего появления и теперь, когда ты уже здесь, будет развиваться и дальше. Все, что ты собой представляешь, – твои страхи, твои надежды, то, что ты любишь, и то, что ненавидишь, – возымеет свое действие. Теперь это твоя история, и этот мир уже создает обстановку, в которой должен разворачиваться ее сюжет, – точно так же, как это некогда произошло и с Дэвидом.

Церере не понравилось, как все это выглядело. Она не была настолько уверена в своей психической стабильности – даже в лучшие времена, – чтобы надолго застрять в мире, обусловленном чем-то подобным.

– Он бесследно исчез, – сказала Церера. – Вы в курсе?

– Дэвид никуда не исчезал, – ответил Лесник. – Он вернулся – в это царство и ко всему, что он любил.

– Так написано в концовке, – сказала она. – В его книге.

– Это был исход, о котором он мечтал, и для него это стало реальностью. Это была его награда.

– За что?

– За то, что никогда не терял надежды.

– Значит, он здесь?

– Где-то, – ответил Лесник. – Но имей в виду, что это не единственная версия этого мира, поскольку есть и другие: миры над мирами, некоторые из которых отличаются друг от друга вплоть до последней детали, а некоторые – всего лишь одной. И все они соединяются между собой связующими пространствами – наподобие дверей.

– А может ли дерево быть таким связующим пространством?

– Когда оно захочет им быть, или когда ему ничего другого не остается. Не исключено, что старый дом Дэвида в вашем мире – тоже из таких.

Церера жадно впитывала в себя все услышанное – или же лишь пыталась, поскольку слова Лесника не особо-то укладывались в голове.

– Но я попала сюда не по своей воле, – заметила она. – Я пыталась спастись от плюща и лица в нем, и, убегая, вдруг перенеслась сюда.

– А я и не говорил, что это был твой собственный выбор, – возразил Лесник, – Только то, что тебе было суждено здесь оказаться – или же тебя сюда заманили.

– Заманили? Но чем?

Лесник подбросил в огонь еще одно полено. Откуда-то снаружи донесся вой, поразивший Цереру своей близостью.

– Всего лишь волки, – бросил Лесник.

– Всего лишь?

– Когда-то давным-давно встречались здесь твари и похуже волков.

– Ликантропы, – сказала Церера, имея в виду существ из книги Дэвида – полуволков-полулюдей, стремящихся править миром вместо человеческого рода.

– Их больше нет, но волки всё еще мечтают о них.

– А не может ли быть так, чтобы в каком-то из этих миров, о которых вы говорили, ликантропы добились своего? – спросила она.

– Если такой мир и существует, – ответил Лесник, – то у меня нет никакого желания посещать его.

«Или мир, в котором победил Скрюченный Человек, – подумала Церера. – Такого тоже лучше всего избегать».

– Вы говорили о том, как я здесь оказалась, – напомнила Церера, – и о приманках.

– Я могу лишь догадываться, но ты говоришь, что тот дом неумолимо привлек тебя к себе. А что было в этом доме? Комната на чердаке, библиотека, книги, истории… А потом заявил о себе некий призрак – тот, в плюще. Судя по твоим словам, он искал тебя, прислушиваясь к твоему голосу.

– Но он пытался убить меня!

– Да неужели?

– Он гнался за мной! Хотел поймать меня!

– Опять-таки: ты в этом совершенно уверена?

– Ну конечно же, уверена!

– Весь этот плющ – и сам по себе разумный, но способный контролироваться каким-то высшим сознанием – захватывает весь дом и снаружи, и изнутри, но так и не может помешать одной-единственной женщине сбежать из него?

– Он ранил меня! – Церера задрала штанину. – Смотрите: видите отметины там, где он пытался схватить меня?

– Схватить тебя или подстегнуть? – уточнил Лесник. – Плющ вьется, прилипает, душит… А не хлещет.

Церера не хотела признавать, что ее обманом загнали в этот мир. Она думала, что избежала поимки, и сначала поздравила себя с быстротой и находчивостью – хотя бы за то, что просто выбралась из того дома. Но если Лесник прав, то она не была ни быстрой, ни находчивой, а всего лишь стала жертвой кого-то гораздо более умного и проницательного, чем она.

– Я писала истории про Скрюченного Человека, – сказала она. – Он был у меня в голове. Не мог ли как раз он…

– Скрюченного Человека больше нет, – перебил ее Лесник. – Ни в одном из всех миров. Он уже умирал, когда появился Дэвид, и разорвал себя надвое, когда не сумел добиться своего. Он сам и стал орудием своего собственного уничтожения. Как и от ликантропов, от него осталось лишь одно воспоминание.

Церера не стала спорить. Что она вообще знала об этом месте? Конечно же, не столько, сколько Лесник.

«Но это не совсем тот самый мир. Он сам так сказал. То, что некогда было известно, стало неизвестным».

Церера заставила этот внутренний голос умолкнуть. Сомнения ей не помогут. Она хотела верить Леснику. Нужно было доверять его суждениям, как некогда доверял Дэвид.

– А как насчет той дриады – Калио? – спросила Церера. – В конце концов, это ведь она меня отравила.

– Я не видел ничего похожего на дриаду, когда наткнулся на тебя, – сказал Лесник. – Там был след древесного сока, хотя у меня не было времени проследить его. Но с такими, как она, никто не сталкивался уже много лет. Дриады и им подобные практически исчезли из этого мира. Если на тебя и вправду напала дриада, то она должна быть очень старой и очень одинокой. Но где же эта Калио так долго скрывалась и почему ей было суждено появиться именно сейчас?

Лесник еще раз осмотрел ранки на руке у Цереры. Там было шесть проколов: по одному на каждый ноготь и последний – от шпоры на запястье у Калио. Как раз через нее, объяснил Лесник, та и впрыснула яд, чтобы вывести Цереру из строя. В центре отметины виднелся вертикальный разрез – там, где Лесник иссек рану ножом, пытаясь удалить часть яда.

– Хотя это явно работа дриады, – добавил он, – и эта рана меня беспокоит. Я вывел не весь яд, иначе ты не провалялась бы без сознания так долго. Рану должен изучить кто-то более сведущий в подобных делах, но таких людей сейчас не так уж и много.

– Мне надо вернуться в мой собственный мир, – сказала Церера. – Там моя дочь, и я нужна ей. Если есть какая-то проблема с этой раной, то с ней могут справиться врачи, но я не могу здесь оставаться.

– Уже стемнело, – ответил Лесник, – и даже я предпочел бы не шататься по лесу ночью. Если дриада все еще где-то там, она – или же они, что бы это ни значило, – будет лелеять не только свою рану, но и обиду. Она захочет отомстить.

– Я ее сильно ударила, – сообщила Церера. – Может, даже убила.

– Их не убьешь – только не камнем. Дриады – это существа из дерева и коры. Их можно ударить камнем или пробить гвоздями, и это ранит их, но не смертельно. Только огонь способен на это, потому что все живые существа боятся его, а дриады куда больше остальных. Эта Калио наверняка уже оправилась от удара, поскольку дриады очень быстро исцеляют себя. Нет, мы не рискнем выходить отсюда до утра, да и потом выйдем только тогда, когда будем уверены, что это безопасно.

– И как мы это узнаем? – спросила Церера. – Калио была почти невидима для меня, пока я ей не врезала.

– Есть способы, – сказал Лесник. – Далеко не вся природа будет рада возвращению дриады.

Но Церера больше не слушала. У нее возникло непреодолимое желание вновь увидеть Фебу, взять ее за руку и поговорить с ней. Она боялась, что если установленный ею распорядок – посещения, беседы, чтение книг – не будет соблюдаться, то та еле теплящаяся искорка внутренней сущности, что поддерживала жизнь ее дочери, может погаснуть навсегда. Навернулись слезы, но Церера смахнула их, борясь с желанием поддаться горю, – поскольку опасалась, что если расплачется всерьез, то может уже никогда не остановиться. Она надеялась, что Лесник этого не заметил, хоть и подозревала, что это не укрылось от его взгляда. Церера уже понимала, что от него вообще мало что способно ускользнуть.

– У меня есть одна история, – сказал он, – если ты не против ее услышать.

– Почему бы и нет? – отозвалась Церера. – Если только у вас нет колоды карт, чтобы скоротать время.

– Вообще-то у меня и вправду где-то завалялись игральные карты, так что если ты предпочитаешь…

– Нет-нет, я хотела бы послушать историю. Может, я смогу рассказать ее Фебе, когда вернусь к ней… Погодите – а это, случайно, не сказка?

– О, – ответил Лесник, – практически да.

– Я уже начинаю ненавидеть сказки.

– Это прискорбно.

– Почему?

– Потому что, – сказал Лесник, – тебе выпало оказаться в одной из них.

Давным-давно, в некие незапамятные времена, жила-была одна молодая женщина, которую звали Моргиана и которая проживала в захолустной деревушке у самого синего моря. Она была довольно высокой – но не слишком, и довольно хорошенькой – но не настолько, чтобы вызывать зависть у других или чрезмерное тщеславие у самой себя. Однако, как и у многих из тех, кто живет в такой вот глубинке, будь то у моря или вдали от него, взгляд у нее всегда был нацелен на далекие горизонты: хотя, как напомнят вам мудрецы, горизонты всегда остаются далекими, сколь бы сильно вы ни старались их достичь, – что уже само по себе урок, который следует усвоить в жизни. И все же эта девушка не хотела влачить жалкое существование в этой деревне, выйдя замуж за какого-нибудь крестьянина, увлеченность которого простирается не дальше границ его собственной пахотной земли, или рыбака, больше плененного морем, чем ею.

Однажды, когда она прогуливалась по берегу, на пути у нее появился всадник. Одет он был во все белое, и лошадь у него была белая, и даже волосы у него были белыми, хоть это и не была белизна старости, поскольку кожа у него была столь же молодой, как у нее. Он оказался самым прекрасным мужчиной, которого эта женщина только когда-либо встречала, – не писаным красавцем, а ослепительно изысканным, словно статуя, высеченная из чистейшего мрамора. Она не слышала его приближения и не видела следов копыт его лошади на песке. Это было так, будто он возник прямо из моря, только вот и он сам, и его конь были совершенно сухими.

– Как тебя зовут? – спросил он, и вопрос этот был мелодией, а каждое слово в нем – нотой. Если бы кто-нибудь, кроме Моргианы, присутствовал при этом, то, наверное, услышал бы лишь музыку, исходящую от фигуры на лошади; а если б такой человек оказался достаточно внимательным и проницательным, то уловил бы в ней и некоторую дисгармонию, как от плохо настроенного инструмента.

– Меня зовут Моргиана, – ответила она.

– А меня – Фейра.

Возможно, его и в самом деле так звали, но если он говорил правду, то это было довольно странное имя, поскольку в корнях его крылась издевка и даже кое-что похуже. Моргиана, не знавшая ни одного языка, кроме своего родного, подумала только, что в его устах прозвучало оно сладко, – хотя абсолютно любое слово, сколь бы отвратительным ни было его значение, могло, подобно меду, стекать с этих губ.

– Я уже много дней наблюдаю за тобой, – продолжал Фейра. – Ты гуляешь каждое утро и вечер по этому берегу и всегда останавливаешься и смотришь на море – как будто в ожидании корабля, который так никогда и не придет.

– Это потому, что я не хочу родиться, жить и умереть в пределах дня ходьбы от одной и той же деревни, – ответила Моргиана. – Помимо нее, есть целый мир, который нужно познать, и я уже чувствую, как время утекает у меня сквозь пальцы.

– Время жестоко, – сказал Фейра. – Чем больше оно дает, тем больше отнимает: молодость, красоту, даже мечты. Крадет их все до единой и под конец обрекает тебя на тьму.

Моргиана хотя и была уже очарована им, но заметила, что он говорит «тебя», а не «нас» или «кого-то», и обратила внимание, что его кожа блестит на солнце, а дыхание наполняет воздух каким-то благоуханием. Тогда-то она и поняла, кто он на самом деле – повелитель фейри, принц фейри, вплоть до его имени. Он оказался первым из фейри, с которым она столкнулась, поскольку они всегда держались особняком от людей; одни говорили, что из ненависти, другие – что из страха, но все же в основном потому, что известны они были как те, что мало любят кого-то, помимо самих себя. В чем бы ни была причина, людям явно было лучше не иметь с ними никакого дела. Особенно женщинам.

– Разве время не крадет и у тебя тоже? – спросила Моргиана.

– Время крадет у всех, но у некоторых не столь охотно, как у остальных. Поезжай со мной, и ты будешь стариться не так, как другие тебе подобные. Поезжай со мной, и я покажу тебе куда более грандиозный мир за пределами этих берегов.

Фейра протянул руку Моргиане, но как раз в тот момент, когда их пальцы были готовы соприкоснуться, она заколебалась.

– Здесь есть те, кого я люблю, – сказала она. – Я не хочу покидать их навсегда. Смогу ли я когда-нибудь вернуться, чтобы навестить своих родных и друзей?

– Ты можешь вернуться в любое время, – заверил ее Фейра, – и засвидетельствовать им свое почтение. Даю тебе в этом слово. Взамен же ты должна пообещать всегда возвращаться ко мне.

Моргиана согласилась, и их уговор был скреплен поцелуем. Она взяла принца фейри за руку, и он легко поднял ее с песка, чтобы усадить позади себя. А потом повернулся лицом к морю, подстегнул своего коня, и морская волна поглотила их обоих.

А вот вам и правда о фейри: они могут ненавидеть нас, и они могут бояться нас, но их все равно неумолимо тянет к людям. Их зачаровывает пламя нашего бытия, что горит так быстро и яростно. Им нравится находиться поблизости от него, наблюдать – чувствовать, – как оно постепенно угасает, и даже потреблять его, когда это им нужно или же просто под настроение. И хотя они могут быть обманщиками, они никогда не лгут: просто фейри редко дают обещания, которые можно растолковать лишь одним-единственным образом. При любых беседах с ними нужно быть очень внимательным и как можно точней определить характер сделки, которую вы заключаете. Но Моргиана, которая была неопытна и беспечна – и по молодости считала себя умней, чем была на самом деле, – ничегошеньки из этого не знала.

Фейра был верен своему слову. Он увез Моргиану в свою страну и некоторое время обращался с ней как с венценосной особой из какого-то очень далекого королевства. Ее разодели в бархат и шелка, надарили всяких драгоценных украшений – бриллиантов, рубинов и изумрудов. Она угощалась лучшими яствами, бродила по мирным лесам фейри и знакомилась с величественными дворцами фейри, но всегда слышала у себя за спиной смешки и, обернувшись, видела какую-нибудь принцессу фейри, едва сдерживающую улыбку, или принца фейри, наблюдающего за ней так, как лиса могла бы поглядывать на жирную неповоротливую курицу.

Всего через несколько недель Моргиана начала чувствовать себя не в своей тарелке, потому что, несмотря на все шелка, драгоценности и экзотические яства, на всю тишину лесов и богатство дворцов, ей стало скучно. Фейри вели жизнь, полную апатичной неги и потакания своим желаниям. У их существования не было никакой цели, кроме разве что их собственного удовольствия, но даже этого состояния они достигали с трудом, да и то ненадолго. Таково проклятие всех долгожителей – жизнь перестает преподносить какие-то сюрпризы, и нарушить ее монотонность удается лишь ударяясь во всякие крайности.

Вдобавок Моргиана стала заметно меняться. Уже под конец своего первого дня с фейри она обнаружила седой волос там, где его раньше не было. На следующий день – еще один, а потом еще и еще. В уголках ее глаз и на лбу прорезались тонкие морщинки. Ее кожа, некогда гладкая и упругая, начала дрябнуть и обвисать. Смех принцесс фейри звучал все громче и чаще. Теперь они уже не утруждали себя тем, чтобы скрывать свое презрение, и мало кто соглашался даже просто заговорить с Моргианой. Фейра тем временем отсутствовал, и никто не говорил ей, в каких городах и весях он может пребывать.

Но хуже всего то, что Моргиана стала мельком подмечать истинное обличье фейри, доселе скрытое от нее за их эффектной внешностью – на деле являющей собою нечто вроде маски, созданной по образу и подобию человеческого лица, но в конечном счете неспособной скрыть упрятанное под нею уродство. А еще иногда она слышала звуки, похожие на плач человеческих младенцев где-то глубоко под землей, но только по ночам и совсем недолго. Это наблюдение, однако, она держала при себе.

Наконец, по прошествии целого месяца, Фейра вернулся, и Моргиана решила объясниться с ним.

– Я хотела бы навестить своих, – сказала она. – Я скучаю по ним, и наверняка они тоже скучают по мне.

Фейра пытался отговорить ее, но Моргиану это не остановило.

– Ты обещал мне, – напомнила она. – Ты обещал, что я буду вольна вернуться к своим сородичам, если захочу.

– Так оно и есть, – ответил ей Фейра. – Но помни, что ты, в свою очередь, обещала всегда возвращаться обратно ко мне, а такие обещания следует держать – под страхом смерти.

И хотя Моргиана уже жалела, что поддалась на уговоры Фейры, и больше всего на свете хотела вернуть себе прежнюю жизнь, она была человеком слова – под страхом смерти там или нет.

– Я вернусь к тебе, – сказала она, – когда снова побываю среди себе подобных.

При этих словах Фейра предостерегающе поднял палец.

– А вот этого, боюсь, ты не сможешь сделать. Теперь ты такая же часть нашего царства, как и мы, и твои родные края отныне столь же гибельны для тебя, как и для нас. Если ты ступишь на эти земли хотя бы на миг, то рассыплешься в прах.

– Но ты никогда не говорил мне об этом! – воскликнула Моргиана.

– А ты никогда и не спрашивала.

– Если б я знала, то в жизни не согласилась бы поехать с тобой!

Моргиана расплакалась, но Фейра не проявил к ней ровно никакого сочувствия. Когда он заговорил опять, ей показалось, что он преобразился, так что она увидела его таким, каким он был на самом деле. Он больше не был красив, а выглядел каким-то порченым, а черты его лица были скорей демоническими, чем человеческими.

– В том только твоя вина, а не моя. Так ты все еще хочешь навестить свой народ?

– Больше, чем когда-либо, – ответила Моргиана.

– Тогда ты должна оставаться на лошади, которую я тебе дам, и ни руки, ни ноги твои не должны касаться земли. Ты меня поняла?

Моргиана все поняла – и даже лучше, чем сделала вид.

– У меня есть к тебе только один вопрос, прежде чем я отправлюсь туда, – сказала она.

– Спрашивай.

– Волосы у меня сейчас скорее седые, чем темные, кожа совсем дряблая, и у меня такие же морщины, как у моей матери, хотя я провела здесь всего несколько недель. Как такое могло случиться?

– Я же говорил тебе, что ты будешь стареть не так, как другие твои сородичи, – ответствовал Фейра, – и так оно и вышло. Но я не говорил, что ты будешь стариться медленней, чем они. Тебе следовало слушать внимательней, но ты услышала лишь то, что хотела услышать.

– Ах ты мерзкая тварь! – воскликнула Моргиана.

– А ты просто безмозглая тупица, но уговор есть уговор, и теперь ты не можешь от него отказаться. – Фейра тронул пальцем волосы Моргианы, изучая их новый цвет. – Если, конечно, не решишь умереть. Ты можешь спрыгнуть с лошади, когда доберешься до своей родины, и на этом все закончится.

Фейра подбивал ее покончить с собой, и Моргиана понимала, что он был бы только рад, если б так и вышло. Она надоела ему – как комнатная собачка, которая перестала забавлять своего хозяина. Вскоре все эти прекрасные господа и дамы даже не озаботятся насмехаться над ней – настолько жалкой она станет, пока наконец не умрет и ее тело не выбросят в кухонную мусорную яму гнить там вместе с объедками.

Но Моргиана не была безмозглой – всего лишь опрометчивой в своей незрелости и слишком уж склонной доверять людям, как это свойственно тем, кто мало сталкивался с жестокостью других людей. И все же она многое усвоила и стала мудрее за время, проведенное с фейри, – все это были горькие уроки, хотя горчайший был еще впереди.

Было ясное зимнее утро, когда Моргиана въехала на своей лошади в море на границе владений фейри. Позади нее тянулась каменная тропка, по которой фейри ходили дважды в день, поскольку у них была привычка приходить на берег, чтобы полюбоваться восходом и заходом солнца – с медовухой на рассвете и вином по вечерам. Она не знала, увидит ли когда-нибудь это место вновь, – настолько заманчивым казалось ей освобождение, обещанное смертью. Воды сомкнулись у нее над головой, а когда они вновь расступились, она оказалась в своей собственной стране. Вдалеке Моргиана различила хижину своих родителей на склоне холма, высящегося над океаном, и крыши деревни за ним, но когда добралась до своего бывшего дома, то увидела, что его соломенная крыша исчезла, а внутри нет ни мебели, ни его обитателей. Двинувшись дальше в сторону деревни, она встретила на дороге какого-то старика.

– Вы, часом, не знаете, что случилось с семьей, которая когда-то жила в хижине на берегу моря? – спросила у него Моргиана.

– Так ведь в этом доме давно уже никто не живет – с тех самых пор, как я был мальчишкой! – изумленно ответил старик. – Дочь хозяйки дома исчезла – боялись, что она утонула, а ее мать и отец так и не оправились от горя. Не прошло и года, как они оба умерли, а хижина была брошена на произвол судьбы, поскольку это было место, из которого бежало все, помимо злосчастий.

Моргиана поехала дальше и увидела, что деревня тоже изменилась – стала больше, и по пути ей встречались лица, которые она не узнавала или в которых остались лишь тени утраченной юности. Но никто из этих пожилых людей не помнил Моргиану, поскольку фейри оставили на ней свой след, скрыв ее истинную внешность.

Когда солнце начало клониться к закату, Моргиана поскакала обратно к берегу, и на сердце у нее было тяжело от гнева и утраты. Ее мать и отец покинули этот мир в тоске и печали, полагая, что их единственная дочь утонула, а все остальные, кого она когда-то знала, либо уже умерли, либо доживали свой век. Она была чужой в своих собственных краях, и среди фейри ей тоже не было места, кроме как в качестве объекта для развлечения, пока она чахла прямо у них на глазах. В тот момент, когда копыта ее лошади застучали по песку, а волны уже разбивались о берег прямо перед ней, Моргиана была совсем близка к тому, чтобы услужить Фейре и спрыгнуть с седла на пляж, покончив с собой.

Но когда она совсем уже собралась бросить поводья и высвободить ноги из золотых стремян, то заметила на берегу какого-то мальчишку. Тот тащил два больших мешка, наполненных пойманными им крабами и моллюсками, причем мешки были настолько нагружены, что ему приходилось волочь их за собой. Он остановился перед Моргианой, любуясь красотой всадницы и ее скакуна, богатой отделкой седла, золотом стремян и уздечки. Мальчишка поклонился ей, и Моргиана поклонилась в ответ, отбросив на время все мысли о смерти.

– Я вижу, ты неплохо потрудился, – сказала она.

– Море было сегодня щедрым, – отозвался мальчишка.

– Я хотела бы купить у тебя эти мешки, – сказала Моргиана, – но только мешки, без их содержимого. Если ты найдешь какой-то другой способ донести до дома свой улов, то можешь оставить его себе.

Мальчишка посмотрел на нее, как на сумасшедшую.

– Но одни только мешки мало чего стоят, – заметил он.

– Для меня они стоят вот этой уздечки, – ответила Моргиана, сняв ее и протягивая мальчику. Она знала, что сможет управлять лошадью и так.

– Но я не хочу вас обманывать… – нерешительно произнес тот, когда золото заблестело у него в руках.

– Меня и раньше обманывали, – сказала Моргиана, – но на эту сделку я иду по собственной воле.

Тогда он опорожнил мешки и передал их ей.

– Я хочу попросить тебя еще об одном одолжении, – добавила Моргиана. – Я бы хотела, чтобы ты наполнил эти мешки песком, – насыпал в них столько, сколько они смогут вместить. А потом нашел мне какую-нибудь веревку, чтобы можно было связать их вместе и перекинуть через седло.

Мальчик выполнил ее просьбу – наполнил мешки песком, перевязал их куском веревки, взятым из лодки, вытащенной на дюны, и забросил на лошадиную спину позади седла. Моргиана поблагодарила его и приготовилась покинуть свою родину в последний раз.

– А не скажете мне, кто вы такая? – спросил напоследок мальчишка. – Если я вернусь к своей матери с этой уздечкой и не смогу ответить, кто мне ее дал, она обвинит меня в краже.

– Скажи ей, что меня зовут Моргиана и что много лет назад я жила в домике на холме. Скажи всем, что я заключила плохую сделку с фейри, но, похоже, нашла способ сделать так, чтобы они пожалели о ней больше, чем я.

С этими словами она пришпорила лошадь, и море поглотило ее.

Наконец воды расступились, и Моргиана вновь оказалась на суше. Перед ней лежала тропинка, ведущая от берега к дворцам фейри. Солнце позади нее скоро должно было закатиться и в этом мире. Выехав на тропинку, она вытащила из волос булавку и проткнула ею мешки за седлом, так что песок одного мира стал сыпаться на песок другого – эта чужеродная пыль была совершенно неотличима от пыли здешнего царства. Моргиана все скакала по тропке взад и вперед, взад и вперед, пока мешки не опустели.

А когда солнце стало красным, вернулась к морю и стала дожидаться появления фейри.

– Какая жуткая история, – тихонько произнесла Церера, когда Лесник закончил.

– Они часто оказываются самыми интересными.

– Мой отец согласился бы с вами, и моя дочь тоже.

При упоминании о Фебе на глаза у нее вновь навернулись слезы, но она взяла себя в руки.

Лесник достал из кармана кисет с табаком, взял с полки над камином трубку и принялся набивать ее.

– Знаете, это очень вредно для здоровья, – сказала ему Церера.

– В самом деле? Тогда тебе не предлагаю.

Подобрав вощеный фитиль, он зажег его от огня в очаге и с явным удовольствием раскурил трубку, выпустив в воздух густое облако пахучего дыма. Для Цереры это было все равно что запах старых носков, тлеющих на гнилом дереве. Скрестив руки на груди, она сердито посмотрела на Лесника.

– А ты уверена, – спросил он, – что ты не шестнадцатилетняя девочка?

– Совершенно уверена.

– Просто чтобы убедиться.

Церера поднялась на ноги.

– Ладно, я спать.

– Пожалуй, это хорошая мысль. У тебя был очень насыщенный день.

– Но завтра вы ведь поможете мне попасть домой?

Лесник поворошил угли в очаге.

– Обязательно попробую, – отозвался он.

Что Церера сочла не слишком-то обнадеживающим.

Дриада – Калио – присматривалась к хижине, контуры которой почти терялись в темноте, и лишь отблески света, проникающие сквозь щели в ставнях, и запах дыма из трубы намекали на то, что та обитаема.

Калио сидела на камне, расположенном на клочке голой, свободной от деревьев земли. Это были владения Лесника, и он подчинил их природу своей воле, так что летучие мыши и ночные совы стали его глазами и ушами, а местный плющ – его защитником. Калио ощутила, как растительность вокруг беспокойно зашевелилась при ее приближении. Если б она рискнула приблизиться к хижине, плющ попытался бы опутать ее до прихода Лесника, а Калио очень не хотелось предстать перед правосудием в его лице.

О, но как же страдала Калио, и до чего же ей хотелось отыграться за понесенный ущерб! Та, которую звали Церера – ребенок-который-не-был-ребенком, – ранила Калио. У нее болела голова, она на один глаз ослепла, а ее камуфляж стал спорадическим – так что она могла сливаться с окружающей обстановкой лишь на совсем короткое время, а потом опять становилась видимой. Без своей способности скрывать свое обличье Калио была крайне уязвима, а показав свой истинный облик, рисковала стать легкой добычей. Но хуже всего было то, что она сильно ослабла, а Те, Кто Вернулся, не терпели слабости. Если получится разобраться с Церерой, это докажет им, что Калио все еще полезна.

И все же незваная гостья находилась под покровительством Лесника. Он не сдаст ее без боя, а Калио была не в том положении, чтобы бросать ему вызов. Пожалуй, для начала хватит просто наблюдать за ней, следить за каждым ее шагом, а затем поделиться с другими тем, что удалось выяснить. Ее дальним сородичам потребуется какое-то время, чтобы вновь приспособиться к этому миру, поскольку тот сильно изменился с тех пор, как они в последний раз бродили по нему, так что вряд ли они знали о появлении в нем Цереры.

И все же: почему она здесь? У всего в этом мире своя цель, а значит, и у Цереры она тоже имелась. Пришельцы из других миров не были тут таким уж невиданным явлением, но обычно они принадлежали к двум категориям: либо к случайно попавшим сюда не по своей воле, либо к тем, кого привела сюда память о ком-то другом. Калио отнесла Цереру к числу первых, поскольку она казалась совсем потерянной и сбитой с толку. Если она перенеслась из своего мира в этот, то только лишь потому, что этого хотелось чему-то на этой стороне, а совсем немногие здесь обладали подобной властью.

Единственный зрячий глаз Калио уловил среди опавших листьев какое-то движение: полевая мышь искала себе пропитание, пытаясь укрыться от ночных охотников. Неподвижность дриады, пусть даже и не пытающейся выдать себя за что-то еще, вселила в мышь ложное чувство безопасности. Левая нога Калио метнулась вперед, придавив зверька, и один из ее длинных ногтей вспорол ему шкурку от шеи до хвоста, смертельно ранив его.

Опустившись на колени рядом с мышью, Калио приблизила свое лицо к ее мордочке и вдохнула ее сущность, пока та умирала.

В хижине между тем Лесник делил свое внимание между Церерой, которая спала, свернувшись калачиком на соломенном тюфяке, и тлеющими углями в очаге. В языках его пламени он различал лица: того, кого звали Лерой, предводителя ликантропов – полулюдей-полуволков, вобравших все худшее из обоих видов; гномов и гарпий, и юного Дэвида; и, наконец, там появился Скрюченный Человек, который некогда правил здесь из тьмы, пользуясь человеческим страхом и слабостью и манипулируя детьми, затянутыми из своего мира в его мир, – мальчишками и девчонками, которые, поддавшись его коварным посулам, становились марионеточными королями и королевами во имя его низменных интересов.

Но Церера не была ребенком – до взрослой женщины она не дотягивала лишь телом, а не умом, – и время таких властителей прошло. Когда Лесник закрыл глаза, чтобы погрузиться в сон, мир Иноземья уже начинал переписываться заново, и стал возникать новый порядок второстепенных властителей и властительниц, зоны влияния которых очерчивались реками, горами и ущельями – границами, определенными взаимными соглашениями. Однако большей части этих земель предстояло оставаться общим пространством, открытым для передвижения и даже для проживания абсолютно для всех – до тех пор, пока кто-нибудь не вторгался на территорию горгоны, циклопа или еще какого-нибудь существа с дурным характером. В этом случае их путешествие наверняка было бы внезапно и навсегда прервано, а их судьба стала предметом предостерегающей сказки, которой можно поделиться с детьми; или же их дом превратился бы в руины, а их останки разлагались бы в нем в качестве напоминания о том, что если вы чего-то и не видите, то из этого вовсе не следует, что этого не существует.

Так что Лесник покинул свой мир в состоянии трансформации, хотя и не полной нестабильности, только лишь для того, чтобы по возвращении застать его под облаком неизвестности. Дриада – существо, которого не видели столетиями, – появилась вновь и имела неосторожность напасть на человека, что было почти неслыханно. Между тем человеческая особь, о которой идет речь, не принадлежала этому месту. Эта то ли женщина, то ли совсем юная девушка явилась сюда не по собственной воле, а либо совершенно случайно попала в этот мир, либо ее преследовали таким образом, что ей просто ничего другого не оставалось. Лесник не думал, что выйдет вернуть ее обратно, пока это не выяснится. В последний раз глубоко затянувшись своей трубкой, он еще раз вспомнил историю, которую только что ей рассказал, – сказку о Моргиане и принце фейри.

«Интересно, – размышлял Лесник, – откуда же эта сказка взялась?»

Появление дриады предлагало возможный ответ, но именно этого он и опасался.

Церера пережила ужасную ночь. Ее начал бить озноб – временами было так жарко, что она пыталась сорвать с себя одежду, пока не вмешивался Лесник, или же настолько холодно, что в хижине не хватало мехов и шкур, чтобы согреться. Ее преследовали видения зверей с двумя головами, с несколькими головами, а потом и вовсе безголовых, пока Церера не уверилась, что во мраке под карнизом притаилась Калио, невидимая для Лесника, но которая тем не менее присутствовала там, ожидая шанса утащить ее в темноту. Левая рука стала такой чувствительной, что она не могла опереться на нее, а шея настолько затекла, что Церера не могла пошевелить головой, не вскрикнув от боли. Лесник бросил свои попытки поспать, чтобы посидеть рядом с ней, то покрепче укутывая ее в покрывала, то убирая их в соответствии с накатывающими на нее волнами жара и холода и протирая ей лицо влажной тряпкой, и то и дело поил Цереру тем настоем, которым отпаивал ее от укуса Калио.

К рассвету лихорадка спала, но рука оставалась опухшей, и Церера с трудом могла повернуть голову. Она не думала, что еще одна подобная ночь окажется ей по силам.

– Мои познания на исходе, – сказал Лесник. – Я сдерживал яд дриады, но избавить тебя от него выше моих возможностей.

– Просто отправьте меня домой, – жалобно попросила Церера. – Пожалуйста! Как только я вернусь в свой собственный мир, то там найдутся врачи, которые смогут меня вылечить.

Лошадь Лесника заржала в конюшне – ей не терпелось снова пуститься в путь, хотя утреннее небо было затянуто тяжелыми тучами, обещавшими дождь. Когда он осмотрел лес сквозь ставни, все было в порядке, но, чтобы убедиться в этом, Лесник оставил Цереру в хижине и дошел до первых деревьев. Там он поднял руку к плющу и позволил ему обвиться вокруг пальцев, читая своей кожей послание, которое тот ему передавал: незваный гость на опушке леса ночью – какое-то жутковатое существо, теперь исчезнувшее. И некое движение под землей, похожее на толчки далекого землетрясения, или же…

Кто-то вгрызался в землю, стремясь проникнуть поглубже и тревожа ее.

Лесник убрал руку, и плющ отпустил его.

«Что-то не так, – подумал он. – Все тут как-то не так…»

Когда он возвращался в хижину, собственные шаги показались ему неуютно гулкими. На самой верхней ветке давно засохшего дерева сидел на страже одноглазый грач, и лишь когда за Лесником закрылась дверь, птица взмыла в воздух и полетела на север. В клюве у нее все еще сияла пятипенсовая монетка: сокровище из иного мира и подтверждение.

«Эта женщина уже здесь».

На то, чтобы подготовить Цереру к предстоящему путешествию, ушло некоторое время. Левая рука у нее настолько опухла, что она не могла самостоятельно завязать шнурки на ботинках, и Леснику пришлось помочь ей дойти до лошади, прежде чем усадить ее ей на спину. Он вооружился топором, и Церера сидела прямо перед ним. В другой ситуации Лесник усадил бы ее позади себя, но не хотел, чтобы она свалилась на землю, если ее одолеет слабость. А значит, ему приходилось править, обхватив ее левой рукой и держа поводья правой. Топор при этом лежал поперек седла. Если б на них кто-нибудь напал, отбиться было бы затруднительно, поэтому он положился на плющ, чтобы проверить, насколько безопасен путь впереди.

По настоянию Цереры они сначала направились к ручью. С помощью Лесника спешившись, она беспомощно оглядела деревья вокруг себя и сказала, указывая на десятки и сотни массивных стволов:

– Это может быть любое из них.

Церера неуверенно переходила от одного к другому, постукивая по коре в надежде обнаружить внутри какую-нибудь полость, но все они казались ей удручающе цельными. Она посмотрела на Лесника, но тот остался рядом со своей лошадью, поглаживая ее по шее.

– Вы не хотите помочь? – спросила Церера.

– В этом нет смысла. Даже если б монета все еще была на месте, я сомневаюсь, что и вход остался там же. Я уже говорил тебе: ты оказалась здесь неслучайно. Разворачивается действие новой сказки, и тебе предстоит сыграть в ней свою роль.

– Но я не хочу быть частью какой-то там сказки! – возмутилась Церера. – Я хочу – я должна! – вернуться к своей дочери!

– Этому миру, как и любому другому, совершенно все равно, чего ты хочешь. Сколько бы тебе ни было лет, ты уже достаточно взрослая, чтобы знать подобные вещи.

Церера пришла к мысли, что Лесник прав. Новый мир столь же ничего ей не должен, как и старый, хотя все равно она чувствовала себя обманутой – как тем, так и другим.

– Ну что ж, хотя бы побеспокойте птицу, которая украла мою монетку, – произнесла Церера, возвращаясь к нему.

– А ты уверена, что это была та самая, что привела тебя к дому?

– Я не большая специалистка по одноглазым грачам, – проворчала Церера, – поэтому не могу в этом поклясться.

Она пошатнулась и ухватилась за лошадь, чтобы удержаться на ногах. Лесник протянул ей фляжку, и Церера глотнула налитого в нее настоя. Ее уже начинало тошнить от его вкуса, но когда она выпила его, то почувствовала себя лучше.

– Так что же нам теперь делать? – спросила она.

– Нужно, чтобы кто-нибудь вылечил твой укус, – сказал Лесник, – а не исключено, что по пути мы побольше узнаем о том, что тут происходит, что даст нам некоторый ключ к пониманию того, почему ты тут вообще оказалась. Когда мы это узнаем, у нас будет больше шансов придумать, как вернуть тебя домой.

– А что-то происходит? – отозвалась Церера, когда он помог ей снова забраться на лошадь.

– Помимо того, что ты здесь – что и само по себе достаточно тревожно? Да, что-то тут и вправду происходит.

Он стукнул каблуком по земле, все еще влажной от утренней росы. Цветочки с детскими личиками неодобрительно нахмурились.

– По-моему, – произнес Лесник, – что-то пробуждается.

В хижине они запаслись едой, водой и постельными принадлежностями в дорогу. Церере, которая чувствовала себя неуютно в своей одежде после ночи, проведенной в поту, Лесник посоветовал поискать подходящую замену в маленьком шкафу.

– В этом нет смысла, – возразила она. – Ничего из вашего мне не подойдет.

– Тогда только и к лучшему, – сказал он, – что в этом шкафу нет никаких моих вещей.

Открыв шкаф, Церера обнаружила в нем одежду самого разного размера и, немного закатав рукава и штанины, смогла подобрать вполне сносный наряд. Нашлась тут и пара коротеньких сапожек, которые оказались ей впору, поскольку ее теннисные туфли теперь решительно ни на что не годились.

– Откуда все это взялось? – спросила она. – У вас есть дети?

– Ты не первая, кто прошел этим путем, – туманно ответил Лесник.

– Не первая из кого, кто прошел этим путем?

– Да кого угодно.

– Знаете, – возмутилась Церера, – если я когда-нибудь встречу в этом мире кого-то, кто сможет дать мне прямой ответ на какой-нибудь вопрос, у него появится друг на всю жизнь.

Лесник добавил в свой колчан еще несколько стрел и прикрепил к седлу ножны. Топор он приторочил к спине. А после недолгих колебаний вручил Церере совсем коротенький меч в ножнах, уже пристегнутых к поясу. Она потянула за рукоять, обнажая чистый острый клинок.

– Ну и что прикажете мне с ним делать? – спросила Церера.

– Заостренный конец входит первым, – ответил Лесник. – Остальное последует само по себе.

– Я не собираюсь никого пырять этой штуковиной! За кого это вы меня принимаете?

– Вообще-то ты была только рада ударить дриаду камнем.

– Это совсем другое дело.

– И в чем же отличие?

– Ну не знаю… – Церера на пару секунд задумалась. – Клинок просто кажется чем-то куда более откровенным и окончательным.

– Это так, если ты правильно им пользуешься, – сказал Лесник, прежде чем немного смягчиться. – Послушай, вид этой железки заставит задуматься любого, кто может желать тебе зла. Частенько этого бывает достаточно.

К этому времени они уже стояли во дворе, готовые двинуться в путь, хотя хижина представлялась Церере вполне безопасным местом, которое вряд ли захочется покидать.

– Я уже давно хотела вас спросить, – произнесла она, – зачем вы добавили все эти стальные шипы к стенам и крыше?

– Это не я, – ответил Лесник. – Они уже были там, когда я проснулся.

– Тогда кто же это сделал?

– Не кто, а что. Хижина решила, что это необходимо.

– Хижина, – сказала Церера, – это всего лишь хижина. Как она может что-то решить?

В этот момент входная дверь хижины, которая до сих пор оставалась открытой, резко захлопнулась, и Церера услышала звук задвигаемого изнутри тяжелого деревянного засова. Если б дома умели иронически хмыкать, то это оно и было.

– Беру свои слова назад, – поспешно произнесла она.

Лесник с впечатляющей для человека его возраста живостью вскочил в седло и протянул руку, чтобы помочь ей тоже забраться на лошадь.

– Я могу ехать у вас за спиной, – сказала Церера. – Я знаю, почему вы держали меня спереди, но это вряд ли практично и не очень удобно. Если меня начнет укачивать, я дам вам знать.

Потребовалось быстро переложить притороченные к лошадиной спине припасы, но вскоре Церера обнаружила, что сидит позади Лесника, держась руками за его пояс для дополнительной подстраховки.

– Там, куда мы направляемся, есть лошади, – сообщил он. – Мы сможем одолжить или купить такую, которая тебе подойдет.

– Я не планирую пробыть здесь достаточно долго, чтобы обзавестись лошадью.

– Позволь мне напомнить тебе, – сказал Лесник, трогая кобылу с места, – что ты вообще не планировала здесь оказаться.

Хотя Цереру по-прежнему тревожили собственная неспособность вернуться домой и отсутствие у Лесника немедленного альтернативного решения, ее не могла не заинтересовать местность, по которой они продвигались.

Первые два-три часа по сторонам от них тянулись одни лишь лесные пейзажи, почти без признаков какого-либо жилья, если не считать изредка попадавшихся развалюх: то какого-то амбара, густо заросшего плющом, то бревенчатой избушки, постепенно поглощаемой лесом. Они миновали заводи для разведения угрей с гниющими по берегам ловушками, старые рыбацкие хижины, едва различимые в подлеске… А в какой-то момент приблизились к трем маленьким домикам, от первого из которых остался лишь фундамент, сделанный из тюков обугленной соломы. Второй представлял собой каркас из обгоревших палок, а третий был сложен из кирпичей, но кирпичи почернели, и от домика исходил безошибочный запах жареной свинины.

– Никогда не стоит недооценивать находчивость злого волка, – заметил Лесник.

Позже, когда солнце достигло зенита, они услышали в лесу справа от себя какой-то треск, а земля под копытами кобылы задрожала. Лесник потянулся было за своим топором, когда их тропинку грузно пересекло здоровенное тисовое дерево, оставляя за собой след из комьев земли от корней и не обратив на них ни малейшего внимания. Секундой позже вдогонку за ним промчался тис поменьше размером, явно пытаясь нагнать своего родителя, но этот ненадолго остановился, чтобы глянуть на всадников, прежде чем двинуться дальше.

– Ну да, – отстраненно произнесла Церера. – Ходячие тисы.

И впервые с момента своего появления здесь искренне улыбнулась.

Наконец на пути у них встала колоссальных размеров башня, высящаяся посреди скопления молодых деревьев, стволы которых были не такими толстыми и высокими, как в остальном лесу. Церера спешилась, чтобы размять ноги, и воспользовалась случаем, чтобы обойти вокруг этого строения под пристальным наблюдением Лесника. На самом верху она углядела арочные окна, но дверь отсутствовала. Каменная кладка показалась ей относительно недавней – возраст ее исчислялся скорее годами, чем столетиями, – но Церера даже представить себе не могла, сколько времени потребовалось, чтобы возвести такую башню или почему та торчит прямо в лесу, как перст.

– Эге-гей! – послышался сверху громкий голос, и из одного из окон высунулась голова. Принадлежала она молодой женщине со светлыми волосами, собранными в высокий пучок на макушке. Она жизнерадостно помахала им. Церера обменялась взглядом с Лесником, который лишь пожал плечами. Кем бы ни была эта женщина, он явно ничего про нее не знал.

– О, здрасьте! – отозвалась Церера, неуверенно помахав в ответ.

– Вы ведь заявились не для того, чтобы спасать меня? – осведомилась женщина, и Церера не могла не заметить, что в руках у нее вдруг возник арбалет.

Церера вновь посмотрела на Лесника, который крикнул, задрав голову к окну:

– А ты хочешь, чтобы тебя спасли?

Что показалось Церере довольно дурацким вопросом. Перед ними была женщина, которая застряла в башне без входной двери и с окнами, расположенными так высоко, что даже очень длинная лестница с трудом достала бы до них, тогда как любая попытка спуститься вниз без посторонней помощи закончилась бы смертью, поскольку каменная кладка была гладкой, как стекло, без видимых опор для рук или ног. С другой стороны, женщина задала свой вопрос таким тоном, в котором явно не читалось отчаянное «Спасите меня!», и оставался тот немаловажный факт, что она держала в руках арбалет. Ее ответ Леснику решил проблему.

– Не, всё у меня нормуль, спасибо, – отозвалась она. – Просто решила проверить. Предосторожность никогда не бывает излишней, знаете ли.

– Но… вы ведь там заперты, насколько я понимаю? – сказала ей Церера. – Если только вы сами не построили эту башню, хотя почему тогда было не предусмотреть дверь?

– Ах, – произнесла в ответ женщина, опуская арбалет, и уселась на подоконник, свесив одну ногу наружу и болтая ею, – это довольно интересная история. Видите ли, была одна ведьма, а сами знаете, какими они могут быть, эти ведьмы: крайне непредсказуемыми и способными на всякие гадости, когда им перечат… В общем, у моих мамы с папой возникли кое-какие разногласия с этой конкретной ведьмой, а точнее, по поводу ее огорода, который был прямо по соседству с их посадками – касательно того, имеют ли они право лакомиться ее листьями салата в любое время, когда им это только взбредет в голову. Мама любила хороший салат. Можно сказать, жила ради него. Только им и питалась. Очень худая была женщина. Если б она повернулась боком, всё, что вы увидели бы, – это ее нос.

Короче говоря, с годами одно привело к другому – или один салат привел к другому, если хотите, – и ведьме надоело, что мои мама и папа позволяют себе «вольности», как она выразилась. Я хочу сказать, мама с папой всегда отрицали, что это они занимались воровством, но через какое-то время стало трудно скрывать масштабы происходящего. Весь наш дом пропах салатом, и из-за него в нем было уже не повернуться. Мама даже сама стала выглядеть растительной при определенном освещении. В конце концов эта ведьма застукала их на горяченьком – или же на холодненьком, поскольку это все-таки был салат, – и заперла меня в этой башне, чтобы преподать им урок уважения к собственности других людей. Между прочим, они даже назвали меня Рапунцель – в честь любимой маминой зелени, чем изначально себя и выдали. В общем, не продумали всё до конца.

– Какой ужас, – сказала Церера.

– А то! – воскликнула Рапунцель. – Какие родители назовут своего ребенка в честь чего-то, что наполовину шпинат, а наполовину редиска? Это бесчеловечно. Против этого должен быть закон.

– Я хотела сказать, что запирать кого-то в башне – вот что ужасно, – уточнила Церера. – Хотя с именем тоже вышло не больно-то красиво.

– О, я не думаю, что ведьма планировала держать меня взаперти до скончания веков! Наверняка предполагалось, что это будет временная мера, максимум на год или около того – ровно настолько, чтобы просто припугнуть маму с папой. Но потом я вдруг узнала, что они продали дом и куда-то уехали, чтобы заниматься выращиванием салата на продажу в промышленных масштабах, хотя я не думаю, что они в этом особо преуспеют, поскольку мама просто съест все выращенное, как полоумная крольчиха, которой, по сути, и является.

А потом, как будто и всего этого было мало, кто-то просто пошел и убил эту ведьму. Честно говоря, она малость зарвалась, а у ведьм это профессиональный риск – быть убитой. Такое частенько случается, сами небось знаете. Не такая уж это и заманчивая работенка – колдовство, если вдуматься. Требует полной самоотдачи. По-моему, на самом деле это скорее призвание. Ты занимаешься этим чисто из любви к искусству.

Церера уже начинала жалеть, что затеяла этот разговор. Рапунцель, какими бы ни были ее остальные проблемы, оказалась болтушкой, каких свет не видывал, и голосом обладала соответствующим. Если б они не держались подальше, у лошади Лесника подкосились бы задние ноги.

– Наверное, нам лучше просто оставить вас с вашими… – начала было Церера, но тут в руках у Рапунцель вновь возник арбалет, стрела которого безошибочно нацелилась в их сторону.

– Стойте где стоите, – произнесла Рапунцель с убийственным спокойствием. – Я еще не закончила, и невежливо уходить от кого-то, когда вам что-то рассказывают, особенно если вы сами изначально об этом попросили. Это заставляет людей нервничать.

И только тут Церера заметила какого-то человека, лежащего в подлеске. Одет тот был в легкие доспехи – нагрудник, наручи на руках и набедренники на бедрах, – а также в шлем с узкой щелью в забрале. Однако вряд ли ему предстояло в ближайшее время подняться, поскольку из забрала торчало древко арбалетного болта, а это означало, что наконечник застрял где-то у него в голове. Церера толкнула Лесника в ногу, чтобы привлечь его внимание, и как можно незаметней указала ему на присутствие трупа.

Поначалу ей подумалось, не упомянуть ли Рапунцель, что под ее башней лежит мертвец, но было непохоже, чтобы та не была в курсе – поскольку, скорей всего, как раз один из ее арбалетных болтов и нанес бедолаге непоправимый ущерб. Кроме того, он был не слишком-то хорошо спрятан, а остался лежать прямо там, где упал. Пара шагов не в ту сторону, и Церера вполне могла бы споткнуться об него. И все же, наверное, лучше было спросить – просто на всякий случай.

– Прошу прощения, – произнесла она, поднимая руку – словно ребенок, спрашивающий разрешения у учителя. – Вы ведь знаете, что здесь внизу лежит мертвое тело?

Стоящий рядом с ней Лесник закатил глаза к небу и вздохнул – как человек, оказавшийся в компании кого-то, кто так и жаждет смерти.

– А, этот-то… – пренебрежительно отозвалась Рапунцель. – Я так и не удосужилась узнать его имя. Какой-то там рыцарь или что-то в этом духе.

– Это вы, гм, застрелили его? – спросила Церера.

– Нет, глупышка, в него я не стреляла. Я стреляла в его сторону. Типа как примерно в том направлении. Это большая разница. Я пыталась обескуражить его, и просто так вышло, что прицелилась лучше, чем думала, – или хуже, это как посмотреть.

Если в намерения Рапунцель входило обескуражить рыцаря, подумала Церера, то она явно в этом преуспела, поскольку трудно себе представить, как можно еще сильней кого-то обескуражить.

– Но от чего вы пытались его отговорить?

Рапунцель неловко накрутила прядь волос на указательный палец левой руки, тогда как ее правая рука, как заметила Церера, по-прежнему крепко сжимала арбалет.

– Видите ли, – задумчиво ответила Рапунцель, – я проторчала тут уже пару лет, и, честно говоря, мне стало скучно. Перспектива прогуляться по лесу и ощутить траву под босыми ногами стала казаться мне все более заманчивой. Поэтому, когда появился тот парень и сказал, что хотел бы спасти меня, я была только за, хотя у него и не было особого плана на уме. Было непохоже, чтобы он принес с собой строительные леса или хотя бы стремянку. Учитывая все обстоятельства, не думаю, что этот малый в доспехах был особо сообразительным, поскольку он все ходил вокруг да около и скреб подбородок, не добившись особого прогресса на спасательном фронте. Он так долго хмыкал и гмыкал, что я уже впала в уныние и начала расчесывать волосы, чтобы скоротать время, и тут он заметил, какие они длинные, потому что их не стригли годами – хотя я все-таки слежу за секущимися кончиками, без этого ведь никак, точно? И тут он вдруг воспрял и кричит мне: «Рапунцель, Рапунцель, распусти ко мне свои волосы!»

«Ты уверен?» – отвечаю я, поскольку мне это показалось не слишком-то хорошей идеей. Сейчас-то вы такого не сказали бы, но когда он только заявился сюда, то был довольно увесистым, и я имею в виду не только его доспехи. Этому человеку явно еще не попадался пирог, который пришелся бы ему не по вкусу.

Короче, он опять орет мне: «Рапунцель, Рапунцель, распусти ко мне свои волосы!» И был он так настойчив, что я подумала: «Ну ладно, давай попробуем». Правда, предупредила его, что не уверена, что это сработает и что он должен отпустить меня, если я ему скажу, – хотя не знаю, насколько внимательно он меня слушал на этом этапе. По моему опыту, как только мужчине взбредет в голову какая-то идея, то ее очень трудно из нее вытряхнуть, а чем она хуже, тем упорней он за нее цепляется. Это было бы довольно забавно, не будь настолько трагично.

Короче говоря, распускаю я волосы вниз, а он хватает их обеими клешнями и начинает лезть – но сами уже понимаете, к чему дело идет, когда здоровенный мужик, весь увешанный железками, цепляется тебе за волосы, чтобы не сверзиться? Мне показалось, будто башка у меня вот-вот слетит с плеч – и это когда он только одну ногу успел от земли оторвать! А когда уперся обеими ногами в стену, то чуть из окна меня не выдернул. Я посоветовала ему не маяться дурью, но он не слушал, поэтому я нашарила рукой арбалет, и… – Рапунцель пожала плечами, – в общем, он перестал тянуть меня за волосы. Вообще-то почти все перестал делать. Поначалу я сожалела об этом своем поступке, особенно когда ветер дул не в ту сторону и он начал пованивать, но это было давным-давно. Честно говоря, я и думать о нем забыла, пока вы здесь не объявились.

– Так вот почему вы больше не хотите, чтобы вас спасали? – догадалась Церера.

– Более или менее. Он напомнил мне о том, какими тупицами могут быть мужчины, поэтому я решила, что мне лучше оставаться на прежнем месте. У подножия башни есть колодец, и у меня есть ведро, которым я достаю из него воду, – хотя просто сбесишься, пока эту ручку крутишь. У меня тут есть уборная… ладно, просто дыра в каменной кладке со сливом через стену, но все работает. И полным-полно книг для чтения и еды, благодаря крысам. Крысы – очень компанейские животные и способны поддержать беседу, в отличие от мышей и полевок.

Церера к этому моменту была уже убеждена, что даже если и списать убийство на трагическую случайность, эта Рапунцель – больная на всю голову. Она представила, как та совсем одна в своей комнате на вершине башни долго вещает что-то стае крыс, которые тупо смотрят на нее в ответ и уже жалеют, что просто не прошли мимо.

– Простите, не разрешите ли пройти? – послышался откуда-то снизу чей-то голос.

Церера опустила взгляд и увидела большую серую крысу, одетую в зелено-красный жилет, которая осторожно пробиралась у нее между ног. На голове та несла полбуханки хлеба и ломоть бекона, поверх которых неустойчиво балансировала тоненькая книжка в кожаном переплете.

Церера уставилась на крысу. Крыса уставилась на нее в ответ.

– Что? – спросила крыса. – Ко мне что-то прилипло? Терпеть не могу, когда такое случается.

Она внимательно осмотрела свой жилет, а затем мех, хвост и розовые подушечки лапок. И только когда убедилась, что ни во что не вляпалась, вернула свое внимание Церере.

– Ну ладно тогда, – неуверенно произнесла она.

Мимо Цереры проскользнула еще одна крыса, придерживая лапой маленькую корзинку с черникой. На голове у нее была шляпа с пером, и она ловко перекинула корзинку на плечо, чтобы вежливо приподнять шляпу перед Церерой.

– Здрасьте, – сказала вторая крыса. – Приятная сегодня погодка и все такое.

– Да, очень приятная, – ответила Церера после неловкой паузы, продолжая таращиться на крыс.

Она не могла бы сказать, почему ее так удивили говорящие крысы, тем более после всего, с чем уже успела тут столкнуться, но тем не менее. Наверное, из-за того, что крысы были обычным явлением в ее собственном мире, где они совершенно определенно не разговаривали – а если и разговаривали, то только за людскими спинами, каковая вероятность теперь несколько выбила ее из колеи.

Две крысы обменялись взглядами. Первая многозначительно постучала пальцем по своему правому виску – универсальный знак того, что они вполне могли иметь дело с личностью, на бутерброде у которой не хватает как минимум одного ломтика сыра.

– О-о-о… – протянула вторая крыса, когда до нее наконец дошло. – С кем не бывает…

– И не говори, – ответила ей первая крыса, когда они опять двинулись к небольшому лазу в основании башни. – В каждой семье не без такого, и если ты думаешь, что твоя – это исключение, то это ты сам.

– Но я не сумасшедшая! – возмущенно крикнула Церера вслед их удаляющимся спинам.

Одна из крыс согласно подняла лапу.

– Ну конечно же, нет, – отозвалась она, прежде чем тихонько добавить: – Все они так говорят.

– Первый признак безумия, – согласилась ее спутница. – Или второй, после реального сумасшествия.

Церера сдалась.

– Нам пора! – крикнула она Рапунцель. – Было очень интересно с вами побеседовать.

– Аналогично, – отозвалась та. – Вы ведь никому не скажете, что видели меня, правда? Меня очень редко беспокоят, и я бы хотела, чтобы все так и оставалось. Если сюда толпой повалят рыцари и всякая подобная публика и каждый пожелает меня спасти, я могу… Ну, в общем, вы поняли.

– Занервничать? – предположила Церера.

– Вот именно. – Рапунцель любовно погладила арбалет. – Занервничать.

– Если кто-нибудь спросит, то мы вас никогда не видели, – с чувством заверил ее Лесник.

– Да, так будет лучше, – сказала Рапунцель.

Они распрощались с ней, Церера вновь забралась в седло, и Лесник направил кобылу прочь от башни. Но едва они добрались до края леса, когда в один из древесных стволов с глухим стуком вонзился арбалетный болт – всего в паре дюймов от головы Лесника.

– Вы ведь не забудете забыть, правда? – крикнула им вслед Рапунцель.

– Нет, – отозвалась Церера, застыв в седле. – Точно не забудем.

– Просто чтобы окончательно убедиться. Пока-пока-а-а!

Взмахнув белым носовым платочком, Рапунцель скрылась в своей башне, но ни Церера, ни Лесник не могли спокойно вздохнуть, пока не оказались на безопасном расстоянии от нее.

Башня наконец скрылась из виду – что, безусловно, стало большим облегчением для всех участников этой нежданной встречи. Лес поредел, сменившись холмами, лугами и полями, огороженными стенами из уложенных друг на друга плоских камней, которые издалека походили на наброшенную на землю рыболовную сеть. Повсюду были раскиданы крестьянские дома – некоторые совсем близко друг к другу, хотя ничего похожего на город или хотя бы деревню поблизости не наблюдалось.

– Помимо привлечения внимания к акту убийства, – заметил Лесник, – ты в общем неплохо справилась, учитывая все обстоятельства.

– Вы хотите сказать, учитывая тот факт, что мы имели дело с женщиной, которая очень ценит свое личное пространство?

– Да, именно это и учитывая.

– Спасибо. Я заметила, что вы предпочли помалкивать.

– Я счел это более благоразумным, поскольку последний мужчина, который общался с ней, в конечном итоге получил арбалетный болт в башку.

– Только не потому, что заговорил с ней, – поправила его Церера, – а потому, что не захотел ее слушать. По-моему, у мужчин это очень распространенный недостаток.

– У него было не так-то много возможностей исправить эту оплошность.

– Если уж он не научился слушать других людей на данном этапе своей жизни, то вряд ли когда-нибудь продвинулся бы в этом и в дальнейшем.

– Меня поражает, насколько ты не сочувствуешь выпавшей ему участи.

– Не то чтобы не сочувствую – просто это меня не удивляет. Я всю свою жизнь имела дело с мужчинами, которые отказывались обращать внимание на то, что я им говорю, или просто отмахивались от всего, что у меня было им сказать, – то есть не все мужчины до единого, но достаточное их количество, чтобы такая модель поведения стала очевидной. В конце концов кто-то из них неизбежно должен был зайти слишком уж далеко. Логично? Я не думаю, что мужчины понимают, сколько времени женщины тратят либо на то, чтобы злиться на них, либо пытаться этого не делать.

Теперь Церера держалась за Лесника только правой рукой. Левую руку поднимать было больно, а скованность в шее распространилась и на спину. Вдобавок она не привыкла ездить верхом, что тоже не помогало. Она не хотела жаловаться, но Лесник был слишком проницателен, чтобы не заметить этого.

– Как твоя рука?

Церера не видела причин лгать.

– Не очень, – призналась она. – Хотя терпимо. Но вообще-то абсолютно все терпимо, пока есть еще силы терпеть.

– Допей-ка лучше остатки настоя. Мы будем на месте еще до наступления темноты, и тогда он тебе больше не понадобится.

Церера отпила из фляжки, но из осторожности решила не опустошать ее до конца, несмотря на заверения Лесника. Сработал материнский инстинкт: никогда не оставляй себя и своего ребенка без пропитания и всегда держи что-нибудь про запас. Действие этого зелья в сочетании с мерным покачиванием лошадиной спины вызвало у нее сонливость, и бо́льшая часть оставшегося пути прошла как в тумане. Но она все-таки увидела – или же ей приснилось, что увидела, – большой черный башмак с жестяной крышей, из изогнутой трубы которого валил дым; а когда им потребовалось пересечь реку, мост представлял собой гигантскую стеклянную женскую туфельку, вымощенную толстыми деревянными досками[15].

Наконец, когда день уже клонился к закату, они поднялись на гребень холма, откуда открылся вид на деревянную хижину. Два поля по соседству были засеяны то ли рожью, то ли пшеницей, а с одной стороны к домику прилегали загоны для скота. В одном Церера увидела кур, выклевывавших что-то из земли, а в другом – пару свиней, уткнувшихся носами в грязь. Рядом со свинарником стояла конюшня, из-за приоткрытой двери которой выглядывала голова пони, а за конюшней виднелось пастбище, на котором жалобно мычала корова. Но в остальном все было тихо, и, несмотря на прохладу приближающегося вечера, огонь в очаге хижины не горел, а ее дверь стояла приоткрытой. Лесник опять тронул кобылу с места, но прежде снял со спины топор и положил его поперек седла.

– Держись за мой пояс покрепче, – велел он. – Если придется сматываться, то очень быстро.

Они приблизились к хижине, но никто не вышел поприветствовать их, даже когда Лесник объявил об их появлении.

– Госпожа Блайт, – крикнул он, – это Лесник!

Неподалеку петух дрался с курицей за единственное кукурузное зернышко, но это был и весь корм, который Церера смогла углядеть в грязи, поскольку все остальное было до последней крошки склевано. Ей стало любопытно, сколько времени прошло с тех пор, как домашних животных кормили в последний раз.

Внутренность хижины – или же то немногое, что удалось разглядеть сквозь приоткрытую дверь, – выглядела очень темной, и Церере не показалось, что в ней кто-то есть. Лесник позволил лошади проехать дальше по грязному двору перед домом, прежде чем спешиться, прихватив с собой топор.

– Садись в седло, – приказал он Церере, – и возьми поводья. Когда я свистну, кобыла вырвется на открытое место и не остановится, пока не устанет. Пригнись пониже, доверься ей, и ничего с тобой не случится.

– А как же вы? Не можем же мы так вот просто вас здесь бросить!

– Я могу и сам о себе позаботиться. И с радостью доверю тебя этой старушке.

Он похлопал лошадь по крупу, и та легкой рысцой удалилась от хижины. Прижавшись к стене, Лесник полностью распахнул дверь.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – позвал он и, когда ответа не последовало, вошел.

Внутри не было никаких признаков беспорядка. Стол был накрыт на двоих, хотя между двумя большими креслами стоял еще и высокий детский стульчик. Справа от двери виднелась ниша с двуспальной кроватью и занавеской, которую можно было задернуть для уединения или для защиты от лишнего света. Рядом с кроватью стояла пустая колыбелька, так что ночью мать младенца могла легко дотянуться до нее, чтобы присмотреть за своим отпрыском. С крючков на потолке свисали сухие травы, а на тех полках, где не было еды, стояли баночки с какими-то мазями и зельями. В камине над обугленными холодными дровами висел горшок с тушеным мясом. Рядом стоял кувшин с коровьим молоком. Лесник окунул в молоко палец и попробовал его на вкус – простояло оно тут уже сутки, заключил он, а то и больше. Он осмотрел кровать, одежду в открытом сундуке и прочие раскиданные по хижине пожитки, попавшиеся ему на глаза. Жили здесь двое взрослых – один пожилой, другой помоложе – и младенец: девочка, судя по шерстяной куколке в колыбели. Но куда же они девались?

Услышав позади себя какой-то шумок, он был готов уже взмахнуть топором, но это была всего лишь Церера, стоявшая в дверях с обнаженным мечом.

– По-моему, я велел тебе оставаться с лошадью, – недовольно бросил Лесник.

– Вообще-то нет, – возразила Церера, оглядывая комнату. – Сколько здесь живет народу?

– Двое, когда я был у них в последний раз: госпожа Блайт и Голда, ее дочь. Теперь у Голды свой собственный ребенок, а госпожа Блайт наверняка уже совсем старуха. Однако я не вижу здесь никаких признаков присутствия мужчины.

– Так куда же они подевались?

Лесник указал на посох у камина. Рядом с ним лежал небольшой мешочек, сшитый из кусочков кожи.

– Не знаю, но ни одна пожилая женщина не оставила бы свою трость, прежде чем выйти из дома, а рядом лежит еще и целительская сумка госпожи Блайт. Эта сумка всегда при ней, когда она куда-то отправляется. Кроме того, перевязь для младенца все еще висит рядом с колыбелью, в котелке есть еда, а молоко простояло как минимум сутки.

– Наверное, им пришлось спешно уйти.

– Или же не по своей воле… – Лесник понюхал воздух.

– Что такое? – спросила Церера. – Чем тут пахнет?

– Благовониями или чем-то в этом роде.

– Меня это не удивляет.

Церера принялась изучать полки, уставленные банками с травами и всякими специями, тертой корой, маслами и смолами, и глубоко вдохнула, втягивая в нос смешавшиеся между собой ароматы. Пахло в основном какими-то лекарственными травами. Некоторые ингредиенты ей удалось определить на глаз, поскольку такие же достались ей в наследство от матери: сухой чеснок, эхинацею, пижму, молокан; зверобой, используемый при кожных заболеваниях и пустырник при менструальных спазмах, остролист для лечения колик… Неудивительно, что Лесник привел ее в дом госпожи Блайт. Увы, но самой женщины нигде не было видно, однако та оставила свою записную книжку, страницы которой были заполнены рисунками растений, цветов и кореньев, а также перечнями всяких ингредиентов. Лежала та рядом с миской, полной подгнивших чернильных грибов, баночкой толченой гвоздики и кувшином с водой – выделившийся из грибов сок был готов к смешиванию с водой и гвоздикой, чтобы превратиться в чернила для пера госпожи Блайт, которое лежало вдоль корешка раскрытой записной книжки.

В маленьком женском зеркальце с довольно мутной поверхностью Церера впервые увидела себя после ручья. Ее первой мыслью было: до чего же странно для взрослой женщины смотреть на себя совсем юную таким вот образом и в такой момент – хотя, пожалуй, не более странно, чем для оставшегося внутри нее ребенка наблюдать, как он год за годом становится все старше.

Теперь Лесник стоял у пустой колыбели, прижимая к носу одно из одеял. Когда он опустил его обратно, лицо у него было еще более встревоженным, чем раньше.

– Переночуем здесь, – сказал он. – Я сомневаюсь, чтобы госпожа Блайт отказала бы нам в месте в своей конюшне, но она наверняка не станет ворчать, если мы устроимся в тепле ее хижины, пока она и ее родня отсутствуют.

– А не стоит их поискать?

– Если они ушли пешком, в темноте их будет трудно выследить.

– Вы ведь думаете, что с ними что-то случилось?

Лесник направился к двери.

– Цыплята не кормлены, – ответил он, – а корова мычит, потому что ее не подоили. Госпожа Блайт не оставила бы своих животных страдать или голодать. Надо позаботиться о них. Ты когда-нибудь доила корову?

Церера покачала головой. Она никогда даже не гладила корову, не говоря уже о том, чтобы доить ее, и надеялась прожить всю свою жизнь, так и не научившись этому.

– Тогда можешь насыпать корму домашней птице и проверить, как там свиньи. А я пойду поставлю кобылу в стойло, накормлю и напою пони, а после этого мы вместе займемся коровой. Я не хочу оставлять тебя одну, пока мы не выясним, что тут произошло.

Церера последовала за ним во двор и посмотрела, как Лесник ведет кобылу в конюшню. Не дожидаясь, пока он убедится, что та удобно устроена, а у обеих лошадей есть еда и вода, Церера подошла к загону для кур. На крючке, прибитом к одному из столбов, висело прикрытое крышкой ведро с овощными очистками, яблочными огрызками и прочими остатками с кухни, смешанными с кукурузой и овсом. Она высыпала половину его содержимого в загон, и куры во главе с петухом жадно набросились на корм. После своего опыта общения с крысами Церера почти ожидала, что какая-нибудь из птиц вежливо поблагодарит ее, но разговорные навыки кур оказались не столь развитыми, как у грызунов.

Потом она направилась к загону для свиней, обнесенному крепким деревянным забором. Два животных внутри не обратили на нее ровно никакого внимания, поскольку вовсю набивали животы. И тут Церера увидела, чем они лакомятся, – и невольно завизжала.

Лесник держал в своих объятиях Цереру, которая спрятала лицо у него на груди. Она уже перестала визжать, но вся тряслась и едва сдерживала тошноту. Единственное, что уберегло ее от окончательного конфуза, – это отсутствие аппетита: в течение дня она почти ничего не пила и не ела, кроме целебного настоя и пригоршни орехов из запасов Лесника.

Наконец Церера обрела дар речи.

– Это… это они? – прошептала она.

– Не могу сказать, – ответил Лесник. – Я хочу, чтобы ты зашла в хижину и заперла за собой дверь. И больше не открывай ее, пока не услышишь мой голос. Ты поняла?

Но она вцепилась в него еще крепче. Церера не хотела ни отпускать его, ни отрывать лицо от его одежды. Если б она это сделала, ей наверняка опять попались бы на глаза тела в жидкой грязи.

– А вы что будете делать?

– Надо вытащить их оттуда.

Лесник отстранил ее от себя, повернув так, чтобы она смотрела в сторону от загона для свиней, а вход в хижину оказался прямо перед ней.

– Разведи огонь, – велел он. – Сегодня ночью будет холодно, и мы будем только рады оказаться в тепле.

Церера на ватных ногах зашла в хижину. После всего увиденного разговоры об огне и тепле казались чем-то несущественным, даже бессердечным. До сегодняшнего дня она только раз видела мертвое тело, и это было тело ее отца, мирно лежащее на больничной койке. Медсестры даже расчесали ему волосы – маленький акт заботы о человеке, который при жизни всегда следил за своей внешностью и не хотел бы неприглядно выглядеть после смерти. По отношению к госпоже Блайт или ее дочери такой заботы не проявили, бросив их на съедение свиньям. Что же касается младенца…

Но Церера не хотела даже думать об этом. Чтобы отвлечься, она начисто вымела каминную решетку и уложила на нее наколотые дрова и сухую солому для растопки. В укромном уголке каменной кладки нашлись обломок кремня и кусок железа. После нескольких неудачных попыток и одного поцарапанного пальца – все благодаря ее слабой руке – ей удалось высечь достаточно искр, чтобы огонь разгорелся, и вскоре в хижине стало не так холодно и пусто. Она присела в ожидании у окна, но в сгущающихся сумерках Лесника нигде не было видно. Корова, однако, перестала мычать, и Церера больше не слышала сопения и хрюканья кормящихся свиней. Сама она редко ела мясо, но даже если б и была более плотоядной, то никогда больше даже не притронулась бы к свинине или бекону.

Уже совсем стемнело, когда она услышала стук в дверь и Лесник позвал ее по имени. Церера сдвинула засов, чтобы впустить его. Он нес ведро с молоком, и хотя руки у него были чистыми, одежда была вся перемазана кровью и грязью, так что она знала, что именно он смыл со своей кожи. На спине у него была одна из седельных сумок с едой и сменой одежды для него самого. Лесник поставил сумку на пол, а затем задернул занавеску у кровати, чтобы переодеться, не смущая Цереру. Когда он вернулся, перепачканная одежда была уже свернута и перевязана ремешком. Отложив сверток в сторону, он присоединился к Церере у очага.

– Что вы сделали с телами? – спросила она.

– Похоронил их, – ответил Лесник. – Там были только госпожа Блайт и ее дочь. Ребенка с ними не было.

– А не могло ли быть так, что?.. В смысле, не могли ли свиньи?..

Она так и не сумела заставить себя произнести это вслух.

– Нет, – сказал Лесник. – Я думаю, что младенца забрали отсюда после того, как убили его мать и бабушку.

– Кто же такое мог сделать?

– В этом мире нет недостатка в жестокости – как, впрочем, и в любом другом.

Он поднял руку, чтобы потрогать ей лоб. Церера инстинктивно отстранилась от него, вспомнив о том, чем он совсем недавно занимался, и тут же ощутила стыд.

– Простите, – пролепетала она. – Пожалуйста, не стесняйтесь.

Лесник приложил ладонь к ее щеке.

– У тебя опять поднялась температура, – произнес он. – Покажи-ка мне рану.

Церера закатала рукав, обнажив поврежденную руку. В свете огня было видно, насколько та воспалилась. Плоть от запястья до самой шеи была опухшей и красной, с желтыми потеками гноя, и она едва могла пошевелить пальцами.

– Завтра мы двинемся дальше и поищем помощи в другом месте, – сказал Лесник. – А пока что я обойдусь тем, что могла оставить госпожа Блайт.

Он взял с полки ступку и пестик и приготовил примочку из лука, имбиря, чеснока и куркумы, а также эвкалипта и одуванчика, после чего добавил в смесь хлеб и молоко. Приложил ее к месту укуса, и Церера почувствовала, как от раны распространяется приятная прохлада. Через несколько минут она снова смогла размять пальцы, а яркая краснота сменилась тускло-розовым.

– Теперь лучше, – сказала она. – Спасибо.

Вместе с Лесником они порылись в кладовой и обнаружили картошку, репу, морковь и еще немного лука, из которых сварили похлебку. Тушеное мясо из котелка Лесник выбросил, а старое молоко вылил – просто на случай, если тот, кто убил обеих женщин, что-то в них подмешал. Он не стал отдавать их даже свиньям.

Ели они в молчании. Похлебка оказалась на удивление вкусной, чему способствовали травы и специи, которые Церера добавила из запасов хижины, но вот парное коровье молоко ей решительно не понравилось. На ее вкус оно оказалось чересчур уж похожим на сливки и таким теплым, что ее затошнило. Дома в холодильнике она держала только молоко с пониженным содержанием жира, да и то для Фебы – сама предпочитала и вовсе обезжиренное. Церера решила не пытаться объяснить ни одно из этих понятий Леснику, который налил себе уже третью кружку парного молока и явно не собирался останавливаться на достигнутом. Она не стала бы сбрасывать со счетов возможность того, что он вернется к корове с кружкой в руке и нацедит себе молока прямо из вымени, словно какой-нибудь выпивоха в пабе, который втихаря наливает себе пива из крана, пока бармен стоит к нему спиной.

Дверь за ними была заперта на засов. Церера заметила на подоконнике большой железный ключ, и при виде его – этого символа домашнего уюта и безопасности – у нее защемило сердце. Находясь в доме госпожи Блайт и ее родни, в окружении самодельной мебели и их скромных, но дорогих им вещей, Церера подумала, что начинает понемногу узнавать их, пусть даже теперь они лежали погребенными в земле, которую некогда возделывали.

– А вдруг те, кто это сделал, вернутся? – спросила она у Лесника, когда тот отставил свою пустую миску и стал рыться в карманах в поисках неизбежных трубки и табака. Это и вправду была очень плохая привычка, но на сей раз Церера просто не могла сердиться на него – только не после того, что ему пришлось сделать.

– Не вернутся, – коротко ответил он.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что для этого нет никаких причин. Женщины мертвы, и они забрали ребенка. Что еще можно здесь взять, не говоря уже о том, из-за чего вернуться?

– Деньги? Драгоценности?

– У госпожи Блайт не было драгоценных камней – она в них не нуждалась, а если б убийцы искали золото и серебро, то перевернули бы весь дом перед уходом. Если б я не знал ее лучше, то сказал бы, что единственной целью здесь было убийство, но у госпожи Блайт не было врагов и никто не питал к ней такой ненависти, а Голда, какой я ее знал, по своему характеру была зеркальным отражением своей матери.

– А что, если им требовался только ребенок? – предположила Церера. – Нельзя оставлять его таким людям.

– А кто сказал, что они люди?

Церера собиралась уже спросить, кем еще они могли быть, но, поскольку уже встречала Духа Воды и дриаду, а также говорящих крыс и самодвижущиеся тисовые деревья, вопрос был явно излишним.

– И все равно нельзя позволить им заиметь человеческого младенца, – твердо сказала она, – кем бы они ни были.

Лесник достал из кармана какой-то маленький металлический инструмент, похожий на сплющенный гвоздь, и воспользовался им, чтобы прочистить свою трубку. Вставил острый кончик в черенок и подвигал туда-сюда, после чего подул в отверстие, чтобы рассеять выбившиеся из него темные крошки. Затем плоским концом поскреб внутри чашечки, освобождая ее от частичек пепла и обуглившегося табака. Покончив с этим, начал набивать трубку заново, утрамбовывая табак пальцем. Цереру подмывало заметить, что больно уж много возни ради столь скудного вознаграждения, но, наблюдая за Лесником, она увидела, какое утешение он находит во всем, что делает, – с раскуриванием трубки в качестве финального шага. Для него это было своего рода ритуалом, средством найти успокоение в череде несложных, но близких к сердцу процедур. Раньше она чувствовала то же самое, когда они с Фебой совместно выполняли кое-какие домашние обязанности: лущили горох (обе просто обожали свежий горошек и ели его как конфеты), пекли хлеб и рассказывали сказки перед сном. Такие маленькие дела, такие простые радости, но они делали повседневную жизнь куда более сносной, и так много из этого было отнято у нее после того наезда…

Теперь, когда Лесник поджег от огня в очаге щепку, прежде чем поднести ее к табаку, Церера уже пришла к мысли, что если она не собирается сдаваться после того, что случилось с ее дочкой, если будет жить, а не просто существовать, то ей придется найти способ вновь обрести чувство полноты жизни от этих маленьких ритуалов, включая чтение вслух. Как только она вернется в свой собственный мир, то попытается не только вдохнуть новую жизнь в старые истории, которые читала Фебе, но и откроет для себя новые, чтобы с их помощью они могли вместе пуститься в совершенно иное странствие. И если ей прискучат творения других, она создаст свое собственное. Теперь Церера знала, что способна на это. Она понятия не имела, как это произошло, но ей уже удалось создать целых две истории буквально из ничего. Это была своего рода алхимия, изобретающая сказки там, где их раньше не существовало, – и, как и во всякой магии, лучше было не слишком-то пристально изучать механизмы ее действия. Перерезать горло жаворонку, чтобы посмотреть, за счет чего он так сладко поет, – вот как назвал бы это ее отец, имея в виду: убить то, что ты стремишься постичь.

Правда, сначала ей требовалось найти дорогу домой, но теперь они были уже в дне езды от великого леса, а вполне вероятно, что после убийства госпожи Блайт и ее дочери придется уехать еще дальше от него. Лесник еще раз напомнил ей, что может лишь обработать ее рану, но не исцелить ее, и он по-прежнему был убежден, что Церера не сможет вернуться в свой собственный мир, пока они не выяснят, что привело ее в этот. Кроме того, оставался еще и факт пропажи ребенка. Церера не совсем понимала, что конкретно она или они вместе могут по этому поводу предпринять, – знала лишь, что надо что-то делать.

– Тебе следует отдохнуть, – сказал Лесник.

– Я еще не настолько устала, чтобы хотелось спать, – ответила Церера. – Почему бы вам не рассказать мне еще какую-нибудь историю? Хотя не сказку о фейри – только не в этот раз. Вообще-то почему бы вам не поведать что-нибудь о себе? Я мало что знаю о вас, кроме вашего имени, а оно больше похоже на род занятий, чем на что-либо другое.

Она вернулась к своим воспоминаниям о «Книге потерянных вещей». Особенно запомнилась ей одна из прочитанных в ней историй – о Красной Шапочке. Даже в детстве эта сказка всегда была одной из ее самых любимых.

– Придумала! – оживилась Церера. – Расскажите мне сказку о себе и ликантропах.

После едва заметных колебаний, говоривших о застарелых муках совести, Лесник подчинился.

В какие-то незапамятные времена, когда я был гораздо моложе и практически ничего не боялся (ведь чем старше мы становимся, тем чаще нас посещает страх, сближая нас с детьми, которыми мы некогда были), в мою хижину пришел один крестьянин, который спросил, не могу ли я помочь ему разыскать его дочь, которая пропала уже несколько дней назад. Она пошла в лес за ягодами и не вернулась. Крестьянин и его жена искали ее, но безуспешно. Они опасались, что на нее могли напасть дикие звери, но не видели ни крови, ни следов какого-нибудь всадника, который мог бы похитить ее. И она не была настолько уж недовольна своей участью, чтобы покинуть их, даже не сказав ни слова на прощание. Все ее мирские блага остались в их доме, сказал этот старый крестьянин, и она была любима так, как только может быть любима любая дочь.

Так что я пошел с ним, поскольку не мог повернуться к нему спиной в столь горестный для него момент. Бездействовать перед лицом чужого несчастья – значит быть ничем не лучше тех, кто мог изначально стать его причиной, и мерило лучших из нас – это способность правильно соотнести наши собственные неудобства с тяжестью чужой боли.

Я отправился в деревню и поговорил с теми, кто знал эту девушку, но все подтвердили правдивость слов ее отца: это была счастливая молодая женщина, которую все любили, и она была столь же предана своим родителям, как они были преданы ей. Жители деревни тоже помогали в поисках, но им повезло не больше, чем ее матери и отцу. Их усилия, наверное, даже в чем-то помешали какой-либо перспективе спасения, поскольку в своих неуклюжих попытках помочь они могли скрыть ключи к разгадке судьбы этой девушки: сломанную ветку здесь, отпечаток ноги на мху там… От таких вот маленьких знаков порой может зависеть человеческая жизнь.

С первыми лучами солнца я вошел в лес, а поскольку зрение у меня было острей, чем у жителей деревни, и это была не первая моя подобная вылазка, я скоро напал на след того, кто ее похитил: заметил сдвинутый камень у каменистого русла ручья и часть единственного отпечатка в грязи – глубокого, как будто оставленного человеком с тяжелой поступью или несущим тяжелую ношу. Но след этот вызвал у меня недоумение, поскольку хоть длиной он был с мужскую ступню, а в грязи отчетливо отпечатались босая пятка с подошвой, пальцы ног почему-то оставили и отпечатки длинных когтей. Если это был человек, то какой-то очень странный, а если зверь, то он умел ходить на двух ногах, причем у него хватило ума воспользоваться ручьем, чтобы скрыть свой путь к бегству.

Но теперь у меня был запах, и эта тварь больше уже не могла укрыться от меня. Я нашел то место, где она выбралась из воды, в самой глубине самых старых и темных уголков этого леса, и снял с тернового куста лоскуток ткани – фиолетовый, как и платье похищенной девушки. Я неуклонно продвигался дальше, даже когда начала опускаться ночь, пока не услышал женский плач.

В неглубокой лощине зияли входы в пять пещер, а на самом дне ее лежали три девушки, связанные по рукам и ногам виноградными лозами, и на самой младшей из них было фиолетовое платье. Позади них стояли три фигуры – полулюди-полуволки. Прямо у меня на глазах один из них наклонился и лизнул девушку в фиолетовом платье прямо в губы – только для того, чтобы другой из волколюдей, самый крупный и сильный из них, полоснул его лапой, прочертив на груди своего соперника кровавые полосы.

– Моя! – рявкнул он, и хотя другой зарычал, но все же отступил.

И тут из лаза в одну из пещер донесся женский голос, и на свет вышла женщина в изодранном красном плаще. Следом за ней выбрался огромный серый волк, и она любовно провела пальцами по его шерсти.

– Не ссорьтесь, сыновья мои, – сказала она. – У нас есть по одной для каждого из вас, и все они станут прекрасными женами – а если и нет, то есть и другие аппетиты, которые они способны удовлетворить.

Но в ее тоне слышалось предостережение – мол, если они продолжат препираться между собой, то им придется считаться с ней и они еще больше об этом пожалеют.

Услышав эти слова, ее сыновья одобрительно завыли на луну.

– А как же я, матушка?

Из тени выступила еще одна такая же тварь, только поменьше остальных и женского пола.

– А тебе придется обождать, дочь моя, – ответила женщина, – ибо мужчин трудней поймать, хоть и легче приручить. Настанет и твой черед, обещаю тебе.

Я держался с подветренной стороны от них и старался не двигаться, поскольку звери обладают очень острым чутьем, а здесь были и волки, и кое-что похуже волков. Я уже слышал о Бланшетт – девушке в красном плаще, которая бесследно пропала в лесу много лет назад. С тех пор с юга и востока поползли слухи о фигуре в красном плаще, мельком замеченной среди деревьев; и о волке, трусившем рядом с ней; и о женщинах, которых она уговаривала присоединиться к ней, обещая невиданные наслаждения, которые можно испытать в обществе волков. Теперь выяснилось, что Бланшетт надоели попытки найти пару своим сыновьям вкрадчивыми речами и она прибегла к похищению.

Неподалеку лежала молодая лань с разорванным горлом. Бланшетт и ее семейство стали жадно пожирать ее, и она, как и ее муж-волк и их сыновья-гибриды, употребляла мясо сырым и окровавленным. На глазах у меня они обглодали лань до костей, но и те были разгрызены, чтобы высосать костный мозг. Когда с ланью было покончено, стая настолько насытилась, что все в ней осоловели и вскоре заснули. Убедившись, что они глухи для этого мира, я подкрался к тому месту, где лежали девушки, и, приказав молчать, перерезал им путы и увел их с поляны. Поступь их была легкой, а вот я ступал неосторожно. Невидимая ветка вдруг хрустнула у меня под ногой, и в тот же миг огромный серый волк, любовник Бланшетт, проснулся. Я наложил на тетиву своего лука стрелу и выпустил в него, угодив прямо в сердце. Он тут же умер, жалобно взвизгнув, но его отпрыски были предупреждены, и Бланшетт тоже. Моя вторая стрела попала в среднего сына – того, что облизал девушку и заработал за это порезы когтями от своего брата. Он споткнулся, смертельно раненный, и упал в костер, где и встретил свой конец в пламени.

Погоня продолжилась, но мне не пришлось сражаться в одиночку. Девушка в фиолетовом платье придвинулась ко мне и попросила лук и стрелы. Я отдал их, целиком и полностью положившись на свой топор. Будучи совсем юной, она была не столь искусна в обращении с луком, как я, но стреляла довольно метко, и дочь Бланшетт сразу же пожалела, что опрометчиво выскочила на открытое пространство. Я услышал, как она взвизгнула, и увидел, как она сломала древко стрелы о дерево, оставив наконечник торчать у нее из руки.

Тем временем меньший из двух выживших самцов вырвался вперед, надеясь напасть на нас с обратной стороны, но другая девушка оказалась более ловкой и отважной, чем он наверняка надеялся, поскольку она вытащила из своих волос булавку и вонзила ее ему прямо в глаз, заставив отступить полуослепшим. И все-таки мы уже уставали, и я слышал со всех сторон жуткий вой, который становился все ближе и ближе: нас окружало все больше волков, которых привлек шум, поднятый их собратьями-полукровками. Очень скоро они должны были настигнуть нас – девушек ждала прежняя участь, а мне грозило быть разорванным в клочья.

И тут затрубили рога. Между деревьями замелькали факелы, горящие в темноте, и фигуры мужчин и женщин. Жители деревни пошли по моему следу, и они могли стать нашим спасением. Я позволил девушкам бежать дальше, к ним, а сам остался на месте.

Передо мной возникли три фигуры: один из братьев-волков, его сестра-волчица и Бланшетт. Позади них, скуля и бесцельно кружа на месте, держался их окривевший брат, но никто не подходил ближе. Они знали, что упустили свой шанс. Я ждал, что Бланшетт скажет что-нибудь – ожидал услышать от нее проклятия, угрозы, обещания отомстить, – но вместо этого заговорил ее невредимый сын. Его слова звучали невнятно, гортанно, но я достаточно хорошо его понимал.

– Я знаю тебя, Лесник, – прохрипел он. – Ты убил нашего отца и нашего брата, но нас ты не убил, и мы не забудем тебя. За каждого из моей родни, погибшего здесь этой ночью, я заберу тысячу жизней, и их кровь будет на твоих руках. Зарождается новый орден – орден волков. Мы возглавим его, мой клан и я, и со временем это мы будем править здесь всем – прежде всего потому, что люди недостаточно сильны, чтобы противостоять нам. Посмотри на меня! Запомни мое имя! Меня зовут Лерой, и однажды я стану королем!

А затем все четверо убежали, оставив меня одного.

И это было началом ликантропов и всего, что за этим последовало.

Церера сидела, свернувшись в своем кресле у очага, полностью захваченная этим повествованием. Какой бы страшной ни была эта история, ей не хотелось, чтобы она заканчивалась.

– А что стало с Бланшетт? – полюбопытствовала она. – И с той сестрой и окривевшим братом?

– Сестру убил Лерой, – ответил Лесник, – и брата тоже.

– Но почему?

– Говорят, что сестре, поощряемой своей матерью Бланшетт, захотелось стать королевой. Ее ослабевший брат встал на ее сторону против Лероя, и оба поплатились за это. Когда восстаешь против того, кто сидит на троне или только претендует на него, есть только одно правило: не оступись.

– А Бланшетт?

Лесник вынул трубку изо рта. Во время рассказа та остыла, но он не стал опять разжигать ее и встал. Пора было ложиться спать.

– Тоже погибла, – ответил Лесник. – От руки своего сына, хоть и была волком почище любого из них.

Поднявшееся на следующий день солнце принесло скудное тепло. Рука у Цереры была скорее просто чувствительной, чем причиняла ей сильную боль в течение ночи, и поэтому она проснулась более отдохнувшей, но кожа оставалась вздутой, а чувство скованности в шее и спине так и не прошло. Лесник, который спал возле очага и поддерживал в нем огонь, чтобы сохранить тепло, выразил сдержанное удовлетворение делом своих рук и приготовил свежую примочку, чтобы перевязать рану. Однако Церера попросила его подождать, пока у нее не будет возможности помыться, поэтому он наполнил железное корыто водой, поставил его на огонь нагреваться и, когда от него пошел пар, опустил его на пол, прежде чем оставить ее приводить себя в порядок.

Церера отыскала тряпку, которую можно было использовать вместо мочалки, грубое полотенце, чтобы потом вытереться, и кусок того, что, по ее предположению, было самодельным мылом – животным жиром, смешанным со щелоком. В воду она добавила мяту, лаванду и немного розмарина из запасов госпожи Блайт. А потом встала коленями на полотенце и вымыла лицо, волосы и торс, прежде чем встать собственно в корыто, чтобы позаботиться об остальном своем теле, пусть даже оно больше и не принадлежало ей или же не было таким, как раньше, – точно так же, как Церера больше не была целиком и полностью в своем уме. Она явственно ощущала, как меняется внутри, возвращаясь к более юной Церере, как будто ее физические изменения отражались и ментально. Ее удивляло то, насколько близко к поверхности оставались переживания юности и как быстро они всплыли обратно – неловкость и замешательство, внезапные всплески эмоций, похожие на беспричинные вспышки фейерверка, и ощущение, будто ее собственное тело настолько взбунтовалось против нее, что она совершенно не способна его контролировать. Появились припухлости там, где когда-то все было ровным; волосы там, где некогда все было гладким; даже кровь и боль – и не оставляло воспоминание о том унижении, которое пришло вместе с ними, потому что фертильность всегда врывается в твою жизнь без твоего ведома. Неудивительно, что в подростковые годы ее на какое-то время увлекли страшные истории, причем чем страшней, тем лучше. Когда в неожиданных местах вырастают волосы, а твое собственное тело стремится к мутации – иногда кровавой, – то почему бы не почитать истории про вампиров, оборотней и монстров: про существ, способных к преображению и метаморфозам? В конце концов, ты с ними одного роду-племени.

Так что Церера была только рада оставить те годы позади – и страшные истории тоже, – редко оглядываясь на них с чувством хоть какой-либо теплоты. Теперь, вновь вернувшись к пубертатному периоду, она вспомнила не только о его трудностях, но и о его лучших сторонах: чистоте и неистовстве тех чувств, их бескомпромиссности, силе возникавших из них дружеских отношений; или об удовольствии обладать телом, которое не омрачено взрослой жизнью: без воспаленных суставов, без нежелательных жировых отложений и – о милость из милостей! – без плоскостопия или повреждений тазового дна в результате родов. Даже поступь ее стала более легкой – неудивительно, подумалось ей, ведь и весила она теперь значительно меньше, чем раньше.

Но тогда как тело Цереры обновилось, вновь неизведанное, ее разум сохранил отголоски злосчастий взрослой жизни: предательство любовников, и не в последнюю очередь отца Фебы – этого инфантильного, никчемного человека; горе после кончины отца, вид его гроба, опускаемого в землю, и стук комьев земли о его крышку; необходимость наблюдать за тем, как ее мать с возрастом все больше слабеет, и страх перед тем, что неизбежно ждет впереди – еще одни похороны и еще одна могила; и Феба – ее сущность, извлеченная из тела и перенесенная куда-то вне досягаемости для всех. Это было бремя зрелости, и оно сделало Цереру той, кем она являлась сейчас. Следовало быть очень осторожной, чтобы не позволить Церере-подростку вычеркнуть их из памяти, даже временно, и тем самым позволить властвовать ее более молодому «я». У нее было то, о чем некоторые могли бы только мечтать – старая голова на молодых плечах, мудрость и опыт зрелости в сочетании с силой и жизнелюбием юности, – но только вот сочетание это не было устойчивым. Напряжение между этими двумя сторонами было слишком уж велико. Та или другая в итоге должна была победить, и борьба между ними становилась уже утомительной.

Церера выбралась из корыта и вытерлась. Ее нижнее белье больше не соответствовало своему назначению, поскольку было рассчитано на зрелую женщину, но она все равно сохранила его, убрав в мешочек, который дал ей Лесник, и теперь наконец постирала в корыте лифчик и трусики и повесила их сушиться у огня – перспектива таскать с собой грязное белье нравилась ей не больше, чем носить его. Перебрав вещи погибших женщин, Церера выбрала две рубахи, которые с некоторыми незначительными подгонками вроде могли ей подойти, а также две пары замечательных мужских бриджей для верховой езды, вероятно, некогда принадлежавших отсутствующему отцу пропавшего ребенка, и тяжелую куртку из воловьей кожи. Штанины бриджей тоже пришлось закатать, а в петли для ремня продеть подвернувшийся под руку шнурок, но она решила, что результат ее вполне устраивает. В нише у кровати лежал костяной гребень, в зубьях которого застряли пряди темных волос. Церера не стала снимать их, а оставила на месте, распутывая свои локоны. Из зеркала на нее смотрело ее молодое «я» – эта знакомая незнакомка.

– Свет мой зеркальце, скажи, – произнесла она вслух, – кто на свете всех прекрасней?

«Только не ты в шестнадцать, – решила Церера. – Тебя не помешало бы немного подкормить, и улыбаешься ты не так часто, как могла бы. А еще ты неуклюжая и застенчивая, потому что никто до сих пор не сообщил тебе, что от смущения вообще-то никто пока еще не помер. А если б и сообщил, ты бы все равно не поверила».

Она отложила гребень, пряди ее собственных волос на котором теперь плотно перепутались с прядями другой женщины, собрала свои вещи и отправилась на поиски Лесника. Тот был во дворе, рассыпал зерно для кур, но остановился, когда Церера подошла к нему.

– Ты пахнешь… чистотой, – закончил он после паузы, хотя она могла сказать, что Лесник пытался подобрать какое-то другое слово, настолько неуверенно это прозвучало.

– Вам тоже стоит как-нибудь попробовать, – сказала ему Церера. – От вас пахнет лошадью, жиром и по́том с легким душком тушеной капусты для разнообразия.

Лесник нахмурился, уткнулся носом себе в подмышку – и нахмурился еще сильнее.

– Да не пахнет от меня… – начал было он, прежде чем заметил выражение лица Цереры.

– Купились! – радостно воскликнула она. – Хотя вы и вправду потный, даже после вчерашнего умывания.

Приподняв левый рукав, Церера показала ему свежую примочку.

– По-моему, я все правильно сделала. Стало заметно лучше, да и опухоль спала.

Оглядев повязку, Лесник не нашел в ней никаких изъянов. Церера опустила рукав, захватив его в ладонь, и принялась собирать полевые цветы в саду возле хижины.

– Где вы их похоронили? – спросила она.

Лесник указал на могилу, которую он вырыл рядом с конюшней. Церера подошла к ней, положила цветы на свежую землю и выпрямилась, склонив голову. Она была не слишком-то религиозна – во всяком случае, не в том смысле, что часто бывала в церкви, – но верила в возможность существования во Вселенной некоей силы или сознания, более великого и могущественного, чем человечество. Церера могла бы даже сказать, что верит в мир, существующий за пределами ее собственного, а жизнь после смерти – это…

Она подняла голову. Лесник стоял на почтительном расстоянии от нее, предоставив одной женщине общаться с душами двух других.

– Я мертва? – спросила его Церера. – Так вот что здесь происходит? Я ударилась головой, когда проскакивала в тот портал, и истекла кровью, прежде чем кто-то успел до меня добраться?

– Что-то не похожа ты на мертвеца, – ответил Лесник. – Ты ведь по-прежнему чувствуешь боль, жар, холод, верно?

– Да, я по-прежнему все это чувствую.

– Ладно, тогда…

Она уловила намек на улыбку, пока он наблюдал за тем, как в голове у нее натужно проворачиваются шестеренки. Церера вернула свое внимание к могиле. Цветы придали сырой земле немного цвета, но скоро они тоже завянут.

– Вы назвали это место Иноземьем… – произнесла она.

– Некоторые и вправду так его называют, хотя вообще-то у него много названий.

– Ничуть в этом не сомневаюсь.

«По-моему, у меня тоже есть для него название. Это Лимб – пустое пространство между раем и адом, между бытием и небытием».

Из зарослей высокой травы дриада Калио наблюдала, как девушка пересекает двор перед хижиной, чтобы присоединиться к Леснику возле конюшни, где одинокий холмик отмечал яму, в которой похоронили двух женщин. Калио пряталась неподалеку, пока Лесник копал могилу, прежде чем отнести туда то, что осталось от мертвых, и предать их останки земле. Каждую он завернул в мешковину, найденную в конюшне, и сквозь нее проступала их кровь – тень на тени в лунном свете. Калио не думала, что эти женщины особо много весили, особенно после того, как над ними потрудились свиньи, – Леснику пришлось силой отбивать у них то немногое, что от тех осталось. Уложив женщин в яму, одну рядом с другой, он засыпал их слоем земли, а после добавил еще и камней, чтобы помешать любому зверю выкопать их кости, и только потом окончательно засыпал могилу.

Калио была рада, что госпожа Блайт мертва, а вместе с ней мертва и ее дочь. Старуха была настоящим кладезем древних знаний и обучала им своих отпрысков. Вот почему Лесник отправился к ней в надежде вылечить девушку, как и подозревала Калио, но опоздал. Теперь оставалась лишь жалкая горстка обладателей подобных знаний, способных исцелить Цереру, и с ними тоже скоро разберутся. Пытаясь помочь девушке, Лесник доведет кого надо до их дверей, тем самым невольно поспособствовав окончанию правления людей и восстановлению более достойного мироустройства, в котором Калио благодаря ее усилиям займет почетное и спокойное место. И после этого уже не будет так одинока.

Калио не нравился Лесник. Он был слишком уж толковым и расторопным, особенно для мужчины; и он был стар – намного старше, чем выглядел, и все же никак не хотел умирать. Ходили туманные слухи, что его нельзя убить, если только не остановить само время, но Калио знала тех, кто был готов проверить эту теорию. Невзирая на свое долголетие, Лесник все-таки нуждался в сне, а любое живое существо, которому периодически требуется отдых, нельзя назвать совершенно неуязвимым.

Калио пока что оставила Лесника и его спутницу, зная, что позже сможет снова напасть на их след. По пути они держались низин. Ущерб, причиненный этой девицей, нельзя было полностью устранить, и способность Калио скрывать свою наружность отныне была навсегда нарушена. Она по-прежнему могла сливаться со своим окружением, но только совсем ненадолго, и эти усилия истощали ее. Приходилось использовать этот дар лишь в случае крайней необходимости, чтобы поберечь силы.

Так что Калио кралась, перебегая с места на место, милю за милей, пока не приблизилась к одинокому кургану на невозделанном поле, по бокам от которого высились вековые каменные столбы. Она обходила курган, пока не заметила крошечную брешь за самым большим из них – дыру едва ли с ее кулак размером. Прижавшись к ней губами, Калио принялась тихонько напевать.

И из самой глубины кургана чей-то голос пропел ей в ответ.

Лесник позаботился о том, чтобы перед отъездом корову еще раз подоили, а корма в загонах для кур и свиней хватило, по крайней мере, до завтрашнего дня. Он знал несколько крестьянских хозяйств, расположенных неподалеку, хозяева которых наверняка захотят добавить оставшихся без присмотра животных к своему поголовью. Это было лучшее, что можно было для тех сделать.

Для Цереры он оседлал пони Блайтов. Лошадка была немного пегая, с дружелюбным нравом, и, прежде чем усесться на нее верхом, Церера провела с ней некоторое время, угощая ее с руки кусочками яблока, чтобы та привыкла к ее голосу и присутствию. Она никогда не была из тех девчонок, которые мечтали обзавестись своим собственным пони, хотя не то чтобы ее родители были так уж готовы одарить ее подобным образом, – так что какую бы подростковую неприязнь она к ним ни питала, отказ ей в пони не входил в число ее причин. Странно, но те подростковые обиды теперь тоже возвращались к ней, когда Церера вспоминала привычку отца превращать ответ на какой-нибудь простой вопрос в целую лекцию и то, как ее мать на цыпочках обходила стороной порой находящие на него приступы хандры и замкнутости в себе; консерватизм его вкусов в музыке и кино в сочетании с отсутствием у ее матери всяческого интереса к любой популярной культуре, не считая игровых шоу и мыльных опер, а также упрямый отказ обоих видеть мир таким, каким видела его Церера, и признавать неверность стольких своих взглядов на него. Теперь она чувствовала, как эти старые подходы вновь всплывают на поверхность. Даже Лесник уже начинал ее раздражать. Боже, он такой самодовольный…

– Ну как настроение? – спросил он у нее, когда они готовились к отъезду.

– Просто замечательное, – отозвалась Церера, тут же осознав, что прозвучало это так резко и отрывисто, словно на шее у мыши захлопнулась мышеловка. – А почему вы спрашиваете?

– Потому что выражение твоего лица наводит на мысль, будто ты только что слизнула росу с крапивы и это я посоветовал тебе это сделать.

Ей стало неловко, что она так легко выдала себя. Неудивительно, что, даже когда ей было уже лет двадцать, тот же отец мог с первого взгляда угадать направление ее мыслей. Ребенком Церера была убеждена, что он обладает какими-то магическими способностями, тогда как отец просто уделял ей внимание – причем большее, чем она могла предположить. Забавно, как мало людей, даже взрослых, на самом деле трудятся так поступать. Подобно умению слушать, а не слышать, способность обращать внимание на других людей остается недооцененным и недостаточно практикуемым искусством. Ее отношение как к покойному отцу, так и к Леснику сразу же смягчилось. Чертовы гормоны! Когда они бушевали в ее организме, было просто чудом, что она достигла совершеннолетия, не объявив натуральной войны половине людей, которых знала, и вот теперь вынуждена терпеть все это по новой…

– Я ненавижу опять быть шестнадцатилетней! – вырвалось у Цереры.

– Я уверен, что это пройдет, – ответил ей Лесник. – Определенно на это надеюсь.

– Эй!

Но он уже тронул каблуками свою лошадь, так что любой остроумный ответ был бы направлен ему в спину. Церера отдала свой последний долг, еще раз бросив взгляд на могилу, отмеченную цветами, которые сама положила туда. Она вдруг осознала, что совершенно не представляет, как могли выглядеть Блайты. В ее собственном мире в подобном доме обязательно нашлись бы фотографии, даже живописные портреты его обитателей, скорее всего, и в детском возрасте, но госпожа Блайт и ее дочь ничего подобного после себя не оставили – только свои запасы трав, специй и лекарств, кое-какие личные мелочи и набор сугубо практичной одежды. Церера взяла себе что-то у обеих из них: ингредиенты для очередной примочки, гребень, которым расчесывала волосы, а также бриджи, рубашку и куртку, которые сейчас были на ней. Это не было похоже на воровство, даже у мертвых. Скорей это был способ увековечить их память, взять с собой в дорогу какую-то их часть. Таким образом они не будут забыты ею.

А тем временем они с Лесником еще и будут искать их пропавшего ребенка.

Может, пегая была и поменьше кобылы Лесника, но оказалась легка на ногу, да и нагружена была не так тяжело, так что ничуть не отставала. Вместо того чтобы сразу же направиться в сторону упомянутых им крестьянских хозяйств, Лесник сделал по владениям Блайтов три круга, каждый из которых был шире предыдущего, так что на карте их путь выглядел бы в виде спирали. Церера видела, как он всматривался землю, пытаясь отыскать след, оставленный убийцами, но так ничего и не нашел – и в конце концов сдался.

– Надо двигаться дальше, – сказал Лесник. – Яд дриады не получится сдерживать слишком уж долго, и даже примочки могут перестать действовать уже до конца дня. Это не похоже на укус паука или змеи. В этом яде есть какое-то заклятие.

– Но как же ребенок?

– Нельзя выследить того, кто не оставляет следов. Я не вижу ни отпечатков сапог, ни следов копыт. Те, кто забрал младенца, могли передвигаться и не на своих двоих.

– Вы хотите сказать, что они умеют летать? – спросила Церера.

– Ты же читала описание этого места в рассказах Дэвида… Здесь есть существа, которые охотятся и убивают на лету.

Церера мысленно вернулась к книге.

– Гарпии?

В греческих мифах, которые она читала, гарпии были наполовину женщинами, наполовину птицами. Хотя те, с которыми столкнулся Дэвид, были наполовину женщинами, а наполовину летучими мышами, что делало их еще более устрашающими – как вампиров, которых не тревожит солнечный свет.

– Блайтов убили не гарпии, – ответил Лесник. – Они бы сами сожрали трупы, а не оставили их свиньям. И если б убийцы хотели смерти младенца, то убили бы его вместе с его матерью и бабушкой. Возможно, у нас еще есть какое-то время.

Но Церера не была в этом настолько уверена. Можно причинить боль ребенку, и не убивая его, и любому ребенку нечего делать среди тех зверей, человекообразных или нет, которые способны убить его мать. Тем не менее она не видела, чтобы у них с Лесником был какой-то выбор. Оставалось лишь и дальше продвигаться вперед – в надежде, что им все-таки откроется какая-то подсказка.

Два часа спустя Церера с Лесником подъехали к какому-то круглому строению, стены которого были сложены из камня, а крыша покрыта соломой. К нему прилепились такие же, только значительно меньшего размера – словно крошечные пузырьки, притянутые к более крупному.

– Я не узнаю это место, – недоуменно произнес Лесник.

Но Церера уже видела подобные сооружения, пусть даже и в виде реконструкций или рисунков, обнаруженных во время археологических раскопок, которые так любил посещать ее отец и в которых с удовольствием принял бы участие, если б его пригласили: это был так называемый «круглый форт». Большое строение представляло собой первоначальный дом, а затем, по мере увеличения численности семьи или возникновения необходимости в хозяйственных помещениях, к нему добавлялись дополнительные кольца.

В дверях основного жилища громоздился огромных размеров старик, девяти или десяти футов ростом[16] и разве что вдвое меньше в ширину. Он был таким высоким, что ему пришлось наклонить голову, чтобы не задеть ею притолоку, и настолько широкоплечим, что ему пришлось повернуться боком, чтобы пролезть в проем. Церера заметила горизонтальный синяк, еще только заживающий у него на лбу – судя по всему, старый гигант регулярно забывал пригнуться, входя и выходя из дома. Длинная седая борода доходила у него до самого пупка, а живот свисал до коленей. Судя по его виду, пустись он вдруг бегом, вряд ли смог бы убежать далеко или быстро, но мускулы у него на руках по сравнению с мускулами Лесника была все равно что мускулы Лесника против мускулов Цереры, а ладони достаточно большими, чтобы захватить ее голову целиком. Она бы не сказала, что глаза у него особо добрые, но и злобными они тоже не были. Вот, подумала Церера, человек суровый, но честный.

Он поднял правую руку, и лишь тогда Церера заметила двух великанов помоложе и великаншу поменьше, все еще подросткового возраста, которые вышли из своих укрытий за кустами и стенами. Все они были выше семи футов ростом, но более худощавого телосложения, чем старик, хотя и относительно. Несмотря на свои внушительные габариты, они так хорошо спрятались – чему способствовал и цвет их плащей, – что даже Калио наверняка была бы впечатлена их камуфляжным мастерством. Каждый был вооружен массивным охотничьим луком, и хотя по знаку старика они опустили их, но стрелы оставили на тетиве, а луки держали наполовину натянутыми.

– Кто вы такие и что вам здесь нужно? – вопросил старый великан, и голос у него оказался настолько низким, что у Цереры завибрировали все внутренности.

– Мы путники, направляемся в деревню по ту сторону ущелья, – ответил Лесник. – Я дровосек, а это моя дочь.

Но Церера приметила, что на подъезде к дому он снова снял со спины свой топор и положил его поперек седла.

– Больно уж хорошо ты вооружен для дровосека, – заметил великан. – И если ты собираешься и дальше лгать о происхождении ребенка, то лучше тебе было придумать что-нибудь получше, чем просто искупать ее в травяных настоях и нарядить в чужую одежду. Я учуял ее запах еще до того, как увидел, и сразу понял, что она не из этих краев.

Палец, длинный и толстый, как огурец, протянулся в сторону топора Лесника.

– А что касается вот этой игрушки, – добавил великан, – то если б мы хотели убить тебя, ты был бы уже мертв, а если мы решим убить тебя позже, она тебе все равно не поможет.

Лесник, сочтя эти слова вполне логичными, убрал топор в перевязь за спиной.

– Я и вправду дровосек, но на самом деле просто опекун этой девочки, так что должен следить, чтобы ее никто не обидел, – сказал он. – Ее зовут Церера.

– А я – Гогмагог, – представился великан. – Вы находитесь в моих владениях.

Церера даже невольно вскрикнула от восторга: Гогмагог, прославленный великан древнего Альбиона, один из расы титанов, которые, согласно легенде, первыми заселили Британию! В историях, которые рассказывал ей отец, Брут[17] и его товарищи после побега из разгромленной Трои высадились на Альбионе, где им пришлось сражаться с великанами за власть над королевством. Гогмагог, последний из титанов, вроде как расстался с жизнью после того, как его сбросил со скалы троянский герой Корин, хотя в некоторых версиях утверждалось, что его привезли в цепях в Лондон, где он служил одним из городских стражей. Теперь она видела перед собой живого великана с таким же именем; мало того – Церера была убеждена, что это и есть тот самый Гогмагог, поскольку если в башне в лесу могла обитать Рапунцель, то почему бы и Гогмагогу тоже не сыграть свою роль в разворачивающемся повествовании?

– Ты что, знаешь меня, деточка? – осведомился Гогмагог, заметив ее реакцию.

– Я слышала то, что про вас говорят, – ответила ему Церера. – Там, откуда я родом, ваше имя овеяно легендами.

Гогмагог так и напыжился от гордости.

– Видали, дети мои? – обратился он к своим отпрыскам. – Я же говорил вам, что знаменит!

Но на тех, как и на всех детей, нередко стесняющихся своих отцов, это явно не произвело особого впечатления.

– И давно вы здесь живете? – спросил Лесник.

– Сколько себя помню, – ответил Гогмагог, но Церера увидела, как его лицо на миг омрачилось замешательством. – Сколько мы все себя помним, – добавил он, и выражения лиц молодых великанов повторили его собственное. Теперь в дверном проеме позади Гогмагога возникла еще одна фигура – великанши, держащей на руках младенца размерами почти с Цереру.

– Это моя супруга, – объяснил Гогмагог. – Ее зовут Ингеборг, а на руках у нее наш маленький Горам. А остальные – это мои сыновья Бландабор и Корморан, а также моя дочь Грила. Прочие из нашего потомства ушли собирать дрова.

Словно в ответ на эти слова, в роще с западной стороны от них с треском рухнуло на землю дерево, а кроны его собратьев испуганно затрепетали. Ингеборг все это время широко и приветливо улыбалась Церере, обнажив зубы – большие и квадратные, словно кафельная плитка в ванной.

– Что вы знаете о госпоже Блайт? – спросил Лесник.

– Она была внимательна к нам, если не сказать больше, – ответил Гогмагог. – Она помогла моей жене родить нашего младшего сына, так как это были трудные роды. Мы же, в свою очередь, поступили так, как и подобает добрым соседям.

Церера искренне посочувствовала Ингеборг. Родить одну только Фебу и без того было достаточно тяжело – нет уж, хватит! Ей даже и думать не хотелось о том, насколько болезненней выталкивать из себя великанского младенца. Лесник тоже вроде немного расслабился, но место опасливой скованности заняла печаль – печаль человека, вынужденного поделиться плохими новостями.

– Госпожа Блайт погибла, – сообщил он, – и ее дочь тоже. А ребенок, который жил с ними, бесследно исчез.

– Погибла? – переспросил Гогмагог. – Но как?

Церера могла сказать, что его потрясение было самым неподдельным, и его дети отразили его, понуро повесив головы.

– Их убили, – ответил Лесник, – а тела скормили свиньям. Я похоронил то, что осталось, и теперь мы ищем ребенка – правда, те, кто забрал его, не оставили никаких следов.

Жена Гогмагога коснулась руки супруга, и они обменялись взглядами. Великан понимающе кивнул.

– У моей жены нюх получше, чем у меня, – объявил он, – а у меня он острей, чем у любой гончей. Не исключено, что мы больше преуспеем в поисках, чем вы. Мы сейчас же отправимся туда и посмотрим, что удастся обнаружить.

– Об их животных тоже нужно будет позаботиться, – присовокупил Лесник. – Наверное, вы могли бы добавить их к своему поголовью.

– Это можно, – подтвердил Гогмагог.

А затем впервые заговорила Ингеборг, и голос у нее оказался почти столь же низким, как у ее супруга. Она спросила, не нужно ли им что-нибудь в дорогу, но они уже взяли все необходимое из запасов Блайтов.

– Как перейдете через ущелье, будьте осторожней, – предостерегла Ингеборг. – На другой стороне царит раздор – по крайней мере, как нам говорили.

– Вельможи опять что-то не поделили, – объяснил Гогмагог. – До нас доходят слухи о захвате территорий и разграблении земель. Такова уж людская природа, ибо одни только люди стремятся получить больше, чем им причитается.

Он указал на край леса, где появились еще двое его огромных сыновей, первый из которых нес на плече древесный ствол, а другой – топор, по сравнению с которым топор Лесника показался бы зубочисткой.

– Мы берем один-единственный дуб, но человек возжелал бы весь лес. Это эгоистично и невоспитанно.

– И, даже заполучив этот лес, – подхватила Ингеборг, – он обратит свой взор на лес своего брата, нужен тот ему или нет, – поскольку не может назвать его своим.

– Вот почему, – заключил Гогмагог, – мы иногда едим таких невоспитанных людей.

Церера даже не знала, как лучше всего ответить на такое признание, так что мудро решила вообще ничего не говорить, втайне радуясь, что они были с великанами максимально вежливы.

– Церера, – обратился к ней Лесник, – надеюсь, ты меня простишь, но я хотел бы переговорить с Гогмагогом с глазу на глаз.

Церера не стала возражать. Она не видела особого смысла поднимать шум – все, что ей требуется знать, она в свое время обязательно узнает. Хотя и сомневалась, что Лесник так поступил бы, будь она мужчиной или выгляди как женщина, которой на самом деле являлась, а не как девчонка-подросток, которой некогда была. И, конечно, он не стал бы и пробовать сказать что-то в этом духе Рапунцель. Ему пришлось бы уворачиваться от арбалетных болтов, даже не закончив фразу.

Разговор не занял много времени, и, когда он закончился, гнев Гогмагога был совершенно очевиден. Но, насколько Церера могла судить, направленный не на нее или на Лесника – а значит, что бы ни стало причиной его недовольства, но только не они. Лесник вновь присоединился к ней, и, поблагодарив Гогмагога и его семью за помощь, они вновь двинулись в путь.

– Значит, этот великан был тебе не совсем уж незнаком, – сказал Лесник Церере, едва только они оказались за пределами слышимости.

– Я знала только его имя. Там, откуда я родом, и вправду знаменит легендарный великан по имени Гогмагог.

– Выходит, это и в самом деле он, – задумчиво произнес Лесник. – Это не ты перенесла сюда Гогмагога, но он здесь из-за тебя. Как я уже тебе говорил, к моменту твоего появления здесь этот мир уже заметно перестроился, готовясь к этому событию. Даже Гогмагог сознавал это, поскольку его собственные воспоминания, по-моему, казались ему не соответствующими истине, словно были заимствованы у кого-то другого. Могло быть и так, что он уже довольно долго находился в этой версии Иноземья, так до конца и не понимая почему. Могу предположить, что, встретив тебя, он будет теперь не столь озадачен этим вопросом.

– А как насчет ваших воспоминаний? – спросила Церера. – Не могут они быть тоже заимствованными?

– Нет, мои воспоминания принадлежат только мне.

– Почему вы настолько в этом уверены?

– Потому что, – ответствовал Лесник, – я помню все свои прощания.

Они неуклонно продвигались вперед, остановившись лишь для того, чтобы поесть и отдохнуть на каком-то постоялом дворе, где привлекли к себе слишком уж много внимания, чтобы возникло желание задержаться, тем более что большей частью интерес к ним проявляли люди, которые явно никому не желали добра – даже самим себе, и, скорей всего, в один прекрасный момент будут либо повешены по требованию закона, либо зарезаны или зарублены кем-то еще более опасным, чем они сами, когда удача отвернется от них. На поляне рядом с постоялым двором путники увидели человека, который выкапывал мандрагору, орудуя железной лопатой и жезлом из слоновой кости. Помогал ему его глухой сын, который выдергивал корень, как только тот показывался на поверхности, поскольку крики мандрагоры, вырываемой из земли, убивали любое живое существо, которое их слышало. Позже они миновали круг из стоячих камней на манер Стоунхенджа, но Церера была осторожна и не стала пересчитывать их, даже когда принесенный ветром голос предложил ей попробовать.

– Ты ведь тоже это услышала? – спросил Лесник.

– Да, но я знаю, что лучше не слушать.

«Ни в коем случае нельзя пересчитывать стоячие камни!» – сказал бы ей отец. Дело в том, что точному подсчету они не поддавались, и можно было сойти с ума, пытаясь это сделать, – или же попусту потерять время, поскольку после того, как убьешь на подсчет целый день, к утру к имеющимся все равно добавится еще один камень.

До ущелья они добрались во второй половине дня. Оно было глубоким и широким, а дно его терялось в тумане. Церера услышала снизу хриплый крик, когда какой-то крылатый силуэт сорвался со своего насеста и на лету схватил зазевавшегося голубя.

– Гарпии, – сказала Церера. – Я права?

– А ты вроде оживилась, – заметил Лесник. – Даже довольна… Хотя вряд ли ты будешь настолько уж рада познакомиться с Выводком, если они вздумают полакомиться тобой.

Они проехали вдоль края пропасти на юг еще около мили – по мере их продвижения промежуток между склонами все больше сужался, – пока не приблизились к мосту. Тот был построен из дерева и металла, с опорами, встроенными в скалы по обеим сторонам, и накрыт железной сеткой, защищающей от нападения с воздуха проходящих по нему пешеходов и всадников. Над входом возвышалась высокая арка, и с нее головой вниз свисало высохшее тело гарпии, пронзенное гарпуном, древко которого все еще торчало у нее из груди.

– Предостережение, – сказал Лесник.

– Кому?

– Полагаю, остальным гарпиям. Раньше это тролли охотились на них с гарпунами, но троллей, похоже, здесь больше нет. Тем не менее кто-то явно обратил внимание на их методы.

На шее у гарпии висела табличка, которая гласила: «По приказу Балвейна, лорда-протектора».

– «Лорд», говоришь? – пробормотал Лесник. – Кто внушил ему такие идеи, что он так зазнался?

– Вы его знаете?

– Знавал я одного Балвейна, но он не был ни лордом, ни протектором, ни кем-то еще.

Слева от себя Церера заметила нечто похожее на пару небольших каменистых холмиков. Направив к ним своего пони, она обнаружила две уродливые статуи, распростертые на земле. Их лица, и без того гротескные и обезображенные природой, были еще и искажены болезненной гримасой. Странно, но руки и ноги у них были прикованы цепями к кольям, вбитым глубоко в землю.

– И что же они должны изображать? – спросила она, когда Лесник присоединился к ней.

– Это мостовые тролли, – ответил тот, – или, вернее, были ими. По крайней мере, теперь мы знаем, что с ними стало.

– Вы хотите сказать, что когда-то они были живыми существами?

– И еще какими живыми – хотя, видать, жилось им ничуть не лучше, чем сейчас гарпиям при новом правлении Балвейна. Наверняка это он распорядился их сюда пришпилить, зная, что солнечный свет сделает все остальное. Тролли могут выдержать пребывание на солнце, но только совсем недолго. Оно превратило этих двоих в камень.

– До чего же ужасный поступок! – возмутилась Церера.

– Если тебя это хоть как-то утешит, Балвейн наверняка потерял при этом много своих людей. Троллей не так-то легко усмирить.

– Готова поспорить, что сам он при этом рук не замарал.

– Если это тот самый человек, которого я имею в виду, сомневаюсь, что он вообще потрудился при этом присутствовать. Для него это был чисто практический вопрос – проблема, которую требовалось решить как можно быстрей и эффективней.

Оставив окаменевших троллей, они двинулись по мосту. Под тяжестью лошадей тот тревожно застонал, и у Цереры возникло нехорошее чувство, что доски под ними сейчас провалятся, а сами они сверзятся в пустоту. Впрочем, они вряд ли погибли бы, ударившись о дно, поскольку гарпии подхватили бы их задолго до этого, что вряд ли можно было считать большим утешением. Церера старалась смотреть строго перед собой, сосредоточившись на такой же арке на противоположной стороне – как она могла видеть, тоже украшенной мертвой гарпией. Церера решила, что этот лорд Балвейн ей не нравится. Какую бы опасность ни представляли собой гарпии, они, как и тролли, были разумными существами. Подвешивать эту пару на мосту для устрашения прочих представлялось ей излишне жестокой мерой – равно как и неразумной, поскольку страх всегда очень близок к ненависти.

Вскоре у Цереры появилась возможность понаблюдать и за живой гарпией, причем с близкого расстояния – когда одна из них поднялась в воздух, чтобы взглянуть на путников. У нее были крылья летучей мыши и чешуйчатое тело рептилии, но черты лица были женскими, если только у женщины могут быть змеиные глаза и змеиные же клыки. Руки и ноги гарпии заканчивались черными когтями, которыми она уцепилась за обтянутый железной сеткой каркас моста, опустившись на него прямо над головой у Цереры и накрыв ее своей тенью. Ее длинные серебристые волосы развевались на ветру. Пахло от нее, как от птичьей клетки, которую годами не чистили.

– Что это она делает? – спросила Церера.

– Пытается напугать тебя, – ответил Лесник. – В качестве прелюдии к тому, чтобы съесть тебя.

– Что ж, первая часть вполне удалась, но я не собираюсь позволить ей перейти ко второй, так что не затруднит ли вас сказать ей, чтобы она летела дальше по своим делам?

– Думаю, что лучше просто не обращать на нее внимания.

Леснику-то легко было так говорить, поскольку это не на него смотрела гарпия сквозь железную сетку, которая больше не обещала такой безопасности, как раньше. И существо это было не просто голодным, но еще и злобным – ненависть буквально волнами исходила от него. Хотя Церера вновь поспорила бы с лордом Балвейном касательно того, насколько благоразумно столь бессердечное обращение с гарпиями, поскольку эта, похоже, не извлекла никаких уроков из судьбы своих сестер, не считая разве что стремления поквитаться.

Дальняя арка уже громоздилась впереди, и стоит им только миновать ее, как у них не будет вообще никакой защиты. Но когда они достигли конца моста, преследовательница Цереры взмыла в воздух и вернулась к своим сестрам, укрывшимся в пещере на склоне скалы. Церера увидела, как она метнулась в темную дыру, где была встречена отдаленными вопросительными криками.

– Почему она не напала на нас, как только мы миновали мост? – спросила Церера Лесника.

– Им принадлежит только ущелье, но ничего за его пределами, – объяснил Лесник. – Таково заклятье, которое связывает их. Бывали времена, когда для пересечения ущелья требовалась оплата пошлины в зависимости от размера группы – в основном едой. Когда власть в свои руки взяли тролли, то чтобы получить разрешение пройти, требовалось разгадать какую-нибудь хитроумную загадку, иначе прохожий рисковал стать жертвой Выводка. Теперь «лорд» Балвейн решил укрепить мост, а не позволять гарпиям получать то, что им причитается.

Лесник остановился, чтобы оглянуться на ту сторону моста, с которой они пришли.

– Смотри, – сказал он.

Дюжина изможденных гарпий теперь парила у противоположного края ущелья, удерживаемая одними лишь восходящими потоками воздуха. Выше остальных реяла седовласая сестра, которая преследовала Цереру. Она царапала когтями воздух, словно пойманное в ловушку животное, проверяющее прочность своей клетки.

– Балвейн нарушил старый договор, – произнес Лесник, – а значит, наверняка ослабил заклятье, привязывающее гарпий к этому ущелью. Их голод может довершить дело.

На сей раз, когда он тронул каблуками свою лошадь, та с ходу пустилась галопом, и маленькому пони Цереры пришлось приложить немало усилий, чтобы не отстать.

Церера с Лесником строго придерживались дороги, ведущей от ущелья, избегая приближаться к краю леса, дабы не попадаться на глаза хищникам. Какие-то признаки жизни встречались им лишь изредка – например, когда в просвете между деревьями Церера углядела семь маленьких фигурок, каждая из которых несла на плече лопату или кирку. Последний из этих крошечных человечков остановился на вершине, чтобы посмотреть в их сторону и приветственно поднять руку, и Церера помахала ему в ответ. Потом малютка скрылся из виду, оставив ее с чувством необъяснимой грусти.

Церера знала, что Дэвид тоже некогда прошел этой дорогой – сначала один, а затем со странствующим рыцарем Роландом. Когда день уже клонился к вечеру, она получила этому дополнительное подтверждение, заметив в поле брошенный танк. Дэвид в своей книге описывал, как нашел танк времен Первой мировой войны, но этот был более современным и помечен написанной на башне буквой «Z», обозначающей его как российскую бронетехнику. Церере потребовалось всего несколько секунд, чтобы догадаться почему: Первая и Вторая мировые войны были событиями, близкими Дэвиду, – одна завершилась менее чем за десять лет до его рождения, а на другую пришлась часть его детства. В ее же собственных глаза война выглядела совсем по-другому.

– Кое-что еще из моего мира, – сообщила она Леснику. – Не хотите взглянуть поближе?

– Нет, – отозвался тот. – Как раз наоборот.

Из-за деревьев поднялась какая-то птица и описала круг – только для того, чтобы вновь опуститься в пределах их видимости. Церера почти ожидала увидеть одноглазого грача, но вместо этого на ветке бука сидела сова с мальчишеской головой. Опять-таки благодаря «Книге потерянных вещей» Церера знала, что эти леса некогда были вотчиной Охотницы, которая создавала для себя новую добычу, соединяя тела детей и животных – но только лишь для того, чтобы быть убитой своими созданиями после вмешательства Дэвида. Либо этот гибрид был очень стар, либо выжившие в экспериментах Охотницы произвели потомство.

Мальчик-сова покинул свой насест и скользнул к Церере, после чего выхватил поводья у нее из рук – явно пытаясь увести ее пони с дороги. Церера дернула их назад, и после короткой борьбы, напоминающей перетягивание каната, мальчик с совиным телом сдался и вернулся на прежнее место, чтобы жалобно ухнуть на нее.

– Он хочет, чтобы мы пошли с ним, – сказала Церера Леснику. Ее лошадка теперь стояла задними копытами на дороге, а передними на опушке – с таким безучастным видом, какой только может быть у сбитого с толку пони.

Лесник не спешил соглашаться с ней.

– Женщина, которая охотилась здесь, может, и мертва, – ответил он, – но память о ее зле жива – и, боюсь, нечто большее, чем память.

– Вы считаете, что ее дух по-прежнему обитает здесь?

– Какая-то гадость точно обитает. Я бы предпочел держаться дороги, а ты не ходи туда, куда не хожу я.

Церера подумала, что, по крайней мере, насчет некой гадости он наверняка прав. Стволы и ветви деревьев в этой части леса были такими темными, что казались почти черными, словно лес здесь был выжжен огнем, а их листья были густо-зеленого цвета с красноватым оттенком. Церере сразу припомнился плющ, который начал завладевать ее собственным коттеджем – а тот, в свою очередь, напомнил ей о лице из плюща на чердаке бывшего дома Дэвида. Это предупредило ее – как будто это лишний раз требовалось, – что здесь действовали совсем другие силы, которым вполне могло захотеться разлучить ее с ее опекуном.

Но Церера также ощутила и новый прилив раздражения по отношению к Леснику. «Не ходи туда, куда не хожу я… Чё, правда?» И опять-таки: вел бы он себя настолько же покровительственно, столь же чрезмерно опекал бы ее, будь она мальчиком? Да, молодая женщина уязвима совсем не в тех смыслах, что и молодой человек, но Церера давно уже отказалась позволять этому принципу диктовать, как ей жить. Эдак дальше он посоветует ей ездить в дамском седле или следить за тем, чтобы она не обнажала ногу выше лодыжки в мужской компании.

Мальчик-сова был теперь уже не один, поскольку из своих укрытий появились и другие подобные существа: девочки с кроличьими головами и мальчик с волчьим телом; медведь с лицом старика, а рядом с ним женщина-барсук, волосы у которой были того же черно-белого цвета, что и мех; а еще тело рыси, увенчанное головой юной девушки примерно возраста Цереры, с изуродованными когтями щеками – память о какой-то старой битве. Все давно потеряли дар человеческой речи, если вообще когда-либо им обладали, но человек-медведь поднял одну из своих огромных лап и поманил Цереру к себе, ясно давая понять, что он имеет в виду: «Иди сюда». Ни одно из этих чудищ не показалось ей враждебно настроенным – вид у всех у них был лишь печальным.

– Я не думаю, что они хотят причинить нам какой-то вред, – сказала она.

– Это не то, что меня тревожит.

– А вдруг им нужна наша помощь? Вы же сами говорили мне: бездействие перед лицом чужого горя ставит нас на одну доску с теми, кто его причиняет. Если мы повернемся к ним спиной, то как сможем называться добрыми людьми?

– Но как нам соотнести наш долг перед другими с риском для самих себя?

– А наверное, и не надо ничего соотносить, – ответила Церера, немного поразмыслив.

– И все же иногда это следует делать. Здесь нет простого ответа – а может, даже и правильного. Однако ты права: если мы можем помочь, то должны это сделать.

Так что они сошли с дороги, чтобы сопровождать диковинных созданий. Человек-медведь шел впереди, выискивая путь, наиболее удобный для лошадей. Церера уже обратила внимание на необычайную тишину в лесу. Она замечала птиц среди листвы, но все они вели себя тихо, словно боялись привлечь к себе их взгляды; и хотя всякие мелкие зверьки выглядывали из нор и из-за кустов, они не убегали и не преследовали их, а рассматривали проходящих мимо со сдержанным любопытством, словно прохожие, неожиданно для себя наткнувшиеся на похоронную процессию.

Наконец они подошли к узкой лощине, края которой густо поросли кустами ежевики. На дне лощины лежал олень, шкура которого переливалась красным и серебристым, а голову венчали рога о двадцати пяти, а то и тридцати отростках: настоящий патриарх. Старый олень лежал абсолютно мертвый в широкой и вязкой луже собственной крови, но над ним не вились мухи, и никакие падальщики еще не добрались до него. Его задние конечности были усеяны круглыми ранами, но еще и сухожилия на них были перерезаны, чтобы он не убежал. Церера подумала, что наверняка потребовалось немало времени, чтобы этот олень полностью истек кровью, – ужасный конец для столь почтенного животного.

Она спешилась и прикоснулась рукой к его шее. Вокруг оленя собрались звери – как обычные лесные обитатели, так и гибриды. Наверняка это и было то, ради чего Цереру и Лесника привели сюда. Лесник тоже слез с лошади, но не сразу подошел к оленю, а внимательно изучил края поляны, вглядываясь в землю и прикасаясь пальцами к примятой траве, гнилым пням и наполовину оборванной ежевике.

– Они сидели здесь и смотрели, как он умирает, – сказал он.

– Но это наверняка заняло несколько часов, – возразила Церера. – Кто позволит животному так страдать?

– Они хотели, чтобы он страдал. В этом-то и был весь смысл.

Лесник присоединился к ней возле туши, опустившись на колени, чтобы осмотреть порезы на сухожилиях и пробитую чем-то шкуру на ляжках и позвоночнике.

– Ни один охотник, по крайней мере истинный охотник, не стал бы целиться в эту часть животного. Если им требовалась еда или даже голова с рогами в качестве трофея, они постарались бы добыть его как можно более чисто и эффективно. Они целились бы в сердце и легкие, чтобы смерть наступила быстро. Однако все это, – он указал на повреждения, – было предназначено лишь для того, чтобы причинять мучения. Те, кто это сделал, не нуждались в пище, иначе олень был бы освежеван; и не в трофеях, поскольку голову оставили нетронутой.

Он приложил кончик пальца к одной из ран, прикидывая диаметр – оценивая размер стрелы, которая ее нанесла, прежде чем сравнить ее с соседней колотой раной. Даже Церера, которая никогда раньше не видела, какой ущерб способен нанести большой наконечник стрелы живой плоти, заметила, что они разные.

– Посмотри в кустах, – попросил Цереру Лесник. – Убийцы могли обронить что-то, что способно дать нам ключ к установлению их личности. Только далеко не забредай.

Церера выполнила его просьбу, хотя и была уверена, что острый глаз Лесника уже заметил бы любые подобные признаки во время его собственного осмотра. Она начала бегло осматривать окрестности, держа Лесника в поле зрения, и вскоре заметила, что тот ковыряет лезвием своего ножа в одном из отверстий от стрел, разрезая рану. Наконец Лесник залез в нее пальцами правой руки и вынул их все в крови, но с зажатым в них осколком чего-то, который тут же спрятал в кулаке и сунул в карман, прежде чем начисто вытереть руку о траву.

Церера раздвинула заросли, оставив лощину позади. Густая вонь крови, смешанные запахи зверей, и живых, и мертвых, даже сладковатый аромат ежевики – все это вместе вызывало у нее дурноту. Захотелось подышать свежим воздухом и побыть одной. Теперь она знала, что Лесник твердо вознамерился скрывать от нее свои знания. Он не хотел, чтобы она стала свидетельницей его осмотра оленя или увидела, что именно он извлек из раны, – точно так же, как и не желал, чтобы она подслушала его разговор с Гогмагогом. Дело было не в том, что Церера ему не доверяла, – она не стала бы путешествовать с ним или ночевать с ним в одном помещении, если б это было не так, – но все-таки была расстроена тем, что он не доверял ей – или же недостаточно доверял, чтобы быть с ней полностью откровенным.

Церера вдруг замерла. Показалось, будто ее кто-то зовет. Прозвучало это совсем слабо, но она была уверена, что услышала в этом зове нотки отчаяния. Ее первым побуждением было проверить, услышал ли этот голос и Лесник, но когда Церера оглянулась, то больше не увидела ни кустов, окружающих лощину, ни кого-либо из животных, которые привели их туда. Они должны были находиться где-то поблизости, поскольку она знала, что ушла совсем недалеко. Голос послышался вновь, на сей раз громче. Вроде бы женский, и эта женщина определенно звала на помощь.

Церера двинулась дальше и наконец подошла к какой-то старой хижине. Стены ее были густо увиты вьюнками, окна скрыты зарослями ежевики, а общее состояние говорило о долгой заброшенности – вплоть до двери, которая болталась открытой на одной петле. Женщина, кем бы она ни была, явно находилась внутри, но голос ее звучал совсем слабо, как будто она уже отчаялась услышать чей-то голос в ответ.

Церера стала медленно приближаться к хижине, на ходу вытаскивая свой короткий меч. Она все еще не верила, что сумеет воспользоваться им, если на нее нападут, и мысль об остром металле, вонзающемся в податливую плоть, лишь усилила ее тошноту. Она только что собственными глазами видела, какие повреждения способны нанести стрелы и клинки живым тканям и костям. Церере очень не хотелось причинить подобные увечья ни человеку, ни даже животному.

Теперь она была уже у самой двери хижины. Изнутри тянуло каким-то терпким лекарственным запахом, напоминая ей о днях и ночах, проведенных у больничной койки Фебы, и о том, как отчаянно ей хотелось воссоединиться с дочерью. Здесь, в этом месте, она больше не была матерью; а если она не мать, то кто же? Все ее старые страхи вновь нахлынули на нее. Предположим, у нее отнимут даже то немногое, что осталось от Фебы, и что тогда? Есть ли какое-то наименование для того, у кого некогда был ребенок, кто некогда был родителем?

«Чем я буду без нее? Ничем, совершенно ничем…»

– Помоги… Мне…

Голос был таким слабым, что удивительно, как он вообще донесся до Цереры, пока она бродила по лесу. Это было почти так, как если б эта связь была скорее экстрасенсорной, чем голосовой – сознание одной отчаявшейся женщины пыталось дотянуться до другой.

И Церера ступила из вечерних сумерек, угодив прямо в кошмарный сон.

А тем временем на мосту дриада Калио общалась с гарпиями, своими сестрами по духу. Над головой у нее покачивался один из трупов, подвешенных к аркам по приказу лорда Балвейна. Калио протянула руку, чтобы нежно провести пальцами по волосам мертвой гарпии. Первые лучи лунного света упали на светлые пряди, и их сияние на миг оживило безжизненное лицо.

– Человек сделал это с тобой, – произнесла Калио, обращаясь к мертвой гарпии, словно к живому существу, – потому что ты не подчинилась его воле. Мы заставим его пожалеть об этом.

Седовласая гарпия, самая старшая из Выводка, вцепилась в сетку моста прямо перед Калио. Теперь их осталось совсем мало, и они были настолько слабы и истощены, что их тела больше не были способны даже производить яйцеклетки, которые гарантировали бы выживание их вида. Гарпии размножались партеногенетически – то есть без необходимости оплодотворения яйцеклеток самцом, – но для этого требовалось, чтобы они оставались в добром здравии. Балвейн, не имея возможности напасть на них в их пещерах и исчерпав эффективность гарпунов, решил уморить их голодом, в результате чего этот вид теперь находился под угрозой полного исчезновения.

Гарпия признала кровное родство с Калио, но только лишь по старой расовой памяти, поскольку уже много поколений Выводка успело сменить друг друга с тех пор, как дриада в последний раз бывала в этом ущелье. Гарпия тенью следовала за Калио, пока та переходила его по мосту – точно так же, как всего пару часов назад следовала за Церерой, хотя и не в надежде найти какую-нибудь прореху в сетке, которая позволила бы ей напасть. Калио привлекла ее внимание песней, которую в тот момент напевала. Этот напев – из тех времен, когда мир был стар, а люди молоды, – тоже пробудил древнюю память Выводка. Его не слышали здесь уже целую вечность – с тех самых пор, как те, кто некогда исполнял его, бежали перед лицом человеческой расы.

– Сколько вас? – спросила гарпия.

– Мы – это все, кто есть до сих пор и кто был до них, – ответила Калио.

Если б Церера присутствовала при этом разговоре, то даже она наверняка ощутила бы жалость к дриаде – настолько безутешно прозвучал голос Калио и настолько опустошенным было выражение ее лица.

– Я слышу это по твоему голосу, – сказала гарпия. – Они внутри тебя – словно хор или эхо.

– Когда кто-то из них умирал, ее сущность переходила к нам, – объяснила Калио. – Мы храним память о них внутри себя. Так что мы и все сразу, и при этом все поодиночке. Когда мы уйдем, дриад больше не станет.

– Как они умерли?

– Болезни… Увядание… Некоторых, как мы сами видели, выследили и сожгли. Об остальных мы ничего не можем сказать, поскольку не были свидетелями их конца.

– Ты жаждешь мести, – заключила гарпия.

– Именно так. Те, Кто Вернулся, помогут нам, а потом укроют нас.

– Мы тоже хотим отомстить.

– И что же вам мешает? – спросила Калио.

– Мы привязаны к этому месту.

– Так отвяжитесь от него! Все, что вас удерживает, – это ваш собственный страх.

– Мы думали, что все нас бросили, забыли о нас…

– Не бросили и не забыли, – заверила ее Калио. – Просто время было неподходящее.

– И что же изменилось, что теперь оно подходящее?

– Чужестранка, которая пересекла ущелье прямо перед нами, – та, что путешествует с Лесником. Она – часть ответа на твой вопрос.

– Ребенок, – пренебрежительно бросила гарпия.

– Однажды ребенок уже изменил этот мир.

Гарпия указала на труп.

– И разве нам от этого лучше?

– Дело было не доделано. Плохое правление сменилось полным отсутствием правления. Это следует исправить. Эта чужестранка – ключ ко всему. Она необходима, в ней нуждаются.

– Кто?

– Скрюченный Человек.

Заслышав это имя, гарпия неодобрительно зашипела. Как и все живые существа, гарпии тоже пострадали от рук Скрюченного Человека. Выводок не воспринял известие о его кончине с большим сожалением.

– Он же ушел, – сказала гарпия. – Умер.

– Нет, – отозвалась Калио, – не совсем.

Даже при перекошенной двери, пропускающей понемногу усиливающийся лунный свет, внутри хижины стояла полутьма, которая сгущалась в углах и под потолком до полной черноты. Впрочем, здесь было бы сумрачно даже без вмешательства природы – настолько крошечными были окошки, а угасание дня лишь усиливало общую атмосферу упадка. Церера заметила кровать, затянутую паутиной, давно заброшенный камин, письменный стол и стул, причем последний лежал на боку со сломанной спинкой.

В центре комнаты стояли два огромных стола, заляпанных застарелой кровью, которая с годами выцвела до тускло-коричневого цвета. В деревянную столешницу каждого было вделано острое лезвие, похожее на нож гильотины. Рядом со столами стояла стойка с ножами и какими-то хирургическими инструментами, еще больше которых было разбросано по полу, тоже потемневшему от ржавчины и крови, а также множество флаконов, колб и пробирок, покрытых налетом пыли. С потолка свисала система канатов и шкивов, тогда как полки были уставлены стеклянными банками и бутылками с пожелтевшим консервантом, в каждой из которых плавали различные части тела: в одном сосуде уши, в другом глазные яблоки… В третьем – единственное неподвижное сердце.

А на стенах были укреплены головы детей и животных – жертв Охотницы, которая некогда называла этот склеп своим домом. И хотя их глаза были сделаны из стекла, Церере все равно казалось, что они хранят какую-то память об их последних мгновениях, полные страха перед всем, что было, и тем, что только могло быть.

– Помоги… Мне… – снова позвал голос. – Пожалуйста!

Доносился он со стены над камином. К Церере обращалась одна из голов, приделанная к своей доске отдельно от остальных. Церера пересекла комнату и встала под ней. Это была голова не ребенка и не животного, а взрослой женщины с длинными черными, белыми и серебристыми волосами; и ее глаза были не стеклянными копиями, а ее собственными. Голова была аккуратно отделена от тела у основания шеи, и обнажившаяся плоть красновато поблескивала.

– Чего вы от меня хотите? – спросила Церера.

– Воды… Дай мне воды…

Церера заметила у камина наполовину наполненное ведро. Окунув в него палец, она попробовала каплю его содержимого и обнаружила, что вода довольно противная на вкус, но не совсем уж застоявшаяся. Церера встала на то, что осталось от стула, поднесла к губам женщины ковшик и наклонила его. Женщина жадно проглотила воду – только лишь для того, чтобы та вылилась из перерезанного конца ее пищевода, но и этого оказалось достаточно, чтобы смочить пересохший рот и сделать ее речь более внятной.

– Вы Охотница, насколько я понимаю? – спросила Церера, спускаясь со стула на пол.

– Я была Охотницей, – ответила женщина. – Теперь я ничто – точно так же, как и ты.

«Она услышала меня, – подумала Церера. – Она уловила мои мысли. Надо быть с ней поосторожней».

– Не стоит вести себя так невежливо – по крайней мере, не после того, как я дала вам воды.

– И чего тебе это стоило? – возразила Охотница. – Минутку твоего времени. Но ты права: то, что я сказала, могло обидеть тебя, и я сожалею об этом.

– Кто это с вами такое сделал?

– А сама-то как думаешь? Те твари в лесу: и мои дети, и их собственные. – Ее взгляд метнулся влево, где на каменной каминной полке стоял флакон с каким-то прозрачным бальзамом. – Какими же умными они оказались, и какими жестокими… Они отделили мне голову от тела – это мне-то, подарившей им жизнь, в которой они могли стать всем лучшим, что есть и в человеке, и в животном! – и нанесли на рану бальзам, который и поддерживает во мне жизнь. Некое проклятье выпало мне, поскольку этот флакон никогда не пустеет, и поэтому я не могу умереть, только если они сами мне этого не позволят. А они, – добавила голова, – мне этого не позволяют.

– Если они и жестоки, – возразила Церера, – то научились этому от вас.

– Может, ты и права. В конце концов, если кто-то создает монстров, то не стоит удивляться, если они ведут себя именно так. Но я никогда не была настолько зла к ним, как они ко мне, и это слабое оправдание такому их поведению. Их страдания были недолгими, и, когда я убивала, это было делом одного мгновения. Но меня они травят уже целую вечность, и конца этому не видать. Если, конечно, ты не решишь мне помочь.

– А зачем мне это делать?

Охотница улыбнулась.

– Потому что, как и любой хороший охотник, я давным-давно уже научилась сливаться со своими охотничьими угодьями воедино – чуять, слышать и ощущать изменения в них. Фундамент этого дома глубокий и старый. Скобы, удерживающие мою голову на месте, утоплены в его стенах, а эти стены сидят глубоко в земле. Я знаю то, чего не знают другие, и я слышала, как произносили твое имя: Церера. Разве это не так?

Церера не стала этого отрицать.

– Кто произносил мое имя? – спросила она. – Тот, кто привел меня сюда?

– Ага, – оживилась Охотница, – выходит, у меня есть информация, которая тебе нужна, но вот что ты можешь предложить взамен?

– Я не собираюсь с вами торговаться, – сказала Церера. – Вам нельзя доверять.

– Но ты ведь хочешь вернуться домой? Хочешь снова увидеть свою дочь? Да-да, и про нее я тоже знаю. Чем дольше ты остаешься здесь, тем быстрей она угасает. У нее нет твоего голоса, чтобы читать ей вслух, говорить, что она любима, умолять ее вернуться к тебе. Она считает себя нежеланной – обузой, от которой ты предпочла бы избавиться.

– Это неправда!

– Я верю тебе, – произнесла Охотница, – хотя другие могут оказаться и не столь доверчивыми. Но только кто скажет твоей дочери, запертой в застывшем теле, что эти ее страхи не соответствуют действительности? Когда тебя нет рядом, кто сможет любить ее так, как любила ты, и кто будет любить тебя так, как любила она? В твоем мире ты мать, а она – твоя дочь. А здесь ты ничто. Это может быть и жестоко, но это не ложь.

Каждое слово Охотницы резало Цереру, будто ножом. Если б в них не было правды, они не смогли бы причинить ей такую боль.

– Тогда спрашиваю еще раз, – сказала Церера, – чего вы от меня хотите?

– Чтобы мне дали такой же шанс, какой я давала своим детям в лесу, – ответила Охотница. – Слиться с телом животного, а затем быть выпущенной на свободу. Я готова рискнуть стать добычей, умереть от зубов и когтей, от стрелы или копья, но я хочу, чтобы этим страданиям пришел конец.

Церера услышала позади себя какой-то шум, и в хижину вошел Лесник. С ним были человек-медведь и женщина-барсук. И хотя Лесник явно испытал облегчение, обнаружив, что она в безопасности, гибриды ворчанием выразили свое неудовольствие вторжением Цереры – и, в частности, тем, что она беседует с женщиной, которая сделала их такими, какие они есть.

– Я просил тебя не бродить по лесу, – сказал Лесник.

– А я и не бродила, – возразила Церера. – Я пошла на голос. Ее голос.

Она указала на лишенную тела голову Охотницы, которая теперь замолчала, ожидая, что произойдет дальше, и наверняка прикидывая, как это можно обернуть в свою пользу.

Лесник обвел взглядом стены комнаты, увешанные множеством трофейных голов.

– Разве это не подходящее наказание? – произнес он, указывая рукой на незрячую галерею ушедших. – Только посмотри, какие страдания она причинила, и все это во имя охоты.

Но Церера заговорила не с ним, а с человеком-медведем и женщиной-барсуком, а через них и с остальными. Обращалась она к ним почтительно и с большой деликатностью, но голос у нее ни разу не дрогнул.

– То, что эта женщина сделала с вами, совершенно отвратительно, – сказала она, – и ваши мытарства продолжаются. Я вижу это в ваших глазах – потому что вижу то же самое в своих собственных глазах всякий раз, когда смотрю в зеркало. Один человек сделал со мной кое-то ужасное. В момент глупости и излишней самонадеянности он лишил меня моей дочери и отнял у нее ту жизнь, которая по праву принадлежала ей. Я не могу заставить себя простить его за это, но все же я не хотела бы, чтобы за все то зло, которое он совершил, за все страдания, которые он причинил, этот человек страдал так же, как страдаем мы с моей дочерью. Я бы никому такого не пожелала. А если б пожелала, то каким человеком это меня сделало бы?

Пока вы держите Охотницу в таком состоянии, пока продлеваете ее мучения, вы остаетесь ее пленниками. Каждый день вы вынуждены слушать ее крики и каждый день наносите бальзам, чтобы ее страдания продолжались. Но, подвергая ее этой пытке, вы лишь усугубляете свою собственную боль. То, что вы делаете, каким бы оправданным это ни казалось, не так уж сильно отличается от того, что она делала со зверями и детьми, которых приводила сюда, – с теми, которым пришлось ощутить укус ее клинка и жало ее стрелы. Но вы – это не она. Вы лучше. Не позволяйте ее порочности заставить вас забыть об этом!

Человек-медведь молчал, женщина-барсук тоже. Церера испугалась, что переступила черту, и сразу же пожалела, что вообще открыла рот. Какое право она имела говорить им, что правильно, а что нет? Нельзя не признать, что она могла указать им и на свое собственное бедственное положение, но оно было не таким, как у них. Это одно из проклятий любого несчастья: каждому живому существу суждено страдать, поскольку страдание – это часть жизни, и никому никогда до конца не понять страдания другого, потому что каждый из нас страдает по-своему. Но это вовсе не значит, что нам не стоит пытаться, пусть даже безуспешно, облегчить страдания других людей.

– Мы слышали только конец вашего с ней разговора, – сказал Лесник. – Она предложила помочь тебе, но только в том случае, если ты поможешь ей в ответ.

Плечи у Цереры поникли. Она устала, но эта усталость была не только физической – это было изнеможение души. Нехорошо, что часть ее разговора с Охотницей была случайно услышана, но только лишь потому, что она была уже на пределе.

– Да плевать мне на ее обещания! – воскликнула Церера. – Я остаюсь при своем мнении, даже если она никогда больше не заговорит со мной. Этому нужно положить конец. Это неправильно.

– Как бы ты хотела, чтобы они поступили? – спросил Лесник. – Сделали ее такой же, как они сами, а потом затравили до смерти? Обрекли на смерть какого-нибудь зверя, чтобы создать новое воплощение Охотницы?

– Нет, я бы попросила их уничтожить этот флакон с бальзамом. Что бы он ни принес хорошего когда-то, какой бы целебной силой ни обладал, это навсегда омрачено тем, что здесь творилось. Без бальзама Охотница умрет, и тогда все это останется позади и будет кончено – не забыто, да и не должно быть забыто, но наконец-то кончено.

Старый человек-медведь протиснулся мимо Лесника, чтобы встать на дыбы перед Церерой, и она увидела, какие у него большие зубы (чтобы лучше кусать ее) и какие у него большие когти (чтобы лучше рвать ее). Лесник покрепче сжал свой топор, потому что даже он не был уверен в том, что может произойти дальше. Церера попятилась от человека-медведя, но тот шагнул мимо нее и взмахом лапы сбил с камина флакон с бальзамом, который разбился вдребезги об пол. С высоты стены Охотница испустила долгий вздох. Кровь на обрубке ее шеи вдруг стала на глазах сворачиваться и высыхать, кожа сморщиваться, а плоть разлагаться. Глаза помутнели, подернувшись белесой пленкой, а все волосы поседели, прежде чем выпасть из головы.

– Скрюченный Человек… – успела выговорить она, прежде чем ее язык онемел навсегда. – Он вернулся.

Смерть Охотницы освободила от ее плена созданий, которых она породила. С помощью Цереры и Лесника те благоговейно сняли со стен хижины развешанные на них головы и при свете горящих факелов похоронили их в свежевырытой могиле под ивой, в которой упокоили и старого оленя, чтобы он мог присматривать за ними, а они – за ним. Во второй могиле зарыли внутренние органы и конечности из коллекции Охотницы, потому что это тоже были части людей и животных. Голову Охотницы, теперь превратившуюся в голый череп, выбросили в яму на задах хижины – место, которому было суждено оставаться никак не отмеченным, а со временем зарасти травой и шиповником. Ее орудия пытки побросали туда же – все эти лезвия, пилы и скальпели. И, наконец, топор Лесника разрубил ее операционные столы на куски, а обломки вместе с мебелью из хижины и всем остальным, что в ней находилось, сожгли в яме. Крышу сняли и пересадили на ее место быстрорастущий плющ, чтобы лес мог заявить свои права на хижину, навсегда скрыв ее из виду.

В результате Церера с Лесником трудились до глубокой ночи, что практически не оставило им времени на разговоры. А когда они в конце концов все-таки поговорили, то лишь оставшись наедине, в тепле костра и вдали от ямы, в которой догорали пожитки Охотницы. От этого погребального костра исходил отвратительный запах, и Церере показалось, будто она видит призраков, корчащихся в пламени.

– Как Скрюченный Человек может быть жив? – спросила Церера у Лесника. – Дэвид ведь видел, как он уничтожил себя.

– Охотница могла лгать.

– Но у нее не было для этого никаких причин.

Лесник не стал возражать, хотя ему явно хотелось. Вероятность того, что Скрюченный Человек тогда все-таки выжил, была не из тех, которые ему хотелось бы допускать.

– Но что ему может быть от тебя нужно? – спросил Лесник. – Как-то я не могу представить, чтобы ты согласилась стать королевой, если таков его план.

– Королева Церера… Звучит не так уж плохо, стоило вам об этом упомянуть.

Покосившись на нее, Лесник выгнул бровь.

– Да шучу я, – сказала Церера. – Должность монарха всегда представлялась мне слишком уж хлопотной, если не попросту скучной.

Она прикусила лесную земляничину. Лесные обитатели принесли им орехи и фрукты, а человек-медведь добыл свежую форель из реки, протекавшей неподалеку. Теперь все они спали. Бодрствовал один лишь человек-медведь, в темных глазах которого отражался свет костра, хотя Лесник заверил Цереру, что все ночные создания настороже и передвигаются среди деревьев под предводительством женщины-барсука. Их хорошо охраняли.

– Вы всё еще не сказали мне, что убило старого оленя, – сказала она.

– Потому что я сам точно не знаю.

Но он не хотел встречаться с ней взглядом.

– Разве все остальные не видели, как это произошло?

– Из того, что я сумел установить, они проснулись и увидели мертвую тушу.

– Но не могли же они все проспать смерть оленя! Вы сами сказали, что здесь водятся ночные существа. Наверняка хотя бы они не спали, даже если это случилось после наступления темноты.

– И все же каким-то образом это произошло, – ответил Лесник. – Что бы ни замучило этого патриарха до смерти, оно не хотело, чтобы его беспокоили.

– Какие-то колдовские чары?

– Нечто большее, чем чары, или же не из каких-то там обычных.

– Чары там, не чары, но не мог ли приложить к этому руку Скрюченный Человек?

– Это было бы не за пределами его возможностей, – последовал нейтральный ответ, который заставил Цереру бросить надкушенную земляничину в огонь, где та с шипением сморщилась.

– Почему вы мне лжете? – Она старалась говорить потише, чтобы не потревожить спящих, но это давалось ей с трудом. – Почему просто не можете сказать как есть?

– Я не лгу тебе, – спокойно ответил Лесник. – У меня есть кое-какие подозрения, но я не хочу ими делиться, пока не буду уверен в своей правоте. А для этого мне нужно посоветоваться с кем-нибудь более сведущим по поводу всего, с чем мы до сих пор сталкивались: смерти госпожи Блайт и ее дочери, исчезновения ребенка, убийства оленя – и раны у тебя на руке, поскольку это тоже часть того, что здесь сейчас происходит.

Прикоснувшись к поврежденному запястью, Церера ощутила давление пальцев, но почти не почувствовала боли. Она уже наложила свежую примочку, и пока это помогало. Еще раз припомнив свой разговор с человеком-медведем и женщиной-барсуком, Церера ощутила себя лицемеркой, поскольку с радостью пришпилила бы голову Калио к стене и оставила ее там гнить, будь у нее хоть малейший шанс сделать это.

Она легла на землю, подложив под голову седельную сумку вместо подушки, и повернулась к Леснику спиной.

– Прекрасно, – сердито произнесла Церера. – Будь по-вашему. Ну и держите свои дурацкие секреты при себе!

Она не могла вспомнить, когда в последний раз ее голос звучал настолько по-детски.

Церера и Лесник распрощались с обитателями леса. Человек-медведь прижал Цереру к груди, а женщина-барсук ткнулась в нее носом. Мальчик-сова уселся ей на плечо и негромко ухнул на прощание, а девочка-ленивец обернулась вокруг ног Цереры и немедленно заснула, отчего ее сотоварищам пришлось разбудить ее и уложить в сторонке, после чего она быстро задремала опять. Свита зверей проводила их до дороги, где они продолжили свой путь. Церере все-таки удалось пару часов поспать, но перед рассветом она проснулась с ломотой во всем теле – примочка полностью высохла, рана опять воспалилась, и вроде как слегка поднялась температура.

– Скоро будем на месте, – заверил ее Лесник.

Они обменялись едва ли парой слов с тех пор, как тронулись в путь – даже несмотря на то, что Церера опять перестала сердиться на Лесника. В этом не было никакого смысла. Все равно любые гневные взгляды были ему как с гуся вода. Это было все равно что спорить с портретом на стене. Но молчала она еще и потому, что говорить было больно, и даже собственный желудок объявил ей войну. Яд Калио, похоже, набросился на организм Цереры с новыми силами, чтобы наказать ее за безрассудные попытки бороться с ним. Церера уже едва держалась в седле и не стала протестовать, когда Лесник пересадил ее с пони на свою лошадь, пристроив ее дамское седло перед собой. Убедившись, что теперь она никуда не денется, он ослабил поводья пони и привязал их к луке своего седла, чтобы та могла рысить рядом с ними.

– Больно, – прошептала Церера. – До чего же больно!

Веки у нее дрогнули, и Лесник увидел, что она все больше бледнеет.

– Знаю, – отозвался он.

Но она имела в виду не только на боль от укуса дриады.

– Я хочу, чтобы она вернулась, – тихонько произнесла Церера. – Я хочу, чтобы она снова была со мной.

Лесник притянул ее ближе к себе, но ничего не ответил, поскольку никакие слова не могли облегчить ее положение. Она тут же вцепилась ему в рубашку с паникой в глазах.

– Он ведь должен быть мертв! Так сказано в книге!

«Тогда эта книга, – подумал Лесник, – может и ошибаться».

Церера обмякла, привалившись к нему, и ее глаза уже ничего не видели.

– Держи ее как следует!

– Я пытаюсь.

Церера то на миг приходила в сознание, то вновь проваливалась в небытие. Какая-то красивая женщина с очень темной кожей смотрела на нее сверху вниз. Лицо у нее исказилось от напряжения. Боль в руке у Цереры вдруг резко усилилась. Она попыталась найти причину и увидела, что кожа у нее на предплечье разрезана, обнажая красную плоть внутри. Смуглая женщина ковырялась в ней пинцетом, вытягивая из нее темную нить, которая извивалась в острых металлических губках, словно червяк.

– Перестаньте, – пролепетала Церера. – Пожалуйста, перестаньте!

– Она проснулась.

Это был голос Лесника.

– Так усыпи ее еще раз, – приказала женщина.

– Ты уверена?

– Ну давай же!

Другой голос – постарше, мужской:

– Слишком много, и мы потеряем ее.

– Слишком мало, – отозвалась женщина, – и операция убьет ее.

На рот и нос Цереры наложили влажную тряпку. Пахло от нее какой-то кислятиной, и она стала вырываться, потому что ей показалось, будто она вот-вот задохнется.

– Дыши, – приказал Лесник. – Просто дыши.

Церера так и сделала – и опять куда-то провалилась.

Свет, но какой-то неуверенный: мерцающий, слабый, едва способный перебороть темноту.

Из последних сил сражающийся с ней и терпящий поражение.

Готовый в любой миг окончательно угаснуть.

Церера находилась в каком-то туннеле глубоко под землей. Свет исходил из грота впереди нее. И еще звуки – плач крошечного ребенка, и этот ребенок и был светом. Вокруг него перемещались какие-то силуэты, искаженные его сиянием. Они пели – пели друг другу, пели, чтобы успокоить младенца, которым питались. Они были так прекрасны – прекрасны, как пауки, прекрасны, как акулы.

Прекрасны, как сама Смерть.

Калио тоже была там – стояла в сторонке, наблюдая, но не участвуя, и Церера ощутила чувство обиды и отверженности дриады. Что-то произошло – то, что оставило Калио несчастной и отчаявшейся, но в то же время очень сильно, просто-таки невероятно сильно ее разозлило.

Пение резко оборвалось. Все изменилось. Кормящиеся насторожились, почуяв незваного гостя – пытаясь понять, кто бы это мог быть; Калио тоже, силясь обнаружить чье-то невидимое, едва ощутимое присутствие, а ребенок уже умирал. Церера попыталась разглядеть лица, но не смогла. Смерть младенца означала также и конец свету, но перед тем, как погрузиться в кромешную тьму, она уловила разницу настроения – ярость, ненависть.

Эти существа были мстительны. И они приближались.

– Церера! Церера, проснись!

– Она не двигается.

– Тем не менее дышит. Хоть что-то…

– Я же вас предупреждал, что доза чересчур велика! Она ведь еще совсем дитя.

– Нет, она не просто дитя. Церера! Церера!

Церера сидела на толстом древесном суку. Рядом с ней пристроилась ночная цапля, а по траве и кустам внизу кралась Калио, придерживаясь самых глубоких теней. Церера могла различить вмятину в черепе дриады, отмеченную открытой раной, все еще влажной от сока. Калио остановилась под деревом и посмотрела вверх, но ее взгляд остановился на цапле, а не на Церере.

«Ага: я вижу тебя, но ты не видишь меня! Твоя интуиция сильна, но все же недостаточно сильна, чтобы сделать видимым то, что невидимо – по крайней мере, сейчас».

Цапля взмыла в воздух.

«Очень мудро. Она убила бы тебя, подвернись ей такая возможность. Убила бы тебя, чтобы посмотреть, как ты умираешь, а потом питалась бы тобой, пока твоя жизнь утекала прочь, – точно так же, как те другие поступили с ребенком, а еще со старым оленем, – потому что это ведь было их рук дело, разве не так?»

Калио тряхнула головой, словно чтобы избавиться от неприятного шума в ушах, и двинулась дальше.

«Только они ведь не такие, как ты, – не так ли, Калио? Вот почему они отвергли тебя. Вот почему ты такая озлобленная… Они – другие, они выше тебя, и они решили напомнить тебе об этом. Хотя на самом-то деле они ничем не лучше тебя – может, и не такие, как ты, но ничуть не лучше».

«Нет – они намного, намного хуже».

– Церера! – Это был Лесник. – Церера, ну вернись же к нам наконец!

«Еще секундочку… Мне здесь нравится».

Какой-то лабиринт, он же библиотека. Хитросплетение книг, историй уже рассказанных и лишь ожидающих, чтобы их рассказали. Огромные стеллажи с ними, уходящие во мрак, и к ним всегда добавляются новые, потому что жизнь каждого человека состоит из историй, накладывающихся друг на друга, переплетающихся между собой. Мы ведь не просто существа из плоти и крови, равно как и книга – это не просто чернила, бумага и картон. Мы – персонажи сказок и небылиц. Мы существуем как повествования. Именно так мы и понимаем мир, и именно так нас и следует понимать.

По этому лабиринту – не какой-то там путанице проходов и переходов, где до цели можно добраться разными путями, ведь к сердцу настоящего лабиринта всегда ведет лишь один-единственный верный путь – бесшумно продвигался призрак. У него больше не было формы или чего-то постоянного, и все же он продолжал существовать. Он был столь же реален, как и этот лабиринт, который был отражением его разума, а книги в нем были воплощением его воспоминаний.

Вы можете уничтожить книгу. Можете сжечь ее, можете разорвать в клочки и пустить их по ветру, можете вымачивать ее в воде, пока она не превратится в кашицу, а чернила не сделают воду черной, но вам не под силу уничтожить содержание книги или идею книги – пока есть те, кому не все равно, пока есть те, кто помнит…

Пока есть те, кто читает.

И вы не сможете уничтожить истории, если только не уничтожите всех людей до единого – хотя некоторые уже пытались.

Лабиринт историй: уже рассказанные истории, пока лишь разворачивающиеся истории, истории, еще только готовые родиться.

«Теперь я все это вижу», – подумала Церера.

– И я тебя вижу, – произнес Скрюченный Человек.

Очнувшись, Церера увидела перед собой Лесника. Он улыбнулся ей и крепко сжал ее правую руку, радуясь тому, что она наконец вернулась. Левая рука Цереры, высунувшаяся за край кровати, на которой она лежала, была перевязана до локтя чистым белым полотном. Боль по-прежнему глухо пульсировала в ней, но терпимо. Из-за плеча Лесника выглядывала темнокожая женщина. Вид у нее был почти такой же измотанный, какой чувствовала себя Церера. В руках она держала миску, накрытую тканью, которая была заляпана чем-то красным и черным.

– Ну наконец-то, – произнес Лесник.

Церера попросила воды. Лесник помог ей отхлебнуть из глиняной чашки, а затем вытер пролившееся мимо.

– Я видела их, – сказала Церера, осушив чашку досуха, – под землей. А еще видела ребенка и слышала его плач. Они питались им, высасывали из него жизнь – до тех пор, пока ему больше нечего было отдать, и тогда он умер. Кто они?

Улыбка Лесника исчезла, и он переглянулся с женщиной.

– Отдохни еще немного, – сказал он. – Тогда и поговорим, обещаю.

Лесник попытался высвободить руку, но она не отпускала.

– Я отдохну, – пообещала Церера, – но сначала ответьте на мой вопрос. Что это за твари?

Ее тон не допускал возражений.

– Фейри, – ответил Лесник. – Потайной Народ вернулся в этот мир.

Церера, тогда еще маленькая девочка, сидит на коленях у своего отца – перед ними горит огонь, а во рту у него трубка, попыхивание которой свидетельствует о том, что он вполне доволен жизнью. Когда она была маленькой, ей нравился запах его табачного дыма, нравилось, как тот распространялся по комнате и пропитывал ее одежду, так что она всегда приносила с собой что-то от него, куда бы ни пошла. Отец был уверенным в себе человеком, который чувствовал себя как дома что на природе, что среди библиотечных полок, и его запах, оставшийся на ней, придавал ей некоторую долю этой силы и уверенности.

Только позже, когда им овладела болезнь, Церера стала более неоднозначно относиться к табачному дыму. Курение трубки – он выкуривал по шесть-семь в день, а то и больше, если работал над каким-нибудь проектом, требующим особой сосредоточенности, – вызвало у него рак ротовой полости и гортани, сначала лишив голоса – и это человека, который любил рассказывать всякие истории, – а затем медленно, но неумолимо завладев всем остальным. После его смерти, даже несмотря на то что какая-то детская часть ее по-прежнему ассоциировала, да и всегда будет ассоциировать запах табачного дыма с ним, эти воспоминания осложнились чувством гнева и безвозвратной потери. Забавно, как многое в ее жизни омрачили именно эти эмоции… Забавно, хотя и совсем не смешно.

Но на данный момент она снова с ним, ей пять или шесть лет, и вот он в полном расцвете сил, одетый в свои любимые брюки и свитер: последний – не столько предмет одежды, сколько набор дырочек, скрепленных нитками, словно представление паука о том, на что может быть похож свитер; а первые пошиты из дубового коричневого молескина, чудо портновского искусства – или скорее свидетельство трудов ее матери, поскольку сколь бы заляпанными и грязными ни были эти брюки после какой-нибудь из его поездок, через день или два они возвращались ее отцу в таком же первозданном виде, в каком были куплены; и при этом он всегда говорил, что таких брюк больше никто не шьет, и напоминал Церере и ее матери, что ему хотелось бы быть похороненным в них, и в этом свитере тоже, поскольку просто не может представить себе более подходящего костюма для того, чтобы приступить к изучению загробного мира. И да, кстати: они должны убедиться, что на ногах у него та пара ботинок, которую он совсем недавно разносил, поскольку не может же он провести целую вечность в неудобной обуви! И пусть не забудут включить в список его старый кожаный рюкзак, а также чистый блокнот и пару коробок цанговых карандашей. В такие моменты мать Цереры обычно высказывала предположение, что при таких аппетитах для него просто не останется места в гробу, и тот придется пристегнуть ему ремнями к спине, да так и похоронить. Хотя в конце концов они все-таки нашли в нем место и для всего перечисленного, и для него самого, поскольку болезнь и смерть сделали его намного меньше.

«Хватит уже тянуть меня вперед, к тому моменту! Пусть он остается со мной таким, каким был тогда, хотя бы ненадолго».

Огонь… Трубка… На ногах у него тапочки, а на тапочках покоится собачья голова. Это Коко, которой потребовался целый год или даже больше, чтобы научиться лаять, и как только она освоилась с этим делом, то прониклась желанием побаловать себя при каждом удобном случае – в неизменном восхищении от способности своих скромных легких издавать столь захватывающие звуки, – навсегда обреченная заслуживать за это похвалу от своего любящего хозяин, которому она в жизни не смогла бы причинить никакого вреда. Ни одна из его собак не смогла бы, равно как и любая другая собака тоже, поскольку во всем всегда виноват человек, а не животное. Для ее отца не существовало такого понятия, как плохая собака, и он всегда мог указать на череду своих любимых дворняг, чтобы доказать свою точку зрения. Если Дж. Альфред Пруфрок[18] в его любимом стихотворении измерял свою жизнь кофейными ложками, то ее отец измерял свою жизнь собаками. Когда каждая из них умирала, он глубоко и без всякого стеснения оплакивал ее целый день до самого вечера (и запоминал ее на всю жизнь), чтобы буквально на следующее утро отважиться выйти из дома, дабы пригреть другую, неизменно возвращаясь с подходящим экземпляром – или, во всяком случае, подходящим для него, – а Церера и ее мать были вынуждены приспосабливаться к причудам и слабостям очередной некогда заблудшей, заброшенной или отвергнутой беспризорницы, судьбу которой ее отец решил принять близко к сердцу.

– Ты должна любить не одну собаку, а всех собак сразу, – объяснял он Церере. – Видишь ли, они с тобой лишь на короткое время. Для них это целая жизнь, тогда как для тебя это никогда не бывает достаточно долго. Так что люби каждую из них такой, какая она есть, потому что не бывает двух совершенно одинаковых. Но при этом люби и все собачество в целом, – тоже одно из отцовских словечек, по аналогии с человечеством, – сам факт того, что они есть в твоей жизни и в мире, где они станут отдельными главами в книге, которая охватывает все твои годы, – и назови эту книгу «Собака».

Каждая из собак тоже представляла для него историю – ту, которую необходимо записать и регулярно вспоминать, пусть даже ему и приходилось наблюдать, как они слишком быстро стареют.

«Наверное, точно так же и Потайной Народ наблюдает за нами, дивясь тому, как быстро мы стареем».

– Расскажи мне о феях, – просит Церера.

– Я уже сто раз тебе про них рассказывал, – отвечает отец, что совсем не соответствует истине. Он уже рассказывал ей про них как минимум вдесятеро раз чаще, но она никогда не устает слушать, потому что он делает их для нее абсолютно реальными. Отец делает их реальными, потому что они абсолютно реальны и для него самого.

– Я забыла, – говорит Церера, изображая лицом ужас от подобного прегрешения.

– Нельзя про такое забывать! – Он притягивает ее ближе к себе и понижает голос, словно опасаясь, что их могут подслушать. – Нельзя забывать про них или сомневаться в их существовании, потому что в таком случае они… придут за тобой!

Отец быстро и крепко сжимает ее в своих объятиях, и она визжит от страха и восторга. Но тут он вновь совершенно серьезен.

– Хотя не стоит называть их феями, – говорит отец. – Им это не нравится, а если им что-то не нравится, то лучше всего вовремя это заметить и действовать соответственно, чтобы не провоцировать их. Ты же не хочешь быть одним из тех глупых детишек, которые при слове «фея» представляют себе крошечных созданий с крылышками, как у стрекозы: хитрых и коварных по своей натуре, но добрых и даже услужливых, когда они этого захотят – готовых взмахнуть волшебной палочкой, чтобы произвести на свет божий пару хрустальных туфелек или исполнить желание Пиноккио стать настоящим мальчиком, – причем без всякого вреда для себя. Нет, это не кто-то из тех, кто когда-либо жил или даже хотел бы жить. Они не такие, как мы, и думают они не так, как мы, и мы им ни капельки не нравимся. Вот почему они и убивают нас, когда только могут.

Так что не надо называть их феями, равно как и нет нужды проводить какие-либо различия между эльфами, домовыми, хобгоблинами и так далее, поскольку все это одно и то же, просто грани одного и того же племени – по крайней мере, таково мое мнение по этому поводу. Те, кто не хочет лишний раз злить их, именуют их «добрым народом» или «благородным народом» – как будто, называя их тем, чем они не являются, можно сделать их такими или склонить к доброте. Я же всегда предпочитал определение «Потайной Народ» или, еще лучше, «фейри». Хотя разумней никак не называть их вообще, или же иметь для этого какую-то причину, поскольку они могут воспринять это, как будто ты пытаешься вызвать их, и тебе придется иметь дело с последствиями.

Табак в трубке рубиново накаляется, поднимается дым. Отец сейчас и с ней, и где-то очень далеко, бродит по закоулкам Потайного Царства.

– Некоторые ученые относят их к элементалям, – продолжает он, – созданным из воды и воздуха, огня и земли, но если это так, то в их жилах тоже течет кровь, пусть даже голубая и холодная. Другие утверждают, что это старые боги, боги природы, но ни один бог в мире природы не будет столь жесток по отношению к живым существам. А еще есть те, кто считает их духами прародителей человечества – первых мужчин и женщин, когда-либо расставшихся с жизнью, призраками, настолько поглощенными завистью к живым и яростью из-за того, что выпало на их долю – ведь эта тень никогда прежде не касалась других, – что они отказались смириться со своей участью и сподобились взбунтоваться против нее. Я бы с некоторыми оговорками предположил, что фейри существовали еще до появления людей, но в остальном же согласен с тем, что в них обитает сам дух смерти. Мертвые – это обитатели подземного царства, а фейри, в своем собственном Аиде, почти что влюблены в смерть – наверное, именно потому они так благоволят тьме и потому от них так трудно избавиться, разве что с помощью огня и стали.

– Почему именно огня и стали? – спрашивает Церера.

– Огня, поскольку все живые существа боятся его; а стали, потому что она создана человеком, а не является чем-то из мира природы. Фейри, те охотятся с оружием из бронзы и серебра, кремня и драгоценных камней. Человек не может умереть от острия более прекрасного оружия, чем то, что изготовлено фейри и которым они владеют, если это хоть как-то способно утешить того, чья жизнь вытекает из него вместе с кровью.

Собака у него под ногами шевелится, бежит во сне – то ли преследует кого-то, то ли ее преследуют.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе сказку о рыцаре и Бледной Даме Смерти? – спрашивает отец.

Церера качает головой. Она уже наизусть помнит все его истории, или же думает, что помнит, – даже те, которые слышала всего один раз. Эта, однако, для нее в новинку.

Отец оглядывается через плечо, но мать поглощена разговором по телефону. Ее тревожат некоторые истории, которые рассказывает дочери отец. Она думает, что из-за них ей могут сниться кошмары, но кошмары Цереры в основном связаны со школой или с тем временем, когда ее родителей уже не будет рядом с ней. Ужасы реального мира, с которыми уже довелось или только доведется столкнуться, гораздо страшней любых народных сказок, которыми ее отец любит делиться с ней.

– Ну что ж, – говорит он, – теперь ты достаточно взрослая, чтобы ее услышать. Если фейри были первыми сознающими себя живыми существами, которые когда-либо расстались с жизнью, то Смерть вполне могла сформировать себя по их образу и подобию. Видишь ли, это то, чего большинство людей не сознает: фейри для нас – это смерть, но Смерть – это тоже фейри.

И вот он начинает рассказывать.

В некие стародавние времена жил-был один рыцарь, который возвратился в родные края после долгих лет сражений на чужбине. Он проделал долгий путь, чтобы завоевать честь и славу на поле боя – но только лишь для того, чтобы узнать, как и многие до него, что первого почти не сыщешь, а второго нет и в помине, поскольку честь и слава – это не более чем мифы, которыми старики потчуют молодых, чтобы заставить их сражаться в своих войнах вместо них. Рыцарь оставил на поле боя кровь – как свою собственную, так и кровь других людей – и тело своего оруженосца, но еще и частичку своей души, так что стал чем-то меньшим, чем тот человек, которым он некогда был, а этот мир стал для него чем-то призрачным.

После многих месяцев скитаний он добрался до озера, покрытого по краям льдом, на берегу которого на камне в полном одиночестве сидела какая-то женщина, расчесывая желтым костяным гребнем свои длинные рыжие волосы. Сначала рыцарь подумал, что она молода, определенно моложе его, но глаза у нее были совсем старыми, как у человека, который видел слишком много и слишком рано, и он заподозрил, что его собственные глаза могут выглядеть точно так же. На ней было голубое платье, прикрытое зеленым плащом, и он мог различить ее отражение на неподвижной поверхности озера – ее платье и плащ перекликались с оттенками воды и водорослей, так что она вполне могла быть частью этого мрачного заиндевелого места, созданной из всего, что сумела добыть в его глубинах.

Эта женщина была красива, но очень бледна. Если б он собственными глазами не видел, как гребень скользит по ее волосам, то мог бы принять ее за мертвое тело, вытащенное из озера и оставленное гнить, чтобы таким образом вернуть его природе. На ней не было никаких украшений, за исключением ее одежды: ни колец на пальцах, ни подвесок на шее, ни драгоценных камней в волосах. Чем больше рыцарь смотрел на нее, тем больше приходил к мысли, что они ей и не нужны. Они не подчеркнули бы ее красоту, потому что та не нуждалась в подчеркивании, и она явно не желала добавлять к своим богатствам сокровища этого мира, поскольку не принадлежала к нему. Рыцарю почудилось, что перед ним кто-то из Потайного Народа – фейри.

Гребень замер в воздухе, и ее глаза встретились с его глазами. Он увидел, что они не имели какого-то определенного цвета, а находились в состоянии постоянной трансформации – их цвет попеременно то тускнел, то становился гуще, подобно морю, реагирующему на игру солнечного света. Рыцарь не раз слышал из уст поэтов выражение «утонуть в женских глазах» и всегда полагал, что это не более чем фигура речи, но здесь, в этом месте, он впервые понял его истинное значение – до него донесся звук, похожий на плеск волн, и в этом плеске таился шепот самой смерти.

Губы женщины шевельнулись, и она заговорила с рыцарем; но движения ее губ не соответствовали словам, которые он слышал, сбивая с толку его восприятие, а ее голос напоминал звон далеких колокольчиков, так что рыцарь даже не понял, слова ли он слышит, произносимые ею, или же просто какую-то мелодию. Это была та чарующая сила, о которой предостерегали старые сказки, – заклятье, сотканное фейри, чтобы подчинять людей своей воле, прочное и липкое, как паутинный шелк.

– Не бойся, – молвила она, и предостерегающий голос в голове у рыцаря произнес: «Бойся!»

– Я не боюсь, – ответил рыцарь, и она услышала: «Мне страшно».

Женщина поманила его ближе, потянув за невидимые нити, которые медленно обвивались вокруг него, и он подошел к ней.

– Я хотела бы получить от тебя кое-какие дары, – сказала она, – и готова одарить тебя кое-чем в ответ.

– Мне нечего тебе предложить, – ответил рыцарь, – поскольку я недавно вернулся с войны. У меня есть только моя лошадь и маленький кошелек с золотыми монетами. А еще есть меч и сильная рука. Разве это те дары, которые ты желала бы получить?

– Да, я не желаю ничего из этого. Я прошу лишь венок из терновника для моей головы, ожерелье из вьюнков для моей шеи и браслет из нераспустившихся бутонов для моего запястья.

– А что ты дашь мне взамен? – спросил рыцарь.

– Два подарка, – ответила женщина. – Первым будет моя любовь, всего на одну ночь; вторым – бегство из этого мира, ибо я могу сказать, что он причинил тебе сильную боль и ты хочешь покинуть его точно так же, как он покинул тебя.

Этого рыцарь не мог отрицать. Все, что было в нем лучшего, лежало теперь погребенным в грязи чужих полей, и вернуть это уже никогда не было суждено. Что за жизнь ему теперь оставалась?

– Я принесу тебе дары, которые ты желаешь, – пообещал он, – в обмен на твои.

Так что рыцарь нарвал терновника, вьюнков и нераспустившихся бутонов и трудился над ними почти до самого заката, пока не сплел венок для ее головы, ожерелье для шеи и браслет для запястья. Все это он надел на нее, и, хотя поначалу ее кожа была холодной на ощупь, она стала теплее, когда рыцарь возложил на нее венок, завязал ожерелье и надел браслет, так что щеки ее залил румянец, а под большим пальцем у него забился пульс, до той поры незаметный.

Женщина притянула рыцаря к себе и поцеловала его.

– Вот тебе мой первый подарок, – сказала она, когда ночь окутала их обоих, а облака скрыли звезды из виду.

Когда рыцарь проснулся, он стоял на пустынном склоне холма, но был там не один. Перед ним сомкнули ряды бледные короли и принцы с голодными губами и затравленными взглядами, а рядом с ним стояла его возлюбленная, совершенно преобразившаяся – не стало всех ее красок, тепла, жизни, – эта безжалостная правительница всего сущего, Бледная Дама Смерть.

– А вот, – сказала она рыцарю, – и мой второй подарок.

И рыцарь двинулся вперед, чтобы занять свое место среди проклятых.

Стол был уставлен едой: тушеными овощами, длиннозерным рисом с вкраплениями жареного лука, салатами из зеленых и фиолетовых листьев, а в центре всего этого кулинарного великолепия стоял горшок с густым рагу, приготовленным, судя по запаху, из баранины или козлятины. Церере с Лесником предоставили почетное место в самом конце стола, а остальные стулья и скамейки занимали родственники хозяйки и прочие гости. Во главе же стола сидела та темнокожая женщина, которая лечила рану Цереры и которую, как она теперь знала, звали Саада. Та была главой деревни, в которой они в данный момент находились, хотя до сих пор Церера видела в ней лишь обстановку дома, в котором оправлялась после операции.

От Лесника Церера знала, что население деревни насчитывало около четырехсот душ. Судя по присутствующим за столом, обитатели ее были в основном чернокожими, слегка разбавленными представителями других рас, и все они подчинялись Сааде – и не в последнюю очередь ее муж Табаси, который присматривал за приготовлением еды и сервировкой стола, а также их дети: сын по имени Баако и младшая дочь, которую звали Ими. Табаси едва притронулся к еде, предпочитая не сводить глаз со своей супруги и предвосхищать любые ее желания, демонстрируя едва ли не телепатическое понимание ее потребностей: не успевала она за чем-нибудь потянуться, как это моментально оказывалось прямо перед ней. Едва заметное движение левой руки Саады – и на ее тарелке, как по волшебству, возник ломоть хлеба, а легкий наклон головы привел к тому, что ее кружка вновь наполнилась водой.

Но в действиях Табаси и его отношении к супруге, отметила Церера, никоим образом не было ничего принужденного или подобострастного. Это было поведение мужчины, который понимает, что голова у его жены занята куда более важными вещами, чем пустая чашка, или тем, где в данный момент лежит кусок хлеба. Если власть в деревне принадлежала Сааде, то Табаси был тем, кто позволял ей нести это бремя, не распыляясь на всякие мелочи.

На протяжении всего ужина беседа то затихала, то возобновлялась – в основном либо при прямом участии, либо при посредничестве Саады, хотя бо́льшая часть разговоров велась на языке, который был Церере совершенно незнаком. Не дожидаясь подтверждения того, что еда пришлась им по вкусу, Саада оставила Цереру и Лесника спокойно есть и пить, хотя по частым взглядам в их сторону Церера могла сказать, что среди гостей они стали главным предметом обсуждения.

– Вы понимаете хоть что-то из того, что они говорят? – прошептала она Леснику.

– Всё до последнего слова, – ответил тот, – и они это знают, но было бы не только невежливо, но и утомительно для нас обоих начинать все это тебе переводить. Думаю, и сама можешь догадаться, о чем идет речь – о нас и о том, почему мы здесь оказались, – а подробности прояснятся, когда все встанут из-за стола.

Церере оставалось лишь мысленно пожелать, чтобы все поторопились и поскорей все доели, вместо того чтобы без толку трепать языком. Голова у нее была занята мыслями о фейри и украденной дочери Блайтов. Чем дольше они будут тянуть, не предпринимая никаких действий, тем меньше шансов у малышки остаться в живых, – если она вообще еще была жива, поскольку Церера не была уверена, что это не тот ребенок, которым кто-то питался прямо у нее на глазах. Перед ее мысленным взором вновь промелькнули эти темные фигуры, высасывающие щупальца света из спеленатого тельца. Словно угадав направление ее мыслей, Лесник коснулся ее левой руки.

– Терпение, – произнес он. – Здесь намечается прогресс, и гораздо быстрей, чем ты могла бы подумать.

Церера заметила, что он намеренно положил пальцы прямо на повязку на месте укуса Калио, но она даже не вздрогнула. Припухлость и покраснение практически полностью исчезли – благодаря целебной мази, приготовленной Саадой, – и голова не была такой ясной с самого момента нападения дриады.

И хотя до конца Церера еще не оправилась – все еще оставалось смутное чувство, будто проникшая в нее зараза по-прежнему сидит в ней, да и рана оставалась болезненной при прикосновении, – она и вправду чувствовала себя намного лучше.

Если Табаси уделял все свое внимание жене, то внимание его сына к Церере было не менее пристальным. Вообще-то Баако был настолько обезоружен ее присутствием, что не раз умудрился пронести ложку мимо рта, в результате чего его рубашка была изрядно перепачкана подливкой.

– Похоже, у тебя появился поклонник, – заметил Лесник, указывая ложкой на Баако. Догадавшись, что его заметили, тот сразу же нашел в своей миске что-то интересное, доселе ускользнувшее от его внимания.

– Ой, только не надо! – отмахнулась Церера. – Да ему же не больше четырнадцати!

Но слух у Баако оказался столь же острым, как и зрение.

– Мне пятнадцать, – обиженно буркнул он. – Почти шестнадцать.

Церера ухитрилась воспринять эту информацию, при этом полностью игнорируя ее источник, – подростковый навык, который, судя по всему, лишь дремал в ожидании идеального момента, когда его можно будет вновь задействовать.

– Фу, – фыркнула она, уставившись в стол и старательно не глядя на юношу. – Это еще хуже.

– Может, ему нравятся женщины постарше, – прошептал Лесник.

– Вы отвратительны. Мне неловко даже просто сидеть рядом с вами.

Но Церера все равно не смогла удержаться от улыбки. Было бы трудно объяснить этому мальчишке, почему он вряд ли может рассчитывать на взаимность, хоть она и не хотела, чтобы он смотрел на нее коровьими глазами на протяжении всего их пребывания здесь – каким бы коротким, как она надеялась, оно ни окажется. Если он будет излишне настойчив, можно будет пообщаться с его матерью, как женщина с женщиной, и переложить все объяснения на Сааду, поскольку Лесник уже поведал ей о приключившейся с Церерой неприятности. Вот пусть Саада и вправит мозги своему сыночку. Только вот не подольет ли это масла в огонь? Церере не хотелось даже думать о том, какого рода соображения способны роиться в голове у среднестатистического пятнадцатилетнего парня – «непристойные», пожалуй, будет здесь самым мягким определением, – но мысль о зрелой женщине, запертой в теле девочки примерно его возраста, вполне могла оказаться для него что валерьянка для кота.

Как только все покончили с едой, Табаси и двое его детей убрали со стола, протерли его горячей водой и высушили сухой тряпкой. После этого воду на столе сменили кувшины с каким-то слабоалкогольным, слегка шипучим напитком, приготовленным, как сообщил Лесник Церере, из перебродившего кобыльего молока. Едва его успели разлить по кружкам, как Саада решительно указала Баако и Ими на дверь, хотя Церера могла сказать, что первый отнюдь не был рад оказаться за бортом дальнейших обсуждений всяких животрепещущих тем, да и Ими это тоже пришлось не по вкусу. Брата с сестрой явно задело то, что Церере – которая, по их мнению, была лишь ненамного старше, – разрешили остаться, а им нет. Баако даже открыл было рот, чтобы высказать свои возражения, но убийственный взгляд матери быстренько наладил его восвояси.

«Жестко, – подумала Церера. – Все вопросы – к боссу, но только потом, и удачи тебе».

Как только за Баако и Ими закрылась дверь, хозяйка дома и ее гости обратили свои взоры на Лесника.

– Некоторые из нас, – начала Саада, указывая на мужчин и женщин, сидящих с ней за столом, – не готовы признать тот факт, что фейри могли вернуться. Дриады-то ладно – мы думали, что они давно вымерли, хотя доказательства укуса налицо, – но Потайной Народ бесследно исчез больше тысячи лет назад. Было время, давным-давно, когда люди изредка видели, как они шныряют между курганами в начале каждого сезона, поскольку говорят, будто эти создания просто слишком неугомонны и не способны усидеть на месте, но это и всё. Большинство присутствующих здесь считают, что фейри давно мертвы, зачахнув в своих логовах, поскольку они чересчур уж боялись людей, чтобы показаться им на глаза, и были слишком слабыми, чтобы противостоять им.

Тон Саады и выражение ее лица наводили на мысль, что она не относилась к числу сомневающихся, – или же, по крайней мере, больше готова прислушаться к аргументам своих гостей, чем прочие сидящие за столом. Это заставило Цереру задуматься о том, что за общая история могла быть у Лесника с Саадой. В том, как они себя вели, было нечто интимное – старое уважение, а то и привязанность, хотя и не такого рода, чтобы вызвать у мужа Саады ревность или что-то такое, по поводу чего Табаси тянуло бы открыто высказаться.

– Фейри никогда не боялись людей, – возразил Лесник, – просто относились к ним настороженно. Они ненавидели их и не хотели делить с ними этот мир, но нисколько не боялись. Их стремление держаться подальше от людских взглядов было не капитуляцией или признаком слабости, а хорошо продуманной стратегией; и если раньше они никак не могли найти себе места, то сейчас ситуация вполне могла измениться. Любая стратегия у них долгосрочная, и так было всегда.

– Только вот прошло слишком уж много времени, – вставил один из мужчин за столом, покровительственно улыбнувшись. – Эта стратегия явно провалилась.

Волосы у него давно поседели, и он почти ослеп из-за катаракты, но зрения у него по-прежнему хватало, чтобы взять в руки кружку и отпить из нее перебродившего молока, не пролив ни капли. Именно с ним Саада что-то негромко обсуждала бо́льшую часть ужина. Если у местной оппозиции и имелся свой лидер, то это был он.

– Ты мыслишь как человек, Абанси, – отозвался Лесник, – а не как фейри. Тебе восемьдесят лет, и в этой деревне ты всеми уважаемый старейшина, но для фейри ты не более чем младенец, только что выбравшийся из материнской утробы. Время для них течет медленно, и они очень терпеливы. Десяти, даже двадцати поколений людей едва ли достаточно для того, чтобы кто-то из фейри прошел путь от младенчества до вступления в пору зрелости.

– Даже если это так, – не сдавался Абанси, – это больно уж резкий скачок от нескольких убийств и каких-то там лесных чар к возрождению древней угрозы.

В ответ Лесник разжал правый кулак и положил на стол то, что держал в руке. Этот предмет поймал свет факела, рассеяв по дереву осколки света, в основном ярко-зеленые: жадеитовый наконечник стрелы, грубо вырезанный и отполированный до блеска. Церера понятия не имела, сколько тот мог стоить у нее дома в Англии или даже здесь. Знала только, что никогда в жизни не видела такого большого драгоценного камня.

– Я вытащил его из ляжки старого оленя, – сказал Лесник. – Нет никаких сомнений, что это сработано фейри.

Лесник передал наконечник стрелы Сааде через ее мужа. Саада внимательно осмотрела его, стараясь не дотрагиваться до острого кончика и граней, прежде чем положить на стол и придвинуть к Абанси. Старик взял наконечник и поднес к правому глазу, словно ювелир, оценивающий драгоценность.

– Это работа Потайного Народа, – хоть и неохотно, но признал Абанси. – В нем сохранился их холод.

Положив наконечник стрелы на стол, он оттолкнул его от себя, словно стремясь держаться от него подальше.

– А может, это кто-то другой использовал его, чтобы убить Патриарха, – предположила молодая женщина, сидящая рядом с Абанси.

– Да ну? – отозвался Лесник. – С каких это пор охотники стали такими богачами, что могут позволить себе использовать жадеитовые стрелы, да еще и оставлять их в своей добыче? Что касается волшебных чар, то одно дело заколдовать отдельное животное или одного человека, даже целый дом, и совсем другое – бо́льшую часть леса, великое множество совершенно разных существ, у каждого из которых свои собственные особенности. Тут требуются очень мощные чары.

Он достал второй наконечник стрелы, на сей раз сделанный из кремня – похожий на те, которые отец Цереры иногда привозил с раскопок, чтобы пополнить свою личную коллекцию.

– Это тоже было в старом олене. Его убийцы не делали никаких различий между камнями. Каждый из них представлял для них одинаковую ценность, и поэтому оба не обладали для них никакой ценностью. Ни один человек не стал бы так думать.

Второй наконечник стрелы он подтолкнул прямо к Абанси, который положил его рядом с другим. Церера могла сказать, что сомнения старика явно пошатнулись.

– Так это фейри убили госпожу Блайт и ее дочь? – спросила Саада.

– И, скорее всего, забрали ее ребенка, – подтвердил Лесник.

«И давно он это знал?» – задумалась Церера. По крайней мере, с того момента, как выковырял этот наконечник стрелы из старого оленя, но у него наверняка и раньше возникли какие-то подозрения. Она припомнила сказку, которую Лесник рассказал ей в ту первую ночь в своей хижине, о Моргиане и принце фейри. Похоже, что как только Калио дала знать о своем присутствии, он уже опасался того, что может предвещать появление дриады.

– Месяц назад у одной женщины в деревне, расположенной в дне пути отсюда, украли ребенка, – сообщил Абанси. – Поиски не выявили никаких следов мальчика.

– Они повесили двоих за это преступление, – сказала Саада. – Каких-то чужаков. А те могли быть и ни в чем не повинны.

Абанси пожал плечами.

– Они были проходимцами. Даже если это и не они похитили того ребенка, то наверняка в прошлом совершили что-то столь же дурное. Я присутствовал при том, как их вешали, и можно было сказать, что руки у них по локоть в крови. Так что в итоге они заслужили того, чтобы болтаться на веревке.

По столу пролетел одобрительный ропот. Церера, которая была членом «Эмнести интернешнл» и писала письма в газеты, протестуя против смертной казни, заставила себя прикусить язык. Менять чьи-либо взгляды в этих краях она точно не собиралась.

– Если фейри появились опять, – обратилась Саада к Леснику, – то почему именно сейчас? Что изменилось? Они бы не вернулись, если б это не было им выгодно.

Подбородок Абанси нацелился на Цереру.

– Вот, – сказал он. – Она и есть эта перемена.

Прозвучало это не особо одобрительно.

Лесник многозначительно положил руку на плечо Цереры, чтобы всем стало ясно: она под его защитой.

– Церера вполне может быть частью подобного развития событий, но причина не в ней. Она появилась здесь совершенно неожиданно. Сомневаюсь, чтобы фейри могли это предвидеть.

– Если только это не фейри заманили ее сюда – или же они в сговоре с тем, кто это сделал.

На сей раз это предположение высказал Табаси. До сих пор он только кивал и улыбался, предоставляя вести разговор своей жене. Голос у него был негромким и мягким – не той мягкостью, из-за которой человека игнорируют, а нарочитой мягкостью, которая вынуждает внимательного слушателя податься поближе, чтобы не пропустить сказанное. Лесник не выказал ни удивления, ни неодобрения по поводу его вклада в разговор – равно как и Саада, хотя Церера уловила в ее глазах искорку веселья. Церера, которая в своей взрослой жизни достаточно часто общалась с супружескими парами, чтобы подмечать особенности их поведения, определила это как еще один элемент отношений между Табаси и Саадой: иногда он мог открыто выказать то, чего она из осторожности или по дипломатическим соображениям не могла произнести вслух – настолько хорошо Табаси был знаком с ходом мыслей своей супруги.

– Что было самым значительным событием в этих краях с тех пор, как я бывал у вас в последний раз? – во всеуслышание поинтересовался Лесник.

– Конец Скрюченного Человека, – без колебаний ответила Саада под одобрительные кивки остальных.

– Даже фейри не осмеливались выступить против него, – добавил Абанси. – Один только он превосходил их умом и жестокостью.

– Значит, фейри отступили не только от человеческого рода, но и от Скрюченного Человека, – заключил Лесник. – От двух врагов, с которыми не хотели связываться – или, по крайней мере, иметь дело одновременно. Но со смертью Скрюченного Человека, видать, ощутили сдвиг в свою пользу, достаточный для того, чтобы отважиться на вылазку и посмотреть, не может ли увенчаться успехом более масштабная кампания.

– Вот потому-то они и забрали детей, – подхватила Саада. – Дремлющие во тьме фейри почти не нуждаются в пропитании. А передвигаясь на открытом месте, они должны чем-то подкреплять силы.

– Это точно, – кивнул Лесник. – Но не исключено, что они, или же мы, ошибаемся в одном важном отношении.

– И в каком же?

– Скрюченный Человек выжил.

Эти три слова вызвали за столом шум, который Саада с трудом подавила. В конце концов ей пришлось стукнуть кулаком по деревянной столешнице, чтобы навести порядок.

– Скрюченный Человек мертв, – сказала она. – Разорван на части своими собственными руками. Мальчик Дэвид был свидетелем этого, и мы собственными глазами видели доказательства: разрушенный замок, обвалившиеся туннели, духов, освободившихся из плена, чтобы обрести покой… Больше того, после этого Скрюченного Человека больше никто не видел. Будь он жив, то попытался бы вернуть себе власть и начать все заново, но он не беспокоил этот мир с тех самых пор, как я была малолетней девчонкой.

На взгляд Цереры, Сааде было около сорока, хотя с момента событий, описанных Дэвидом в его книге, прошло почти восемь десятилетий. Наверное, Саада была старше, чем выглядела, или же не для одних только фейри время текло по-другому.

– Чем вы можете доказать, что Скрюченный Человек жив? – вскинулся Табаси.

– Пусть лучше Церера тебе об этом расскажет, – ответил Лесник, жестом приглашая ее присоединиться к разговору. – Опиши нам, пожалуйста, как ты здесь оказалась.

Церера так и сделала. Рассказала им о Фебе, старом доме и лице в плюще. Поделилась с ними последними словами Охотницы и описала книжный лабиринт, который привиделся ей под воздействием усыпляющего средства Саады, и голос, который там с ней разговаривал. Когда Церера закончила, собравшиеся принялись обсуждать ее показания, отчего она ощутила себя подсудимой, ожидающей вердикта враждебно настроенных присяжных.

– Охотница могла и солгать, – сказал Абанси, который первым прокомментировал услышанное.

– С какой целью? – возразила Церера. – Это не сулило ей никакой выгоды.

– Потому что она была злой? – предположила Саада.

– Да, доброй я бы ее не назвала, – подтвердила Церера. – Я видела доказательства. Но, по-моему, она просто испытала облегчение от того, что наконец-то умирает.

– Я согласен с Церерой, – сказал Лесник. – В свои последние мгновения Охотница никого не пыталась обмануть.

– Но чего Скрюченный Человек мог хотеть от нее… от тебя? – поправилась Саада, переводя вопрос с Лесника на Цереру.

– Я не знаю, – призналась та. – Но убеждена, что пересекалась с ним, когда мысли у меня путались от того средства, которым вы меня усыпили. Он мог видеть меня, пусть даже я его и не видела, и голос был тот же самый, какой я слышала в том доме.

– Если это так, – заключил Абанси, – то он наверняка хочет усадить на какой-то другой трон новую королеву и вновь править здесь посредством марионетки.

– Я думаю, что для этого этот мир слишком уж далеко продвинулся, – заметила Саада. – Скрюченный Человек может быть и стар, как сами эти земли, но все, что он построил за время своего существования, моментально развалилось на куски, как только Дэвид в открытую отказался повиноваться ему. Если его намерение состоит в том, чтобы сделать Цереру королевой, то чем она будет править и как это ему послужит?

Церере не очень-то пришлась по вкусу идея стать пешкой в каких-то закулисных играх, особенно когда никто и понятия не имел, какова их конечная цель.

– Он хитер и коварен, и действует окольными путями, – ответил Абанси. – Действовал, поскольку я до сих пор не готов принять тот факт, что он может опять разгуливать по этим землям.

– Тем не менее надо исходить из того, что он каким-то образом выжил, – подвел итог Лесник, – и сохранять бдительность. Если мы ошибаемся – а я надеюсь, что это так, – мы потратим свою энергию лишь на то, чтобы оставаться настороже; но если мы правы, то будем лучше подготовлены к тому, что он затевает, – и это также послужит нам в противостоянии с фейри.

– Если предположить, что ты прав, – сказал Абанси, – то это может быть всего лишь компашка каких-то отбросов из фейри, которым просто прискучил подземный мир, отчего они и творят всякие мелкие пакости.

И все же Церера заметила, что при этом он отвел свой затуманенный катарактой взгляд от наконечников стрел, лежащих перед ним на столе. У нее промелькнула мысль, что зрение у Абанси нарушено не только естественным путем, но и по его собственной воле.

– Убийства женщин и похищения детей, пусть даже и немногочисленные, – это вам не какая-то там мелкая пакость, – возразила Саада.

– Не хочу показаться скептиком, – сказал Абанси, – но есть разница между мелкой вылазкой и реальной угрозой.

– Первое может быстро превратиться во второе, если с этим вовремя не разобраться, – ответил Лесник.

– А от нас-то ты чего хочешь? – спросила у него Саада.

– Все мы должны сыграть свою роль. Нам с Церерой надо предупредить Балвейна об опасности. Если он стремится к власти, а его, гм… протекторство не ограничивается убийством истощенных гарпий, мы дадим ему шанс доказать это. Что же касается данного места, то здесь именно ты, Саада, являешься основной целью фейри.

– И почему же?

– Я думаю, что они убили госпожу Блайт и ее дочь, потому что те были одними из последних адептов старой медицины, способных противостоять ядам и заклинаниям фейри. Ты тоже из таких, как уже доказала на Церере, а значит, фейри будут чувствовать себя гораздо спокойней, если тебя тоже устранят. Я уже дал аналогичное предупреждение великану Гогмагогу и его родне, поскольку издавна известно, что сталь, выкованная великанами, обладает особой силой, и фейри будут только рады полюбоваться, как остывают его кузнечные горны, а вместе с ними и его тело.

– Сколько времени у нас есть на подготовку? – спросил Табаси. – Дни, недели?

Лесник покачал головой.

– Считаные часы.

Деревня Саады была известна своим жителям как Салаама – «безопасное место». С севера ее прикрывал крутой скалистый склон, покрытый рыхлой каменистой осыпью, которая предательски трещала под ногой, предупреждая жителей о любых попытках подобраться к деревне с этой стороны, а с юга, востока и запада – глубокая быстрая река, которую с трудом могла переплыть даже очень крепкая лошадь, не будучи унесенной течением. Реку пересекал мост, ширина которого не позволяла разъехаться даже двум повозкам, который на обоих берегах тщательно охранялся. Дорога от моста вела к главным воротам деревни, огороженной стеной из увитых колючим терновником кольев. На ночь ворота закрывались, и стражники на мосту отступали под защиту стен.

Но Салаама не подвергалась нападениям еще со времен ликантропов и поддерживала хорошие отношения со всеми своими соседями. В результате ее обитатели стали чувствовать себя всё более вольготно, даже беспечно, и часовые порой не гнушались дремать на своих постах.

Салаама представляла собой крепость, которая так и дожидалась, чтобы ее взяли приступом.

Церера вышла подышать ночным воздухом, а дебаты о том, как лучше всего противостоять фейри, продолжились без нее. Может, Саада и была главой деревни, но за бо́льшую часть ее повседневной жизни отвечал Абанси, почти слепой или как там это было на самом деле, – включая поддержание порядка на улицах, снабжение и безопасность. Иными словами, он обладал значительной властью и влиянием, пусть даже окончательные решения оставались за Саадой. Все, что требовалось предпринять, предстояло осуществить при содействии Абанси – без этого все было бы сделано кое-как, если вообще было бы сделано. До тех пор пока его мнение касательно фейри – а также Скрюченного Человека – оставалось непоколебимым, любые усилия противостоять угрозе, которую те собой представляли, были обречены на провал.

В воздухе витал запах гари от факелов, освещавших деревню, и дыма от очагов, согревавших ее круглые дома, которые мало чем отличались от круглого форта Гогмагога. Построенные из камня или деревянных столбов, соединенных вставками из переплетенных между собой и обмазанных глиной прутьев – или, в некоторых случаях, стенами из тюков соломы и деревянных чурок, – и увенчанные коническими соломенными крышами, они напоминали те сооружения, которые служили пристанищем жителям Британии вплоть до железного века. Церера сразу представила себе те дождливые воскресные дни, когда они с отцом осматривали современные копии таких вот примитивных жилищ на продуваемых всеми ветрами вересковых пустошах, тогда как ее мать либо сидела, съежившись, в машине и слушала «Радио 4», или же укрывалась в пабе по соседству, если таковой находился поблизости. С каким восторгом отец сейчас тоже оказался бы в Салааме, вскользь подумала Церера, глядя на дым, просачивающийся сквозь щели в соломенных крышах, и на булыжники мощеной главной улицы, которые улавливали лунный свет, словно осколки упавших с неба звезд. Тогда, в подростковые годы, она частенько думала: печально, что он проводит бо́льшую часть своей жизни, с головой погрузившись в прошлое, вечно пытаясь представить себе и воссоздать то, что было в какие-то незапамятные времена. Церера боялась, что из-за этого отец упускает из виду многое из того хорошего, что есть в настоящем. А потом, повзрослев, когда ее собственная жизнь тоже стала понемногу оставаться позади, осознала всю важность примирения с прошлым, поскольку неминуемо наступит время, когда самым ценным, чем она будет обладать, станут ее воспоминания. В конечном счете разве они теперь не всё, что у нее есть от Фебы, – а может, это и всё, что у нее останется?

Какой-то шум отвлек ее от этих мыслей, и она обнаружила, что Ими, дочь Саады, задумчиво наблюдает за ней.

– Привет, – сказала Церера, и это было первое слово, с которым она обратилась к девочке.

– Привет, – отозвалась Ими. – Что ты тут делаешь одна?

– Размышляю.

– О чем?

– О своем доме, отце, дочери…

Ими озадаченно наморщила нос.

– Ты слишком молодая, чтобы иметь дочь, – заметила она.

– Я старше, чем выгляжу.

– А сколько лет твоей дочери?

– Немного меньше, чем тебе.

– Нет, это неправда. Такого не может быть.

– И тем не менее. Я бы не стала лгать о таких важных вещах.

Ими придвинулась ближе.

– А как ее зовут?

– Феба.

– Красивое имя… А что оно значит?

– Это значит «яркая» – типа как солнечный свет.

– А кто присматривает за ней, пока тебя нет, – ее отец?

– Я больше не живу с ее отцом. Только мы вдвоем.

– А как же твои папа с мамой? Они заботятся о ней?

– Мой отец умер, а мать живет в другой стране.

Ими, которая всю свою жизнь провела в деревне, где практически до любого из родни или друзей можно было добросить камнем, явно с трудом могла представить себе такую ситуацию. Она раздраженно вздохнула.

– Тогда кто же заботится о твоей дочери?

– Феба больна, – сказала Церера. – Она в больнице – месте, где за детьми ухаживают такие люди, как твоя мать. Они присматривают за ней вместо меня.

– А она выздоровеет?

– Я не знаю.

Голос у Цереры дрогнул, но в этот момент интерес Ими перескочил на более насущную тему.

– Ты нравишься моему брату, – сообщила она.

– В самом деле? Вообще-то у меня для него плохие новости на этом фронте.

Но Ими оказалось не так-то легко обескуражить.

– Он хочет жениться на тебе. И собирается утром обговорить с Лесником условия.

– Он… Что?!

– Есть кое-какие детали, которые нужно обсудить, прежде чем можно будет прийти к соглашению, но мой брат уверен, что это не займет много времени. Он думает, что Лесник может запросить за тебя восемь коров, но Баако не хочет платить больше шести. – Ими покусала заусенец на пальце. – Но шесть коров – это все равно слишком много. Я думаю, что ему надо предложить четырех.

Церера была оскорблена до глубины души.

– Я стою больше шести коров! – возмутилась она.

Ими пожала плечами, показывая, что, по ее мнению, в пересчете на крупный рогатый скот Церера явно себя переоценивает.

– Мне понравится быть твоей сестрой, – продолжала она. – Когда у вас родится ваша первая дочь, вы можете назвать ее в мою честь.

Церера пришла к мысли, что разговор принял тревожный оборот и его нужно немедленно прекратить.

– Этому не бывать, – решительно произнесла она.

– Но почему? Ими – красивое имя.

– Да, имя прекрасное, но я не собираюсь выходить замуж за твоего брата, так что этот вопрос никогда не возникнет. Ты когда-нибудь слышала про патриархат?

– Не думаю.

– Ну что ж, тогда позволь мне тебе сказать, что это понятие крепко прописалось в сознании твоего брата. Лесник не в том положении, чтобы предлагать меня в качестве невесты хоть за всех коров в мире, так что Баако придется искать семейного счастья где-нибудь в другом месте. А когда он решит, что нашел его, я бы настоятельно рекомендовала ему для начала обратиться к девушке, о которой идет речь, чтобы выяснить, испытывает ли она к нему те же самые чувства, прежде чем он начнет торговаться из-за скота у нее за спиной.

– Такого никогда не случится, – сказала Ими. – Это все равно что все делать шиворот навыворот.

– А как насчет твоей матери? Она ведь явно не может согласиться с подобной чепухой.

– Когда дело доходит до вопросов брака, мама очень традиционна. А кроме того, она знает цену коровы.

«В отличие от тебя» осталось невысказанным.

– Боже ты мой, даже если вы и живете в домах бронзового века, это вовсе не значит, что вы и вправду должны жить в бронзовом веке! – сердито закончила Церера – хотя, надо признать, без особой убежденности.

– А что такое бронзовый век?

– О, вообще-то на самом деле это не…

И тут все факелы вдруг разом погасли, погрузив их во тьму.

Уже потом, когда побоище наконец прекратилось, Церере пришлось заставить себя свести все произошедшее воедино – настолько чуждым все это было, и настолько кровавым. Но сейчас, в темноте, она вдруг ощутила порыв холодного ветра, который потушил ближайший факел – одним дуновением, как гасят свечу на праздничном торте. Ветер принес с собой аромат гвоздики, ладана и – да-да, она была в этом совершенно уверена – шафрана; но к ним примешивался еще и какой-то очень неприятный запах, вроде как гнили, словно кто-то пытался скрыть душок испорченного мяса и щедро посыпал его специями, прежде чем подать нежеланному гостю. А еще она подумала, что правильно связала исчезновение света с чьим-то дыханием, потому что отчетливо слышала где-то поблизости вдохи и выдохи, и звуки эти перемещались слева направо – когда то, что издавало их, огибало обеих девушек.

Притянув к себе Ими, Церера вытащила свой меч из ножен. Она надеялась, что кто-нибудь из жителей деревни наверняка заметил, что факелы внезапно погасли, и выйдет на улицу разобраться, в чем дело, но поблизости никого не было. Все безмятежно сидели в своих домах, греясь у очагов. Церера прищурилась, вглядываясь в тени и пытаясь определить таящуюся в них угрозу, но ночь становилась все более темной, более мрачной, чем должна была быть даже при отсутствии горящих факелов. Во мраке колыхались какие-то тени, еще больше углубляя его по мере своего приближения, которые напомнили ей чернила в воде – клубясь, сгущаясь, захватывая все большее пространство. Она чувствовала, что к ней подкрадывается истинная тьма, не тронутая солнцем, луной или звездами – темнота глубокой шахты, а то и могилы.

Церера открыла было рот, чтобы выкрикнуть слова предупреждения, но слова не шли с языка, как бы она ни силилась. Это был повторяющийся кошмар из ее детства, ставший реальностью, в котором она просыпалась, убежденная, что в ее комнату вдруг что-то проникло – некий призрак, которого нельзя было ни увидеть, ни потрогать, но который тем не менее присутствовал и желал ей только зла. И все же всякий раз, когда она пыталась позвать на помощь своих родителей, то не смогла издать даже шепот, когда эта неведомая тварь подкрадывалась все ближе и ближе – существо, не имеющее никакой формы и даже очертаний, поскольку олицетворяло собой все то, чего она боялась, ужасы и названные, и которые еще только предстояло назвать: всю ту боль, муки и потери, которые ждали ее впереди.

Ими плотно прижималась к ней. Церера рискнула опустить взгляд и увидела, что рот у той широко раскрыт в беззвучном крике. Неведомый преследователь наконец-то дал о себе знать.

Это был мужчина или же нечто похожее на мужчину: очень высокий, с черными волосами, собранными в пучок на макушке, отчего было видно, что ушей у него нет и в помине. Его кошачьи глаза-щелочки были расположены не на лице, а ближе к бокам головы, и вообще в его облике было что-то угрожающее, как у хищника, несущего в себя признаки целого множества зверей. Одет он был в тунику цвета лесной зелени, мохнатые, как мох, зеленовато-коричневые штаны и кожаные сапоги без каблука. На нем не было никаких украшений, и на одеянии его не имелось металлических пуговиц или застежек – ничего, что могло бы насторожить его добычу, вдруг некстати звякнув или отразив свет. Даже длинный меч у него в руке был тускло-серого цвета, а рукоять обмотана чем-то черным. Пальцы, сжимавшие ее, были затянуты в перчатку – открытыми оставались только самые их кончики. Когда он приблизился, Церера поняла, почему: ногти у него были длинными, черными и очень острыми, сами по себе являясь оружием.

Но на первый взгляд он был и красив, пусть даже красота его несла в себе что-то страшное – равно как и в его движениях сквозила смертельная грация. Когда его дыхание вновь донеслось до нее, полное пряных ароматов и вони разложения, и он приблизился к ней на расстояние вытянутой руки, Церера более ясно различила природу постигших его гибельных разрушений. Его лицо было испещрено крошечными трещинками и морщинками, словно на старой картине маслом, изображающей молодого человека, – как если б из-за старения и высыхания лака этот портрет потрескался и покоробился, создавая необычайный гибрид красоты и уродства. Она заметила пожелтевшие белки его глаз, отставшие от зубов десны и голые проплешины у него на черепе, просвечивающие сквозь редеющие волосы. Он напоминал оживший труп человека, умершего в самом расцвете сил, некое давно угасшее существо, борющееся с неизбежным разложением. Припомнив слова отца – «они почти что влюблены в смерть», – она поняла, что видит перед собой фейри.

И все же Церера не могла закричать и пошевелиться тоже не могла. Меч, тяжело оттягивая руку, завис без движения. Получалось только моргать и дышать – а вскоре, если б фейри добился своего, даже это было бы ей не под силу. Она слышала, как он что-то говорил, хотя слова его были ей непонятны, и подумала, что наверняка слышала его с того самого момента, как погасли факелы и его чары окутали ее и Ими. Шепотки лились, как мелодия, а его темно-красные губы – странно пухлые, будто пиявки, которые недавно насытились, – издавали звуки на каком-то экзотическом и завораживающем языке, и вскоре она поняла их цель: загипнотизировать ее, чтобы было легче убить.

И все же фейри потянулся не к Церере, а к Ими. Схватил девочку за волосы, притягивая к себе, и воздел меч, чтобы нанести смертельный удар по шее. Он уже набрал полную грудь воздуха, чтобы удар вышел более увесистым, но тут какой-то странный язык высунулся у него изо рта – не орган из мышц и крови, а нечто из кедра и стали. Стрела вонзилась в затылок фейри с такой силой, что наконечник ее выскочил дюймов на шесть между его губ, и с него тут же закапала иссиня-черная кровь. Фейри на миг застыл, выпрямившись во весь рост – на лице у него промелькнуло замешательство, – а затем рухнул на колени и упал лицом в грязь, и перья на тупом конце стрелы затрепетали от сотрясения, словно преследуемые каким-то последним мимолетным воспоминанием о птице, которой они некогда принадлежали.

Со смертью фейри чары исчезли, и тревожный крик, доселе намертво запечатанный в горле у Цереры, наконец прорвался наружу.

– Они здесь! – выкрикнула она. – Фейри уже здесь!

Только когда Ими добавила к ее голосу свой, Церера заметила лучника, который спас их. Тот накладывал на тетиву еще одну стрелу, выискивая новую цель. Выглядел он моложе, чем на своих последних фотографиях, но она сразу узнала его.

– Дэвид?

– Не сейчас, – бросил он. – Ты умеешь пользоваться этим мечом?

– Не знаю, – ответила Церера. – Еще не пробовала.

– Ну что ж, лучше бы тебе побыстрей освоиться с ним.

Не успела она сказать хоть что-то еще, как его уже рядом не было. Повсюду вокруг них жители деревни выбегали из своих домов, прихватив с собой все оружие, которое оказалось под рукой, а другие следовали за ними с факелами, чтобы рассеять мрак. Из центрального круглого дома появился Лесник, а сразу за ним – Саада, Табаси и Абанси. Лесник держал свой топор, а все остальные – копья со стальными наконечниками чуть ли не в фут длиной. За ними маячили еще несколько мужчин и женщин, все вооруженные.

Лесник бросился к Церере и Ими, Саада и Табаси едва не наступали ему на пятки.

– Вы не ранены? – встревоженно спросил он.

Обе покачали головами, а Табаси перевернул мертвого захватчика на спину, сломав древко стрелы.

– Определенно фейри, – констатировал он. – Но стрела не из наших.

– Это Дэвид убил его, – сказала Церера Леснику.

– Дэвид здесь?!

Возможности уточнить у нее не было, поскольку совсем рядом послышался сдавленный крик, и Абанси вдруг начал подниматься в воздух. Ноги его оторвались от земли, когда захлестнутая у него на шее веревка потянула его к крыше, где присела на корточки какая-то сутулая лохматая фигура, едва различимая на фоне напущенной фейри тьмы. Кто-то из мужчин внизу попытался схватить Абанси за ноги, но тот уже был вне досягаемости – верхняя его половина исчезла за краем крыши. Кто-то пустил стрелу в темноту, но Саада встревоженно приказала всем прекратить стрельбу, опасаясь, что кто-нибудь может попасть в Абанси. Однако эта проблема отпала сама собой, поскольку его тело свалилось обратно на землю, уже без головы. Теперь не опасаясь причинить ему какой-то вред, собравшиеся выпустили в воздух целую тучу копий и стрел, но то, что убило Абанси, уже вновь пришло в движение.

Лесник схватил Сааду за плечо.

– Вернись в дом! – приказал он. – Ты не должна пострадать!

– Но это ведь мои люди! Не могу же я прятаться, когда они сражаются и умирают!

– Фейри пришли, чтобы убить тебя. Если у них это выйдет, то не только твой народ будет страдать от твоего отсутствия.

– Он прав, – поддержал его Табаси. – Без тебя мы все ослабнем, а мне, – добавил он, – и вовсе не жить.

Саада, признавая мудрость первого аргумента и глубину чувств, стоящих за вторым, согласно кивнула. Ее и Ими мгновенно окружила фаланга воинов с копьями и мечами наизготовку, и в боевом порядке они отступили за стены главного дома.

– Ты должна пойти с ними, – сказал Лесник Церере.

– Нет, я останусь здесь, с вами, – ответила она, на пробу взмахнув мечом. – Иначе эта штуковина годится только в качестве украшения.

Лесник не стал утруждать себя возражениями – на это уже не было времени. Жители деревни продолжали погибать от рук фейри.

– Мы не можем сражаться с ними в темноте, – сказал Лесник Табаси. – Нужно больше света.

– Берите факелы! – призвал всех Табаси. – Все, какие только сможете найти!

Вскоре вокруг них опять вспыхнуло пламя, и навеянная фейри тьма шарахнулась от него, словно опасаясь обжечься.

– Держитесь небольшими группами, – приказал Лесник. – Помните, эти факелы столь же надежны, как сталь. Огонь – это оружие, а его свет – ваше преимущество.

Рядом с Церерой лежала груда незажженных факелов. Подняв один, она запалила его от уже горящего. Со всех сторон слышались крики замешательства и паники, источники которых терялись во мраке. Откуда-то справа от них донесся визг, за которым последовал женский вопль: «Нет! Нет!» Это прозвучало где-то совсем близко. Церера посмотрела на Лесника, и вместе с Табаси и еще одним из мужчин, стоявших позади них, они бросились на помощь женщине. Густая чернота поспешно отступала перед ними, и раз или два Церера слышала отчетливое шипение, когда какой-нибудь из клубящихся перед ними черных завитков не успевал вовремя отдернуться и пламя опаляло его, оставляя после себя запах, похожий на вонь сгоревшего пороха.

В дверях хижины лежал пожилой мужчина, наполовину высунувшись за порог. Над ним возвышался один из фейри, на сей раз меньших габаритов и более светлокожий, чем тот, что противостоял Церере, одновременно и с мужскими, и женскими чертами лица и очертаниями тела. В правой руке он держал за одну ножку младенца, свесившееся вниз личико которого уже стало багровым от прилившей к голове крови. Фейри пытался отбиться от женщины, скорее всего матери ребенка, которая накинула ему на левую часть тела рыболовную сеть, опутав от плеча до ноги, так что фейри не мог свободно взмахнуть своим мечом. В то же время женщина силилась удержать его левую руку с мечом, безуспешно тыча в кожаные доспехи маленьким кухонным ножиком. Наконец фейри удалось повернуть лезвие своего меча, чтобы разрезать сеть. Сбросив ее, он попытался исподтишка ткнуть им, чтобы выпотрошить свою мучительницу, и…

Церера, воздев обеими руками свой собственный меч, изо всех сил опустила его, отрубив фейри кисть у самого запястья. Тот издал мучительный вопль, словно оркестр расстроенных скрипок, пытающийся сыграть одну и ту же ноту, но этот вопль резко оборвался, когда топор Лесника издал короткое «чоп!», и смерть Абанси была должным образом отомщена еще одним обезглавленным трупом. Умирая, фейри ослабил хватку на ребенке, и его мать, лежащая теперь на земле под ним, подхватила того на руки. Церера бросила взгляд на старика в дверях, но его страданиям почти пришел конец, и сырая земля была уже готова встретить его. Женщина, крепко прижимая к себе ребенка, подошла к нему.

– Я присмотрю за ним, – сказала она. – А теперь идите. Ваша помощь нужна другим.

Церера присоединилась к остальным, внимание которых уже было приковано к группе женщин, которые загнали одного из захватчиков в угол возле крутого склона холма, удерживая его на расстоянии палками, пиками и вилами. Лесник протолкался сквозь толпу, и Церера увидела, что жители деревни осадили какого-то скорчившегося у земли волосатого зверя размером с горную гориллу, с лохматым коричневым мехом и бледным безволосым черепом, обезображенным какими-то вздутыми наростами.

– Эта страшила, – объяснил Лесник Церере, – называется хобгоблин.

Глаза хобгоблина были желтыми, что придавало им выражение пустой злобы. Чтобы не возникало никаких сомнений по поводу его настроения, он держал в одной лапе отрубленную голову Абанси – приз, который ему не хотелось отдавать, даже несмотря на то, что его окружали до предела обозленные женщины. Церера могла понять почему: на кожаных доспехах хобгоблина вместо эполет были приделаны почерневшие человеческие черепа, а сами доспехи были украшены чем-то, что на первый взгляд напоминало россыпь жемчужин, но при ближайшем рассмотрении оказалось человеческими зубами. На плечи у него был накинут тонкий шнур, который и вздернул на крышу Абанси, а в правой руке он держал деревянную булаву, усеянную зазубренными шипами из кварца и ярко-зеленого жадеита.

Когда Лесник приблизился к нему, хобгоблин оскалил клыки, распознав нового и более опасного врага. Но выпад Лесника был не более чем отвлекающим маневром. Когда хобгоблин переключил все свое внимание на него, воздев булаву, то обнажил свою уязвимую подмышку. Табаси, выступив из толпы, тут же воткнул ему в бок копье, толчками просовывая его все дальше и дальше, пока сталь не нашла сердце. Хобгоблин содрогнулся и испустил дух.

– Они уходят! – крикнул кто-то вдалеке, и Церера заметила, что ночь становится светлее, а темнота рассеивается. Фейри удирали из деревни.

– Держите ворота! – воскликнул кто-то еще. – Они забрали детей!

Толпа, устремившаяся к стенам, волной увлекла за собой Цереру, но предупреждение прозвучало слишком поздно, и ничего уже было не исправить. Ворота стояли открытыми, и жителям деревни оставалось только вглядываться в ночь – их лица освещал мост, подожженный отступающими фейри, чтобы обезопасить бегство, который теперь горел холодным голубым огнем.

Но вот самих фейри – равно как и детей, которых они украли, – уже и след простыл.

Салаама пребывала в смятении. Семь человек погибли и вдвое больше получили ранения, а двое младенцев, мальчик и девочка, пропали без вести. Некоторые жители деревни уже готовили лодки, чтобы пересечь реку в погоне за фейри, хотя Лесник пытался их отговорить.

– Нет смысла охотиться на фейри в темноте, – убеждал он. – Даже при дневном свете их очень трудно выследить, а если это те же самые, что убили госпожу Блайт и ее дочь, то они могут вообще не оставлять следов. Зрение и слух у них гораздо лучше, чем у любого из вас, так что вы станете легкой добычей.

Но никто не хотел его слушать, особенно родители и родня украденных младенцев. Церера едва ли могла их в этом винить. Это были матери и отцы, у которых отняли детей. Для них было немыслимо ничего не делать, кроме как заламывать руки в ожидании рассвета, зная, что все это время фейри и их собственные дети все больше удаляются от них. Даже Саада не сумела убедить их в том, что разумней всего обождать.

– Отпусти их, – печально сказала она Леснику. – Мы не сможем их задержать.

– Ты сможешь, – поправил ее Лесник. – Ты можешь приказать им дождаться восхода солнца.

– И как думаешь – они когда-нибудь простят меня за это, если в результате потеряют своих детей?

– Детям сейчас ничего не угрожает, – сказал Лесник. – Фейри нужно подольше сохранять им жизнь, чтобы понемногу подпитывать себя их светом. Они запасаются провизией, чтобы оставаться в движении.

– А вдруг им захочется наесться от пуза? – спросила Саада. – Что тогда?

– Они этого не сделают. Эти дети были завоеваны с большим трудом и стоили фейри немалых жертв. А еще атака не достигла своей цели – убить тебя, и они лишились фактора неожиданности.

– Тем не менее я не стану препятствовать желанию родителей этих детей немедленно отправиться за ними.

Так что они держались в стороне, пока три лодки, набитые вооруженными мужчинами и женщинами, переправлялись на противоположный берег реки. Жители деревни высыпали из них, взобрались на берег, и ночь поглотила их. Саада и все остальные отступили за стены, чтобы позаботиться о раненых и похоронить мертвых, оставив Лесника что-то разочарованно бормотать себе под нос.

– Вы не понимаете, – тихо сказала ему Церера. – У вас нет собственных детей.

– Да что ты знаешь? – резко ответил Лесник, и эта его вспышка застала Цереру врасплох. Он был на грани того, чтобы сказать что-то еще, но вовремя успел прикусить губу, прежде чем протопать обратно через ворота, ясно давая понять, что провожатые ему не требуются.

Послышался другой мужской голос.

– Ты ошибаешься, – произнес тот. – Они все его дети.

Это был Дэвид. Церера не разговаривала с ним с тех самых пор, как был убит первый из фейри, хотя и видела, как он о чем-то коротко переговорил с Лесником. В данный момент Дэвид сидел на берегу реки, перевязывая небольшую рану на левой руке. Церера подошла к нему.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила она.

– Он смотритель этого места – всех этих мест, поскольку я думаю, что это всего лишь один мир из целого множества; или, правильнее сказать, один из вариантов одного и того же мира. Он остро чувствует каждую потерю.

– Но это не то же самое, что быть матерью или отцом, – возразила Церера.

– Разве? – Дэвид завязал бинт узлом и проверил его прочность, сжимая и разжимая кулак. – Наверное, ты права. Может, ему даже тяжелей, чем им.

– Почему?

– О, я просто размышляю вслух. Знаешь ту строчку из Библии: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»?[19] Я всегда думал, что это неправильно. Величайшая любовь – это отдать свою жизнь за кого-то, кого ты совершенно не знаешь. Мы любим наших детей, потому что они – наши дети. Мы сочувствуем детям других людей, когда они страдают, но по-другому. Не настолько глубоко. Просто не можем иначе. Но Лесник не такой, как мы с тобой. Для него все равны.

– Кроме фейри, – сказала Церера.

– Даже им он предпочел бы не причинять вреда, но он не будет стоять в стороне и позволять сильным преследовать слабых.

Дэвид достал из рюкзака рядом с собой фляжку и протянул ей.

– Что это? – спросила она.

– Бренди, в некотором роде. Мы делаем его сами, дома. Довольно неплохое. Поначалу немного обжигает горло, но быстро перестаешь это замечать.

– Я не люблю бренди.

– Все равно выпей. Ты держалась на голом адреналине, и скоро твой организм накажет тебя за это. Бренди поможет.

Церера взяла фляжку и осторожно отпила. Дэвид не лгал. Напиток оказался с вишневым привкусом, который ей не понравился, и обжег горло, но она не могла не признать, что в результате ей стало теплей и спокойней, хотя Церера предпочла бы чашку сладкого крепкого чая. В этом смысле у них с Фебой были одинаковые вкусы.

– Кстати, меня зовут Церера, – представилась она.

– Я уже слышал. Сколько тебе лет – шестнадцать?

– Тридцать два. У меня есть восьмилетняя дочь.

Дэвид рассмеялся, хотя и не с недоверием.

– Ты изменилась, когда только попала сюда? – понимающе произнес он. – Наверняка это оказалось для тебя большим шоком.

– Я просто ненавижу, что мне снова шестнадцать. Думаю, это был худший возраст моей юности.

Церера отпила еще бренди, и на сей раз ей удалось проглотить его, не поперхнувшись.

– Вы пробыли здесь гораздо дольше меня, – произнесла она. – Где именно мы находимся?

– Именно? К этому месту неприменима такого рода точность. Когда я вновь увидел свою жену и ребенка, то подумал, что, может, это рай – хотя это далеко не так, если он способен вместить таких убийц, как фейри. Тем не менее, наверное, именно здесь некоторые из нас, кто глубоко страдал и достаточно усердно мечтал, смогут пережить ту версию жизни, в которой нам было отказано. Или, может, это сон, последнее срабатывание всех этих маленьких нейронов в нашем мозгу по мере приближения смерти, но представлять это куда как не столь весело, верно? В смысле я ведь не ожидаю, что ты поспешишь признать, что в этот момент умираешь?

– Вообще-то нет, – ответила Церера, – хотя я уже размышляла на этот счет.

– Точно так же, как когда-то и я. Но нет, это не смерть. Хотя и что-то близкое к ней – ближе, чем в обычной жизни, и если ты вдруг сделаешь какой-то неверный шаг, то быстро узнаешь, на что и в самом деле похожа близость смерти. И это тоже не вечно. Я становлюсь старше, как и мои жена и сын. Настанет день, когда нам придется уйти отсюда и отправиться туда, что ждет нас после этого. Может, мы сами выберем этот день, а может, и нет, но в любом случае он наступит, когда ему будет суждено, и я надеюсь, что произойдет это быстро и безболезненно. Однако никаких сожалений не будет. Меня одолевали сожаления и печали в моей прошлой жизни, но только не в этой. Я наслаждаюсь каждым мгновением своего пребывания здесь.

– А где сейчас ваши жена с сыном?

– Моя жена в нашей хижине, где она в полной безопасности. Лес позаботится об этом. А сын начал свою собственную историю с женщиной, которая любит его, и с ребенком на подходе. Я оставил их всех там, когда ощутил, что этот мир словно сместился. Вдруг замерцал, будто мираж, и я ощутил твое прибытие, поэтому и отправился посмотреть.

– Почему?

– Из любопытства и беспокойства. В последние недели надо мной нависает какая-то тень, которую я не могу опознать или объяснить. Можешь назвать это дурным предчувствием, и дело не только в том, что я чувствую, как мои дни подходят к концу. Фейри явно являются частью этого, но не они одни. Дело не только в них.

Церера задумалась о том, какой странной стала ее жизнь, раз уж ей приходится вести беседу с человеком, который по любым соображениям должен быть мертв – а может, и в самом деле мертв, какие бы теории он ни выдвигал в доказательство обратного. Теперь она вот-вот вернет его к испытаниям из его юности. Но разве сам Дэвид не закрепил на бумаге эту истину, в самом начале своей книги? Мы переносим наше детство, все хорошее и плохое в нем, в нашу взрослую жизнь. И, таким образом, никогда не уходим слишком далеко от тех детей, которыми некогда были.

– Похоже, я знаю, что это такое, – сказала Церера. – Это Скрюченный Человек.

Лесник пытался набить табаком свою трубку и половину просыпал – верный признак того, что он выбит из колеи.

Это царство, как и любое другое, состояло из почти неизмеримого числа индивидуальных сознаний, каждое из которых было вынуждено взвешивать последствия каких-то своих действий не только исходя из своей собственной воли, но и воли других – как известных, так и неизвестных. Лишь немногие намеренно желали зла своим собратьям, но иногда, будь то из любви, страха, ревности, гнева (праведного или не очень) или стыда – какие бы эмоции ненадолго ни охватывали их, управляя их действиями, – им все-таки удавалось причинить это зло. Просто невозможно жить полноценной жизнью, взаимодействовать с людьми и время от времени не причинять им боль. Людские сердца нежны, их очень легко ранить, хоть и исцеляются они быстрее, чем некоторые пытаются вас уверить.

Однако редко кто сталкивался с активной, преднамеренной недоброжелательностью – когда зло совершалось исключительно во имя зла. Зло здесь существовало, но было скорее исключением, а не правилом. Лесник знал, что даже фейри по своей природе не были злыми, хоть и совершали порой дурные поступки. Они просто верили, что мир по праву принадлежит им и что они присматривают за ним лучше людей – а кто мог сказать, что они ошибались? Саада уже рассказала ему о лесах, вырубленных лордом Балвейном на востоке, о шахтах, вырытых им для добычи топлива для своих плавильных печей и золота для своей казны, и ядовитых отходах, которые он без зазрения совести сливал прямо в реки и ручьи. Лесник и сам видел гарпий, убитых по приказу Балвейна – одних из последних представительниц расы, по меньшей мере столь же древней, как и людская, – убитых только потому, что какой-то выскочка, новоявленный аристократ, отказался уважить старинный почтенный договор, не отвечающий его целям. Да, фейри похищали детей и питались ими, но они рассматривали человечество как некий низший вид – точно так же как люди едва ли задумываются о животных, которых убивают и употребляют в пищу.

Теперь люди и фейри встали на путь, который мог привести лишь к дальнейшему кровопролитию, если не удастся достичь хотя бы подобия перемирия, хотя Лесник сомневался, что такой компромисс возможен. Фейри были слишком уж древними, а их вера в свое превосходство – слишком устоявшейся и слишком глубоко въевшейся в их представления о самих себе, чтобы уступать хоть какие-либо позиции; хотя люди, пусть будучи и моложе в историческом плане, мало чем отличались в этом отношении. Кроме того, они превосходили фейри численностью и с каждым днем распространялись все шире. Время фейри прошло. Вся логика и здравый смысл говорили об этом, но что-то убедило их, что это может быть не так.

Почему, тревожился он, фейри так легко отказались от нападения на деревню? Правда, они ушли с добычей – и этих детей требовалось вернуть: нельзя было позволить их свету угаснуть лишь для того, чтобы накормить фейри, – но главная цель налетчиков несомненно заключалась в том, чтобы уничтожить Сааду и ее дочь, точно так же как они уничтожили Блайтов. Это им не удалось. Хотя вообще-то фейри едва ли приложили к этому какие-то усилия…

Лесник вдруг перестал расхаживать взад и вперед, увидев неподалеку Сааду, а рядом с ней Табаси. Оба с тревогой выискивали в толпе лицо, которое все никак не могли углядеть, и искали среди мертвых того, кого боялись найти. Он услышал, как кто-то произнес имя их сына. Баако нигде не было видно.

Лесник вздрогнул. Опасность была совсем близко. Над ним возвышался склон за деревней, и теперь его взгляд скользил по отвесной поверхности осыпи, все выше и выше, пока не наткнулся на неестественную темноту, которая скрывала вершину из виду. Он уловил доносящийся откуда-то из нее ритм, похожий на барабанную дробь, и тут понял, почему фейри оборвали свой набег, не достигнув намеченной цели, – поскольку, что касалось Саады, они не были главной силой.

– Саада, – крикнул Лесник, – быстро в дом!

Из темноты на вершине горы выпали три фигуры, быстрые, как стрелы. Две из них отделились, чтобы отвлечь воинов, окруживших Сааду, и оставить ее на открытом пространстве, тогда как третья, старая седовласая гарпия, которая противостояла Леснику и Церере на мосту, нацелилась непосредственно на Сааду, стремительно упав на нее, подобно атакующему соколу. Лапы гарпии с сокрушающей кости силой обрушились Сааде на плечи, когти глубоко вонзились в плоть, и она тут же вновь взмыла в воздух, словно и не заметив веса умирающей женщины, которую уносила во мрак. Две другие гарпии отступили, чтобы последовать за своей сестрой, и вскоре тьма тоже приняла их, окутав своим черным покрывалом, когда они взмыли к вершине, где беспросветная мгла вскоре превратилась в черные закручивающие завитки, быстро растаявшие в ночном небе.

Когда появились фейри, Баако в одиночестве разгуливал по деревне, с головой уйдя в собственные мысли. Размышлял он о той девушке, Церере, которая так резко отвергла его за обеденным столом. Может, его и раздражал ее отказ, но он еще не был готов распрощаться с надеждой. Браки по договоренности были обычным явлением среди его народа, и он знал много пар, где парень и девушка изначально не подходили друг другу, но в последующие годы все-таки находили общий язык; слышал и о союзах, в которых один из супругов поначалу активно сопротивлялся, прежде чем полюбить – или, во всяком случае, научиться терпеть – своего партнера. И, конечно, знал и о браках, в которых обе стороны были несчастливы без всякой передышки, а их страдания становились все более заметными с каждым днем, проведенным вместе, но лучше было смотреть на вещи с положительной стороны: такие отношения были в меньшинстве, так что общий расклад позволял склоняться к тому, что их с Церерой союз будет счастливым и безоблачным.

Тут стоит отметить, что Баако проводил слишком много времени в компании скоропостижно скончавшегося (на самом деле скоропостижно лишившегося головы) Абанси: мужчины, искренне убежденного, что он – как, впрочем, и большинство, если даже не все представители его пола – гораздо умней женщин, и частью этого мужского бремени была необходимость время от времени направлять женщин на путь истинный, даже когда их упрямство требовало от них избрать какой-то другой. Стоит женщине осознать ошибочность своих действий, наставлял Абанси Баако, и верность полученного ею мужского руководства, как она, как правило, успокаивается и всем довольна, и доставляет куда меньше хлопот, когда подобные ситуации возникают в будущем.

Абанси был вдовцом и жил совсем один. Его жена умерла много лет назад, и ни одна другая женщина так и не изъявила желания занять ее место, несмотря на все богатство и авторитет Абанси. Кроме того, всем была известна его открытая неприязнь по отношению к Сааде, равно как и неуважение к ее мужу, которого Абанси рассматривал как червяка, извивающегося под каблуком у своей жены. Баако находился в том трудном возрасте, когда некоторые молодые люди пребывают в беспричинной обиде и на отца, и на мать, и поэтому был подвержен влиянию коварного старейшины, не осознавая, что Абанси лишь манипулирует им в попытках подорвать авторитет Саады.

Однако в данный момент внимание Баако было сосредоточено на том, чтобы как-то заполучить эту странную пришлую девушку себе в невесты. Баако знал, что если удастся убедить Лесника уступить ему Цереру, то его лучшие качества – в которых, как он ничуть не сомневался, не было недостатка – сразу же станут очевидны. Размышления вывели его за ворота деревни, мимо дремлющих стражников. Он прошел по мосту, привлеченный ароматом ночных цветов на противоположном берегу. Подумалось, что можно будет выбрать несколько самых красивых и пахучих для Цереры и положить их у ее двери. Если представится возможность, можно даже вручить их лично, хотя по горькому опыту деревенской жизни он знал, что в тот момент, когда пытаешься сделать что-то, требующее определенной степени уединения, каждый человек в окру́ге считает нужным объявиться поблизости. Такие небольшие общины, подумал он, обладают безграничной склонностью к насмешкам и соответствующей памятью.

Баако прошелся по берегу, срывая луноцвет и жасмин, мухоловку и вечернюю примулу. Собрав все необходимое для задуманного букета, он сел у воды и начал раскладывать цветы таким образом, чтобы их было легко донести до места, не повредив. Немного поразмыслив над последствиями того, если стражники проснутся как раз вовремя, чтобы увидеть его с большим букетом, он снял плащ и приготовился спрятать цветы в его складках.

В этот момент по поверхности воды скользнула какая-то тень, и Баако учуял запах ладана и гнили вместе взятых. Примитивный инстинкт самосохранения подсказал ему сохранять полную неподвижность, и он уже далеко не впервые возблагодарил цвет своей кожи, успешно помогавший ему прятаться ночью. Притаившегося в высокой траве, с течением реки и игрой лунного света на ее поверхности в качестве дополнительных отвлекающих факторов, его способен был бы засечь только самый зоркий глаз, да и то лишь в том случае, если б он двинулся. Даже естественный запах его тела был хорошо замаскирован: он так долго провел в столовой дома своей матери, что от него пахло в основном древесным дымом, а воздух вокруг деревни всегда был насыщен им в это ночное время. Не шевелясь, Баако попытался разглядеть, что же это там отбрасывает тень на поверхность воды.

Он, как и все представители его поколения, равно как и множества сменившихся до него, ни разу не видел никаких фейри. Однако его детство было наполнено историями о них, которые рассказывались как для того, чтобы отбить дурные привычки, так и чтобы просто напугать или развлечь. Не таскай еду из кладовой после наступления темноты, иначе фейри – ведь едят они только по ночам – унюхают ее, а вместе с ней и тебя. Не лги матери и отцу, иначе фейри отрежут тебе кончик языка. Не бросай домашние дела незаконченными, иначе фейри, которые терпеть не могут все незавершенное, могут закончить их за тебя, а после украдут тебя и сделают своим рабом, чтобы преподать тебе долгий и трудный урок касательно лени. Не делай того, не делай этого… Если верить его матери и отцу, фейри тратят столько времени на исправление непослушных детей, что просто удивительно, как у них хватает его на что-то еще.

С возрастом Баако начал сомневаться в том, что фейри вообще могли когда-то существовать, хотя даже самые скептически настроенные и смелые из деревенской молодежи воздерживались от того, чтобы заходить в грибные кольца или подниматься на старые курганы, под которыми, как говорили, спят фейри. Но благодаря подобным историям все прекрасно знали, как, по слухам, выглядят фейри, с их расположенными по бокам от головы глазами и отсутствием выступающих ушей.

Голова у этого была совершенно лысой, но украшена замысловатыми татуировками с изображениями каких-то перекошенных лиц. Воин фейри был так близко, что Баако мог разглядеть мельчайшие детали этих татуировок при свете луны, причем какое-то колдовство оживляло эти лица, так что глаза у них бегали в глазницах, а рты открывались и закрывались. У темнеющей неподалеку ивы фейри остановился, держа в руках длинный черный лук, стрела которого с каменным наконечником была наложена на тетиву. И он был не один. Сняв руку с тетивы лука, лысый подал какой-то знак пальцами, после чего мимо проскользнули еще два фейри, направляясь к мосту. Рядом с ними бежала пара сгорбленных фигур с бесформенными черепами, и о них Баако тоже слышал, поскольку такими издавна было принято пугать непослушных детей – хобгоблины, собиратели человеческих костей.

Баако знал, что надо предупредить деревню. Если он достаточно громко заорет, то, может, и выйдет разбудить дремлющих стражников и даже быть услышанным кем-нибудь за стенами, кто выйдет из дома подышать воздухом. Но с этим были связаны сразу две проблемы. Во-первых, Баако был так напуган, что не был уверен, что сможет найти в себе силы на нечто большее, чем сдавленное карканье; а во-вторых, стоило бы ему только пикнуть, как фейри сразу же набросились бы на него. Оставалось только молчать и остаться в живых, но только пожертвовав всеми и всем, что он любил, – или же подать голос и тем самым пожертвовать собой.

После недолгих колебаний Баако сделал свой выбор. Дождался, пока лысый фейри не отойдет на некоторое расстояние, прежде чем сменить позу, дабы ослабить давление на легкие и сделать вдох, необходимый для того, чтобы крикнуть через реку. Он сделал этот вдох, но прежде чем успел выпустить воздух из легких, услышал единственную музыкальную ноту, прозвучавшую резко и визгливо. Лысый фейри неподалеку остановился как вкопанный: одно из лиц, вытатуированных у него на затылке, что-то предупреждающе выкрикнуло, уставившись прямо на Баако. Фейри крутнулся на пятках и тем же движением выпустил стрелу, но скользкий берег подвел его – стрела на дюйм разминулась с целью, вонзившись рядом с левой ногой Баако. Когда фейри выдернул из колчана еще одну стрелу, юноша воспользовался случаем.

– Фе…

Шепот, едва различимый… Остальное заглушила ледяная ладонь, прижавшаяся ему ко рту, и сильная рука, обхватившая его сзади.

– Тише, дитя мое, – произнес женский голос, и Баако никогда еще не слышал такого ужасного голоса, поскольку тот нес в себе эхо каждого последнего крика умирающих с тех самых пор, как в мире появились люди. Лицо и шею ему обдало холодом, который быстро распространялся по плечам и груди, смыкаясь на своей добыче.

– Закрой глаза, – приказала женщина. – Не смотри на меня.

Веки у Баако опустились, повинуясь как ее воле, так и его собственной.

«Ничего у меня не вышло, – промелькнуло у него в голове. – Когда это было так нужно, ничего у меня не вышло!»

Женщина, словно прочитав его мысли, отозвалась:

– Да, дитя мое, именно так. – И тут яростное, холодное жжение охватило сердце Баако, замедляя его биение и погружая юношу в беспамятство.

Которое было почти что благословенным.

Меч Табаси был у него в руке, да только что толку… Вокруг него собрались вооруженные мужчины и женщины, готовые действовать, хотя все продолжали смотреть на гору, вершина которой напоминала острую насечку в небе. Одна из женщин подошла к Церере и Леснику – лицо у нее исказилось от горя, перед ее платья был испачкан кровью, но кровь была не ее собственная.

– Это все из-за вас… – произнесла она. – Это вы натравили на нас фейри! Это за вами они сюда заявились, и теперь мы должны хоронить наших мертвых из-за вас!

Лесник ничего не ответил. Он был слишком мудр и слишком преисполнен жалости, чтобы отвечать. Это пришлось сделать Табаси, который и сам переживал свою потерю.

– Нет, Рехема, – сказал он. – Они с Церерой пришли только для того, чтобы предупредить нас. Что бы за этим ни последовало, винить их не в чем.

Женщина по имени Рехема вроде была готова возразить, пока не смирилась либо с тщетностью подобных попыток, либо с правдивостью слов Табаси. Какова бы ни была причина, лицо у нее вдруг опустело, когда вся ярость оставила ее. Перемена была настолько внезапной, что она едва не рухнула без чувств, и лишь вмешательство Цереры удержало ее от падения. Немного придя в себя, Рехема уставилась на правую руку Цереры у себя на предплечье, потрясенная дерзостью этой девчонки, которую она буквально только что обвинила в своем горе.

– Простите, – произнесла Церера, убирая руку. Рехему немедленно окружила группа женщин, и их балахоны покровительственно сомкнулись вокруг нее, словно лепестки цветка, чтобы защитить ее от дальнейших страданий.

– Мы должны вернуть Сааду, – решительно произнес Табаси, но Церера услышала в его голосе надлом, порожденный отчаянием.

– Саада мертва, – сказал Лесник так мягко, как только мог.

– Мы этого не знаем.

Но Церера думала, что он знал. Все они были свидетелями того, как в глазах у Саады потух свет, когда гарпия вздернула ее в воздух, выдавливая из нее последние остатки жизни. Вроде как послышался глухой треск, когда сломался позвоночник Саады, но Церера не могла быть в этом уверена – или же просто пыталась убедить себя в этом.

– Табаси, – произнес Лесник, – посмотри на меня.

Убитый горем муж повернулся к нему.

– Ее больше нет, – продолжал Лесник. – И то, что было уже сказано, остается в силе: попытки выйти в ночь, полную фейри и гарпий, принесут лишь больше смертей.

– Я слышу тебя, Лесник, но я должен быть уверен, – ответил Табаси. – Если Саада мертва, то ее тело надобно вернуть и надлежащим образом похоронить. Я не допущу, чтобы ее кости были брошены в ущелье. Но все-таки согласен подождать до рассвета.

Церера понятия не имела, как именно Табаси предполагает извлечь останки Саады из пещер Выводка. Даже с веревками спуск был бы очень опасным, и это еще до того, как гарпии начали защищать свою территорию. Но Табаси готов был попытаться, даже если и всем, что ему удастся добыть, будут отдельные фрагменты тела. Это было ужасно, просто ужасно…

– Давайте немного отдохнем и восстановим силы, – предложил Лесник. – Я бы посоветовал выставить дозорных, хотя сомневаюсь, что фейри вернутся.

Ему не требовалось добавлять, что благодаря нападению гарпий фейри частично достигли того, что намеревались сделать. Не упомянул он и о самих гарпиях – им тоже уже не было нужды возвращаться в деревню, по крайней мере, при наличии трупа, который мог занять их.

– А Баако? – спросил Табаси. Он огляделся, ища своего сына среди присутствующих, но так и не смог его обнаружить. – Разве его еще не нашли?

Последовало всеобщее покачивание головами.

– Его мы тоже будем искать при свете дня, – сказал Лесник.

– Я хочу убить их, – произнес Табаси. – Я хочу убить их всех до единого!

Лесник ничего не ответил, но Церере не потребовалось особых усилий, чтобы прочесть его мысли: «Значит, у тебя с фейри очень много общего».

Рядом стоял Дэвид. Как он мог любить это место – такое опасное, столь полное всяких несчастий? Но потом Церера вспомнила свою собственную жизнь в… Она собиралась уже назвать это «реальным миром», но кто теперь мог сказать, что было реальным, а что нереальным? Лучше было назвать его «прежним» миром, с ее прежней жизнью. В том мире тоже хватало страданий, и Феба – лучшее тому доказательство. Для некоторых людей в нем все это становилось совсем уж непосильным, да и сама Церера была уже близка к тому, чтобы почувствовать то же самое. Что поддерживало ее на плаву, так это любовь к дочери и обязанность не бросать ее, а также те моменты покоя и красоты, которые дарованы каждому, – те радостные события, сколь бы мимолетными они ни были, которые делают жизнь более-менее сносной и позволяют нам жить дальше. Дэвид научился мириться с ужасами этого места, этого иного места, потому что оно позволяло ему снова быть со своей женой и сыном. Если сосредоточиться только на худших аспектах существования, они становятся всем, что ты видишь, хотя они – это далеко не все, что в нем есть, пусть даже все и представляется в самом мрачном свете.

Пока Табаси стоял, опустошенный и безутешный, появилась Ими, оплакивающая свою потерянную мать. Отец обнял свое дитя, и душевная боль двоих слилась в одну. Церера ушла, оставив их наедине с их горем, но не совсем уж одинокими.

«Будем двигаться дальше, – подумала она. – Это не единственное, что нужно сделать, – просто лучшее, что нам остается».

Когда Церера уже из последних сил тащилась в спальню, отведенную для нее Саадой, стремясь урвать хотя бы часок-другой сна, прежде чем они снова отправятся в путь, снаружи донеслись крики:

– Баако! Это Баако!

Церера присоединилась к толпе, возглавляемой Табаси и Лесником, которая направлялась к реке. Там, на противоположном берегу, у развалин сгоревшего моста, стоял Баако. Лодка с экипажем из четырех деревенских жителей – двое, чтобы грести, и еще двое, чтобы следить за возможными неприятностями, – уже двигалась по воде, чтобы забрать его. Баако быстро помогли забраться внутрь и привезли обратно. Его отец был первым, кто приветствовал его, когда нос лодки коснулся берега, и вошел в воду, чтобы обнять сына, но Баако едва ли отреагировал на это проявление чувств, безвольно свесив руки по бокам. Церере показалось, что он находится в состоянии полного шока, хотя в остальном не пострадал. Ему принесли одеяло, чтобы согреть, и с помощью отца Баако безучастно побрел к себе домой, сопровождаемый свитой из местных жителей. Когда они добрались до главного дома деревни, там их уже ждала Ими. Она позвала своего брата по имени, но тот не откликнулся.

– Он не в себе, – объяснил ей какой-то старик. Церера подумала, что они могут быть родственниками, поскольку слышала, как во время трапезы Ими называла его дядей, хотя Лесник объяснил ей, что в этой деревне такие слова, как «дядя» и «тетя», используются молодыми и просто для выражения симпатии к старикам, даже к тем, с кем они не состоят в родстве. – Он увидел нечто настолько ужасное, что это лишило его рассудка. Ему нужны отдых и безопасность родного дома. Они приведут его в чувство.

Но Ими это вроде не убедило, равно как и Лесника, который наблюдал за Баако с явной настороженностью – даже, как могла бы сказать Церера, с подозрением. Когда Церера, уже едва способная держать глаза открытыми, приготовилась предпринять еще одну попытку добраться до своей кровати, Лесник взял ее за локоть и отвел в угол, чтобы они могли поговорить, не будучи подслушанными.

– У тебя на двери есть засов? – спросил Лесник.

– Вроде да.

– Тогда задвинь его, – велел он.

Было еще темно, когда Церера проснулась от того, что кто-то скребся в ее дверь. Она не знала, как долго проспала, но ей казалось, что ее голова едва успела коснуться подушки. По указанию Лесника, перед тем как лечь спать, она заперла дверь на засов, оставив открытым только маленькое оконце в комнате, чтобы впустить немного воздуха.

– Впусти меня, – послышался девичий голосок. Вроде как это была Ими. – Пожалуйста, Церера, впусти меня!

Церера отозвалась, что сейчас откроет, но предварительно вынула свой меч из ножен и положила его рядом с собой. Сдвигая засов, она уперлась правым коленом и носком ступни в дверь, таким образом несколько затруднив стоящим за ней попытку немедленно ворваться внутрь. Но когда она выглянула в щель, то увидела там одну только Ими. Втащив девушку внутрь, Церера вновь заперла за ними дверь.

– Ими, что случилось?

– Это все Баако! – выдохнула та. – Он какой-то не такой.

Церера присела перед девочкой на корточки.

– Мы не знаем, что случилось с ним у реки, – терпеливо произнесла она, – или что он там мог увидеть. Баако не в себе, но это пройдет.

– Ты не понимаешь! – воскликнула Ими. – Он не Баако!

Церера в замешательстве уставилась на нее.

– В каком это смысле – не Баако? Он в ступоре, но это не значит, что со временем он не придет в себя.

– Ты не понимаешь… Баако – левша. Он все делает левой рукой. А этот Баако пользуется правой. Я видела, как он разбирал вещи в своей комнате. Поднимал их правой рукой и таращился на них так, словно никогда раньше не видел.

Церера немного разбиралась в травмах, поскольку частенько обсуждала уход за Фебой с врачами и психиатрами. Иногда после травмы головы у людей развиваются новые способности, и она предположила, что в некоторых случаях это может проявляться и в виде смены доминирующей руки. Но Баако, насколько можно было судить, физически не пострадал; а после всего, что произошло, неудивительно, что Ими наверняка тоже не в силах уложить все это в голове. От зрелища похищения своей матери она была избавлена, но это было слабым утешением. Похоже, что произошедшее основательно травмировало и саму эту юную девчушку.

– Мы обязательно поговорим об этом с Лесником, – пообещала Церера. – Но мне нужно еще немного полежать. Иначе я окончательно расклеюсь. Тебе будет спокойней спать здесь, со мной?

Ими кивнула. Кровать была достаточно большой, чтобы, немного потеснившись, они обе поместились на ней, тем более что Ими была довольно худенькой. Она свернулась калачиком под боком у Цереры, положив ей голову на грудь, и вскоре заснула. Церера не спала, хотя и не из-за того, что Ими сказала про Баако, каким бы тревожным это ни было. Она хотела насладиться ощущением прижавшейся к ней девочки, потому что это напоминало ей о Фебе и о том, что той тоже нравилось делить с ней постель – засыпать, прижавшись головой к Церере и убаюканной стуком ее сердца, который был знаком ей еще по материнской утробе.

Так что Церера вообразила себе, что это Феба, которая опять с ней, и стала тихонько напевать спящей девочке мотив собственного сочинения – бессловесную песню о любви и потере, и для Цереры ее собственный голос звучал нежней и выше, чем она помнила. Петь она никогда особо не умела и музыкальным слухом тоже не отличалась, но сейчас словно вдруг обрела и голос, и слух. Как будто фейри со своими волшебными чарами и тут успели приложить руку.

Ее коротенький меч по-прежнему лежал рядом с кроватью. Она подумала, не стоит ли вернуть его в ножны, как велел ей Лесник («Вытаскивай меч из ножен, – как-то посоветовал он ей, – только если ты собираешься им воспользоваться; в противном случае убирай клинок с глаз долой»), но перед ней вдруг возник образ Баако, с пустыми глазами стоящего в своей комнате, берущего не той рукой предметы, которые должны быть ему хорошо знакомы, и рассматривающего их заново.

«Он какой-то не такой… Он не Баако».

Церера оставила клинок обнаженным и попыталась заснуть.

Церера вдруг увидела саму себя в постели и лежащую рядом Ими. Она располагалась отдельно от своей собственной дремлющей внешней оболочки, так что была одновременно и наблюдателем, и объектом наблюдения, и шла сквозь свои сны как отстраненный зритель.

Или не сны, потому что ее видения были слишком уж реальны для этого. Церера вновь оказалась в том же состоянии, что и во время операции по удалению яда Калио, – витала по воле каких-то неведомых волн, подмечала, делала открытия. Она мельком увидела Баако где-то глубоко под землей, а рядом с ним Калио и еще нескольких фейри, но их внимание, даже внимание Баако, было сосредоточено на фигуре, которую Церера все никак не могла разглядеть, поскольку та была скрыта туманом, от которого даже во сне по коже побежали мурашки, пресеклось дыхание и посинели губы. Все фейри преклонили перед этой фигурой колени. Баако, замешкавшись последовать их примеру, получил оплеуху, от которой у него подкосились ноги.

Но Баако не мог находиться под землей, потому что он был здесь, в деревне!

Калио в этом видении нахмурилась. Ее проницательные глаза обшаривали тени, и Церере показалось, будто она увидела, как губы дриады прошептали ее имя.

Церера уже и забыла, каково это – делить постель с ребенком! Ими металась, вертелась и билась, выбрасывая наугад кулаки и ноги, которые били Цереру по лицу и телу. Это было больше похоже на боксерский ринг, чем на постель. Недавнее стремление к подобной близости почти рассмешило бы Цереру, не будь она такой вымотанной. В конце концов она отказалась от надежды хоть как-то отдохнуть, оставаясь рядом с Ими, и схватила подушку, чтобы попытаться с максимальными удобствами устроиться на полу – другими словами, без особых удобств, но так, чтобы в сочетании с усталостью это позволило ей наконец задремать.

То, что разбудило ее, не было шумом, потому что никакого шума не было, и это не было стимулом для каких-либо иных органов чувств или же чем-то, что она смогла бы назвать. Но стоило только открыть глаза, как стало ясно, что опасность совсем близко. Церера устроилась между кроватью и ближайшей стеной, ногами к двери. Проснувшись, она лежала лицом к кровати, с головы до ног укрытая одеялом, защищающим от холода, так что даже вблизи ее можно было принять просто за кучу тряпья.

Прямо за кроватью, высоко в стене, маячило окошко, едва достигавшее восемнадцати дюймов в длину и фута в ширину. Но, несмотря на узость проема, сквозь него протискивался какой-то человек. Две руки ухватились за раму, а за ними последовали голова и плечи. Церере казалось невероятным, что он сможет пролезть в такую щель, ничего себе не сломав и не вывихнув, но она не услышала ни хруста, ни каких-либо стонов от усилий или неудобства. Скорей это было похоже на то, будто тело у него было либо бескостным, как у червя, либо же те кости, которыми он обладал, были мягкими и гибкими, как у некоторых рыб. Оконная рама в какой-то момент сдавила его, но как только он освободился от нее, его тело вновь расширилось. Теперь был виден его обнаженный торс, свисающий к полу, тогда как мышцы у него продолжали надуваться и сокращаться, медленно втягивая остальную часть его тела в комнату. От пупка и ниже он был абсолютно гладким, так что только лицо и верхняя часть туловища давали хоть какой-то намек на его пол.

Но незваный гость не упал, даже когда сила тяготения явно должна была возобладать над его весом. Вместо этого тело словно прилипло к стене, так что он прильнул, опустив голову, к сухой раскрашенной глиняной обмазке. Его взгляд метнулся к кровати, но к тому времени Церера уже узнала его, узнала с того самого момента, как только увидела эти длинные пальцы, вцепившиеся в оконную раму, – Баако, да не Баако. Глаза у него были зеленовато-черными, как поверхность заросшего тиной пруда, и переместились с передней части лица на бока головы. Рот растянулся так, что уголки губ наполовину заехали на щеки, а зубы, обнажившиеся в этой ухмылке, оказались длинными и желтыми, и десны настолько отслоились от зубов, что показались корни. Пришелец не выказал никакого удивления, застав в постели одну только Ими. Во всяком случае, эта ужасная ухмылка стала еще шире, и его внимание сосредоточилось исключительно на девчушке, когда он бесшумно соскользнул на пол, прежде чем встать рядом с ней, растопырив пальцы правой руки – из которых на глазах у Цереры уже выдвинулись длинные ногти, готовые хватать и пронзать.

В этот момент она сбросила с себя одеяло, держа меч наготове в правой руке. Баако, или же существо, принявшее его облик, приостановило атаку и впервые издало звук, похожий на предостерегающее и негодующее змеиное шипение, которому вторил другой свист, когда меч Цереры метнулся в воздухе всего в нескольких дюймах над лицом Ими и отсек эти длинные пальцы-стилеты по костяшкам. Шипение Баако перешло в испуганный вой, разбудив Ими, которая немедленно отползла от него, свалившись с кровати и бухнувшись на пол рядом с Церерой.

С изуродованной конечности Баако капала иссиня-черная кровь, а обрубки пальцев на ней пузырились и дымились. Он попытался резануть Цереру когтями неповрежденной левой руки, но это был не более чем защитный ход, предназначенный для того, чтобы удержать ее и ее сталь на расстоянии, – Баако уже пятился, ища пути к отступлению. Его левая рука становилась все длиннее и длиннее, увеличившись вдвое по сравнению с прежней длиной, когда он потянулся к оконной раме, чтобы ухватиться за нее, но Церера запрыгнула на кровать и хрястнула мечом по этой руке, отрубив ее чуть ниже локтя. Баако снова взвыл, когда в дверь спальни забарабанили чьи-то кулаки; хоть и дважды раненый, он по-прежнему был опасен. Смирившись с тем, что отступление уже невозможно, он решил, что если ему и суждено умереть, то не в одиночестве. Лже-Баако прыгнул, разинув рот и готовый зубами прогрызть себе путь сквозь лицо Цереры. Он был быстр – так быстр, что в мгновение ока его челюсти оказались всего в дюйме от носа Цереры, а его влажное дыхание коснулось ее кожи.

Но это было и все, чего ему удалось достичь, и вдох его при этом оказался последним. Меч Цереры погрузился по самую рукоять, пронзив ему сердце. Когда он испустил дух, все признаки Баако отпали, как сброшенная змеей кожа, обнажив фейри под ними. Напоследок в этих хищных глазах на миг вспыхнул бледный огонек. Сначала Церере показалось, что она видит в них собственное отражение, но возникшее перед ней лицо, хотя и женское, не было ее собственным. Оно было старше, умней, смертоносней – еще одна призрачная сила, на миг вселившаяся в обреченного фейри, чтобы глянуть на его убийцу. А затем, столь же быстро, как и появилось, лицо исчезло, а вместе с ним ушли и остатки жизни фейри. Церера ослабила хватку на рукояти меча, и враг рухнул на простыни, уронив голову на подушку.

Дверь спальни с треском распахнулась внутрь, и Лесник влетел в комнату вслед за ней, сопровождаемый Табаси и его сгрудившимся позади воинами. Ими бросилась к своему отцу, который поручил ее заботам двух своих людей, все еще опасаясь существа на кровати.

– Всё в порядке, – объявил Лесник. – Он мертв.

А потом обратил свое внимание на Цереру.

– Я тоже в порядке, – сказала она ему.

Но глаза ее были устремлены не на Лесника, а на мертвого фейри. Она все-таки сделала это.

«И сделала бы это снова – ради Ими, ради любого ребенка!»

Кончиком своего топора Лесник подобрал с трупа серо-черную оболочку, отдаленно напоминающую пропавшего юношу.

– Оно было похоже на Баако, – сказала Церера, – до самого конца.

– Подменыш, – объяснил Лесник, – отправленный убить Ими.

Табаси осмотрел темную кучку на лезвии топора.

– Теперь мы знаем, что Баако у них, – продолжал Лесник, – и что он жив. Иначе подменыш не смог бы принять его облик. Фейри не способны имитировать мертвых.

– Но оставят ли они его в живых после этого? – спросил Табаси.

– Так от него будет больше пользы. Хорошо это или плохо, но он все еще молод – тоже ребенок, хоть и почти мужчина.

– Значит, они будут питаться моим сыном?

– Он сильный, как его мать и отец. Он выдюжит.

– Только вот как долго?

– Если повезет, – отозвался Лесник, – то до тех пор, пока мы его не отыщем.

В Салааме кипела бурная деятельность – кое-где совсем уж горячо и неистово, в других местах более сдержанно. Поисковый отряд, призванный попытаться вернуть тело Саады, собирал продовольствие и снаряжение, тогда как другие жители деревни готовили тела погибших к погребению.

Церера находилась в самом центре событий. Табаси лично проследил за тем, чтобы Кайя – женщина, назначенная сменить Абанси на посту старшего советника, – подстегнула бдительность стражи и назначила для обеспечения безопасности Ими в его отсутствие только заслуживающих доверия людей. Стражники, которые ночью заснули на своих постах и тем самым позволили захватчикам проникнуть в деревню, погибли от клинков фейри, так что были в полной мере наказаны. Но если б они остались в живых, Табаси не стал бы слишком сурово карать их – он сам, Саада и Абанси несли такую же ответственность за то, что в последние годы оборона деревни заметно ослабла. Табаси и его жена не раз по ночам покидали ее, проскользнув мимо дремлющих часовых, чтобы прогуляться вдоль реки. Они могли устроить часовым выволочку по возвращении или сделать какое-нибудь замечание Абанси на следующий день, но и только. Все здесь стали слишком уж самонадеянными, и фейри, поддержанные гарпиями, заставили их поплатиться за это.

Предстояло еще принять решение о том, кто сменит Сааду на посту главы деревни, как только ее смерть будет окончательно подтверждена. Табаси, даже как ее законный супруг, не имел права сменить жену на этом посту, поскольку община всегда исповедовала матриархат. Он думал, что, скорее всего, жители деревни выберут Кайю и что это будет хороший выбор, но пока она уступила эти полномочия Табаси.

Вернулся гонец, отправленный теми жителями деревни, которые ночью отправились выслеживать фейри. Те могли передвигаться пешком, не будучи легко обнаруженными, тогда как любой человек, в том числе и Баако, отличался более тяжелой поступью. Следы Баако были обнаружены неподалеку от реки, и, следуя по ним в течение пары часов, преследователи пришли к выводу, что фейри направляются к ущелью. Это вселило в Табаси и всех остальных, включая Цереру и Лесника, надежду, что Баако еще можно спасти, и воодушевленная поисковая партия отправилась в путь с еще большей целеустремленностью, намереваясь присоединиться к первой группе, поджидающей ее в лесу, и взяться за гарпий и фейри с куда большими силами.

Дэвид решил не участвовать в поисках. Он был явно подавлен с тех самых пор, как Церера рассказала ему о Скрюченном Человеке, и теперь предпочел избрать свой собственный путь. Когда, последовав примеру Лесника, она забралась в седло, он похлопал ее пони по крупу. К своим припасам и оружию Лесник добавил матерчатую сумку, в которой лежал один-единственный предмет размером с дыню. Сумка была привязана к его седлу, и Церера изо всех сил старалась не задеть ее коленом.

– Ну а вы куда? – спросила она у Дэвида.

– Туда, где все это закончилось, – ответил тот, – или где я думал, что закончилось. Обратно в замок. Туда, где Скрюченный Человек расстался с жизнью прямо у меня на глазах.

И Лесник даже не пытался его отговорить.

Через считаные часы два отряда деревенских жителей встретились, и объединенная поисковая партия насчитывала уже в общей сложности около сорока человек. Созвали совет, поскольку, судя по всему, на месте их встречи фейри могли разделиться на две группы: одна направилась на северо-восток, а другая – с Баако – продолжила движение в сторону ущелья, хотя первая цепочка следов всего через полмили обрывалась.

– По-прежнему движемся на запад, – сказал Табаси своим людям.

– А как же дети? – возразил Лесник. – Те, что из вашей деревни? Откуда нам знать, что они у тех фейри, которые направляются к ущелью?

– Я бы разделил наши силы, если б имелся другой след, по которому можно было бы пойти, но его нет.

Возражений не последовало – хотя бы потому, что, как справедливо заметил Табаси, ничего другого им не оставалось.

– Так куда же делись остальные фейри? – спросила Церера у Лесника.

– Им могли помочь гарпии, – ответил он. – Или же…

Лесник покачал головой, не желая заканчивать фразу, поэтому Церера сделала это за него:

– Или же они оставили ложный след, чтобы увести нас в сторону.

– Мы можем приписывать им большее коварство, чем следовало бы, – буркнул Лесник.

– А такое возможно, когда речь идет о фейри?

Жители деревни уже вновь двинулись в путь. Лесник тронул каблуками свою кобылу.

– Все когда-то бывает впервые, – сказал он.

Они держались позади следопытов – просто на тот случай, если те потеряют след Баако и им придется возвращаться по собственным следам: не отклоняясь от их пути, они не рисковали стереть какие-либо признаки беглецов. Ехали верхом только Церера с Лесником. Остальные передвигались на своих двоих, но практически бегом и почти без остановки, и даже через пару часов, когда солнце миновало зенит, не проявляли ни малейших признаков усталости. Местность была холмистой и лишенной деревьев, но трава была высокой, а земля местами настолько расклякшей, что Церера подумала, что наверняка и сама сумела бы проследить за продвижением Баако, настолько четкими были отпечатки его ног. Остаточная боль от проведенной Саадой операции на запястье заметно ослабла, но к ней присоединилась другая, о которой Церера размышляла с тех самых пор, как они тронулись в путь, – точно так же, как обдумывала и образы из своих сновидений.

Над головами у них пролетела одинокая птица, но слишком высоко, чтобы определить ее вид. Какова бы ни была ее цель или пункт назначения, она тоже направлялась на запад. Прямо в тот момент, когда Церера собиралась вернуть свое внимание земле под ногами, более крупная птица – сокол или ястреб – вдруг камнем упала с высоты, используя солнце для маскировки своего снижения, и нацелилась на одинокую путницу. Она падала так быстро, что Церера едва могла уследить за ее траекторией – крылья у нее были плотно прижаты к телу, чтобы лучше противостоять сопротивлению воздуха. И только в самый последний момент хищник изменил позу, расправив крылья и выпустив когти, готовый удариться в свою жертву, но…

Но первой птицы уже не было там, куда он нацелился. В последний момент та метнулась в сторону и не только избежала смерти, но теперь еще и нависла над охотником. Тот, ослабленный неудавшейся атакой, и сам превратился в добычу. Когда вся группа остановилась, чтобы понаблюдать за результатом, меньшая птица метнулась к большей, завязалась короткая борьба. Все закончилось тем, что вторая рухнула на землю неподалеку от того места, где они стояли. Церера подвела свою лошадь поближе, чтобы осмотреть трупик. Грудка хищника была неоднократно проколота острым клювом, шея сломана, и он потерял оба глаза. Победительница кружила над головой у Цереры, но по-прежнему слишком высоко, чтобы как следует ее разглядеть.

– Это ворон или грач, – сказал подошедший к ней Табаси. – Но я никогда еще не видел, чтобы они одолели ястреба, по крайней мере в одиночку. Даже целой стаей им в лучшем случае удается разве что прогнать охотника, а не убить его.

Церера ничего не сказала, продолжая наблюдать за кружащей птицей, когда они с Табаси присоединились к остальным. И, только оставшись наедине с Лесником, наконец произнесла:

– Похоже, мой друг-шпион вернулся.

– Ты думаешь, он действует по чьему-то поручению?

– А вы нет?

Лесник взглянул на небо.

– Я бы ничего не стал исключать, – сказал он, – когда речь идет о столь упорном и решительном существе.

Ближе к вечеру цепочка отпечатков ног Баако оборвалась, и, несмотря на все усилия следопытов, вновь напасть на след не удалось. Пока все остальные отдыхали и подкрепляли силы едой, Лесник, Табаси и главный из следопытов, Моси, совещались между собой. Церера сидела рядом с ними.

– Я чую гарпий, – сказал Моси. – Запах у них слабый, но очень узнаваемый.

– Это может объяснить исчезновение отпечатков ног, – отозвался Лесник. – И то, почему следы вели в сторону ущелья.

Табаси это отнюдь не обрадовало, как и следовало ожидать. Он уже потерял жену из-за Выводка и теперь рисковал вот-вот потерять и сына.

– Тогда мы удвоим усилия, – объявил он. – Теперь уже нет смысла двигаться медленно, потому что мы знаем, куда они унесли Баако.

Вмешалась Церера:

– Я не думаю, что Баако забрали гарпии.

Моси снисходительно улыбнулся, но было ясно, что он оскорблен ее предположением.

– Здесь точно были гарпии, – сказал он. – Я не ошибся.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, – ответила Церера, – и вовсе не собираюсь умалять ваших способностей. Я видела, как вы находили следы и знаки, невидимые для меня, которые и привели нас сюда. Я просто поражена вашим мастерством.

Губы у Лесника дрогнули в едва заметной улыбке – он явно оценил подобную дипломатичность Цереры. Отталкивать от себя следопыта было совсем ни к чему, и Церера успешно пригладила его взъерошившиеся было перышки.

– Тогда почему ты считаешь, что мы идем по ложному следу? – спросил Табаси.

Церера собралась с мыслями, прежде чем ответить.

– Для начала: мы знаем, что фейри способны принять облик Баако. Недавно они это уже проделали, и вполне могут проделать нечто подобное еще раз, чтобы обманом заставить нас поверить, будто мы идем по его следу. Но есть и еще один важный момент. После того как меня ужалила Калио, у меня бывают видения с фейри. Самое сильное посетило меня, когда Саада выводила яд из моего тела, но с тех пор были и другие, самое последнее – прошлой ночью. В нем мне привиделся и Баако, но он находился где-то глубоко под землей, и вместе с ним были и другие украденные дети.

Церера ожидала, что Моси и Табаси отмахнутся от ее слов, как от какого-нибудь вздора, но они слушали ее с самым серьезным видом.

– По-моему, – продолжала Церера, – когда Калио ужалила меня, то оставила во мне что-то от себя, и теперь между нами есть какая-то связь.

– Ясновидение… – задумчиво произнес Моси. – Вполне обычное дело для тех, кому довелось пересечься с фейри и их сородичами и остаться в живых, чтобы рассказать об этом.

– Если это так, то Калио тоже им обладает. Я знаю, что она чувствует эту связь, когда я оказываюсь поблизости, но либо не до конца понимает, что происходит, либо не знает, что с этим делать. В чем бы ни было дело, Калио явно не готова признать это перед фейри. Дриада совершила ошибку, отравив меня, но не сумев украсть, и я чувствую, что ее тревожит возможность того, что фейри заставят ее заплатить, если это обнаружится. Так что Калио хочет скрыть это от остальных, что в наших интересах.

Церера снова сделала паузу. Даже при простом упоминании о Калио место укуса начинало болезненно пульсировать, и сразу подумалось: уж не испытывает ли дриада, где бы она сейчас ни находилась, свою собственную версию этой боли всякий раз, когда произносит имя Цереры.

– Есть одна игра, в которую я раньше играла – то есть играю – со своей дочерью, – продолжала Церера. – «Горячо или холодно» называется. Ты что-то прячешь, а другой человек должен это найти, но единственная подсказка, которую ты можешь ему дать, это сказать «Холодно!», когда он отходит от этого, или «Уже теплее!», если движется в нужную сторону. С тех пор как мы вышли из деревни, я чувствую, что все больше удаляюсь от Калио: становится все холодней, если хотите. Она все дальше от нас, и, где бы сейчас ни находилась, младенцы и Баако тоже там. Может, ущелье и логово гарпий расположены и на западе, но я убеждена, что Калио и похищенные дети скрываются в каком-то совсем другом месте.

– Как думаешь: сможешь найти дриаду так, как в игре? – спросил Лесник.

– Да, – решительно ответила Церера. – Уверена, что смогу.

Табаси вопросительно посмотрел на Моси.

– Какое бы решение вы ни приняли, оно сопряжено с определенным риском, – сказал тот. – Если мы откажемся от мысли побыстрей добраться до ущелья, то можем оставить Баако и остальных на растерзание гарпиям; а если решим двинуться дальше, нам понадобится как можно больше бойцов. У нас и так едва хватает сил, чтобы удержать Выводок, когда мы предпримем попытку спасения.

– Моси прав, – поддержал его Лесник. – Давай я скажу без обиняков, Табаси: даже если Саада мертва, ты обязан вернуть ее тело; а если с ней и Баако, то ты, пожалуй, еще сумеешь вернуть его живым. Если изменишь свои планы из-за того, что сказала Церера, у тебя могут возникнуть сомнения – и ты будешь совершенно прав, если они возникнут. Поэтому мы с Церерой поедем одни и попытаемся найти Калио только вдвоем.

– И если у вас это выйдет, – сказал Табаси, – что тогда? Вы вдвоем против фейри? На что ты надеешься?

– Мы найдем к кому обратиться за помощью, если она нам понадобится.

– Ты вроде совершенно в этом уверен.

– У праведного есть свойство притягивать к себе праведность, и так было всегда. Что еще есть надежда, как не вера в то, что праведное обязательно восторжествует?

Прощание было коротким, но сердечным. Церера и Лесник повернули обратно на восток, а Табаси и его люди опять двинулись на запад, но теперь гораздо быстрее, так что всего через несколько минут исчезли из виду.

– Мы едем в правильном направлении? – спросил Лесник. – Даже небольшое отклонение может стоить нам драгоценного времени.

– Сейчас попробую понять, – отозвалась Церера.

Как это ни странно, но отделяющее ее от Калио расстояние вроде не только облегчило ее физическую боль, но и вызвало некий душевный дискомфорт, напомнив о том, что она чувствовала, когда Феба вдруг оказывалась вдали от нее больше чем на одну ночь. Ночевка в доме подружки, совсем короткое отсутствие – вот и все, что Церера могла вынести, прежде чем начинала скучать по своей дочери, особенно по звуку ее голоса. Молчание Фебы и было тем, что сделало месяцы, прошедшие после наезда, такими трудными.

И Церера поняла и кое-что еще. Если бы прямо сейчас перед ней возникло дерево, кора которого раздалась, открывая дверь, ведущую обратно в ее собственный мир и к Фебе, она бы не вошла – пока что нет. Может, она и не сумела вернуть своего собственного ребенка, как бы сильно ни старалась, сколь бы страстно ни желала этого и ни молилась, но своими собственными действиями могла спасти чужих детей, чтобы их родители не страдали так, как страдала она.

Солнце позади них уже низко нависло над горизонтом, а Церера с Лесником продолжали неуклонно ехать дальше.

Ехали они до тех пор, пока вечер не перешел в ночь, хотя Церере не требовался дневной свет, чтобы выслеживать Калио. Теперь, когда она поняла природу своих видений, а также приливов и отливов боли в запястье и в своем сердце, то ощутила уверенность, которой давно уже не испытывала. То, что Церера расценивала как свою неспособность защитить дочь, изменило ее представление о себе, причем не в лучшую сторону. Теперь же у нее появилось чувство цели, собственной миссии. Наверное, именно для этого ее и призвали сюда – чтобы она вернула потерянных детей и поняла, что может это сделать, что у нее есть способность спасать, восстанавливать порушенное, возвращать то, что…

Нет, она просто увлеклась. И хотя кое-что из этого могло соответствовать истине, оказалась она здесь не по собственной воле. Если верить Охотнице, появление в этих краях Цереры было делом рук Скрюченного Человека. Но шли дни, и по мере того как более непосредственная физическая угроза в виде фейри все больше заявляла о себе, опасность Скрюченного Человека понемногу уходила на задний план. Он и вправду где-то здесь? А коли так, то почему же никак не дает знать ей о своем присутствии? Если Скрюченный Человек жив, то должен чего-то хотеть от нее, иначе не стал бы загонять ее из ее собственного мира в этот – фактически вынудив ее бежать из одного в другой, если Лесник был прав.

Первые капли дождя, холодные и твердые, упали ей на лицо. Церера с Лесником уже оставили равнины позади и снова оказались в лесу.

– Надо где-то укрыться, – сказал Лесник.

– Я не устала, – отозвалась Церера, – и могу найти Калио даже в темноте.

– Может, ты и способна выследить дриаду, но ночью мы оба слепы к другим угрозам, тогда как они могут оказаться не столь слепы к нам.

Остановив кобылу на укромной поляне, он спешился. Церера последовала его примеру, и они привязали лошадей к дереву, прежде чем стреножить им передние ноги. Их не беспокоило, что лошади могут разбрестись по сторонам, – это была лишь мера предосторожности на случай, если ночью те чего-нибудь испугаются и убегут. В полумрак взмыла какая-то невидимая птица. Церера проследила за треском крыльев, пытаясь определить его источник, но безуспешно. В памяти у нее всплыли образы мертвого ястреба и грача, который одолел его. Дождевые облака начали собираться примерно через час после того, как они с Лесником отправились своей дорогой, но она думала, что птица так и летела за ними – просто скрылась из виду, когда небо затянуло тучами.

– Давай не будем шарахаться от теней, – сказал Лесник, – или от каждого взмаха крыльев.

– Звук этих конкретных крыльев становится неприятно частым, – ответила ему Церера. – Я могла бы спросить, насколько это необычно, что нас преследует грач, но в данный момент мы выслеживаем фейри-убийц в краях, где Рапунцель стреляла в нас из арбалета, так что подобное определение вряд ли уместно.

– Известно, что грачи, равно как и вороны, выслеживают добычу для волков в обмен на свою долю добычи, – заметил Лесник. – Когда-то давным-давно их услугами пользовались ликантропы, и я встречал людей, которые приручали этих птиц с той же самой целью. Я даже знавал одного трактирщика, утверждавшего, будто он обучил ворона играть в карты – и, как оказалось, жульничать тоже. Увы, но кто-то убил его.

– Ворона?

– Трактирщика. Ворон улетел – мудрая была птица.

– Ладно, еще раз повторюсь: если под рукой у вас окажется лук и подвернется такая возможность, то будет лучше, если вы просто подстрелите этого грача, чтобы он тут не отсвечивал, – сказала Церера. – Независимо от вашего мнения о его интеллекте.

– Но как я узнаю, что это та самая птица? – спросил Лесник.

– Потому что, – ответила она, – у него будет только один глаз.

В некоем древнем месте, глубоком и темном, – в пещерах, по человеческим понятиям безграничных, – затаилось в ожидании призрачное существо. Оно обитало в этих гротах и галереях, в этих подземных туннелях, наглухо отгороженных от внешнего мира, хоть и знало места, где стены растрескались, а острые обломки камней располагались так, что позволяли свободно проникать внутрь и выскальзывать обратно всяким крошечным юрким созданиям, – где поверхностный слой был настолько тонким, что проскрести его могла любая решительно настроенная мышь, куница…

Или грач.

Здесь, внизу, не должно было быть света – сеть шахт и подземных полостей была слишком запутанной, чтобы позволить ему проникать с поверхности, – и все же свет там был, хоть и довольно безрадостного вида: подарок существу от фейри – подтверждение заключенного договора. Так что, если б какой-нибудь бесстрашный старатель нашел путь в это обширное подземное пространство, в этот лабиринт из тысячи комнат, каждая из которых могла много о чем рассказать, может, ему и было бы позволено стать свидетелем скрытой истории этого царства, написанной Скрюченным Человеком. Но там не было никаких путников – только одноглазый грач, следующий давно проторенным путем.

Грач скользнул под потолком склепа, уставленного большими стеклянными сосудами, в каждом из которых содержался мутный желтоватый консервант с застывшими в нем трупами, едва различимыми во мраке. Химические вещества начали терять свою эффективность много лет назад, и поэтому тела разлагались, но их лица были все еще различимы и оставались отчетливо человеческими, пусть даже те, кому они некогда принадлежали, давно стерлись из памяти.

Рядом располагалась пещера, густо затянутая пыльной паутиной, где пол усыпали высохшие останки пауков, которые некогда ее сплели, – если только это были останки, поскольку с пауками никогда нельзя быть ни в чем уверенным. К северу от их логова штольня вела в дамский будуар, в котором стояло кресло с лежащим на нем богато изукрашенным гребнем, сработанным из бедренной кости ребенка, и парой зеркальных шариков ровно такого размера, чтобы поместиться в глазницах черепа. Кресло, равно как и плиточный пол под ним, покрывал слой пудры и пепла – все, что осталось от женщины, которой эти зеркальные шарики некогда служили глазами. Хотя они по-прежнему сохраняли свою силу, и заглянуть в них означало увидеть свое отражение в момент собственной смерти, заставляющее осознать, когда и каким образом ты расстанешься с жизнью, и тем самым омрачить все оставшиеся тебе годы, месяцы, дни и минуты. Знала ли тогда эта женщина, как и когда и саму ее настигнет смерть? Кто смог бы сказать? Во всяком случае, не она сама, поскольку Скрюченный Человек лишил ее не только глаз, но и языка. Наверное, это оказалось для нее благословением, когда она наконец рассыпалась в прах, хотя общеизвестно, что эта женщина улыбалась, когда Скрюченный Человек заставлял своих жертв смотреть на нее, – так что, может, и нет.

В соседней комнате убранства было еще меньше: состояло оно только из зеркала, осколки которого, теперь разбитого вдребезги, валялись на камнях. Зеркало это позволяло распознать ложь и обман – но не тех, кто заглядывал в него, а тех, кого они любили, таким образом отравляя эту любовь. Скрюченному Человеку вообще всегда нравилось все, что отражает свет, будь то стекло или стоячая вода. Он понимал, что отражение может быть целым миром и само по себе, а лицевая сторона зеркала или поверхность пруда могут в равной степени служить как окном, так и дверью. Вот почему один из его любимых залов был целиком заполнен небольшими бассейнами, в каждом из которых отражалась какая-либо часть королевства, и, нырнув в один из них, Скрюченный Человек мог вынырнуть прямо в указанном месте. Но теперь вода в них застоялась и покрылась толстым слоем зловонной тины.

Грач приближался к самому сердцу катакомб. Хотя он все-таки ненадолго задержался в зале, украшенном маленькими черепами потерянных детей, на каждом из которых было вырезано имя, – потому что даже Скрюченному Человеку было трудно отличить один от другого, а было важно, чтобы он смог вспомнить их обладателей. Мучения его жертв были для него подобны нектару, но мучения детей – особенно сладкими. Грач опустился на один из таких черепов, причем уже далеко не впервые, поскольку за годы его острые когти оставили на кости сеточку мелких царапин. Почему именно на этот череп среди всех прочих? Вовсе не потому, что тот представлял собой наиболее удобный наблюдательный пункт, поскольку этот череп был засунут на самый край одной из полок. Да и имя, вырезанное на его лобной кости – Питер, – вряд ли было чем-то необычным, и даже Скрюченный Человек наверняка затруднился бы припомнить что-нибудь исключительное об этом мальчике и его кончине.

Но грач помнил: доброту, дружеское участие; слова, которым обучился, слова, произнесенные вслух. Грач был очень стар. Он пережил своих родителей, своих детей, их отпрысков, отпрысков их отпрысков, одного за другим: прожил уже восемь жизней или больше, и все-таки отказывался умирать, или же этот мир решил не допускать его смерти – по крайней мере, пока что. На протяжении всех этих лет он не забывал мальчишку, который вырастил его из раненого неоперившегося птенца, – мальчишку, что был ничем для Скрюченного Человека, но всем для грача.

Птица пробудилась – от дремы, от размышлений – и полетела в зал, в котором высились огромные песочные часы, отсчитывающие дни жизни Скрюченного Человека. Нижняя их колба разбилась вдребезги, рассыпав черепа, которые служили здесь песчинками, и вместе с ними утратив свою силу. Даже если б стекло заменили, часы эти послужили бы лишь памятником тому, что было некогда. Это было место мертвых вещей.

По большей части.

Грач опустился на груду пожелтевших костей. Перед ним возвышалась стена, увитая плющом, листва которого была скорее красной, чем зеленой. Плющ не должен был расти здесь, внизу, без солнечного света, но он рос, подпитываемый тем призрачным сиянием, что освещало стены пещеры.

Ветви заколыхались и изогнулись, образуя из своих листьев лицо.

– Говори, – прошелестели они, и грач прокаркал свой доклад.

Лесник развел костер и теперь жарил на нем кролика. Церера отметила, что, когда он спустил тетиву, стрела попала в зверька в момент прыжка, так что тот был еще жив, когда оторвался от земли, и на землю упал уже мертвым. Лишь разок содрогнулся, а носик у него слегка дернулся, как будто кролик хотел в последний раз принюхаться к этому миру, прежде чем покинуть его навсегда. И хотя она здорово проголодалась, а от аромата жареного мяса у нее потекли слюнки, Церера ограничилась фруктами, а также хлебом и вареными яйцами, которыми они запаслись перед отъездом из деревни. Кролик страдал недолго, но его смерть тяготила ее, потому что в последние дни она слишком уж часто видела смерть.

Откуда-то из глубины леса доносилось повизгивание спаривающихся лис. Оно напоминало хныканье ребенка, и Церера вдруг вновь стала молодой матерью, растящей Фебу в одиночку – страстно желающей, буквально молящейся о том, чтобы младенец просто… прекратил… реветь! До чего же измученной была она в течение того первого года материнства, как трудно было ей установить связь с этим крошечным, заходящимся в крике существом, которое она родила! Бывали ночи, когда если б какой-нибудь совершенно незнакомый ей человек, благословенный или же про́клятый, материализовался бы у нее на пороге и предложил забрать ребенка, чтобы позволить его матери наконец отдохнуть, то Церера в мгновение ока согласилась бы. Она понимала, как арестанты в тюремных камерах, сутками лишенные сна, могут подписывать признательные показания и брать на себя вину за убийства, которых не совершали. Они поставили бы свое имя под любым признанием, вообще под любым, если б им только было позволено закрыть глаза.

Но что бы она сейчас отдала, только чтобы вновь услышать плач Фебы! А что бы не отдала?

Иногда Церера боялась, что, даже просто вообразив такое – как отдает Фебу кому-то другому в обмен на возможность как следует выспаться, – она могла посеять семена того, что произошло потом: несчастного случая на дороге и потери своего ребенка, погрузившегося в бесконечный сон, как Спящая Красавица из сказки – на постели, увитой колючими побегами. Существует ли во Вселенной сила, которая слышит самые мрачные наши желания – только лишь для того, чтобы исполнить их с еще большей долей злобы? «Хочешь, чтобы твоя дочь молчала? Вот тебе твое молчание!» Разве это не еще одна мораль этой сказки? Будьте осторожны в своих желаниях и тщательно формулируйте их – подобно юристу, который составляет документ, не оставляющий лазеек, которыми кто-то может воспользоваться, где нет ни одного пункта, смысл которого можно оспорить или использовать против вас. Иными словами, остерегайтесь заключать сделки с фейри.

Хотя, естественно, такое применимо только к сказкам. Желание, какую бы форму оно ни принимало, не подразумевает никакого договора или контракта, и именно моменты сомнений и делают нас людьми. В том, что случилось с ней и Фебой, не было абсолютно ничего справедливого, но и несправедливого тоже не было. Возмущаться или отчаиваться тут без толку, это все равно ничего не изменит. Прошлое не заключает нас в тюрьму. Мы можем сами предложить себя в качестве его узников, но точно так же свободны в любой момент открыть дверь камеры и выйти на волю. Даже если дверь заперта, ключ находится где-то рядом, потому что мы всегда носим его с собой. Вопрос лишь в том, чтобы сунуть руку в нужный карман.

– У тебя такой вид, будто ты в каком-то другом мире, – заметил Лесник, разрушая чары, навеянные воспоминаниями.

– Полагаете, это смешно? – Прозвучало это более отрывисто, чем предполагалось. – Простите, – добавила Церера, – но я ведь и вправду в другом мире, разве не так? И…

Она примолкла.

– Продолжай.

– Мне кажется, я постепенно теряю себя – в смысле, свою прежнюю сущность. Чем дольше я остаюсь здесь, тем более далеким мне оно кажется, но я больше не боюсь окончательно потерять его, если это не представляется вам полной бессмыслицей. Прежняя я была уже на грани того, чтобы сдаться. Я стала реже навещать Фебу. Могла выпить бокальчик-другой вина и использовать это как предлог, чтобы не ехать в больницу. Иногда, когда мне становилось совсем уж паршиво, я могла представить себе существование без нее – когда я могла бы горевать, но мы обе больше не были бы заперты в ловушку судьбы. Теперь я мельком увидела версию того, на что может быть похоже такое существование, и я этого не хочу. Даже если я никогда больше не услышу голос Фебы, я должна верить, что она слышит мой. Я не хочу, чтобы она была одна, равно как и сама не хочу быть без нее. Так что когда я вернусь к ней – если вернусь, – то знаю, что должна сделать. Как бы странно это ни прозвучало, я думаю, что за время, проведенное здесь, обрела своего рода покой. Кто-то может назвать это покорностью судьбе, но это нечто большее. Я больше не злюсь и не ожесточаюсь. Мне по-прежнему грустно, но это нормально. Было бы странно, если б это было не так, и с грустью я вполне могу ужиться. Но гнев, горечь, сожаление?.. Я думаю, что в конце концов они уничтожили бы меня, и моя дочь пострадала бы из-за этого.

На лице Лесника играли отблески костра. Поскольку кролик достался ему целиком, он отошел и устроился перекусить в уютной ложбинке из мха. Расстояние от Цереры в сочетании с трепещущим пламенем погрузили его в полутьму, причудливо меняя его лицо, и ей опять показалось, будто на миг в нем промелькнули родные черты из совсем другой жизни.

– Этот мир ничем не отличается от любого другого, – произнес Лесник, вытирая жир с губ, – в том смысле, что самые ценные уроки зачастую усваиваются труднее всего. Ты точно не хочешь кусочек? Просто язык проглотишь.

– Я только что открыла вам свое сердце, – возмутилась Церера, – а вы предлагаете мне кролика?

– Очень вкусного кролика.

– Вот почему у вас нет друзей.

– Ну всё, я обиделся, – сказал Лесник, хотя было ясно, что это не так. Церера бросила в него орехом, но промахнулась. Причем тот не только не угодил в цель, но и скорректировал свою траекторию, чтобы избежать попадания, поскольку Церера могла бы поклясться, что он вот-вот отскочит у него ото лба. В довершение трюка Лесник разжал левый кулак, продемонстрировав то, что, как Церера была совершенно уверена, было тем самым орехом.

– Как вы это сделали?

– Пусть это останется тайной. – Он перебросил ей орех, отложил в сторону обглоданную кроличью ляжку и посерьезнел. – Ну, как там Калио?

Вытянув руку, Церера указала на восток.

– Она где-то там – судя по тому, насколько настойчивей стала ныть рука после того, как мы повернули назад. Я бы сказала, где-то в дне пути отсюда, не больше – или я так надеюсь, потому что этот проклятый укус меня уже окончательно достал.

– Будь поосторожней с ней даже во сне.

– Я не могу контролировать свои сны.

– В данном случае, по-моему, все-таки можешь – и должна. Если сейчас в тебе есть что-то от Калио, то, как сама наверняка понимаешь, и в Калио есть что-то от тебя. Твоя кровь смешалась с ее кровью, и, когда она открывается тебе, ты тоже открываешься перед ней. Она обязательно использует это против тебя при первой же возможности.

Мысленное слияние с Калио вызывало у Цереры какое-то двойственное чувство. Навеваемые им образы были неуютно живыми и яркими, а угасающая жизненная сущность похищенных младенцев порождала то же чувство праведного гнева, которое она испытывала при просмотре новостных кадров о голодающих детях или беженцах, спасающихся из всяких горячих точек. С другой стороны, подобная связь означала, что она отнюдь не бессильна вмешаться. Оставалось лишь найти Калио и фейри вовремя, чтобы успеть спасти пленников, в том числе и Баако.

– Вы не сочтете меня полной дурой, – спросила Церера, – если я скажу, что испытываю к Калио нечто вроде жалости?

– Потребовалось бы нечто гораздо большее, чтобы заставить меня считать тебя дурой касательно чего бы ни было, – ответил Лесник.

– Я чувствую ее одиночество и начинаю понимать, почему она говорит о себе во множественном числе, а не в единственном. Калио содержит в себе целое множество таких же, как она, – или же память о них, словно тот, кто обуян призраками. Каждая из умерших дриад находится в Калио, но эти духи не могут говорить, а поэтому и не способны объяснить, что с ними случилось. Они подобны маленьким пузырькам боли, которые все содержатся в одном теле, а со временем эти пузырьки лопаются, и боль из них просачивается наружу, заражая их хозяина. Я думаю, это и свело Калио с ума.

– Не позволяй своему состраданию ослепить тебя касательно той опасности, которую она собой представляет, – предостерег Лесник. – Калио заключила союз с фейри, а фейри – это только зло.

– Нет, Калио больше не их союзница. Она тоже в ярости на фейри. Калио в ярости на всех и вся.

– Тогда Калио безрассудна, что делает ее еще более смертоносной.

– А как же Скрюченный Человек? – спросила Церера. – Почему мы до сих пор его не видели?

– Да, в прошлом он давно уже дал бы о себе знать. Дэвид сказал бы тебе то же самое, будь он сейчас здесь. Но если ты права насчет грача, то не исключено, что Скрюченный Человек все это время наблюдал за нами, выжидая подходящий момент.

– Какого?

– Когда ты наиболее слаба, обозлена или напугана. Как раз в такие моменты нас проще всего сломить и подчинить своей воле. Думаю, как раз по этой причине ты покинула свой мир взрослой, но попала в этот еще подростком. Скрюченный Человек хочет, чтобы ты была мятущейся, до конца не сформировавшейся, чтобы твоя личность постоянно пребывала в хаотичном движении, – вот почему так важно сохранять все то лучшее, что ты собой представляешь. Однако помни: если ты все-таки окажешься в его присутствии, он спрячет единственную ложь среди множества истин, потому что именно так и поступают самые ловкие лжецы.

– А если он предложит мне вернуться домой?

– Тогда за это придется заплатить определенную цену. И тебе самой предстоит решить, стоит ли ее оплачивать. Я не могу принять это решение за тебя.

Пока Церера обдумывала его слова, Лесник снял с вертела то, что осталось от кролика, наполнил помятый металлический котелок водой из кожаного бурдюка, привязанного к седлу, и подвесил его кипятиться над огнем. Когда вода начала пузыриться, он добавил в воду какой-то темный порошок и размешал его палочкой. Убедившись, что порошок полностью растворился, Лесник попросил у Цереры ее чашку и отлил в нее половину своего варева. Церера подозрительно понюхала его, прежде чем отпить, – и даже вздохнула от удовольствия. Пахло содержимое чашки горячим шоколадом, да и на вкус было почти неотличимо от него. Напиток был горьковатым, и в него стоило бы добавить чуточку сахара – зефиринка тоже не помешала бы, и немного взбитых сливок, – но он согрел ее и приятно напомнил о вечерах, проведенных дома у камина в подростковые годы, поскольку как раз тогда Церера и пристрастилась к горячему шоколаду. И вот где она теперь: снова подросток, сидит у совершенно другого огня и вспоминает те времена, когда была такой, как сейчас… От подобных хитросплетений у Цереры просто голова пошла кругом.

Допив, она отставила чашку и легла. Земля была твердой, а седло и сложенное одеяло не особо годились в качестве подушки. Кроме того, Церера боялась своих снов и того, что могла в них увидеть, поэтому не питала особых надежд отдохнуть.

«Если выйдет, можно просто немного подремать, – подумала она. – Всяко лучше, чем вообще не спать».

И в тот же миг провалилась в сон.

Церера увидела Калио, склонившуюся над пятью младенцами. Один из них, пол которого невозможно было определить, теперь походил на старика – таким сморщенным было его личико, похожее на огрызок фрукта, из которого высосали весь сок. Со лба и щек у него отслаивались чешуйки кожи, а дыхание было очень поверхностным. Он все еще светился во тьме, но совсем слабо. Церера подумала, что это мог быть ребенок дочери госпожи Блайт или один из младенцев, украденных не в деревне Саады и Табаси, а в соседней, где за это несправедливо повесили двух каких-то мужчин. Вид у остальных маленьких пленников был более здоровый, и их сияние практически не померкло, но это был лишь вопрос времени, когда они начнут походить на первого. Среди них смутными тенями бродили фейри, иногда останавливаясь, чтобы подкормиться – вдыхая червями протянувшиеся от детей струйки света и уменьшая свою добычу с каждым таким вдохом.

Калио двинулась прочь, и Церера следовала за ней по подземным туннелям, пока они не оказались в каком-то освещенном факелами коридоре, стены которого были украшены картинами и гобеленами. Церера услышала голоса и увидела, как Калио нырнула в нишу в стене, чтобы ее не заметили. Появились трое слуг, которые, переговариваясь на ходу, несли на серебряных подносах кувшины и чаши. Только когда слуги прошли мимо, Калио продолжила свой путь, и Церера разделила с нею чувство облегчения. «Когда я ранила ее, ей стало трудно скрывать свой облик, но вроде эта способность понемногу возвращается». Калио никак не показывала, что ощущает присутствие Цереры, – наверное, потому, что была слишком уж поглощена какой-то своей целью. «Нет, она все-таки чувствует, что я рядом… Просто притворяется, будто это не так. Как будто хочет, чтобы я все это увидела».

Калио ненадолго остановилась перед нишей, в которой висел портрет какого-то мужчины в натуральную величину. Одетый в черный с золотом костюм для верховой езды, тот был изображен в полный рост на фоне кроваво-красных портьер. Между занавесями проглядывало открытое окно, за которым темнело вечернее небо. Прямо на глазах у Цереры на подоконнике под этим окном возникла пара рук, за которыми последовала голова с темными глазами, посаженными по бокам. Фейри – женского пола, стройная и опасная, как лезвие стилета, – забралась в комнату позади мужчины на портрете, проскользнула мимо него, чтобы подойти к краю рамы, и шагнула из нее в коридор. И только тогда Калио оглянулась через плечо, глядя вроде бы прямо на Цереру.

А потом щелкнула пальцами, и видение оборвалось.

Лежащий под деревом Лесник тоже спал, но ему ничего не снилось. Сон его не был глубоким, и он был готов проснуться от любого звука, кроме всхрапывания лошадей или мягкого дыхания Цереры. Однако и шелест листьев тоже вряд ли мог потревожить его, если только тот не сопровождался звуком шагов или хлопаньем крыльев гарпии, поэтому Лесник и не увидел, как в плюще, окутавшем дерево, под которым он лежал, вдруг проявилось лицо, а открывшиеся на нем лиственные глаза уставились мимо него на неподвижную фигуру Цереры.

Призрачная сущность, потратив часть своих драгоценных запасов силы, явилась сюда, чтобы лично убедиться в том, что эта девочка-женщина все ближе.

Вот что важно сознавать, чтобы понимать людей и их мотивы: в выдуманных историях, как и в жизни, нет второстепенных персонажей. Каждый из нас является центром своей собственной вселенной, где другие люди – это планеты и луны, вращающиеся по своим орбитам вокруг нас: небесные тела, которые либо отталкиваются, либо притягиваются к нам под влиянием силы нашего тяготения, – а иногда и яркие звезды, которые становятся, временно или навсегда, нашими вторыми половинками.

Сместите нацеленность сказки – к примеру, хотя бы этой, – и она станет про совсем другого человека: великана Гогмагога, или про Ими, дочь пропавшей Саады, или про добродушного и преданного своему делу Духа Ручья, или даже про Охотницу. Для них Лесник и Церера будут второстепенными фигурами, проходящими через их жизни, случайными персонажами в драме, в которой только они одни играют главную роль. Ошибочно полагать, что окружающие нас люди не столь значимы, как мы сами, или что их страхи, желания и устремления не настолько достойны внимания, как наши собственные. Вот как могут быть подорваны наши самые продуманные планы, поскольку посыл, на котором они основаны, ошибочен с самого начала: я важен, а другие люди не настолько, и все по умолчанию должны принять такое положение вещей.

Так что давайте пока что оставим спящую Цереру, дремлющего Лесника и даже эту пристально наблюдающую за ними призрачную сущность в зарослях плюща и перенесемся сквозь ночь, подобно нашему единомышленнику, одноглазому грачу, в подземную темницу под замком. Темница давно уже не использовалась. Пол здесь был неровным, а стены и потолки покрылись трещинами. Принадлежала она более древнему воплощению крепости – той, что была построена некоей королевой, умершей так давно, что от нее ничего не осталось, даже ее имени. Подземелье использовалось ее преемниками до тех пор, пока – благодаря Дэвиду, герою его собственной истории, – череда королей и королев не подошла к концу, Скрюченный Человек не был побежден, а великая крепость, к которой каждая из его марионеток что-то добавила от себя за время своего правления, наконец не развалилась на части.

Но темница, будучи расположенной глубоко под землей, уцелела вместе с некоторыми из смежных с нею помещений. Вдобавок вход в нее из остального подземелья был запечатан, хотя и не наглухо, – запертую на замок и засов массивную дверь, давно позабытую теми, кто ее туда поставил, при некоторой находчивости и рвении могли вновь заставить открыться и те, кому не был предоставлен такой доступ. Весь фокус, конечно, заключался тут в том, чтобы никто другой не прознал, что у вас под рукой случайно оказался ключ.

Одна из каменных плит этой темницы скрывала вход в боковой туннель, хотя даже самые отчаявшиеся узники вряд ли сумели бы найти его, когда эта камера использовалась, а даже обнаружив, не смогли бы открыть, настолько сложными были запирающие ее секретные механизмы. Сработаны они были Скрюченным Человеком, как и многое другое в этих глубинах. Когда он исчез, все знания о туннеле должны были исчезнуть вместе с ним, но разрушение старого замка отозвалось и под землей, отчего потайная каменная плита на дюйм приподнялась. Десятилетия спустя это позволило неким решительным пальцам исследовать нижнюю кромку плиты, раскрыв природу ее механизмов, и отключить их, сделав туннель легкодоступным – и вновь незаметным, как только каменная плита была установлена в прежнее положение.

В этом каменном мешке, тьму в котором рассеивала лишь единственная свечка, теперь и сидела Калио: совсем древняя, последняя представительница своего вида, покинутая ближайшими сородичами – фейри, когда те повернулись спиной к миру и отступили под защиту своих курганов. Там они держались между сном и бодрствованием, отваживаясь появиться на поверхности только для того, чтобы зацапать какого-нибудь ребенка, поскольку один из них всегда выступал в роли дозорного, прислушиваясь к беспечным шагам молодых в полях наверху или крикам младенца, к которому рассеянная мать на миг повернулась спиной. Хотя лучше всего были новорожденные, брошенные своими родителями, которые не могли позволить себе прокормить их, или матерями-подростками, пытающимися скрыть беременность от своей родни. Опасаясь позора или изгнания, те рожали в одиночестве среди деревьев и камней, зажав в зубах палку, чтобы приглушить боль при родах, и бросали младенцев на произвол судьбы. Такие подкидыши становились легкой добычей для фейри – равно как и их матери, если те были совсем юны и достаточно измучены.

Калио тоже воровала детей, но просто для компании. Она не употребляла их в пищу, как фейри, потому что ей не нравилось питаться людьми. Ее казалось, что так поступать нехорошо. Когда силы были уже на исходе, она сосала молоко у коров и племенных кобыл, успокаивая животных своей песней, а в совсем уж отчаянные времена или когда заболевала, могла вытянуть жизнь из крысы или полевой мыши, но на этом ее хищничество и заканчивалось.

Что же касается детей, которых она похищала, то Калио старалась заботиться об их нуждах, кормить и поить этих малышей, как поступила бы с каким-нибудь растением или цветком – нежным организмом, требующим ухода для своего процветания. Но первые из них умерли, чем бы она их ни подкармливала, отчего Калио пришла к выводу, что человеческих младенцев выращивать трудней, чем кусты или молодые деревца. Их смерть опечалила Калио, и поэтому потом она стала оставлять детей у себя лишь на короткое время, прежде чем подбросить их туда, где на них могли вновь наткнуться им подобные.

Но со временем даже такие краткосрочные заимствования стали слишком опасными. Дриадам, как и фейри, лучше было исчезнуть из человеческой памяти, чтобы люди не вздумали выследить их. Кто угодно и что угодно, связанное с фейри, вызывало чувство страха и гнева в человеческих сердцах, и одним из худших воспоминаний Калио было наблюдение из укрытия за тем, как одну из ее сестер сожгли заживо – жители какой-то деревни, вооруженные факелами. Калио была слишком напугана, чтобы вмешаться, зная, что если она это сделает, то ее тоже предадут огню. Люди смеялись, пока дриада горела, а затем, по прошествии слишком долгого времени, к бремени душ Калио добавился еще один дух. Наверное, именно в тот момент ею и овладело безумие – а если так, то кто мог винить ее в этом?

Рискуя повториться (но то, что важно, не грех и повторить), приведу здесь напоминание еще об одном уроке, который следует усвоить: лишь немногие живые существа – будь то люди или дриады, фавны или фейри – целиком и полностью плохи. Да, они могут совершать ужасные поступки, порой даже совершенно непростительные, но есть разница между тем, что кто-то делает, и тем, чем кто-то является. В конце концов, если всех нас судить лишь по худшим поступкам, которые мы совершили, многие из нас оказались бы за решеткой, а у остальных не осталось бы друзей.

Это имеет решающее значение для любого понимания Калио. Дриада слишком долго была одна. Она стала свидетельницей постепенного истребления своей расы – как непосредственно руками людей, так и косвенно, через осквернение последними окружающей среды, частью которой и были дриады. Фейри, которым полагалось бы быть союзниками Калио, отвергли ее, рассматривая как некое низшее существо и предоставив ей выживать по собственному разумению в мире, в котором она была окружена врагами. В Калио было много хорошего – столько нежности к миру природы, столько заботы о духах, которых она носила внутри себя, – но горе, одиночество, ожесточение и страх отравили эту последнюю дриаду, сделав кислым то, что некогда было сладким, и запятнав то, что когда-то было чистым.

Укрывшись в темнице, Калио принялась пересчитывать своих врагов по пальцам. На первом месте здесь стоял весь род человеческий – люди, хотя их было слишком много, чтобы всех перечесть, так что одного пальца хватило для всех, за исключением тех, кто заслужил особую ненависть к себе. Это привело ее к пальцу номер два и Церере, которая причинила ей такую сильную боль, тогда когда все, чего хотелось Калио, – это провести какое-то время с ней под землей, поскольку Калио думала, что девочка-подросток способна продержаться там дольше младенца. Справедливо это или нет, но с тех пор Калио пришла к выводу, что Церера ничем не лучше одной из тех молодых женщин, которые превратили ее сестру в истошно кричащую, пылающую фигуру из жара и света. Для Калио все люди были одинаковы, и поэтому все в равной степени виновны в обидах, причиненных дриадам. Если Калио не сумела наказать ту девицу, которая помогла убить ее сестру, то Церера, которая пошла в нее, стала бы прекрасной заменой.

Следующими в списке ее противников стояли сами фейри. На взгляд Калио, фейри были едва ли лучше людей. Может, это и люди уничтожали край, который так любила Калио, – вырубая и сжигая его деревья, выкапывая глубокие ямы в земле, чтобы добывать природные богатства, превращая реки и ручьи в мертвые зоны своими нечистотами, – но фейри потворствовали этому, не оказывая никакого сопротивления и предпочтя вместо этого скрыться из виду. Потайной Народ, вероятно, убедил себя, что просто ждет подходящей возможности, но, на взгляд Калио, это ожидание чересчур уж затянулось, а ущерб, причиненный подобными колебаниями, будет уже нелегко возместить. Калио подозревала, что для этого уже вообще слишком поздно и люди склоняются к тому, чтобы окончательно превратить мир в руины. Да, он все-таки восстановится, но только лишь после того, как обернется против людей, навсегда вычеркнув их из своих анналов.

Наверное, что еще более важно – хотя Калио неохотно признавала это даже в тиши своего собственного сердца, – это что фейри бросили ее на произвол судьбы, а по возвращении продолжали рассматривать как нечто такое, чем можно попользоваться и выкинуть, в зависимости от обстановки. Но чего фейри не знали, так это что Калио умирала и что знала она об этом еще до того, как их с Церерой пути пересеклись. Удар камня не только ранил ее, но и приблизил ее конец, так что любой шанс отомстить за все, что было сделано с ней и ее сородичами, должен был появиться как можно скорее.

Мимо проскользнул один из фейри, существо настолько дряхлое, что кожа у него на лице отвалилась от черепа, а обнажившаяся кость покрылась зеленоватым могильным лишайником. Он не удостоил Калио даже взглядом, хотя знал, что она здесь. Такое пренебрежение заставило ее вскипеть. Это ведь Калио привела фейри к этому моменту, это Калио нашептывала в человеческие уши, это Калио проложила этот путь! Но все, что интересовало фейри, – лишь убийства и разрушения.

И вот настал черед последнего пальца и последнего врага – Скрюченного Человека. Как и все живые существа, обладающие инстинктом самосохранения, Калио старалась избегать его во время его господства в этих краях. Его зло было безгранично. Он жил лишь для того, чтобы создавать истории, и ради этого манипулировал другими, хотя каждая его сказка оказывалась пустой внутри и плохо заканчивалась. Калио знала: все остальные считали, что он давно мертв, но дриада, укоренившаяся в мире природы, распознала регулярно происходящие в нем возмущения, словно далекое смещение тектонических плит, и аномалии в поведении маленьких ползучих тварей и зарослей плюща, как будто, пусть всего и на несколько секунд, они проявляли тревожные признаки самосознания. Калио никак не показывала, что заметила эти изменения, – лишь сохраняла их в своей памяти, хотя и улавливала в них некое эхо Скрюченного Человека. А теперь здесь, в этой подземной темнице, его присутствие казалось настолько всеобъемлющим, что если б в один прекрасный момент Калио вдруг проснулась и обнаружила, что он стоит перед ней таким, каким был когда-то, то это ее ничуть не удивило бы.

Калио не знала, зачем Скрюченному Человеку понадобилась Церера. Каковы бы ни были его резоны, фейри вполне устраивало, чтобы девушка досталась ему, – вот почему был отдан приказ, что она не должна пострадать во время нападения на деревню. Но Калио намеревалась досадить им всем: человеческим существам, фейри – и Скрюченному Человеку, как только получится вызнать, чего он хочет и зачем.

Лучше всего было то, что у Калио тоже имелись свои планы на Цереру. Когда все цели дриады будут достигнуты, она вернется в свое маленькое дупло, чтобы умереть, но не сделает этого в одиночестве. У нее будет компания, когда она угаснет, чтобы вернуться в сырую землю. С ней будет Церера, и Калио дождется, пока та не умрет, прежде чем самой в последний раз закрыть глаза, навсегда распрощавшись с болью.

Рано поднявшись и быстро перекусив, Церера с Лесником возобновили свои поиски Калио. Церера рассказала Леснику о том, что ей привиделось ночью. Образ фейри, выступившей из картины, по-прежнему преследовал ее. Она не думала, что сможет когда-нибудь опять комфортно чувствовать себя в художественной галерее, а что касается картин на стенах ее дома, то, пожалуй, придется избавиться и от них.

– Но я не могу поклясться, что эта фейри и вправду выбралась из картины, – закончила Церера. – Как будто мне показали то, чего на самом деле не происходило, но тем не менее содержало истину: своего рода метафору.

– И Калио хотела, чтобы ты это увидела? – спросил Лесник.

– Она догадалась, что я следую за ней по пятам.

– И все-таки даже не попыталась спрятаться от тебя или как-то тебе воспрепятствовать?

– Нет, насколько я могу судить. Не исключено, что Калио хочет, чтобы я ее нашла.

– Если это так, то она может готовить тебе ловушку.

– Нам ничего другого не остается, кроме как продолжать начатое, – сказала Церера. – Калио показала мне детей. Они умирают…

Незадолго до полудня они увидели приближающегося к ним всадника. Еще до того, как она смогла разглядеть его лицо, Церера узнала в нем Дэвида – хотя бы из-за Сциллы, прекрасной белой лошади, на которой тот скакал. Согласно «Книге потерянных вещей», Сцилла некогда принадлежала рыцарю по имени Роланд – мятущемуся, убитому горем человеку, который наконец обрел покой, после чего Сцилла досталась Дэвиду. Церера и Лесник были рады видеть его и остановились, чтобы размять ноги и обменяться новостями.

– В деревне уже больше нечего было делать, – сказал им Дэвид. – Мертвых похоронили, караул удвоили, а Ими хорошо охраняют: по ночам вокруг ее кровати всегда рассыпан хлеб, а на шее застегнуто стальное ожерелье-оберег. Я направлялся туда, где стоит старый замок, и издалека заметил вас. Я думал, вы с Табаси и остальными, но все же вы здесь – едете в противоположную сторону от ущелья…

– Церера придерживается мнения, что все это было лишь отвлекающим маневром, – ответил ему Лесник, – и что Баако по-прежнему с фейри, вместе с остальными украденными детьми. Она может привести нас к ним.

– И как ты собираешься это сделать? – спросил Дэвид у Цереры.

– При помощи укуса Калио, – объяснила она. – Чем ближе я к ней, тем сильней он болит. И я вижу ее в своих снах, только вот это нечто большее, чем просто сны. Я иду с ней бок о бок. Я вижу то же самое, что и она.

– Приходилось мне слышать и более странные вещи, – заметил Дэвид.

Церера в этом ничуть не сомневалась. По стандартам «Книги потерянных вещей» телепатическая связь, установленная с обитающим в дереве духом, едва ли считалась тут чем-то достойным упоминания.

– Проблема в том, – продолжал Лесник, – что Калио, судя по всему, тоже сознает присутствие Цереры. Тут разыгрывается какая-то игра, но, по крайней мере, мы это видим. Есть разница – играть самому или когда тобою играют.

Церера не была уверена, что полностью согласна с этим. Нелегко играть в какую-то игру, когда не знаком с ее правилами, хотя, что касается Калио, то Церера не думала, что тут существуют вообще хоть какие-то правила.

– Калио ненавидит меня, – сказала она. – Она просто-таки излучает враждебность, причем не только потому, что я ее ранила. Это больше похоже на какую-то старую неприязнь, хотя мы никогда раньше не встречались.

– Ты представляешь собой род человеческий, – объяснил Лесник. – Антагонизм между людьми и Потайным Народом настолько же стар, как и любой другой, а Калио родственна фейри.

– Но недоброжелательность Калио кажется мне конкретной, а не общей. Она ненавидит именно меня, а не то, что я собой представляю, – или не только это.

Дискуссия подошла к концу, так и не разрешившись. Пришло время двигаться дальше, но теперь уже втроем. Лесник выехал вперед, предоставив Церере и Дэвиду возможность получше узнать друг друга. Церера попыталась объяснить Дэвиду, как изменился их прежний мир за время его отсутствия, но он не проявил к этому ни малейшего интереса. Теперь его миром был этот, хотя он по-прежнему был убежден, что скоро покинет его.

– Лесник однажды сказал мне, – сказал Дэвид, – что большинство людей в конце концов возвращаются сюда. Мне потребовалось много времени даже на то, чтобы просто понять, что он имел в виду. Он не просто сказал, что они приходят сюда, а именно возвращаются. То есть обратно. Может, все мы родом из этого места, но только вот каким образом, я даже отдаленно не представляю.

– А вы не пробовали спросить у него об этом?

– Естественно, пробовал.

– И что он сказал?

– Сказал, что скучна жизнь, в которой на каждый вопрос есть четкий ответ. Он может быть очень гномистическим, когда захочет. Не сказал бы, что это одно из самых его привлекательных качеств.

Церера не совсем поняла, что Дэвид подразумевал под словом «гномистический», но, судя по тому, что он только что сказал, это означало склонность дать на прямой вопрос какой-нибудь уклончивый и туманный ответ, к чему она уже почти привыкла с момента своего появления здесь.

– Выходит, есть и другие вроде вас – вроде нас, – кто разгуливает по этому миру?

– Не обязательно по этому – скорее по мирам, мало чем отличающимся от него. Однажды, вскоре после своего возвращения, я отправился в небольшое путешествие вместе со своей женой и сыном, чтобы получше узнать о том, что нас окружает. В первую ночь мы разбили лагерь на берегу озера. Пока они спали, я стоял у воды, глядя на луну. А когда опустился на колени, чтобы напиться, то увидел отражение не своего собственного лица, а двух других, каких-то молодых женщин – обеим, как мне показалось, было лет по тридцать. Они держались за руки, как это делают влюбленные, и плакали, но плакали от радости, и я догадался, что они только что воссоединились в какой-то собственной версии Иноземья – той версии, о которой их мечты воплотились в жизнь; что одна из них умерла слишком молодой, и теперь те годы, которые они могли бы провести вместе, были им возвращены – точно так же, как и мои потерянные годы вернулись ко мне.

Мы с ними оказались там, где стена между мирами была совсем тонкой – настолько тонкой, что казалась прозрачной, хотя бы на какой-то миг. Они посмотрели на меня, а я посмотрел на них, и мы улыбнулись друг другу, потому что были во многом схожи, и мы знали, что это так. Вся боль, которую мы пережили, все наше горе оказались забыты, и дни, которые должны были принадлежать нам, стали нашими. Они помахали мне на прощание, и больше я никогда их не видел.

Думаю, именно так тут все и устроено. То, что было потеряно, находится, а годы печали и уныния раскручиваются в обратную сторону. Некоторым, как мне и моей семье, достаются десятилетия, другим – всего лишь час или несколько мгновений, но всегда достаточно для того, чтобы то, что случилось, было отменено или то, что осталось невысказанным, удалось наконец произнести.

– А потом? – спросила Церера.

Дэвид лишь сокрушенно развел руками.

Церера пристально посмотрела на него. Даже за то короткое время, что они не виделись, волосы у него стали реже и белее, а тонкие морщинки вокруг глаз и рта – глубже. В его песочных часах уже утекали последние песчинки, но он не выказывал ни малейшего страха. Дэвид воссоединился со своей женой, и они вместе наблюдали, как растет их сын. Скоро они вместе двинутся дальше, оставив потерю позади. Но сначала Дэвид сделает все, что в его силах, чтобы этот странный, постоянно меняющийся мир оставался если и не безопасным, то, по крайней мере, хорошо защищенным. Чтобы фейри и всему тому, что они представляли собой в худшем своем проявлении – хищничеству, господству сильных над бессильными и вере в то, что одна раса может быть выше другой по причине цвета кожи или происхождения, – не было позволено властвовать здесь.

Местность изменилась. Они выехали на широкую дорогу, на которой оказались втроем среди множества других путников, затерявшись среди повозок, всадников и пешеходов. Над полями – непахаными или заросшими – стелился дым, а целые участки леса были вырублены, оставив после себя лишь гниющие пни. Отвратительная вонь, напомнившая Церере о городах ее детства с их загрязненным угольным дымом и фабричными трубами воздухом, заглушала все остальные запахи, и она заметила, что ручей на обочине дороги, наверняка некогда чистый, теперь загажен грязно-желтой пеной. Церера сомневалась, чтобы хоть что-то могло выжить в такой воде, и вновь подумала о самом первом существе, с которым столкнулась в этих краях – приветливом и хлопотливом Духе Ручья. В такой грязи он сразу растерял бы всю свою жизнерадостность.

Они достигли гребня холма. К югу под ним возвышалась цитадель, высокий за́мок посреди которой напоминал центр мишени – его рядами окружали концентрические кольца стен, где в каждой секции располагались свои собственные сады, конюшни, жилые дома, лавки и ремесленные мастерские, причем по мере удаления от замка районы-спутники становились все более густонаселенными. К северу от него располагался огромный рудник с открытым карьером, где из плавильных печей и труб валили дым и гарь, а земля была изрыта каналами и бассейнами для сточных вод. Полоска леса в сочетании с холмистой местностью надежно скрывала происходящее там от обитателей замка. Лесник был явно потрясен увиденным, хотя Церера подумала, что его наверняка больше беспокоило существование цитадели, чем шахты, пусть даже первая, на ее взгляд, была довольно симпатичной. Дэвид, похоже, тоже был ошеломлен.

– Ну конечно, – произнес Лесник. – Что еще мог тут устроить Балвейн?

Церера спросила его, что он имеет в виду, но ответил ей Дэвид:

– Балвейн построил свой город на месте старого замка – того самого, из которого некогда тайно правил Скрюченный Человек. Когда мы видели этот замок в последний раз, он лежал в руинах, но на его месте уже выросла новая крепость.

– Зачем зря пропадать хорошим камням? – заметил Лесник, прежде чем добавить: – Или плохим.

Позади них взревели трубы, и хриплые голоса приказали всем убраться с дороги. Приближались две группы всадников – каждая со своими знаками отличия, но обе одинаково нетерпеливые и грубые по отношению к своим попутчикам на дороге, – хлеща запряженных в телеги лошадей, чтобы заставить их сойти на обочину, и расталкивая женщин и детей по сторонам своими лошадьми. За ними следовала пара бронированных карет, занавески на которых были задернуты, чтобы скрыть сидящих внутри от завистливых взглядов простых людей, а также чтобы защитить пассажиров от вида толпы – и, скорей всего, и от ее запахов тоже, поскольку даже Церера не могла не признать, что от кое-кого из тех, кто их окружал, откровенно попахивало. С другой стороны, она уже и сама почти два дня не слезала с седла, так что не была уверена, что ее безоговорочно примут в приличном обществе, пока она не примет ванну и не переоденется.

Церера, Дэвид и Лесник пропустили кареты, за которыми проследовали еще несколько верховых, прежде чем двинуться дальше. Спускаясь по склону, они увидели еще больше всадников и карет, приближавшихся к замку с севера и востока.

– Этот Балвейн, видать, весьма популярная личность, – заметил Дэвид.

– Похоже, созвали совет местных олигархов, – сказал Лесник.

– Из-за фейри? – спросила Церера.

– Властелин, который позволяет старым врагам красть младенцев, долго не продержится у власти, если только не предпримет что-нибудь в связи с этим. Что нам только на руку, поскольку означает, что не придется тратить силы на то, чтобы убедить Балвейна и его приспешников действовать.

Навстречу им на холм с трудом поднималась небольшая группа грязных шахтеров, одежда и лица которых почернели от угольной пыли. Некоторые из них были людьми, но большинство – гномами, и оба этих вида смешивались между собой без всякой иерархии или деления на своих и чужих, хотя маршевую песню никто не насвистывал – все были для этого слишком измучены. Церера заметила, что Дэвид всматривается в лица гномов, наверняка надеясь отыскать среди них тех, кого он некогда знал, но ни один из них не был ему знаком, и на его внимание они отреагировали довольно враждебно.

– Ну, чё уставился? – бросил ему один из гномов. С конца его шляпы свисал колокольчик, но он был помят и не звенел – разве что тускло позвякивал.

– Я ищу друзей, – ответил Дэвид.

– Ты не найдешь здесь друзей. Братьев, если у тебя в легких достаточно угольной пыли, но только не друзей.

– Если ты ищешь работу, – добавил другой гном, – в шахте всегда найдется местечко и для тебя. У нас сегодня уже трое погибших, так что если вы все найметесь, то сравняете счет.

– Но я бы не рекомендовал этого делать, – сказал первый гном, настрой которого при виде Цереры несколько смягчился. – Если поставишь свой знак в контракте, то уже его не сотрешь. Это плохая жизнь, которая приводит к еще более худшей смерти.

– Тогда зачем же это делать? – спросила Церера.

Гном огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не подслушивает, но едва он собрался продолжить, как один из шахтеров-людей предостерегающе положил руку ему на спину и осведомился:

– Вы направляетесь к его светлости, насколько я понимаю?

– Именно так, – подтвердил Лесник.

– Знакомые его, что ли?

– Пока еще не имели удовольствия.

– Ну что ж, когда познакомитесь с ним, обязательно передайте ему от нас привет. И скажите, что все рабочие здесь счастливы и всем довольны.

Но его тон и усталость на лице говорили совсем о другом.

Он похлопал своего спутника-гнома по плечу, и шахтеры продолжили свой путь – к кормежке и отдыху.

– Принудительный труд? – спросил Дэвид у Лесника, как только они ушли.

– В лучшем случае вынужденный.

К тому времени они уже смешались с толпой, пытавшейся проникнуть в город: мужчины и женщины влекли свои пожитки на телегах, ослах и лошадях или, в отсутствие чего-то из перечисленного, на собственных спинах. Многие вели за руку детей, или гнали скот, или держали на веревках собак. То тут, то там Церера слышала разговоры про фейри. Это был массовый исход испуганных людей, ищущих защиты за высокими стенами. Каждого из них допрашивали стражники, прежде чем либо пропустить за ворота, либо посоветовать попытать счастья в каком-нибудь другом месте. Основной причиной отказа было отсутствие места для ночлега. Те, кому было отказано в разрешении войти, присоединялись к растущему сообществу, разбившему лагерь за стенами цитадели, – некоторые уже развели костры, чтобы приготовить еду или погреться.

Церера поймала себя на том, что чешет рану на руке, которую успела расцарапать до крови.

– Калио? – спросил у нее Лесник.

– Укус чешется и безумно болит, а значит, она наверняка уже где-то совсем близко. Надеюсь, что не станет еще хуже, а то я уже почти подумываю отрубить себе руку.

– Давай будем надеяться, что до этого не дойдет, – сказал Лесник. – У тебя есть мазь на случай, если боль станет совсем уж невыносимой, но используй ее с умом. Если ты слишком сильно притупишь боль, у нас не будет возможности выслеживать дриаду.

– Она где-то в этом городе, – уверенно произнесла Церера. – Она точно должна быть там, хотя, честно признаться, я не вижу, как это могло получиться. Он так плотно запечатан, что даже крысе было бы трудно пробраться за эти стены.

Стражники впереди них приказывали всем всадникам спешиться. Церера и ее спутники слезли с лошадей и повели их по подъемному мосту.

– Если только Калио не стала заморачиваться тем, чтобы пробираться сквозь них, – сказал Дэвид, когда они оказались на другой стороне рва.

– В смысле?

Дэвид постучал ногой по земле. Он лучше кого-либо другого знал внутреннее строение этой земли, эту пустоту под ней.

– Не исключено, – ответил он, – что дриада пробралась туда под землей.

Когда они добрались до ворот, то обнаружили, что путь им преграждает деревянный шлагбаум, утыканный гвоздями, который был опущен, чтобы перекрыть вход в цитадель. Перед ним наготове стояли восемь стражников под присмотром маршала замка – в некотором роде начальника службы безопасности, отвечающего за его вооруженную охрану.

– На сегодня впуск прекращен, – объявил маршал. – Разворачивайтесь и приходите завтра.

– Мы здесь, чтобы повидаться с лордом Балвейном, – сказал Лесник.

– И вы, и все остальные, – устало, но не недоброжелательно ответил маршал. – Идите и найдите себе место для отдыха, а утром попробуйте снова. Но сейчас я могу вам сказать, что вы не удостоите его светлость своим обществом, даже если мы согласимся впустить вас. А если попытаетесь побеспокоить его, то окажетесь по обратную сторону стены быстрей, чем успеете произнести его имя.

– О, я думаю, он все-таки захочет нас увидеть, – заметил Лесник.

– И почему же?

– У нас есть что ему показать.

– Сначала вы можете показать это мне, а я уж решу, стоит ли это времени его светлости.

Лесник развязал мешок, который свисал с его седла с тех самых пор, как они выехали из Салаамы, и вытащил из него отрубленную голову фейри-подменыша, на время принявшего облик Баако. Голова все еще слегка благоухала специями и не была тронута тлением.

– Итак, – спросил Лесник, – как думаете: лорд Балвейн все-таки примет нас сейчас?

Маршал присмотрелся к ужасному трофею – и зачарованно, и явно испытывая отвращение от этого зрелища. Церера предположила, что это было первое физическое доказательство существования фейри, которое ему предоставили. Он даже порывался дотронуться до предъявленной ему безухой головы, но в итоге передумал, как будто, даже отделенная от тела, она все еще обладала способностью причинять вред.

– Коли такое дело, – произнес наконец маршал, – то, полагаю, вам лучше войти.

По городу их сопровождала четверка стражников во главе с маршалом, который представился как Денхэм. Это был старый вояка, о чем свидетельствовали многочисленные шрамы, и шел он как человек, чьи раны так полностью и не зажили, так что каждый его шаг напоминал ему о собственной смертности.

Хотя за стенами цитадели царила бурная деятельность, Церера не заметила каких-то особых приготовлений к отражению возможного нападения, пусть даже по мере их приближения к собственно замку на глаза попадалось все больше вооруженных людей. У путников забрали лошадей и отвели в конюшню, пообещав предоставить тем сено и воду, а их самих сопроводили в приемную перед главным залом. Через несколько минут принесли еду: холодное мясо, виноград, хлеб, сладкие пирожные и графин вина. Вдобавок у окна поставили три чаши с горячей водой и положили рядом нетронутый еще кусок мыла, чтобы они могли помыться, прежде чем предстанут перед лицом лорда Балвейна. Мужчины сразу разделись до пояса, но Церера не собиралась последовать их примеру, независимо от того, сколько времени с ними провела и насколько комфортно чувствовала себя в их компании. Помывшись за занавеской, она переоделась в свой последний комплект чистой одежды – теперь, вновь ощутив себя более-менее человеком, ей не хотелось опять надевать грязную. А еще нанесла на свою рану тонкий слой целебной мази – ровно столько, чтобы унять самую сильную боль и раздражение.

Когда Церера покончила с этим делом, они с Лесником наскоро перекусили, хотя Дэвид есть не стал. Под их пристальными взорами он расхаживал по комнате, рассеянно постукивая пальцами по стенам. Наконец вернулся к окну, но не стал открывать его, и его взгляд был направлен внутрь, а не наружу. Церера отставила свою тарелку, чтобы присоединиться к нему.

– Ну как вы? – спросила она.

– Здесь была моя спальня, – отозвался он, – когда я давным-давно впервые очутился здесь – или, вернее, моей была комната на месте этой. Кто знает, может, кое-какие из камней в этих стенах – те же самые… По крайней мере, эти стрельчатые окна очень похожи. Даже не исключено, что они уцелели после обрушения замка.

Он посмотрел мимо Цереры туда, где сидел Лесник, который прислушивался к их разговору.

– Не думаю, что нам стоит тут надолго задерживаться, – сказал Дэвид.

– А я и не планировал навеки здесь поселиться, – отозвался Лесник. – Нужно найти Калио и убедить Балвейна помочь нам вернуть детей. Покончив с этим делом, мы сразу же уйдем.

– Я не уверен, что хочу оставаться здесь даже настолько. Разве вы этого не чувствуете?

Лесник внимательно посмотрел на него.

– Что не чувствую? – спросил он.

– Вы были правы. Эти камни не следовало использовать повторно. Их надо было оставить там, где они упали, а природа позаботилась бы обо всем остальном. А теперь всему плохому, что когда-то наполняло их, было позволено вновь расцвести пышным цветом. Я чувствую его запах и вкус у себя на языке, потому что помню этот запах и вкус с прошлого раза. Как долго стоит этот замок?

– Несколько десятилетий, судя по размерам цитадели.

– И все это время, – продолжал Дэвид, – обитатели этого замка дышали его воздухом, их кожа касалась его стен, его яд просачивался в их поры. Даже если б Скрюченный Человек и вправду умер, я все равно не захотел бы жить в месте, построенном на остатках того, что раньше было его логовом. Но тот факт, что что-то от него могло тут сохраниться, вызывает у меня еще бо́льшую тревогу.

Послышался стук в дверь, и когда та открылась, они увидели за ней какого-то представителя замковой челяди вроде дворецкого, стоящего в коридоре, а рядом с ним – двоих стражников. Позы у тех были напряженные, каждый держал руку на эфесе своего меча. Дворецкий оказался худым, мрачным мужчиной со слезящимися глазами, который выглядел так, словно почти ничего не ел – а если и ел, то не получал от этого никакого удовольствия. Одежда на нем была однотонной, тускло-коричневой, отчего толстенная должностная цепь у него на шее выглядела еще более неуместной и даже вроде как давила на него тяжким грузом, поскольку держался он явно сутулясь. Этот тип даже не потрудился назвать свое имя – либо потому, что не обладал такой уж большой важностью, либо, что более вероятно, поскольку считал себя слишком уж важной персоной. Что имело значение, так это его титул и положение в замковой иерархии, а не какие-то там светские условности и даже элементарные законы вежливости.

– Я мажордом лорда Балвейна, – объявил он. – Он согласился сейчас принять вас. Вам следует взять с собой…

Тут мажордом сделал паузу, и его правая рука с вытянутым указательным пальцем сделала некий неопределенный жест, словно в попытке помочь ему подобрать правильное слово, прежде чем наконец остановиться на слове «останки».

Лесник подхватил мешок с головой и протянул ему.

– Вас не затруднит? – спросил он.

– Я уверен, что вы более чем справитесь, – отозвался мажордом, с отвращением разглядывая как мешок, так и его обладателя. В нем была какая-то отчетливая настороженность, которой Церера не заметила в маршале у ворот; и она интуитивно почувствовала – с уверенностью, рожденной десятилетиями общения с мужчинами и необходимости уживаться с миром, в котором они всегда одерживали верх, – что мажордом что-то скрывает.

Без дальнейших слов Церера и ее спутники последовали за ним в сопровождении идущих впереди и позади стражников в самое сердце замка. По мере их продвижения окружение становилось для Цереры все более и более узнаваемым – вплоть до цвета камней в стенах, формы окон и железных держателей для факелов. Она поняла, что идет по стопам Калио, и что замок и все, кто в нем обосновался, находятся во власти фейри. Словно в подтверждение этого, ее рана начала болезненно пульсировать – с настойчивостью, напомнившей ей об остроте первоначального укуса. Калио была совсем рядом.

– Это то самое место, – прошептала она Леснику. – Это те залы, в которых я видела Калио.

Лесник едва заметно кивнул, и Церера заметила, как мажордом нацелился ухом в их сторону, пытаясь расслышать ее слова. «Не переживай, – подумала она, мысленно обращаясь к их провожатому, – скоро ты все узнаешь».

Они подошли к двери, охраняемой еще двумя стражниками, которая была уже открыта, чтобы впустить их в приемную лорда Балвейна – с длинным столом для совещаний в одном конце, во главе которого возвышался большой трон с изящной резьбой. Менее формальная зона, уставленная диванами и мягкими креслами с ковровой обивкой, примыкала к огромному камину, где в тепле дремали три гончие. Свет тут исходил главным образом от факелов на стенах и свечей на каминной полке и столах. Поскольку этот зал располагался в цокольном этаже замка, снаружи в него поступало совсем мало света, так что окна несли здесь больше декоративную функцию. Это показалось Церере странным. На месте лорда Балвейна она наверняка предпочла бы обосноваться повыше, откуда открывался бы вид на ее владения. Хотя, наверное, имелось подобное помещение и в верхних пределах, а это было только временным, второстепенным, задействованным лишь из-за угрозы со стороны фейри. Было бы гораздо трудней спастись бегством откуда-то с верхних этажей незамеченным или несхваченным, и Церера подумала, что в этих стенах может скрываться и еще одна дверь – нечто вроде аварийного выхода, обеспечивающего путь к отступлению.

У самого большого из окон спиной к вошедшим стоял мужчина довольно импозантного вида – высокий и широкоплечий, с длинными черными волосами, ниспадавшими ему на плечи, облаченный в бархатную тунику и бархатные же брюки, поверх которых был накинут короткий алый плащ. Довольно поношенные сапоги из черной кожи доходили ему до колен. Руки у него были сцеплены за спиной, голые пальцы переплетены. Он не поворачивался к ним лицом, пока о них не объявили, а когда повернулся, то медленно, словно не желая расставаться с видом на камни. Церера сразу узнала в нем человека с того портрета, как бы условно он ни был там представлен, и почти ожидала, что сейчас из окна у него за спиной вылезет и воительница-фейри, но окно оставалось закрытым, пропуская лучики рассеянного света сквозь затуманенное стекло.

Лорду Балвейну было под пятьдесят, и в его темных локонах и подстриженной бородке просвечивала седина. Он, несомненно, был красив, но даже на первый взгляд производил впечатление человека, слишком уж гордящегося этим обстоятельством, а в его глазах, пусть и ярких, не ощущалось заметной теплоты. В мире Цереры он мог бы быть промышленным магнатом, главой какой-нибудь транснациональной корпорации, одним росчерком пера или нажатием кнопки делающим тысячи людей безработными – и все это ради того, чтобы добавить пару-тройку центов к биржевой цене акции.

Церера никогда раньше не бывала в присутствии лорда и не была обучена соответствующему этикету. Что тут полагается: поклониться, преклонить колено, пожать руку? Она решила последовать примеру Лесника, но тот скептически изучал Балвейна – словно тот, кому предлагают на продажу лошадь и кто подозревает, что у той моментально подкосятся ноги, как только продавец скроется из виду. Церера не сочла уместным для себя последовать его примеру, столь бесстыдно глазея на знатную персону, поэтому воспользовалась случаем, чтобы полюбоваться декором комнаты. Ее внимание привлекло огромное деревянное резное панно, занимавшее всю левую стену, и она заметила, что Дэвид тоже заинтересовался им. Панно изображало разгром ликантропов и их союзников-волков в битве, которая произошла на этом самом месте, когда Дэвид был еще мальчиком. Последний, однако, блистал отсутствием, тогда как несущийся во главе войска всадник, бичующий врага, разительно походил на молодого Балвейна. Историю, как часто говорят, пишут победители, но нередко пишут ее и те, у кого хватило богатства и власти, чтобы создать свою собственную ее версию, списывая правду на сопутствующий ущерб.

Балвейн заговорил, и Церере сразу представилось, будто кто-то поливает сиропом острый нож.

– Лесник вернулся, – произнес он с оттенком насмешки и более чем с оттенком неудовольствия. – Это всегда признак каких-то проблем в стране. Можно было бы заключить, что ты просто носишь их с собой, что твое появление, несомненно, подтверждает.

– А ты далеко продвинулся, лорд Балвейн… – отозвался Лесник. – Когда я видел тебя в последний раз, у тебя не было никакого титула, а твое окружение было куда более скромным – хотя ты всегда был амбициозен, так что твое возвышение неудивительно. Ты сам выбрал этот титул?

Балвейн явно не привык, чтобы его так быстро ставили на место или напоминали о его более скромных корнях, и ему это явно пришлось не по вкусу. Человек с более толстой кожей, наверное, просто проигнорировал бы подобные выпады, но Балвейн, при всей своей власти, был слишком напыщен и слишком мнителен, чтобы оставить оскорбление незамеченным, действительное или мнимое.

– Мой титул был одобрен потомственными дворянами, давно имеющими вес в этих землях, – надменно ответствовал он. – После падения последнего короля потребовалась новая вертикаль власти.

– А те, кто работают в шахте, имели право голоса при формировании сей выдающейся касты? – спросил Лесник. – Поскольку я предполагаю, что эта грязная дыра в земле – твоих рук дело.

– Шахта «Пандемониум» находится в совместной собственности шести представителей знати, – сказал Балвейн, – каждый из который имеет долю, соразмерную с его могуществом и уровнем инвестиций в проект. Что же касается работников, то им платят за их усилия. Здесь нет рабов.

– Но хорошо ли им платят?

– Им платят достаточно, – последовал ответ, что Церера восприняла как «достаточно по меркам лорда Балвейна и его подельников». Как сами рабочие относились к сложившейся ситуации, уже было ясно после их короткой встречи с измученными шахтерами.

– А что они добывают? – спросила Церера.

Если Балвейн и был недоволен вопросами Лесника, заданными в лоб и без обычных формальностей, то допрос со стороны какой-то сопливой девчонки и вовсе не доставил ему никакой радости – хотя Церера подозревала, что могла бы предстать перед ним в своем возрасте тридцати с небольшим и все равно получила бы от его светлости изрядную порцию высокомерия. У него могло возникнуть искушение и вовсе проигнорировать ее, но она была с Лесником, и какие бы сомнения ни одолевали Балвейна, любой в его компании обладал определенным авторитетом.

– Золото, медь и железо, – ответил он, прежде чем после паузы добавить: – Открытый карьер, который вы видели, – это всего лишь часть нашей деятельности. Рядом находится несколько второстепенных подземных шахт, из которых мы начинаем добывать уголь и алмазы. Но если только вы не пришли сюда с инвестиционным предложением или для совершения покупки, то прочие подробности несущественны.

Внимание Балвейна переключилось на Дэвида, который пока что не произнес ни слова.

– Когда-то ты был мальчиком Дэвидом, победителем Скрюченного Человека, – констатировал он. – Теперь ты старше, но в тебе по-прежнему есть что-то детское.

– Мне нравится это резное панно, – произнес Дэвид вместо ответа. – Выглядит очень впечатляюще, хотя я что-то не припоминаю твоего участия в событиях того дня.

Балвейн быстро подошел к стене, на которой висела упомянутая картина, и встал так, словно хотел загородить Дэвиду обзор – что, по мнению Цереры, при таких размерах этого деревянного изделия был совершенно напрасный труд.

– Ты бы предпочел, чтобы в героическом образе запечатлели тебя? – поинтересовался Балвейн.

– Исключительно в интересах точности. Честно говоря, я пытался забыть о том, что здесь произошло. Если б это был мой замок, я бы не хотел, чтобы мне напоминали о его истории.

Балвейн указал на стулья у камина, приглашая их присесть. Церера заметила, что это также потребовало бы от них повернуться спиной к панно. Она попыталась определить, что же в нем было такого, что Балвейн мог столь рьяно стремиться скрыть, но так и не смогла – если, конечно, он просто не был смущен тем, что его уличили во лжи.

– Но это ведь не твой замок, не так ли? – огрызнулся Балвейн, когда они сели. – И то, что ты начал, остальные из нас были вынуждены завершить. После падения ликантропов мы вырезали всех их собратьев-волков, которых только смогли найти, в наказание за их мятеж. Выжило всего несколько стай, да и те отступили в старые леса. Но мы обязательно найдем их, сколько бы времени это ни заняло, и развесим их трупы вдоль стен этого замка.

– Точно так же, как ты подвешиваешь гарпий к мостам, – заметил Лесник, – и превращаешь троллей в камень?

– С троллями невозможно договориться: либо убей, либо сам будешь убит. Что же касается гарпий, то они представляют угрозу для всех, кто пытается пересечь ущелье. Пока мы не найдем способ полностью изничтожить этих тварей, их нужно приструнить.

– Это был неоправданно провокационный акт, нарушение старинного соглашения, и оно освободило Выводок от ущелья. Гарпии нападали только на тех, кто не платил пошлину, и такие случаи были крайне редки. Теперь они хотят отомстить. Они были частью порядка этого мира – порядка, который ты стремишься подмять под себя, и будут последствия.

– Старого порядка этого мира, – поправил его Балвейн, после чего щелкнул пальцами, подзывая слугу с подносом вина и сладостей. – Как вы все заметили, на смену ему приходит новый порядок.

– Если я правильно помню, установление нового порядка было целью и Лероя, короля ликантропов. Кто-то может предположить, что одна стая волков просто сменила другую.

На сей раз Балвейн не обиделся. Если что, ему даже польстило подобное сравнение.

– Я всегда восхищался амбициями Лероя, – сказал он. – Он тоже устал от прежнего устройства, пережитком которого являешься ты, Лесник.

Балвейн взял с подноса кубок с вином, но был единственным, кто это сделал.

– Никто не желает выпить? – поинтересовался он.

– Мы предпочитаем сохранять ясную голову, – ответил Лесник.

– Кстати, о головах, – произнес Балвейн, улыбаясь своей шутке и указывая на мешок у ног Лесника. – Насколько я понимаю, у тебя есть что мне показать.

Носком сапога Лесник подтолкнул мешок с головой к Балвейну, который не поднял его, а дождался, пока слуга не сделает это за него.

– Вытащи, – приказал Балвейн. – Покажи ее мне.

Слуга сделал, как было велено, хотя и без особого рвения, и побледнел, когда голова открылась всем взорам. Балвейн же, напротив, долго с задумчивым видом всматривался в нее, как будто она навела его на какую-то важную тему для беседы, стоящую обсуждения.

– Твоих рук дело? – спросил он у Лесника.

– Я бы предпочел, чтобы это было похоронено вместе с остальными его частями, но я подумал, что тебя придется как-то убедить в реальности возрождения фейри.

– Я уже знаю о возвращении фейри, и предпринимаются определенные шаги, чтобы справиться с ними. Я созвал представителей местной знати на собрание, которое состоится сегодня вечером. И уверен, что к концу нашей сессии будет разработана стратегия продвижения вперед.

Церере вновь припомнились заносчивые бизнесмены, которых она знала. Все, чего не хватало Балвейну, – это «БМВ» и набора клюшек для гольфа. Лесника его бахвальство тоже особо не убедило.

– Сомневаюсь, что фейри питают большое уважение к человеческим стратегиям, – заметил он.

– Тогда тем хуже для них. В их отсутствие это царство преобразилось. Теперь в нем больше стали и больше людей, чем они когда-либо могли себе представить.

– Они не отсутствовали, – поправил его Лесник. – Они всё это время были здесь.

– Дрыхли в своих курганах, – пренебрежительно отозвался Балвейн, – всего в каком-то шаге от собственной смерти.

– Слушали в своих курганах, – возразил Лесник, – потому что их сон не похож на наш. Даже тогда они по очереди бодрствуют и наблюдают. Оставаться невидимым – не значит быть неосведомленным или неподготовленным. И, – добавил он, – фейри – не единственная опасность, перед лицом которой мы оказались. Скрюченный Человек снова здесь.

Услышав эти слова, Балвейн громко рассмеялся.

– Ты состарился, Лесник, и, как и фейри, боюсь, ты слишком долго дремал. Скрюченный Человек? Его больше нет. Твой присутствующий здесь спутник может это засвидетельствовать. В конце концов, это именно он довел старого пройдоху до саморазрушения.

Балвейн ждал, что Дэвид подтвердит его слова, но подтверждения не последовало.

– Наверное, избавиться от него оказалось трудней, чем мы думали, – сказал Дэвид.

Балвейн покачал головой.

– Нет, я не собираюсь отвлекаться на призраков и всякие бабушкины сказки – только не сейчас, когда фейри у нас на пороге… Что-то не так?

Церера не сразу сообразила, что Балвейн обращается к ней и что она потирает свою ноющую руку.

– Недавняя травма, – сказала она. – Она все еще беспокоит меня.

– Я могу попросить своего врача осмотреть ее, если хочешь.

– Нет, спасибо. Она понемногу заживает.

– Как ты ее заработала?

Но ответил на этот вопрос Лесник, бросив на Цереру острый взгляд, который предупредил ее, чтобы она предоставила разговор ему.

– На нее напали, – сказал Лесник. – Дриада.

– Дриада? – переспросил Балвейн. – Любопытно… Я думал, все они уже вымерли.

– Это была очень даже живая.

– Может, ей не нравятся пришлые… – Балвейн посмотрел на Цереру поверх ободка своего кубка. – Потому что ты ведь пришлая, насколько я понимаю? Откуда ты?

– Издалека, – ответил Лесник.

– У этой девчонки есть собственный язык, – огрызнулся Балвейн.

– Я пришла издалека, – ответила Церера, – как и сказал Лесник.

Последовала неловкая пауза, во время которой Церера увидела себя при других обстоятельствах брошенной в одну из тюремных камер Балвейна, чтобы научить ее хорошим манерам.

– Тогда, – произнес Балвейн, – я бы посоветовал тебе вернуться туда и забрать его с собой. – Он ткнул пальцем в Дэвида. – Твое инородное происхождение меня напрягает. Что же касается тебя, Лесник, то ты уже сказал то, что должен был сказать. Остальное в моих руках. Оставь здесь голову. Я прослежу, чтобы от нее избавились. Хоть меня так и тянет вышвырнуть тебя на дорогу и запереть за тобой ворота, но скоро стемнеет, а вокруг разгуливают фейри. Мажордом приготовит для вас постели, и вы сможете провести ночь в качестве моих гостей.

Он поставил свой кубок на поднос и поднялся на ноги. Дэвид и Церера последовали его примеру. Их аудиенция у лорда Балвейна подошла к концу.

– Есть и кое-что еще, – произнес Лесник, который остался сидеть.

– Что?

– Фейри похитили детей. Которых нужно вернуть родителям.

– Я не могу выделить людей для поисков – только не в данный момент.

– Возможно, тебе и не придется – или же всего лишь нескольких. Мы убеждены, что дети находятся где-то поблизости.

Балвейн отложил эту информацию в голове, никак не изменившись в лице. Они могли бы сказать ему, что у деревьев есть листья, и это вызвало бы точно такую же реакцию.

– Что заставляет тебя так думать?

– Ты сомневаешься в моих способностях?

– Нет, когда дело доходит до охоты на людей или животных, – сказал Балвейн. – Но фейри – совсем другое дело. Они не оставляют следов, если только сами того не захотят, и тогда только дурак пойдет по их следу. Ты что – дурак, Лесник?

– Иногда, как и все люди, но только не в этом случае. Я на твоем месте обеспокоился бы, Балвейн. Если повсюду разгуливают фейри, то ты, как власть в этой части страны, можешь оказаться на первом месте в их планах. Что, рискну предположить, довольно опасно.

– Я их не боюсь, – ответствовал Балвейн. – Все наши разведданные указывают на то, что мы имеем дело всего лишь с кучкой возмутителей спокойствия. Это не армия и не вторжение, просто последние потуги вымирающей расы.

– Они питаются детьми.

– Они всегда питались детьми. Вот и все, что они собой представляют: похитители детей. Они охотятся на наиболее уязвимых, потому что у них не хватает смелости или численности, чтобы противостоять людям. Но горстки детей не хватит, чтобы долго поддерживать их силы, и чем больше фейри будут выставлять себя напоказ, тем легче их будет изничтожить. Что же касается младенцев, то они, скорей всего, уже мертвы. А даже если и нет – и мы каким-то образом сумеем их обнаружить, – фейри назло нам прикончат их и оставят лишь кожу да кости, чтобы было что похоронить.

Слова слетели с губ Цереры, прежде чем она смогла остановить себя – мысли и речь действовали в унисон:

– Если б это были ваши собственные дети, то вы наверняка с бо́льшим рвением стремились бы их спасти!

– Но ведь это не так? – Балвейн вдруг стал выглядеть намного старше своих лет. – Моих дочерей нет в живых, и жены тоже. Караван, с которым они ехали, подвергся нападению разбойников. Моей семье удалось убежать в лес, но потом пришли волки, и возглавляла их волчица, мамаша которой спуталась с кем-то из ликантропов. По-моему, она все это время тенью кралась за караваном, поджидая своего шанса. В конце концов, я ведь убил ее самца и детенышей, и она намеревалась сделать то же самое с моими отпрысками. Она всё еще где-то там, но я покончу с ней прежде, чем умру сам.

Церера увидела, как гнев и печаль, объединившись у него на лице, изменили его черты, открывая как того человека, которым он был, так и того, кем он мог бы стать. Увиденное не заставило ее проникнуться к нему большей симпатией, но она стала лучше понимать его.

– Ты думала, что знаешь меня? – обратился к ней Балвейн. – Ты всего лишь ребенок! Что ты можешь знать о горе взрослых людей?

– Больше, чем вы можете подумать, – ответила Церера. – И я сожалею о вашей потере, правда сожалею. Мы найдем этих пропавших детей без вашей помощи, но я думаю, что вашей жене и дочерям было бы стыдно за вас.

Балвейн воздел было правую руку, и Церера приготовилась к удару. Лесник встал между ними, и Балвейн отступил.

– Убирайтесь! – рявкнул он. – Очень надеюсь больше никого из вас не увидеть!

Мажордом поспешил вперед, чтобы проводить их к двери, которая по его шепотку тут же распахнулась. Прежде чем та закрылась за ними, Церера рискнула в последний раз бросить взгляд на Балвейна, но тот неотрывно смотрел на резное панно на стене, погрузившись в мечты об истреблении волков.

Гости больше не разговаривали, пока благополучно не оказались в отведенных им покоях, где обнаружили три простецкие кровати, каждая с жестким матрасом, еще более жесткой подушкой и единственным одеялом – вероятно сделанным из бумаги, судя по теплу, которое оно могло обеспечить. Едва только они остались одни, Лесник поднес палец к губам, указал на стены комнаты, а затем прикоснулся тем же пальцем к своему правому уху. Потом подошел к одному из окон и открыл его, впуская шум со двора внизу. Когда он заговорил, прозвучало это не громче шепота, и Церера с Дэвидом отвечали ему тем же манером.

– Балвейн в каком-то смысле сильно изменился, – произнес Лесник. – И, к сожалению, не в лучшую сторону. В его лице эти земли получили неважного смотрителя.

– Он что-то скрывал, – сказала Церера. – И мажордом тоже.

– Балвейну всегда было свойственно скрывать больше, чем показывать, хотя вряд ли в этом смысле он так уж уникален. По крайней мере, он попытается найти способ обратить опасность, исходящую от фейри, в свою пользу. У нас есть всего одна ночь под его крышей, чтобы выяснить все, что только можно, и при этом будем надеяться, что тем временем ты сможешь вывести нас на Калио и тех детишек.

Церера выставила перед собой руку.

– Теперь, когда мы избавились от присутствия Балвейна, боль немного утихла. А там мне иногда приходилось прикусывать губу, чтобы не вскрикнуть.

– Мы находились на уровне земли, – заметил Дэвид. – Еще чуть-чуть, и оказались бы в погребах и темницах – а то и где похуже.

И Церера поняла, что он вновь припоминает часы, проведенные в блуждании по закоулкам Скрюченного Человека.

– Если Церера так остро ощущала присутствие Калио, то это может служить лишним подтверждением тому, что дриада открыла способ перемещаться под замком, – заключил Лесник. – И если Калио где-то там, внизу, то и фейри тоже – или, по крайней мере, кто-то из них.

– Я совершенно не представляю, в какие глубины могут уходить туннели Скрюченного Человека или насколько обширна их сеть, – ответил Дэвид, – но под одним только замком они наверняка тянутся на многие мили. Когда замок развалился, часть из них, скорее всего, обрушилась, но многие наверняка уцелели.

– Тогда нам нужно найти способ проникнуть туда и позволить Церере сделать все остальное.

– Но зачем фейри приходить сюда? – спросила та. – Есть ведь и более безопасные места, где они могли бы спрятать детей. В этом замке полным-полно стражников и солдат, и все они вооружены сталью. Это, наверное, самое опасное место для фейри.

– Потому что, если они смогут убить Балвейна, то посеют ужас и смятение, – ответил Дэвид. – Другие представители знати будут бороться за власть, препираясь и сражаясь друг с другом. Погрязшего в междоусобицах врага легче победить.

– Балвейн наверняка учитывает такую возможность, – заметил Лесник, – и все же он не выказывал никаких признаков беспокойства. Похоже, что власть и алчность окончательно замутили ему рассудок.

– Его разум показался мне довольно незамутненным, – возразила Церера. – Может, разве что мыслями об убийстве волков. Почему вы не упомянули при нем, что мы используем Калио, чтобы выследить фейри?

– А почему ты сама этого не сделала? – парировал Лесник.

– Потому что я ему не доверяла. Больше того: он мне сразу очень не понравился, вот потому-то я и не испытывала к нему доверия. Хотя это неправильно, так ведь? Вовсе не обязательно любить кого-то, чтобы верить в его способности. В мире полным-полно неприятных людей, которые могут быть настоящими асами в своем деле, пусть даже то, что выходит у них лучше всего, – это вызывать отвращение у окружающих.

– Итак, если мы признаём, что Балвейн умен, неприятен и ему нельзя доверять, – заключил Дэвид, – то остается вопрос: какую именно игру он затеял?

Балвейн остался в приемной совсем один. Его мажордом и прислуга были заняты в другом месте – следили за тем, чтобы последние приготовления к встрече знати прошли без сучка без задоринки. Стол в Большом Зале будет накрыт на шесть персон, а Балвейн усядется во главе его. Здесь не будет ни стражи, ни советников. То, что за этим последует, предназначено только для глаз и ушей тех, у кого самая голубая кровь.

– Покажись, – велел Балвейн, и резное панно тут же зашевелилось. Тело самого крупного волка раздулось, словно зверь был готов родить, и на пол упала деревяшка, очертаниями отдаленно напоминающая человеческую фигуру. Мерцание, и перед ним возникла Калио.

Несколько мгновений дриада лежала, свернувшись в клубок у ног Балвейна. Усилия, которые потребовало длительное сокрытие своего облика, дорого ей обошлись: из носа и рта у нее капал кровавый сок, сочился из-под ногтей на руках и ногах. Наконец, немного восстановив силы, Калио привстала перед ними на колени, но дальше подняться не смогла и поэтому осталась согбенной перед Балвейном, словно какой-нибудь проситель.

– Ну? – нетерпеливо произнес тот.

Калио предпочла солгать. В отличие от близких ей по крови фейри, врать она умела отлично.

– Наверняка все так, как и сказал Лесник: мои сородичи, отступая в спешке, оставили след, и он последовал по нему.

Калио не собиралась делиться правдой с Балвейном – этим недолговечным существом, этой однодневкой, – что это она заманила сюда Цереру, а вместе с ней Лесника и Дэвида. И то, что фейри ни в коем случае не должны были узнать об этом. Если б кто-нибудь из них хотя бы это заподозрил, Калио пришел бы конец.

– Это было довольно неосторожно с их стороны, – заметил Балвейн.

– Если вы хотите лично выразить свое неудовольствие, то можно организовать аудиенцию, – ответила Калио. – Я уверена, что Бледная Дама окажется участливой слушательницей.

Балвейн в этом сомневался, но ему не нравилось, что над ним насмехается какой-то там дух дерева – еще одна отрыжка ушедшей эпохи. Фейри были достойны кое-какого уважения, но этому существу было место только в огне. Как только его дела с фейри будут завершены, не исключено, что понадобится скрепить договор жертвоприношением, и Калио прекрасно для этого сгодится. Балвейну доставило бы немалое удовольствие покончить с последней представительницей этого и без того вымершего рода, а вскоре после этого окончательно извести волков, гарпий и в конечном счете самих фейри. Наступал рассвет нового века, Века Людей, и сосуществование с древними расами уже полностью исключалось.

– Просто убедись, что твои сородичи готовы, – сказал Балвейн, – а их цель верна. Я не хочу иметь дело с хаосом.

Калио заметила, что Балвейн никак не упомянул о своей совести. Его список жертв мог быть коротким и тщательно отобранным, или же длинным и всеобъемлющим – в зависимости от того, чего требовали его амбиции, – но каждого человека из этого списка следовало устранить быстро, чисто и тихо. Балвейн не хотел, чтобы кто-то испытывал лишние страдания, и не имел желания устраивать из убийства показательный спектакль. Он не был жестоким человеком – просто практичным. Вдобавок среди обреченных на смерть были дети.

– Бледная Дама ждет, – сообщила Калио. – Мне уже пора.

Балвейн ткнул пальцем в мешок, в котором лежала отрубленная голова фейри.

– Можешь взять это с собой. Чтобы должным образом похоронить ее, или что там фейри делают со своими мертвецами.

– Их мертвецы покоятся среди них, – ответила Калио.

Ей приходилось бывать в курганах фейри, и она собственными глазами видела огромные мавзолеи, полные костей.

– Зачем? – спросил Балвейн.

Калио пожала плечами.

– Чтобы, когда они умрут, это не казалось таким чуждым.

Балвейн брезгливо наморщил нос.

– Что ж, это объясняет, почему от них воняет, как от склепа, несмотря на аромат специй… И можешь передать своей Бледной Даме, что я так и сказал, хотя не думаю, что ее особо смутит подобное сравнение.

– Фейри думают, что от вас тоже пахнет смертью, – отозвалась Калио. – От каждого из вас. Вы преходящи, и вы умираете, едва успев родиться. Вся человеческая жизнь для них подобна прошедшему дню. Они моргнут, а вас уже нет.

– Но мы разгуливаем под солнцем, тогда как они прячутся под землей.

– Они больше не прячутся.

– Это да, – признал Балвейн. – Но эта земля больше не будет принадлежать им. Пусть лежат себе в своих курганах вместе со своими предками, и никто их не тронет, пока их сон не превратится в смерть. Если им захочется подкормиться, пусть ограничатся слабыми. Довольно скудная добыча, но всяко лучше, чем совсем ничего.

– Бледная Дама понимает условия договора, – сказала Калио. – Мир и покой для фейри, не потревоженных людьми, тогда как тебе…

– …достается «Пандемониум» в единоличное пользование, – закончил за нее Балвейн. – И Бледная Дама отдает волчицу, которая убила мою семью.

– Бледная Дама уже приготовила для тебя эту волчицу. Я видела ее в клетке.

Калио дотронулась до камня в стене. Тот подался у нее под рукой, и один из стоящих у стены книжных шкафов сдвинулся, открывая дверной проем за ним. Когда дриада собралась уходить, Балвейн задал свой последний вопрос.

– В том, что сказал Лесник о Скрюченном Человеке, есть хотя бы капля правды?

Калио покачала головой, поскольку очередная ложь далась ей без всякого труда.

– Нет, – ответила она. – Вообще ни капли.

Церера устала, но Лесник отговорил ее пока укладываться спать.

– Если ты заснешь, – сказал он, – то сможешь хотя бы мельком увидеть Калио, но нам это не принесет никакой пользы. Тут роится слишком уж много народу, и мы привлечем к себе ненужное внимание, если вдруг куда-нибудь резко сорвемся. Лучше подождать, пока не соберется совет знати, поскольку весь интерес будет сосредоточен на месте встречи. Незадолго до этого можешь закрыть глаза и немного выждать – вдруг тебе что откроется… Я надеюсь, что если Калио близко, то ты сможешь найти ее, и мы сумеем сделать свой ход. А пока предлагаю осмотреть ту часть замка, которая нам доступна. Ты можешь заранее ознакомиться с местами, которые потом увидишь в своих снах.

За дверью, хотя и не непосредственно возле нее, маялась пара скучающих стражников. Лесник окликнул их.

– Моя юная спутница, бедный найденыш, никогда раньше не бывала в таком огромном замке, – объяснил он, так погладив Цереру по голове, что чуть не заработал пинок в голень. – Не дозволите ли нам слегка размять ноги – под вашим неусыпным надзором, естественно, – и немного осмотреться?

Охранники коротко посовещались, после чего тот, что постарше, велел младшему сопровождать «гостей», но не вмешиваться, если только они не попытаются проникнуть в чьи-нибудь личные покои. Таким образом Церера, Дэвид и Лесник получили возможность относительно свободно бродить по замку, что помогло Церере немного избавиться от сонливости. Охранник держался на почтительном расстоянии от них и вроде был не меньше них рад наконец пройтись, а не стоять столбом в коридоре без окон, таращась на вьющиеся в воздухе пылинки.

Начали они с того, что обошли замок снаружи, хотя воздух был не совсем свежим, наполненный запахами лошадей и солдат, поскольку все сопровождающие съехавшихся на совет вельмож разбили импровизированные лагеря во внутренних дворах. Вооруженные до зубов мужчины и женщины бесцельно слонялись, дремали или сидели небольшими группами вокруг костров, ели и курили, но не пили ничего крепче воды и слабенького пива, и все их разговоры были только о фейри. Однако разные лагеря не смешивались между собой, а их отношение друг к другу варьировалось от деланого равнодушия до едва скрываемой враждебности. Если это было отражением того, что чувствовали их господа и дамы, то, по мнению Цереры, предстоящий совет обещал оказаться довольно оживленным мероприятием. Она не раз ловила на себе взгляды солдат, которые без всякого смущения пялились на нее, раздевая глазами, несмотря на ее явную молодость, и задавалась вопросом, у скольких из них были собственные жены, сестры и дочери и сколько жестокости они могли причинить женам, сестрам и дочерям других мужчин.

Участок, заросший жимолостью, Церера обошла стороной, поскольку Лесник уже сообщил ей, что этот кустарник традиционно используется для маскировки запаха общественных уборных. Жимолость присутствовала и в туалетах внутри замка, где оказывала некоторый эффект, но уличными уборными пользовалось так много народу, что и целых рощ жимолости не хватило бы, чтобы скрыть исходящую из них вонь. Если вида кустов и было недостаточно, чтобы побудить Цереру держаться на расстоянии, то наряду с предостерегающими дуновениями зловонного воздуха, вызванными капризами ветра, до них доносилось и настойчивое гудение мух. Церера не зашла бы в подобный «туалет» и за мешок золота, даже если б только такой мешок и мог спасти ее от финансового краха. Честно говоря, в случае чего она предпочла бы лопнуть.

С крепостного вала Церера сумела разглядеть еще больше костров, горящих за главными стенами, – где те, кому не удалось укрыться в безопасности внутри, всеми силами пытались компенсировать это жарким пламенем и численностью снаружи. Она знала, что подобная сцена или же какая-то уменьшенная версия ее воспроизводится сейчас по всей стране – сельские жители ищут спасения за заборами, стенами и запертыми воротами, из страха перед фейри закрывая двери и окна прочными решетками и запрещая детям выходить на улицу. Хотя, пожалуй, даже совсем плохо укрепленная лачуга была в данный момент гораздо безопасней грандиозной крепости Балвейна, возведенной на обманчивых землях, сквозь которые, если подозрения Дэвида были верны, сейчас продвигались враги.

Позади нее, укутанный густыми тенями, отбрасываемыми заходящим солнцем, едва заметно шевельнулся прилепившийся к стене замка плющ. В зелени проглянуло лицо, и его пустые глаза посмотрели на Цереру, прежде чем переключиться на Дэвида. При виде него среди листвы распахнулась темная пасть, готовая поглотить его, если б он осмелился подойти достаточно близко. Затем лицо исчезло, и вновь все стало как прежде.

Начался дождь, вынудивший троицу и их сопровождающего вернуться в замок. Теперь они стремились осмотреть как можно больше его внутренних помещений, а стражник не проявлял особого интереса к их деятельности, поскольку гости явно не пытались предпринять что-либо запретное и никогда не забывали спросить у него разрешения, прежде чем открыть какую-нибудь закрытую дверь или сунуться в какой-нибудь проход, вызвавший у них интерес. Забрели они и на кухню замка, где полным ходом готовились всякие яства для предстоящего банкета: супы, жаркое, мясные и сладкие пироги – для знати, тогда как на общей кухне булькали огромные котлы с мясом для их свиты. Церера заметила, что весь персонал здесь состоял из мужчин, не считая разносчиц, а ароматы готовящейся еды перебивались запахами перебродивших дрожжей, уксуса и крови.

Пробыли они там совсем недолго, поскольку всякий раз ухитрялись попасть под ноги какому-нибудь повару или мальчишке со стопкой тарелок, где бы ни встали. Прежде чем Лесник предложил двинуться дальше, одна из разносчиц, которая только что принесла пекарям дрожжи, сунула им стопку горячих лепешек, отчего стражник еще больше расслабился в их компании. Церера все еще радостно жевала, когда завернула за угол и вдруг резко остановилась. Лепешка застряла у нее в горле. Перед ней был портрет Балвейна: одна рука лежит на книге, другая на рукояти меча, за спиной – открытое окно.

– Вот она, – прошептала она Леснику. – Та картина, которая мне тогда привиделась!

Встав перед картиной, Церера протянула руку, чтобы прикоснуться к ней, и почти ожидая, что ее пальцы погрузятся прямо в эту сцену, но холст оставался непроницаемым.

– Не надо, – предостерег стражник, и это были первые слова, которые он при них произнес, до сих пор ограничиваясь кивками или покачиванием головой, дабы выразить свое одобрение или недовольство.

– Простите, – отозвалась Церера. – Просто стало любопытно.

– Это самое ценное, что есть у его светлости, пусть даже в нынешние дни ему невыносимо на нее смотреть.

– И почему же?

– Потому что его покойная жена была художницей, и именно она написала этот портрет.

Так вот каким она видела Балвейна, подумала Церера: красивым, но суровым, даже угрожающим. Его напористость была очевидна по решительно поджатой челюсти и стальному блеску глаз, а открытая книга, на которую опиралась его рука, содержала строчки цифр – какие-то счета, а не стихи. Необычным показалось и то, что изображен он был смотрящим не на зрителя, а куда-то в сторону, из чего напрашивался вывод, что художник – а следовательно, его жена – представлял для него куда меньший интерес, чем цифры в его бухгалтерской книге. Это был не просто портрет, а история брака, причем отнюдь не счастливого.

За фигурой Балвейна виднелось открытое окно, а за ним – темнота: ночь, из которой тогда появилась фейри. Но ведь не могла же та воительница и вправду вылезти из картины? С другой стороны, если один из них сумел принять облик мальчишки-подростка и, извиваясь как змея, протиснуться в узенькое окошко – и все это для того, чтобы убить сестру этого мальчишки, – то кто мог сказать, что управиться с произведением искусства выше их сил?

– Вам пора возвращаться в свои покои, – объявил стражник. – Совет уже вот-вот соберется.

Он повел их из кухни обратно – по черной лестнице и более тихим, практически безлюдным коридорам. Церера подозревала, что теперь стражник наверняка уже сожалел о том, что предоставил им такую свободу действий. Он даже не скрывал своего облегчения, когда они благополучно добрались до своей комнаты, хотя Церера все равно поблагодарила его за помощь. Дверь за ними закрылась, и они снова подошли к окну, чтобы поговорить.

– Ну что ж, – произнес Лесник, – полезно было пройтись, особенно на обратном пути. Здесь есть где прошмыгнуть незамеченным.

– Для начала нам нужно выбраться отсюда, – возразил Дэвид.

– Скоро у всех в этом замке будет дел по горло с этим советом. А еще они будут присматривать за фейри, так что нацелят свои взгляды за пределы этих стен, а не сюда. Но если окажется, что я ошибаюсь, то я более чем способен отвлечь их внимание.

Лесник повернулся к Церере.

– А теперь тебе пора спать, – сказал он. – Спать и видеть сны.

Церера, уже задремывая на одной из кроватей, мысленно пожелала себе найти Калио и пропавших детей. Она вызвала в памяти коридоры, по которым они недавно проходили, и интерьеры комнат, видневшиеся сквозь открытые двери, мысленно составляя план замка. Но когда наконец начала видеть сны, привидевшееся привело ее не в эти каменные коридоры или подземные туннели, а в спальню в «Фонарном доме», занавеска на окне которой была задернута, прикрывая ее от угасающего света дня. Феба лежала совершенно неподвижно, лишь грудь ее едва заметно поднималась и опадала. У кровати горела лампа, та самая, которую Церера использовала для чтения дочери на ночь. Это был единственный источник света в комнате, в остальном погруженной в полумрак.

И в этом полумраке крадучись двигалась какая-то фигура: женская, различимая лишь как смутный силуэт, – тень, состоящая из других теней, клочков тьмы, призванных придать материальность тому, что к материальному не принадлежало. Верхняя часть головы у этой женщины выглядела так, словно из нее торчали деревянные щепки или осколки стекла. Церера не сразу поняла, что это зазубренная корона, растущая прямо из кости.

– Знаешь меня? – спросила женщина, и в комнате вдруг резко похолодало. – Потому что я знаю тебя и это дитя. Ты не единственная, кто может перемещаться между мирами.

– Держись от нее подальше! – резко приказала ей Церера. Как и в случае с женщиной, в комнате присутствовала и некая призрачная часть ее самой, словно дух того, кто еще только находится при смерти, так что Церера знала, что у нее есть свобода выбора. К несчастью, равно как и эта хищная самка.

– Почему? – спросила женщина. – Она скорее мертва, чем жива, а следовательно, больше моя, чем твоя: она так близко от меня, что разделяет нас едва ли один шаг – или вдох. В ней осталось так мало жизни, что даже вряд ли стоит прилагать какие-то усилия, чтобы забрать ее.

– Тогда оставь ее в покое.

– Ты умоляешь меня?

– Нет, я тебе приказываю. Держись от нее подальше.

Смех женщины прозвучал словно трескающийся лед.

– И что ты будешь делать? Что ты можешь сделать там, где бесчисленное множество других пытались и потерпели неудачу? Имеешь ли ты хоть малейшее представление о том, сколько людей умоляли или грозили, когда конец был близок – когда появлялась я? По крайней мере, твоя дочь испустит свой последний вздох в тишине.

– Я буду бороться за нее.

– Но это ведь ты сама вызвала меня! Это ты пожелала, чтобы я оказалась здесь. Ты желала ей смерти – и себе тоже. Ты отчаялась, а я – неизбежный финальный аккорд этой пьесы.

– Это не так! Я просто хотела, чтобы весь этот тоскливый кошмар наконец прекратился, и это было в момент слабости, когда я думала, что не смогу и дальше так жить.

– Экая казуистика… Тем не менее я услышала и откликнулась. А теперь произнеси мое имя. Признай меня!

– Я не стану.

– Потому что ты боишься того, что может случиться, если ты произнесешь его вслух?

– Да.

– А зря. Она почувствует лишь укол, как и ты, а то, что последует, будет милосердием для вас обоих. Я всегда милосердна, пусть даже и в самый последний момент.

– Я не вижу в тебе никакого милосердия, – сказала Церера. – Только голод.

– Твой страх ослепляет тебя в отношении первого и переоценивает второе. Но не стану отрицать, что мой аппетит – это моя беда. Его никогда не насытить, да я и не хотела бы этого. Я – это то, что приходит ко всем живым тварям, потому что неизбежно должно прийти. Я нахожусь в них и принадлежу им с самого момента их рождения. Я иду бок о бок с ними всю их жизнь, и мое лицо – это последнее, что они видят.

– Ты наслаждаешься смертью.

– Нет, я и есть Смерть.

Женщина выступила вперед, рассеивая тьму, – чернота опадала с нее, словно обугленные листья, когда она приближалась к кровати: Бледная Дама Смерть, открывшаяся во всей своей красе. Губы у нее приоткрылись, когда она наклонилась, чтобы поцеловать Фебу.

– Нет! – выкрикнула Церера. – Я этого не допущу!

И бросилась навстречу Смерти.

Церера, раскинувшаяся на соломенной кровати под бдительными взорами Лесника и Дэвида, мучительно вскрикнула. Дэвид склонился над ней, словно чтобы разбудить ее, но Лесник остановил его.

– Не надо, – сказал он.

– Но ей же больно!

– Ей было больно и когда она появилась здесь, и задолго до этого – точно так же, как и тебе, когда ты попал сюда в первый раз. Ты был ребенком, который искал свою потерянную мать. А она – мать, которая ищет своего потерянного ребенка.

Дэвид неохотно отступил назад. Зубы Цереры были стиснуты, сухожилия на шее напряглись, а все тело выгнулось от мучительной боли, которую она испытывала. Место укуса Калио на ее обнаженной левой руке вновь покраснело и воспалилось. Опухоль увеличивалась прямо у них на глазах, и на ней вылезла белая головка гнойника.

– Но она ведь может умереть! – встревоженно произнес Дэвид.

– Было время, когда она, может, была бы только рада умереть, – сказал Лесник. – Но теперь, я думаю, она хочет жить, какие бы страдания это ни принесло.

Он положил ей руку на лоб, и Церера издала крик, который был одновременно агонией и освобождением, как финальное усилие при родах – последний отчаянный толчок, который привел ее дочь в этот мир. Набухшая плоть у нее на руке лопнула, источая запах, похожий на кислое молоко, и выбросив поток гноя, за которым последовала струйка ярко-красной крови. Тело Цереры расслабилось, и она испустила единственный тихий вздох. Прошла минута, и затем Церера заговорила.

– Балвейн, – произнесла она.

Церера вновь стояла перед портретом хозяина замка, упрятанным от посторонних глаз за кухней. Она почти ничего не помнила о том, что произошло после того, как она встала между Фебой и Бледной Дамой, но сразу же перестала тревожиться за свою дочь. Смерть удалось удержать на расстоянии, пусть даже ненадолго.

Услышав у себя над головой какое-то движение, Церера подняла взгляд и увидела Калио, прилепившуюся к потолку – внимание дриады было сосредоточено на проходе впереди и удаляющихся спинах воинов фейри, вооруженных длинными луками. Калио поползла за ними, оставив Цереру в одиночестве.

Иногда – и в жизни, и во сне – мир пытается донести до нас истину, но настолько завуалированно, что нам требуется время, чтобы понять ее.

«Портрет, – подумала она. – Они вылезли из портрета. Теперь я понимаю».

Церера открыла глаза и посмотрела на Лесника с Дэвидом. Рука у нее была перевязана чистым обрывком простыни, испачканным красным, и она чувствовала себя очистившейся.

– Я знаю, как добраться до детей, – сказала она. – Но сначала нужно предупредить Балвейна. Фейри уже здесь.

Знать собралась в Большом Зале замка, который был более скромным, чем можно было предположить из его названия. В нем с некоторым комфортом могли бы разместиться человек пятьдесят, собравшихся на банкет, но этот зал не был свидетелем подобных торжеств со времени смерти жены лорда Балвейна. Теперь он использовался исключительно с властными целями: для проведения всяких совещаний, трибуналов и урегулирования различных претензий цивилизованным путем; а если претензия уже была урегулирована путем, явно не относящимся к цивилизованным – к примеру, при помощи меча, кинжала или топора, – то для вынесения наказания, если таковое требовалось или запрашивалось. Таким образом, Большой Зал не раз слышал, как под его сводами выносится смертный приговор – однако лишь тем, кто не располагал богатством или властью. Правосудие, может, и слепо, но в его мантии есть потайные карманы, способные вместить немало денег. А тем, кто беден и никак не защищен, приходится мириться с законом, каким бы суровым и непреклонным тот ни был.

В настоящий момент в Большом Зале стоял только один стол, окруженный шестью стульями. Горели свечи в двух канделябрах и факелы в железных держателях на стенах, а еще огонь в каменном камине, причем последний был достаточно высок, чтобы в нем во весь рост мог встать взрослый мужчина, не просовывая голову в дымоход. Подобный характер освещения означал, что центральный стол кольцом окружала полутьма, а галерея для менестрелей, которую уже много лет не тревожила музыка, оставалась в тени.

На столе стояли только два кувшина красного вина и простые кубки, в которые его можно было налить. Да и вообще многое в замке Балвейна было простым и незатейливым. Балвейну нравилось быть богатым, потому что богатство означало власть, а власть означала выживание, но он не был сторонником вульгарной демонстрации материальных благ. Они говорили о незащищенности, поскольку только те, кто втайне уязвим, ощущают потребность бахвалиться тем, чем владеют. А кроме того, в мире, где царит насилие, людей с дорогими кольцами на пальцах частенько просят снять эти кольца, а вместе с ними могут снять и голову.

За столом, ожидая появления Балвейна, сидели пятеро вельмож, которые правили этой частью королевства – с разной степенью преданности, зависти и придушенного негодования по отношению к своему сюзерену, в зависимости от уровня их амбиций. Самой расчетливой и трезвомыслящей, а следовательно, и самой опасной из них была графиня Кристиана, которая, как поговаривали, отравила своего мужа, графа Ганса, заодно приходившегося ей племянником, – сложная схема, которая мало кого устраивала, а меньше всего графиню, отчего она и сочла нужным избавиться от него. Слева от нее сидел барон Вильгельм, а рядом с ним – его младший брат Якоб: жадные, праздные, но легко управляемые люди, хотя не так давно оба выразили недовольство своей долей доходов от рудника «Пандемониум» и подумывали добиться пересмотра своего контракта с Балвейном. Оба были женаты на столь же жадных и праздных женщинах и начали заводить детей, которым, судя по всему, предстояло ничем не отличаться от своих родителей.

Напротив Якоба сидел Карл – герцог Перро, сводный брат покойного и не особо оплакиваемого графа Ганса, который считал Кристиану убийцей, но предпочел оставить это мнение при себе, поскольку не испытывал желания быть в свою очередь отравленным, отчего даже нанял недавно целую команду дегустаторов, пробовавших его еду, прежде чем он садился за стол. И, наконец, по соседству с Карлом устроилась маркиза Дортхен, свояченица Балвейна, – представительница дворянского рода, теоретически наиболее тесно связанная с ним узами крови и верности, хотя ни то, ни другое не имело большого значения для знати, поскольку кровь при нужде всегда можно пролить, а верность – это лишь предмет торга ради обретения какой-либо выгоды.

– Он опаздывает, – недовольно произнесла Кристиана. – Точность – вежливость королей, или он про это не слышал?

– Балвейн – не король, – отозвался Вильгельм. – Даже в собственных мечтах.

Его брат рядом с ним хихикнул.

– Последнего короля съели волки, – вступил в разговор Якоб, – а Балвейн просто скормил им свою семью. Наверное, он ошибочно истолковал это как признак принадлежности к венценосным особам.

– Это плохая шутка, – сморщилась маркиза Дортхен, – весьма дурного вкуса.

Якоб сразу перестал хихикать – хотя и не боялся, что Дортхен неблагоприятно отзовется о нем перед своим зятем, поскольку она питала к тому не большую любовь, чем ко всем остальным. Дортхен ожидала получить дополнительную долю в руднике после смерти своей сестры, поскольку жена Балвейна получила часть рудника в качестве свадебного подарка, а в ее завещании оговаривалось, что в случае кончины все ее состояние должно перейти к Дортхен, которая будет держать эту долю в доверенном управлении для детей. Когда упомянутых детей вместе с их матерью съели волки, Балвейн и его адвокаты решили, что условия завещания больше неприменимы, лишив Дортхен ее дополнительного процента. Так что хоть та и продолжала поддерживать Балвейна, но только лишь потому, что альтернатива, а именно альянс с одним или несколькими другими вельможами, ее совсем не привлекала – или пока не привлекала.

Один только герцог Карл хранил молчание. Ему принадлежала самая маленькая доля в руднике, и может, он даже предпочел бы и вовсе не владеть ею, но все-таки лучше было оставаться при делах и иметь хоть какое-то право голоса в управлении предприятием, чем остаться вообще без всякого влияния. Втайне Карл рассматривал этот рудник как прыщ на теле земли – прежде всего потому, что его личные земли располагались в низине, а промышленные стоки постепенно отравляли его собственные реки, равно как и окружающие поля и леса. Его арендаторы начали жаловаться, потому что загрязнение окружающей среды напрямую сказывалось на урожае, а то, что влияло на их доходы, имело прямое отношение к арендной плате, которую Карл мог с них взимать. Однако до сих пор его обращения к Балвейну с просьбами что-то предпринять по этому поводу оставались без ответа.

А теперь приходилось думать еще и о фейри. Карл и представить себе не мог, что те могут особо благосклонно относиться к существованию рудника. Фейри остро ощущали любые изменения окружающей среды и считали ее защиту своим священным долгом – не в последнюю очередь потому, что ее чистота была напрямую связана с их выживанием. В народе ходили байки о том, что в старину фейри могли замучить до смерти крестьян, не относившихся к природе с достаточным уважением, и топили землевладельцев, которые позволяли загрязнять отходами их ручьи. В безопасности своего собственного дома и уединении собственного разума Чарльз предполагал, что именно рудник наверняка в конце концов и выгнал фейри из их курганов и нор. Если это и в самом деле было так, то он был полностью готов выступить за его закрытие, а не рисковать эскалацией взаимной вражды, – хотя и сомневался, что его деловые партнеры, и в частности Балвейн, столь же готовы расстаться с таким большим нетронутым богатством.

– Черт бы побрал этого человека, – в сердцах произнес Вильгельм. – Ну где же он?

И вот тут-то Балвейн и появился на галерее менестрелей, с единственной свечой в правой руке. Галерея протянулась по трем сторонам Большого Зала, и Балвейн расположился ровно посередине, взирая на своих гостей сверху вниз не с благодарностью или дружеским участием, а с чем-то близким к презрению.

– Я здесь, – молвил Балвейн, – причем уже довольно давно.

Если кто-то из тех, кто ляпнул в его адрес что-нибудь не то, и ощутил стыд или тревогу, то сумел хорошо это скрыть. С возвращением фейри Балвейн столь же нуждался в них, как и они в нем. Если он решит обидеться, то это его дело. У всех них есть дела поважнее.

– Я не против, чтобы ты занял самый большой стул за столом, братец, – сказала маркиза Дортхен, – но необходимость смотреть на тебя снизу вверх в течение всей нашей встречи нас быстро утомит.

– Не стоит беспокоиться на этот счет, сестрица, – ответил Балвейн. – Обсуждение не займет много времени. Вообще-то можно сказать, что все было решено еще до вашего приезда.

Дортхен нахмурилась. Якоб с Вильгельмом захихикали, как и всегда в моменты стресса или неуверенности. Вид у Кристианы был такой, будто она прикидывала возможность опять кого-нибудь отравить. И только герцог Карл, у которого был хорошо развит инстинкт самосохранения, отреагировал быстро и целеустремленно. Он уже был на ногах, направляясь к двери и обещанию безопасности, когда стрела с каменным наконечником угодила ему в поясницу. Удар заставил его, шатаясь, сделать еще несколько шагов, прежде чем он упал и вторая стрела положила конец его страданиям.

К тому моменту когда Карл испустил дух, большинство его собратьев-вельмож уже тоже корчились в предсмертных муках.

Молодой стражник, который сопровождал их во время экскурсии по замку, теперь оставался единственным часовым в коридоре, когда Церера, Дэвид и Лесник вышли из своей комнаты. Он подпирал стену, сложив руки на груди и скрестив ноги, поскольку поблизости не было никого, кто мог бы его за это отчитать, а каменный пол в сочетании с изгибом стен означал, что он сможет засечь приближение кого-нибудь из своего начальства по звуку задолго до того, как они появятся в поле зрения. Однако внезапное появление его подопечных удивило стражника настолько, что он выпрямился и принялся нашаривать свою пику.

– Вы должны оставаться в своих покоях, – встревожился он. – Лорд Балвейн распорядился, чтобы во время заседания совета все в замке оставались на своих местах. В целях безопасности.

– Замок небезопасен, – ответила ему Церера, – потому что фейри уже внутри.

– Это просто невозможно, – отмахнулся охранник.

– Еще как возможно, потому что я их сама видела.

Это привлекло его внимание, пусть даже Церера решила не добавлять, что видела их только в своем видении, что наверняка подорвало бы доверие к ней как к свидетельнице.

– Она говорит правду, – поддержал ее Лесник. – Они используют старые туннели под замком и потайной ход рядом с кухнями.

Охранник выслушал Лесника с куда меньшим сомнением, чем выказал его спутнице. «Патриархат не сдает своих позиций», – подумала Церера. Если ей когда-либо удастся вернуться в свой собственный мир, она больше никогда не станет голосовать за политика-мужчину.

– Что плохого, если все-таки осмотреться? – заметил Дэвид. – Это займет всего несколько минут. Мы не вооружены, так что не можем представлять никакой угрозы.

– А если мы воспользуемся этими черными лестницами, – добавила Церера, – то никто ничего и не узнает.

– Мне нельзя покидать свой пост, – заколебался стражник. – На меня напишут рапорт.

– Если фейри доберутся до Балвейна, – сказал Лесник, – некому будет о тебе докладывать. Но если потом выяснится, что в результате твоего бездействия ему был причинен какой-то вред…

Охранник быстро согласился, что убедиться не помешает, хоть и настоял на том, чтобы обыскать их на предмет припрятанного оружия – ну, вообще-то обыскал он Лесника и Дэвида, а в случае с Церерой ограничился визуальным осмотром, поскольку выражение ее лица не оставляло сомнений в том, что трогать ее руками будет крайне неразумно. Удовлетворившись и этим, стражник махнул им, чтобы шли вперед, а сам последовал за ними с пикой наперевес. Они спустились по тем же пыльным лестницам и коридорам, которые совсем недавно исследовали, не встретив никого, кроме нескольких слуг, которые были слишком заняты своими делами, чтобы проявлять к ним особое любопытство, так что вскоре без всяких препятствий добрались до портрета Балвейна.

– И где же этот ваш потайной ход? – поинтересовался стражник.

Церера проверила раму, просунув свои тонкие пальцы за позолоту, надавливая на нее и ощупывая завитки резьбы.

– Я ведь уже говорил, – попытался вмешаться он, – нельзя ее трогать!

– Это всего лишь рама, – успокоила его Церера. – Я ведь не рву холст. – Она обожгла взглядом троих мужчин. – Да не стойте же, разинув рты! Тут должен быть какой-то механизм. Поищите его!

Лесник и Дэвид принялись осматривать стены, надавливая на камни, пытаясь провернуть настенные светильники и даже с силой наступая на подозрительные плитки на полу. Охранник держался в сторонке, а когда понял, что это не какая-то уловка, наконец решился помочь, но безрезультатно. Портрет оставался на месте, не открывая никакого скрытого проема. В конце концов Церере пришлось признать свое поражение.

– Я была совершенно уверена, – сокрушенно произнесла она. – Я была настолько уверена…

И в этот момент послышался отчетливый щелчок. Портрет Балвейна за спиной у Цереры отделился от стены, словно дверь на петлях. Они быстро отступили, чтобы укрыться за картиной от того, кто мог из-за нее появиться.

Воительница-фейри, выбравшаяся в коридор, была сильно изуродована шрамами, и правый глаз у нее отсутствовал, так что Церера и ее спутники оставались незамеченными ею в течение нескольких решающих секунд. Этого оказалось достаточно, чтобы стражник подхватил свою отставленную на время пику, хотя воспользоваться ею не успел, потому что фейри мгновенно отреагировала на скрежет дерева по камню. Из ее правой руки вылетело что-то тонкое, смертоносное – кинжал с лезвием из черного железа и рукоятью, вырезанной из пожелтевшей кости и отделанной серебром. Церера хорошо разглядела эту рукоять, потому что кинжал мгновенно погрузился в шею охранника по самую гарду. Пика его упала на пол, и сам он последовал за ней, увлекая за собой Цереру, а фейри уже выхватила меч, готовая встретить следующую непосредственную угрозу. Таковой ей представился Лесник, самый крупный и сильный из всей троицы, который уже приближался к ней.

Однако фейри ошиблась. Как и стражник, она явно недооценила Цереру, которая перед выходом из отведенной им комнаты прихватила с собой свой короткий меч, засунув его сзади за пояс штанов и прикрыв складками рубахи. Когда фейри повернулась лицом к Леснику, Церера выхватила клинок и так глубоко вонзила его в правую ляжку воительницы, что кончик его выскочил с другой стороны. Фейри вскрикнула, плоть ее зашипела от прикосновения стали, а нога подломилась, не выдержав ее веса. Она попыталась рубануть обидчицу мечом, но Церера двигалась слишком быстро, и клинок лишь высек искры из пола. Лесник позади них подхватил пику и насадил фейри на острие, мгновенно убив ее.

Церера поднялась на ноги, уперлась подошвой сапога в тело фейри и выдернула из него свой меч. После смерти темные глаза воительницы стали серыми, и Церера увидела, как ее собственное отражение в них постепенно тускнеет, словно луна за облаками.

– Ее братья и сестры наверняка услышали этот крик, – сказал Лесник. – Они явятся посмотреть, в чем дело.

Перед ними зияла брешь, которую доселе скрывал висящий на петлях портрет. Проем был пробит явно не день или два назад, так что вряд ли был делом рук фейри. Скорее все выглядело так, как будто картина была сделана точно в его размер, или же наоборот – еще один путь к отступлению для Балвейна, если б события когда-нибудь сложились не в его пользу.

– Странно, что у них такой способ проникнуть в замок, – заметил Дэвид. – В смысле, через портрет Балвейна.

– Или не только через этот портрет, – сказал Лесник. – Лишь горстка людей может знать про этот потайной ход, в том числе и сам Балвейн. А вдруг это он сам пригласил сюда фейри?

– Зачем ему это делать?

– Потому что они могли предложить Балвейну то, что он хочет, – при условии, что он пообещает им что-то взамен. С ними все что угодно является сделкой.

От проема вниз уходили ступени, подсвеченные розоватым свечением, исходящим прямо из каменных стен, – гакманит или что-то в этом роде, предположила Церера: какой-то минерал, который в темноте светится, а при дневном свете выглядит как обычный камень. В руке опять стало неприятно покалывать. Где-то туннелях за этими ступеньками можно было отыскать Калио, а скорей всего, и похищенных детей; но также и кое-что еще, поскольку все, что осталось от Скрюченного Человека, наверняка находилось именно в этих пределах – равно как и причина, по которой она помимо своей воли оказалась здесь.

Церера заколебалась. Ей никогда не нравилось подолгу находиться под землей, даже в лондонском метро. Это не было клаустрофобией – она не пугалась и не начинала паниковать, просто чувствовала себя неуютно, – но этого было достаточно, чтобы расценивать как отвращение. Лесник взял ее за руку. Вид у него был опечаленный, и она поняла, что он собирается сказать, еще до того, как слова слетели с его губ.

– Я не могу пойти с тобой, – сказал он ей. – С чем тебе ни доведется иметь дело там, внизу, придется управляться с этим в одиночку.

– Я понимаю.

И она и вправду понимала. Это вовсе не означало, что Церера не боялась, но теперь она была сильнее, навсегда изменившись благодаря своему путешествию с ним. Та Церера, которая только появилась в этих краях, не смогла бы войти в эту потайную дверь – или, правильней сказать, не поверила бы, что способна на это, что совсем не одно и то же. Та Церера чувствовала себя потерянной и подавленной, но просто на какое-то время забыла, что это нормальное человеческое состояние: то и дело сбиваться с пути, унывать или тревожиться, но в конце концов осознать, что в критические моменты мы потеряемся в точности там, где и должны были оказаться; что из чего-то знакомого не извлечь каких-то полезных уроков – оно способно подарить душевное спокойствие и уют, но не знания, которые таятся лишь в том, что незнакомо и ново; и что все, что стоит испытать или объять, будучи неизвестным, первым делом вызывает укол страха.

– Я могу пойти с ней, – предложил Дэвид. – В конце концов, я тоже когда-то стоял перед входом, очень похожим на этот.

– Ты можешь побыть с ней какое-то время, – сказал Лесник, – но концовку все равно напишет она. Пока тебя не будет, я сделаю здесь все, что смогу. Наверное, еще не поздно предостеречь Балвейна от гибельной ошибки – и фейри тоже.

Лесник нежно поцеловал Цереру в макушку.

– Я увижу тебя снова, – сказал он, – что бы ни случилось.

А потом Церера в сопровождении Дэвида двинулась в неизвестность.

Шесть лучников-фейри выстроились вдоль двух сторон галереи менестрелей в Большом Зале, накладывая на тетивы новые стрелы на случай, если те понадобятся. Кристиана лежала на столе лицом вниз со стрелой в шее – отравить кого-либо ей было уже не суждено. Братья, Якоб и Вильгельм, получили по стреле в грудь. Как ни странно, Вильгельм все еще хихикал, как будто стрела просто пощекотала его, а не смертельно ранила в сердце. Его брат был уже мертв – лучник с такой силой натянул тетиву, что стрела пробила его насквозь, пригвоздив к стулу.

Одна лишь Дортхен, свояченица Балвейна, пока оставалась невредимой. Когда кровь разлилась по столу, она подхватила свой бокал с вином, спасая его от расползающейся красной лужи, и отодвинула стул, чтобы не испачкать платье. Проделала она это с удивительным спокойствием, и выдавало ее истинное душевное состояние лишь легкое подрагивание руки.

– Ну что ж, – произнесла она, – похоже, баланс сил в этих краях существенно изменился.

Балвейн, окруженный фейри, остался там, где стоял, глядя на Дортхен сверху вниз. Во время всей этой бойни он даже и глазом не моргнул.

– Многие говорили, что я должен был жениться на тебе, – отозвался он, – а не на моей покойной жене. Она уважала твою решительность и коварство, но не любила тебя.

– Как и я ее, – сказала Дортхен. – Она была слишком уж мягкой, слишком уступчивой. Если б меня загнали в угол волки, да еще и с малышами на руках, я думаю, ты мог бы по-прежнему оставаться мужем и отцом.

– Твоя правда. Думаю, что у волков против тебя было бы мало шансов, не говоря уже о многих мужчинах. Ты родилась не в том теле. Твоя душа предназначалась для другого сосуда.

– Я давно это подозревала, – ответила Дортхен. – Наверное, именно поэтому так и не вышла замуж, и, хотя на меня многие зарились, чтобы взять в жены, ни один не сумел бы меня осчастливить. Мне было лучше одной.

Она отпила глоток вина. Из-за дрожания бокала часть его содержимого стекла у нее по подбородку. Она вытерла его, глянув на свои покрасневшие пальцы, прежде чем опять обозреть кровопролитие вокруг себя. Несмотря на свой страх, Дортхен была расчетлива и искала путь к спасению.

– После этой бойни обязательно наступит нестабильность, – сказала она. – А я могу оказать успокаивающее влияние, стать голосом разума. Многие будут возмущены тем, что ты сделал. Тебе понадобятся союзники.

Балвейн раскинул руки и обвел ими фейри, стоявших по обе стороны от него.

– У меня уже есть союзники, – ответил он.

– Я имела в виду – человеческие.

– Будут и такие. Я планирую постепенный переход к новому порядку, и тем, кто не поддастся убеждению, придется смириться с последствиями.

– От твоих козлов отпущения – фейри?

– Ну естественно, не от меня.

– Да, не напрямую, хотя я сомневаюсь, чтобы хоть что-то, сделанное от твоего имени, нарушило твой сон. Что пообещали тебе фейри за участие в этом предательстве твоего собственного вида?

– А ты как думаешь? Укрепление моей власти и конец вынужденных альянсов с вероломными женщинами и праздными мужчинами, причинявшими мне так много неудобств… Богатство, которым мне не придется делиться с теми, кто растратил бы его на всякие побрякушки… И месть – фейри захватили ту волчицу, предводительницу стаи, которая возглавила нападение на мою семью. Я собираюсь потратить немало времени, убивая ее. Думаю, что мог бы продлить это удовольствие на долгие годы, если б поставил перед собой такую задачу.

– И что ты гарантировал фейри взамен?

– Неприкосновенность их курганов. Предел вторжениям людей. Мир и покой.

– Покой? – Дортхен чуть не рассмеялась. – Ты и вправду думаешь, что после этого может наступить покой, для тебя или для них? Даже если и удастся достичь какого-то соглашения, неужели ты настолько самонадеян, что веришь, будто они выполнят свою часть сделки? Или, – она окинула фейри бесстрастным взглядом, – будто они настолько наивны, чтобы поверить тебе на слово?

– Фейри не могут лгать. То, что обещано ими, они обязаны выполнить. А я – человек чести.

– Чести? И вот все это ты называешь честью? А что же касается фейри, то ничто из обещанного ими не оказывается тем, чем кажется.

– Вот почему соглашение у нас предельно простое: «Пандемониум» будет принадлежать только мне, а волчица – поставлена передо мной. Пространства для маневра у них практически не остается, как и у тебя.

Балвейн говорил так, как будто его и не окружали фейри или они были глухи к его словам. В некотором смысле так оно и было, поскольку договор был согласован с Бледной Дамой Смертью. Дриада Калио выступила в качестве посредника – Балвейну не разрешили увидеть лицо Бледной Дамы, хотя не то чтобы он так уж горел желанием попробовать. Такой момент для него еще придет, как и для всех людей, но поторапливать его не было никакой необходимости.

Дортхен, исчерпавшей все возможности по-деловому договориться, оставалась лишь прибегнуть к мольбам.

– Неужели, – вопросила она, – нам с тобой никак не достичь компромисса – хотя бы ради той, кого мы оба потеряли?

Но даже произнося эти слова, Дортхен уже знала ответ, поскольку его можно было ясно прочесть на лице у Балвейна. Некоторые формы безумия легко распознать. Они могут проявляться в разрывании на себе одежды, отказе от всяких попыток соблюдать чистоту, утрате рассудительности и здравого смысла. Но есть и другие виды безумия, настолько близкие к здравомыслию, что их почти невозможно отличить от него, особенно у тех, кому неведомы моральные принципы и сострадание. Таким и было безумие Балвейна, и, как и все сумасшедшие, он не осознавал этого – или, может, в какой-то степени все же осознавал, что делало его действия еще более непростительными.

– Я уже подумывал оставить тебя в живых, – сказал Балвейн, – но ты слишком изворотлива, чтобы тебе можно было доверять, и слишком безжалостна, чтобы я мог повернуться к тебе спиной. Поэтому боюсь, сестричка, что нам пришла пора расстаться. Ты слепо шагнула в эту ловушку, так что вполне уместно, чтобы ты покинула этот мир таким же манером, что и остальные. Прощай.

Он крутнул рукой в воздухе, будто отмахиваясь от настырного придворного, который принес какую-то безрадостную весть, и сразу шесть стрел пронзили Дортхен – одна угодила в живот, одна в сердце, одна в шею, одна в лоб, и по одной попало в каждый из глаз. Меткость фейри, подумал Балвейн, была определенно сверхъестественной, особенно с учетом того, что Дортхен заметно дергалась при каждом попадании. Если б не их прискорбная уязвимость перед огнем и сталью, фейри наверняка были бы теми, кто сплотил под собой эти земли. Балвейн воспринял это как еще один знак того, что именно людям, а не фейри всегда было суждено править здесь.

И под «людьми» он подразумевал себя.

Когда лучники-фейри опустили луки, из скрытого дверного проема за камином появился мажордом Балвейна в сопровождении четырех разбойничьего вида мужчин: наемников, способных без всяких угрызений совести избавиться от трупов – а при нужде и самим создать условия, при которых придется неизбежно избавляться от трупов. По знаку мажордома наемники начали выносить тела: сначала женщин, затем мужчин. Якоба извлекали из-за стола дольше, чем остальных, поскольку стрелу, пригвоздившую его к стулу, пришлось сначала сломать, а оружие фейри отличалось удивительной прочностью. Балвейн наблюдал за всей этой операцией с галереи – вплоть до смывания наиболее заметной крови со стола. Когда все было к его удовлетворению исполнено, он присоединился к мажордому внизу.

Дальнейшее следовало осуществить как можно более деликатно. Балвейн намеревался сообщить только о том, что вельможи таинственным образом исчезли еще до того, как удалось созвать совет, – а потом, в ходе последующих поисков, обнаружились бы тела, пронзенные стрелами фейри. Далее предстояло объявить, что земли его бывших союзников будут аннексированы, а для управления ими назначены верные Балвейну наместники, тогда как королевство объединится, чтобы противостоять общей угрозе в лице фейри, – естественно, под знаменами Балвейна.

– За свитой и охраной всех пяти вельмож по-прежнему наблюдать, – проинструктировал мажордома Балвейн. – Но не предпринимать против них никаких действий. Со временем им будет предоставлена возможность послужить мне и принести клятву верности. Если кто откажется, отправим их в подземелья, чтобы одумались. А теперь я хотел бы побыть наедине со своим горем. Я только что потерял свояченицу и нескольких очень добрых знакомых.

Бросив последний опасливый взгляд на фейри на галерее, мажордом выскользнул за дверь. Балвейн занял свое место во главе стола – на единственном стуле, не залитом кровью, и попытался разобраться в своих чувствах, но разбираться было не в чем: ни удовольствия, ни облегчения, ни стыда, ни отвращения… Одно только разочарование, вызванное его неспособностью получать радость от реализации своих амбиций, которое вскоре сменилось полной подавленностью, настолько затуманившей все его мысли, что на некоторое время он полностью забыл об окружающем. Балвейн надеялся, что когда к нему приведут волчицу, он все-таки обнаружит в себе способность к более глубокому эмоциональному отклику.

Донесшийся откуда-то неподалеку звук – скрежет камня о камень, как будто открылась одна из потайных дверей зала, – вывел его из меланхолии. Лучники-фейри теперь присоединились к нему на полу Большого Зала, хотя он и не просил их составить себе компанию – вообще-то Балвейн предполагал, что они вернутся к себе, чтобы отчитаться перед Бледной Дамой. В этом он ошибался, как и во многом другом. Фейри не требовалось возвращаться к ней, потому что она уже была с ними.

Температура вокруг Балвейна резко упала, но прежде чем он успел определить причину, холодные губы коснулись его затылка, за чем последовал острый укол, словно в основание черепа воткнули иглу. Оттуда холод проник ему в грудь, быстро распространяясь по конечностям. Он попытался позвать на помощь, но его язык превратился в лед, а дыхание беззвучными облачками пара вырывалось из разинутого рта. Даже влага у него в глазах замерзла, так что зрение затуманилось, и Бледная Дама Смерть, череп которой был увенчан костяными отростками, казалась разве что чуть более темной дымкой среди тумана – предвестницей полной тьмы.

– Балвейн, – прошептала она, – а теперь давай завершим нашу сделку.

Мажордом далеко не ушел. Когда он несся по коридору, его перехватил Лесник в сопровождении отряда дворцовой стражи, бойцам которого уже показали мертвую фейри и их павшего товарища возле кухни. Стражников возглавлял маршал Денхэм.

– Где Балвейн? – спросил Лесник.

– Он проводит совет знати, – заносчиво ответил мажордом, – и просил его не беспокоить.

– Обстоятельства изменились. Отведи нас к нему.

Мажордом повел их к главному входу в Большой Зал, всю дорогу протестуя и грозя ужасными последствиями, едва только его светлость узнает о том, как жестоко обошлись с его верным слугой. Лесник сильно постучал в дверь и выкрикнул имя Балвейна, но ответа не последовало.

– Твой господин не отвечает, – сказал Лесник мажордому, – и его гости тоже. Если они там, то они мертвы. А если и нет, то тебе наверняка не терпится узнать, что с ними случилось. – Он повернулся к Денхэму. – У вас есть полномочия выламывать двери?

– Да, но я предпочел бы этого не делать.

– Дверь можно починить. А вот смерть – это навсегда.

– В курсе.

Маршал подозвал самых сильных из своих людей, и те начали выбивать дверь. Вскоре послышался треск, когда древесина начала поддаваться под напором тел.

– Еще разок! – крикнул Лесник. – Навались!

Стражники отступили, собираясь с силами для последней попытки, а потом врезались в дверь всем своим весом. Внутренний засов хрустнул, и дверь распахнулась, открыв совершенно пустой зал: ни Балвейна, ни вельмож. Стражники выхватили мечи и рассыпались по сторонам. Лесник вошел последним. Подойдя к столу, он оперся о него руками и ощутил под пальцами что-то липкое. Мажордом шмыгнул к двери.

– Держите его! – приказал Лесник. Двое стражников перехватили беглеца и потащили его, брыкающегося и протестующего, к Леснику и Денхэму.

– У вас здесь нет власти! – возмущался мажордом. – В отсутствие его светлости я…

– В его отсутствие, – перебил его Лесник, – ты ответишь на все наши вопросы, первый из которых, – он поднял испачканные руки у него перед лицом, – чья это кровь?

Церера с Дэвидом пробирались по сети очень старых подземных переходов, только один из которых – главный, освещенный туннель – использовался более или менее регулярно. Остальные обрушились, сделавшись частично или полностью непроходимыми, и от последних кое-где остались лишь неровные углубления в каменной кладке по бокам – но по крайней мере одно из них сохранило им жизнь.

Как и предсказывал Лесник, фейри услышали предсмертный крик своей сестры, и Церера вскоре засекла их приближение. И хотя фейри были способны передвигаться совершенно бесшумно, в этих глубинах у них не было в этом особой нужды. Сохранять осторожность все равно стоило, но желание помочь одному из своих, попавшему в беду, заставило их двигаться быстро. И даже негромкая поступь и позвякивание оружия выдали фейри с головой, позволив Церере и Дэвиду вовремя укрыться в одной из ниш, оставшихся от боковых туннелей. Тем не менее подвернувшаяся им оказалась настолько неглубокой, что Церера могла бы протянуть руку и дотронуться до трех фейри, когда те проходили мимо, и только когда уже больше не могла их слышать, позволила себе выдохнуть. Стоявший рядом с ней Дэвид сделал то же самое, а затем прошептал:

– Похоже, их совсем мало. На что они надеются, когда люди значительно превосходят их численностью?

– Может, это просто лучше, чем совсем ничего не делать, что бы они там ни затевали…

Они возобновили свою экспедицию, все дальше углубляясь в подземный лабиринт – руководствуясь знанием, что движутся туда, откуда пришли фейри, и еще больше подхлестываемые все усиливающейся ноющей болью в руке у Цереры. Какие бы страдания ни причинила ей Калио, это оказалось бесценным в их поисках. Хотя как только дети будут найдены, Церере станет уже до лампочки, что там дальше случится с этим полудревесным существом – зачахнет оно и засохнет, или же дриаду расколят на мелкие щепки и наделают из нее спичек.

– Ты это слышала? – вдруг спросил Дэвид.

Церера прислушалась.

– Я вообще ничего не слышу, – сказала она.

– Тише!

Церера сердито посмотрела на Дэвида. Ей не нравилось, когда мужчины командуют ею, независимо от причины, но, поскольку освещение был слишком тусклым, ее убийственный взгляд был направлен на него впустую.

– Нет нужды…

И вот оно: плач младенца, едва слышимый. Явно настолько слабого или измученного, что тот едва мог собраться с силами, чтобы издавать эти звуки. Прерывающиеся всхлипывания привели Цереру и Дэвида в комнату, увешанную по стенам зеркалами, каждое из которых отражало последние мгновения чьей-то мучительной смерти – искаженные в агонии лица людей, конец которых проигрывался снова и снова. Все зеркала были одинаковой формы – овальной, дюймов восемнадцати в ширину, но каждая рама оказалась уникальной: путь к смерти у каждого свой, но пункт назначения всегда один и тот же.

– Одна из комнат Скрюченного Человека, – сказал Дэвид. – Так и вижу, как он тут развлекается.

Но Церера сосредоточилась на углу комнаты, где вокруг жаровни с тлеющими углями стояло несколько плетеных колыбелек. Над одной из них склонился фейри – низко опустив голову, он вдыхал струйки белого пара, питаясь жизненной силой одного из малюток. Именно от этого ребенка исходили крики, которые уже начинали затихать, угрожая смениться полной тишиной. Церера подумала, что в жизни не испытывала еще такой ярости – наверное, даже в отношении человека, который отнял у нее дочь. Тот водитель не собирался причинять вред Фебе. В его действиях не было злого умысла, и если б он хоть отдаленно представлял себе то, что вот-вот произойдет, то немедленно отложил бы телефон в сторону и вновь сосредоточился на дороге. Но такое – лакомиться ребенком, сознательно лишать его жизни, чтобы продлить свою собственную… Которая и без того неизмеримо долгая, тянется век за веком, тогда как этому крошечному существу едва дали время ощутить солнце у себя на коже…

Прежде чем Дэвид успел остановить ее, Церера бросилась к фейри с мечом в руке. Тот был настолько поглощен своей трапезой, что не заметил угрозы, пока Церера не оказалась почти над ним, а к тому моменту было уже слишком поздно. Меч взлетел в воздух, когда фейри поднял голову, и резко опустился, едва он только повернулся, так что Церера смогла углядеть выражение лица фейри, когда его голова отделилась от тела и с треском ударилась в груду мелких костей, которые при этом разлетелись по сторонам.

– Посмотри, что ты заставил меня сделать! – воскликнула Церера, обращаясь к изуродованному трупу, его отрубленной голове и, наверное, также ко всему этому миру и к миру, оставшемуся позади, каждый из которых являлся искаженным отражением другого. – Посмотри, во что я превратилась!

Потому что это убийство было другим. Там, в Салааме, фейри-подменыш набросился на нее, и меч оказался в нем прежде, чем она успела опомниться, так что Церера не могла с уверенностью сказать, намеревалась ли прикончить его или нет. Однако на сей раз она просто-таки горела желанием предать смерти другое живое существо, и ярость, стоявшая за смертельным ударом, была холодной. Церера не была с головой охвачена ею, а направила ее в строго намеченное русло.

И тут рядом с ней оказался Дэвид, который крепко ухватил ее за руку с мечом – просто на случай, если бурлящий в ней адреналин вынудит ее заодно снести голову и ему. В ее словах он услышал отголосок своих собственных, произнесенных много лет назад, когда ему тоже довелось впервые отобрать жизнь, и в очередной раз задался вопросом: уж не та ли это цена, которую пришлось заплатить за уроки, извлеченные в этом месте, и не была ли та смерть на самом деле его собственной: уходом из жизни его старой внутренней сущности, на смену которой пришла другая – более мудрая, но и более безрадостная. Он даже не попытался успокоить Цереру словами вроде «все хорошо», потому что это было не так, и никогда так не будет.

– Дело сделано, – вот и все, что сказал Дэвид, – и это должно было быть сделано.

Три из пяти колыбелек были заняты младенцами, ни одному из которых не было больше годика. Четвертая была пуста, а в последней лежала лишь оболочка ребенка, похожая на одно из тех мумифицированных природой тел, извлеченных из болот, которые так завораживали ее отца и так тревожили Цереру. Личики живых детей были худыми и изможденными, с ввалившимися щеками. После этого они еще долго будут хилыми и болезненными, подумала она, и на них навсегда останутся следы того, что они пережили в этих туннелях, – как видимые, так и скрытые.

Дальнейшие ее размышления резко оборвал стон, раздавшийся среди костей. На миг Церера испугалась, что фейри каким-то образом пережил обезглавливание и вот-вот начнет звать на помощь. Она не думала, что у нее хватит духу начать рубить голову, отделенную от тела. Ее рассудок не смог бы этого вынести. Но, подойдя ближе, Церера увидела пару рук, прикованных наручниками к кольцу в стене позади груды костей, и почти обнаженную мужскую фигуру, скорчившуюся рядом. Она положила руку мужчине на плечо, и тот отдернулся, словно ее прикосновение обожгло его.

– Баако, – произнесла Церера, потому что это был он, – не бойся.

Баако отреагировал на звук ее голоса, и при виде него Церера не могла не вздрогнуть. Глаза у него глубоко запали в глазницы, под кожей резко выступили скулы, а во рту проглядывали щели на месте выпавших зубов. Остатки плоти едва обтягивали кости, и даже волосы у него посеребрились – вот что сотворило с ним лиходейство фейри.

– Насколько плохо я выгляжу? – спросил он в ответ на выражение ужаса на лице у Цереры. – Потому что я чувствую себя очень плохо.

Она ударила мечом по цепям, чтобы избежать ответа на этот вопрос. Они были очень старыми, выкованными самим Скрюченным Человеком, и сопротивлялись ее усилиям, так что к тому времени, когда ей наконец удалось их разрубить, Церера уже основательно выдохлась.

– Ничего, мы тебя еще подлечим, – пообещала она.

– Что, совсем плохо?

– Если это тебя утешит, я все равно не собиралась выходить за тебя замуж.

Они с Дэвидом помогли Баако подняться на ноги. Сначала он пошатывался, но вскоре уже мог стоять без посторонней помощи. Каким бы ни был ущерб, нанесенный его телу, у него еще оставались его дух и внутренняя сила, на которые он мог опереться. Церера знала, что Баако вырастет человеком, достойным уважения.

– Как там мои мать с отцом? – спросил он. – И моя сестра?

Церера постаралась, чтобы ответ не отразился у нее на лице.

– Когда я уходила, с отцом и сестрой все было в порядке, – сказала она. – Твоя сестра осталась в деревне, а отец отправился на поиски твоей матери. Ее, как и тебя, тоже похитили. Больше я ничего не знаю.

Что было правдой, хотя бы до некоторой степени, но сейчас явно не время – и определенно не место – сообщать Баако, что его мать наверняка мертва. Он и так уже достаточно настрадался, и у нее не было времени утешать его.

– Нам пора уходить отсюда, – сказал Дэвид. – Мы можем каждый взять по ребенку и оставить руки с мечами свободными.

Над головами у них послышалось хлопанье крыльев, и на пустой железный держатель для факела у самой маленькой и темной из шахт, ведущих из зеркальной комнаты, опустился одноглазый грач. Он склонил голову набок, глядя на Цереру, и каркнул.

– Я не могу, – сказала Церера двум мужчинам. – Я должна идти дальше.

Дэвид вгляделся в устье туннеля, как будто, проникнув в его полумрак, мог обнаружить в нем чье-то выжидающее присутствие. Баако рядом с ним уже смастерил пару перевязей из тонких простыней, вынутых из колыбелек, и с их помощью прикрепил одного ребенка к груди, а другого к спине. Оставшегося младенца он держал на руках.

– Я слишком слаб, чтобы от меня был толк в бою, – сказал он Дэвиду, – но могу освободить вас, чтобы вы действовали в полную силу.

Дэвид обнял Цереру.

– Помни, – прошептал он, – если это Скрюченный Человек, то он обязательно пообещает тебе кое-что – то, чего ты действительно хочешь. Он великий искуситель и обманщик, но то, что он предложит, будет реальным. Это самая трудная часть. Ты будешь желать этого, и в его власти исполнить твое желание.

– За определенную цену, – уточнила Церера.

– Да, всегда есть какая-то цена, – сказал Дэвид. – Но, может, это будет цена, которую ты готова заплатить.

Отпустив Цереру, он двинулся к Баако, который поджидал его у входа в главный туннель. Церера сняла со стены факел и зажгла его от жаровни, чтобы осветить себе путь. Больше ничего не было сказано, и все трое расстались, оставив зеркальную комнату в тишине и спокойствии, заполненную лишь мертвецами, как недавними, так и совсем древними – по крайней мере, как казалось.

Но высоко на потолке вдруг что-то задвигалось, как будто часть скалы была готова отделиться от целого – вот только у нее были руки, ноги и голова, и она не упала на пол, а поползла, вопреки всем законам гравитации, прямо по зеркалам, и по мере продвижения вниз в очертаниях ее проглядывали то позолота, то зеркальное стекло, пока наконец они вновь не отразили камень, достигнув пола пещеры. Призрачный силуэт замерцал, и Калио предстала в своем истинном обличье. Дождавшись, пока свет от факела Цереры не исчезнет вдали, дриада последовала за ней в глубины подземного мира.

Балвейн резко проснулся, неудержимо дрожа всем телом. Холод пробирал до самых костей. На нем был металлический ошейник, который натер шею, хотя та сильно онемела; и, даже открыв глаза, он ничего не сумел разглядеть, настолько абсолютной была темнота. Сидел он вроде на камне, привалившись спиной тоже к камню, а когда попытался пошевелиться, звякнула цепь – явно короткая, поскольку дернула его обратно, когда он сдвинулся всего на пару дюймов.

Балвейн знал, что он тут не один. За отсутствием двух важнейших чувств – зрения и осязания – остальные стремились восполнить этот пробел, и поэтому его слух, и без того острый, стал еще острее. Звуки дыхания доносились с двух сторон от него одновременно.

– Кто тут? – спросил он. – Почему вы так поступили со мной?

Что, учитывая обстоятельства, было очень хорошим вопросом, хотя немедленно поступивший ответ был не из тех, которые он наверняка хотел бы получить, поскольку Балвейн услышал рычание и безошибочно уловил звериный запах.

В темноте расцвел свет – смутное голубоватое свечение, хотя Балвейн пока не мог определить, насколько далеко или близко. Только когда оно усилилось и проявились очертания женщины, держащей в руке его источник, он увидел, что та находится футах в двадцати от него – почти на том же расстоянии, что и здоровенная волчица, прикованная за шею цепью к стене пещеры, так что все трое присутствующих здесь образовывали точки примерно равнобедренного треугольника: мужчина, женщина и волчица.

Хотя нет, не волчица, не совсем – и не совсем человек тоже. Предводительница стаи с ее серой звериной мордой и узловатым телом была потомком чистокровного волка и получеловека-ликантропа, так что содержала в себе черты обоих. Гоминоида выдавали в ней строение черепа, размер и форма ушей и, что самое поразительное, глаза, которые были ярко-зелеными и пугающе человеческими. Женщина в другом конце пещеры приподняла свой светильник, который, как оказалось, представлял собой прозрачную колбу с помещенным в ней каким-то крупным насекомым. Брюшко насекомого светилось тем ярче, чем более возбужденным оно становилось, но узкое горлышко не позволяло ему выбраться из сосуда, в котором оно родилось и выросло. Теперь в испускаемом им сиянии проявились длинное пепельно-серое лицо с необычайно красными губами и безволосая макушка с торчащими из нее костяными отростками, которые полностью опоясывали череп, образуя корону. Глаза у женщины были посажены ближе к носу, чем у фейри, так что, как и у волчицы, здесь наличествовали признаки сразу двух различных видов, а зубы были острыми и белыми, с прикусом, похожим на захлопнувшийся капкан.

Балвейн сразу понял, кого видит перед собой. Это была Бессменная Королева, Бледная Дама Смерть. Он уже жалел, что посмотрел на нее, но смотреть Смерти в лицо – совсем не то же самое, что обнять ее.

– Мы заключили договор, – сказал Балвейн. – Ты скрепила его клятвой.

– И мы придерживались его условий, – ответила Бледная Дама. – Мы избавили тебя от твоих конкурентов. Рудник, в самых нижних пределах которого мы сейчас находимся, теперь принадлежит только тебе. И мы доставили тебе волчицу – как и, естественно, тебя ей. Одно соглашение вовсе не обязательно исключает другое.

– Нет, это не то, о чем мы договаривались…

– Это в точности то, о чем мы договаривались, хотя дух соглашения и буква его не всегда могут совпадать. Что касается тебя, то ты сразу же отступился бы от них, как только это было бы тебе на руку. Мы же не можем лгать или не соблюдать условия договора, письменного или устного, поскольку сама наша сущность запрещает это. Только мораль или честь помешали бы тебе нарушить условия договора, а ты не обладаешь ни тем, ни другим – хотя неясно, по натуре ли своей или склонностям, чему так и суждено остаться неизвестным. Что же касается волчицы, то она лишь хотела напоследок встретиться с тобой лицом к лицу, чтобы тоже отомстить. Она близка к смерти и не раз видела, как многие из ее стаи погибли от твоих рук или по твоему приказу.

– Потому что она убила моих жену и детей, – сказал Балвейн.

– О да, но твоя охота началась задолго до этого, – ответила Бледная Дама, – и ее жестокость была ответом на твою. Ты насадил целый выводок ее детенышей на пики и оставил их гнить у своих ворот. С чего это ты вздумал, что она не любила своих отпрысков точно так же, как ты любил своих, если даже не больше? Боюсь, только потому, Балвейн, что характер твой никогда не был склонен к преданности. К гордыне – да, но привязанность тебе неведома.

На протяжении всего этого разговора до них доносилось глухое рычание волчицы, взгляд которой ни на секунду не отрывался от Балвейна, но в остальном она оставалась неподвижной. Лишь при упоминании о своих детенышах волчица рванулась вперед – настолько неодолимая реакция на столь сильный раздражитель, что оказалась практически непроизвольной, – вот только цепь у нее на шее оставляла ей столь же мало свободы, как и ошейник Балвейна, и резко остановила волчицу, прежде чем ее задние лапы успели оторваться от земли. Но эта попытка вынудила Балвейна отпрянуть к каменной стене и остаться там, поскольку он заметил – если даже сама волчица этого еще не заметила, – что этот ее отчаянный рывок заставил ее цепь, поднимающуюся из дыры в скале, удлиниться на одно звено, которое теперь сияло серебром, тогда как все остальные порыжели от ржавчины. Если волчица продолжит в том же духе, то вполне может добраться до него.

– Что за игру ты затеяла? – спросил он у Бледной Дамы.

– Ту, в которой ты сможешь выиграть, если постараешься, – ответила та.

Бледная Дама сильно дунула на пол пещеры – хотя, в отличие от дыхания Балвейна и волчицы, выдох этот не сопровождался белыми облачками пара, настолько холодной она была внутри, – отчего поднялось облако черной пыли, открыв кинжал в украшенных драгоценными камнями ножнах. Лежал он между волчицей и Балвейном, ровно посередине.

– Твоя цепь, как и ее, управляется особым механизмом в скале, – объяснила Бледная Дама. – Я видела, как ты заметил, что произошло, когда она попыталась дотянуться до тебя, поэтому теперь ты уже знаешь, что цепи не закреплены намертво. Но она умная тварь и поймет, что расстояние между вами можно сократить. Если ты сумеешь дотянуться до кинжала до того, как она доберется до тебя, то, может, тебе и удастся убить ее. И тогда ты будешь свободен.

– И ты оставишь меня в живых, если это у меня выйдет?

– Наверняка тебя уже посещают мысли о мести. Если ты выживешь, будет разумней считать это тяжело усвоенным уроком, или же ты всегда можешь найти меня, и мы поговорим снова.

С этими словами Бледная Дама удалилась, оставив Балвейна наедине с волчицей.

Грач повел Цереру сквозь руины владений Скрюченного Человека. Кое-где ей приходилось преодолевать россыпи и целые завалы камней и всякого мусора, но встречались и неповрежденные комнаты, словно ожидающие возвращения своих обитателей. Некоторые из помещений были знакомы Церере по книге Дэвида, и знание того, что в них некогда находилось, заставляло ее все больше и больше нервничать – из опасений, что ее присутствие способно пробудить воспоминания, которые лучше оставить непотревоженными.

Нередко места, в которых кому-то был нанесен серьезный вред или причинено немало страданий, омрачены ими навсегда – точно так же, как может повредиться и человек, физически или психически, в результате какой-либо травмы. Мы можем ощутить это навязчивое чувство, если волею судьбы нам вдруг выпадет оказаться в таких местах – неправедности, страха, – вызывающее у нас стремление поскорей убраться оттуда. И даже после этого могут потребоваться часы, дни или даже целая жизнь, чтобы избавиться от тлетворных миазмов того, с чем мы там столкнулись. Логово Скрюченного Человека было свидетелем любого зла, которое только могло быть причинено другому живому существу, телу его или духу; любой жестокости, сколь бы чудовищной или незначительной она ни была; каждого предательства, наиподлейшего или же простительного; и точно так же, как эхо все вторит и вторит умолкнувшему крику, который вызвал его, или рябь еще долго тревожит поверхность пруда, хотя вызвавший ее камешек уже давно утонул, так и эти пространства по-прежнему отзывались горем, некогда заключенным в них.

Церера остановилась у входа в спальню, которую чуть ли не целиком занимала резная деревянная кровать. Простыни были откинуты с матраса, который все еще хранил отпечатки двух тел; и не только отпечатки, но и их тени – по крайней мере, как ей показалось. Озадаченная этим зрелищем, она просунула свой факел дальше в комнату и увидела, что матрас в двух местах почернел и обуглился, а в воздухе, даже спустя столько времени, все еще витает запах жареного мяса. Церера подошла ближе, не в силах понять, почему не загорелся весь матрас, набитый соломой, которая торчала там, где подгнил его шелковый чехол. Носок ее правой ноги зацепился за каменную плиту, и она споткнулась. Вытянула руку, чтобы удержаться на ногах, ухватилась за один из столбиков кровати, и…

На своей каменной арене, освещаемой лишь возбужденным трепыханием насекомого в банке, Балвейн с волчицей постепенно приближались к финальной схватке. Волчица вскоре догадалась, что может расширить пределы своей досягаемости, натягивая цепь, хотя и не постоянно – срабатывали лишь короткие, резкие рывки, да и то не каждый раз. Балвейн испытывал схожие трудности: иногда цепь могла вылезти из стены на одно-два дополнительных звена, в то время как последующие усилия оказывались тщетными. Раз ему даже показалось, что его оттащили назад на дюйм или два, сведя на нет весь мучительный прогресс, которого он добился, – поскольку это и вправду было мучительно: ошейник душил его, и он был вынужден напрягать шею, натягивая цепь, чтобы продвинуться вперед. Либо механизм неисправен, подумал Балвейн, либо и был сконструирован таким образом. Последнее показалось ему более вероятным, поскольку это делало состязание куда более интересным для любых зрителей. Наверное, фейри, столпившиеся вокруг Бледной Дамы, нетерпеливо наблюдали сейчас за ними в ожидании, чья же возьмет. Ну что ж, Балвейн покажет им бой, который им надолго запомнится, как только доберется до этого ножа! Он планировал выпотрошить волчицу, а затем сделать то же самое и с фейри, когда выберется на поверхность и соберет свое войско. А тех фейри, которые ускользнут у него из рук, он сожжет живьем – нальет нефти в их норы и запалит ее, прежде чем сровнять курганы с землей и засыпать солью.

Волчица тем временем осознала угрозу, исходящую от клинка. Если она сумеет добраться до него раньше Балвейна и отбросить его лапой в сторону, у него не останется никакой надежды одержать верх. Такими же человеческими глазами волчица смотрела на головы своих мертвых детенышей и трупы волков из своей стаи, сваленные в кучи и сожженные на кострах охотниками Балвейна. Она намеревалась медленно съесть Балвейна за его преступления, начав с пальцев рук и ног, прежде чем приступить к остальному телу. Его голову она сохранит. Волчица оставила свой запах в этих темных местах и была уверена, что сможет снова найти выход на волю. Она уйдет в лес с головой Балвейна в зубах и сделает из нее тотем, подвесив на суку над входом в свое логово, откуда сможет любоваться на нее, умирая.

Так что Балвейн напрягал шею, а волчица дергала цепь, и насекомое в банке все сильней трепетало от растущей тоски, поскольку, несмотря на свои размеры и незавидное положение, оно было наблюдательным существом и засекло приготовления Бледной Дамы. Оно знало, что его ждет, и хотело лишь одного – сбежать из своей тюрьмы, пока еще не слишком поздно.

Мажордом поначалу проявлял неохоту говорить о том, что могло произойти за закрытыми дверями Большого зала, но прикосновение кончика кинжала Денхэма к дряблой мякоти у него под подбородком и сопровождающая этот жест угроза вытащить его язык наружу сквозь отверстие, которое тот проделает, если он не начнет говорить, убедили его быть более откровенным. Затянувшееся отсутствие Балвейна окончательно решило проблему, поскольку мажордом опасался, что фейри оказались ловчей его хозяина, и его лучший шанс на защиту и выживание теперь заключался в том, чтобы признаться во всем. Таким образом, судьба пятерых вельмож стала наконец известна, равно как сговор Балвейна с фейри и причины, по которым тот на него пошел: укрепление его богатства и власти, а также обещание отдать ему волчицу. Балвейну, где бы он сейчас ни находился, заключенная им сделка явно вышла боком.

– Так что они предали его – точно так же, как он предал вельмож, – заключил Денхэм, прогуливаясь с Лесником по крепостному валу, где они могли поговорить наедине. Может, Денхэм и был подчиненным Балвейна, но он не подписывался на убийство или соглашение с существами, которые питаются детьми. Кроме того, как глава стражи замка, он отвечал за безопасность всех, кто находился внутри его стен. Убийство гостей было для него прямым оскорблением.

– Фейри не предают, – сказал Лесник. – Они обманывают, но только тех, кто проявляет невнимательность и не вникает в смысл их обещаний. Благоразумные не становятся их жертвами – только опрометчивые или ослепленные собственными амбициями.

– Но что они надеялись получить от Балвейна? Смерть нескольких шишек из дворянства – да и Балвейна тоже, будь он проклят, – ничего надолго не изменит. Убей какого-нибудь милорда, и его место тут же займет другой. Им нет конца.

– Воистину слова разочарованного революционера, – заметил Лесник. – Наверное, вы избрали не ту сферу деятельности.

– Поскольку люди, которых я поклялся защищать, были убиты, – сказал Денхэм, – возможно, вы и правы. Но вы все еще не ответили на мой вопрос: чего хотят фейри?

Ночное небо между зубцами крепостной стены позади них освещало далекое зарево – добыча на руднике продолжалась. Балвейн поговаривал не только о том, чтобы зарыться в землю еще глубже, но также и о расширении своих операций, и на карте, висящей на стене его комнаты рядом с большим деревянным панно, Лесник видел участки, намеченные для дальнейшей эксплуатации.

Фейри не любили, когда люди копали землю. Фейри вообще не любили людей.

– Доступ, – ответил Лесник. – Я думаю, нам нужно срочно отозвать рабочих с этого рудника.

Наконец Церера и грач добрались до комнаты, в которой находились разбитые песочные часы, где пол был усеян осколками и черепами, некогда наполнявшими их. Это было самое сердце королевства Скрюченного Человека. Когда упал последний череп, это должно было ознаменовать конец его жизни. Почему же тогда этого не произошло?

Грач поджидал ее у отверстия в основании стены. Дыра напоминала проем водостока, и там и вправду заканчивался выбитый в полу желоб, дно которого в свете факелов казалось черным.

«Но когда-то оно было красным, – подумала Церера. – Это старая кровь».

Она опустилась на колени перед грачом, который тут же запрыгнул в проем.

– Я не могу там поместиться, – произнесла Церера, хотя, пожалуй, смогла бы, немного поджав плечи, но ей не хотелось этого делать. Даже по прошествии стольких лет здесь пахло, как на бойне. Но грач встретил ее возражения лишь карканьем, смысл которого, однако, был вполне понятен. Если б у пожатия плечами был звук, то он очень напоминал бы это карканье.

Церера откинулась назад, глубоко вдохнула чуть более чистого воздуха, задержала его, а затем полезла в проем, выставив перед собой факел, свет которого открыл длинный лаз в скале, плавно уходящий куда-то вниз. Стенки его задевали ей за плечи, и у нее было нехорошее чувство, что сейчас она намертво застрянет тут неизвестно на сколько – наверное, пока достаточно не сбросит вес от длительной голодовки, чтобы лезть дальше. Церера заставила себя не паниковать, пусть даже происходящее было словно взято из ее ночных кошмаров. Она не только находилась глубоко под землей, но и рисковала оказаться запертой там, усугубляя и без того плохую ситуацию. Ей не хотелось встретить смерть таким вот образом.

Наконец, изрядно поерзав и кое-где ободрав кожу, Церера оказалась почти у цели. Ей пришлось проползти на животе около пятнадцати футов, и тут туннель начал расширяться, в конце концов позволив ей передвигаться на своих двоих – сначала пригнувшись, а затем полностью выпрямившись. Каменная поверхность лаза тоже изменилась, стала более однородной, но с каким-то нарезами, словно у дула пистолета. Церере оставалось лишь ломать голову над тем, каким именно образом пробили этот туннель, настолько гладким тот был. Ответ пришел, когда она вышла в самый большой грот, с какими ей только приходилось до сих пор иметь дело, – потолок его уходил куда-то ввысь, словно в огромном соборе, и освещался он, как и туннель неподалеку от замка, мягким светом самого камня, которому помогали факелы, вставленные в железные канделябры. Перед ней лежала иссохшая оболочка какого-то огромного червя или змеи, а на ошметках кожи, даже в ее разложившемся состоянии, виднелись отметины, похожие на те, что она видела на стенках туннеля. Церера не могла даже предположить, насколько давно издохло это неведомое существо, но это явно оно некогда пробилось сквозь скалу. Церера углядела еще несколько туннелей сопоставимого размера, пробитых в других местах в стенах камеры, и очень надеялась, что все они были созданы много веков назад. У нее не было ни малейшего желания столкнуться с одним из этих червей в полном расцвете сил, какой бы ни была его диета. Рядом с иссохшими останками протекал подземный ручей, следуя руслу, явно проложенному тогда, когда этот мир был еще совсем молод.

В отличие от стен туннеля, стены камеры не были гладкими. И лишь осветив своим факелом ближайший участок, Церера обнаружила причину этого. Она стояла в зале, украшенном костями – тысячами тысяч костей. Они образовывали колонны и аркады, карнизы и притолоки, даже затейливые балконы и лестницы. На возвышении перед ними стоял костяной трон, а костяной стол по соседству окружали тринадцать стульев, на каждом из которых лежал единственный человеческий череп в окружении бедренных костей – словно лучей солнца, которые никогда не осветят это место. На столе стояло блюдо с зажаренной целиком курицей, ваза с яблоками, грушами и виноградом и кувшин. Стол был накрыт на одну персону, поскольку рядом с этими яствами наблюдалась единственная деревянная тарелка, серебряные нож с вилкой и пустой бокал.

– Поешь, – произнес голос, который донесся отовсюду и ниоткуда одновременно. – Ты наверняка проголодалась.

Церера огляделась по сторонам, но так и не смогла обнаружить говорившего.

– Кто вы? – спросила она. – Где вы?

– По-моему, ты прекрасно знаешь, кто я такой, иначе не последовала бы за грачом. Что касается того, где я нахожусь… Ну что ж, вот он я – хотя бы духом, если и не телом.

То, что могло быть легким ветерком, пронеслось перед лицом Цереры, принеся с собой запах старых книг.

– Я не могу говорить с тем, кого не вижу, – сказала Церера.

– Ты постоянно это делаешь – в своем мире. Почему этот должен как-то отличаться?

– Тогда позвольте мне сформулировать это по-другому: я не могу вести переговоры с тем, кого не вижу.

– А-а, – протянул голос, – так вот у нас что сейчас – переговоры?

– У вас наверняка имеется какая-то цель, раз уж вы привели меня сюда. Вы чего-то хотите от меня – а значит, у вас есть что предложить взамен, иначе вы сразу бы начали с позиции силы, не так ли?

Церера услышала смех.

– Даже я иногда забываю, что ты только выглядишь юной и незрелой… Ладно, переговоры так переговоры.

– Нет, пока вы не покажетесь.

– Не переигрывай! – рявкнул голос. – Ты застряла под землей, вдали от своих друзей. То, что я, может, и склонен заключить сделку, вовсе не означает, что я не готов причинить тебе боль – хотя бы для того, чтобы подчеркнуть, кто здесь главный.

Церера смягчилась. Были способы иметь дело с трудными мужчинами. Все женщины знали их назубок.

– Так все-таки покажетесь? – просительно произнесла она. – Пожалуйста!

– Ты уверена, что и вправду этого хочешь?

– Совершенно уверена.

– Тогда, раз уж ты так вежливо попросила…

Церера услышала со всех сторон какое-то движение – топоток, щелканье, шуршание, и как раз в этот момент по сапогу ее быстро прошмыгнула здоровенная многоножка. Церера отбросила ее в тень – только лишь для того, чтобы увидеть, как она тут же объявилась снова, на сей раз в окружении своих братьев и сестер, а также жуков, тараканов, муравьев, сколопендр, уховерток, чешуйниц, щетинохвосток, скорпионов – сотен, тысяч, десятков тысяч многоногих тварей – все они быстро собирались в одном месте. Наконец они сложились воедино, и Церера увидела, что их масса образует туловище и руки, шею и голову, увенчанную лихо заломленной шляпой из жирных черных пауков, отверстия на лице под которой примерно соответствовали глазам и ухмыляющемуся рту.

Готово: Скрюченный Человек восстановил свой облик.

– Теперь довольна?

Несмотря на все свое отвращение, Церера изо всех сил постаралась скрыть это.

– Это лучше, чем разговаривать с пустотой, – отозвалась она, пусть даже если это было не так.

– Мы должны пожать друг другу руки, – объявил Скрюченный Человек, – в знак доброй воли.

Он протянул ей ладонь, вылепленную из пяти жирных скорпионов, где их хвосты представляли собой пальцы, а жала – ногти.

– Не думаю, что это так уж необходимо.

Скрюченный Человек снова рассмеялся.

– Ты мне нравишься, – сказал он. – Если мы не сможем договориться, то я, пожалуй, оставлю тебя здесь просто для развлечения. А когда ты перестанешь забавлять меня – что, боюсь, может случиться скорее раньше, чем позже, поскольку я подозреваю, что, как и у многих молодых людей, у тебя есть склонность к несговорчивости, – то добавлю твои кости в свою коллекцию, и твой череп сможет вечно ухмыляться мне в ответ… – Палец-скорпион указал на еду. – Приглашение поужинать все еще в силе.

Судя по обстановке на столе, множество насекомых решили проигнорировать вызов Скрюченного Человека в пользу пиршества. Курица оказалась особенно популярной.

– У меня пропал аппетит, – ответила Церера, которая прочла достаточно сказок, чтобы знать, что только полные тупицы согласятся отведать такое угощение, не опасаясь каких-нибудь колдовских чар.

Гусеницы, ответственные за губы Скрюченного Человека, вновь собрались в гримасу разочарования.

– И ведь тараканы специально украли все это с кухонь… – сокрушенно произнес он. – Не то чтобы все это добро пропало даром, как ты сама можешь видеть, но я бы не хотел, чтобы мои подручные ожидали жареной курятины при каждой кормежке.

Пока Скрюченный Человек говорил, тело его находилось в постоянном движении, но Церера подумала, что не одна только беспокойная натура насекомых и паукообразных объясняла нестабильность его внешности. Она видела, каких усилий стоит ему поддерживать эту телесность, сгонять все эти низшие умы в кучу и управлять ими для участия в воплощении его сознания, в то время как нижняя часть его оставалась лишь скопищем ползучих, бестолковых, воинственных существ, из-за чего верхняя была всего в мгновении от того, чтобы рухнуть.

– Если со светскими любезностями покончено, – сказала Церера, – то мы можем перейти к делу. Чего вы от меня хотите?

– Освобождения. Побега из этого мира.

– И что вы дадите мне взамен?

– Более счастливую концовку твоей истории, – ответил Скрюченный Человек. – Вот тебе мое обещание: я верну тебе твою дочь.

Балвейн понемногу приближался к кинжалу. Теперь тот был почти в пределах досягаемости – так близко, что кончики его пальцев коснулись рукояти, но два шага вперед стоили ему шага назад, так что опять ничего не вышло. Волчицу же все больше бесила цепь. Зверь в ней брал верх над человеком, разум уступал перед инстинктом, так что она даже попыталась перекусить металл, в результате чего сломала зубы, а из пасти у нее теперь текла кровь.

Дергая свою цепь, Балвейн ощутил, как освободилось одно звено, затем другое, потом еще одно. Уже во второй раз пальцы его коснулись кинжала. Он перевел дыхание, расслабил все тело и потихоньку двинулся вперед. На сей раз цепь не отдернула его назад, и рука Балвейна наконец ухватилась за рукоять. Насекомое, мечущееся в колбе, превратилось в паническое размытое пятно, а его свечение из голубого стало ослепительно-белым.

Балвейн подобрал кинжал, все еще упрятанный в ножны. Тот показался ему на удивление тяжелым, но лишь поднеся его к лицу, он заметил, что ножны тоже прикреплены к цепи, исчезающей в отверстии в каменном полу. То, что он почувствовал, было не тяжестью, а ее сопротивлением. Балвейн выдернул кинжал из ножен, больше не думая об этом якоре, который тем временем привел в действие скрытые устройства и невидимые механизмы.

Фейри готовились к этому моменту годами по людским меркам – выискивали слабые места под землей, составляли заклятья, – хотя им самим, поскольку время для них тянулось медленно, их действия могли бы показаться поспешными, даже импульсивными. Ошейник на шее Балвейна раскрылся на две половины, освобождая его, но то же самое произошло и с ошейником волчицы. И в этот момент в глубинах «Пандемониума» что-то гулко громыхнуло.

Леснику с помощью солдат Балвейна удалось очистить от людей только верхние уровни рудника, когда начали ощущаться первые вибрации, и многие рабочие, вызванные сигналом горна, все еще пытались выбраться с нижних уровней. Некоторые по-прежнему плелись пешком по дощатым мосткам, вившимся вокруг устья выработки, в то время как другие взбирались по системам высоких лестниц или поднимались в клетях, вороты которых крутили лошади и волы. Когда в скале появились трещины и посыпались осколки камней, животным пришлось удвоить свои усилия, а шахтеры начали паниковать.

– Похоже, поднять абсолютно всех не выйдет, – констатировал стоящий рядом с Лесником Денхэм, наблюдая за надвигающейся катастрофой.

– Могло быть и так, что вообще никого не удалось бы поднять, – отозвался Лесник.

– То есть вы хотите сказать, что могло быть и хуже?

В этот момент от остальной скалы отделилась огромная черная глыба, которая пронеслась мимо поднимающихся шахтеров, валясь в глубины шахты и увлекая за собой дощатые переходы и мостки, а также людей, гномов и животных, которых те использовали для своего бегства.

– Нет, – печально ответил Лесник, – только лучше.

Проникнув в водосток, Калио пробралась по оставленному червем лазу к его устью, где теперь притаилась, прислушиваясь к разговору между Церерой и старым монстром.

Дриада знала, что девушка считала себя умной, но Скрюченный Человек был очень хитер, а хитрость всякий раз превосходит сообразительность. Он был даже еще более коварен, чем фейри, у которых коварство текло в крови, – вот почему Бледная Дама даже не пыталась втянуть его в сделку, условия которой могли допускать какие-либо разночтения. Соглашение между ними было предельно простым: Скрюченный Человек уходит в какое-нибудь другое место, а фейри – которых он преследовал точно так же, как преследовал людей, ликантропов и любых других живых существ, – не будут пытаться остановить его или наказать в его ослабленном состоянии за многочисленные преступления против них. С исчезновением Скрюченного Человека у фейри остался бы лишь один противник – род людской.

Хотя для того, чтобы Скрюченный Человек ушел, выполнив свою часть сделки, ему вроде как требовалось содействие Цереры, а она не сумела бы помочь ему, если б была мертва. Ядовитая железа Калио была полна свежего яда – в достаточном количестве, чтобы усмирить Цереру, прежде чем уволочь ее в уютное сухое логово, тем самым разом отомстив и фейри, и этой девице, а также расстроив планы Скрюченного Человека, который иногда под настроение выходил поохотиться на Калио, размахивая горящим факелом и выкрикивая ее имя, так что она уже не раз избежала жертвоприношения от его руки.

Вот какая ярость содержалась в этом некогда мягком и добросердечном существе, и какая тоска, поскольку эти два чувства часто связаны между собой, и одно питает другое. Калио это было несвойственно. Зародилась она не в сырых недрах какого-нибудь гнилого пня, а еще в первые дни существования фейри появилась на свет из молодого тополя – дерева, всегда ассоциирующегося с жизнестойкостью; наверное, именно поэтому ей удавалось так долго выживать, тогда как все остальные представительницы ее рода погибли. Но быть последней представительницей рода – значит быть про́клятой одиночеством, поскольку за выносливость приходится платить свою цену. Калио ощущала, как их вид исчезает с этой плоскости существования, особь за особью, и с каждой такой потерей эта старейшая из дриад словно и сама уменьшалась, даже когда духи ушедших поселялись в ее маленьком печальном сердце и она уже именовала себя во множественном числе. Замкнувшись в себе, оставшись наедине со своими мыслями, сожалениями и желаниями, Калио забыла обо всем, чем они – или, давным-давно, она – некогда были.

Но как ни старалась Калио не сводить глаз со Скрюченного Человека и девчонки, выискивая момент для удара, ее отвлек от задачи запах, донесшийся откуда-то совсем неподалеку – запах паленого дерева, сопровождаемый каким-то посвистыванием, который, чем внимательней она прислушивалась, все больше напоминал отдаленные отголоски чьих-то криков.

Слева от нее начинался еще один проделанный червем туннель, устье которого было затянуто паутиной. Запах и крики доносились вроде оттуда. И хотя Калио очень не хотелось оставлять Цереру и Скрюченного Человека без присмотра, соблазн неизвестного был слишком уж велик. У всего есть своя цель, и точно так же, как Церера в конце концов решила сразиться со Скрюченным Человеком, так и Калио отправилась в эти подземные глубины не просто так. Ей могло казаться, что с той лишь целью, чтобы подорвать надежды стольких своих врагов – даже когда она вошла в туннель, это по-прежнему занимало все ее мысли, – но ее истории было суждено иметь совсем другую концовку.

Так что Калио продвигалась по боковому туннелю – запах и шум становились все сильней и громче, – пока не добралась до комнаты, похожей по своим размерам и строению на часовню, но без всякой обстановки. Калио шагнула внутрь – и тут же застыла на месте. Медленно, мягко из глаз у нее покатились слезы, словно вытекающий из древесного ствола сок.

Поскольку Калио теперь поняла, почему осталась единственной в своем роде.

А тем временем смертельная схватка между Балвейном и волчицей в подземной пещере уже близилась к своему разрешению. Оба были тяжело ранены. Волчица получила с десяток ударов ножом, но все еще держалась и все еще представляла собой серьезную угрозу. Как и маршал Денхэм, она была ветераном многих сражений, и ее видимые шрамы были лишь малой частью того, что скрывалось под ее мехом. Но один из тычков Балвейна пробил ей правое легкое, и ей стало трудно дышать. У нее оставалось не так уж много времени.

Хотя и Балвейн был вынужден действовать только одной рукой – челюсти волчицы растерзали вторую так сильно, что его левое предплечье от плеча до локтя превратилось в сырое мясо, а обе основные кости его были сломаны. А еще он заработал укус в левое бедро, вырвавший кусок плоти размером с кулак, и рана обильно кровоточила. Теперь Балвейн едва мог стоять на ногах, но если б упал, волчица сразу набросилась бы на него, поэтому он попытался опереться на одну из стен, стараясь не касаться ее своими поврежденными частями тела.

Со всех сторон доносился грохот катастрофы, и обоих противников покрывал тонкий слой пыли. Балвейну казалось, что где-то вдалеке он слышит крики людей и гномов, а также испуганный рев животных. Он понял, что происходит: рудник со всем своим обустройством рушится, а его собственные действия лишь ускоряют это обрушение, не только прямо сейчас, в этой пещере, – натяжением цепи, попыткой поднять заякоренный кинжал, – но и гораздо раньше, когда он счел себя достаточным ловкачом, чтобы манипулировать фейри, хотя на самом деле те куда ловчей манипулировали им в ответ. Даже сейчас Балвейн не взялся бы утверждать, что фейри не предоставили ему обещанного: они и вправду убрали пятерых вельмож, выставили перед ним волчицу, а рудник «Пандемониум» теперь принадлежит только ему одному, пусть даже и послужит ему могилой. Но если ему и доведется умереть, то умрет он, лишь зная, что волчица испустила дух раньше него.

– Ну давай же! – подстрекал Балвейн. – Ты просто позволишь мне истечь кровью до смерти или все-таки закончишь начатое?

С челюстей волчицы капали кровь и слюна. Она все пыталась подобраться к нему поближе, но остерегалась клинка не меньше, чем Балвейн ее зубов, и поэтому оба держались вне досягаемости друг друга. Волчица отступила назад и вроде как пошатнулась, как будто запуталась в собственных ногах. Балвейн увидел свой шанс. Он бросился на нее, вскинув кинжал, чтобы поразить ее в самое сердце, и…

Но все это было лишь уловкой, и клинок Балвейна бессильно пронзил воздух. Потеряв равновесие, он мимолетно предположил, что плоть и мех смягчат падение, но вместо этого со всего маху брякнулся о твердый камень. Боль была неописуемой – настолько свирепой, что на миг лишила сознания, когда его собственный разум попытался оградить его от боли.

Балвейн лежал на спине, боясь пошевелиться, боясь даже открыть глаза, а на лицо ему падали теплые капли. Наконец он открыл глаза и увидел волчицу, которая стояла прямо над ним. Балвейн попытался воспользоваться кинжалом, но волчица переставила левую лапу, пригвоздив его правую руку к полу пещеры.

Весь былой пыл оставил Балвейна. Все было кончено.

– Они обманули нас обоих, – сказал он волчице. – Прими свою победу, чего бы она ни стоила.

Волчица опустила башку, раскрыла пасть и медленно, не спеша разорвала Балвейну горло.

Церера долго не могла заставить себя заговорить. И этот тип вернет ей Фебу?

– Ты сомневаешься во мне, – произнес Скрюченный Человек, – и я тебя не виню. Видишь ли, ее история по-прежнему все еще пишется, как и твоя. Все эти врачи, ее друзья – даже ты сама, в моменты отчаяния, – забыли об этом и дали ее сказке концовку, в которой она никогда не проснется, в которой никакой принц не разрушит чары, упав перед ней на колени или совершив какие-то чуть более интимные действия.

Дыра, которая была левым глазом Скрюченного Человека, ухитрилась похотливо подмигнуть, чему способствовали маневры пристроившегося над ней таракана. Даже не задумываясь, Церера отвесила ему оплеуху, но ее рука безвредно прошла сквозь массу ножек, панцирей и усиков, которые вновь сгустились позади нее, – хотя и не раньше, чем наградили ее несколькими укусами за беспокойство. Скрюченный Человек отпрянул назад, виновато подняв руки.

– Прости, – сказал он. – Я переступил черту, во многом точно так же, как и некоторые прекрасные принцы при виде спящей девушки. Вообще-то гадкие создания, эти мужчины. Когда твоя дочь проснется – тут я исхожу из того, что мы все-таки придем к соглашению, – советую обязательно предостеречь ее на их счет. Я тоже могу помочь ей в этом отношении.

– И как вы предлагаете все это проделать? – спросила Церера, наконец обретя дар речи.

– Позволь мне показать тебе, – сказал Скрюченный Человек, продвигаясь к самой старой, глубокой и темной из червоточин. – Заходи и увидишь то, чего никто еще никогда не видел.

Калио тоже невольно оказалась свидетелем того, о чем раньше знал только Скрюченный Человек, поскольку сам все это и создал – часовню, отделанную искореженным, почерневшим деревом, каждая бесформенная деталь в которой представляла собой дриаду, сожранную огнем. Некоторых Калио узнала, несмотря на то, как с ними обошлись: вот Аканта, на коре которой летом расцветали розовые розы, и Дафна из лавра; вот Алодия с болот и Орея с гор. Многие из них были старыми и заматеревшими, а другие – едва сформировавшимися, умершими так рано, что их пальцы были всего лишь нераспустившимися бутонами. Каждая из них была аккуратно расположена лицом наружу, а их ветви переплетены так, чтобы не оставалось ни единого свободного дюйма стены позади них, так что не исключалось, что эта часовня построена целиком из обожженного дерева. Даже это было бы оскорблением для Калио – деревья были живыми существами и заслуживали уважения не только при жизни, но и после смерти, – и все же это были не просто деревья, а останки древних душ, тесно связанных с землей. И вот какая судьба их постигла: быть сожженными заживо на потеху существу, прожившему слишком долго, а после стать украшением одной из комнат лабиринта, в котором оно обитало и где могло на досуге вновь и вновь переживать момент их уничтожения.

Что бы ни уцелело пока еще в Калио, что бы ни позволяло ей так долго выживать в одиночестве, теперь все это было одним махом расколото. На миг она вообще стала ничем, когда последний проблеск ее прежней сущности угас, а ее место приготовилась занять новая самость, созданная из отсутствия, тьмы и смерти – того, чего нет. Когда трансформация завершилась, Калио была уже не просто собой, а каждым живым существом, когда-либо пострадавшим от рук кого-то более сильного и безжалостного, – каждым животным, на которое охотились и убивали ради удовольствия; каждой женщиной, изнасилованной мужчиной; каждым ребенком, ставшим жертвой взрослого; каждым младенцем, умершим от голода; каждой жизнью, сведенной на нет чьей-то жестокостью. Видовые различия больше не имели значения, поскольку боль не имеет расовой принадлежности, а вред, причиненный одному, – это вред, причиненный всем сразу. В ярости Калио была чистота, даже изящество, и яркий накал, столь же ужасающий и всепоглощающий, как и любой адский огонь.

Калио посмотрела на факел, потрескивающий рядом с ней на стене. На протяжении всей своей жизни она бежала от огня, точно так же, как ее сестры, хотя в конце концов тот настиг и уничтожил их всех – всех до единой. Даже в своем новом воплощении Калио потребовалось все ее мужество, чтобы сделать то, что она сделала потом.

Она решительно сорвала факел со стены.

Дэвид и Баако вернулись в замок через потайной проем за картиной. Фейри по пути им не встретились, и это было только к лучшему, поскольку младенцам не понравилось, что их несут по туннелям, и они выражали свое неудовольствие непрерывным тихим плачем.

Остановившись возле окна, Дэвид с Баако посмотрели, как окутанный лунным светом поток людей и животных – рабочих, их семей и тех лошадей и быков, которых удалось спасти, – стремится убраться подальше от надвигающегося на «Пандемониум» и соседние шахты бедствия. Откуда-то издалека доносился нерегулярный глухой грохот, и стены замка содрогались в ответ. Они ощутили подземные толчки еще в туннелях, но не знали их причины. А теперь знали.

Когда они поднимались из подвальных помещений наверх, никто не обращал на них никакого внимания. Всех слишком тревожили рудник и возможность того, что его разрушение может распространиться на замок и его окрестности. Хотя «Пандемониум» располагался довольно далеко, все хорошо знали, что земля под ним буквально испещрена туннелями и пещерами времен Скрюченного Человека, лишь часть из которых была обнаружена во время горных работ и строительства нового замка. И точно так же, как шахтеры бежали из «Пандемониума», так и многие обитатели цитадели стремились удалиться от зоны риска на максимально возможное расстояние. Собственно замок паника еще не затронула, но Дэвид мог сказать, что она не за горами. Все, что потребовалось бы, – это всего лишь трещина в стене или маленький провал во дворе, чтобы тревога переросла в истерию.

Поэтому они испытали некоторое облегчение, когда наткнулись на Лесника, который тоже вернулся в замок – в надежде, что они все-таки нашли дорогу назад. Он был рад увидеть их в целости и сохранности, а также спасенных младенцев. Что же касается Цереры, то, по его признанию, Лесник и не ожидал увидеть ее с ними, хотя это вовсе не означало, что он не желал этого.

– Замок пока что стоит, на данный момент, – сказал он им, как только отыскались слуги, которые могли бы позаботиться о детях. – Но все зависит от того, как именно фейри организовали разрушение шахт. Могу предположить, что они ослабили шурфы в ключевых местах, но, похоже, неправильно рассчитали время. Уже есть жертвы, но если б обрушение оказалось более внезапным, погибших было бы намного больше. На данный момент большинство шахтеров эвакуировано, а остальных вот-вот поднимут на поверхность. Хотя приоритетом фейри было уничтожение шахты, а не гибель шахтеров.

– Если это так, – заметил Дэвид, – то зачем было убивать госпожу Блайт и ее дочь или нападать на деревню Баако?

– Цель состояла в том, чтобы уничтожить тех, кто обладал знаниями и умениями, позволяющими противостоять магии фейри, что наводило на мысли о том, что это лишь первый шаг в более длительной кампании. Потеря таких знаний способна нанести куда больший ущерб, чем обрушение любой шахты.

– А что с моей матерью? – спросил Баако.

– Хотел бы я поделиться с тобой хоть какими-то новостями, – ответил Лесник, – но тебе придется подождать вестей от твоего отца и его людей. Это ведь они отправились на поиски, когда гарпии похитили ее.

Баако кивнул.

– Что будет, то будет, – безрадостно заключил он.

И тут, как видно, окончательно изнуренный своими усилиями и алчностью фейри – а может, и каким-то интуитивным чувством, что его мать уже отмучилась, – Баако вдруг обмяк и рухнул на пол. С помощью Лесника Дэвид поставил его на ноги, хотя и по-прежнему мало что соображающего, и они вместе пошли седлать лошадей. Пришло время покинуть замок. Что же касается Цереры, то тут им оставалось лишь надеяться на лучшее.

Проложенный червем туннель, по которому Скрюченный Человек вел Цереру, становился все шире и шире – двадцать, тридцать, наконец, сорок футов в окружности, – пока не закончился перед парой огромных деревянных дверей. Церере они показались выше, чем высота самого туннеля, как будто они занимали плоскость, отличную от остальной части логова Скрюченного Человека.

– Ты любишь книги? – спросил Скрюченный Человек.

– Да, – ответила Церера. Тут она не видела причин лукавить. – Я всю свою жизнь провела среди них.

– А истории? Поскольку это не одно и то же, ты же знаешь.

Голос Скрюченного Человека звучал нетерпеливо, как у ребенка. Это делало его внешность еще более непристойной – весь этот копошащийся рой ползучих, жалящих, кусачих тварей.

– Да, пожалуй.

– Книга подобна дому, – продолжал Скрюченный Человек, – а истории – это души, которые в нем обитают. У книги без истории нет души. Ты должна это понять, иначе то, что я собираюсь тебе показать, не будет иметь никакого смысла, и нашему разговору и твоей жизни придет конец.

– Я и вправду это понимаю, – сказала Церера. – Мне всегда нравились истории, особенно сказки.

– Как и мне, – кивнул Скрюченный Человек. – Можно сказать, это дело всей моей жизни.

Он на миг поднял палец, на сей раз состоящий из переплетения сороконожек, и очень мягко прикоснулся им к одной из дверей, которая медленно и беззвучно открылась перед ними.

– Заходи, – сказал он. – Познай этот мир.

И Церера вошла.

Если двери казались для туннеля просто-таки невероятно высокими, то открывшееся за ними уже полностью противоречило всяким представлениям о расстоянии и объеме, поскольку там, насколько хватало глаз и еще дальше – вверх и вниз, вбок и по диагонали, – тянулись полки с книгами, но помещались они в комнатке не больше той спальни, что была у Цереры в детстве. Вообще-то это и в самом деле была спальня ее детства. Она увидела знакомые стены, потертый ковер, платяной шкаф, комод со стоящим на нем зеркалом, доставшимся ей еще от прабабушки, и узенькую кровать, на которой она спала все свое детство и юность, пока не ушла из дома, когда поступила в университет. Над кроватью и рядом с ней даже висели все те же постеры: смазливые поп-звезды, которые теперь стали отцами, и красавцы-актеры, ныне покойные. Но когда Церера попыталась дотронуться рукой до стены, та осталась вне пределов ее досягаемости, а когда сделала шаг вперед, стена отступила назад. Бесконечная комната, содержащая бесконечное или почти бесконечное количество книг…

– Каждая книга – это целый мир, – произнес Скрюченный Человек, словно прочитав ее мысли. – Так много миров, заключенных в такой маленькой комнатке.

– Но это ведь не моя комната? – спросила Церера. – Это всего лишь иллюзия.

– А ты предпочла бы это? – спросил Скрюченный Человек.

Он щелкнул пальцами, обезглавив при этом пару жуков, и комната превратилась в местную библиотеку, в которую ее впервые привела мать, как только Церера стала достаточно взрослой, чтобы составить ей компанию. Тогда ей вручили два маленьких картонных конвертика с ее именем, в которые предстояло вкладывать карточки из взятых на дом книг – напоминание о том, что эти тома временно переехали жить к ней, чтобы на две недели делить полку с горсткой ее собственных. Но даже после того, как те были благополучно возвращены, что-то из них по-прежнему оставалось с ней, потому что Церера, как и все читатели, понемногу менялась с каждой прочитанной книгой, так что ее жизнь становилась формуляром их потребления. Если б в темной комнате на нее посветили ультрафиолетовым фонариком, то, наверное, заглавия этих книг проявились бы прямо у нее на коже, и их было бы так много, что они столь же перепутались бы между собой, как насекомые и пауки, которых призвал Скрюченный Человек, чтобы придать себе форму.

– Или это?

Еще один щелчок пальцами, и Церера оказалась в читальном зале своей университетской библиотеки, намного более крупной, чем в ее родном городе, и насквозь пропахшей старой бумагой – и все же, по-своему, совсем крошечной (иначе как бы она могла вместить нечто большее, чем совсем малюсенькую долю книг, когда-либо написанных человечеством?), но когда Церера отправлялась на поиски какого-либо заглавия, оно волшебным образом оказывалось там или же могло быть извлечено из скрытых запасов уже через какую-то пару часов. Отдельные личности, миры, вселенные – больше, чем она когда-то могла надеяться исследовать за всю свою жизнь или даже за тысячу жизней – все они находились в одном здании. Даже в спальне ее детства, к тому времени когда Церера ее покинула, хранились сотни книг, каждая из которых представляла собой целый макрокосм, запросто умещающийся там, где не хватило бы места еще для одной кровати. Библиотека Скрюченного Человека не подчинялась физическим законам, поскольку что такое на самом деле библиотека или книжный магазин?

Последний щелчок, и Церера вновь оказалась в своей спальне – или же в данной ее версии. Не имея возможности дотянуться до стен, взамен она принялась поглаживать ближайшие книги и ощутила, как они пульсируют под кончиками пальцев. Переплет у каждой, обтянутый кожей (почти человеческой, подумалось ей), был теплым на ощупь. Церера достала с полки одну из них. С обложки на нее смотрели рунические символы, используемые для обозначения как цифр, так и букв – то ли имя, то ли заглавие. Едва она взяла ее в руки, как пульс книги сбился, а затем остановился. Церера ощутила запах гари, и на обложке появились новые руны.

– Смерть, – произнес Скрюченный Человек. – Жизнь закончилась, дата зарегистрирована.

– Что вы имеете в виду?

– Каждая жизнь – это история, а посему достойна того, чтобы запечатлеть ее, заключив в переплет.

– Так это всё?..

– Да, жизнеописания: одни жизни в них завершены, другие лишь начинаются, а некоторые приостановлены, оставаясь в подвешенном состоянии.

Церера почтительно вернула книгу на ее место на полке и пожелала счастливого пути ее душе.

– А история Фебы тоже здесь?

– Здесь абсолютно все истории.

Полки сдвинулись, хотя на миг у Цереры закружилась голова, так что она и не поняла – от этого ли внезапного, непредвиденного движения, или же это она сама изменила положение, а не полки. Когда голову отпустило, Церера стояла рядом с книжной полкой из спальни Фебы, уставленной любимыми книжками дочери, с еще одним томиком в бледно-голубом переплете, который слабо запульсировал, когда она взяла его в руки.

– Это и есть ее история?

– Она и сама история, – ответил Скрюченный Человек. – Это твоя дочь – то, что ты держишь сейчас в руках.

Церера поднесла книгу к лицу, глубоко вдохнула и ощутила запах Фебы – столь же явственно, как если бы наклонилась поцеловать ее, лежащую на больничной койке. Она даже уловила больничный запах антисептика.

– Можно заглянуть?

– Загляни, если хочешь.

Открыв книгу, Церера увидела целые страницы рун, написанных красновато-коричневыми чернилами, похожими на засохшую кровь. Перевернув последнюю, содержащую хоть какой-то текст, она увидела, что заключительная фраза не закончена, как будто писца вдруг вызвали по какому-то неотложному делу.

– Твоя стоит рядом, – сказал Скрюченный Человек, – если тебе захочется и ее посмотреть, хотя чтиво это довольное унылое, поскольку у тебя отобрали дочь.

– Ну а вы – ваша книга тоже здесь? Поскольку ваша жизнь тоже должна быть историей.

Церера вновь ощутила движение, но на сей раз более продолжительное. Когда все прекратилось, они стояли перед толстым томом, одиноко лежащим на чем-то вроде высокой конторки или кафедры – книгой из тысяч и тысяч страниц, с замысловатыми серебряными застежками и уголками для защиты переплета. Книга была раскрыта на пустом первом развороте. Прямо у них на глазах серия рун выжгла себя прямо на голом месте, оставив после себя какой-то едкий запашок. Окружала это сокровенное святилище форма, которую Церера помнила по книжным полкам своего отца: огромный додекаэдр, каждая из пустых сторон которого представляла собой окно, вид в котором постоянно менялся. Церера углядела в них обрывки как своего собственного мира – войны, пожары, конфликты, ненависть, но еще и моменты радости и нежности, – так и других миров тоже: зарождающиеся солнца, умирающие планеты; небытие, пустоту, первозданную тьму, из которой возникла вся жизнь; а затем проблеск света, и свет этот начал складываться в буквы, потому что в начале было Слово.

– Вот моя история, – объявил Скрюченный Человек, – моя книга.

– Она очень длинная.

– Ну, я и сам очень старый. – Он указал на томик в руках у Цереры. – Твоя дочь между тем совсем молода, и этот переплет вместит еще немало страниц.

Церера прижала историю Фебы к груди.

– Как мне заставить ее возобновиться? – спросила она.

– С моей помощью, – ответил Скрюченный Человек. – Ей нужно совсем немного жизни, а у меня есть сколько-то в запасе.

Церера нахмурилась.

– Что-то я не пойму, – произнесла она. – Вы дадите ей жизнь?

Скрюченный Человек обошел вокруг нее.

– Я хочу покинуть этот мир, – сказал он. – У него нет любви ни ко мне, ни к моим сказкам. Истории зарождаются здесь, но твой мир – это то, где они живут, где о них рассказывают, делятся ими, записывают, запоминают. Я хочу переселиться туда. Я устал от этого царства. Некогда я правил им при помощи беглецов и беглянок из твоего мира, но то время давно прошло. Я всегда завидовал этим детям, какими бы потерянными они ни были среди себе подобных. С каждым из тех, кто приходил ко мне, эта моя зависть только росла. Теперь мне больше не хочется прозябать в тени одного мира, тогда как я могу свободно разгуливать в свете другого.

Но я не могу сделать это без тела, поэтому вот что я предлагаю: отдай мне свою дочь, всего на несколько секунд, и я оставлю ей часть своей жизненной силы взамен. Позволь мне вернуться с тобой, проникнуть в нее, когда проход снова откроется, и я побуду в ней только до тех пор, пока к ней не приблизится кто-то другой, в кого я смогу перескочить, – кто-то достаточно молодой. Если этот человек будет болен, я исцелю его. Если умирает, я дам ему новую жизнь. Я спасу его, и твою дочь тоже.

– Вы обещаете отдать ее? Не оставите ее себе?

– Даю тебе свое слово.

– Слово существа с сердцем, сделанным из пауков, – произнесла Церера, которая ясно видела, как черная масса пауков бьется в груди у Скрюченного Человека. – Слово существа, которое мучило и убивало ради собственного развлечения.

– Нет, слово существа, которое живет для того, чтобы создавать истории, – возразил Скрюченный Человек, – а некоторые из самых запоминающихся историй обычно жестоки. Покажи мне историю без мучений, и я покажу тебе сказку, которая не стоит того, чтобы ее рассказывать.

– И там, где не было боли и страданий, вы отмерите их полной ложкой.

– Потому что история превыше всего. Чем больше раздоров, тем она интересней, но вообще-то я ничуть не против счастливых концовок. А какая концовка может быть счастливей, если тебе вернут твою дочь, особенно после всего, что тебе довелось вынести?

Земля под ногами у Цереры задрожала. Она уже некоторое время слышала отдаленное погромыхивание, словно на поле боя где-то за много миль отсюда взрывались снаряды и бомбы, но это сотрясение оказалось самым сильным за весь день.

– Время на исходе, – сказал Скрюченный Человек. – Фейри хотели, чтобы рудник исчез, и скоро их желание исполнится. Когда он обрушится, ты будешь погребена здесь, внизу, вместе со мной, и я гарантирую, что тебе не понравится то, что произойдет потом.

– Но вы ведь тоже застрянете здесь.

– Только вот я не умру, в отличие от тебя. Моя история будет продолжаться до тех пор, пока я не найду другого человека, с которым можно договориться, кого-то, кто все-таки примет мое предложение, – а я обязательно найду его. Это вопрос потребности или любви, поскольку это одно и то же, если как следует присмотреться. Наверное, ты просто недостаточно любишь свою дочь, недостаточно нуждаешься в ней, чтобы позволить мне помочь ей.

– Или развратить ее. Зачем мне в ней что-то от вас?

– А у тебя есть выбор?

– У меня есть надежда, – сказала Церера.

– Надежда? – Скрюченный Человек сделал вид, будто сейчас лопнет со смеху, что являло собой довольно отвратное зрелище. – Оглядись по сторонам! Это конец всем надеждам. Вот где умирает твоя надежда, а вместе с ней и ты сама. Но это необязательно должно быть так. Еще раз, причем в последний раз, предлагаю тебя принять мою руку. Пожать ее, а затем произнести мне вслух имя твоей дочери – и мы договорились. А если нет, то даже твои переломанные кости больше никогда не согреет солнечный свет. Мне лучше работается в темноте, а страдания и сами по себе способны многое высветить.

Земля опять содрогнулась, и книги на своих бесконечных полках прижались друг к другу в поисках утешения. Факелы на стенах начали один за другим гаснуть, и Церера уже по-настоящему испугалась. Она не хотела умирать здесь, внизу, с этим монстром, и на какой-то миг была уже почти готова поддаться искушению.

И тут на стене позади нее расцвело теплое оранжевое сияние, постепенно просачиваясь в ее периферийное зрение. Церера обернулась и увидела какую-то быстро приближающуюся фигуру, объятую пламенем, которая явно направлялась прямо к Скрюченному Человеку. Когда та оказалась совсем близко, можно уже было различить лицо, даже среди языков пламени. Это была Калио. Все живые существа боятся огня, но, как и в случае с болью, некоторые в конце концов решаются принять его.

Компоненты тела Скрюченного Человека разом обрушились на пол, отделившись друг от друга, быстро растеклись по нему и двумя копошащимися живыми дорожками обогнули Калио. И хотя оказавшиеся слишком близко к ней насекомые с треском лопались, словно зерна на горячей сковороде, а несколько скорпионов вспыхнули как спички, Скрюченный Человек вновь сформировал свой облик за спиной у дриады.

– Тебе придется придумать что-нибудь получше, нимфа, – ехидно процедил он, – если тебе вздумалось отомстить.

Но у Калио и без того было на уме кое-что получше, пусть даже кожу у нее нестерпимо жгло, зрение затуманивалось, а сознание угасало. Целью дриады был не Скрюченный Человек – ею была его книга. Калио из последних сил метнулась к ней, и та мгновенно вспыхнула. Скрюченный Человек едва успел взвизгнуть, прежде чем его беспозвоночную во всех смыслах форму тоже охватило пламя – жуки покрупней еще корчились, умирая, а те, что поменьше, сразу превратились в пепел. Попадав на пол, они оставили после себя призрачный отпечаток Скрюченного Человека, похожий на выжженное в воздухе клеймо, – рот его раскрылся в беззвучном крике, поскольку нечему было придать ему звучание. Призрачные глаза распахнулись в чем-то вроде удивления, когда он смотрел, как сгорает его книга, а история его долгой порочной жизни заканчивается в огне. Тело Калио уже стало одним целым с горящим томом, едва отличимым от него. Дриада перестала двигаться, и ее одиночеству тоже пришел конец.

Церера отпрянула подальше от этого зрелища, и тут самый сильный подземный толчок сотряс глубины вокруг нее. В свете горящей книги она отыскала двери и направилась к туннелю, но едва успела выбежать из него с другой стороны, как тот обрушился у нее за спиной. Оставшиеся туннели вокруг нее тоже осыпа́лись, хотя сам зал костей, в котором она оказалась, оставался нетронутым – правда, не то чтобы от этого было особо много толку, поскольку быть погребенной заживо в большой комнате ничуть не лучше, чем быть погребенной заживо в маленькой.

И Церера оказалась там не одна. На троне из костей восседало некое существо – женщина с бледной кожей, голодным ртом и бесформенной короной на голове. Бледная Дама Смерть уже пришла за ней, как приходила за всеми.

– Нет, – сказала Церера. – Это несправедливо. Я не позволила тебе забрать мою дочь, а теперь ты хочешь меня вместо нее? Разве мало тебе на сегодня смертей? Почему ты не можешь просто отпустить меня? После всего этого, когда я так далеко зашла…

Бледная Дама Смерть поднялась и стала приближаться, заставив Цереру умолкнуть. Она была такой тощей, такой голодной… Она появилась на свет вместе с первым живым существом и не перестанет существовать до тех пор, пока не исчезнет последнее из них, мир не станет бесплодным, а вселенная не остынет.

И тут откуда-то с пола пещеры послышался голос:

– Давайте сюда, да поживей, если вы простите мне столь вольный тон.

Церера стояла так близко к берегу подземного ручья, что ее пятки нависали прямо над ним. Из-за ее левой ноги на нее смотрел Дух Данного Ручья.

– Получил повышение, – сообщил он. – Теперь я Дух Всех Ручьев. Очень ответственная должность, но не стоит ведь почивать на лаврах, согласны?

Пара водянистых рук протянулась к Церере.

– Просто откиньтесь назад, – велел Дух Всех Ручьев. – Я поймаю вас, обещаю.

Бледная Дама Смерть продолжала величественно приближаться. Появление Духа Всех Ручьев не вынудило ее поспешить, и она не выказала никакого гнева по поводу его вмешательства.

«Потому что шанс ей обязательно представится, – подумала Церера. – Когда-нибудь, когда я слишком сильно заболею, устану или состарюсь, чтобы уйти, мы опять окажемся с ней наедине, и я приму ее поцелуй, как это мне уже предлагалось. Может, я буду даже рада этому, но только не сегодня, так что пусть она пока наберется терпения».

Церера закрыла глаза и позволила себе упасть спиной вперед.

Ручей оказался куда более теплым и быстрым, чем ожидала Церера, а вода держала ее так, будто была очень соленой, хотя она заподозрила, что к этому явно имел какое-то отношение Дух Всех Ручьев, предохраняющий ее как от холода, так и от полного погружения. Она плыла на спине, когда они проносились сквозь такие узкие расселины, что на ее и без того ободранных плечах появились новые ссадины, и под столь низкими каменными сводами, что порой ее нос был всего лишь в дюйме от того, чтобы и с него содрало кожу. Но даже в таких случаях Церера не боялась. Глухое погромыхивание становилось все слабее и слабее, а вода – все теплее и теплее, так что ее уже начинало клонить в сон, и она поняла, как это человек, затерявшийся на морских просторах, может поддаться соблазну утонуть. Наконец они выскочили в ночную тьму, и Дух Всех Ручьев завел ее отдохнуть в маленькую каменистую заводь. Теперь, когда Церера выбралась из воды, ее начала бить дрожь.

– Вам нужно побыть в тепле, пока я не приведу помощь, – озабоченно произнес Дух Всех Ручьев. – Соберите пока дровишек для костра.

Берег реки был усыпан сухими ветками, а также прутиками поменьше для растопки. Церера сложила последние в кучку и построила вокруг них пирамидку из веток, но тут задумалась, чем бы ее поджечь. Когда они с родителями выбирались на природу, она не раз пыталась добыть огонь трением, причем всякий раз безуспешно, а однажды видела, как ее отец – во время одного из своих регулярных экспериментов в духе «назад к истокам» – потратил все более разочаровывающие тридцать минут на возню с длинной палочкой и плоской деревяшкой, прежде чем отказаться от этой затеи как от пустой траты времени и вместо этого воспользоваться зажигалкой. Увы, но зажигалки у Цереры не имелось. Не было и сил попытаться добыть огонь трением, а поскольку Дух Всех Ручьев временно оставил ее, спросить совета было не у кого.

И тут появились светлячки – по-видимому мобилизованные ее присутствием, и, пока они танцевали в воздухе вокруг нее, растопка загорелась сама собой. Церера подбросила еще веток, и вскоре уже сидела перед ровным пламенем. Но, уставившись на него, вновь стала свидетельницей предсмертных мук Калио и увидела, как хрупкое тело дриады поглотил огонь.

Церера провела пальцами по месту укуса. Запястье больше не болело. И даже не чесалось. Она не знала, что побудило Калио поступить таким образом. Знала лишь, что последней из дриад не стало, и ее переполняло горе. Вконец измученная, Церера свернулась калачиком у огня, и ее сморил сон.

Одноглазый грач проследил, как поток уносит девочку в безопасное место, а потом вернулся в комнату с песочными часами, где опустился рядом с черепом мальчика. Спрятал голову под крыло и даже не пошевелился, заслышав приближающиеся женские шаги. Голос мальчика окликнул его, холодок коснулся его перьев, и сердце его остановилось.

Но к тому времени грач снова был с тем, кого любил.

Лишь когда дыхание Цереры стало глубоким и ровным, из кустов показалась пара отставших фейри. Шахты исчезли, фундамент замка разрушился. Все шестеро вельмож были устранены, людское правление основательно расшатано, а лучше всего, наверное, то, что три мудрые женщины – Блайты и Саада – были уже мертвы, что стоило всего лишь горстки потерянных воинов. Что еще более важно, фейри теперь знали, что земля скоро будет вновь безраздельно принадлежать им. Если судить по руднику, люди были полны решимости превратить в руины весь мир, а вместе с ним и самих себя – но мир восстановится, в отличие от людей. Когда это произойдет, фейри вернутся, чтобы заявить на него свои права.

А вот теперь еще и эта спящая девчонка, полная жизненных соков… Двое фейри подумали, что стоит попировать еще разок, прежде чем вернуться в свои курганы. Они даже не потрудились обнажить свои клинки, когда набросились на нее. Оружие им не требовалось. За глаза хватило бы и просто физической силы, чтобы одолеть ее.

Фейри уже почти навалились на Цереру, когда их вздернули с земли, зажав в здоровенных кулачищах, толстенные пальцы которых прижали им руки к бокам. Не успели они даже вскрикнуть, как в сердце каждого вонзился указательный палец, оканчивающийся стальным шипом, и оба испустили дух с одной и той же последней мыслью в голове: «Великаны…»

Гогмагог и Ингеборг, его супруга, снова уселись, чтобы присматривать за девчонкой. Но путь был долгий, и они очень проголодались, поэтому стали понемножку откусывать от фейри, которых по-прежнему держали в руках, – всё откусывали и откусывали по кусочку, пока от тех ничего не осталось.

Дух Всех Ручьев отыскал Дэвида, Баако и Лесника там, где они разбили лагерь у воды, и рассказал им о Церере. Дэвид и Баако немедленно отправились на ее поиски, оставив Лесника у костра. Тот отказался пойти с ними, отговорившись тем, что предпочитает присмотреть за лошадьми, пока их не будет. Дух Всех Ручьев тоже остался. Едва только Дэвид и Баако скрылись из виду, он заговорил снова.

– Дама близко, – встревоженно произнес Дух Всех Ручьев.

– Я так и думал, – сказал Лесник.

– Но ей нужны не вы.

– Нет, я вне ее досягаемости… – Лесник провел кончиками пальцев по поверхности ручья, словно погладил верную гончую. – Спасибо вам за помощь Церере, – сказал он.

– Ее время еще не пришло.

– Но могло и прийти, если б не вы.

– Возможно, – скромно отозвался Дух Всех Ручьев. – А теперь, с вашего позволения, я вас покину, поскольку вам предстоит закончить одно важное дело.

После этих слов он исчез под водой, и Лесник остался совсем один. Он сидел у огня, грея руки, пока не показалась Бледная Дама Смерть.

– Ты сегодня неплохо попировала, – заметил он.

Ее ответом был шепот, и от ее дыхания кожа у Лесника покрылась гусиной кожей, пусть даже рядом пылал жаркий огонь.

– Я могла бы одолеть и больше.

– И что же тебе помешало? Зачем останавливаться на руднике? Замок все еще стоит, хоть и с трудом. Почему бы не прихватить и его заодно, и всех, кто там живет?

– Этот рудник был что бельмо на глазу.

– Они выкопают еще один, и побольше прежнего. Потайному Народу не под силу уничтожить их всех до единого – равно как и перебить всех до единого мужчин и женщин, даже если ты сама их возглавишь.

Бледная Дама Смерть ничего не ответила, и Лесник внимательно посмотрел на нее.

– Ага! – произнес он. – Они ведь и сами это поняли, насколько я могу судить?

– Фейри могут подождать. Они будут спать в своих курганах столько, сколько потребуется.

– Потребуется для чего?

– Чтобы этот мир сам освободился от рода людского, снова стал чистым. Тогда и появятся фейри, чтобы заявить на него свои права.

Лесник, который во многое мог проникнуть своим взглядом – и в прошлое, и в будущее, – не стал спорить.

– И увидеть там тебя, – добавил он, – стоящую среди костей.

Бледная Дама Смерть слегка опустила подбородок в знак согласия и кончиком языка облизнула свои рубиново-красные губы.

– Эта женщина, Церера… – произнес Лесник.

– А что с ней?

– Я хочу, чтобы ты дала ей больше времени.

– Я не даю кому-то время. Я просто заставляю его остановиться.

– Это не какой-то там договор, который ты можешь вывернуть наизнанку для своей собственной выгоды. Она уже сделала свой выбор.

– Однажды она сделала другой.

– Нет, она была лишь близка к этому, и только от усталости. Есть разница.

Бледная Дама обдумала эти слова. Черные тени уже клубились вокруг ее головы, тьма расступалась, чтобы принять ее.

– Я могу подождать, – наконец заключила она. – По крайней мере, в ее случае.

Лесник удовлетворенно кивнул. Он знал, как это должно быть, как это было до этого и будет после, во веки веков, пока существуют жизнь, смерть и пространство между ними.

– Будь с ними помягче, – попросил он.

Нечто, что могло бы быть и великодушием, на миг промелькнуло на лице Бледной Дамы Смерти. Боль и страдания были неотделимы от нее – но равно как и их конец.

– Они ничего не почувствуют, – заверила она. – Они даже не услышат моих шагов.

А потом были только ночь и огонь. Лесник закрыл лицо руками и расплакался.

Церера, Дэвид и Лесник сопроводили Баако обратно в его деревню. Привезли туда и двух младенцев, на которых обнаружили татуировки народа Баако. Третьего ребенка они доверили маршалу Денхэму, который заверил их, что сделает все возможное, чтобы разыскать его родителей.

Вельможи помельче уже боролись за власть, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся в результате недавних событий, а на замок и земли Балвейна, в том числе и те, где некогда располагался рудник «Пандемониум», имелось уже два конкурирующих притязания. Поговаривали о гражданской войне.

– Чем теперь думаете заняться? – спросил Лесник у Денхэма.

– Я солдат, – ответил тот. – Выберу свою сторону и буду сражаться.

Церера слушала и приходила в отчаяние. Только мужчины, подумалось ей, способны так рассуждать, но изменить их было ей не под силу.

Когда они добрались до деревни Баако, навстречу им вышла целая процессия во главе с Табаси и Ими, облаченными в белые траурные одежды, и Баако подтвердили, что его матери больше нет в живых. Гарпии оставили ее тело нетронутым и не пытались помешать его возвращению – знания Саады пропитали ее плоть и кости, сделав ее для них несъедобной. Табаси в припадке ярости убил их предводительницу, но все-таки сумел подавить в себе стремление отомстить и всему Выводку, предоставив гарпиям распорядиться трупом своей сестры так, как они сочтут нужным.

Церера и ее спутники задержались в деревне ровно настолько, чтобы отдать Сааде последние почести и присутствовать при том, как ее тело наконец предадут огню на погребальном костре – теперь, когда и ее сын мог попрощаться с ней. После этого они без всяких происшествий доехали до ущелья, где люди вновь начали оставлять гарпиям подарки с едой перед переходом. Они сделали то же самое. А когда добрались до другой стороны ущелья, оставленного угощения уже не было.

Неподалеку от хижины Лесника они расстались с Дэвидом. К этому времени его волосы стали совершенно седыми, и теперь он напоминал последние свои фотографии, которые видела Церера. Она никак не прокомментировала перемену в его внешности, и он тоже никак не упомянул об этом, за исключением последнего момента, когда Церера обняла его на прощание и поймала себя на том, что плачет по нему.

– Не надо, – сказал Дэвид. – Я знал, что это не может длиться вечно, да и не хотел этого. Я просто хотел побыть с ними, и мне это было позволено.

Они не выпускали Дэвида из виду, пока он уезжал, и не тронулись в путь, пока он не скрылся за горизонтом.

Бледная Дама Смерть уже поджидала Дэвида в его доме, но он не видел и не слышал ее, и, чтобы это могло быть последним словом у него на устах, она позволила ему произнести имя жены – хотя к тому времени та уже спала вечным сном, – прежде чем мягко прикоснуться губами к его затылку.

Мир растаял, сменившись светом, и таким образом история Дэвида подошла к концу.

Церера стояла возле дерева, кора, луб и сама древесина которого, словно кожа и плоть, были вскрыты до самой темной сердцевины, чтобы принять ее. Она позволила Леснику обнять себя, а когда высвободилась из его объятий, то сразу изменилась: стала старше, массивней, мудрее, а ребенок в ней вновь сменился взрослым. И, посмотрев на Лесника взрослыми глазами, Церера увидела в нем призрак своего отца – точно так же, как Дэвид однажды глянул на то же самое лицо и увидел в нем тень своего собственного родителя. «Все они его дети», – услышала она слова Дэвида.

«Нет, – подумала Церера, – это мы с ним его дети».

И только тогда рассказала Леснику о предложении Скрюченного Человека.

– Я была уже совсем близка к тому, чтобы принять его, – призналась она. – Если б не вмешалась Калио, я вполне могла бы это сделать.

– Тогда у меня тоже есть одно предложение, – ответил Лесник. – Я просто обязан его высказать, хотя бы для очистки совести.

– И какое же?

– Ты можешь остаться здесь, если хочешь, – сказал он. – Напомню, что время здесь – это не время там. Через несколько часов или дней твоя дочь присоединится к тебе. Подобно Дэвиду и его семье, вы можете прожить свои потерянные годы вместе, сколько бы их ни было отпущено. Ты можешь избавить себя от любой боли, которая ждет тебя, если ты вернешься в свой собственный мир: от всех этих болезненных паломничеств к ее постели, от всех этих ночных бдений…

– Потому что Феба может не поправиться?

– Кто это может сказать? Только не я.

И вновь Церера едва не поддалась искушению: освободиться от всей этой душевной боли, воссоединиться с той своей дочерью, какой она когда-то была, и все это самое большее за каких-то несколько дней. Однако для Фебы это были бы не дни, а годы, проведенные без матери, – независимо от того, осознавала она ее присутствие или нет; без звука голоса Цереры, читающего ей вслух, – без разницы, слышала она его или нет. Врачи и понятия не имели, что происходит внутри этой неподвижно застывшей куклы, но чем бы это ни было, Церера никогда не допустила бы, чтобы Феба выносила это в одиночку, даже если придется провести у ее постели весь остаток своих дней.

– Нет, – сказала Церера. – Я не могу этого сделать. Я должна быть с ней.

– Потому что всегда есть надежда?

– Даже если ее и нет.

– Тогда не исключено, что я снова увижу тебя, – сказал Лесник, – с твоей дочерью.

– Не обижайтесь, если я скажу, что предпочла бы другой исход.

– Я нисколько не обижаюсь.

Они в последний раз обнялись, и Церера, даже не оглянувшись, без всякого сожаления шагнула в самое сердце дерева. Кора сомкнулась за ней, и она оказалась в полной темноте.

Церера едва брела по лесу – голова у нее просто раскалывалась, а рубашка была вся в крови. Она пыталась идти по прямой, но ноги не слушались, а вскоре и окончательно забастовали – перепутались между собой, и она крутнулась вокруг себя, прежде чем упасть. Затылок ее ударился о влажную землю, но прежде чем глаза сами собой закрылись, Церера услышала голоса, и кто-то позвал ее по имени.

– Я вернулась, – прошептала она. – Скажите ей, что я вернулась!

Очнулась Церера не в лесу, а на больничной каталке в «Фонарном доме» – с больной головой, капельницей в руке и суетящейся над ней медсестрой, за действиями которой присматривал встревоженный Оливье.

– С возвращением! – облегченно произнес тот. – Вы заставили нас поволноваться.

– Жутко болит голова, – отозвалась Церера, и тут же спросила: – С Фебой всё в порядке?

– Она такая же, как и была, когда вы ушли от нее сегодня утром. Я просто еще разок заглянул к ней, потому что знал, что вы обязательно спросите, как только придете в себя. Что касается головы, то у вас почти наверняка сотрясение мозга, и Элейн придется наложить пару-тройку швов. Думаю, вы еще пожалеете, что отправились на эту прогулку, – если этого уже не случилось, потому что какое-то время будет довольно больно.

– У меня будут неприятности?

– Ну что ж, мы уже выяснили, где вы были, поэтому что там у нас – незаконное проникновение на чужую территорию, порча казенного имущества? Получите по всей строгости закона. Шесть месяцев каторжных работ, на хлебе и воде.

Медсестра заставила Оливье умолкнуть.

– Не обращайте на него внимания, – сказала она Церере. – Вам просто повезло, что эта халупа не обрушилась вам на голову, пока вы были внутри. Может, это наконец убедит их навести там порядок…

Медсестра наполнила шприц и выпустила из иглы прозрачную струйку, чтобы удалить все пузырьки воздуха.

– А теперь мне все-таки нужно разобраться с этим рассечением. Сейчас как пчелка ужалит.

От первого укола иглы Церера взвизгнула, как и от второго. Однако к третьему голова у нее совсем онемела.

– Отлично, – заключила медсестра. – Так какой узорчик вышить у вас на голове? Лично я предпочитаю влюбленные сердца…

Церере разрешили лишь ненадолго заглянуть к Фебе, поскольку дежурный врач «Фонарного дома» настоял на том, чтобы Цереру осмотрели в местном отделении неотложной помощи – просто на всякий случай. Наконец через пару часов ее отпустили, и она вернулась в «Фонарный дом» на такси. Оливье проводил ее в палату Фебы и оставил их наедине. Когда он ушел, Церера расплакалась так, как не плакала с момента того наезда.

– Я думала, что никогда больше не смогу обнять тебя! – обратилась она к Фебе. – Думала, что потеряла тебя навсегда!

Больше Церера ничего не сказала – просто взяла дочь за руку и погладила ее по волосам, когда вернулась прежняя, ставшая уже родной боль.

Порез быстро зажил, а швы сняли уже через неделю. Церера даже не заметила, как пролетели эти дни – настолько была поглощена своим новым проектом. Едва избавившись от швов, она направилась прямо к Фебе. Шел уже седьмой час вечера, но занавеска еще не была задернута, так что комнату заливал желтоватый свет, падавший на деревья и кусты за окном. Церера немного постояла у стекла, надеясь увидеть одноглазого грача, но птиц не было в принципе.

– Все равно спасибо тебе, – произнесла она. – Тебя не забудут.

Придвинув стул поближе к Фебе, Церера показала ей принесенный с собой блокнот в твердом переплете, первые восемьдесят страниц которого были теперь заполнены мелким аккуратным почерком. В текст была внесена всего пара-тройка поправок, настолько естественно он сложился. Как и всегда, Церера держала Фебу за правую руку, пока говорила с ней.

– Я тут кое-что написала, – сообщила ей она. – Это одна история, и я думаю, что она захочет стать книгой, хотя пока и не закончена. Честно говоря, сама не знаю, чем она закончится. Я понятия не имела о концовке, когда начинала, и до сих пор не имею. Я думала, что писатели должны это знать, и это наводит меня на мысль, что я, наверное, все-таки не писательница или ненастоящая писательница. Но откуда взяться концовке, пока история еще только разворачивается, верно? Как тут поймешь, к чему все идет? Так что давай-ка посмотрим, к чему дело может прийти в этой, – мы с тобой, вместе.

Церера раскрыла блокнот, а затем сделала паузу.

– Должна заметить, что это продолжение, – предупредила она, – так что начинается оно немного странно, но я думаю, ты поймешь почему, потому что тебе всегда нравились сказки.

Церера перевела дыхание и начала читать вслух:

– Долго ли, коротко ли – ибо именно так и должны продолжаться некоторые сказки, – но вышло так, что у одной матери украли дочь…

И по ее ладони – словно перо, ласкающее страницу, – едва заметно и нерешительно двинулся тонкий пальчик.

Вообще-то я никогда не собирался писать продолжение «Книги потерянных вещей». Всякий раз, когда кто-нибудь предлагал мне это сделать, я отвечал, что оригинал – это самостоятельное произведение и в дополнениях не нуждается. Тем не менее на протяжении многих лет я создавал истории, действие которых разворачивается во вселенной книги, и все они были включены в десятое юбилейное издание в 2016 году, для которого я слегка довел до ума оригинал. Затем, во время первого карантина из-за пандемии COVID в 2020-м, я взялся за сценарий для предполагаемой экранизации. Фильм не состоялся – или пока не состоялся, но мне понравилось возвращаться к роману, видеть его в другом свете, переосмысливать его. Это заставило меня осознать, что, несмотря на все свои протесты, я постоянно обращался к миру «Книги потерянных вещей» с тех самых пор, как она впервые вышла в свет в далеком 2006 году. Я никак не мог оставить ее в покое – или она не оставляла меня в покое, как вам больше нравится.

Я всегда любил собирать интересные и малоизвестные слова, и «Ориентиры» Роберта Макфайлейна («Пингвин», 2015) и «Вокабуляриум: повседневная жизнь на древнеанглийском» Ханы Вайдин («Профиль», 2021) помогли значительно расширить мой словарный запас для этой книги.

Как и всегда, есть люди, которым я хочу выразить свою особую благодарность. В первую очередь это Сью Флетчер и Эмили Бестлер, мои давние редакторы в Великобритании и США, которые в свое время подготовили «Книгу потерянных вещей» к публикации, а теперь оказали ту же услугу для ее продолжения; замечательный, отзывчивый персонал «Атрия/Эмили Бестлер Букс», среди которых Либби Макгуайр, Дана Трокер, Дана Слоун, Лара Джонс, Сара Райт, Эми Батталья, Джина Ланци, Дэвид Браун, Дейна Джонсон и многие другие; все сотрудники «Хэтчетт» и «Ходдер энд Стотон», особенно Кэти Эспайнер, Джо Дикинсон, Кэролин Мэйс, Свати Гэмбл, Ребекка Манди, Оливер Мартин, Элис Морли, Кэтрин Уорсли, Доминик Смит и коллектив его отдела продаж; сотрудники ирландского подразделения «Хэтчетт», в том числе Бреда Пердью, Джим Бинчи, Элейн Иган, Рут Шерн и Шивон Тирни; мой литагент Дарли Андерсон и его команда; Лора Шерлок; Эллен Клэр Лэмб, заботящаяся о многих вещах, касательно которых я теперь могу не забивать голову; Клиона О’Нил, чей научный взгляд заметил множество мелких ошибок; Джейк Налепа, который помог мне сохранить рассудок во время COVID, заставив упражняться на открытом воздухе в течение года или около того, в дождь или в ясную погоду, а затем едва не свел меня с ума, регулярно интересуясь, не хочу ли я все-таки пересмотреть свой решительный отказ писать продолжение «Книги потерянных вещей»; мистер – не доктор! – Роберт Драммонд, который исчерпывающе ответил на мои медицинские вопросы касательно состояния и возможного лечения Фебы; Доминик Монтальто, чьи навыки редактирования текстов продолжают спасать меня от смущения перед читателями; а также Дженни, Кэмерон и Алистер, которые очень помогли мне с первой книгой, и Меган, Аланна и Ливви, теперь присоединившиеся к ним со второй.

И наконец, всем книготорговцам, библиотекарям и читателям, которые на протяжении многих лет поддерживали и отстаивали «Книгу потерянных вещей», а также другие мои работы: спасибо вам.

Джон Мильтон (1608–1674) – английский поэт, политический деятель и мыслитель, автор политических памфлетов и религиозных трактатов. Полемический трактат «Ареопагитика: Речь о свободе печати от цензуры, обращенная к парламенту Англии» был опубликован в 1644 г. – Здесь и далее прим. пер.

Николас Родни «Ник» Дрейк (1948–1974) – британский певец и автор-исполнитель, известный своими печальными, сумрачными песнями под акустическую гитару.

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей «Instagram» и «Facebook», принадлежащих компании «Meta Platforms Inc.», была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России. – Прим. ред.

Бэлхэм-Хай-роуд – центральная улица оживленного района Бэлхэм на юге Лондона, популярного среди молодых семей.

Бакингемшир – историческое и церемониальное графство в центре Англии. Входит в состав Юго-Восточной Англии. Столица – Эйлсбери. Олни – маленький городок с населением менее 7 тыс. чел.

Пять футов семь дюймов – 170 см: рост Оливье – за 2 метра.

Палимпсест – в древности так обозначалась рукопись, написанная на пергаменте, уже бывшем в подобном употреблении. Позже это понятие было распространено и на наскальные росписи первобытного искусства, когда на стены с полустершимися от времени росписями наносили новые изображения.

Блетчли-парк – особняк, расположенный в Блетчли (в городе Милтон-Кинс) в графстве Бакингемшир в центре Англии. В период Второй мировой войны в Блетчли-парке располагалось главное шифровальное подразделение Великобритании – Правительственная школа кодов и шифров. Здесь взламывались шифры и коды стран Оси и была спланирована операция «Ультра», нацеленная на дешифровку сообщений «Энигмы».

Зеленый Человек – языческий символ и популярный мотив в искусстве раннего Средневековья: скульптура, рисунок или иное изображение человекоподобного лица в окружении из листьев или как будто сделанного из них. Мотив «зеленого человека» имеет множество вариаций и присутствует во многих культурах по всему миру, часто отождествляясь с вегетативным воплощением природы.

Грин (англ. green) – зеленый.

«Эмиль и сыщики» – детская повесть немецкого писателя Э. Кёстнера (1899–1974), вышедшая в свет в 1929 г., – про юного Эмиля, который по дороге к бабушке расследует кражу в поезде и претерпевает по ходу дела множество приключений.

«Добрый хозяин» – роман американской писательницы и художницы К. Середи (1899–1975) про диковатую и непослушную девочку Кейт, с которой вдовый отец отчаялся справиться и отправил ее к брату в степное село. Роман впервые опубликован в 1935 г.

«Меч в камне» – роман британского писателя Т. Х. Уайта, написанный в 1938 г. Впервые опубликован издательством «Коллинз» в Великобритании, а позже стал первой частью тетралогии «Король былого и грядущего». Роман повествует о детстве короля Артура.

Spine по-английски – это и позвоночник, и книжный корешок.

В бедной головушке Цереры (равно как и в мире, в который она угодила) и вправду все основательно перепуталось – на всем известную историю Золушки наложилась не столь знаменитая французская народная сказка «Хрустальный мост», переложенная Шарлем Перро.

Т. е. примерно 3 м.

Имеется в виду Брут Троянский – столь же мифическая фигура, что и великан Гогмагог. Согласно легенде, Брут стал основателем и первым королем Британии, а богатырь Корин – основателем и первым правителем Корнуолла. Альбион – старейшее известное название острова Великобритания, которое использовалось еще древними греками. Надо сказать, что великан Гогмагог появляется также в легендах, повествующих и о более поздних периодах британской истории.

Имеется в виду стихотворение «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока» – первое из официально опубликованных произведений американо-британского поэта Т. С. Элиота (1888–1965), одно из наиболее известных и узнаваемых стихотворений автора.

Ин. 15:13. Цитата приводится в синодальном переводе.