Когда я узнал, что у моего старого знакомого, председателя колхоза «Красный Уралец», Ивана Захаровича Мартынова случилась какая-то неприятность, то решил непременно поехать узнать, в чем дело. И если потребуется, протянуть, как говорится, руку помощи.

Приехал рано утром. Несколько минут смотрел на знакомое село и не узнавал. Похорошел «Красный уралец». За околицей, на небольшой возвышенности возле березовой рощицы, появились новые скотные дворы. Там, где сразу же за мостом тянулись старые избы, теперь по обе стороны улицы стоит множество новых пятистенных домов с палисадниками.

Ивана Захаровича застал в его небольшом кабинете. Он встретил приветливо, долго тряс руку, уговаривал сразу пойти домой пить чай. Но мне хотелось как можно скорее узнать, что за беда стряслась с ним.

— Записывать будешь? — не то в шутку, не то серьезно спросил Иван Захарович, закрывая дверь кабинета.

— Нет.

— Ну, слушай.

Присев на диван, он стал рассказывать:

— Допустим, у тебя было несколько тысяч пудов пшеницы. И вот ты это богатство взял и погубил.

— Как так?

— Ну, спалил, утопил в речке, словом, угробил безвозвратно. Что нужно сделать в таком случае?

— Судить…

— Верно!

— Надеюсь, ты не преступник, а куда клонишь — понять не могу.

— Вроде не преступник, а хлеба недополучил много и представь — никакой ответственности. Только вот совесть мучит, сердце болит. Но это другая статья, так сказать, моральная. А материальная? Государство прощает мне, председателю колхоза, ошибки и промахи, списывает убытки. Оно, брат, у нас очень доброе.

Иван Захарович говорил глухим голосом, с надрывом. Он сильно волновался, хотя и старался казаться спокойным.

— Началась вся эта история перед севом. Как-то на пленуме райкома партии спросил я председателя соседнего колхоза «Россия» Сергея Петровича Истомина, почему у них урожай богаче, чем у нас. Земли одинаковые, и люди наши трудятся не хуже. Петрович подкрутил усы и, хитро сощурив глаза, ответил: «Землю, сынок, надо чувствовать, понимать да соображать что к чему».

Назвал меня сынком, а сам-то старше всего на два года! Обидно. В одном селе детство провели, вместе на фронт уходили. Вот только ему учиться не пришлось, а я институт окончил, диплом агронома получил и, не хвалясь, скажу: разбираюсь, что к чему. Сам знаешь, каким захудалым был «Красный Уралец» пять лет назад… Сколько трудов затрачено, чтобы вытянуть из отстающих!

Иван Захарович достал портсигар, закурил. Клубы сизого дыма поплыли к окну. Потом он прошелся несколько раз возле стола, словно забыв обо мне. Наконец, что-то вспомнив, махнул рукой:

— Да что вспоминать! Скажешь: расхвастался, а вот «Россию» догнать не можешь. Верно, не могу. Пока…

Но вернусь к тому злополучному дню. Затаив в душе обиду, стал я соображать, как бы ответить Петровичу похлеще, но тут подошел секретарь райкома и отвел его в сторону. Пока шел пленум, я только и думал, как бы сбить с соседа гордыню, чтобы сам не зазнавался и не позорил других. Много ядовитых слов послал я мысленно в адрес Петровича, а он после своего выступления подсел и шепнул: «Скоро закруглят, пойдем в чайную, потолкуем с тобой, землячок». Но я не пошел, сослался на срочные дела в райцентре. А прощаясь, сказал громко, чтобы другие слышали: «Вызываю вас, товарищ Истомин, на соревнование за получение высокого урожая». Сказал и поморщился. До того это прозвучало казенно, неестественно, что стыдно вспомнить. Петрович посмотрел внимательно и, улыбаясь, ответил: «Здорово придумал, сосед». И пожал мне руку.

Обида, конечно, прошла. Но крепко я задумался над тем, как бы нашему колхозу обогнать соседа по урожайности. К севу готовились тщательно, своевременно начали под-боронку зяби. И вдруг мне в голову пришла мысль, как показалось, в то время, очень заманчивая. Знаешь Сухой лог?

— Знаю.

— Огромный земельный массив тянется широкой полосой. Одна половина, в триста гектаров, — «Красного Уральца», а другая — соседа. Массив обрабатывается и засевается почти одновременно. Разделяется, если помнишь, полевой дорогой. Именно здесь, в Сухом логу, я и решил во что бы то ни стало вырастить урожай пшеницы богаче, чем у соседей. Получить на той же земле больше хлеба, чем у соседей — разве не замечательно?

— Даже дерзко. Но одного желания…

— Знаю, болтовней хлеб не выращивают, — сердито буркнул Иван Захарович. — Земли Сухого лога несколько засорены овсюгом. Кто лучше избавится от сорняка да применит весь комплекс разработанной агротехники, тот и получит больше хлеба на землях Сухого лога. Но тут другой вопрос: как лучше уничтожить овсюг? Способов много, и я решил испытать один…

— Неудачный? — ввернул я.

— Хотел показать себя неутомимым борцом против шаблона, пламенным новатором и прочее, — язвительно скривил губы Иван Захарович. — В Сухом логу я решил испытать весеннее провоцирование овсюга. Вообще агроприем не новый, описан в агрономических учебниках. Мой приятель, однокашник по институту Добровольский, даже ученую степень за это получил. Приезжал, горячо одобрил, не поскупился на советы. Как никак, авторитетный научный работник… Он даже нарисовал такую картинку: наступила осень, в Сухом логу «Красного Уральца» стеной золотая пшеница, а у соседей склонили голову реденькие колоски — не хлеб, а какое-то недоразумение… Ну, начались полевые работы. В канун первого мая соседи закончили сев пшеницы в Сухом логу, а мы…

— А вы что?

— А мы сначала провели двукратную подборонку зяби. После пустили культиваторы, чтобы создать в верхнем слое почвы благоприятные условия для овсюга. И стали ждать, когда взойдет овсюг, чтобы последующей обработкой уничтожить его, а затем посеять пшеницу. Как раз в это время в Сухом логу у меня произошел крупный разговор с Истоминым. Встретились как душевные друзья, а разошлись чуть ли не врагами. Петрович таинственно так прошептал: «Народ поговаривает, что весна будет на редкость холодная, затяжная. Чуешь, соседушка?» Я пожал плечами и ответил, что меня это не сильно беспокоит.

— Как так не беспокоит! — возмутился он. — Да знаешь ли ты, что овсюг при холодной температуре может вообще не взойти. Он ведь может сохранять всхожесть годами, и душить этого злодея лучше не весной, в дни сева, а осенью. Постарайся, чтобы в артели больше было глубокой, ранней, выровненной с осени зяби, да побольше пропашных сей, особенно кукурузы, бобовых, сахарной свеклы. Ты — агроном, знаешь не хуже меня, что овсюг берет воды больше, чем пшеница.

— Для образования килограмма сухой массы овсюга, — перебил я, — требуется полтонны воды…

— Не подсчитывал, тебе лучше знать, ты ученый, — сказал в сердцах сосед. — Обидно, Ваня, что отмахнулся ты от народной мудрости, не веришь тому, что земледелец проверил, как говорят, на своем горбу. Вот ты говорил: если посеять поздно, после «провокации» овсюга, под летний дождичек, — наверняка быть урожаю. А если дождя не будет, тогда как? Вот и получается: прошел дождичек — герой, а нет — мокрая курица. Нет, ты получи хлебушко при любых погодных условиях, особенно при засухе, — вот тогда молодец, и награды получай, не жалко…

Долго еще мы разбирали с Сергеем Петровичем все возможные приемы агротехники, спорили и в конце концов поругались. На прощанье он так разошелся, что обозвал меня… овсюгом. Короче — злостным сорняком.

— Вот как… — Иван Захарович умолк, закуривая папиросу. — А весна, действительно, выдалась холодная, затяжная. Лето — на редкость знойное. В мае я каждый день чуть свет как ошалелый мчался в Сухой лог с надеждой увидеть всходы овсюга. И часто, представляешь, у себя на пашне встречал Истомина. Он лишь спросит: «Ждешь?» Я отвечу: «Жду». На этом и кончался наш разговор. Короче, пшеницу посеяли в Сухом логу только в конце мая…

Иван Захарович подошел к столу, выпил стакан воды, задумался. «Да, переживает», — подумал я и, чтобы нарушить томительное молчание, спросил:

— Ну, и что дальше?

— Да что дальше… Так, собрали немного щуплого, недозревшего зерна и увезли на свиноводческую ферму. А «картинка» получилась такая: у «России» — пшеница стеной. (И это при засухе!). А у нас — не хлеб, а одна «провокация». Шестьсот центнеров семян ухлопали, да сколько трудов понапрасну на ветер пустили. Вот и суди — преступник председатель или нет…

В кабинете повисла тишина. Мы оба задумались об одном и том же. Да… Неприятная история…

Вдруг дверь с шумом отворилась и на пороге вырос Сергей Петрович Истомин. Вот уж истинно, легок на помине. Было это так неожиданно и кстати, что мы с Иваном Захаровичем молча и недоуменно уставились на него. Сосед был в полушубке, в валенках с отворотами, в шапке-ушанке. В руках кнут. На полных щеках румянец. Он начал прямо с места в карьер:

— Скажи-ка, сосед, ты бываешь в Сухом логу? Весной, помнится, частенько туда заглядывал!

— Да что там делать сейчас… — тихо ответил смущенный Мартынов.

— Поехали, посмотрим! — пригласил Истомин.

…Вороной жеребец, запряженный в легкие сани, стрелой вылетел за околицу и, отфыркиваясь, помчался навстречу ветру. Вскоре показалась белоснежная гладь Сухого лога. На массиве колхоза «Красный уралец» лежал тонкий слой снега.

На стороне колхоза«Россия» два гусеничных трактора «утюжили» снежную гладь.

— По второму разу пошли, — пояснил Петрович, — а вон там, за поворотом, машины идут. Это комсомольцы перегной везут. Нынче в Сухом логу кукурузу будем сеять, место для нее самое подходящее. Вот хлопцы и стараются: снег задерживают, перегной возят. Они и попросили съездить к тебе, сказать по-дружески пару крепких слов. Видно, горько смотреть ребятам на обнаженную землю соседей. Вон, полюбуйся сам…

Иван Захарович растерянно смотрел, как степной ветер стремительно нес драгоценную снежную пыль по полю и сбрасывал ее в овраг. Заметил и другое: на землях соседей тот же ветер оказался бессильным растрепать толстое снежное покрывало. Знал, конечно, Иван Захарович, что давно пора в Сухом логу начать снегозадержание, вывозить перегной, но медлил. Без всяких на то оснований…

Домой возвращались уже к вечеру. Всю дорогу молчал Иван Захарович. Ни слова не сказал Сергею Петровичу Истомину. Только на прощание руку пожал ему крепче, чем обычно.

За околицей села Казанцево, где широкий тракт круто поворачивает вправо, стояла пожилая женщина. На ней была дубленая шуба, пуховая шаль, черные валенки с галошами. В одной руке держала сверток, туго перевязанный сатиновым платком, а другой сжимала дубовый, почерневший от времени батожок.

Солнце скрылось за горизонтом. Золотистая степь, что тянется сразу за селом, потускнела. Женщина поправила шаль, глубоко вздохнула. В это время на тракт выскочил грузовик. Женщина помахала батожком. Грузовик остановился. Из кузова проворно вылез коренастый, чернобровый мужчина средних лет. Одет он был в драповое черное пальто с каракулевым воротником, кожаную шапку.

— Куда на ночь глядя? — спросил он.

— В город, внучку навестить…

— Садитесь в кабину, а приятеля заберу в кузов.

— Там не продохнуть, на воздухе-то лучше.

— Ну тогда полезли, давайте помогу.

В кузове лежал какой-то груз, прикрытый брезентом.

Возле кабины под тулупом — охапка сена. Заднее окошко кабины было разбито. Женщина села к окошку спиной, мужчина — боком.

— Трогай, — сказал чернобровый шоферу. — А что сосед, спит?

— Вроде бы.

Старый грузовик покатил по широкому тракту.

— Чьи будете?

— Ботова я, Варвара Семеновна. А ты чей?

— Иванов.

— В городе работаешь?

— В городе.

— В райкоме, чай?

— Угадали. Видно, знаете меня?

— Знать не знаю, но где-то довелось встречаться.

Несколько минут ехали молча. Иванов что-то мурлыкал под нос, а Ботова искоса поглядывала на попутчика. Женщина она была словоохотливая и любознательная.

Но разговор начал Иванов:

— Давно в Казанцеве живете?

— Там родилась. Там и помирать буду.

— Ну, как жизнь в колхозе? Как председатель, знаете его?

— Как не знать, поди, голова всей артели.

— Ну?

Варвара Семеновна ответила не сразу. Пристально взглянула на круглые, чисто выбритые щеки, на черные, лохматые брови Иванова и как-то неопределенно ответила:

— Кто его знает…

В кабине раздался глухой кашель. Иванов что-то буркнул в окошечко и, обращаясь к Ботовой, громко сказал:

— Видно, плохой председатель, если сказать о нем нечего.

— Могу рассказать, — недовольно проговорила Варвара Семеновна, — да ни к чему, поди начальство в районе и без меня знает, не раз его вызывали.

— Вызывать-то вызывали, да неплохо и вас послушать. Женщины — народ дотошный, все знают, все видят.

«Хитер», — подумала Ботова. Но, польщенная, стала рассказывать:

— Городской он, в больших начальниках ходил, все было: квартира хорошая, дача с фруктовым садом, автомобиль что ни есть новейший. А вот не пожалел, все бросил и добровольно приехал в деревню. Поселился Прохор Иванович у одинокой бабки Кузнечихи, а вскоре жену и двух детишек привез. Жена, Валентина Петровна, чистая красавица, образованная. На другой день вышла на крыльцо и долго-долго смотрела в сторону города, а у самой слезы по щеке. Видно, сердце тоской сдавило… Да ничего, скоро обжилась. Без дела сидеть не стала. Учительница она. И вот однажды Кузнечиха выслушала, как Валентина Петровна сказала мужу: «Ежели ты, Проша, партийный человек, не выведешь отсталое хозяйство на твердую дорогу, грош тебе цена». Ей-богу, так и сказала. А он смеется. Странный у него характер… На что мой Наумыч сразу определяет людей, и то всегда говорит: «Наш председатель — сплошная загадка».

В кабине снова раздался глухой, продолжительный кашель. Шофер, вихрастый парень, сквозь смех проговорил: «Как в сказке, едят тебя мухи…»

— «Сплошная загадка?» — переспросил Иванов, перебирая пальцами лохматые брови.

— Ну да! — ответила Ботова. — В позапрошлом году страшная засуха была, понятно, колхозники приуныли, а он приедет в бригаду — и все шутки да прибаутки. А вот в прошлом году урожай богатый вырастили, все веселятся, а председатель — серьезный ходит, за малейшую провинку в пух разнесет. Раз зашел Прохор Иваныч на ферму. Походил, посмотрел, пощупал коров, потом и говорит доярке Настеньке: «Дарю тебе, красавица, пять этих коров, корми всю зиму, сколько получишь молока — все твое! Согласна?» Настя сперва опешила, а потом ответила: «И даром не возьму! Сколь их ни напарывай кормами, молока не дадут — они свой век отжили». Тогда Иваныч велел пять старых большущих коров забить. Зоотехник шум поднял: председатель, дескать, разоряет ферму! В район пожаловался. Вызвали, значит, Иваныча в райисполком. Что там было, не довелось узнать, даже Кузнечиха и то не допыталась, но домой председатель вернулся веселый. В тот же день комиссия нагрянула. Стала на первой ферме коров считать и ничего не может понять: было 150 коров, а стало 151! Что за оказия — пять коров свалили на мясо, а ферма как была плановая, так и осталась. Наконец, прояснилось. Мясо-то председатель продал, а на выручку купил шесть молодых коров. И молока стало больше.

Или вот еще. Дарья — жена зоотехника — слушок пустила: «Выживает председатель из колхоза моего Гришку». И что вы думаете. Когда стали обсуждать, кого из животноводов наградить к Октябрьскому празднику, Иваныч сам предложил зоотехника! Гордости, видно, нет: зоотехник жалуется, а он его к награде представляет.

— Да, странный характер! Может… в другой колхоз его перевести? — испытующе спросил Иванов.

— Что ты! — встрепенулась колхозница. — Да кто его отпустит! Артель без вожака, что топор без держака. В случае чего, всем селом пойдем отстаивать!

Иванов пристально смотрел на усыпанное паутинками морщин лицо Варвары Семеновны, внимательно вслушивался в ее слова: почему такое противоречивое мнение о председателе? «Странный характер», «сплошная загадка», и тут же — «всем селом пойдем отстаивать». Подумал: «Может, Зубов чем-то обидел Ботовых?». Стал больше расспрашивать собеседницу о ее жизни и быстро убедился, что оказался прав.

Живут старики Ботовы в достатке. Все есть.

— Да только невмоготу такая жизнь, — задумчиво проговорила Варвара Семеновна. — Несколько раз просила председателя: устрой на птицеферму! А он одно заладил: «Потрудилась на своем веку, пора и отдохнуть». Однажды не выдержала — пошла на ферму. Я ведь лучшей птичницей была, в Москву ездила на выставку… У меня в сундуке и сейчас грамоты хранятся! Вот пришла на ферму и до того обидно стало, ну хоть плачь. Птичник построили новый, электричество провели, а цыплята щуплые, еле ходят. В сердцах отругала Глашку — птичницу нашу, а потом и ее жалко стало. Девчонка впервые на ферме, не знает, что к чему. Вот и думаю, почему бы председателю не поговорить со мной? Я бы молодых птичниц учить стала. Опыт у меня есть, да видать, не нужен он теперь никому… Да, не нужны нашему Иванычу старики вроде меня.

— Может, кого еще обижает председатель?

Ботова долго молчала, поправляя шаль. Иванов терпеливо ждал ответа, искоса поглядывая в окошко кабины.

— Опять недалеко ходить. Наумыча моего тоже шибко обидел. Он мастер на все руки, а что получилось? Был такой случай. Заболел наш плотник. Мой вызвался помочь. Ну работал как-то в столярке до обеда, притомился что-то, прилег на верстак, стружки под голову, да и заснул. А во сне он храпит страшно, я-то знаю. Как на грех, председатель в столярку зашел. Посмотрел на моего, посмотрел, но не разбудил. Через час, что ли, опять зашел, а Наумыча моего будто прорвало — рычит на всю ивановскую. Тут-то разбудил его председатель. Старик мой прытко соскочил с верстака, смахнул стружки и, глазом не моргнув, ляпнул: «Задремал минуточку». Ну, председатель ему и сказал: «Иди, старик, домой, без тебя обойдемся». Пришел Наумыч чернее тучи. Шумел крепко. Я, говорит, в рог могу согнуть самого председателя. Всю ночь не спал, а на другой день до того напился, еле отходили, сроду так не бывало. Тоска на него напала. От нечего делать дома раз пять печку перекладывал. Печник-то он отменный, по всей округе славился. Да что там печи, все умеет…

Впереди показалась узкая полоска света. Приближался небольшой город — центр крупного сельскохозяйственного района. Вскоре машина проскочила железнодорожный переезд, свернула возле элеватора и поехала вдоль улицы. Варвара Семеновна взяла узелок, сунула под мышку батожок и попросила остановить машину. Обращаясь к Иванову, от души сказала:

— Спасибо, сынок! Будешь в Казанцеве, заходи. А приятелю скажи — пусть припарки делает, простуженный он.

— Припарка будет что надо! — задорно крикнул Иванов на ходу машины.

Стиснув зубы, Антон Нефедов с бешенством смотрел на бледное, потное лицо Семена и медленно поднимал свою могучую руку.

— Антон, опомнись! — испуганно прошептала Варя.

Но было уже поздно. Глухой удар — и голова Семена запрокинулась назад. В тот же миг неуклюжее, полное тело рухнуло на пол. Раздался звон разбитой посуды, все повыскакивали из-за стола. Антон спокойно положил руки на вздрагивающие плечи жены, тихо сказал:

— Пойдем, мать, домой.

На улице хозяин дома — пожилой, широкогрудый Прохор Свиридов укоризненно сказал:

— За что ты его?

Антон возбужденно заговорил:

— Честного человека оклеветал! И чего только не наплел. И хапуга-то он, и двурушник, словом, вражина. Так стало противно — ну, прямо, мочи нет. И раз, и два просил: замолчи! Не послушал…

— А кто этот честный человек?

Антон помолчал. Потом наклонился к Свиридову, сказал на ухо.

— Да ну?

— Точно, врать не буду.

Свиридов покачал головой:

— И все же зря погорячился. Боком тебе выйдет такое ухарство!

…В открытые настежь окна вместе с густыми сумерками врывался прохладный ветер запоздалой весны. Но Антону было невыносимо душно. Низко склонив голову, тронутую на висках серебром, он с тревогой прислушивался к тому, как волной катится неугомонный людской говор.

Антон несколько раз собирался взглянуть в переполненный зал, посмотреть, кто из односельчан пришел слушать горькую правду о его позоре, но не мог. Не хватало мужества. За десять лет работы бригадир Нефедов немало сделал для родного колхоза. Его ценили за труд, уважали за прямой и твердый характер. И вот он на открытом партийном собрании держит ответ перед народом за свой проступок.

Собрание открыл Сергей Петрович Гришин, коммунист с дореволюционным стажем. В прошлом первый председатель колхоза «Заря коммунизма», а теперь — освобожденный секретарь парткома.

— Скажите, товарищ Нефедов, за что вы ударили Кишкина? — после вступительного слова спросил председатель собрания.

— Какой он нам товарищ, гусь лапчатый ему товарищ, — неожиданно бросил реплику ветфельдшер Луганков.

В зале зашумели.

— Чуть было человека не убил, а его навеличивают товарищем, — не унимался Луганков. — Ишь, хитер, ордена нацепил, чтобы смягчили наказание. Не выйдет!

— А ты, Луганков, награды не тронь, не тобой даны, — строго сказал колхозный сторож дед Игнат.

— Разделал тебя Нефедов на районном совещании, так ты и мстишь ему за это. Так что ли, Луганков? — спросил Свиридов.

— Нефедов совершил преступление и должен понести суровое наказание, — с раздражением прокричал Луганков.

Нефедов молчал, опустив голову. В зале стояла до того гнетущая тишина, что Свиридов не вытерпел, крикнул:

— Да не выматывай душу, говори.

И все почему-то облегченно вздохнули. Послышались возгласы:

— Говори, Антон Васильевич.

Антон внимательно посмотрел в зал. Он знал всех, и все знали его.

— Товарищи, виноват… — чуть слышно прошептал Нефедов.

— Громче, громче говори! Ничего не слышно, — пронеслись по залу нетерпеливые голоса.

— Виноват, говорю, опозорился так, что хоть головой в омут. Ударил Кишкина сознательно, был в своем уме, все понимал. Оклеветал Семен хорошего человека, за это и стукнул его. Готов понести наказание.

Нефедов сел на скамью. Стал трепать новую кепку. Все смотрели на него. Первый нарушил молчание Гришин.

— Скажи, кого оклеветал Кишкин? Скрывать тут нечего, все свои.

Нефедов упорно молчал. В зале опять установилась гнетущая тишина.

«Сказать или не сказать? — мучился Свиридов в это время. — ведь слово дал Антону. Нехорошо получится…» Посмотрел на плотно сжатые губы Антона и решил промолчать.

— Говори, чего тянешь! — снова обратился к Антону Гришин.

Тот встал, посмотрел прямо в лицо ему и глухо, но твердо произнес:

— Я все сказал.

В зале прокатился гул негодования. Председатель с трудом успокоил людей.

— Ну, пеняй на себя! Пойми, никто не простит тебе такую хулиганскую выходку!

Под гул одобрения он внес предложение послушать пострадавшего Кишкина.

Но Семена в зале не оказалось. Его голосистая жена Екатерина растерянно сказала, что муж заболел, дома лежит.

— Да я Семена час назад видел, на горбу полвоза дров тащил, — заметил под общий смех тракторист Самсонов.

Собрание объявило Нефедову строгий выговор с предупреждением, предложило правлению артели снять его с должности бригадира и направить работать в колхозный гараж к Свиридову.

— Все, мать! Последний раз опохмелюсь, а завтра на работу, — глухо бормотал Антон. А сам думал: «Легко сказать, а каково это: десять лет подряд был бригадиром, а теперь иди в гараж к Свиридову. Мужик он крутой, чуть промахнешься — так прижмет…»

Уже несколько дней сидел Антон дома, глушил водку. Красивое до этого лицо его стало обрюзглым, помятым.

Однажды утром к Нефедовым зашел Гришин. Увидев его во дворе, Антон глянул на себя в зеркало, покачал головой, с досадой плюнул и пошел встречать гостя.

…На другой день Антон не один раз прошелся возле продуктового магазина, то и дело оглядываясь по сторонам. Варя стояла за углом дома и с волнением наблюдала за ним: «Не выдержит пожалуй». И вдруг облегченно вздохнула: Антон, зло махнув рукой, быстро направился на другую улицу, к колхозному гаражу.

— Очухался? Пора, брат, и совесть знать. Поедешь в Карагайку грузить лес, — строго сказал Свиридов. Он снял с себя новый комбинезон. — На! Свое барахло давай мне.

Вернулся Нефедов поздно вечером. Разгрузил лес. Только собрался домой, как подошел Свиридов.

— Сгоняй в город, наряд на комбикорма пропадает, — сказал завгар. — Был у председателя, просил грузчика, а он говорит: «Где я найду, ищи сам». Выручи!

— Ловок! Ну ладно, только перекушу сначала.

Свиридов проворно сбегал в гараж, принес сверток, сунул в руки Нефедову.

— Возьми, сыну приготовил, а он еще не вернулся. Дорогой перекусишь.

И потекли у Антона Нефедова дни — один жарче другого. Он безропотно выполнял любую работу. Заболел молотобоец в кузнице — Нефедов стал на его место. Поедут машины за срочным грузом, в ночь ли, в непогоду, — грузчиком едет Антон. А когда в колхоз пришли два новых самосвала, Нефедов попросил Свиридова поставить его шофером.

— Хороша машина, — восхитился Свиридов и добавил: — Посадил бы тебя на самосвал, да боюсь — подведешь.

— Не подведу.

В «Заре коммунизма» уродились на редкость сильные хлеба. Выйдешь за околицу, проедешь узкую ленту березовых колков, и взору откроется чудная картина. В голубой дымке хлебному раздолью, кажется, нет ни конца, ни края.

По левой стороне пшеничного поля проселочная дорога. Мчится по ней новый самосвал. Возле поворота, где дорога ныряет в небольшую балку, машина остановилась. Из кабины выпрыгнул широкоплечий шофер. Взял в руки один, другой колос, набрал пучок колосьев и посмотрел, как бегут, догоняя друг друга волны пшеницы. Затем вскочил в машину и помчался еще быстрее. Через несколько минут Антон Нефедов был уже в правлении. Тряся крупные колосья пшеницы, сказал председателю колхоза:

— Пора косить! Ждать больше нельзя, пойдут дожди — поляжет хлеб…

И началась жатва. Днем Нефедов отвозил зерно от комбайнов на ток, а ночью, загрузив самосвал пшеницей, мчался в город на элеватор.

«Устал, не высыпается», — думал, глядя на Антона, Свиридов, хотя и сам не помнил, когда высыпался последний раз.

На центральный ток с каждым днем хлеба прибывало все больше и больше. Пришли помогать сортировать зерно животноводы, работники бухгалтерии, подсобных предприятий артели. Фуражир Семен Кишкин и ветфельдшер Луганков помогали грузить автомашины, засыпали в сортировки зерно. Кишкин взял деревянную лопату и стал неумело орудовать ею.

— Век живи, век учись, — сказал, подходя, Гришин.

Взяв у Семена лопату, начал показывать, как нужно бросать зерно веером, чтобы лучше просыхало на ветру.

— Вы меня простите, Сергей Петрович! — неожиданно заговорил Кишкин.

Гришин удивленно остановился.

— Зол на вас был, что убрали из кладовой и послали фуражиром, вот и молол тогда про вас Нефедову всякую чепуху. А когда жену устроили в ясли и дочку направили учиться в институт, замучила меня совесть, покоя не нахожу…

Сергей Петрович вынул из кармана платок. Вытер лицо. Потом посмотрел на восток. Отсюда хорошо было видно проселочную дорогу, по которой мчались машины с зерном. Впереди летел самосвал, из кабины развевался красный флажок ударника жатвы.

— Красиво, правда? — заметил Луганков.

— По всему видно, что шофер молодец.

— Это Антон Васильевич, — тепло проговорил Гришин.

— Нефедов? — удивился Луганков.

— Да, товарищ Нефедов, — подтвердил секретарь парткома.

В последний день пребывания в Приуральске я зашел к своему старому приятелю Ивану Петровичу Рябову, заведующему районо. Открывая массивную, обитую дерматином дверь его кабинета, я увидел необычную картину: за столом взволнованный мужчина в пенсне, перед ним — горько плачущий мальчуган лет семи-восьми. Мальчик тер кулаками глаза, забыв, что платок перед ним на столе. Упрямо звенел его голос:

— Не поеду. Сказал, не поеду…

Иван Петрович, увидев меня, кивнул и, обращаясь к малышу, сказал:

— Ну, хорошо, хорошо, вернешься в свою Васильевку.

Тот сразу перестал плакать и, на ходу бросив: «Спасибо, дяденька», выскочил из кабинета.

— Правонарушитель? — удивился я.

— Да нет…

Иван Петрович рассказал мне о судьбе деревенского парнишки. Год назад тот остался круглым сиротой. Его взяли к себе соседи. У них, он и жил до последнего дня. Районный отдел народного образования решил устроить мальчугана в новый интернат. Вместе с классным руководителем его вызвали в Приуральск. Рябов сам пошел показывать интернат. Все там радовало, привлекало парнишку. Но как только предложат остаться — сразу отпор. Твердит одно и то же: «Не брошу отца. Он у меня хороший».

Засунув руки в карманы, Иван Петрович прошелся по ковровой дорожке. Остановился, недоуменно произнес:

— Никак не пойму, чем привязал мальчишку новый отец. Ни образования, ни педагогических навыков…

Что я мог сказать?

А на другой день, в канун Нового года, судьба забросила меня как раз в Васильевку — большое, старое село. Когда-то, лет восемь назад, мне привелось бывать в нем. Село за это время изменилось, помолодело. Исчезли ветхие, покосившиеся избенки. Появились новые улицы. За околицей прошла высоковольтная линия.

Густые сумерки опустились на землю. В домах вспыхнул свет. Часто хлопали калитки. Разносились звонкие голоса. Возле клуба разливалась гармонь. На ее зов со всех сторон тянулись девчата и ребята. Оживленно было и возле дежурного магазина. То и дело грохала увесистая гиря на двери. На крыльцо выходили люди с корзинками, свертками. Вот слышен ворчливый голос женщины:

— Разоришь ты меня, Егорыч!

Мужчина захохотал громко, раскатисто. Потом взвалил на плечи объемистую сумку, из которой, словно сычи, выглядывали горлышки бутылок, весело сказал:

— Сколько бы ни старался, разорить тебя, Авдотья Наумовна, просто-напросто невозможно! Жизни моей не хватит.

Егорыч! Неужели тот самый Егорыч? Я догнал мужчину, заглянул в лицо. На меня уставились озорные, навыкате глаза. Нет, это не тот Егорыч. Я медленно шел по улице, вспоминая свой прошлый приезд сюда и неудачное знакомство с Николаем Егоровичем, или просто Егорычем, человеком суровым, крутого нрава.

Случилось это прохладным утром ранней весны. У черного бугра стоял тракторный вагончик. Неподалеку от него возле колесного трактора, оживленно разговаривая, смеялись два парня. Я подошел к вагончику. Неожиданно дверь с шумом распахнулась, и на пороге показался высокий, сутуловатый мужчина в промасленном ватнике. Скуластое лицо, лохматые насупленные брови, плотно сжатые губы, злые глаза — ясно было, что он сильно чем-то рассержен. Следом выкатилась на коротких ногах грузная, седоволосая повариха — тетя Поля.

— Егорыч, ради бога, не тронь Алешку! — кричала женщина, хватая его за рукав.

Но Егорыч, прикусив губы, не обращал на нее внимания. Я стоял в недоумении, не зная, что предпринять. А Егорыч уже размахивал руками над головой стройного парня в кожаной фуражке. До меня доносились обрывки фраз: «Бракоделы несчастные»… «Я научу вас…» В общем Егорыч сулил ребятам показать, где раки зимуют, если они и впредь будут на пашне выводить какие-то недозволенные «балалайки».

Увидев меня, тетя Поля смутилась и сокрушенно сказала:

— Страсть какой злой.

Вытирая фартуком красное потное лицо, тетя Поля продолжала жаловаться на Егорыча. По ее мнению, не только в бригаде, но и во всем колхозе верховодит тракторист Мохов. Его боятся и бригадир, и сам председатель. Буквально со слезами на глазах повариха рассказала, как Егорыч «опозорил» ее дочь Ксюшу перед своим же сыном Алешей. Пришла Ксюша в бригаду, разговорилась с Алешей. И вдруг подходит Егорыч и говорит: «Нечего любовь на пашне разводить. Ступай, девка, к своим цыплятам, они без тебя, поди, дохнут…»

— Поговорить-то молодым не дает… — Тут тетя Поля даже заплакала, посылая тысячу проклятий на голову Егорыча.

…Загудел трактор. Алексей с прицепщиком постепенно скрылись за Черным бугром. В вагончик зашел Мохов, вынул кисет, закурил. Тетя Поля опять было накинулась на Егорыча: за что он прогнал Алексея в поле и даже не дал ему позавтракать? Но тот резко оборвал:

— Перестань тараторить, балаболка.

«С норовом мужик», — подумал я и захотелось мне потолковать с ним, понять, что за человек. Я незаметно мигнул тете Поле, чтоб оставила нас. Она только махнула рукой: дескать, ничего не выйдет. Но тут же вышла, плотно закрыв дверь. Повариха была права: беседа с Моховым не получилась. На вопросы он отвечал неохотно, одним-двумя словами.

На другой день в правлении колхоза я узнал, что Мохов лучший тракторист. Интересно! Я решил все-таки еще поговорить с ним и, если удастся, написать статью. И снова ничего не вышло! Мне даже показалось, что еще один вопрос — и Егорыч откроет дверь вагончика со словами: «Иди-ка ты, парень, знаешь куда…»

Было обидно за человека: передовой механизатор — и такой тяжелый характер. И я невольно думал: наверно, не сладко тем, кто живет с ним…

Теперь я шел по широкой главной улице, на километр, а то и больше, растянувшейся вперед, и думал о незнакомом, в сущности, человеке. Восемь лет — и сколько нового вокруг. Но вряд ли время изменило характер немолодого уже мужчины. А все же хорошо бы встретиться с этим «строптивым», как я мысленно окрестил Егорыча. Не предполагал я, что через два дня окажусь его гостем.

Нечего и думать, я сразу же ухватился за возможность побывать у тракториста Николая Егоровича Мохова дома.

На стук вышел сам хозяин. Встретил приветливо, но сдержанно. Усадил меня за стол в просторной чистой комнате. Да он, видать, все тот же даже внешне. Разве только прибавилось морщин под глазами да седины в волосах.

На столе, покрытом клеенкой, лежала районная газета. Просматривая ее, я обратил внимание на сводку по ремонту тракторов. На последнем месте совхоз «Заря» был жирно подчеркнут красным карандашом. Взглянув на меня, Егорыч заговорил глухо, медленно:

— В «Зарю» собираюсь. Доберусь, так покажу, где раки зимуют. Алешку моего выдвинули главным инженером совхоза. Парня прямо из института — и в главные. Вот и заваливает ремонт. Нет, сперва надо обкатать его. Пусть в бригадирах, механиках походит, а потом, если в котелке густо, на выдвижение идет. Жену Алексея, птичницу Ксюшу, тоже фермой заведовать поставили. Ну она-то ничего, справляется.

— Это дочь той самой… балаболки?

Егорыч насупил брови:

— Полина Васильевна женщина со всех сторон положительная.

Он отошел к печи, кратко бросил:

— Ужинать будем?

Со стороны было смешно смотреть на здоровенного, неуклюжего мужика, как он, согнувшись в три погибели, еле передвигая ноги, нес миску дымящихся щей.

— А где жена? — спросил я Егорыча, не подозревая, как обжег его этот вопрос.

Мохов сразу как-то обмяк, постарел.

— Померла она.

Егорыч отвернулся и вышел из-за стола. Возле печки долго громыхал умывальником.

После ужина рассказал, что с ним живут дочери и сынишка, первоклассник Андрейка. Дочки убежали в клуб на репетицию новогоднего концерта, а Андрейка катался на лыжах. Егорыч несколько раз выходил на улицу. Было видно, что он обеспокоен. Но вот скрипнули ворота, в сенях что-то застучало, и на пороге показался мальчик. Я сразу узнал его. Это был тот самый мальчуган, который горько плакал у Рябова в кабинете и упрямо повторял: «Не поеду, сказал, не поеду…»

Да, круглолицый, белокурый, с большими синими глазами Андрейка совершенно не был похож на Егорыча. Парнишка поздоровался, торопливо сбросил валенки, пальто и юркнул в горницу. Щелкнул выключатель. В комнате долго стояла тишина, потом раздался стеклянный перезвон, зашуршала бумага. Вспыхнули красные, желтые, зеленые огоньки. Из комнаты выскочил Андрейка. В руках он держал новые коньки с ботинками и большой пакет. Его лицо горело ярко, счастливо. Андрейка прижался к широкой груди Егорыча.

— Папа, это мне подарки? И елка тоже мне? Вот здорово! — захлебывался от восторга парнишка.

— Тебе, все тебе, сынок.

Николай Егорович, немало смущенный, левой рукой обнял мальчугана за плечи, а правой, растопырив жесткие пальцы, гладил шелковистую головку. Потом наклонился и поцеловал сынишку. Теплая улыбка заиграла на его тонких губах. Но что особенно удивило меня — это глаза Егорыча. Они стали необыкновенно ласковые. У меня даже перехватило дыхание. Теперь бы я мог решительно возразить своему другу Ивану Петровичу Рябову: все, все есть у Егорыча — и необходимые навыки, и знания, и доброе сердце настоящего человека.

В тени Зареченской балки, там, где растет густой березняк, еще лежит снег, а на полянках уже появились подснежники.

Маша Белозерова, смуглая, длиннокосая девушка с мечтательными глазами больше всего любит эти первые весенние цветы.

Но сейчас она прошла, даже не глянув на них.

Еле передвигая ноги в истоптанных, заляпанных грязью сапогах, она вышла на широкую, укатанную дорогу. Идти стало легче. Вскоре показался полевой стан — тракторный вагончик с красным флагом, старый дом, машины, зернохранилище.

Был ранний утренний час. Механизаторы из первой смены досыпали последние сладкие минуты. Маша присела на копну ржаной соломы, брошенной возле вагончика, долго смотрела в сторону, откуда пришла. Смотрела пока слезы не затуманили глаза. Низко склонив голову, Маша заплакала. Невольно всхлипнув, девушка испуганно оглянулась.

К ней подходил бригадир Семен Петрович Боров.

— Обидел кто? — строго спросил, нахмурив брови.

Маша считала бригадира «необыкновенным сухарем» и даже побаивалась его. Никогда не видела улыбки на лице Борова, не слышала, чтобы он похвалил кого, обогрел хорошим словом.

— Кто обидел? — еще строже повторил бригадир.

— Вот, честное слово, никто, — скрестив руки на груди, чуть слышно прошептала Маша, пряча глаза.

— Васька, шалопай этакий, наверно, потревожил? Смотри, подальше от него, — сказал бригадир, да так, словно ножом резанул.

Хрустнули тонкие, холодные пальцы. Сдержалась, промолчала Маша, только где-то в тайниках души с еще большей силой почувствовала всю неприязнь к этому жестокому человеку. Боров устало присел на солому. Вынув из кармана газету, свернутую в трубочку, медленно развернул.

— На, почитай, позор-то какой.

Маша внимательно прочитала статью под крупным заголовком «Вторую — на буксир!» Задумалась. Позора она не видела в том, что первая бригада решила помочь отстающей второй поднять несколько гектаров весновспашки, быстрее провести сев яровых.

— Хвастуны несчастные, — загремел Боров, тряся в воздухе кулаком.

— Зря переживаете, Семен Петрович, — сказала Маша, возвращая газету, — помогать нам будут свои, а не чужие.

— Видно, гордости у тебя нет, а еще правая рука бригадира, — укорил Боров. — Сама помнишь, как туго пришлось осенью. Зябь поднять силенок не хватило. Знаю, что сейчас поднажать надо на пахоту. А с кем поднажать-то, с кем? Вон у березы трактор стоит. Полсмены покружился на нем Бурачков и ушел: брюхо заболело. А сейчас дрыхнет, шалопай. И «ДТ» Злобина целый день будет загорать: ночью пахал. У него тоже нет подсмены. Да и вообще на Ваську у меня никакой надежды, плевать он хотел на честь бригады. Тоже шалопай известный.

— Не смейте так говорить про него! — громко сказала Маша. — Да если хотите знать, Василий Иванович Злобин горы может свернуть, если…

Возле вагончика появился Злобин. Маша смутилась, схватила шаль, пошла к дому, где часто ночевала с поварихой Дуней. Злобин прошел мимо бригадира, не сказав ни слова. Боров долго провожал взглядом тракториста. Тот остановился на полянке.

«Василий Иванович! — повторял про себя, — меня так еще никто не навеличивал». И вдруг почувствовал, как по всему телу разлилось такое хмельное волнение, какого раньше не испытывал. Постоял, подумал, затем, припав на колени, стал срывать подснежники. Через несколько минут на полянке вырос холмик свежих цветов.

Василий осторожно сложил их в шапку и зашагал к вагончику.

В незнакомый глубинный колхоз «Россия» Василий Злобин приехал после окончания училища механизации сельского хозяйства. Было это накануне жатвы. Первые дни ремонтировал уборочные машины. Потом ему выделили старый трактор, послали на луга косить травы.

— Новичку-то надо бы трактор получше, — посоветовал бригадиру председатель.

— Помучится — научится, — не то в шутку, не то всерьез ответил бригадир.

— Даст мне жизни эта дохлятина, — недовольно сказал Василий Генке Бурачкову.

И точно. В первый же день у трактора расплавился подшипник.

— Бывает, — сочувствовали механизаторы.

— Эх, шалопай… — обругал бригадир.

Василию было досадно и обидно. Училище окончил с отличием, на практике был в числе первых, а тут, в колхозе, сразу же опозорился! Не сдержался Василий. Встряхнув курчавой головой, процедил сквозь зубы:

— Заткнись!

Боров только раскрыл рот. По дерзким глазам парня почувствовал, что перед ним стоит человек с крутым характером. А таких Боров не любил, да и боялся.

Через несколько дней у Злобина снова беда. Стал перегонять трактор, на повороте не заметил в бурьяне повозку. Хрустнули оглобли, испуганно закричал водовоз, лежащий в траве… Механизаторы просили Борова не сообщать о случившемся в правление, обещали отремонтировать повозку. Но бригадир не послушал. И правление оштрафовало Василия да еще объявило выговор.

«Отличился» Василий Злобин и в кругу молодежи.

Гришка Соловей — счетовод соседнего с колхозом рудника пришел в клуб в коротких, узких брюках цвета морской волны. Василий усмехнулся:

— Ты что, Соловей, в подштанниках ходишь, денег не можешь заработать на брюки?

— Ты отстал, детка, как моя древняя прабабушка, — громко, чтобы все слышали, ответил Соловей, приглашая на фокстрот Машу Белозерову.

Маша отказалась. Тогда Соловей схватил ее за руку. Маша вскрикнула. Дальше все произошло молниеносно. Хлопнула дверь. «Король» танцев кубарем покатился с крыльца. Маша с благодарностью смотрела на Злобина, вытиравшего платком руки. Больше Соловья никто не видел среди колхозных девчат. Но кто-то «просигналил» об этом случае в сельсовет. Из кабинета председателя сельсовета Василий выскочил как ошпаренный, на ходу бросил через плечо в открытую настежь дверь:

— Не запугаешь…

У крыльца Василия поджидал Генка Бурачков. Интересный этот парень, Генка Бурачков. Как познакомился с Василием, без него — ни шагу. И если только Злобину грозит неприятность, Генка уже возле. Бывает и так: разозлится Василий, начнет гнать от себя Генку, а тот хохочет, или скажет: «Люблю психов». Василий еще пуще обозлится, но достаточно посмотреть на Генкины румяные щеки с конопушками, как сразу полегчает на душе. Злости как не бывало. Чувствуя за собой вину перед товарищем, Злобин примирительно скажет: «Мировой ты парень, Генка!»

— Всыпали? — спросил Генка.

— Всыпали, — ответил Васька.

— Ну и хорошо.

— Ну и дурак.

Казалось быть, перепалке. Но друзья обнялись и побрели вдоль улицы, напевая:

— «Мы парни бравые, бравые, бравые…»

Жил Василий у одинокой бабки Игнатихи — сторожихи сельпо. Она позволила парню пользоваться книгами сына-учителя, погибшего на войне. Брал Василий книги, особенно новинки, и в сельской библиотеке. Читал их запоем, а самые интересные даже пересказывал Генке Бурачкову. Сам Генка ленился читать, а вот слушать был горазд. Как только Василий начнет пересказывать, Генка и сидеть спокойно не может. Размахивая короткими, цепкими руками, выкрикивает: «Во дает!»

До слез смеялся Генка Бурачков над рассказами деда Щукаря и чуть не плакал, слушая о гибели Давыдова и Нагульнова…

Зимой, по настоянию бригадира Борова, друзья угодили на самую, что ни на есть «паршивую работенку» — очищать детали и узлы машин, поставленных на ремонт.

— Назло подсунули, — говорил Злобин, когда в мастерскую заглядывал Боров.

Но вот пришло для друзей золотое время. Вернулся из отпуска заведующий мастерской Уваров, прозванный в колхозе Батей. Он посылал ребят в моторный, монтажный цехи, в кузницу. Прежде чем послать на новую работу, Уваров подмигнет трактористам и многозначительно скажет: «На прорыв посылаю, учтите». Еще пуще полюбили ребята Уварова, когда узнали, что весной он встал на их защиту во время комплектования тракторных бригад. Боров никак не хотел брать в бригаду Злобина и Бурачкова. Уваров настоял, чтобы механизаторы работали в бригаде, которую выбрали сами. А им, к немалому удивлению Борова, поглянулась его бригада. Бригадира тревожило, что учетчиком бригады была Маша Белозерова.

— Поглядывай за дочкой, — при каждой встрече напоминал Белозеров, отец Маши.

— Никто твоей красавицы не тронет, — успокаивал Семен Петрович, а сам думал: «Зря брешу. Кто знает, что у этих шалопаев на уме…»

Присматривался Боров к парням — никакого ухаживания, ноль внимания, будто и не видят симпатичной девчонки. И та обходит их стороной. Скромница, видно, в мать пошла. К той, бывало, на вороных не подъедешь. Порой бригадир ругал себя, что взял учетчицей дочь старого приятеля. Вот и поглядывай за ней, переживай. А тут бригадных забот хватает по горло.

Как-то механизаторы сидели за столом.

— Хороши щи, да пельмени лучше. Люблю настоящие сибирские пельмени, — вслух подумал Злобин, — хоть бы раз попробовать их в бригаде. А, Генка?

— Само собой, — отозвался тот, — да вот с нашим бригадиром…

— Ишь, чего захотели, — перебил Боров, — может, вам котлеты из соловьиных язычков приготовить? Да я… — и поперхнулся, лишку хватив горячих щей.

…Ночь была холодной, ветреной. Косой редкий дождь хлестал по окошку, барабанил по железной крыше. Маша не могла уснуть. Слышалось, как где-то далеко в ночной жути стонет трактор. Рядом похрапывала повариха Дуня. Возле нее было тепло, спокойно. Маша закрыла глаза, стала считать до ста, двухсот, трехсот…

Проснулась ночью от страшного сна. Приснилось, будто в степи замерзал курчавый молодой тракторист — Василий Злобин. Он просил о помощи, но Маша гордо прошла мимо. Лицо Василия стало бледным, как полотно. Он тихо сказал: «Прости». «Никогда», — ответила Маша. В это время словно из-под земли вынырнул Генка Бурачков и крикнул во весь голос: «Дура, он же любит тебя!»

Маша прислушалась, как тревожно бьется сердце. И вдруг испугалась: «А, может, вправду замерзает. Одет легко, у него даже шарфика нет, а я тут дрыхну под боком Дуни».

Девушка торопливо соскочила с кровати, быстро оделась, схватила плащ, пуховую шаль и выбежала на крыльцо. Накинув плащ и прижав к груди шаль, Маша бежала навстречу ветру. Бежать по гребнистой, влажной земле было трудно. Маша часто останавливалась передохнуть, послушать, близко ли трактор. Но тут случилось нежданное — заглох мотор. Маша пошла, не зная куда. Усталая, обиженная, бродила она в ночной мгле до тех пор, пока не поскользнулась. Девушка не знала, сколько просидела на влажной траве возле кустарника, растирая рукой больную ногу. С рассветом увидела, что сидит у Зареченской балки. Совсем недалеко от нее стоял трактор. Когда Маша подходила к полевому стану, ее заметил Злобин. «Откуда она идет в такую рань?» — удивился Василий, присев за вагончик.

Злобин с трудом разбудил Бурачкова, крепко спавшего в дальнем углу вагончика:

— Айда на работу! Пора совесть знать.

Бурачков потянулся и, как обычно, хитро ухмыляясь, спросил:

— Вас что, товарищ Злобин, бригадиром назначили? Не пойду я, у меня схватки аппендицита.

— А где у тебя аппендицит?

— Как где? — удивленно спросил Бурачков и, задрав грязную рубаху, похлопал рукой по левой стороне живота: — Вот где паразит сидит, давно вырезать надо.

Василий захохотал.

— Ну что заливаешься, правду говорю, захворал.

— Ну отдыхай, а я сейчас пойду пахать, — перевязывая букет подснежников, сказал Василий.

— Ты ведь только что закончил смену!

— Между прочим, нашу бригаду на буксир берут, за уши будут тащить. Боров переживает, ну и…

— Постой, какой буксир? — перебил Бурачков, поспешно надевая сапоги.

— Первая решила взять нас на буксир как отстающих хлюпиков. В газету об этом написали. Понятно?

— Вот еще придумали! — всполошился Генка, мгновенно соскакивая с топчана.

— Айда, что ли!

— Куда? У тебя ж аппендицит.

— Скажу по секрету, — зашептал Бурачков, — меня ночью, как деда Щукаря, протащило. Только он мяса объелся, а я семенного гороха.

— С ума сошел, ведь семена протравлены!

— Ну коли были бы хорошо протравлены, загнулся бы, а так ничего… — ответил Бурачков и тут же спросил: — А букет кому приготовил, ей?

— Кому ей?

— Машеньке учетчице, она же по тебе сохнет. Завидую, — вздохнул Бурачков.

Выходя из вагончика, Генка захватил букет подснежников, оставленный на подоконнике.

— На, дари, — сказал он, подавая Василию букет. — Она на крыльце. Ждет… Ступай, а я пока кину пару слов бригадиру.

Парень подошел к Борову и, копируя Уварова, подмигнул бригадиру:

— На прорыв идем, учтите!

И быстро отошел к своему трактору. Виноватая улыбка легла на тонкие губы Семена Петровича Борова. Разыскав повариху, бригадир наказал к ужину состряпать настоящие сибирские пельмени…

О чем в это время говорили между собой тракторист и учетчица, посторонним неизвестно. Но, пожалуй, можно догадаться по взволнованным глазам девушки, по тому, как нежно гладила она первые весенние цветы…

Как-то поздно вечером в правлении колхоза «Заря коммунизма» зашел разговор о старом трактористе Михаиле Захаровиче Глушко.

— Удивительный человек этот Глушко, — сказал агроном Валерий Тихонович Саночкин. — Нынче весной пошел я посмотреть, как четвертое поле обрабатывают дисковыми лущильниками. В это время в бригаду пришел Михаил Захарович. Посмотрел на пашню в одном месте, в другом, потом подошел ко мне, и будто впервые увидел: «Вы кем работаете?» — «Агрономом», — отвечаю. — «Да?» — склонив на бок кудлатую голову, переспросил тракторист и отошел. А я после этого битый час стоял на пашне и не мог понять, к чему он сказал такое…

Председатель колхоза Овчинников смеялся до слез. Хохотали и другие члены правления. Саночкин, уже немолодой, начинающий полнеть мужчина, тоже улыбался.

Когда в колхозе проходило собрание с критикой артельного производства, Глушко, нахмурив белесые брови, просил обычно слово последним и, взмахивая громадным кулаком, сердито говорил четыре слова: «Крушить надо такую бесхозяйственность». Если же требовалась поддержка механизаторов в каком-то важном и трудном деле, он выступал первым и говорил три слова: «Душа вон — сделаем». Ну, а если приходилось бывать на гулянке, то Михаил Захарович неоднократно поднимал тост, и вся его речь при этом состояла из двух слов: «Будем радехоньки!»

А недавно выступление Михаила Захаровича состояло всего из одного слова…

Председателя колхоза срочно вызвали на бюро райкома. Уезжая, он попросил Саночкина собрать колхозный актив и посоветоваться, как лучше провести зимние агромероприятия, за которые, по всей вероятности, его будут нещадно критиковать в райкоме. Председатель, дав указание, так быстро укатил на своем газике, что Саночкин даже не успел уточнить детали: какой собрать актив — широкий или узкий, делать доклад или запросто поговорить с активистами.

«Пойду, посоветуюсь с парторгом», — осенила агронома мысль. Но парторг уехал в больницу. Не оказалось дома и председателя сельсовета.

Валерий Тихонович решил провести узкий актив. В кабинете председателя собралось несколько человек. На совещание был приглашен и Глушко. Он сел на скамейку возле дышащей жаром печки. Сначала внимательно слушал агронома, курил. Потом, склонив набок голову, стал дремать. Но вот агроном заговорил о ремонте тракторов, подготовке семян. Сонливость как рукой сняло, насторожился.

— Вот ведь какая ситуация, товарищи, — говорил Саночкин, поглаживая чуть заметную полоску волос на светло-бурой лысине, — если не задержу своевременно снег — вышестоящее руководство поставит мне на вид. За срыв вывозки удобрений могут объявить выговор. А если к севу не успею подготовить семена, смотришь, — влепят строгача, а то и вообще…

Тут Саночкин хлопнул рукой себя по шее.

— Делаю вывод: сначала бросим все силы на семена, потом на вывозку удобрений…

— А в мае — на снег, — неожиданно ввернул Михаил Захарович.

— Немного раньше, — иронически ответил задетый Саночкин. — Прошу высказаться, товарищи, по затронутому вопросу.

Учетчик тракторной бригады, прозванный в колхозе «Раз, два и обчелся», сорокалетний Игнат Тищенко мысленно представил себе: трескучий мороз обжигает лицо, руки, в поле — поземка, а где-то далеко гудит трактор. Вот и подсчитай, какую дал выработку тракторист на снегозадержании! И он, с тоской глядя в потолок, попросил слово.

— Оно, конечно, снегозадержание — великая сила для поднятия урожайности, — нехотя заговорил учетчик. — Но стоит ли его проводить на тракторах, когда у нас есть возле полей немало березовых колков, они сами задержат горы снега…

Заведующий свиноводческой фермой Луценко, страдающий радикулитом, поглаживая возле печки поясницу, неожиданно выпалил:

— По всем признакам нынче будет обильный снегопад. И без тракторов так занесет, что ни проедешь, ни пройдешь.

— Ну а ты что скажешь, Михаил Захарович? — обратился к Глушко агроном.

Тракторист обвел присутствующих взглядом и вдруг нахлобучил шапку-ушанку.

— Пустозвоны! — сказал в сердцах. И вышел из кабинета.

Актив продолжался. Вскоре мимо окон правления артели пролязгал гусеницами трактор. К нему был прицеплен снегопах. Из кабины выглянуло хмурое лицо Глушко.

— Куда на ночь глядя? — спросила пожилая колхозница, поправляя на плече коромысло с полными ведрами.

— В степь, за урожаем.

— Ну, добрый тебе путь, Захарыч…

Грязный и злой, Юдин шел по степной тропе. Двое суток провозился у трактора, а завести так и не смог. Ему пытались помочь бригадир и механик Ключевского отделения, но все усилия оказались напрасными: трактор не заводился.

— Тоже мне инженеры нашлись, ни шиша не смыслят, а берутся помогать, — ворчал он дорогой.

Миновав Дедовский лог, Юдин круто повернул вправо. Вскоре вышел к пшеничному полю. «Красота-то какая…» Руки потянулись к крупным, безостым колосьям.

— Любуетесь?

Юдин вздрогнул, опустил руки. Он не слышал, как подошел незнакомый человек в очках, в гимнастерке, перехваченной широким офицерским поясом.

— Откуда? — спросил тракторист, нахмурив белесые брови.

— Из города.

Незнакомец улыбнулся. Вынул из кармана портсигар, предложил закурить.

— Чужую марку не курю, — буркнул Юдин и хотел пойти дальше, но незнакомец запросто, словно старому другу, предложил посидеть на полянке, передохнуть. Сидели молча. Юдин все смотрел и смотрел, как плещется хлебное море, часто снимал очки, улыбался. Другой, опустив глаза, щипал пальцами траву, жадно глотал терпкий дым дешевой папиросы. Но так и не закурил предложенного «Беломора».

— Чей будешь? — первый не вытерпел Юдин.

— Дорогов я, Алексей Петрович.

— Ну, а должность у тебя какая?

— Инспектор.

— Ин-спек-тор? — растягивая слово, переспросил тракторист.

— Да, инспектор — организатор производственного управления.

Юдин встал. Придавил ногой папиросу. Прищурив глаза, спросил подчеркнуто вежливо:

— Скажите, товарищ инспектор, можно ли в дождь косить вот такую пшеницу?

— Конечно, можно.

— Понятно. Тогда еще один вопрос. Какая разница между уполномоченным и инспектором?

— Разница есть.

— А по-моему, хрен редьки не слаще, что уполномоченный, что инспектор — одна в поле ягода, — выпалил Юдин и, с ожесточением махнув рукой, пошел вдоль массива.

Дорогов улыбнулся. «Ну и силен! Только почему вдруг рассердился?»

Не знал он, что эта встреча воскресила в памяти Юдина случай из жизни.

…В прошлом году во время уборки зарядили дожди. Все механизаторы Ключевского отделения жили на полевом стане, с нетерпением ждали, когда прекратится ненастье.

— Плохи наши дела, хлопцы, если дальше будет лить…

— Будет ныть-то, — оборвал комбайнера Юдин и тут же вышел из вагончика.

Дождь перестал к вечеру. А на другой день в предутренней тишине Юдин первый повел свой агрегат. Взревел одинокий мотор. Но не надолго. Порвалось полотно безлафетной жатки, полетели планки, «надорвался» и сам «Беларусь» — не под силу оказалось колеснику идти самому и тащить жатку по вязкому чернозему. «Зря поторопился», — укорял себя тракторист, раскладывая полотно на жниве и принимаясь за ремонт.

В полдень к Юдину подъехал газик. Из машины выкатился полный, круглолицый уполномоченный райкома партии Шмотин.

Скрестив на пухлой груди руки, Шмотин заговорил назидательным тоном:

— Нехорошо, товарищ Юдин, нехорошо. В дождичек спали до одурения, а когда выглянуло солнышко, нужно косить да косить — за ремонт принялись, заклепочки подбираете…

Юдин не выдержал.

— Идите-ка своей дорогой, товарищ уполномоченный. Без вас тошно…

— Ах вот как! — возмутился Шмотин.

Тракторист был вспыльчив, иногда вскипал из-за пустяка, да так, что потом стыдно смотреть в глаза людям. Но тут он услышал такое, отчего сразу перехватило дыхание. Шмотин назвал Юдина саботажником. Будь, дескать, на то его воля, Юдин давно бы вылетел из партии. Побледневший тракторист вплотную подошел к уполномоченному. К счастью, подоспел бригадир. Он отвел Юдина в сторону и что-то шепнул Шмотину. Тот долго еще бушевал, обещая призвать к порядку бездельников и тунеядцев.

Вскоре Юдина вызвали в райком партии. Он не помнит, как вышел из кабинета первого секретаря, где проходило заседание бюро. Не мог осмыслить, за что на бюро объявили выговор, запятнали партийный билет, врученный ровно двадцать лет назад перед смертным боем. Юдин долго сидел на скамейке в сквере около райкома. Опустив усталые веки, все думал, думал.

С тех пор прошел год. Партийное взыскание было снято. Но душевная травма была настолько глубокой, что Юдин до сих пор не мог ее залечить.

И теперь, встретив Дорогова, трактористу невольно вспомнилось прошлое.

Не повезло нынче Юдину. Всю весну и сенокос давал самую высокую выработку на машинах. И вдруг оскандалился. Как-то механизаторы Ключевского отделения разговорились между собой. «Тебе, Григорий Константинович, счастье улыбается, — говорил молодой тракторист Сафонов. — Видно, по блату новенькие машины дают. Ты бы на старых рекорды поставил, а на твоем новеньком «ДТ» и дурак в умных будет ходить».

«Да я на любом тракторе покажу вам кузькину мать», — подумал обиженный Юдин и в тот же день сдал механику свой трактор. Взял старый. Наступили трудные дни. Сразу резко упала выработка. По совхозу пошел ехидный, обжигающий душу шепот: «Опозорился Григорий Константинович. Не видать ему теперь рекордной выработки как своих ушей…»

Началась жатва. После обмолота валков и сбора соломы на полях зачернели полосы зяби. Трактор Юдина тоже поставили на пахоту. Да что толку-то, если машину приходится то и дело ремонтировать. В степи гудят моторы, а недалеко от бригадного вагончика застыл старый, отживающий век гусеничный трактор…

Юдин очень удивился, когда к нему домой пришел инспектор. Юдин жил в Ключевке на берегу речушки, в новом доме. Умытый, одетый в чистую сатиновую рубашку, Григорий Константинович сидел за столом, ел свежий творог с белым хлебом.

— Где же блины? — пошутил Дорогов, присев на скамью возле окна.

— Давненько не баловался ими, язвой желудка мучаюсь. В бригаде у нас каждый день лапшу с жирной солониной готовят, а мне такой харч боком обходится. Давай нажмем, товарищ уполномоченный, на мою диету, — предложил Юдин, пододвигая к Дорогову миску с творогом.

— Давай, — согласился Алексей Петрович, принимаясь за еду. — Только какой же я уполномоченный? Я инспектор.

Дорогов узнал, что он одногодок с Юдиным, оба недавно разменяли пятый десяток. У тракториста большая семья. Все взрослые, трудятся в совхозе. Когда речь зашла о непорядках в бригаде, Дорогов насторожился. Не нравится трактористу, что среди совхозного начальства нет договоренности. Приехал в бригаду директор, посмотрел, как жатки подваливали рожь. Сказал бригадиру, чтобы косили вовсю, уехал в другую бригаду. За ним явился главный инженер. Посмотрел на жатки, приказал бригадиру поднять выработку и тут же укатил. К вечеру заехал председатель рабочкома. Побыл минут десять и то же умчался. В Ключевской бригаде не помнят такого случая, чтобы парторг, главный инженер или кто-нибудь из района хотя бы раз переночевал на полевом стане, пожил вместе с механизаторами день, два.

Раскрывал тракторист думы свои, а в глазах можно было прочесть: зря трачу время на этого инспектора. Разве только посочувствует. Юдин стал собираться в бригаду.

— Ты две ночи не спал, Григорий Константинович, нужно передохнуть, сил набраться.

— Ишь какой сердобольный нашелся, — усмехнулся Юдин.

— Отдыхайте, — повторил Дорогов, и было что-то в его голосе такое, что заставило Юдина подчиниться. Через минуту тракторист спокойно и крепко спал. Дорогов осторожно закрыл дверь, вышел из дома. Он побывал в продуктовом складе, в ремонтной мастерской отделения, позвонил на центральную усадьбу председателю рабочкома. Потом связался с производственным управлением, попросил парторга обкома послать в Ключевку Дмитрия Глебова. После обеда Дорогов приехал в Ключевскую бригаду. Он был немало удивлен, когда возле трактора увидел Юдина. Дорогов остановился возле. Осторожно посоветовал:

— Может, в топливную систему воздух попал, тогда…

— Тогда, отверни трубки высокого давления, выпусти воздух, снова их приверни, — ворчливо перебил тракторист Дорогова. — Спасибо за подсказку. Об этом каждый начинающий механизатор знает. А я на тракторе третий десяток…

— Не серчай. Давай имеете попробуем найти поломку.

Засучив рукава, Дорогов стал осматривать, ощупывать машину, одновременно задавая вопросы:

— Клапаны проверял?

— Проверял.

— Еще раз нужно проверить.

Механизатор хотел сказать инспектору, чтобы не приставал к нему, как назойливая муха, но сдержался и послушно проверил регулировку клапанов двигателя. Действительно, одна пружина клапана оказалась сломанной. Юдин покраснел. Стало неудобно за свою оплошность. Не успокоило и сочувствие инспектора: «Бывает».

К вечеру Юдин завел трактор. Прислушиваясь к работе мотора, он с радостью подумал: «Живет старина!» Впереди у тракториста — ночная смена, взмет зяби. Если не заглохнет мотор, тогда он покажет, на что способна старая гвардия механизаторов. Вот только досадно, что посторонний человек утер ему нос, показал, из-за какого пустяка простояла машина.

…Ночью по черному небосводу металась молния, гремел гром. Неужели, как и в прошлом году, разразится ненастье, повалит на землю еще не скошенные хлеба? Тревога за судьбу урожая пришла с первыми раскатами грома. Юдин как-то робко, несвойственно его натуре спросил подоспевшего Дорогова, неужели тот всерьез сказал сегодня утром, что и в дождь можно косить пшеницу.

— Ну, конечно, можно, только ремни большого полотна нужно заменить цепями, — стал объяснять инспектор. — Завтра в бригаду приедет комбайнер Глебов, он расскажет, как убирать пшеницу в сырую погоду на переоборудованной жатке.

Пожелав Юдину успехов, Дорогое пошел на полевой стан. Юдин только хотел развернуться, как подбежала запыхавшаяся пожилая повариха.

— Григорий Константинович, что тебе приготовить на завтрак, сырнички со сметаной или пудинг из манки?

— С чего это такой доброй стала, Анфиса Филипповна? — поразился Юдин.

— Этот очкастый такого жару нагнал…

Дождь прошел стороной. Ветер разогнал тучи. Небо снова стало чистым. Всю ночь в степи гудел трактор. Умолк он только утром. Запыленный, усталый Юдин зашел в тракторный вагончик взять полотенце. На его деревянном топчане, в углу вагончика спал Алексей Петрович Дорогов. Он лежал на правом боку, по-детски поджав ноги. Старое серое одеяло закрывало лишь грудь да руки. Григорий Константинович, взглянув на смуглое лицо Дорогова, улыбнулся. Потом снял с плеч фуфайку, бережно укрыл инспектора и вышел.

На востоке зарождался новый день.